Овертайм для чемпиона [Дмитрий Валерьевич Иванов] (fb2) читать онлайн

Овертайм для чемпиона

Глава 1

— Ты уверен? — спрашивала меня Марта, когда мы прощались в Москве в начале сентября.

— Да. Пусть делают у вас операцию. Советская медицина на хорошем уровне, но и ваши врачи, надеюсь, не хуже.

А бабуля моя в загранпоездке «отличилась» — умудрилась простудиться в Норвегии. Все же непривычной к скандинавским ветрам оказалась коренная ростовчанка. А может, виной «важное задание органов», за которое она взялась уж слишком рьяно.

Потом ещё и перенервничала, и врачи заподозрили инсульт. К счастью, обошлось, но обследование показало другое: проблемы с желчным пузырём. И теперь бабушку готовят к операции в Норвегии. Я так решил. Не сказать, чтобы я не верил советским врачам, но в Осло — всё же спокойнее: современная аппаратура, и шприцы у них, наверное, гарантированно стерильные, а не кипячёные, или и того хуже — пущенные в дело по второму кругу одноразовые.

Бабуля, конечно, рвалась на Родину — соскучилась по дому, по нашей природе, по разговорам с соседками на лавочке. Хоть и планировалось, что родня месяц в Норвегии пробудет. Но я упёрся. Тут уж извини, бабуля: мне так спокойнее будет.

Марте же, наоборот, уезжать домой не хотелось.

— Жаль расставаться, я тут привыкла… Удачи тебе на соревновании. Я знаю, ты победишь, — грустно сказала она на прощание.

Мне оставалось только обнять её и прижать к себе. Вот так и стоим не в силах расстаться. Всё просто, и всё чертовски неправильно. Хотелось сказать умное или смешное, но в голову лезла лишь банальщина вроде «пиши письма». В итоге промолчал, только крепче сжал плечи подруги.

Тут объявили посадку, и поток людей понёс Марту вперёд. Её белая шляпка ещё несколько раз мелькнула в толпе и пропала. На душе сразу стало пусто.

В отличие от Марты у меня уверенности в победе на предстоящем чемпионате мира нет. И дело не столько в именитых соперниках. Хотя, например, тот же кубинец Пабло Ромеро, двукратный чемпион мира, — это вам не хухры-мухры. А немец Генри Маске — вообще отдельная история: длинный — выше меня сантиметров на восемь — и спокойный, как удав перед броском.

Но главное — не соперники, а моя дурацкая травма: растяжение связок плечевого сустава. Слава богу, не катастрофа, но приятного мало. Руку тянет, и при подъёме чуть покалывает. Но хуже всего то, что это моя рабочая рука — левая.

Диагноз ставили в нашей БСМП ещё перед отъездом. Я тогда упросил врачей держать это в секрете. Согласились, но сказали, что восстановление займет не меньше месяца. И то в лучшем случае.

На что надеюсь? Первый бой у меня лёгкий — с датчанином Нильсом Мадсеном в отборке. Чудес от соперника не жду: парень он старательный, но, если честно — какой в Дании бокс? Скорее клуб для любителей помахать перчатками после работы. Планирую победить его, что называется, одной левой. Ну, в моём случае — одной правой.

А вот второй бой уже 26 сентября — четвертьфинал. И к тому времени, плечо, может, отпустит, и станет полегче.

Неудачно вышло и с жеребьёвкой: в отборке шесть боёв, и двоим счастливчикам сразу повезло оказаться в следующем этапе. Я в их число, понятно, не попал. Но ничего — разминка лишней не будет. Да и Мадсена я сделаю, в этом сомнений никаких.

— Толя! Что, правой сегодня решил поработать? Молодец! Но ты двурукий боксёр, не забывай об этом, — рассеянно похвалил меня Копцев на тренировке, даже не вникая, почему я левую берегу.

— Что, Толя, с рукой что-то? — уже после занятия подошёл Владлен Сиротин, наш тренер по физподготовке.

Деду за семьдесят, фронтовик. Опытным глазом он сразу подметил неладное, так что врать я не стал.

— Есть маленько. Константину Николаевичу только не говорите. Заживёт, как на собаке. Да и первый бой у меня с датчанином — должен победить.

— Тут главное — травму не усугубить. Врачам показывался?

— Угу. Сказали — до месяца на восстановление уйдёт. То есть, к финалу буду уже как огурчик, — шучу я, радуясь, что дед, вроде, сдавать меня не собирается.

— Ладно, прикрою. Да и что делать? На тебя да на Игоря — основная надежда, — вздохнул старик, имея в виду Игоря Ружникова. — А что болит — так то ерунда. На фронте бывало: идёшь «за ленточку» своими ногами, а обратно тебя уже тащат, и болит так, что хочется сдохнуть, — разоткровенничался Сиротин.

— А Цзю что же? — поинтересовался я: по моим прикидкам, Костян сейчас в форме.

— Неплох, — одобрительно кивнул Сиротин. — Но и соперники у него солидные, с опытом, и Костю уже били. Я про Цюлова сейчас. Да и кубинец с американцем — тоже не подарок.

— А в тяжей наших что ж не верите? — допытываюсь дальше.

— Там в весе до девяноста — сам Феликс Савон, чемпион и обладатель кубка мира. У Жени задача — в финал пробиться, благо с жеребьёвкой ему повезло. А вот у Сани, — задумался Сиротин, имея в виду Мирошниченко, — соперники пожиже, но он сам, вижу, разобран. Форму не набрал. Только ты это… разговор между нами.

Я изобразил замок, закрывающий мой рот, который и без того редко открывается без особой надобности.

— Ну, чё по мороженому? — спросил у меня сладкоежка Цзю после тренировки, кивком головы показывая на летнюю пристройку к кафе-мороженому около Олимпийского.

День солнечный, даже жаркий — почему бы и нет? И мы, как были в спортивном, не переодеваясь, рванули за холодным лакомством. Теперь военнослужащего в Косте выдавала разве что короткая стрижка. У меня, впрочем, волосы не длиннее.

