Бывший муж в квартире напротив [Саяна Горская] (fb2) читать онлайн

Саяна Горская Бывший муж в квартире напротив

Глава 1

Пять лет назад.

Марина.

Беременна.

Никаких сомнений в том, что я беременна, ведь помимо пластикового теста, сжатого в моих подрагивающих пальцах, у меня теперь есть результаты анализов из лаборатории.

Никакой ошибки, и все «звоночки», тревожившие меня последний месяц, оказались не ложной надеждой, а шокирующей и немного неуместной реальностью.

Неуместной не потому, что я не хочу детей — напротив, я всегда мечтала о малыше. Но Демид просил повременить, дать ему сейчас возможность сосредоточиться на бизнесе, ведь у нас только-только стало всё получаться.

— Давай сначала встанем на ноги, Мари. Купим дом. А потом заведём детей, сколько захочешь. — Слова мужа всплывают звоном в ушах.

Демид, переживший сложное и голодное детство, очень остро относится к стабильности. Он вечно повторяет, что не может позволить себе стать тем, кто не обеспечит своей семье хотя бы самое необходимое — крышу над головой, постоянный доход и уверенность в завтрашнем дне.

Он грезит милым домиком у озера. Чтобы наш ребёнок бегал босиком по траве и слушал пение птиц, а не гул машин за окном. Чтобы мы могли дать малышу всё, о чём только можно мечтать.

А теперь он в Дубае, на другом конце света, а я тут, с тестом в руке и комом в горле.

Как ему сообщить эту новость? Подождать пока вернётся, или написать сейчас?

На автомате глажу большим пальцем гладкий пластик теста. Отстранённо думаю о том, что со вчерашнего вечера от Демида не было весточки.

На него не похоже.

Обычно он докладывает мне о каждой мелочи. Рассказывает, чем завтракал, куда ходил, с кем встретился. Присылает фотографии заката и лазурного моря, на которое выходят панорамные окна его номера. Шлёт целую тонну глупых смайликов. Жалуется на то, как ему жарко, и как сильно он скучает по мне.

Он всегда находит повод написать и поделиться моментами, которые, казалось бы, ничего не значат, но делают его ближе, несмотря на сотни километром, разделяющих нас.

А сегодня — тишина.

Странно…

Глажу живот сквозь тонкую ткань футболки, словно могу почувствовать крошечную жизнь внутри уже сейчас.

Страх борется с нежностью.

Что, если он расстроится? Что, если скажет, что я испортила наши планы? Что подвела его?

Нет, не скажет.

Демид — моя крепость. Я ни в ком так не уверена, как в этом мужчине. Он надёжный, как скала, и непробиваемый, как сталь. Он всегда рядом, и это чувство безопасности в его присутствии невозможно спутать с чем-то ещё. Я знаю, что он будет со мной, даже если весь мир рухнет. Он никогда не подведёт.

В дверь настойчиво звонят, и сердечко моё, опережая мысли, радостно подскакивает, решив, что вернулся Демид.

Но это не он. Конечно, не он.

Откладываю тест на край стола и иду открывать.

Тяжёлая дверь распахивается, на пороге появляется Валентина Николаевна, моя свекровь. Стройная, статная, в безупречном пальто, с выражением бесконечной снисходительности на лице. Тяжёлый взгляд скользит по мне с головы до ног.

— Мариночка, солнышко моё! — Улыбается свекровь, как на вручении премии за лучшую роль. — Ну что, опять дома одна кукуешь?

Она жеманно смеётся, оттесняет меня в сторону и запархивает внутрь, как хозяйка квартиры. Едва успеваю отступить назад, пропуская её.

Валентина Николаевна обдаёт меня волной своих любимых духов — дорогих, удушливых и тяжёлых, как и само её присутствие.

Она быстро оглядывает квартиру цепким взглядом. Снимает пальто, вешает на крючок, который держится на честном слове.

— Валентина Николаевна, туда не…

Крючок, ожидаемо, отваливается от стены под весом пальто.

— Ой, извини. У тебя тут всё такое… Хлипенькое и ненадёжное, — поджимает тонкие губы свекровь.

Тепло, радость, трепет — всё, что жило во мне мгновение назад, исчезает, смытое её визитом.

— Демид обещал починить, когда вернётся.

— Я тебя умоляю, Мариночка! Демид в жизни ничего не чинил.

Никак не комментирую.

У Демида руки откуда надо растут. И для любимой женщины он хоть дом этими самыми руками построит без посторонней помощи. Но свекрови проще думать, что её сын в свои тридцать — несамостоятелен и нуждается в её неусыпном надзоре.

Демид бесится, когда она вот так, без приглашения, вторгается в нашу жизнь. Даже хорошо, что его сейчас дома нет.

Валентина Николаевна проходит и оглядывает квартиру с омерзительно притворной улыбкой.

— Ох, Мариночка, у тебя опять срач…

Оглядываюсь тоже. Вполне прилично всё. Да, полы я каждый день не драю, и окна раз в неделю не намываю, что едва ли не смертный грех по мнению свекрови.

— Я весь день работала.

— Ой, ну ты что? Совсем уже с этой работой замоталась. Бедная девочка. Такой страшный беспорядок, — свекровь подходит чуть ближе, прищуривается. — У тебя расстроенный вид. Что-то случилось? Неужели ты уже в курсе?

— Я в порядке. В курсе чего?

— Не ври мне, милая. Я же мать — всё вижу, всё чувствую! — Она кладёт холодную ладонь мне на лоб. — Или, может, ты заболела?

Отступаю.

— В курсе чего я, Валентина Николаевна?

— Ох, деточка, это такое несчастье для нашей семьи… — Трагично вздыхает Валентина Николаевна, тут же принюхивается и брезгливо морщит нос. — А чем это у тебя так неприятно пахнет?

Принюхиваюсь тоже.

— Ничем, вроде.

— Неужели ты опять пыталась готовить те свои фирменные котлеты? Мариночка, я ведь сотню раз предлагала тебе взять у меня пару уроков по кулинарии.

Да, только вот от еды Валентины Николаевны, изобилующей жиром и специями, нас с Демидом потом мучает изжога весь вечер.

— Мариночка, чаем угостишь? — Валентина Николаевна, словно танк, прётся на кухню.

Следую за ней.

— Марина! — Шепчет свекровь и медленно оборачивается ко мне, сжимая в пальцах тест. — Это что такое, Марина?

— Отдайте! — Выхватываю. — Вы понимаете, что это негигиенично?

— У меня просто нет слов! От радости… Это… Это ребёнок Демида?

— Мне сейчас стоит оскорбиться? — Вздёргиваю бровь.

— И правда, глупости болтаю… Он знает?

— Нет ещё.

— Ох, милая, — на лице свекрови расплывается выражение такой напускной жалости, что меня передёргивает.

— Вам что-то нужно? Зачем вы пришли?

— Мариночка, я вообще-то действительно зашла по делу. Увидела твою машину во дворе, подумала — дай зайду, поддержу девочку…

Она делает паузу.

Тревожную, натянутую.

И что-то в её лице подсказывает мне: хорошего ждать не стоит.

— Валентина Николаевна, что происходит?

Она хлопает ресницами, наклоняя голову чуть набок, как добрая тётушка.

— Бедная моя девочка… Лучше присядь, Мариночка. Я не знала, как тебе сказать. Но теперь уж… Теперь вижу, что это просто необходимо.

Я сажусь. Сил стоять сейчас действительно нет, они все съедены тревогой.

Валентина Николаевна аккуратно стряхивает невидимую пылинку с подола своего платья.

— Дело в Демиде…

Глава 2

Марина.

— Демид… — Она выдыхает моё любимое имя с такой горечью, что у меня в груди сжимается что-то живое, — Демид… В этой своей командировке… Он совершил огромную глупость. С женщиной. Да, с секретаршей своей.

Каждое слово, как плевок в лицо.

Кровь в жилах стынет.

— Что?

— А я говорила, что эти ваши доверительные отношения — туфта! Мужчина он ведь что в Африке мужчина, что в Дубаях. Физиология. Потребности…

— Что вы такое говорите?

— Я сама в шоке! Нашёл, на ком остановить свой выбор! Секретарша! Тфу! Ну, что сказать? Да, она молоденькая и стройная. Правда, кроме красивой фигуры в ней и посмотреть-то не на что. Готовить она, конечно, умеет. Да и порядок поддерживает. Только это ведь не главное, да? — Бросает на меня тяжёлый взгляд, словно между строк напоминая о моих «котлетах» и «сраче».

— Откуда… Откуда вы всё это знаете?

— Так ведь он сам мне сказал.

— Правда? — Усмехаюсь. — Почему же тогда он не сказал мне?

— Он очень переживает по этому поводу. Боится тебя ранить. Всё-таки вы были вместе столько лет… — Она вздыхает, заглядывая мне в глаза. — Но он сделал выбор, Мариночка. И, может быть, это к лучшему. Молодые, свободные… Не держаться же за прошлое, верно?

Чувствую, как земля уходит из-под ног.

Внутри меня — жизнь. Его ребёнок.

А он… Уже полюбил другую?

Враньё! Наглое враньё и провокация!

Я сжимаю губы, чтобы не закричать. Не дам свекрови увидеть мои слёзы.

— Всё эти командировки… Я сразу понимала, что ничем хорошим это не кончится. Знаешь, я ведь всегда говорила ему: командировки — это зло. Молодой, горячий… Эх… А теперь что уж… — Она качает головой с сочувствием, которое режет мне сердце. — Но всё к лучшему, милая. Ты найдёшь себе кого-то попроще. Не такого занятого. Не такого… амбициозного.

— Это какой-то бред сумасшедшего…

— Я абсолютно серьёзна! Но, конечно, если хочешь… — она пожимает плечами. — Мы можем прямо сейчас ему позвонить. Чтобы ты всё услышала из первых уст. Только вот, боюсь, он не будет рад.

Машинально трогаю свой телефон в кармане домашних штанов. Всё внутри вопит и требует позвонить, но при Валентине Николаевне… Нет. Я не выдержу сейчас её взгляда и ядовитых комментариев.

— Нет, спасибо. Я сейчас хочу побыть одна.

— Как хочешь, милая, — вздыхает свекровь и разворачивается, но замирает. Медленно поворачивается. — Знаешь… Про ребёночка Демиду лучше не говорить.

Она говорит это почти шёпотом, словно произносит какое-то заклинание.

Резко поднимаю на неё взгляд.

— Почему? Он имеет право быть в курсе.

— Ох, свои права он прекрасно знает, я не сомневаюсь, но деточка… — Она качает головой с видом человека, умудрённого жизненным опытом и горечью. — Так будет лучше для всех, поверь. Ты ведь не хочешь проблем? Не хочешь, чтобы он стал таскать тебя по судам, требовать экспертиз, делить малыша, имущество? Поверь мне, я знаю, о чём говорю.

— Нет! Демид бы так никогда не поступил! Он не такой!

— Я так же наивно думала о его отце, Мариночка. Я была уверена, что наш брак — навсегда. Что мы семья, и наш союз нерушим. Но когда он нашёл другую женщину, он утащил за собой всё. Нашу квартиру, наши накопления, которые я откладывала, экономя на себе, — голос её дрожит от гнева и горечи. — Он оставил нас ни с чем. Я оказалась в съёмной халупе на окраине города, с маленьким ребёнком на руках и пустыми карманами. Я вкалывала на трёх работах, чтобы хоть как-то прокормить и поднять на ноги Демида! Мы питались супом на воде и чёрствым хлебом! Я стирала его вещи в ледяной воде, потому что у нас даже стиральной машинки не было! И всё ради чего? Ради того, чтобы он вырос и ушёл…

Валентина Николаевна, распалённая собственной речью, резко осекается. Расправляет плечи.

— Я просто хочу уберечь тебя, Мариночка. Не совершай моих ошибок. Не доверяй мужчинам. Просто отпусти его, пока не стало хуже.

Меня трясёт.

Сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не сорваться.

— Уходите, — хриплю.

— Ну что ты, Мариночка, я же вижу, как тебе плохо сейчас. Ты ведь знаешь, ты для меня как родная дочь. Я всегда готова поддержать тебя, помочь советом…

— Вон! — Кричу, сама пугаясь силы собственного голоса. — Уходите вон из нашей квартиры!

Свекровь вскидывает руки, словно защищаясь.

— Ладно, ладно, не кричи! Тебе нельзя нервничать! Уже ухожу… Но помни, Мариночка, если что-то вдруг понадобится… Если станет невмоготу… Ты всегда можешь прийти ко мне. Я помогу, как говорится, чем смогу.

Она быстро сматывается в коридор, хватает своё пальто и скрывается за дверью, оставляя за собой лишь удушливый, въедливый запад духов и мерзкое послевкусие от разговора.

Стою среди кухни, слышу только собственное сбивчивое дыхание. Всё это не может быть правдой… Демид не мог так со мной поступить! Он не мог уйти к другой, ведь он любит…

Любит же?

Резко смахиваю слёзы тыльной стороной ладони.

Я должна ему позвонить. Услышать его голос. Убедиться, что всё это — чудовищная ошибка или плод больной фантазии его мамы.

Стискиваю телефон в дрожащей руке. Экран бликует от света лампы, а буквы на нём размываются от слёз. Номер набран, остаётся лишь нажать на кнопку.

Б о льшая часть меня хочет всё бросить, спрятаться под одеяло и сделать вид, что ничего не происходит. Что я не слышала этих слов. Что Валентина Николаевна не заходила сегодня «в гости».

Но другая часть… Та, что сжимает сердце в кулак и требует «узнай правду», — побеждает.

Нажимаю кнопку вызову.

Гудки.

Один…

Второй…

На третьем трубку снимают.

— Алло…

— Демид… — Дрожащими, немеющими губами шепчу его имя.

Пауза. Нелепая, страшная.

— Ты зачем звонишь? — Тихо, сдержанно. Но каждая буква словно кирпичик, из которых выстраивается невидимая стена между нами.

— Хотела поговорить. Ко мне заходила твоя мама, и…

— Мама заходила, значит? Ну, тогда обсуждать нечего. Она наверняка сказала тебе всё, что хотел сказать я. И даже больше.

— Вот как, значит? И мы даже не обсудим это?

— А что ты хотела услышать, м? Дерьмо случается, — с каким-то злым раздражением в голосе. — Пора снимать розовые очки.

— Удивительно, как быстро ты нашёл в себе силы вот так взять и всё перечеркнуть.

— Я не перечёркиваю, я отпускаю. Это разные вещи.

— Я ничего не понимаю…

— А я понимаю. Хватит, Марина. Хватит врать хотя бы себе. Никакой любви между нами, очевидно, нет. А была ли когда-нибудь?

Я всхлипываю.

Больно…

Как же больно…

Словно кусок души вырвали.

— Ты мне больше не нужна, — жестоко. Так, чтобы я ни на что уже не надеялась. — Я тебе тоже.

— Демид, но я…

— Не надо, Марин, — перебивает жёстко. — У тебя своя жизнь. У меня своя. Дальше каждый идёт своей дорогой.

— Значит, конец? — Судорожно сжимаю в пальцах трубку.

— Значит, конец.

Опять молчание. В телефоне трещит глухой фон.

Беззвучно глотаю слёзы.

Никаких вразумительных объяснений. Просто нож в спину, воткнутый так медленно, что я успеваю ощутить каждый миллиметр острой стали.

— Хорошо, Демид. Я поняла. Тогда… Я подам на развод. Не звони мне больше. Видеть тебя не хочу.

— Взаимно.

Короткий гудок.

Оборванный воздух.

Пустота.

Медленно оседаю на пол.

Трубка всё ещё зажата в руке, но уже молчит. Гудки давно стихли, оставив только глухую боль в ушах.

Мне холодно. Так холодно, будто зима вошла в дом вместе с этим страшным звонком.

Конец.

Он сказал это так просто, так спокойно…

Откладываю телефон, опускаю голову на колени. Прижимаюсь лбом к ледяной коже.

Рядом на полу лежит тест. Пластиковая штуковина смотрит на меня своей тупой уверенностью.

Беременна.

И я больше не знаю, как дышать.

Две полоски.

Новая жизнь.

И полное крушение старой.

Сердце стучит где-то в горле, мешая проглотить слёзы. Они не катятся ручьём, как в красивом кино. Они просто стоят в груди солёным комом.

Поджимаю ноги, обхватываю себя руками. Становлюсь меньше. Хоть немного. Ещё чуточку… Настолько, чтобы исчезнуть…

Не понимаю, что страшнее — потерять в одно мгновение мужчину, которого любила всем сердцем, или остаться с этим крошечным, еще не родившимся человечком внутри и не знать, как защитить его от всего мира…

В кухне тихо, только часы на стене отмеряют безжалостно секунды.

Я ведь хотела рассказать ему сегодня.

Я представляла его лицо. Его глаза. Его руки, осторожно касающиеся моего живота…

Теперь всё это — только глупая фантазия.

Теперь я одна.

Сжимаю руки в кулаки так сильно, что ногти врезаются в кожу.

Я не знаю, как дальше жить. Я не знаю, как дышать.

Я знаю лишь одно: теперь я должна быть сильной. Не ради себя. Ради того маленького сердечка, что бьётся во мне.

И пусть весь мир вокруг рушится и разлетается в щепки — я не дам этому крошечному чуду почувствовать мою боль.

Я не позволю.

Поднимаюсь с пола. Медленно, с трудом. Словно я дряхлая старуха, а не молодая женщина.

Время начинать новую жизнь.

Без Демида.

Без любви.

Только я… И наше маленькое чудо.

Глава 3

Марина.