Купив в кафе две «розочки» с пломбиром, щедро политым вареньем и посыпанным орешками, мы двинули к свободному столику. Рядом, за соседним столиком, два солдата — по виду явно дембеля. Формально ещё в форме, но уже неуставного вида: рубашки расстёгнуты, пилотки заломлены, ремни болтаются. Пытаются склеить двух девчонок, которые сидят рядом и глупо хихикают. У обеих — кучеряво завитые головки, у одной на шее платок пестрый повязан, у другой на запястье блестят часики, явно импортные, может, и с золотым корпусом даже. Неплохо.

По нам с Костяном они лишь мазнули равнодушным взглядом — не интересны мы им. Да и плевать. Я на женский пол вообще не смотрю — после недавнего расставания с Мартой. А Косте с его детской мордашкой и щуплым телосложением — он в весе до шестидесяти боксирует — и вовсе сложно кого-то зацепить. Никто же в нём не признает олимпийского чемпиона. Впрочем, и во мне тоже. Мы ведь не легенды футбола.

Солдаты в глазах девчонок смотрятся куда как интереснее. Один блондин, другой брюнет — и оба могучие, выше меня ростом. Да ещё и орденская планка — вернее, целая грядка значков на кителях — впечатляет. Понавешали, чтоб сразу бросалось в глаза: мол, герои мы, от пуль врага не прятались! Мальчишки…

— Чё, днюху будешь отмечать? — спрашиваю я друга, у которого день рождения девятнадцатого сентября.

— Шутишь? У меня же бой двадцатого, не до праздников. Потом отметим, после первого.

Первого октября у нас финалы. А Костя тоже в отборочных участвует. Только у них в категории двадцать человек, а не четырнадцать, как у нас. Так что есть не только одна восьмая, но и одна шестнадцатая. Костян вообще начинает первым из наших — восемнадцатого сентября.

— Думаешь, выйдешь в финал? Сетку смотрел? Цюлов там маячит в полуфинале, а ты ему уже сливался.

— Ой, не ссы, — раздражённо отмахнулся друг.

— Мажем, что продуешь? На пинок? Давай: кто выиграет спор, тот с одиннадцати метров мячом бить будет по заднице.

— На три давай! — загорелся Костя.

— Думаешь, я промажу с первого раза? Не боись!

— Ну все, капец тебе, — надулся Костя, а я только довольно ухмыльнулся в ответ.

Лишняя мотивация. Ещё и во время боя ему что-нибудь обидное крикну — чтоб злее был.

Впрочем, Костя бой все же сольет — это я помню из прошлого. Вживую поединок не смотрел, но так как уже дембельнулся, будучи студентом, то мог покупать «Советский спорт».

— Любишь ты задираться… Ничего, со всей силы бить тебя не буду. Солдат ребёнка не обидит, — пафосно произнес друг.

— Эй, ты, что, служил? — эту фразу уловил один из двух дембелей, блондин, возвращающийся с улицы, куда, похоже, выходил покурить.

— И щас служу. В Орле, — прищурился Костя. Дневной свет бил ему прямо в глаза, делая их ещё уже.

— А че в гражданке? В самоволке, что ли? — сразу подобрел солдатик, расплывшись в улыбке.

Ответить Костя не успел.

— Документы, солдат. Почему вид неуставной? — в пристройку вошёл патруль: двое солдат и летёха.

— Отвали, — дерзко ответил ему здоровяк. — Я дембель и на учет уже встал. А что носить гражданскому, не тебе решать.

Летёха тут же сдулся, но покрутив головой, обнаружил поблизости ещё двух подозрительных типов с короткой стрижкой.

— Мы гражданские, — сразу предупредил наезд я, но блондин по тупости, или специально, сдал Костю:

— А китаец сказал, что служит…

— Я кореец! — рявкнул Костя. — И вообще мы спортсмены, члены сборной.

— А это не имеет значения! — обрадовался летёха.

— Имеет, — твёрдо возразил я. — Мы вот сейчас посидим и дальше побежим на тренировку. Видишь, в спортивной форме? Так что, тащ лейтенант, ищите своих самовольщиков где-нибудь ещё, и подготовке сборной не мешайте.

— Документы! Оба.

Никаких документов с собой у нас, конечно, не было. От гостиницы тут недалеко, а мы оба в спортивных трико и майках с надписью «СССР» на спине. Вид несолидный, да паспорт в карман таких шмоток не сунешь.

— Ты кто такой, борзый? — начал заводиться летёха.

— Тащ лейтенант, это же олимпийский чемпион по боксу Штыба, он ещё и депутат какой-то, — поспешил вставить один из его младших по званию спутников.

Вот так номер! Не футболисты мы, а всё равно узнали. Да и чего удивляться? Те, кто боксом живёт, на меня, как на пример, смотрят: плакаты в спорткомплексах висят, фотки в журналах мелькают. Вот в «Советском спорте» недавно статья была — не про меня, про сборную. Но на фото, крупным планом Штыба!

— Макар, это точно? — обернулся старший патруля.

— Точно. А второй, вроде, тоже чемпион. Я в китайцах плохо разбираюсь, но, возможно, это Цзю.

— Я кореец! И советский человек! — взвился Костян.

Он и до этого был на взводе: я же по дороге его подначивал — критиковал, что не так двигается по рингу, не так бьёт. Теперь вижу: мой друг дошёл до кондиции.

— Стоп, Костян, не кипятись. — Я примирительно вскинул ладони, глядя на патруль. — Товарищи военные уходят. Так же?

— А автографы можно? — вдруг спросил солдатик, оказавшийся любителем бокса.

Вся эта сцена и сам факт, что мы не два малосимпатичных типа в трико, а чемпионы, уже долетел до соседнего столика с дембелями.

— Мальчики, а можно нам тоже автограф получить? — звонко выкрикнула одна из девушек, та что была с платком на шее.

А вторая, с золотыми часиками, даже ладошки потёрла в предвкушении. Не думаю, что девицы любят бокс, видимо, просто решили, что автограф чемпиона — это почти что лейбл на фирменных джинсах. Можно показывать всем, чтоб знали, какая ты крутая.

Я хотел было сказать: мол, идите сюда, распишемся. Но мой друг, как всякий вояка, оголодавший без женской ласки, проворно вскочил и рванул к столику, не испугавшись двух бугаев рядом с весёлыми подружками.

Кстати, выбор так себе… обе полненькие, круглолицые — не мой типаж. Но не бросать же товарища одного. Ладно, пойду тоже распишусь девушкам. Хоть на блокноте, хоть… ещё где.

— А что за фамилия такая — Цзю? — спросила та, что с платочком.

— Корейская. Вообще «тсююю» означает — неделя. Неделин по русскому будет, — пояснил я вместо друга, так как не уверен, что тот и сам это знает. А я-то в будущем читал.

— Тсю-ю-ю… Звучит, будто бзднул, — по-хамски пошутил блондин. Ему, как и его другу, интерес к нам девушек, которые, по их мнению, уже были на крючке, явно не понравился. — А Штыба — что за фамилия?

— Штыб — это у нас в Ростове угольные отходы так называют. А может, и от деда фамилия досталась: он революционер известный был, Семён Штыб. Чё, хочешь тоже пошутить? — я ласково прихватил шутника за загривок, и тот моментально сдулся, отведя глаза в сторону.

— Ой, мальчики, не ссорьтесь! — поспешила вмешаться девица с часиками. — Сейчас чемпионы распишутся, и дальше будете нам про прицельную планку рассказывать.

— Цзю, а ты хоть знаешь, зачем цифры на планке у Калашникова? — ухмыляясь, спросил блондин. На этот раз фамилию он не переврал и сразу получил плюс пять к защите от моих кулаков.

— Знаю… дальность: «один» — сто метров, «два» — двести, — буркнул злой Костя, выводя закорючку на каком-то конверте.

— А буква «П» что означает? — не унимался умник.

— «П» — это для автомата Калашникова примерно четыреста сорок метров, — ответил я за друга, перехватывая у него конверт.

Зря я, что ли, в своё время на стрельбище бывало под сотню автоматов для роты пристреливал? Жаль, похвастаться не могу.

— Тоже служил? — уважительно посмотрел на меня брюнет.

— Не, в школе на НВП, наверное, учил, — попытался пошутить его дружок.

— Тебе не пофиг будет со сломанной челюстью? — обозлился я, потому как этот хохотун меня реально достал.

А расчеты таковы: исходя из баллистики пули патрона 7,62×39, опытным путём выяснили, на какой дистанции надёжно поражается грудная мишень № 4. И эта дистанция оказалась равной 350 метров. Так, как траектория полёта пули 5,45 АК-74 более пологая, то дальность прямого выстрела по той же грудной мишени будет уже 440 метров.

Всё это мне рассказали на стрельбище, как и множество других нюансов, но хвастаться опять же не могу.

— Цель может возникнуть на любой дистанции, предугадать это почти нереально. Но чаще всего — в пределах прямого выстрела, — серьёзно добавил брюнет. — Парни, может, по пиву? — предложил он уже вполне дружелюбно. — Девушки давно хотели. А то знакомство как-то не задалось.

— А давайте! — неожиданно согласился Цзю, вызвав во мне недоумение — сладкое он любил, а вот спиртного не пил ни в каком виде.

— Ну, тогда, может, в бар? Тут рядом подвальчик знаю, — предложил брюнет и представился: — Я Костя.

— Анатолий!

Это сказал не я, а блондин.

— Ха! Будем с Машкой желание загадывать! И даже два раза! Меня Ирой зовут, — сказала девица с платочком. — Сейчас ещё Инга подойдёт, и можно идти.

Инга, третья подружка, появилась минуты через три и оказалась неброско одетой девушкой, но высокой, почти с меня ростом. Она сразу стала оказывать недвусмысленные знаки внимания Косте. Разумеется, не Цзю, это было бы смешно из-за разницы в росте.

— Тебе нахрена пиво? — тихонько спросил я у друга.

— Да меня Маша, пока я расписывался, за задницу ущипнула, — так же тихо пояснил Костян. — Вроде ниче такая, а?

— Ты уверен, что тебе это сейчас надо? — спросил я без особой надежды, ибо Цзю женским вниманием не избалован. Тем более, служит ещё, да и вообще упорный в достижении поставленной цели.

Глава 2

В полуподвальчике, куда нас привели новые знакомые, народу пока немного. Ну ясно — сейчас день, а в такие места основная масса подтягивается ближе к вечеру. Но видно сразу: место здесь «намоленное» для болельщиков «Спартака». Стены увешаны вымпелами, флажками, шарфами. Этакий красно-белый иконостас, хоть свечку ставь.

В зале вкусно пахнет жареной курочкой. За столиком в углу пяток фанатов, все с бритыми затылками и шарфиками на шее, будто за окном зима, а не ранняя осень. Гудят, конечно, про сегодняшний матч «Аталанта» — «Спартак». Матч покажут, причем, не в записи, а в прямой трансляции, но для меня поздновато — спортивный режим никто не отменял. В Бергамо начало в 21:00 по-нашему.

Пиво я, разумеется, пить не собираюсь — как и Костя. Но по кружечке всё же взяли: чтобы чокнуться, а то как-то неудобно без ритуала. Запах курицы гриль меня окончательно добил — заказал. Цена — три с полтиной, что по нынешним временам совсем не дёшево.

Общаемся мы с девчонками и дембелями. Оба, как выяснилось, липовые: один оттрубил полгода, второй — год, и дембельнулись они по студенческой льготе. Но гонора у каждого — на пятерых афганцев хватит.

— Костя, даже за меня не выпьешь? — наезжает Маша, та, что прицепилась к Костяну.

Две другие девицы заняты своими «героями», так что я отвожу глаза и оглядываюсь по сторонам. И тут за угловым столиком замечаю знакомую рожу. Ханыга! Один из центровых в спартаковском движении («Толян и его команда» — прим. автора). Помню, как вместе на матч «Уралочки» ходили, горланили кричалки и хором выводили нашу «гимновую»: «Давай, Уралочка, мочи!»

Черт, вроде недавно было, но Ханыгу я еле узнал — растолстел парень. Помню, я ему ещё его шарф вернул — тот самый, что он просохатил в битве с фанатами ЦСКА. Последние, соответственно, уступили в потасовке нам с Костяном. Да и чего там — их всего-то пятеро было.

Встаю и иду к столику. Сразу вижу, как «волосатые» напряглись — я-то внешне парень не самый дружелюбный. «Главное — не улыбаться», — как мантру повторяю я себе всякий раз при очередном знакомстве. Поэтому даже шутить стараюсь с серьезной мордой.