Майское солнце нежно ложится на подоконник, тёплыми бликами скользит по тонкой фарфоровой чашечке в моей руке. Кофе, горьковатый и насыщенный, пахнет карамелью и утренним спокойствием.

Подогнув одну ногу под себя и прикрыв глаза, наслаждаюсь чудными мгновениями, сидя на низком подоконнике у панорамного окна.

В этом утре нет спешки. Оно как награда за бессонные ночи, за боль, за отчаяние, за тревожные годы и каждую каплю моих слёз. За всё, через что я прошла.

Передо мной открывается восхитительный вид на город. Собор, словно вырезанный из золота, купается в солнечном свете. Эта квартира с видом на исторический центр — моя. Вся, от пола до потолка, от шёлковых штор до вазы с пышным букетом пионовидных роз на столе.

Нет, я не хватаюсь за материальное. Но, чёрт возьми, как же приятно знать, что я справилась. Сама.

Это место — не просто адрес, по которому я живу. Это доказательство того, что я смогла. Выросла из обломков, пробилась, как трава пробивается к солнцу сквозь мелкие трещинки в асфальте.

Свет заливает кухню медовым сиропом.

На столе возле ноутбука овсяное печенье с шоколадной крошкой, аккуратно выложенное на салфетке. Лера с утра положила его туда и с самым серьёзным видом заявила, что я обязана его съесть, потому что кофе — не настоящий завтрак.

Она у меня такая маленькая, но уже всё понимает. Всё чувствует.

На холодильнике её рисунок: яркие каракули, солнце с ресницами, мы вдвоём — синие, как небо, и счастливые. Подпись рукой воспитателя: Лера, четыре года. Мама и я.

Маленькое моё сердечко с хвостиком вместо стрелы.

Лера сейчас в садике. Мы каждое утро вместе выбираем ей бантики под настроение. Сегодня были жёлтые — «как цыплята», сказала она.

В рабочий чат на телефон приходит новое сообщение. Я смахиваю его одним движением и по инерции захожу в новостной блок. Со скучающим видом листаю ленту.

…Палец замирает на экране.

— «Известный предприниматель и основатель архитектурно-строительного холдинга «RZ Group» Демид Разумовский презентовал новый жилой квартал «Новая линия», — зачитываю вслух. — Как всегда свежо, смело, продумано до деталей. Разумовский снова подтверждает репутацию визионера: не просто бизнесмена, а человека, меняющего облик города. По слухам, проект вызвал интерес у зарубежных инвесторов, и сам Разумовский задумывается о выходе на международный рынок».

Дочитывая, замираю, чтобы перевести дух.

На фото он всё тот же. Чёткая, упрямая линия подбородка, внимательный взгляд. Щёку всё так же режет ямка, когда он улыбается. И взгляд, несмотря на улыбку, остаётся серьёзным. Разумовский сосредоточен, целеустремлён, в костюме, который, чего уж спорить, сидит идеально на широких плечах.

Демид Разумовский — это имя, к которому я, кажется, уже давно привыкла. Оно всплывает в новостях, в деловых рассылках, иногда в разговорах на конференциях. Мы вращаемся в одном профессиональном поле, где невозможно не замечать его.

Я не ищу эти упоминания специально, но и не отворачиваюсь, когда они появляются.

Просто… Воспринимаю.

Как укол от жизни. Лёгкий и уже почти привычный.

Отставляю чашку с кофе на подоконник.

— Ну а что… Молодец. Правда молодец. Он трудяга, он вкалывает, он своё дело знает. Если бы меня спросили, что я думаю о нём — я бы так и сказала.

— Прямо вот так бы и сказала? — Доносится голос из-под раковины.

Рома выныривает, зажимая в зубах разводной ключ. Вытирает предплечьем лоб.

— Ну да, а что такого? То, что он мой бывший муж и законченный предатель, ещё не означает, что я должна его ненавидеть и поливать грязью при каждом удобном случае.

— Вообще-то означает, — бурчит он.

Словно в подтверждение его слов, из-под раковины с характерным шипением вырывается тонкая струя воды и со всего размаху бьёт Роме прямо в нос.

— Чёртова хренотень! — Сквозь сжатые зубы шипит он, зажимая пальцами трубу. — Как тебя, зараза такая, починить?!

Рома живёт этажом ниже. Мы познакомились два года назад, когда я только переехала в этот дом. С тех пор мы держимся вместе. Рома — бизнесмен до мозга костей, но, кажется, в глубине души мечтает быть мастером на все руки. Особенно, когда речь идёт о моих трубах. Сантехнических, разумеется.

К моему счастью, никакие другие мои «трубы» Рому не интересуют, и это прекрасно. Благодаря этому мы стали друзьями: я не в его вкусе, он не в моём, и это делает наши отношения простыми и легкими.

Никаких подмигиваний, странных неловких пауз и дурацких надежд. Только дружба, проверенная годами, кофе по утрам и его безумными попытками починить в моей квартире всё, что шумит, капает или скрипит.

Откровенно говоря, Ромку уже давно женить пора. И это факт. Мужчина он порядочный, добрый, с чувством юмора, умный — местами чересчур. Состоятельный, чего уж скрывать: у Ромки своя сеть эко-отелей по всей стране.

Только вот в любви у него, как в сантехнике, — ковыряется долго, а результата всё нет.

— Ром, ну давай честно. Это не твоё. Ты прекрасен в роли властного босса, но, может, хватит уже мучить мою трубу? Я могу позволить себе профессионального сантехника, у меня и приложение есть. Всё делается в один клик.

— Да знаю я, что ты можешь себе позволить сантехника хоть с золотыми руками и алмазным разводным ключом, — фыркает Рома. — Только вот, Марусь, завязывай размахивать передо мной своей охренительной зарплатой. Позволь мне почувствовать себя мужчиной, ага? По-дружески.

— По-дружески? — Поднимаю бровь и встаю с подоконника. Подхожу ближе, с умным видом заглядывая под раковину.

— Конечно. Ты и так всё одна тащишь. Иногда приятно, знаешь ли, осознавать, что рядом есть мужчина, на чьё плечо можно опереться.

Снова всплеск воды. Рома отшатывается, вытирает лицо рукавом футболки.

Я смеюсь.

— Да, похоже мужчины и принятие поражения — вещи несовместимые…

— Женщины и терпение — тоже не лучшая комбинация, — огрызается Рома в ответ.

— Зато у женщин есть мозг, позволяющий вовремя вызвать специалиста, — тяну сладко.

— Угу. А ещё у женщин есть склонность мешать, когда мужчина пытается казаться полезным, — он поворачивает ко мне голову и взмахивает рукой, словно отгоняет надоедливую муху. — Марусь, брысь! А то сейчас и тебя намочит. Хотя… Хочешь спорить по-честному?

Он вдруг делает ловкий поворот, и струя воды из хулиганской трубки с весёлым шипением вылетает прямо в меня.

— А-а-а! — Верещу, отскакиваю назад, однако уже вся мокрая. — Да ты ненормальный!

— Месть! — Довольно провозглашает Рома. — Сантехническая справедливость восторжествовала.

Хватаю полотенце со спинки стула, промакиваю лицо. С волос на пол капает вода.

Рома что-то прикручивает под раковиной, чертыхается, и струя воды, наконец, утихает. Он тяжело вздыхает, выползая на свет божий.

— Победа за мной, — заявляет торжественно, снимая мокрую насквозь футболку через голову.

Капли воды с его висков скатываются по загорелой шее, по сильным мускулистым плечам, по бронзовому рельефному торсу, который так и просится на обложку глянцевого журнала или в рекламу геля для душа.

Закусив ноготь большого пальца, склоняю голову к плечу.

— Эх… И почему ты не в моём вкусе, Ром?

Он поднимает на меня глаза и с наигранной скорбью качает головой.

— Сам себе задаю этот вопрос, Маруся. А ведь как всё могло быть просто! Ну ничего, мы поженимся и станем самыми счастливыми супругами, если к сорока не найдём себе по твари.

— Может, по паре? — Хохочу.

— Может, и по паре. Там уж как пойдёт, — подмигивает. — Главное, чтобы никакой сантехники.

Нашу необременённую интеллектом беседу прерывает стук в дверь — глухой и смазанный, словно кто-то задел её локтем случайно.

Мы оба замираем.

— Ты ждёшь кого-то?

— Нет, — качаю отрицательно головой. — Никого.

Идём к двери.

Рома открывает, а я выглядываю из-за его плеча. Напротив, в распахнутую дверь соседней квартиры, двое мужчин затаскивают диван. Один пятится, лавируя с габаритами, второй, спиной к нам, пытается угадать угол, под которым диван войдёт в проём.

— Вы что-то хотели? — спрашивает Рома.

— Нет, прошу прощения, — отзывается тот, что идёт спиной, не поворачивая головы. — Мы случайно вашу дверь задели, но я проверил, всё в порядке. Ни царапинки

Голос… Что-то в нём меня настораживает. Что-то слишком знакомое, чтобы просто пропустить это мимо.

Словно эхо, этот голос повторяется в голове.

— Понял, — Рома делает шаг за порог. — Помощь нужна? Вы новые соседи?

— Да, въезжаю вот. Лифт у вас, конечно, не очень удобный, — с деланным раздражением фыркает мужчина, затаскивает наконец второй край дивана в квартиру и поворачивается. — Я Демид, — тянет руку Роману.

Наши взгляды встречаются. Время — снова хлопок. Гулкий, как выстрел в груди.

Демид прищуривается, смотрит на меня в упор. Медленно переводит взгляд с лица ниже, к волосам, с которых капает вода на тонкую мокрую футболку, неприлично липнущую к коже.

Зрачки его, как у дикого зверя, расширяются, занимая почти всё пространство радужки.

Я ловлю себя на том, что дышу чаще положенного.

Взгляд Демида резко перескакивает на обнажённого по пояс Рому. Он смотрит с интересом, наверняка оценивает и прикидывает, какой вес этот человек имеет в моей жизни.

На его лицо словно набегает тень: скулы напрягаются, подбородок чуть выдвигается вперёд. Он сжимает челюсть так, что на шее проступает напряжённая жила. Ноздри раздуваются на вдохе. Словно кто-то ударил по тормозам внутри него, и он всеми силами удерживает себя сейчас.

Воздух между нами густеет. Как будто только что налетела чёрная туча и вот-вот начнётся гроза, а мы стоим под открытым небом, беззащитные и уязвимые перед лицом стихии.

Глаза Демида становятся чуть уже. Он не говорит ни слова, но в его взгляде их тысяча. И я не хочу слышать ни одно из них.

Стискиваю в пальцах влажное полотенце.

Сердце долбит в ушах.

— Марина? — Произносит Демид тихо и хрипло.

— Вы обознались! — Выкрикиваю и, за плечи дернув Рому в квартиру, захлопываю перед носом Разумовского дверь.

Глава 4

Марина.

Сердце, финальным аккордом бахнув о рёбра, проваливается куда-то в пятки. Прислоняюсь к двери спиной, зажмуриваюсь. Дышу тяжело и часто.

— Это… Это что, серьёзно сам Разумовский?

— Не произноси, — поднимаю ладонь в воздух. — Не произноси его имя вслух. Я не хочу…

Стук в дверь. Глухой, плотный. Я вздрагиваю, как от выстрела, и отскакиваю в сторону.

— Может, всё-таки откроешь? — Осторожно спрашивает Рома, вопросительно поднимая бровь.

— Нет. Нет, конечно. Давай… Давай просто сделаем вид, что нас нет дома?

— У меня есть некоторые сомнения, что он в это поверит, — сухо усмехается Рома.

— А мне плевать, во что он там верит! Серьёзно хочешь, чтобы я туда вышла? А если он меня по стенке размажет?

Стук повторяется, но уже куда настойчивей и злей.

— Марин, пожалуйста, открой. Нам нужно поговорить.

— Ну вот, — разводит руками Рома. — Он сказал «поговорить». Это ведь не «умри, стерва», верно? Не размажет он тебя по стенке. Да и зачем ему это?

— Ты вообще на чьей стороне?

— На стороне здравого смысла, Марусь. Он теперь твой сосед. Ты не можешь всю жизнь прятаться от него за шторками.

— Я ещё как могу! — Решительно сгребаю волосы в кулак, убираю в высокий хвост резинкой с запястья. — Прямо сегодня соберу вещи, и мы с Лерчиком уедем из этого… Этого проклятого дома!

— Ах, вот оно что! — Рома закатывает глаза. — Дом у нас, оказывается, проклятый. Ты же сама визжала от счастья, когда подписывала договор. «Эта квартира — моя мечта». Помнишь?

— Была мечтой. До тех пор, пока кошмар из моего прошлого не заселился в квартиру напротив.

Снова стук и следом — почти звериный рык.

— Марина! Либо ты открываешь дверь, либо я её выношу!

— Вот! — Взмахиваю рукой, глядя на Рому с укором. — Нормальный, говоришь?!

— Марусь, у тебя же есть я!

— Отлично. Вот ты его и обезвредишь, если что!

— Всегда рад. Давай, не дрейфь, подруга.

Я тяжело выдыхаю. Закатываю глаза. Сердце всё ещё долбит испуганной птицей.

— Ладно. Но если сейчас случится мокруха — это будет на твоей совести, понял?

— Понял. Записал.

Распахиваю дверь и тут же об этом жалею. Демид стоит прямо за порогом.

Высокий. Молчаливый. Чертовски спокойный.

Нельзя быть таким спокойным, когда лицом к лицу встречаешься с болезненным прошлым. Нельзя!

Демид расправляет плечи. Взгляд — как гвоздь в лоб.

— Наконец-то. — Щурится возмущённо. — Я уж думал, не откроешь.

— Я тоже так думала. Что тебе нужно?

— Кто это? — Кивает на мою дверь.

— Сосед. Что нужно?

— Сосед? — Снова игнорирует вопрос. — А ты со всеми соседями так тесно общаешься, что они у тебя по квартире топлес ходят?

— А тебе какое дело, Разумовский, м? Ну, сплю я с ним. Доволен?

— Да, — вздрагивают гневно ноздри.

— Что ты хотел?

— Поговорить.

— С разговорами ты опоздал на пять лет. Ты издеваешься, да? — Шиплю. — Квартиру напротив снял? Ты серьёзно?

— Купил.

— Купил! — Закрываю глаза ладонью. — Ты что, преследуешь меня теперь?

— Не льсти себе, я переехал сюда не из-за тебя. — Скулы его напрягаются. — Но раз уж так вышло, что мы соседи, давай хотя бы не будем играть в сумасшедших всему дому на радость.

— Купил квартиру напротив бывшей жены и хочет, чтобы его не считали сумасшедшим… — Фыркаю.

— Правда думаешь, я специально это сделал?

— Конечно, нет! Случайности ведь такие случайные! Ты должен уехать отсюда, Разумовский.

— Ещё бы я с бывшей женой не советовался о том, где мне жить! — Он делает шаг вперёд.

— Забирай свой чёртов диван и проваливай! — Я тоже шагаю ближе.

— Ни за что и никогда. Я купил эту квартиру. Имею полное право здесь жить!

— А я имею ещё большее право. Я живу здесь дольше, чем ты!

— Это вообще не аргумент!

— Ещё какой!

Он с чувством закатывает глаза.

— Ты мне ещё «бе-бе-бе» скажи и покажи язык! Да если бы я знал, что ты здесь живёшь, я бы на пушечный выстрел к этому дому не подошёл!

— А я бы десять раз подумала, прежде чем когда-то сказать тебе «да»!

— Может, хватит срываться, Марина? Прошло пять лет! Мы взрослые люди!

— Не прикидывайся разумным, Демид. В тебе из взрослого только лицо! — Швыряю ему, как гранату. Пусть взрывается. Пусть его на кусочки разнесёт, паразита такого!

Но он, увы, не взрывается. Лишь криво усмехается и делает шаг ближе.

— Хочешь покажу тебе ещё кое-что взрослое? — Голос его становится совсем низким, хриплым.

— О, пожалуйста, избавь меня от этого жалкого зрелища, — складываю руки на груди и брезгливо морщусь. — Я до сих пор просыпаюсь среди ночи, как от кошмара, когда мне снится наш с тобой секс.

Брови его медленно ползут вверх. Уголки губ вздрагивают в намёке на улыбку.

— Правда? А раньше ты просыпалась среди ночи, только чтобы снова оказаться подо мной.

К щекам мгновенно приливает краска.

— Это был супружеский долг, не больше.

— Ах, супружеский долг. Вот, как ты заговорила? А раньше ты говорила совсем другое. — Он делает ещё шаг. — О, подожди… Ты не говорила. Ты кричала. Стонала. Дрожала в моих руках.

Мы стоим почти вплотную, и воздух между нами тревожно вибрирует.

Демид смотрит сверху вниз, прямо в мои глаза. Взгляд тяжёлый, горький. Его горячее дыхание касается моей щеки.

— Нет. Я… Я им… — заикаюсь. — …митировала…

— Имитировала? Серьёзно? Марина, ты никогда не была хорошей актрисой. У тебя тряслись колени. Ты цеплялась за меня ногтями, будто боялась, что я растворюсь. И просила, чтобы я не останавливался. Помнишь? Помнишь, как ты дрожала перед тем, как сорваться? Ты всегда сначала начинала хрипло дышать, потом… Потом был этот стон, — Демид подаётся ещё ближе, оставляя между нами лишь жалкий сантиметр свободного пространства. — «Де- мид …», именно так, с ударением на второй слог. Ты выдыхала моё имя так, словно это заклинание.

Отступаю.

— Хватит, Демид.

— А знаешь, что мне нравилось больше всего? Не твои стоны, не твои сладкие вдохи. Тишина… Твоя тишина. Вот та, которая наступала за секунду до… Когда ты размыкала губы и не могла выдохнуть, потому что тебя накрывало с головой. Этого не сыграть, Мари, не сымитировать. Это было по-настоящему.