— Ханыга, ты что ли? — доброжелательно спрашиваю.

— Я. А ты?..

— Вспомни-ка, кто тебе этот шарфик вернул? С кем ходил на Уралочку?

— А-а-а-а! Блин, имя твоё вылетело, но чувак ты чёткий. Парни, место освободите корешу моему по-быстрому. А вот тот китаец с нами же был тогда? — оживился Ханыга.

— Был. Но он кореец! — заступился я за Костю.

— Погоди, там ещё Хлыст на улице! Ща позову, — Ханыга аж почти бегом рванул вверх по ступенькам кафешки.

Пока он бегал, знакомлюсь с фанатами. Молодые, дерзкие, у каждого за плечами, похоже, десятки выездов, драки, заварухи — весь этот фанатский послужной список. Меня приняли как своего: пытались налить из-под столика водочки (в кафе со своим нельзя), коктейли какие-то мутные, пиво…

Видно было: Хлыст, как и Ханыга, у них в авторитете. Потому, когда он появился в зале, пацаны реально встали из-за столиков. Этот парень — центровой, основатель спартаковского движа.

Мы обнялись, как старые знакомые, перекинулись парой слов о себе и переключились на предстоящий матч.

— Да чего тут думать? Ноль-ноль, ничейка будет. Итальянцы «автобус ставить» мастера. Но дома — дернём! Два-ноль ставлю, — пророчествую я.

— Хорошо бы… — с сомнением протянул Хлыст. — Если Прудников вместо Черчесова выйдет, боюсь, пенок нахватаем. У Стаса травма была недавно, не играл. Так теперь каждый матч я за сердце хватаюсь, прямо как мой дед-ветеран.

— А кто у нас в обороне? — интересуюсь у болельщиков.

Любому другому болеле за такой вопрос, наверняка, предъявили бы: «Что ж ты за фанат такой, если состав своей команды не знаешь?» Но мне объяснили по-дружески:

— Старички Базулев, Бокий, обоим за тридцатник. Гена Морозов и Поздняков помоложе, но тоже уже не пацаны. Под тридцатник, короче. Молодёжи толковой — ноль, — вздохнул Хлыст.

Зацепились языками. Парни — в теме, травят байки из жизни и фанатского движа, перебивают друг друга, ржут.

— Толяныч, мы погуляем, — подходит ко мне Цзю, а за ним Маша, которая тут же шмыгнула в туалет «на дорожку».

— Ну давай… — киваю я, а фанаты жмут руку Косте на прощание. Хлыст и Ханыга с корейцем тоже поручкались, так что авторитет Костяна в глазах бармена, чую, вырос.

— Ты это… часа два где-нибудь погуляй, ладно? А лучше три… — смущённо просит друг.

— Ты себя не переоцениваешь? Какие три часа? Минут пятнадцать максимум! — усмехаюсь я, и компания гогочет.

— Восемь раз по пятнадцать минут — как раз два часа, — не растерявшись, парирует «герой-любовник». — И потом, мне её ещё уламывать надо.

— Машку-то? Да она сама тебя уломает! — заржал один из лысых фанатов.

Оказывается, девушек тут знают. С Костей мы в одном номере, и мне не в падлу уступить: утренней тренировки всё равно нет, лягу попозже.

— Приду ещё позже. С парнями тут посижу, а потом надо в одну контору заскочить, — говорю я, имея в виду свой банк, куда обещал заглянуть к пяти. — Короче, часов в девять жди. Сам понимаешь, «Спартак» показывать будут.

В банке начальства, как назло, никого не оказалось — я про акционеров. Был только управляющий Владислав Семёнович — молодой моднявый парниша, явно чей-то родственник.

— Да, Анатолий Валерьевич… Конечно, Анатолий Валерьевич… Через пять минут платёжка будет готова, Анатолий Валерьевич, — повторял он как попугай.

— Давай на «ты», а? Просто Толя, — поморщился я от обилия этого «валерьича». — Как там Малышкина?

— Оля? А это она по вашей протекции к нам устроилась? — спросил Владислав Семёнович, напрочь проигнорировав моё предложение. — Неплохо, неплохо. Сейчас стажируется, испытательный срок уже прошла.

Оля — моя знакомая из общаги МГУ. Я её действительно протолкнул. Но если бы сомневался в том, что недавняя выпускница экономфака справится, я бы за неё вписываться не стал. Поэтому сдержанная похвала управляющего меня не особо удивила.

— Анатолий Валерьевич, тут есть вариант неплохо заработать, но без согласия акционеров мы не можем… — осторожно начал управляющий.

— Ну-ка, расскажи, — мне стало любопытно.

— Вы же знаете, что сейчас банков новых — как грибов после дождя. Так вот, можно заработать на кредитах для них. К примеру, в Азербайджане летом организовали «Азернеклиятбанк». Они обратились к нам за кредитом на оборотный капитал…

Владислав тараторил без остановки, а я сидел и удивлялся. Нет, не тому, как легко он выговаривал мудрёное название банка. И не тому, что этих новодельных контор уже под сотню, и каждая лезет отхватить денег под конские проценты, которые потом будет «отбивать» как бог на душу положит. Я удивлялся другому — как сам забил на своё послезнание. А зря. Вжился тут, понимаешь, расслабился. Живу, слюни пускаю, строю планы на светлое будущее, как все вокруг.

А по факту — на кой чёрт нам выдавать кредиты банкам в союзных республиках? Вернут ли они их вообще? Собственно, единственный вариант — либо короткие кредиты на год-два, либо длинные, но только под твёрдый залог… Только так.

— Ну, раз англичане против, то и я против, — перебил я. — Ты лучше расскажи, кому мы ещё кредиты выдали? Мелочь не надо, только крупные. И кому ещё планируем.

— Гм… это, конечно, информация не для… — начал было Владислав, но тут же поправился, показав, что в курсе, кто реально держит часть банка: — Но вы же один из владельцев. Сейчас всё сделаю. Кстати, как раз Малышкина этим и занимается.

— Вскоре в кабинет вошла моя знакомая. Вид у неё был противоречивый: с одной стороны — стильная, ухоженная, а с другой — заметно похудевшая, осунувшаяся. Видно, работа даётся ей нелегко.

— Вот вся информация в разбивке по союзным республикам, — блеснула очечками в мою сторону Оля, и особой радости в ее взгляде я не увидел. Ей ведь невдомёк моя роль в банке. Думает: помог с работой, а как именно — неизвестно. Мало ли, может Владислав мне дядя. Откуда ей знать?

Так что благодарных восторгов от моей протеже не последовало — и чёрт с ними. Мне важнее было то, что она принесла с собой: папки. Одни тоненькие, вроде этой с надписью «Армянская ССР», другие пухлые, солидные.

Сижу, листаю документы. Что сказать? Англичане, я, да и остальные кооператоры, что впряглись в этот совместный банк, реально молодцы — по сути полстраны под процент кредитуем!

Вот, пожалуйста: «Пардаугава», Латвия — кооператив-миллионер. Дальше — медцентр, частная медицина, опять латыши. А ещё шесть (!) коммерческих банков в одной только республике мы уже подпитали. Ну красота же, если не думать, что завтра всё это может схлопнуться.

Азербайджану пока не дали, но там уже очередь. Сейчас на столе предложение войти капиталом в какой-то «Azerdemiryolbank» — транспортный банк, который мутит местное министерство путей сообщения. То есть по факту сразу два банка в этой республике можем финансировать.

А транспортные кооперативы — это тема. Я про этот новый банк: гонять вагоны, платформы по стране, беря их в аренду у советской власти, — дело выгодное. Полстраны в дефиците подвижного состава, предприятия бьются за каждый вагон, значит спрос будет.

А уж что и говорить про их «Азернеклиятбанк», созданный для обслуживания автомобильного и наземного транспорта республики. Тут вообще золотая жила: топливо, перевозки, ремонт — всё через них пойдёт.

Но… будут ли они вообще платить? И чем — рублями? Вот тут у меня в памяти полный провал. Я-то тогда молодой был, в серьёзных делах не участвовал, да и газетных статей на эту тему не читал. Что-то смутно помню про фальшивые авизо, но как там в республиках делили собственность после развала СССР — не в курсе.

Так что надо подумать и обсудить. Не с наёмным управляющим же, конечно, а с настоящими хозяевами. Значит, придётся звонить в Англию — там сейчас сидят владельцы половины нашего банка.

— Вот перспективная тема… — что-то рассказывает Владислав, но я слушаю вполуха.

Хм, а вот это занятно! Читаю справку: кооператив «Березина», он же ТОМ, он же «Мустанг», был создан в 1988 году на базе Минского автомобильного завода по инициативе изобретателя Ефима Моисеевича Гуриса. Талантливый инженер-механик, много лет работавший с автомобильной техникой, сконструировал в собственном гараже новый прицеп для легкового автомобиля оригинальной конструкции. «ТОМ-650» — так окрестили прицеп в «Творческом объединении механиков». Он оказался проще в устройстве, надёжнее в работе и заметно дешевле заводского «Зубрёнка».

Руководство завода увидело в кооперативе перспективу и издало ряд приказов по расширению производства. Главной продукцией «Березины» стали эти самые легковые автоприцепы новой конструкции, которые предназначались для индивидуальных владельцев автомобилей и решали проблему дефицита грузовых приспособлений для легковушек. И уже в начале 1989 года кооператив наладил экспорт своей продукции за бугор: прицепы из Минска отправлялись в ФРГ, принося заводу и кооператорам столь ценную валютную выручку.

— А что у них денег нет? — удивился я. — Справка, кстати, солидная, молодцы!

— Малышкина собрала информацию, — не стал брать себе лавры управляющий. — А деньги… они мало пока производят, нет оборотных средств. Сделали прицеп, продали — начали на эти деньги новый делать. За первый год они всего 18 прицепов собрали. Сейчас темпы растут. А в ФРГ спрос хороший!

М-да, я было возгордился, что организовал первый экспорт кооперативной продукции в кап страну, а оказывается меня обскакали белорусы!

Звоню Власову, который должен быть ещё на работе, чтобы обсудить свои коммерческие дела. Ну и чтобы позвонить Марте и Яну Севелину… Решил, что «Березине» деньги дать можно, остальным… лучше не надо — мои связи на уровне РСФСР.

— Толя, как здорово, что ты нашёлся! А я и в гостиницу уже человека посылал. Ему не открыли, отругали только. Сосед наверное твой, китаец…

— Он кореец, — поправил я, удивившись энтузиазму в голосе старшего товарища.

— Неважно. Ты где? Я машину за тобой отправлю! Нужен!

Глава 3

Пока ждал транспорт от Власова — что, к слову, было лишним: у управляющего банка своя машина с шофёром, могли бы и подбросить — перекинулся парой слов с Олей. Стояли мы в общем коридоре с добротным ремонтом: сразу видно, банк солидный. Работает она в маленьком кабинете вместе с двумя бухгалтерами. Самая молодая, самая бесправная, но держится бодро.

— Как ты тут? Не обижают? — спрашиваю.

— Работы много, но всё интересно, — отвечает она. — Плюс перспектива есть: можно в Британию поехать. Половина акций ведь у англичан, и если себя покажешь…

— Это не секрет? — изображаю беспокойство.

— Нет, — спокойно отвечает Оля. — И не секрет, что у тебя тут какой-то вес. По крайней мере, наш Гордон Бэнкс — управляющий от иностранцев — тебя очень уважает. Не расскажешь, как это боксёр и депутат может пригодиться банкиру? — лукаво прищурилась она.

— Я с его родственником знаком, ещё с Московского фестиваля. Ян Севелин. Пересеклись как-то, общаемся, — ответил я, сказав лишь часть правды. — Кстати, я тут надолго. Может, сходим куда-нибудь?..

И зачем я это предложил? Времени кот наплакал, а главное — что мне с ней делать? Вызнавать «внутреннюю кухню» банка? А оно мне надо?

— Посмотрим, — уклончиво ответила Оля, поправив очки. — И в гости позвать не могу: мы с однокурсницей однушку снимаем. Тесновато, но всё лучше, чем в общаге: свой туалет, своя ванна! Балкон опять же — курим там.

— Оля, проводки за вчера принеси, — вдруг раздался из-за двери старческий голос, который я узнал. Главбух банка, Осип Иванович — наш красноярец, протеже Шенина.