Я резко вдыхаю. Меня кидает в жар — от злости или от воспоминаний, не знаю.

Я вру.

Он знает, что я вру.

Потому что секс с ним…

Потому что чёрт возьми… Секс с ним был великолепным.

— Ты была такой красивой в эти моменты, Мари. Уязвимая, обнажённая, сладкая. Только моя. И я смотрел на тебя, как на богиню. Богиня, что плавилась в моих руках.

— Хватит!

— Что, страшно? Страшно от того, как сильно ты хочешь, чтобы это повторилось?

— Да я никогда…

— В тебе столько злости, которая всё никак не выгорит, — Демид поддевает пальцем мой подбородок. — Может, потому что под ней тлеет что-то другое?

— Прекрати.

— Что прекратить? Смотреть на тебя? Стоять здесь? Жить здесь? — Он склоняется чуть ближе. Его голос почти превращается в шёпот. — Что же так мешает тебе дышать, Мари?

— Ты. Всей своей чёртовой сущностью.

Он хмурится. Лоб прорезает морщина.

— Тогда запри дверь. Кричи. Прячься. Уезжай. Или игнорируй. Хочешь — делай вид, что меня здесь нет. Только это не отменит того, что я есть. Очень-очень близко к тебе.

Молчу. Но пальцы сжимаются в кулаки. Дышу глубоко, сквозь ярость.

Демид внимательно вглядывается в моё лицо. Его взгляд — медленный, скользящий, как прикосновение. Он ведёт им по моим глазам, губам, ключицам.

Снова возвращается к губам.

Замирает.

Сглатывает тяжело. Разжимает сжатые в кулак пальцы резко, так, словно отпустил что-то тяжёлое. Грудь его ходит ходуном.

Чёрт…

— До скорого, со-сед-ка, — выдавливает по слогам и разворачивается.

Заползаю в свою квартиру, закрываю дверь. Воздух в груди горячий, будто я проглотила раскалённый гвоздь.

— Ну, я так понял, вы мирно поприветствовали друг друга? — Кричит Рома из кухни.

— Тьфу на тебя. — Падаю спиной на дверь. — Защитничек…

Глава 5

Марина.

Лерка восторженно визжит и носится по гостиной, сверкая пятками. Я мчусь следом, цепляю носком домашних тапочек ковер, влетаю плечом в дверной косяк, почти падаю, но всё равно ловлю её — подхватываю на руки, кружу, и Лера заливается звонким смехом, таким заразительным, что я смеюсь вместе с ней.

— Попалась! — Тискаю её, как самую сладкую булочку.

— Мам, не-е-е-ет! — Хохочет. А щёки красные, как спелые яблочки. — Мамочка, отпусти-и-и! Я ещё не доубегала!

— Ах ты моя убегалка неугомонная! — Снова подбрасываю вверх.

Она пищит от удовольствия, но встаёт на лыжи, едва я успеваю поставить её на пол.

Мы цепляем штору, диван, расшвыриваем подушки, но мне всё равно — пускай бардак, пускай хаос, главное, что она смеётся, что она рядом, что она — моя.

С кряхтеньем сажусь на диван, вытираю лоб и ловлю себя на улыбке.

— Мам, ещё хочу бегать! — Лера выбегает из-за угла и налетает на мои вытянутые ноги.

Успеваю поймать её до того, как она клюнет носом пол.

— Солнышко, у мамы уже батарейка села, — усаживаю её на свои колени. — Давай во что-нибудь спокойное поиграем?

— Во что? — С интересом заглядывает в глаза, рефлекторно пальчиком разглаживая складки на моей футболке.

— Ну… Мы с тобой можем сыграем в самую классную игру на свете. Знаешь, какую?

— Нет!

— Прятки!

— Прятки! — Радостно визжит Лерка и хлопает в ладоши. — Давай-давай-давай!

— Тогда я считаю, а ты прячься. Только прячься хорошо, так, чтобы я долго-долго тебя не могла найти, ладно?

Лера кивает со всей серьёзностью и уносится, босые пятки шлёпают по полу. Хлопает дверь в детскую.

Закрываю глаза ладонями.

— Один… два… три… Четыре… Пять… Я иду…

Стук в дверь. Чёткий, нетерпеливый.

Вдоль позвоночника расползается холодная волна тревоги. Я открываю глаза. Дыхание сбивается.

Замереть бы. Притвориться, что никого нет, но уже поздно.

Иду к двери.

Спокойно, Марина. Спокойно.

Открываю.

На пороге — Демид. Взгляд пристальный и тяжелый, но направлен куда-то поверх моей головы.

— Ты что-то хотел?

Вместо ответа он плечом оттесняет меня в сторону и заходит без приглашения, словно к себе домой.

— Ты что творишь? — Моргаю растерянно. — Ты двери перепутал? Твоя квартира напротив!

— Я слышал ребёнка.

— В смысле?

— Прямо сейчас. Минуту назад. Смех, визг… Это был ребёнок, Марина.

— Я смотрела видео. Очень громко. Я одна дома.

Он делает шаг вперёд, заглядывает в гостиную.

— Демид, ты обалдел?! Это моя квартира! Уходи!

Он уже на кухне.

Я — за ним. Сердце бьётся в ушах ритуальным барабаном.

На полу — игрушечный заяц, и пока Демид занят тщательным осмотром кухонных углов, я успеваю запнуть плюшевого предателя под комод метким ударом.

— Объясни мне, пожалуйста, что ты ищешь?

— Я слышал ребёнка, и я найду его. Если он есть.

— Ты в своём уме?

— Очень даже. А что это ты так нервничаешь, м? — Прищуривается.

Смотрит на меня подозрительно, губы поджаты.

Не ведусь на провокацию.

— Я нервничаю, потому что какой-то псих забрался в мой дом. С подозрениями. Без позволения. Что с тобой вообще?

— Я пытаюсь понять, что происходит. Я слышал ребёнка.

— Нет здесь никакого ребёнка, Демид. Хочешь, вызову полицию? Пусть они всё здесь обыщут, лишь бы ты спал спокойно!

— Вот только не надо драматизировать!

— А не надо вторгаться в мой дом!

Он делает шаг по направлению к детской. Дверь закрыта. Спасибо тебе, Лерка, за сообразительность.

Тянется к ручке, но я резко преграждаю дорогу, припадая к двери спиной. Скрещиваю руки на груди.

— Так, ну всё. Побезумствовал и хватит. Брысь домой. У меня дела.

— Не смеши. Какие у тебя могут быть дела?

— Вообще-то, мы сдаём проект.

— Какой проект?

— «Аспект». Городская библиотека.

Он беззвучно хмыкает и качает головой.

— Там что? — Подбородком кивает на закрытую дверь.

— Мой кабинет.

— Хочу посмотреть.

— Обойдёшься. Тебя и так слишком много в моём личном пространстве.

— Хочу, — упрямо.

— Обойдёшься, — так же упрямо цежу в ответ.

Мы ещё несколько вязких секунд смотрим друг другу в глаза в немом ожидании исхода этой дуэли на наточенных лезвиях взглядов.

Демид, вздыхая недовольно, отворачивается первым.

— Ладно, — бросает холодно. — Никого нет. Пусть будет так.

Идёт к двери, но у самого порога останавливается и оборачивается.

— Да, Марин, кстати… По поводу того, что я наговорил тебе сегодня утром…

Он внезапно замолкает.

Взгляд плавно сдвигается куда-то за моё плечо, стекленеет. И лицо его превращается в камень.

С грохочущим в горле сердцем разворачиваюсь.

На выходе из детской — Лера.

— Мам, я устала прятаться. Ты почему не ищешь? Мам, а кто это?

Пульс лупит в вену на шее.

Демид медленно переводит взгляд на меня.

— Вот и я хотел бы знать. Кто это, Марин?

Делаю шаг в сторону, прикрывая Леру спиной.

— Это… Моя дочь.

Демид хищно склоняет голову к плечу.

— Правда? И сколько же ей лет?

Глава 6

Марина.

— Малыш, посиди пока тут, хорошо? — Оттесняю Лерку обратно в её комнату. — Хочешь… Эм… Хочешь, мультик тебе включу?

— Но ты не разрешаешь смотреть мультики перед сном, — хмурится дочка.

— Сегодня можно. Просто посиди немного тут, хорошо? Я скоро приду.

— Угу, — кивает. — Это плохой дядя?

— Почему ты так думаешь?

— У тебя такое лицо, будто ты… Будто ты сейчас будешь плакать. Или ругаться.

— Нет, зайчонок, ничего из этого. Просто взрослым иногда приходится решать сложные вопросы, — быстро включаю мультик, не оставляя себе времени на сомнения. — Я скоро.

Закрываю дверь в детскую.

Демид, кажется, даже не пошевелился с тех пор, как я ушла. Так и стоит у порога каменным изваянием: плечи напряжены так, что хлопковая рубашка идёт складками, на шее пульсирует крупная вена, а пальцы сжаты в пудовые кулаки.

Он не смотрит на меня, он смотрит на ту самую дверь, за которой только что скрылась наша дочь. Я вижу, как ходят у него желваки. Слишком знакомое выражение лица. Слишком много лет прошло, а он всё ещё умеет вот так — просто стоять и давить воздухом.

— Начнём с простого, — в ровном голосе опасно дрожит сталь. — Это моя дочь?

Не отвечаю. Позволяю себе прямым взглядом рассматривать Демида вот такого — растерянного, шокированного, напряжённого.

Так же молча отхожу к окну в гостиной, будто мне срочно нужно поправить занавеску.

Демид идёт следом.

— Марина, ответь.

— Мы поговорим об этом. Но не сейчас, Демид.

— Почему не сейчас?

— Потому что прямо за этой стенкой сидит ребёнок. Ребёнок, который ничего не понимает. Который не должен слышать, как два взрослых человека рвут друг другу глотки.

Он делает шаг ближе.

— Значит, ты уже знаешь, что мы будем рвать глотки?

— Не будь наивным, — усмехаюсь. — Мы с тобой, кажется, по-другому не умеем.

— Может, если бы ты не скрывалась от меня пять лет, — говорит он тихо, — мы бы давно всё обсудили.

— Если бы ты хотя бы раз попытался… — начинаю я, но осекаюсь. — Чёрт, не сейчас, Демид.

Он отводит взгляд. Зарывается пальцами в волосы и с силой сжимает, словно намерен снять с себя скальп.

— Я просто хочу знать, это моя дочь?

В груди сжимается что-то колючее, неудобное, инородное. Хочется вытолкнуть это оттуда, но оно засело прочно и уже проросло мицелием.

Вот как… Он ещё спрашивает.

Впрочем, людям свойственно судить других по себе.

— У тебя есть сомнения? — Спрашиваю с отчётливым холодком. Ни шагу назад.

— Есть, — кивает он. — Немало.

— Прекрасно, — указываю на входную дверь. — Тогда уходи, оставь меня и мою дочь в покое.

— Твою? — Вместо того, чтоб уйти — приближается. — То есть я всё-таки ни при чём?

— Именно это я и сказала, Демид. Тебя не было рядом, когда ты был нужен. Ты даже не пытался.

— А с чего бы мне было пытаться, Марин? — Встаёт почти в упор. Ещё пара сантиметров, и лобового столкновения не миновать. — Ты исчезла. Исчезла и молчала. Ни слова, ни даже, чёрт его дери, сраного сообщения! Вычеркнула меня, будто я — никто!

— А кто ты, Демид?

Он сжимает челюсть, взгляд лезвием бритвы впивается в трепещущую вену на моей шее.

— Я мог бы быть отцом, — отворачивается.

— Я не уверена, что ты этого достоин.

— Ты боишься, — бросает он, усмехаясь зло. — Ты боишься сказать мнеправду, потому что тогда придётся признать — ты врала. Всё это время. Ты скрывала от меня дочь.

— Я не скрывала. Я защищала её!

— От чего?!

— От людей, которые предают!

— Ну конечно, — качает головой. — Удобная позиция. И не надо объяснять, от кого именно ребёнок. Всё как в тумане. Нагуляла, значит. Или нет? Кто ж теперь разберёт?

Пальцы сводит от желания хлёсткой пощёчиной обрушиться на Разумовского.

— Я не ты, Демид. Я не предатель!

— Ты не предатель, ты хуже! Уйти вот так! Ни слова от тебя с тех пор не услышал!

— А каких слов ты от меня ждал? Извинений? Считаешь, я должна была в ноги тебе упасть, схватить тебя за штаны и умолять не оставлять меня, дуру такую?

— Хотя бы! Нормальные женщины, Мари, примерно так в таких ситуациях и поступают!

— Тряпки, а не нормальные женщины! Так, стоп! — Бросаю взгляд на комнату Лерчика и поднимаю руку вверх в предупреждающем жесте. — Всё. Хватит, Разумовский. Ты переходишь черту.

Дышу тяжело. Надсадно. И каждый выдох вытягивает из меня по частичке жизни.

Один… Второй… И вот я уже готова тряпичной куклой съехать по стене, покинутая силами и желанием вести этот бой.

Все свои бои я уже закончила. Они были не с Демидом, а с демонами, что терзали меня изнутри.

Договориться с той раненой, обиженной женщиной было сложней всего.

Он делает шаг назад, но не сдаётся.

— Тогда просто скажи. Она моя?

— Мы поговорим. Но не сейчас и не здесь. Не при Лере.

— Да. Конечно. Всё потом. Не сейчас. Пять лет недостаточно для того, чтобы ты придумала вразумительное объяснение. А вот пять лет и один день — да.

— Не ёрничай, Демид. Уходи лучше.

Он разворачивается, широким шагом идёт к выходу, но у самой двери оборачивается.

— И всё же, Марин… — Смотрит куда-то сквозь меня. — Если она моя… Почему ты не сказала мне?

Я молчу, потому что знаю — отвечу, и мы всё равно вернёмся к тому, о чём пока не готовы говорить вслух.

Глядя в моё лицо — полное боли, усталости, — он кивает сам себе и уходит.

* * *

Лера укладывается с трудом. Крутится под одеялом, просит прочесть ещё одну сказку, потом попить воды, потом спеть колыбельную, заменить плюшевого медведя на слона, снова воды, в туалет.

Я читаю ей «Волшебник изумрудного города». Голос мой садится. Кажется, я не так много слов сегодня вечером сказала, но каждое слово из диалога с Демидом было отравлено токсином. И теперь звуки выходят из меня, словно продираясь через колючую проволоку.

— Мам, — шепчет Лера, носиком уткнувшись мне в плечо. — А этот дядя… Он точно не злой?

— Нет, солнышко, — так же шепчу в ответ. — Он просто… Растерянный.

— А почему?

Задумываюсь.

Потому что он не ценил то, что имел. Потому что вдруг увидел то, к чему готов не был.

— Он потерял кое-что очень важное. А теперь не знает, как это вернуть.

— Что — важное?

— Часть своего сердца.

Лера молчит несколько секунд, со всей своей детской серьёзностью обдумывая ответ.

— Если он потерял сердце, значит он — дровосек. Как их сказки.

Улыбаюсь грустно и нежно.

— Он скорее страшила в поисках мозгов, котёнок.

Лера фыркает, хихикает сквозь зевок. Накрываю её одеялом, целую в макушку и лежу рядом ещё несколько минут, пока дыхание её не становится ровным и спокойным.

Ухожу в гостиную. Чувствую, как опадает с меня защита. Будто я дожила до момента, когда уже можно рухнуть, и больше не держать спину прямой.

Сажусь на диван, обнимаю колени. Я так давно не позволяла себе была маленькой девочкой. Всё время приходилось быть взрослой. И сильной. И правильной.

А теперь он здесь.

Тот, с кем у меня случилась и любовь, и война.

Тот, кто мог бы стать отцом, но не стал.

Тот, кто исчез, и вдруг решил вернуться.

Не знаю, как правильно на это реагировать. Не знаю, кто я рядом с ним. Женщина, что всё ещё держит нож за спиной?

Мне страшно.

Страшно, что я как глупая тетеря, как дура наивная, как та самая тряпка, всё ещё что-то чувствую. И эти неуместные чувства — словно предательство самой себя.

Предательство той, что выносила, родила, выкормила. Что не спала, работала, боялась, злилась, но держалась. Одна.

Это чувство — самое настоящее предательство.

Но оно, чёрт возьми, живое.

Сколько раз я убеждала себя в том, что всё кончено? Что прошлое сожжено. И что Демид теперь — часть другого мира, в котором для меня больше нет места.

Но теперь он снова здесь. И, кажется, с каждым его взглядом что-то внутри меня трещит.

Я словно стекло под медленным прессом.

Я прожила эти пять лет на инерции боли. Училась. Работала. Бодрилась. Смех Леры был моим якорем, её улыбками я отмеряла счастье.

Но вся эта жизнь была построена на том, что любви внутри меня больше нет.

И вот он появился. И оказалось, что она всё ещё есть. Не выветрилась. Не умерла.

Значит, я врала себе?

Он не просил прощения. Он вообще ничего не просил, а мне уже страшно, потому что я знаю: если он протянет руку, я могу не отвернуться.

И это — предательство.

Не его.

Моё.

Глава 7

Марина.

Застёгиваю на Лерке кофту, стоя перед дочкой на коленях. Она хихикает, прячет подбородок в воротник, а потом вдруг обвивает меня руками.

— Ты такая красивая сегодня, мамочка, — шепчет мне на ухо.

Криво улыбаюсь.