— Анатолий Валерьевич? Извините, не заметил, что вы тут! Как дела на родине? — обрадовался он.

— Да всё хорошо, спасибо. Как вы сами? Здоровье, работа? Банк, вижу, процветает.

— Да, слава Богу, есть ещё порох в пороховницах, — бодро отозвался главбух, ничуть не смутившись, что поминает Бога при коммунисте, да ещё и, можно сказать, всуе.

То есть сразу два косяка. Но ему простительно: человек он замечательный. В порту нашем речном на нём всё держалось. Сейчас вот иногда на бюро разбираем разные ситуации — вроде той с гостиницей на плаву, где и ценник безбожно задирали, и гульбища всякие устраивали.

— Я сам сбегаю. Общайтесь, Олечка, — попытался не мешать нам Осип Иванович.

Но всё равно пришлось расстаться: подъехала машина от Власова, и мы с Малышкиной попрощались.

— Как тебе без твоей милой живётся? Соскучился или ещё не успел? — встретил меня вопросами Власов, когда меня прямиком провели в его кабинет, подвинув очередь в приёмной. — Садись, чай пей. Кофе ты не любишь, знаю, поэтому не предлагаю.

— Что-то срочно? — с удовольствием отхлёбываю я ароматный напиток.

— Срочного — ничего, — покачал он головой. — Но недавно было заседание ЦК. После него у меня состоялся разговор с Михаилом Сергеевичем. Не по твоему поводу — вопросов было много, спектр широкий. Но среди прочего речь зашла о новой депутатской группе. И вот совпадение: твой друг Ельцин там не на последних ролях. Да что уж там — он и Сахаров считаются самыми авторитетными.

— Ну, он и меня туда зазывал. Я, разумеется, отказался, — наябедничал я, давая понять, что не одобряю оппозицию.

— Возможно, зря, — осадил Власов. — Меня попросили намекнуть, чтобы ты вступил в неё. Нам нужно понимать, что там за процессы происходят.

— Хм… а мне это зачем? — нагловато спросил я и тут же прикусил язык.

Ведь, если это просьба лично Власова, то отказаться некрасиво: он достаточно много мне помогал и помогает. Что, мне трудно, что ли? Неудобно — это да: я ведь в Красноярске, а не в Москве.

С другой стороны, там полно людей из регионов, но если хочешь быть в курсе новостей, то, конечно, надо перебираться в столицу. Уже в декабре откроется второй Съезд народных депутатов, и там МДГ заявит о себе громко, это я помню из прошлого.

А ещё припомнил, что Сахаров совсем скоро умрёт. Ну, помрет и помрет. Тут уж я помочь ничем не смогу. К тому же это не Цой, которого постараюсь вытащить всеми силами, ярого антисоветчика спасать у меня ни малейшего желания.

— Квартира в Москве, двушка в приличном районе. Должность — или у меня, в Совете министров РСФСР, или вообще на Старой площади местечко. Сначала, может, и не почётное, но под моим присмотром, да приглядом генсека лет через пять… — мечтательно развернулся Власов.

«Хренать, — подумал я про себя. — Лет через пять вас обоих уже слышно и видно не будет».

— А учёба? А Шенин меня отпустит? — спрашиваю вслух.

— Шенин… — протянул Власов. — Он коммунист и партийную дисциплину понимает. Да и дадим что-нибудь вместо тебя взамен… Например, сотню тракторов МТЗ. Я слышал, вашему краю заявку срезали. Ха-ха-ха! — раскатисто загоготал он. Видно, мысль о том, что Штыбу меняют на тракторы, показалась ему жутко смешной.

— Ну а учёба… Напомни ты на каком курсе сейчас?

— Третий… вроде, — буркнул я и не покраснел, лишь оттого, что не умею этого делать от природы, ведь на учёбу откровенно забил.

— Вот, выберешь вуз в столице и будешь учиться тут.

— Физкультурный? — деловито уточнил я, а в голове закрутилась карусель: квартира в Москве, должность либо у Власова, либо аж на Старой площади — это ЦК, если не ошибаюсь! В рот мне ноги… кто бы мог подумать? Простой пацан из ростовской деревни, сын запойного забойщика скота в совхозе… Да если б кто в восемьдесят четвёртом, когда я только сюда угодил, сказал мне про такие перспективы, я бы лишь пальцем у виска покрутил.

— Ну не МГИМО же, хотя и туда можно, но на первый курс. Кстати… у тебя с языками очень хорошо. Туда хочешь?

— Свят, свят, ни в коем разе, — отмахнулся я. — Мне, где учиться поменьше.

А чего стесняться? Полно забот и без учёбы, а высшее образование я уже получил, пусть и в другом теле.

— Ну тогда сам понимаешь, лучше, чем «центральный» места не найти.

— ГЦОЛИФК? Что ж, я и сам об этом подумывал, — признался я. — Только Шенина бросать не хочу. Но раз уж дело тут интересное, да ещё и трактора… Шутка ли — сотня лишних в край! — подколол я Власова. — А как же правила? Переводы ведь только до начала учебного года возможны.

— Есть один человек, который может помочь.

— Михал Сергеич? — пошутил я.

— Нет, ректор, — серьёзно ответил Власов.

— Точно! Он же борец в прошлом, весьма известный. Я его лично знаю — Шенин знакомил, помнится. Тоже сибиряк. Как же… Виктор Михайлович, если память не врёт. Когда он сборную по борьбе тренировал, наши в Монреале почти всё золото подчистую собрали.

— Семь золотых, две серебряных и одну бронзу, — поправил Власов. — Было такое. Но есть ещё один нюанс, о котором ты можешь не знать. До Горбачёва он сидел в кресле зампреда Комитета по физкультуре и спорту при Совмине. Потом его аккуратно отодвинули и отправили ректором в вуз. Так вот, он друг Ельцина, и к тебе отношение будет… очень тёплым.

— Тогда мне лучше Ельцина о переводе попросить, — соображаю вслух. — Скажу: вы мне тут место даёте хорошее… Оно же хорошее? Квартиру… к Марте ближе. Кстати, дайте позвонить в Оксфорд, а?

— Да звони! — махнул рукой Власов. — А насчёт Ельцина — молодец, сам догадался. Ему Игуменов не откажет.

— Точно! Игуменов его фамилия, — вспомнил я, уже набирая номер и ожидая, когда Марта снимет трубку.

— Толья-я-я! — писк радости в трубке оказался таким неожиданным и громким, что я аж башкой потряс, желая вытряхнуть лишние децибелы. Самому хотелось заорать в ответ: «Марта-а-а!», но сдержался — не хватало ещё предсовмина напугать.

Болтали минут десять, тратя деньги и со счёта Марты (а сколько стоит сейчас минута связи из СССР в Оксфорд — лучше и не знать), и со счета хозуправления Совета Министров. Я объяснил подруге, что от неё требуется, но Марта тоже, оказывается, имела ко мне просьбу!

— Толя, сейчас в Москве мамин знакомый… — затараторила она. — Ты, может, слышал: у нас выборы были одиннадцатого сентября. Обычно две партии бьются, я рассказывала… ну, неважно. Так вот, в этом году мамин знакомый, его зовут Джон Унэ Андерс, прошёл в парламент со своей партией «Будущее Финмарка». Он губернатор нашей провинции. Сейчас в Москве, бокс смотреть будет и хотел бы с тобой встретиться. Ну мама похвасталась, да и бабушка твоя, когда дядя Андерс гостил у нас. Он ведь воевал, как и она, правда не на фронте, а в сопротивлении, но у него тоже награды и он кавалер Королевского ордена Святого Олафа и кавалер ордена Белой Розы.

— Да пусть приходит! Хоть на тренировку, хоть в гостиницу, — великодушно разрешаю я.

Раз будущая тёща просила — чего мне морду кривить? Да ещё и бабушка с ним общий язык нашла… Выходит, бабуля во дворце бывала? Интересно, интересно… Ну а деда я уважаю — раз воевал и Бухенвальд прошёл!

Еду в гостиницу на машине Совмина. Прошло уже куда больше двух часов, обещанных Костяну, но и этого оказалось мало.

— Ты, что ль? Уже? Толяныч, погуляй ещё полчасика, Машка пока оденется… — из-за двери высунулась довольная физиономия Цзю.

— Совсем опух? — возмутился я.

— Ну а чё? Тут и так мешали нам твои знакомые: в дверь колотились, тебя требовали! — пожаловался он.

И то верно. Поворчав (в основном про себя), поплёлся в ресторан. Но там оказалось накурено, шумно и суетливо. Оркестр гремел грузинские мотивы, явно по заказу кого-то из посетителей — что-то вроде «Читы-Маргариты». Потолкавшись и так и не решившись поужинать, иду обратно и вижу знакомую спину — Маша, пошатываясь, спешно покидает гостиницу. Походка её была ну очень нетвёрдой: или приняла лишнего, или Костян у нас и вправду зверь.

— Не, не, — бодро заверил меня Цзю, — мы просто посидели на твоей кровати. Видишь, даже не смято толком.

Поймал его благодушный взгляд и вижу — правда, койка почти цела, только покрывало чуть в гармошку.

— Слышь, китаец! Рискуешь не дожить даже до начала чемпионата, — серьезно пригрозил я.

На этот раз Цзю поправлять, что он не китаец, не стал и только молча полез поправлять покрывало.

— Ну и как, хороша Маша? — уже добродушнее спросил я.

— Хороша Маша, да не наша, — вздохнул Цзю. — Замуж она выходит. Но обещала: если финал вытащу — то я ещё раз её в кровать затащу. Простая работящая девчонка.

— Угу, — усмехнулся я. — Скажи ещё — повезёт её мужу.

На следующий день на тренировке я чуть было не спалился с травмой: опытный Копцев все же заметил, что руку я берегу. Второй раз врать, что, мол, другую «разрабатываю», смысла не было. Но, как обычно, выручил дядя Владлен:

— Штыба, иди-ка сюда, покажи, как ты на уклонах работаешь, да на отходе.

Вот и до конца треньки гонял увороты да нырки — легкотня, чисто физкультура. А вот Цзю, бедолагу, всю тренировку разносили: «Огня мало!», «Работаешь по шаблону!» А вот нечего нервную энергию на женщин тратить было.

Кстати, Спартак с Аталантой сыграл так как я помнил — нулевая ничья. Узнать да поставить, что ли? А смысл? Денег и так девать некуда. Передо мной встала та же проблема что и перед Остапом Бендером, который, получив вожделенный миллион, с удивлением обнаружил, что потратить-то в молодой советской республике его и негде.

После тренировки — собрание по тактике, разбор первых соперников. Меня проскочили за минуту. Датчанин… что датчанин? Я его одной левой, пардон, одной правой раскатаю.

А после собрания меня нашёл знакомый моей будущей тещи — суховатый дедок лет под семьдесят, который неплохо говорил по-немецки. Я не стал спрашивать, не в концлагере ли он его выучил. Дед долго тряс мою руку, а потом задал неожиданный вопрос:

— У тебя первый бой будет с датчаниным?

— Да, а что?

— Это внук моего знакомого.

— Да ладно! Учтите, жалеть я его не буду, — сразу предупредил я.

— Да и не надо! — усмехнулся дед. — Наоборот, если сможешь победить его быстро — с меня подарок.

— Быстро не обещаю, это чемпионат мира, тут нет проходных соперников.

— Молодец, скромный парень. Ладно, давай прощаться, буду болеть за тебя. И это… Марта — отличная девушка, хоть временами и взбалмошная. Смотри, не обижай её.

Последняя его фраза лязгнула сталью. Ути, какие мы грозные!

Глава 4

Ближе к первому бою меня начал пробивать нервяк. Нет, Нильса Мадсена я не боялся — чего его бояться? — а вот растяжение не отпускало. Обычно такие болячки за три недели проходят, максимум за месяц. А у меня, хрен поймёшь почему, рука не просто не прошла — наоборот, тянет ещё сильнее, будто назло.

Сегодня первые бои в нашей категории — и всё ожидаемо. Немец Генри Маске тупо размазал филиппинца: счёт 23:1! Американец Терри Макгрум — тот и вовсе не стал тянуть резину, и уже в первом раунде уложил мароканца в нокаут. И только что, на моих глазах, венгр Хранек взял верх техническим нокаутом.