Я не спала полночи. Думала. Гоняла беспокойные мысли, и провалилась в сон лишь под утро. Но ребёнок не видит ни тёмных кругов, ни ввалившихся щёк, ни растрескавшихся капилляров в глазах. Ребёнок видит маму. И она всегда для него прекрасна.

На улице очень тепло и солнечно сегодня.

Везу Лерку в садик. По дороге она что-то поёт вполголоса себе под нос — и это, пожалуй, единственный звук в этом утре, который не скребёт наждаком по моим напряжённым нервам. Я слушаю её, пока она поёт, пока хрустит яблочком, пока рассказывает, что сегодня собирается нарисовать нас с ней на конной прогулке.

Подъезжаем к садику. Довожу Лерку до участка, где гуляет её группа. Обхватываю её ладонями за щёки, касаюсь лбом её лба.

— Люблю.

— И я тебя, мамочка. Сильно-сильно. Ты не опоздай сегодня за мной, ладно?

— Не опоздаю.

Она уносится к своим, и уже через пару секунд растворяется в шумной толпе детворы.

Дома переодеваюсь почти на автомате: спортивные штаны, худи, наушники, кроссовки. Волосы убраны в хвост, лицо не тронуто макияжем, как и положено человеку, собирающемуся бежать от себя. Всё просто, всё знакомо. И всё в порядке.

Пока не выхожу на лестничную клетку.

У моей двери стоит Демид с двумя стаканчиками кофе.

Сердце в грудной клетке вытворяет что-то странное, толкаясь и подпрыгивая так, словно намеревается ускакать подальше отсюда.

— Доброе утро, Мари. Ездил по делам, проезжал мимо твоей любимой кофейни. Вспомнил, как что ты по утрам обожаешь…

— Пить кофе? — Подхватываю. — Любила. Пять лет назад.

— А сейчас?

— А сейчас не пять лет назад, Демид.

Между нами растягивается неловкая пауза.

Сегодняшний Демид отличается от вчерашнего — он не в парадной броне, не в образе непрошибаемого танка. Сегодня он в простой чёрной футболке-поло, джинсах, кроссовках. И есть в нём что-то почти домашнее. Тёплое. Пугающее тем, что знакомо мне до жжения под рёбрами.

— Я просто подумал… Ты ведь без кофе жить не можешь. Никогда бы не поверил, что ты отказалась от этой привычки.

— Люди меняются. Иногда — по щелчку пальцев.

Прохожу мимо так, словно обруливаю неудачно выставленную среди дороги табуретку.

Демид не преграждает путь, не трогает. Просто поворачивает голову вслед.

И пока я жду лифт, чувствую лопатками его прожигающий взгляд.

Спускаюсь на улицу, и сразу перехожу на бег.

Нет, я не бегу — я мчусь, будто за мной по пятам гонится стая адских гончих. А всё потому, что за моей спиной разъярённый зверь с лицом, которое я слишком хорошо знаю.

Воздух режет лёгкие, музыка грохочет в ушах, горло саднит, мышцы горят, но я не сбавляю темпа.

Только бы не думать.

Только бы выбить его из головы…

Какого чёрта он вообще появился? Почему именно сейчас, когда у меня такой важный проект нарисовался? Когда мне нужна концентрация, чёрт побери, а не он со своим «вспомнил, как ты любишь кофе».

Это что вообще было?

Колени подгибаются, но я заставляю себя держаться.

Не вовремя ты, Демид.

У меня голова забита сроками, логикой, графиками. Не тобой.

Я строю всё с нуля.

Сама.

Мне нельзя ломаться. Мне нельзя тормозить. Мне нельзя… Тебя.

Я бегу быстрей. Ещё быстрей. Как будто расстояние может стереть реальность.

Пульс уже долбит где-то в ушах.

Мои смарт-часы вибрируют, уведомляя о новом рекорде скорости.

Молодец, Марина! Ты буквально сбежала от собственных мыслей.

Добегаю до подъезда «по приборам». Поднимаюсь. Ноги ватные и трясутся, не желают держать вес тела.

Ключ поворачивается в замке, открываю дверь, и ровно в тот же момент открывается дверь напротив.

— Ладно, с кофе не вышло, — Демид складывает руки на груди. Делает шаг мне навстречу, не агрессивно, но с напором. — А знаешь что? К чёрту кофе! Приглашаю тебя на чай.

Я всё ещё пытаюсь отдышаться после пробежки. Пот стекает по виску, колени подгибаются, не говоря уже о том, какая мясорубка сейчас происходит у меня внутри.

Демид же чертовски спокоен. На его лице отражается уверенность, привычка получать своё, и это проклятое упрямство.

— Ни кофе, ни чай я с тобой пить не собираюсь, — копирую его позу в надежде, что и мне это придаст веса. — Я не собираюсь делать вид, что между нами осталась хоть капля чего-то общего.

— Ты задолжала мне один важный разговор. Я дал тебе фору.

— Благодарю за твоё великодушие, но я решила, что обсуждать подробности своей личной жизни с тобой не буду.

— Обманула, значит, — мстительно прищуривается. — Почему ты не хочешь это обсудить? Боишься, что ляпнешь лишнее? Или услышишь то, чего не хочешь о себе знать?

— Потому что я выбираю, когда и с кем говорить! — Огрызаюсь. — Потому что это моя жизнь, Демид. Не твоя. Ты в ней — случайность. Просто мужчина, за которого меня угораздило выйти замуж! Но это была огромная ошибка!

Разворачиваюсь и рывком дёргаю свою дверь, но ладонь Демида припечатывается к ней прямо над моей головой. Захлопывает.

— Ты не уйдёшь, пока мы всё не обсудим. Ты забрала у меня пять лет. Думаешь, это — случайность?

— Нечего обсуждать. Лера не твоя.

— Лжёшь!

— А если и так?! Какая теперь разница, Демид? Какая разница? Ты больше не нужен ни ей, ни мне. Ты упустил время, когда мог бы быть полезным. Но даже если мы допустим возможность того, что Лера твоя дочь, это ни-че-го не меняет. Тебя здесь не ждут. Тебе здесь не рады. Лера живёт в мире, где тебя никогда не было. Это не твой мир, Демид. Ты не нужен ей. Ни сейчас, ни потом.

Демид сверкает на меня глазами. Взгляд тяжёлый, тёмный. Челюсть ходит.

— Мне просто нужно знать правду, — скупо выцеживает почти по слогам.

— Ты не заслуживаешь правды, — отрезаю.

— Не хочешь говорить — я узнаю сам!

— Удачи! Только в следующий раз не забудь, что здесь живёт ребёнок. И не стучи в мою дверь так, будто у тебя на это есть право.

Демид отходит в сторону.

Открываю дверь.

— Мари, — голос Демида догоняет меня на пороге. — Ты же знаешь, я не отступаю.

Молчание повисает между нами, словно удар без касания.

Тихо захлопываю дверь.

Хватит с меня на сегодня Демида…

Глава 8

Марина.

Спокойное и размеренное утро следующего дня идёт своим чередом.

Спортивные штаны, плотный топ, волосы в хвост, наушники на шее.

Часы показывают нормальный пульс, а это значит, что я даже не нервничаю, покидая свою квартиру. Просто внутренне уже готовлюсь к очередной словесной дуэли с Разумовским у порога.

Но в коридоре сегодня пусто.

Тишина.

И разочарование тонкой занозой вонзается прямо сердце.

Неужели обиделся? Решил больше не стоять здесь со своими глупыми стаканчиками кофе?

Ну и отлично.

Правда. Лучше так. Пусть будет тишина. Я — за.

Абсолютно!

Иду к лифту. Жму кнопку, вставляю наушники в уши.

— Доброе утречко! — Возникает словно ниоткуда фигура Демида.

Он в кроссовках, толстовке и спортивных штанах. На запястье блестят умные часы. Подтянут, собран. Выглядит как человек, который знает, чего хочет.

Это раздражает.

— Ты куда в таком виде?

— Как куда? — Улыбается так, что внутри у меня коротит. — На пробежку, конечно.

— На пробежку? — Веду бровью со скепсисом.

— Ага!

— Так ты… Тоже бегаешь?

— Естественно!

— С каких пор?

— С сегодняшнего дня, — подмигивает.

Вот же… Дуралей.

Едем вместе в лифте вниз.

— Только не смей бежать моим маршрутом, понял?

— Ну ты же знаешь, я весь такой… Спонтанный. Непредсказуемый. Никогда не знаешь, куда меня понесёт.

Выходим из подъезда. Включаю музыку в наушниках, запускаю трекер и сразу ускоряюсь, на всякий случай. Вдруг действительно понесёт…

Через минуту слышу за спиной топот.

Через две — характерное пыхтение.

Улыбаюсь. Он правда бежит.

Даётся ему это, правда, с большим трудом. Видно сразу: не бегун. Он из тех, кто тягает железо и без проблем жмёт сотку от груди. Большая мышечная масса — это, бесспорно, эффектно, однако марафоны ему с такой грудой мышц не бегать, увы. Даже пара километров в моём бодром темпе почти подвиг.

— Помощь нужна? — Оборачиваюсь через плечо. — Вызвать скорую?

Демид, согнувшись почти пополам, не останавливается, только вскидывает вверх руку с оттопыренным большим пальцем.

«Всё супер».

— Ну, ты держись там. Осталось каких-то четыре километра.

Его глаза округляются.

Я бегу. Дышу ровно. Ритм — привычный. Тело слушается. Голова тоже вроде ничего. Только мысли в ней роятся.

Какого чёрта он вообще со мной бежит?

Чего он хочет добиться?

Это что, новый способ выбить из меня признание о Лере?

Или ему просто скучно здесь, и он ищет способы разнообразить утро?

Смахиваю пот со лба. Нет. Не сейчас. У меня проект. Сроки горят. Мне нужна концентрация, а не этот внезапный кросс по минному полю прошлого. Этот человек выскочил, как черт из табакерки, в самый неподходящий момент.

Стараюсь не оборачиваться, но слышу Демида за спиной.

Чуть тише, чуть дальше. Иногда он совсем пропадает, но упорно догоняет.

Я делаю вид, что мне плевать, но внутри всё вытянуто в струнку.

Ближе к дому я ускоряюсь, просто чтобы выплеснуть всё: раздражение, горечь, напряжение.

Моя спина мокрая, сердце бьётся в ушах, но в целом чувствую себя прекрасно, чего не скажешь о Демиде.

Он ковыляет к подъезду, пока я делаю лёгкую растяжку. Останавливается и резко наклоняет корпус вниз, руками упираясь в бёдра. Красный, как рак. Плечи ходят ходуном.

— Живой?

Он кивает и выпрямляется. Взлохмаченные волосы блестят от пота. Но, чёрт его дери, он всё равно выглядит так, будто сошел с обложки.

Ну не человек, а оскорбление логики.

Мы молча поднимаемся на лифте. Он дышит тяжело. Я уже полностью восстановилась.

На нашем этаже я поворачиваюсь к двери, вставляю ключ.

— Предложение… выпить чаю… всё ещё… в силе… — Сипит, как умирающий, но улыбается.

— Очень мило, конечно, однако у меня срочная работа. Так что — извини. Мне не до чаёв. Тем более с тобой.

Он только кивает и скрывается за дверью своей квартиры.

Всё. Финита.

Но почему-то я чувствую — не финал.

Глава 9

Марина.

Шагаю в ванную, на ходу сбрасываю одежду. Горячая вода приятно обжигает кожу. Стою под тугими струями, пока мышцы плеч и бёдер не расслабляются.

Заматываю мокрые волосы в полотенце. Домашние штаны, хлопковый топ — комфортный боевой режим включён.

На кухне ставлю турку на плиту — люблю варить кофе именно так: медленно, с ароматом, с маленьким огоньком нетерпеливого ожидания в груди.

Пока варится кофе, открываю ноутбук. Он оживает, как послушный зверёк. Поочерёдно открываются все окна проекта. Файлы подгружаются.

Работа зовёт, и я почти рада этому, потому что работа отлично вытесняет из головы все ненужные мысли.

Кофе, шипя, вскипает и возмущённо поднимается бурлящей лавой. Снимаю турку с огня. Мурлыча под нос песенку, иду к холодильнику, мечтая о глотке кофе с молочной пенкой. Уже представляю, какой он горячий, мягкий, но крепкий. И как прекрасно с чашечкой концентрированного жидкого блаженства я сяду сейчас за работу!

Открываю холодильник и с неудовольствием обнаруживаю, что молока-то и нет! Коробка от молока есть, а самого молока — нет!

Ромка! Какое вероломное предательство! Выпил и поставил обратно, как всегда. Мужская классика.

Подперев бедром дверцу холодильника, зависаю пустым взглядом на полках с продуктами.

Может, без молока? Нет.

Может, в магазин? Точно нет.

Проверяю время: почти десять. Ромка в это время ещё должен быть дома.

Срываюсь, хватаю ключи, влетаю в домашние тапочки и сайгаком скачу вниз по лестнице.

Луплю кулаком в Ромкину дверь. Через две секунды она распахивается.

Рома — в белой рубашке, с криво завязанным галстуком, с одним ботинком в руке и чашкой кофе в другой. Красавчик, как всегда.

— Маруся? — Изгибает бровь.

— Я буквально на минуту! Пришла похитить твоё молоко.

— Грабёж средь бела дня, — драматично качает он головой. — Бери, что хочешь.

— Угу, — тянусь к нему, поправляя узел галстука. — Куда красивый такой намылился?

— С инвестором встречаюсь. Если повезёт — переподпишем контракт на б о льшую сумму, — Рома поднимает руку и одёргивает рукав рубашки, обнажая часы на запястье. — Так, Марусь, я побежал. Опаздываю уже. Будешь уходить — захлопни дверь.

Опрокинув в себя остатки кофе и напялив второй ботинок, Рома вылетает за дверь.

Тащусь на кухню.

В холодильнике у него — молочный рай. Миндальное, овсяное, даже кокосовое. Ромка — гурман. Хватаю миндальное, выныриваю обратно в подъезд, захлопываю за собой дверь.

Возвращаюсь наверх со сладким ощущением победы.

Наконец-то смогу поработать без всяких форс-мажоров!

Подхожу к своей двери. Вставляю ключ…

Не идёт. Совсем. Застревает на полпути и даже не думает проворачиваться.

— Зараза… — Шепчу, дёргая ключ в стороны. — Ну давай! Что с тобой не так?

Дверь позади меня, тихо скрипнув, открывается настежь.

Демид приваливается плечом к косяку. На губах расцветает ангельская улыбка.

— Упс, — качает головой. — Кажется, у нас форс-мажор.

Глава 10

Марина.

— Твоих рук дело? — Указываю на дверь.

Точнее, на замок — мёртвый, как мои надежды на спокойное утро.

Демид склоняет голову к плечу.

— Неужели ты намекаешь, что я, скажем, мог всунуть в твою замочную скважину кусочек тонкой проволоки, смазанный суперклеем? — Он задумчиво трет подбородок, широко улыбается. — Боже, как ты вообще могла такое обо подумать? Я честный человек, Марин. В жизни бы не стал так подло поступать.

— Да что ты? А как тогда ты объяснишь, что мой замок, который два года работал как швейцарские часы, без единого нарекания, вдруг сломался буквально через пару дней после того, как ты переехал?

Демид пожимает плечами, совершенно не смущённый моими прямыми намёками на его причастность к мелкому хулиганству.

— Случайность. Металл стареет, механизмы устают…

— Случайность, — передразниваю, копируя его тон. — Удобно прикрывать всё совпадениями. У меня проект, чёрт бы тебя побрал, Демид! Срочные правки. Я должна была уже полчаса как работать!

— По ещё одной невероятной случайности у меня дома есть и ноутбук, и вай-фай.

— Ага, так вот в чём заключался твой гениальный злодейский план, да? Саботаж! Изолировать меня в подъезде, довести до паники, заманить в логово… Блестяще.

— Я вообще не понимаю, о чём ты, — прикладывает ладонь к сердцу. — Мои намерения чисты, как хрусталь.

— Так, всё, я сейчас же закончу этот цирк… Я сейчас… — Хлопаю себя по карманам.

Чёрт. Телефон не взяла.

Глубокий вдох. Мысленно считаю до трёх.

— Будь добр, одолжи телефон.

— Да пожалуйста, — Демид достаёт из кармана гаджет и протягивает мне.

Забираю телефон. Наши пальцы соприкасаются. Мгновение — и сердце дёргается, как на перегазовке.

Отдёргиваю руку быстрей, чем успеваю понять, что именно почувствовала.

— Куда звонить собралась?

— В цирк. Скажу, что они клоуна забыли. Пускай забирают.

— Ха! Оч смешно, Мари.

Вбиваю в поисковик запрос, и лента выдаёт мне номера слесарных служб, работающих в нашем районе.

Нет, ну кто он вообще такой, а?

Только появился, и уже крутит мой день, как хочет.

Набираю первый попавшийся номер, прижимаю телефон к уху.

— Алло! — Громко и с претензией.

— Здравствуйте, мне срочно нужен мастер. Заклинило дверной замок, не открывается.

— Так… Сейчас посмотрю. Свободный мастер будет… Часа через три.

— Через три?! — Срывается в фальцет мой голос.

— В лучшем случае. Оформляю заявку?

— Спасибо, не надо.

Сбрасываю, тут же набираю второй номер, однако и тут меня ждёт неудача — мастер сможет подъехать только к вечеру.

Измеряю шагами коридор, будто мои мельтешения могут что-то решить или исправить.

Демид молчит, прислонившись к косяку, наблюдает за мной с выражением не то любопытства, не то откровенного веселья.

Кретин.

По третьему номеру меня тоже не могут ничем порадовать.

Сбрасываю и просто стою, глядя в никуда.

— Ну что, как успехи? — Тянет Демид, не скрывая усмешки.

— Прекрасно. Заказала слесаря. Будет здесь к обеду. Но это уже не важно, потому что к тому времени шеф с меня три шкуры снимет.

Демид делает шаг в сторону, открывая дверь шире. Приглашающим жестом взмахивает рукой в сторону своей квартиры.

— У меня есть альтернатива. Ну что, Мари, заглянешь на чай?

Глава 11

Марина.

Захожу в квартиру Демида.

Не потому что хочу, и уж точно не потому, что доверяю — просто другого выбора у меня нет. Замок в моей двери, с лёгкой руки этого великого стратега, приказал долго жить. А я без телефона, ноутбука, с горящим дедлайном и головой, гудящей, как трансформаторная будка.

Демид молча отступает, давая мне пройти.

Удивительно, но в квартире нет ни неразобранных коробок с вещами, ни бардака. Всё чисто, аккуратно, немного холодно. Очень мало личного и живого, и всё же это пространство, несмотря на столь короткое пребывание в нём Демида, уже дышит им.

Массивная тёмная мебель, строгие линии, геометрия. Цвета — серый, угольный, сталь. Ни одного тёплого пятна, только тень от лампы на стене.

— Кабинет там, — кивает Демид в сторону. — Ноут включён.

— Мне нужно будет установить BIM.

— Обижаешь, Бимка уже стоит. Выходи из моей учётки и работай на здоровье.

Вздёргиваю брови.

— Прямо так с порога доверишь мне свою Бимку? Шутишь?

— Я шутил с тобой когда-нибудь про работу?

Ни разу. Именно это и пугает.

Прохожу в кабинет.

Чисто. Строго. Законченно.

Стены в графитовых панелях, монолитный стол из чёрного дерева — никаких ящиков, только тонкая настольная лампа и ноутбук. Экран не заблокирован. Щелкаю по иконке рабочей программы и вхожу в свою учётную запись.

— Ладно, работай.

— Ты уходишь?

— А ты думала я сяду и буду напряжённо дышать тебе в затылок?

— Я была уверена в этом на сто процентов.

— Ну… — Демид прищуривает один глаз. — Честно говоря, была у меня такая мысль. Но в конце концов я выбрал кофе. Принести? О, нет, ты же у нас теперь пьёшь чай. Ладно, принесу чай.

Он разворачивается к выходу.

— Демид!

Замирает в дверном проёме.

— И всё же… Я предпочту кофе.

— Что ж, — усмехается. — Приятно видеть, что люди так быстро меняются. По щелчку пальцев.

Уходит, прикрывая за собой дверь.

Свежая голова, бодрый старт, и пальцы уже вводят правки в план — корректирую расположение вентиляционных каналов, проверяю согласование уровней перекрытий. У нас по проекту подземный паркинг выходит за границы допустимого уклона, не бьются высоты — нужно пересчитывать.

Черчение, расчёт, быстрые комментарии в файле.

Я в этом как рыба в воде. Работа захватывает с головой, не оставляя места для посторонних мыслей. Пока в неё вцепляешься — не тонешь.

Не сразу замечаю, как дверь приоткрывается.

Демид входит бесшумно, как кот. В руках тащит поднос с дымящейся, источающей чарующие ароматы чашечкой кофе. Рядом — тарелочка с эклерами, взятыми, судя по виду, в той самой пекарне через квартал, где и я сама вечно затариваюсь сладостями для себя и Лерчика.

В гробовом молчании поднос перекочёвывает из руки Демида на стол перед моим носом. Сам же Демид отходит в сторону и садится на диван у стены. Откидывает голову на спинку и закрывает глаза.

Мы с ним в одной комнате, и мне даже не нужно защищаться?

Отхлёбываю кофе. Он горячий, насыщенный, бьёт в самый нерв. Мозг цепляется за знакомый вкус, и на пару секунд меня отпускает.

Пальцы снова скользят по тачпаду. Экран светит в лицо.

За спиной — ровное дыхание.

И никакой войны. Пока.

* * *

Скролю по чертежу, прищуриваюсь, отстраняюсь от экрана, снова приближаюсь. Что-то не сходится. Уровни фундамента и лестничный пролёт. Всё вроде правильно, но нет ощущения, что это можно будет собрать живьём.

На бумаге — да, а вот при строительстве всё пойдёт прахом.

Задумавшись, постукиваю пальцем по губам. Нога нервно подрагивает в ритм.

Угол, уклон, примыкание балки — что-то не то. Решения пока нет. Я его знаю, оно где-то рядом, просто мозг не желает извлекать его наружу. Я будто в темноте шарю наощупь.

— У тебя тут перекрытие над шахтой на одиннадцатом не сойдётся с лестничной площадкой, — раздаётся за спиной. — Нужно переделать.

Резко поворачиваюсь.

Демид стоит очень близко, а я даже не слышала, как он подошёл. Он словно просто возник из ниоткуда. Одна рука в кармане, другая аккуратно держит откусанный эклер. Глаза на экране, не на мне.

— Я и пытаюсь это переделать, — копирую его нравоучительный тон. — Мне нужно подумать.

— Что тут думать? Нужно сдвинуть шахту на сорок сантиметров влево и поднять платформу на двести миллиметров. Тогда угол входа в лестницу станет допустимым. Ты и уклон сохранишь, и не нарушишь высоту прохода. Плюс в подшивку впишешь трубу, как декоративный элемент.

Я моргаю растерянно.

Это… Точное решение. Даже слишком точное.

— Ты… Ты вообще откуда это знаешь?

— Я ведь тоже инженер, Марин. Забыла?

— Думала, ты давно уже этим не занимаешься.

— Опыт не пропьёшь, — указательным пальцем касается своего виска.

В голосе нет хвастовства. Только сухая, равнодушная констатация. Он садится на край стола, кидает обёртку от эклера в урну и, глядя на монитор, продолжает:

— У тебя неплохая раскладка, но ты загналась. Глаза у тебя квадратные, ты ж наверняка уже не соображаешь. Дай я расставлю узлы, а ты потом проверишь.

— Нет уж, — фыркаю, — ты не полезешь в мой проект.

Он поднимает брови.

— Я вообще-то тебя только что из ямы вытащил. И кофе сварил.

— По твоей вине я оказалась в этой «яме».

— Лирика.

— Факты.

Смотрим друг на друга. Несколько долгих, вязких секунд. У него взгляд спокойный, как у пилота, у которого всё под контролем. Меня это раздражает.

Демид выдыхает резко через нос, ставит на поднос мой пустой стакан.

— Просто сдвинь эту чёртову шахту, Марин. Я не лезу. — Уходит, не дожидаясь ответа.

Я остаюсь одна в кабинете, смотрю в экран. Пальцы по инерции зависают над клавишами.

Медленно навожу курсор. Щёлкаю. Шахта двигается влево. Платформа — вверх. Всё встаёт на место.

Работает.

Чёрт бы тебя побрал, Разумовский…

Глава 12

Марина.

Три часа пролетают, словно в тумане. Я не поднимаю головы, пальцы стучат по клавишам, экран мерцает от схем и слоёв. Отдаю все правки в срок и с чувством глубокого удовлетворения выдыхаю.

Откидываюсь на спинку кресла, вытягиваю руки вверх, потягиваясь. Затёкшие мышцы жалобно откликаются лёгким приятным жжением. Демид заходил ещё всего один раз с новой порцией горячего кофе. Молча встал у меня над душой с видом человека, который собирается сверять по проекту план всех вентиляционных шахт лично, однако сдержался. Просто постоял у стены и ушёл обратно на кухню.

Контролёр фигов.

Однако он не завёл разговоров о Лере, и этот факт удивляет меня, но одновременно с этим я чувствую благодарность. Хорошо, что мы лавируем вокруг этой темы. Поднимать со дна прошлое, перебирать осколки и искать виноватых мне не хочется. Не сейчас. А лучше бы вообще никогда.

Лучше бы всё оставалось так, как было.

Сохраняю изменения, закрываю чертёж, выхожу из своей учётки и закрываю крышку ноутбука. Всё. На этом этапе — конец. Однако впереди самый важный этап — финальные правки.

Иду на кухню.

Демид в фартуке крутится у плиты, на которой в сковороде с глухим шипением что-то поджаривается. Пахнет приятно — чесноком, мясом, пряными специями.

— Над чем ты там колдуешь? — Опираюсь бедром о косяк.

— Да я… Эм… Готовлю обед. Чили с говядиной. Как поработала?

— Прекрасно, — подхожу ближе, склоняюсь над сковородой. Ладонью подгоняю горячий ароматный пар себе в лицо. Вдыхаю.

Вкусно. Но…

— Чего-то не хватает, — прищуриваюсь. — Есть какао?

— Чего? — С подозрением.

— Несладкий какао-порошок. Нужно добавить буквально чайную ложку. Не для сладости — для глубины. Это известный трюк. И щепотку корицы. Это сделает вкус более насыщенным и придаст дымности.

Демид со скепсисом поднимает брови, однако лезет в кухонный шкаф.

— А ты точно не из тех, кто варит просто макароны с кетчупом.

— Ты удивлён?

— Нет, — жмёт плечами. — Я помню, как ты готовила для меня. Ничего вкуснее с тех пор не ел.

Смущённо улыбаюсь.

Демид подмешивает в чили какао и корицу, пробует.

— М-м…

— Лучше?

— М-м… Это… Ты чёртова ведьма. На вот, — зачерпывает новую порцию горячего соуса. Дует. — Попробуй сама.

Тянет ложку, намереваясь кормить меня со своих рук.

Пар поднимается вверх — пряный, сочный, острый.

Демид очень близко, на расстоянии вытянутой… Ложки.

Смотрю в его лицо. Он не отводит глаз.

На самом дне его чёрных зрачков плещется густой сироп из эмоций.

Он не двигается, застывая мраморной статуей, будто боится разрушить хрупкий и неустойчивый миг перемирия.

Тишина растягивает пространство.

И шум шкворчащей на сковороде говядины становится совсем далёким.

Внутри, из самой глубины, поднимается давно погребённое под слоями боли и злости чувство. Тёплое, опасное, колючее.

Воспоминания…

Те, что я буквально ногами распихивала по тесным неуютным коробочкам, чтобы они не всплывали и не бередили и без того изрезанную в лохмотья душу.

А теперь — вот они.

Касаюсь губами ложки.

Горячий металл обжигает уголок рта. Язык почти мгновенно распознаёт терпкость какао, тепло корицы и остринку перца.

Но в голове у меня сейчас не про специи. В голове это странное, невозможное, нереальное чувство, что мы всё ещё вместе. Будто ничего не рушилось. И не вставала между нами его секретарша, превратив прямую линию нашей жизни в чёртов треугольник.

Глотаю с усилием. Еда встаёт комом поперёк горла. Сердце замирает, пропуская удар, и мне приходится приложить титанические усилия, чтобы вырваться из этого гипнотического плена.

Встряхиваю головой и отступаю на шаг.

— Неплохо… — Прочищаю пересохшее горло. — Очень даже…

— Да, мне тоже показалось, что стало гораздо…

Телефон Демида вибрирует в кармане.

— Да, — не глядя берёт трубку. — Понял, спасибо. Сейчас будем.

Сбрасывает.

— Слесарь приехал, — с мрачной улыбкой убирает телефон обратно в карман.

— Правда?! Ну неужели! Ну, я пойду тогда, пожалуй…

— Не дождёшься чили?

— Нет, я… Мне нужно дома ещё… Всякое… — Взмахиваю неопределённо рукой. Разворачиваюсь. Спешу к выходу.

Демид медленно идёт за мной.

— Даже не знаю, стоит ли тебя благодарить, — хватаюсь за ручку двери. — С одной стороны, ты дал мне поработать. С другой — именно по твоей вине я оказалась без ноутбука. Так что… Вряд ли это твоя заслуга.

Он открывает рот, будто хочет ответить, но я не даю ему времени.

— Увидимся.

Выхожу, аккуратно прикрыв за собой дверь.

* * *

Слесарь с хлопком закрывает крышку своего ящика с инструментами и, кряхтя, поднимается с колен.

— Всё. Готово. Новый замок поставил, старый — только в утиль. Механизм в суперклее. Это ж кто у вас вандализмом занимается? Дети, небось?

— Угу, дети, — стреляю взглядом, полным осуждения, на квартиру Разумовского.

— Вот, проверяйте. Всё работает.

Проворачиваю ключ — щелчок, и дверь открывается легко, без сопротивления. Захожу внутрь, раскидываю руки, глубоко вдыхаю.

Как же хорошо просто быть дома!

Тихо. Просторно. Знакомо. Мчу на кухню, хватаю свой телефон, проверяю пропущенные: целая тонна сообщений в рабочих чатах, но ничего важного.

Возвращаюсь к двери проводить слесаря.

— Сколько я вам должна?

— Так нисколько! Сосед ваш уже всё оплатил. Повезло вам. Мне б таких соседей, — хохочет.

— Вы даже не представляете, о чём мечтаете, — сухо комментирую.

Слесарь уходит.

Закрываю за ним дверь.

Словно желая вымолить прощение у квартиры, хватаюсь за уборку. Подушки возвращаю на диван, грязную посуду — в посудомойку. Игрушки в комнату Лерчика.

Вернуть контроль, восстановить равновесие и присвоить заново себе свою территорию.

После уборки оцениваю себя в зеркале. Выгляжу как женщина, которая пережила нечто. Или как женщина, которая оттёрла то не отмываемое пятно с раковины. В общем — готова.

Но времени на передышку нет — пора забирать Леру.

Уже через полчаса я стою на площадке у садика. Шумно, дети носятся с визгами, строят башенки из песка, катаются на каруселях, дуют мыльные пузыри.

День солнечный. Май нынче щедр на прекрасную погоду.

— Ма-ма-а-а! — Летит ко мне Лерка, раскинув руки в стороны. Сияет.

Личико раскраснелось, коленки на вчера постиранных штанах грязные, косички совсем разлохматились. Моя-то лапочка…

Приседаю, чтобы поймать её в объятия. Кружу. Она визжит от восторга и обнимает за шею так крепко, что становится трудно дышать.

Она тёпленькая, пахнет детсадовской едой и молочным шоколадом.

— Ну что, заяц, как день твой?

— Мы строили из песка замок! Он был с башнями! А потом его дракон разнёс!

— У-у! Правда?

— Ага! — Огромные глаза как у оленёнка блестят.

— Марина Александровна, я должна вас предупредить, — подходит к нам воспитательница, улыбается устало. — У нас четверо с сыпью, подтвердили ветрянку. С завтрашнего дня группа уходит на карантин.

— Да вы что? Надолго?

— Пока не знаю, — пожимает плечами. — Я напишу в чат, когда карантин снимут.

Чуть крепче прижимаю к себе Леру.

Голова моментально начинает составлять график: когда работать, кто из фрилансеров подстрахует, как переделать проект под новые сроки. Всё вперемешку.

— Ясно. Спасибо, — киваю.

Не конец света. Просто очередной ребус.

— Мам, мы теперь не пойдём в садик? — Тянет меня Лерка за воротник.

— Пока нет. Будем дома сидеть. Только ты давай, не вздумай болеть, слышишь?

— Обещаю! Я вообще болеть не умею! — Кивает она с самым серьёзным видом, и мы идём к машине.

Ну что ж… Добро пожаловать на карантин!

Глава 13

Демид.

Готовлю ужин к приходу мамы. Каждый её визит — проверка на прочность.

Наши встречи мало напоминают уютные посиделки, скорее, позиционную войну. И я выбираю место для линии обороны.

Сегодняшний ужин — это фронт.

Мама предпочитает заходить с фланга. Сначала наверняка отпустит комментарии про пустые подоконники без цветов, вздохнёт, упрекнув меня в отсутствии скатерти, а потом ударит по тылам: «Ты всё ещё один?»

Но я намерен держать строй. К её штурму у меня готов свой гарнизон: стальные нервы, спокойствие, контроль. И мясо, запекающееся в духовке.

Я не видел Марину три дня. И в голове всё навязчивей крутится мысль, что надо бы зайти, узнать, как она, как Лера. Но я прекрасно понимаю, чем это закончится. Она выставит меня. Она умеет. Вежливо, даже с улыбкой, но так, что не останется сомнений, что мне там не рады. Зайти — значит опять подставиться под её холод.

А холода от неё не хочется больше.

Я дурак, да?

Мечтаю о женщине, которая совершенно осознанно предпочла мне другого мужчину.

И всё равно не могу перестать думать о ней.

Сам факт того, что я живу в этой квартире, напротив Марины, до сих пор не укладывается в голове. Между нами всего метр. От моей двери до её — один широкий шаг. А по ощущениям — целая пропасть.

Удивительно, как легко я сюда въехал, будто само место меня позвало. Хотя на деле я выстроил целую схему, чтобы всё сложилось именно так, как мне нужно.

Я начал искать возможность сблизиться не напрямую. Потому что знал, чем это может кончится.

Случайностей я не ждал — я их создавал.

Узнал, что в этой квартире живёт пожилая женщина, одинокая и уставшая от топающих детей этажом выше. Мы встретились. Я предложил ей вариант получше: двухуровневая квартира в доме, что я сдал парой месяцев ранее, с лифтом, с охраной и видом на набережную. Всё оформил через риелторов, не отсвечивая. Переезд моя невольная сообщница приняла с воодушевлением, и вот, спустя две недели, я уже стоял у своей новой квартиры, гипнотизируя взглядом дверь напротив, как идиот.

Мне казалось, этого будет достаточно. Просто быть рядом. Не вмешиваться, не лезть, не напоминать о себе. Но когда ты каждый день слышишь, как кто-то смеётся за тонкой стенкой, когда шаги становятся узнаваемыми — просто быть рядом становится невыносимо.