Завтрашние победители, по сути, тоже понятны заранее: кубинец Пабло Ромеро порвёт шведа на британский флаг, болгарин Агов вынесет иракца без особых усилий, а русский Штыба… ну, тут вы в курсе.

— Ну чё, готов к подсрачникам? — подкалываю я Цзю, который сегодняшний бой выиграл. Но я-то знаю — Цюлову он продует.

— 23:3, победил же, — злится друг. — И заметь — соперник приличный был, англичанин…

— Угу, сейчас ещё датчанин в четвертушке. Прёт тебе… но дальше — Цюлов, а после Гонсалес. Впрочем, ты и Цюлова не пройдёшь, — дразню я.

— Поспорили же уже! Чего опять-то? — ворчит Костя.

— А вот нефиг Машек на моей кровати валять!

— Да не было там ничего! Тьфу, умеешь же ты завести…

Вечером — собрание, разбор полётов. Все наши победили, хотя в весе до 54 кг Саша Банин еле-еле вытянул бой. Молодой ещё, всего на год старше меня.

— Чё, может, опять в кафе? — подначиваю я Костю, когда мы подошли к гостинице.

— Толя, можно тебя на минутку? — вдруг раздалось откуда-то сбоку.

Ба! Вот уж кого не ожидал увидеть. Аюкасова Светка! Или уже не Аюкасова? На пальце кольцо… Интересно, для красоты носит или всё-таки по делу? Камешек вроде настоящий, хотя мелковат, может и стекляшка. Впрочем, зная Светку…

— Привет, Свет! Может, ко мне в номер заглянем? Щас мелкого на пару часиков спроважу, — отпустил я шуточку в адрес Кости.

Тот тут же закатил глаза: мол, ну что с тебя, придурка, взять. Светка тоже закатила глаза. Ясно же, моё спортивное тело её не интересовало, а уж душа — тем более. Так чего ей надо-то?

— Может, тогда в ресторан? — предлагаю я и киваю другу. — Иди, Костян, я скоро… ну, или не скоро. Как карта ляжет.

— Нет, поговорить надо. Лучше там, где людей поменьше. Пошли прогуляемся вон туда, — махнула рукой в сторону остановки бывшая любовница, окончательно сбив меня с толку.

Идем не спеша вдоль дороги. Мимо шуршат машины, автобусы, и даже невесть как попавший в столицу мотороллер «Муравей». Едет рядом, ровно с нашей скоростью. Водила — молодой парень, не отрывает глаз от Светки: она в короткой юбочке, надо признать, смотрится эффектно.

— Давай тут постоим, — нарочно резко тормознул я, чтобы обломать парнишку. Тот, бросив на Светку ещё пару жадных взглядов, вскоре затерялся в потоке машин.

А Аюкасова же будто ничего не замечает вокруг. Идет, нахмурившись, молчит.

— Ну, чего тянешь кота за хвост? — не выдержал я. — Говори уже, не совсем чужие ведь.

— Разговор один случайно подслушала, — наконец решилась Светка. — Дядя с тётей за завтраком обсуждали. Они думали, что я дрыхну, как обычно, а я услышала.

— Секретный, значит? Может, и не надо мне знать? — ухмыльнулся я, не ожидая, конечно, что племянница Горбачёва расскажет мне «государственную тайну».

— Ой, Штыба, ты в своём репертуаре! — фыркнула Светка. — Кому ты сдался, чтобы вокруг тебя секреты плести⁈ Просто говорили: тебя хотят к Сахарову подбросить.

— Сахаров? — щёлкнуло у меня в голове. — Ты про академика, что ли?

— Про него! — подтвердила Света. — И ещё что-то про должность, которую тебе могут по партийной линии от дяди Миши предложить.

— Та-а-ак… Интересненько. Давай, жги дальше.

— Ой, и нафига я сюда приехала? — вдруг заныла Светка.— Ты, значит, всяким норвежкам шубы даришь, а мне, между прочим, такую так никто и не купил. А я…

Пришлось притормозить её философию простым способом — сжать рукой ягодицу девушки.

— Не лапай! — фыркнула она, дёрнувшись. — Не твоё! Я вообще замуж выхожу… Скоро… Наверное…

— А, значит, пока не замужем? Свободная, как и я? — логично заметил я. — А кольцо на пальце почему?

— Это перстень, не обручалка. Ой, какие вы мужики темные…

— Не отвлекайся, — и я снова ущипнул Аюкасову за мягкое место.

— Синяки ж останутся, дурак! — вспыхнула она. — Ничего теперь не скажу!

И тут же, не сдержав обещания, выдала:

— Тебя хотят в международный отдел ЦК засунуть!

— О как! — присвистнул я. — А почему именно туда? Из-за того, что я языки знаю, что ли?

— Может, и из-за этого, — пожала плечами Светка. — Тёть Рая сперва предлагала тебя в отдел по загранкадрам или по выездам за границу. Или, к примеру, в международную информацию. Но дядя сказал: с первого октября вместо двадцати отделов в ЦК оставят всего десять. Так что международной информации — ку-ку, не будет больше.

— А какие ещё под нож пойдут? — тут же ухватился за источник информации я.

— Да откуда мне знать! — искренне удивилась Светка. — Мне эти ваши партийные перестановки — до фонаря.

— Хм… ну спасибо и на этом, — кивнул я. — Но толком не пойму, зачем тебе самой было приезжать? Раз уж хотят предложить — я бы всё равно скоро узнал. Да, я в Москву планирую перебираться, но работать, скорее всего, буду у предсовмина РСФСР.

— Видишь ли, — принялась рассуждать Светка, — когда обсуждали твоё назначение, было несколько вариантов: отвечать за католичество, за приезд иностранных делегаций или за рабочие партии из соц и кап стран. Последнее — это постоянные командировки, в основном в соцлагерь. Дядя Миша сказал, тебя можно быстро продвинуть: сразу на сектор поставят. Плюс квартиру, скорее всего, дадут в моём доме. У нас ведь дом для сотрудников аппарата ЦК партии. Ну и второе… этот Сахаров, к которому тебя хотят подбросить. Ты знаешь, он против советской власти и вообще — человек, за которым надо следить. Говорит много.

— Слушай, а почему ты сама за