Я мог бы не узнать вообще. Мог бы не узнать о том, что у меня, возможно, подрастает дочь. Всё началось с разговора на офисной кухне — Аня, новая девчонка в моей фирме, рассказывала о том, как работала «Горизонте». Имя Марины, оброненное вскользь, резануло по ушам.

Сложно на сто процентов избегать человека, когда вы крутитесь в одной сфере.

— У неё дочка такая лапочка, — продолжила Аня.

Я тогда только хмыкнул. Подумал — ну, супер. Хоть кто-то наконец сделал её счастливой, раз я не смог. А потом Аня сказала возраст ребёнка.

Четыре.

И вот тут внутри меня что-то резко встало на место и в то же время развалилось.

Четыре года.

И с того момента всё закрутилось. Я не мог не проверить. Не мог забыть. Не мог больше делать вид, что всё, что нас связывало, истлело без следа. И если Лера — моя… Я должен знать. Должен быть рядом.

Вот так я и оказался здесь. Против своей логики, против гордости, против всего, что когда-то считал самоуважением.

Запах еды становится насыщеннее, поднимается вверх, и я убавляю огонь.

Вдыхаю — вроде получилось. Просто, быстро, но съедобно.

Мама наверняка будет у меня с минуты на минуту. Она пунктуальна до безумия, и если сказала, что будет в шесть, значит, в пять пятьдесят девять уже будет жать на звонок. Я её знаю.

Звонок в дверь раздаётся в шесть ноль-ноль, как выстрел по расписанию.

Открываю.

— О, слава Богу, — восклицает мама вместо приветствия. Втягивает воздух, принюхивается подозрительно. — Что это ты там готовишь?

— Запекаю мясо. Проходи.

Мама идёт по коридору, попутно рассматривает интерьер.

— Ну хоть стены ровные. Хотя вот эту комнату стоило бы перекрасить. Холодно от неё. И цвет… Что это вообще? Мышиный?

— Серо-зелёный. Я так и хотел.

— Хотел… — Закатывает глаза. — Пусто у тебя тут как-то. А где шторы?

— В магазине.

— Мхм… Уютно тут, как в кладовке. Хоть бы цвет какой добавил. Или плед на диван. Ну вот хотя бы плед!

— Это называется минимализм. Меньше пыли, больше пространства.

— Пространства? Демид, тут эхо! Вот сюда просится хороший шкаф или хотя бы комод. И ковёр. Ты когда-нибудь слышал о коврах? Они делают дом уютным, в отличие от этой бетонной серости.

— Уют — понятие субъективное. Мне всё нравится.

Мама поджимает губы, двигается дальше. На ходу щёлкает выключателями.

— Хоть посуду успел расставить, — заглядывает в гостиную на накрытый стол. — А где твоя скатерть? Та, что я тебе дарила?

— В шкафу, где ей и место.

— Что значит в шкафу?! Она льняная! Я её в магазине выбирала два часа! Показывай, в каком шкафу!

— Мам, ты пришла ужинать или проводить инвентаризацию?

— Я пришла к своему единственному сыну, — мама драматично качает головой. — Который, к слову, совершенно не ценит мой труд и эстетику. Ну ладно. Что у тебя на ужин?

— Говядина с овощами. В духовке. Без ковра и скатерти, уж извини.

Она садится, подравнивает по видимой лишь ей линии ложку и вилку.

— Надеюсь, хоть мясо ты купил нормальное, а не эту жвачку, что продают в супермаркетах.

— Вот ты и скажешь, когда попробуешь.

— А что за район такой ты выбрал? — Морщится. — Скучный. Парк далеко, магазины маленькие. Мне не нравится. Тихо, как в санатории для пенсионеров. Зачем ты вообще сюда переехал? У тебя была твоя замечательная квартира прямо в центре города. Если уж приспичило менять квартиру, надо было ко мне поближе перебираться. Вон, в моём доме этажом ниже трёшка хорошая продаётся. Там и до тёти Люды недалеко. Все свои рядом.

— Именно поэтому я и переехал сюда, чтобы от своих подальше.

— Вот ты всегда так. Будто я тебе чужая. А я, между прочим, ради тебя всю жизнь…

— Да-да, я знаю, — перебиваю. — Ты родила, вырастила, воспитала. Спасибо тебе. Правда. Но это не даёт тебе права диктовать мне, где и как жить.

Она фыркает, отпивает маленький глоток сока из стакана.

— Всё у тебя не по-людски.

— Мам, мы можем закончить прямо сейчас, чтобы не тратить нервы и время, — складываю на груди руки.

Сложно с ней. Очень сложно.

Слово поперёк — обижается. А не отражать её атаки тоже нельзя, потому что иначе она решит, что может двигать мои границы по своему усмотрению.

— Бестолковый ты, Демидушка. Всё наперекосяк. Живёшь один, как дикарь, — мама уязвлённо задирает подбородок. — Пристроиться бы тебе к кому-нибудь.

— Мам, я что, вагон поезда? — Накладываю ей в тарелку салат.

— Тебе бы женщину в дом. Такую, которая всё бы тут организовала.

— Мы оба знаем, что ты не женщину найти мне хочешь. Ты хочешь копию себя. Только помоложе.

Она кивает, будто я всё равно не понял главного.

— Перестань. Я просто хочу, чтобы ты не жил как затворник. У нас на работе Ниночка есть. Такая девочка — загляденье! Скромная, тихая, и главное — коренная москвичка. У неё, между прочим, две квартиры в собственности. Одна от бабки досталась, вторая от матери. Представляешь?

Откладываю вилку. Аппетит пропалокончательно.

— И что, мне их на засолку пустить, эти квартиры?

— Не начинай, Демид. Просто подумай. Девочка с приданым. Серьёзная. А ты что? Всё один.

— Мама, я каждый месяц дома сдаю. Мне не нужно приданое, чтобы в бюджете не тесно было. Женщина, по моему скромному мнению, ценна сама по себе, а не квадратными метрами, что ей бабушка оставила.

— Глупости. Обмен должен быть равноценным. Ты вложишь чувства, она — стабильность. И не надо мне вот этого: «любовь, душа». Я за практичность!

— Не желаю больше слушать. Забудь.

Пару минут мы ужинаем в тишине.

Молчание — единственный способ избежать конфликта с маминым-то характером, полным шероховатостей. И я запарился, откровенно говоря, обруливать эти неровности.

Люблю её, конечно, но… Сил моих нет.

— Соседи-то хоть нормальные? — Поднимает мама взгляд от тарелки.

— Прекрасные. Ты не поверишь, кто живёт напротив.

— Если это не Олег Газманов, я не впечатлюсь, — улыбается миролюбиво. Отправляет кусок мяса в рот.

— Нет, не Газманов. Марина.

— Какая ещё Марина?

— Та самая. Моя Марина.

Мама перестаёт жевать. А судя по краснеюще-синеющему лицу, кусок мяса встаёт у неё прямо посреди горла.

— Что?

— Марина. Моя бывшая жена.

— Ты с ума сошёл? — У неё словно срывает стоп-кран. Мама вспыхивает, как сухая бумага. — Зачем ты поселился рядом с этой… С этой вертихвосткой? Ты что, надеешься, что она тебя обратно позовёт? Она же тебя, как последнего мальчишку, за нос водила! Позор! Унижение! А тебе не приходило в голову, что она опять тебя заманит? Эта… Эта актриса из погорелого театра! Кто знает, сколько у неё этих мужиков было после тебя!

— Мама, хватит! — Повышаю голос.

— Нет, не хватит! — Мама не остаётся в долгу. — Я тебя на свет родила, я тебя растила! Не для того, чтобы ты жизнь себе испортил, вляпавшись снова в эту грязь! Тебе стоит держаться подальше от этой выскочки и её выродка!

Я застываю в напряжении.

В голове, как при монтаже, прокручивается наш диалог, отматываясь назад.

Ни слова. Я не проронил ни звука про ребёнка, ни единого намёка.

В теле нарастает тугая злость. Она разливается под кожей, распирает грудную клетку, вытесняя воздух из лёгких. Носом медленно втягиваю воздух — только бы не сорваться, только бы не дать этой ярости выйти наружу…

— Что ты сейчас сказала?

— Что? — Моргает мама часто.

— Я не говорил тебе про ребёнка.

— Как? Ты только что сказал… Сказал…

— Нет. Это ты сказала. Её выродок, — челюсти сжимаются. Голос садится так, что я сам едва узнаю его. — Что это значит?

Глава 14

Демид.

Мама отводит взгляд.

А внутри меня расползается трещина. Тихо и необратимо. Мысль, чёткая, как инженерный расчёт, возникает сама собой: она знала.

Если она знала о ребёнке, а с Мариной перестала общаться сразу после того, как та ушла… Значит, она была в курсе с самого начала. До того, как всё развалилось. До нашей ссоры и решения расторгнуть брак.

Она знала и молчала.

Нет… Не молчала.

Скрывала.

Для чего?

Совершенно ясно становится, что всё в моей жизни с Мариной пошло не так не случайно. Не потому, что мы с ней не совпали, ошиблись, выгорели. А потому, что кто-то решил, что вправе всё за меня решать.

И глядя теперь на мать, я вижу не её. Я вижу человека, способного разрушить чужую жизнь лишь ради иллюзии контроля.

— Значит, знала. Всё это время знала.

— Дёмочка…

— Что ты сделала?

Молчание.

— Что ты сделала?! — Срываюсь в глухую ярость.

— Я… Я думала, это не твоё. Я надеялась, что ты уйдёшь и забудешь её. Она не пара тебе, Демид! Простушка! Ни рода, ни племени!

— А я, можно подумать, граф английский!

— Ты знаешь, я, пожалуй… — Мама подскакивает с места.

— Стоять! — С хлопком припечатываю ладони к столешнице. Мама тряпочкой опускается обратно на стул. — Рассказывай всё. С самого начала. И не вздумай врать, я различу твою ложь.

Мама тяжело сглатывает. Молчит. И тот страх за себя, что она источает, злит меня лишь сильней.

Никакой жалости сейчас.

— Я… Я пришла тогда к ней, когда ты был в командировке. Решила, что она должна знать…

— Знать что?

— Что у тебя роман с этой… Секретаршей. Она же вертелась вокруг тебя.

— У нас ничего не было! Никогда!

— Я не была уверена…

— Не была уверена, поэтому пришла к моей жене, чтобы вложить в её голову свои выдумки? Ты решила, с кем мне спать, кого любить, кому доверять?

— Ты же ездил с ней вместе…

— По работе! По чёртовой работе! — Хватаюсь за голову, провожу ладонями по лицу, словно хочу содрать с себя эту долбаную неправильную реальность. — И даже если бы у меня с ней что-то было, это решал бы я! Я, мать твою! Но ты не остановилась. Ты пришла в мой дом, к моей жене, и наплела ей, что я её предал?

Она не отвечает, но мне и не нужно подтверждений. Я и так вижу. Всё как по схеме на чертеже. С каким упорством бульдозера она разнесла мой дом, мою семью.

— Фотографии, — взмахиваю резко рукой в воздухе. — Фотографии, которые ты мне прислала. Что это?

— Это… Они… — Мама обмахивает раскрасневшееся лицо ладонями. — У нас мальчик жил этажом ниже. Он разбирался в этих программах. Я принесла ему пару фотографий, и он…

Мир вокруг просто перестает существовать.

Я не верю.

Не могу поверить.

— То есть ты сфальсифицировала доказательства своими руками?

Она прячет лицо.

— Как же низко ты пала, мама.

— Демидушка…

— Ты не просто влезла в мою жизнь. Ты разрушила её! Намеренно. Методично. Хладнокровно. Ты вбила клин между мной и женщиной, которую я любил больше жизни. Ты вышвырнула из моей судьбы дочь. Ты отняла у меня всё, что было настоящим! И самое ужасное, что за пять лет ты даже не почувствовала раскаяния!

Грудь скована железом.

Перед глазами один за другим мелькают кадры: Марина, которую я так отчаянно пытался ненавидеть целых пять лет за вероломное предательство. Наш болезненный разрыв, который так и не пережил. Молчание.

Пять.

Гребаных.

Лет.

— Я мог быть отцом, — выдыхаю горький воздух. — Я мог быть рядом с ними. Мог бы любить, защищать, оберегать, но…

Прожигаю взглядом мать.

Она словно по щелчку пальцем стала совсем чужой мне.

И от этого нестерпимо больно, словно кто-то ломает мне кости по одной.

— Ты убила мою семью.

Мама зарывается лицом в ладони.

— Я лишь хотела, чтобы ты был счастлив.

— А сделала меня пустым.

Она плачет. Сначала беззвучно, но постепенно всхлипы становятся всё громче, с надрывом.

— Деми… Демидушка… Прости меня! Прости, мальчик мой! Я ведь добра хотела тебе! Я не думала, что так всё выйдет…, думала, забудешь… Не знала…

— Не знала? — Усмехаюсь невесело. — Всё ты прекрасно знала. Ты рассчитала каждый шаг. Подгадала время. И дошла до победного конца. Ради чего? Ради иллюзии, что ты всё контролируешь?

— Сыночек! Сыночка мой!

— Не сын я тебе. Больше — нет. — Голос хрипнет. — Ты растоптала во мне всё самое светлое. Подрезала мне крылья.

Крупные слёзы, смешиваясь с тушью, катятся по её щекам.

— Демидушка, прости… Прости меня!

— Бог простит. Я — вряд ли.

Резко встаю. Стул с жалобным скрипом прокатывается по полу. Иду к выходу.

Мама в панике тоже подскакивает.

— Куда? Куда ты?!

— Возвращать свои крылья. Будешь уходить — захлопни дверь.

Глава 15

Демид.

Стучу. Тихо, потом чуть громче. За дверью слышится шорох, дверной замок щёлкает.

Марина открывает, и мои брови сами собой взлетают вверх.

Она серая. Уставшая. Плед на плечах, спутанные волосы, под глазами синева. Глаза тусклые, и кажется, вот-вот закроются.

— Марина?

— Если ты пришёл меня терроризировать, уходи, — хрипит. Голос срезан почти до шёпота. — Я сегодня не расположена к словесным поединкам, а фехтовать на рапирах ещё не научилась.

Отодвигаю её в сторону, прохожу в квартиру.

Удивительно, как легко она уступает. Без сопротивления, без злости. Это уже не бой — это остатки былой обороны.

Такая она хрупкая сейчас, уязвимая. Моя. До самых кончиков тонких пальцев. До последней родинки, включая ту, что прячется под полусферой шикарной груди. Каждой клеточкой тела она — моя.

Во мне сидят тысячи слов, что копились пять долгих лет. Они ждут выхода. Они хотят быть озвученными.

Я должен сказать, как она прекрасна. И как сильно я люблю её.

Открываю рот, чтобы начать фонтанировать приятностями.

— Ты плохо выглядишь, — вырывается из меня очередная хрень.

Браво, Разумовский! Мастер красного слова!

— А ты как всегда галантен, — сухо усмехается Мари.

— Что с тобой?

— Ничего, — ворчит, плотнее закутываясь в плед.

Прикладываю ладонь к её лбу — горячо. Лава. Кипяток.

— Ты заболела?

— У Лерки в садике эпидемия ветрянки. Карантин. Ты бы тоже шёл отсюда, заразишься.

— Я в детстве переболел. А Лера как?

— Прекрасно. На ушах стоит, — чуть улыбается, и от её улыбки мне привычно сносит голову.

— Так, всё с тобой ясно. Иди-ка ты в постель.

— Какую постель, Демид, ты с ума сошёл? У нас дедлайн, проект нужно закончить!

— Ты горишь, Мари!

— Нет, это сроки мои горят. Я не могу сейчас валяться без дела. Я должна работать.

— И что ты сейчас там поработаешь с квадратной головой? Много толку от тебя будет? Иди. Ложись. Ты пила жаропонижающие?

— Нет, от них в сон клонит. Нельзя спать.

— Почему?

— Лерка дома. Кто присмотрит?

— Я присмотрю.

— Ты? — Округляет глаза. — Вот ещё! Ни за что!

— Мари, ты можешь хоть раз со мной не пререкаться, а сделать так, как я прошу? Температуру нельзя переносить на ногах. Хочешь, чтобы всё затянулось на месяц? И тогда точно хана всем твои грандиозным планам и важным проектам.

Марина выдыхает. Сдаётся. Всплеснув руками, разворачивается в сторону спальни. Уходит, волоча за собой плед.

Иду на кухню.

Лера сидит за кухонным столом. Рисует фломастерами и косится на меня. Сосредоточенно, изучающе. И с подозрением.

— Как ты себя чувствуешь?

— У меня пятнышки, — вытягивает руку.

— Да, беда… Голова не болит?

— Нет, только у мамы болит. Я слышала, как она плакала.

— Плакала?

— Угу, — кивает. — Ты не будешь мою маму обижать?

— Не буду.

— Мама тебя боится. Она мне не говорит. Но боится.

— Откровенно говоря, это я боюсь твою маму.

— Зачем? — Фыркает Лерка и смеётся. — Мама же — девочка! А девочки не бывают страшными! Мама никогда никого не обижает, — говорит она уверенно и тут же возвращается к рисованию, будто разговор исчерпан.

Рассматриваю девчушку, опираясь бедром о столешницу.

И во мне что-то надсадно клокочет.

Моя дочь…

Лоб Маринкин, нет сомнений. Глаза карие, но не совсем Маринины. Мои? Носик — маленькая пуговка, чуть вздёрнутая на кончике. Точно Маринкин. Упрямый подбородок — мой.

Я ищу в ней себя, как будто этим могу наверстать потерянные годы. Вцепиться. Привязать.

С трудом заставляю себя отвернуться. Лезу по шкафам в поисках кружки.

— Лер, а где у вас стаканы?

— Здесь, — тычет пальцем в шкаф над раковиной. — Моя с зайцем. Мамина с котиком. Ты можешь взять зелёную без рисунка. Она скучная. Если хочешь, она будет твоей.

— Хочу, — с трудом сдерживаю улыбку.

Сердце скребётся от нежности, от боли и… Абсурдности момента.

Я за эти годы стал чужим даже самому себе, а этот ребёнок уже присваивает мне личную чашку.

Ставлю чайник.

Моя дочь сидит в двух метрах от меня. И понятия не имеет, кем я ей прихожусь.

— Как тебя зовут? — Вдруг спрашивает Лера.

— Меня? Э… — Так, для «папы» рановато, да? — Демид.

— Демид, а ты умеешь рисовать?

— Ну… Палку, кружок, глаза.

— А дом?

— Дом — да. С окошками и дымом из трубы. Классика. Дома я умею рисовать отменные. Я больше тебе скажу, я даже умею их строить.

— А пони?

— Нет. Пони — это уже высшая лига. Я не дорос.

Лера кивает, будто принимает это как честный ответ. Снова что-то черкает на бумаге.

— У тебя нос такой…

— Какой?

— Ну… Не злой. У одного дяди в магазине был злой нос. Дядя ругался на кассира, и его нос делал так, — Лера пальцами хватает себя за ноздри, растягивая их и возвращая в исходной положение. — А у тебя не злой.

Я моргаю. Усмехаюсь.

— Спасибо. За мой нос никто меня ещё не хвалил.

Чайник выключается. Наливаю воду в стакан, растворяю порошок, размешиваю.

— Лерчик, посиди пару минут, ладно? Я проведаю маму.

Лера, не отрываясь от рисунка, кивает.

Захожу в спальню.

Плотные шторы закрыты, создавая в комнате полумрак.

Марина, сжавшись под плечом в комочек, спит. Щёки пылают, ресницы мелко подрагивают.

— Мари, — присаживаюсь на край постели, осторожно трогаю её за плечо. — Марина, открой на минуту глазки. Я принёс жаропонижающее.

Она размыкает веки, привстаёт.

Подбиваю за её спиной подушки, чтобы было удобнее. Помогаю сделать первый глоток — горячо, но она терпит.

— Гадость редкостная, — морщится.

— Согласен. Но температура — ещё хуже.

Марина делает ещё пару глотков.

— Почему ты плакала? — Озвучиваю вопрос, который меня сейчас беспокоит.

— Когда?

— Лера сказала, что ты плакала.

— Нет. Лера фантазирует. У меня просто слезились глаза. Температура. Светочувствительность. Сам понимаешь.

— А если честно?

Она отводит взгляд в сторону.

— Если честно? — Слабо усмехается. Вбирает в себя воздух, словно готовится к прыжку. — Я просто устала, Демид. Не сегодня. Не от температуры. Вообще. Устала каждой клеточкой своего тела и души. Я только встаю — и уже всем должна. Я должна быть сильной, весёлой, терпеливой, внимательной. Должна работать, заботиться, помнить о прививках, о сроках, о счётах, о запеканке в духовке. Я должна быть мамой, другом, опорой, проект-менеджером, водителем, клоуном, врачом, педагогом и просто… Сильным, ответственным взрослым. А я одна. И если я слягу — всё посыпется. Никто не подхватит. Никто не поддержит. Мне нельзя болеть, нельзя срываться. Нельзя просто посидеть в тишине и признаться себе, что иногда… Иногда мне очень-очень страшно. Что я не железная, как пытаюсь себя убедить. Что мне бы хотелось просто приложить голову к чьему-то плечу и знать — меня поймают и поддержат, если я вдруг не выдержу. Ребёнок — это не работа. Не проект. Его нельзя отложить. Он есть всегда. Плохо тебе или хорошо, есть у тебя силы, или ты пуста до последней капли. Ребёнку всегда нужна мама. Мне нельзя быть слабой. Мне нельзя болеть, нельзя расслабиться. Я должна быть в режиме боевой готовности. Чтобы всё успеть. Чтобы просто быть хорошей мамой для своей дочери.

Смотрю на неё во все глаза.

Такая хрупкая, уставшая. Но в ней столько внутренней силы…

Забываю, как дышать. Ком вины встаёт поперёк горла.

Она не просит о помощи. Но каждый её вдох — это крик отчаяния. Тихий, затаённый.

— Ты прекрасная мама, Марин. Ты вырастила светлую девочку. Добрую, умную. Ты вложила в неё очень много, и всё вложенное умножится. Кратно. Уж поверь.

Она допивает лекарство. Забираю стакан и опускаю подушки, помогая Марине лечь.

— Поспи. Сегодня тебе можно ничего не контролировать.

— Ты справишься с Лерой?

— Мы обязательно что-нибудь придумаем. Найдём, как развлечься.

— Не вздумай включать ей мультики перед сном… — Бормочет сонно. — Она потом плохо засыпает…

— Хорошо. Не буду.

— Спасибо, что выручил… обещаю не эксплуатировать твоё плечо слишком долго…

Вымотанная температурой, она мгновенно проваливается в сон. Дыхание становится ровным.

Глажу её по волосам.

— Моё плечо теперь твоё. Столько, сколько тебе понадобится.

Глава 16

Демид.

Тихонько прикрываю за собой дверь спальни.

Лера по-прежнему сидит на кухне с карандашами в руках, как я и просил. Серьёзная, как бухгалтер. Рисует увлечённо, но поднимает голову, когда я подхожу ближе.

— Ну что, Лер, маму нашу я уложил. Она уснула и попросила, чтобы я приглядел за тобой. Как это делать — не имею ни малейшего понятия.

— А ты что, не умеешь играть с детьми?

— Честно? — Усаживаюсь на стул рядом, стараясь выглядеть как можно менее пугающе. — Откровенно говоря, у меня мало опыта в общении с детьми. Очень мало. То есть, почти никакого.

— А ты взрослый?

— Ну… вроде. У меня даже паспорт есть.

— А у взрослых должно быть много опыта?

— Желательно, — усмехаюсь. — Но бывает, что и взрослые ничего не умеют. Или учатся по ходу дела. Так сказать, экспресс-курсы.

Лера задумывается. Рисует кружок, дорисовывает к нему ушки.

— А кем ты работаешь?

— Я? Я основатель архитектурно-строительного холдинга. Управляю большой компанией.

— Это скучно?

— Нет.

— Звучит скучно, — выдаёт простодушно.

— Ну… Иногда действительно скучно.

Лера кивает, как будто подтверждает собственную теорию о том, что все взрослые работают скучно. Потом смотрит на меня внимательно, оценивая, выдержу ли следующий тест.

— Когда мне скучно, я играю в куклы. Ты умеешь?

— Не уверен, что пройду кастинг.

— Почему?

— Потому что куклы — это серьёзно. У них там своя вселенная, правила. А я новенький.

Лера хмыкает, потом осторожно пододвигает коробку с пластмассовыми жителями её вселенной.

— Я могу тебя научить. Ты будешь папой. У нас как раз один потерялся.

— Папа потерялся? — Моргаю.

— Ну да, — Лерка всовывает мне в руки потрёпанного Кена. — Он уехал по делам. Наверное, строить дома, как ты.

Внутри что-то медленно, но неизбежно сжимается.

— Ну что ж, кажется, папе давно пора возвращаться с работы.

— Вот это — Соня. У неё юбка с блёстками. Она звезда. А это — Ляля, — вводит меня в курс дела Лерка. — Она немного вредная, но очень добрая. Просто не умеет выражать эмоции. Ещё у нас есть пёс Бублик, но он куда-то потерялся. Наверное, пошёл за булочками.

— Пёс, который любит булочки? Хороший он человек!

— Он не человек. Он бульдог. Но ты бы ему понравился.

Я смеюсь. Первый раз за день — по-настоящему, искренне.

Лера щурится, разглядывая моё лицо.

— Ты когда смеёшься, у тебя один глаз становится больше другого.

— Правда?

— Да. Но это мило. Немножко. Чуть-чуть.

— Спасибо, эксперт по глазам.

— Я всё замечаю. Значит, я замечательная?

Поплывшим взглядом смотрю на эту милашку. Сама как куколка. Щёчки румяные, глаза — две бусинки. Волосы торчат в стороны из растрёпанных косичек, но в этом даже есть свой шарм.

— Замечательная, — говорю тихо, чтобы не спугнуть хрупкое волшебство момента. — Самая замечательная.

Лера широко улыбается и задирает подбородок. Словно я орден ей только что вручил.

Забрав с собой коробку с куклами, усаживается на ковёр.

Я не хочу быть для неё злым дядей, который обижает маму.

Не хочу быть для неё отцом, сбежавшим навсегда на работу.

Хочу быть тем, кто остался.

Хочу научиться играть в игрушки. Запомнить имена каждой её куклы. Печь булочки. И говорить про бульдогов.

Хочу стать кем-то, кого она сможет звать не по имени.

А просто — папа.

Спустя час Лерка поднимает глаза от коробки с куклами и пристально смотрит на циферблат настенных часов.

— Когда большая стрелка на самом верху, а маленькая вбок, это означает, что мне пора идти спать.

— Ну… — Тоже скашиваю взгляд. Ровно девять. — Окей. Иди тогда.

— Я не могу сама.

— Почему?

— Но я же маленькая! — Подбоченивается. — Мне нужно, чтобы кто-то сказку почитал.

— А ты сама читать не умеешь?

— Я ведь малышка совсем! — И глазками своими огромными хлоп-хлоп.

Смотрит на меня, не уверенная до конца, подхвачу я или отмахнусь.

Поднимаюсь с пола, разминая затёкшие плечи.

Это не моя территория. Я не знаю, как здесь всё устроено, ни в этой квартире в целом, ни в этой маленькой голове, в частности.

Лерка ведёт меня в свою комнату — маленький девчачий мирок, под завязку забитый единорогами, мягкими медведями и яркими рисунками.

— Сиди тут, — указывает на мизерный стульчик возле кроватки. — Я почищу зубы.

— Помощь нужна?

— Демид, я же малышка, а не лялька, — закатывает глаза точь-в-точь как её мать! — Сама справлюсь.

Убегает.

Неловко пытаюсь уместить зад на предложенном месте. Стульчик протестующе поскрипывает.

Сижу, словно в ловушке. Колени у ушей. Чувствую себя бегемотом, однако отчаянно делаю вид, что держу ситуацию под контролем.

Оглядываюсь.

Комната — конфетно-розовая крепость. На стене постер с котом в блестящих очках. С полок стеллажа на меня смотрит армия плюшевых животных.

На прикроватной тумбочке рисунок. Маленький человечек держит за руку большого человечка. Они оба огромными круглыми головами и в радужных платьях. Сердечки, облака, бабочки.

«Вдвоём навсегда» — подпись рукой Марины.

Меня там, естественно, нет. Не удивляет, однако внутри щемит.

Лерка залетает в комнату в пижаме с медвежатами. Прыгает с разбегу в постель и натягивает одеяло до самого кончика носика.

— Готова!

— Хорошо. Эм… Что читать будем?

— Мама читала мне «Волшебника Изумрудного города». Вон там лежит, — показывает пальцем на ящик тумбы.

Достаю книгу.

— Откуда читаем?

— Мы остановились там, где на них в лесу тигр напал, а Тотошка его прогнал! — Глаза у Леры становятся круглыми. — Он ла-а-ял и ла-а-ял, и зверь убежал. Представляешь?

Я усмехаюсь, открывая наугад страницы ближе к середине.

— Представляю. Герой, а не пёс. Значит, ищем место с Тотошкой против тигра.

Листаю. Яркие картинки мелькают перед глазами. Лера пододвигается ближе, заглядывает в текст, будто проверяет — точно ли я ничего не пропускаю.

— Там ещё Страшила зацепился за ветку и чуть с дерева не свалился. Он лёгкий, потому что из соломы.

— Так, вот и оно, — нахожу нужную главу. — «…Страшила запутался в ветвях, и Дровосек подтолкнул его снизу. В это время из-за кустов выскочил огромный тигр. Элли вскрикнула, но Тотошка бросился вперёд, заливаясь лаем. Тигр замер, оскалился… и отступил. Маленькая собачка оказалась смелее, чем все ожидали.»

— Тотошка классный, — довольно бормочет Лера. — Маленький, а совсем не трус.

— Маленькие часто оказываются самыми отважными, — улыбаюсь.

— Мама сказала, что ты похож на Страшилу.

— Мама сказала, что я страшный?

— Нет, — Лерка прыскает в кулак. — Не страшный.

— Ну, слава богу!

— Просто мозги потерял!

Хохочу, закатив глаза.

— Ну, спасибо, Марина. Вот это реклама. Потерял мозги… Прекрасно.

Лерка тоже хохочет.

— Но ты нашёл? Ну, свои мозги.

Детская прямота — отдельный вид оружия.

— Я… — вздыхаю. — Я, кажется, нашёл и мозги, и сердце. Осталась лишь отыскать храбрость.

Лера улыбается так, будто её это вполне устраивает. Потягивается, зевает.

— Ну и ладно. У Страшилы потом всё получилось. Значит, и у тебя получится.

Подтыкаю ей одеяло, приглаживаю волосы.

— И у меня получится.

Читаю дальше.

Лера слушает с полузакрытыми глазами. Иногда кивает, иногда шепчет за мной фразы.

Она уже почти спит, но перед тем, как провалиться окончательно, шепчет:

— Ты теперь будешь приходить почаще?

Проглатываю ком.

— Буду. Если ты не против.

— Я не против…

Засыпает. Тёплый, мягкий кокон из сна, тишины и детского доверия.

Выключаю ночник.

Провожу ладонью по её волосам.

— Спи сладко, дочка. Твой Страшила теперь охраняет твои сны.

Глава 17

Марина.

Открываю глаза.

В комнате мягкий полумрак, и только ноутбук — единственный источник света, освещает силуэт Демида, сидящего за моим рабочим столом.

Демид стучит по клавишам. Спина прямая. Он так сконцентрирован сейчас, что даже не замечает моего пробуждения.

Лежу тихо, не двигаюсь, и даже дышать стараюсь через раз. Просто смотрю. На него. На то, как гармонично он вписывается в эту комнату. Будто всё ещё свой. Будто и не было четырёх лет одиночества.

— Сколько времени?

Демид вздрагивает и оборачивается. Щурится, словно только сейчас понял, что в комнате совсем темно.

— Уже поздно. Или рано, как посмотреть. Четыре утра.

— Ужас. А что ты… Что ты там делаешь, за моим ноутбуком?

— У тебя же проект горит.

— Ты работаешь вместо меня?

— Почему вместо? Я работаю вместе с тобой. Просто сейчас я — мозг, а ты моя муза-вдохновительница.

— Демид, что ты несёшь? Какая ещё муза-вдохновительница?

— Спящая, — улыбается. — Признаться честно, твоя система отчётности повергла меня в ужас, поэтому я немного её адаптировал. Потом посмотришь, может, тебе так больше понравится.

Он жмёт пару кнопок на клавиатуре и с хлопком закрывает крышку ноутбука. Подходит медленно и присаживается на край кровати.

Тепло его большого тела обдаёт кожу волной кипятка.

Демид протягивает руку, убирает с моего плеча прядь волос. Плавно, словно в замедленной съёмке, ведёт подушечкой большого пальца по моей шее.

Я не дышу. Просто смотрю в его лицо, будто не узнаю.

— Что ты делаешь? — Спрашиваю на выдохе.

— У тебя новые высыпания, — отвечает так же тихо. — Надо зелёнкой прижечь.

— Не надо мне ничего прижигать зелёнкой, — протестую вяло. — Сейчас есть современные средства.

— Зелёнка — это индикатор, если ты не знала. Так мы хотя бы поймём, где старые, а где новые.

— Прекрасно. И я буду как леопард.

— Как самый красивый леопард в мире, — усмехается.

Не отстанет ведь, правда?

— Ладно, уговорил. Намажу зелёнкой. Спасибо за помощь с работой и с Лерой. Не стану тебя больше задерживать. Иди домой и поспи.

Он качает головой.

— Ага. Знаю я тебя, Мари. Всё равно сделаешь по-своему, если я не проконтролирую. Зелёнка дома есть?

— Есть.

— Где взять?

— Я сама.

— Лежи. — Смотрит испытующе. — Где взять?

— В ванной, в шкафчике у зеркала, — вздыхаю.

— Жди, — выходит из спальни.

Через пару минут возвращается с пузырьком зелёнки и ватными палочками.

В комнате темно, и только узкая щель света из-за двери разрезает комнату на две неравные части.

Тишина.

Слышу только собственное сбивающееся дыхание и его — тише, ровнее.

— Вставай, — протягивает ладонь, помогая подняться. — Где мажем?

Не знаю, с чего начать. Стоя посреди комнаты в простой домашней футболке и коротких шортах, чувствую себя крайне уязвимо. Словно впервые оказалась под взглядом мужчины.

Протягиваю руку. Открытая кожа — запястье, предплечье. Безопасное. Не слишком личное.

Демид медленно задирает рукав моей футболки. Его пальцы смыкаются вокруг локтя, и там, где наша кожа соприкасается, остаются пылающие ожоги.

Холодная ватка прокладывает дорожку вверх точками от запястья до самого плеча.

Мурашки бегут вдоль позвоночника, срываются вниз и уходят внутрь, щекоча меня уже оттуда.

Демид проводит по одному участку, затем по-другому. Второе плечо. Локоть. Предплечье. Запястье.

— Шея, — говорит тихо. Как факт, как неизбежность.

Я поворачиваю голову.

Его пальцы убирают волосы. Касаются кожи. Ставят точку.

Вена на моей шее трепещет. Пульсирует, как ненормальная, и я знаю, что Демид тоже видит это. Его палец задерживается ровно на ней чуть дольше, чем нужно. Я пытаюсь дыханием и усилием мысли замедлить ритм сердца, но оно только пугается больше и бьётся так, будто намеревается выскочить наружу. Долбит в горло, отбивает по рёбрам, глухими толчками отдаётся в ушах.

Демид опускается на колени передо мной.

— Ноги, — снова этот ровный голос, в котором ни намёка на вопрос.

Сам поворачивает меня так, как ему удобно. Не спрашивает разрешения, чтобы касаться меня.

А если бы спросил, что бы я ответила?

Демид берёт другую палочку, смачивает в зелёнке. Прикасается.

И снова — только ватка, но будто ладонь. Будто огнём по коже. Касается чуть выше, вдоль бедра.

Дышу чаще.

Демид двигается медленно, не спеша, но точно знает, как действует на меня.

И каждая клеточка тела во мне словно просыпается после затянувшегося сна.

Закрыв глаза, сглатываю.

Всё в комнате словно перемешивается: верх меняется с низом, стены схлопываются, угрожая раздавить меня, как букашку. В голове гулко, будто воздух стал гуще, тяжелее.

Шальную голову кружит. Чтобы не рухнуть, хватаюсь за плечи Демида. Под пальцами тугая мощь налитых силой мышц.

— Ложись, — велит тихо.

— Зачем?

— Ты шатаешься. Упадёшь ещё.

Опускаюсь на кровать, на живот, стыдливо прячу лицо в подушку.

Матрас слабо проседает под весом тела Демида. Воздух между нами сжимается, становится плотным, будто электричество. И мелкие разряды проникают прямо под кожу.

Тёплая ладонь Демида поддевает край футболки. Поднимает её вверх, задевая позвоночнику, оставляя за собой огненную дорожку.

Концентрируюсь на том, чтобы сдержать дрожь.

Губы выдыхают медленно в подушку.

Крохотная холодная точка где-то между лопатками.

Его пальцы пересчитывают позвонки. Медленно. Растягивая пытку. Почти не касаясь, но я чувствую всё — под его пальцами не кожа, а оголённый нерв.

Дыхание Демида тоже меняется. Оно становится тяжелей, быстрей.

Ещё несколько точек он ставит на пояснице.

Потом ниже.

Его ладони смещаются к бёдрам.

Я едва дышу и уже совсем-совсем ничего не соображаю. И когда он задирает край шорт вверх я уже даже не способна протестовать против его смелых движений.

Собственническое прикосновение к ягодице. Зелёнка — всего лишь повод, потому что сейчас в ход идут ладони, бесстыдно исследующие изгибы моих бёдер. Сжимают, гладят и снова сжимают.

Он не просто мужчина.

Он — мой бывший муж.

Человек, который знает, как довести меня до исступления парой умелых движений. И лишь какая-то сверхъестественная сила удерживает нас от того, чтобы не сорваться.

Внутри пульсирует тепло. Почти боль. Скручивается в узел, состоящий из напряжения и желания.

Он медлит. Он всё ещё держит палочку в пальцах, но не делает ни одного движения. Его дыхание — прямо надо мной. Я слышу, как он сдерживается. Как удерживает себя от самого естественного, самого запретного шага.

А я… я не шевелюсь. Только лежу. С закрытыми глазами. Губы прижаты к подушке, и если я хоть чуть-чуть выдохну громче — всё, всё рухнет.

— Переворачивайся, — командует Демид хрипло.

В его рокочущем голосе есть что-то, что заставляет меня слушаться.

Чёрт. Я сейчас, наверняка, пунцовая. И глаза блестят лихорадочно. Он ведь догадается…

Ладно, он же не идиот. Он и так уже обо всём догадался.

Наверняка он чувствует, как на каждое его прикосновение отвечает моё тело, становясь всё более податливым и пластилиновым.

Медленно переворачиваюсь на спину. Простынь холодит лопатки.

Тут же встречаю его взгляд.

Прямо в глаза.

Без маски.

Без защиты.

В упор.

Он смотрит на меня так, словно не было этих четырёх лет. И я смотрю в ответ. Не могу отвести взгляда. Между нами только неровное дыхание. Учащённый пульс. История. И слишком много того, что всё ещё не отпущено.

Демид тянется к моей футболке. Пальцы касаются кожи. Он задирает ткань медленно, будто боится меня спугнуть. Оголяет живот. Касается ватной палочкой вокруг пупка, выше, по рёбрам.

Холодно.

Но от этого только сильнее чувствую, как пылаю изнутри.

Он поднимает футболку ещё. Ещё.

Дыхание спирает. Воздух, что я с трудом вытолкнула из лёгких, встаёт теперь поперёк горла.

Демид пригвождает меня к постели взглядом.

Пальцы замирают у самой моей груди, и мы оба зависаем в сладком сиропе эмоций, сгустившихся в комнате.

Я жду, что он будет делать дальше.

Демид отставляет бутылёк с зелёнкой на тумбочку. Молча, будто принял какое-то внутреннее решение.

Его ладонь возвращается ко мне. Ложится на грудь, придавливая тяжестью. Пальцы двигаются, привыкая к форме. Скользят выше, едва касаясь. Потом чуть сильнее сжимаются, будто он хочет убедиться, что я настоящая.

Что это не воспоминание.

Закрываю глаза, позволяя отключить мозг и раствориться в ощущениях.

Горячая волна возбуждения прошибает всё тело, словно молния, что ударила в затылок и всполохами бешеных разрядов разбежалась до кончиков пальцев.

Я не дышу. Демид дышит за нас двоих.

Громко. Часто. Словно вот-вот сорвётся.

Он наклоняется ближе. Губы почти касаются моих. Мы делим кислород, которого совсем мало для этой объятой страстью комнаты.

Демид резко сжимает пальцы, превращая меня в один пульсирующий от желания сосуд.

С губ моих срывает тихий стон, что срабатывает, как щелчок предохранителя, потому что Демида срывает — он резко преодолевает разделяющее нас расстояние и впивается в мои губы.

Не спрашивает.

Берёт.

Жадно. Жестко. До дрожи. До треска внутри.

Целует так, будто всё это время терпел. Держал. Ждал.

Без зазрения совести тону в этом поцелуе. Захлёбываюсь. И не хочу больше воздуха

Хочу только его.

Больше. Ближе. Везде-везде-везде…

Но Демид вдруг резко отрывается. Подскакивает на ноги. Пальцами зарывается в волосы и сжимает с силой.

— Мари, я… — злой, отчаянный выдох. — Мне лучше уйти. Спокойной ночи.

Он сбегает слишком быстро.

От меня, или от себя?

Дверь за ним закрывается, а я лежу с широко распахнутыми глазами и отстранённо изучаю потолок.

Открытая. Раскалённая. Дрожащая.

В груди нестерпимо ноет.

И тело моё разочарованно ищет разрядки.

Тело, которое только что словно создали заново умелые мужские руки…

Глава 18

Марина.

Запах.

Он вырывает из сна и тянет меня за нос, как в мультике — будто я на цыпочках парю по коридору, ведомая ароматом сливочного масла и чего-то очень аппетитного. Запах мягкий, уютный, почти наглый в своей домашности.

На кухне Демид. В футболке, слегка смятой от сна, волосы взъерошены, будто он только что растрепал их пальцами.

Он стоит у плиты. Наливает тесто, ловко поворачивает сковороду так, чтобы оно растеклось по всей поверхности.

Всё это так непривычно, что я, словно парализованная, замираю в дверях.

Пять лет.

Пять лет никто не готовил для меня завтрак.

Если сама себе не нажаришь блинчиков — их не будет.

Всё сама.

Сильная, независимая, уставшая до чёртиков.

— Мамочка, доброе утро! — Подлетает ко мне Лерка, обнимает за колени. — Ой, ты тоже леопардик? И меня Демид помазал!

— Хорошо, — улыбаюсь. — Доброе утро.

— Привет, — оборачивается Демид. — Как себя чувствуешь?

— Намного лучше, — стыдливо отвожу взгляд.

После всего, что было вчера, я не знаю, как смотреть ему в глаза.

— Мам, можно я съем блинчики в своей комнате? — Лера хватает два блина, макает в варенье, и намыливается из кухни.

Я не успеваю ответить — она исчезает.

Остаёмся с Демидом вдвоём.

Я сажусь за стол. Он, поставив передо мной чашку с кофе, садится напротив.

Тишина между нами натянута, как тонкая нить. Стоит кому-то двинуться неосторожно, она порвётся.

С улицы доносится приглушённый бас из проезжающей мимо машины. Обрывки попсы залетают в приоткрытое окно и застревают в комнате.

— Марин, — тихо говорит Демид. — Прости меня.

Осторожно поднимаю глаза от своего кофе.

— За что?

— За то, что я пять лет ненавидел тебя… Ненавидел за то, чего ты не совершала.

В груди сворачивается, предчувствуя неладное.

— Ты сейчас о чём?

— Я ведь думал, что ты мне изменяла.

— Что?! — Вспыхиваю.

Его реплика горит на коже пощёчиной.

— Я знаю, что это не так.

— Конечно, это не так! Как ты мог такое подумать обо мне, Демид?! Серьёзно?! Судишь обо мне по себе, да?

— Мама прислала мне фото. На них ты с каким-то мужиком. В обнимку. — Он выдыхает.

— Какие ещё фото?

Решительно ничего не понимаю.

Никогда не было у меня других мужчин, пока я состояла в отношениях с Демидом. Даже мыслей о других не было.

Так о каких фото он говорит?

— Ты думал, что я тебе изменила… — Слова выходят сдавленно, хрипло. — После всего? После того, как мы с тобой…

— Но ведь и ты поверила словам матери. Разве нет? Про мою измену с секретаршей. Про измену, которой не было, Мари!

— А ты подтвердил! Я звонила! Ты всё подтвердил!

— Лишь наш разрыв, — Демид сжимает челюсти. — И я… Я жалею, что не стал тогда выяснять подробности. Не хотелось копошиться в этой грязи. Я жалею, да. Я просто… поверил. Потому что, наверное, где-то внутри всегда боялся, что ты уйдёшь. И мама подтвердила мой страх. Я вечно был в разъездах, всё время занят бизнесом. Командировки, встречи, работа. А ты одна. Вот я и решил, что ты…

Я всё ещё не могу поверить в то, что слышу.

Словно кто-то нарочито медленно вонзает мне в грудь раскалённое лезвие.

Медленно встаю на ноги. Демид тоже.

— Ты думал, что я изменила тебе, — голос предательски дрожит от обиды.

— Марин… — он делает шаг ко мне, но я отодвигаюсь.

— Нет, — кладу ладонь на собственную грудь, чтобы успокоить неровное биение сердца. — Ты решил, что я вот так просто… пошла и…?

— Я не горжусь этим.

— Пять лет! — Взрываюсь. — Пять долбаных лет, Демид! Я была одна. Я растила её одна. Я работала на износ, жонглировала всем сразу, ломалась, училась справляться с бессонницей, с истериками, с детскими болезнями. А ты где был?! Где?

Демид тяжело выдыхает. Словно дикий зверь наматывает круги по кухне.

— Я жалею, что не был рядом, Мари. Жалею, что всё это время тебе приходилось быть сильной в одиночку. Что не держал тебя за руку, когда ты падала. Что не делил с тобой бессонные ночи, страхи, злость… Что Лера росла без меня.

— Я винила себя. Думаешь, я не думала, что это я всё разрушила? Что я сделала что-то не так? Что была недостаточно хорошей, недостаточно любящей?

— Ты всё делала «так». Ты лучшее, что случалось со мной, Марин. Я не могу отмотать время, увы. Не могу оказаться там, в твоём сложном прошлом. Но я здесь. Сейчас. И если мне придётся вымаливать у тебя прощение каждый день, я так и сделаю. Пока ты не будешь готова впустить меня обратно в свою жизнь.

Отвожу взгляд. В горле ком. Не хочу плакать. И жалеть себя больше не хочу.

— Я засыпала, мечтая, чтобы ты вернулся. Чтобы это оказалось кошмаром. Я ждала, Демид. Ждала звонка. Сообщения. Твоего "прости". Ты не пришёл.

Слёзы всё же срываются с ресниц. Медленно текут по щекам. Не рыдание, а ровная, горькая тишина.

Столько лет на помойку…

Демид делает шаг. Второй.

И я не отступаю больше.

— Прости, — шепчет. — За всё. За то, что меня не было рядом. За то, что не поверил. За то, что потерял нас.

Он берёт мою ладонь в свою руку — аккуратно, словно хрустальную. Прикладывает к своей щеке.

— Я не прошу тебя довериться мне прямо сейчас. Не прошу простить всё сию минуту. Это было бы нечестно. Но теперь я рядом, Мари. По-настоящему. Каждый день. Моя дверь прямо напротив твоей.

Смотрю на него долго, почти не моргая. Как будто вижу впервые.

Но нет, даже спустя пять лет он всё тот же. Мой Демид.

Я всё в нём знаю наизусть до последней чёрточки.

Знаю, как он улыбается. Как чуть напрягает челюсть, когда нервничает. Как бережно обнимает меня, и как страстно занимается со мной любовью.

Всё это — моё.

Оказывается, всегда было моим.

Да, обида внутри велика. И маленькая слабая девочка внутри меня не желает вот так просто прощать. Но сильная и самодостаточная женщина… Она смертельно устала. И просто хочет положить голову на чьё-то сильное плечо.

— Я люблю тебя, Марин. Любил всегда. Даже когда думал, что ненавижу. Даже когда мечтал забыть. Моя любовь к тебе сильней всех других чувств вместе взятых.

Слова, которые я мечтала услышать, ложатся живительным пластырем на трещину внутри. Края зияющей пустотой дыры стягиваются…

— Я тоже люблю тебя.

Он улыбается — одной из тех излюбленных мной улыбок.

И я улыбаюсь тоже.

Может, впереди нас джут споры и трения. Может, мы совершим ещё кучу ошибок. А может, совершаем её прямо сейчас, когда действуем наперекор желанию злопыхателей развести нас.

Но это не важно.

Важно лишь то, что он смотрит на меня вот так, словно я единственная женщина во всей вселенной. И я знаю, что это чистая правда.

Эпилог

Год спустя.

Лера.

Я не знаю, зачем взрослым переезжать из одной квартиры в другую, если там и так всё было удобно. Лифт, мусорка рядом, садик через две улицы. Зато теперь у нас есть дом. Настоящий. С верандой, с большими деревьями, на которых растут сливы, и с травой, по которой можно бегать босиком, и мама даже не ругается.

Мама так и сказала:

— Здесь ты сможешь бегать босиком по утренней росе.

Я сначала подумала, что «роса» — это имя собаки, а папа объяснил, что это вода на траве, которая почему-то появляется именно с утра. Странно, конечно, но красиво.

Папа теперь живёт с нами. Не по соседству, а просто с нами.

Он готовит блинчики по вторникам, а по четвергам печёт булочки. И ещё он глупо шутит. Не по дням недели, а всегда. Но маме нравится. Она постоянно смеётся, когда папа шутит. И я тоже смеюсь, потому что мне нравится смеяться вместе.

Когда папа жил по соседству, а не с нами, мы часто ходили друг к другу в гости. Мама говорила, что не нужно ему так часто появляться, а потом как-то утром взяла и поцеловала его в щёку, пока он переворачивал блинчик.

Я тогда сделала вид, что не заметила. Хотя заметила, конечно. Я всё замечаю, потому что я замечательная.

Иногда они ссорятся. Мама сердито спрашивает:

— Ну сколько можно спорить?!

А папа отвечает:

— С тобой — можно вечно.

И они смеются. Даже если сначала злились.

Не знаю, почему. Взрослые очень странные…

Иногда мама грустная. Смотрит в окно и молчит. Тогда папа подходит, садится рядом и просто держит её за руку. Долго-долго.

Иногда наоборот, грустит папа. Тогда мама приносит ему чай и молчит рядом с ним.

Я не всегда понимаю, о чём они молчат. Но это какая-то важная тишина. Как будто они говорят по-особенному, не ртом, а сердцем.

Если вдруг мама с папой снова забудут, как сильно любят друг друга — я им напомню. Ведь я не только замечательная, но и напоминательная.

А ещё, нашёлся мой бульдог. Тот, что любил булочки, но потерялся. Хороший он человек, этот бульдог. Нашёлся он именно тогда, когда в нашем доме стало пахнуть булочками, что печёт папа. И теперь я точно знаю, что если где-то тебя сильно любили, то ты всегда найдёшь дорогу обратно, даже если сначала чуть-чуть заблудился.

Часто папа, играя со мной, подкидывает меня в воздух. Высоко-высоко. Так высоко, что я почти до облаков достаю. А потом я падаю, падаю, падаю… И папа всегда меня ловит. Он говорит, что это его самая главная обязанность — ловить нас с мамой, когда мы падаем.

И, наверное, если есть в мире кто-то, кто умеет так ловить, значит, падать не так уж и страшно.

Потому что жизнь — это не когда всё правильно.

Жизнь — это когда всёпо-настоящему.

С шумом, смехом, потерянными бульдогами и руками, которые держат крепко-крепко, даже если ты иногда вредничаешь.

И если такое у тебя есть — значит, у тебя уже всё получилось.

А ещё я точно знаю: если очень хочется, чтобы всё было хорошо — надо просто немножко подождать.

И держать рядом тех, кто пахнет теплом, любовью и булочками…

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог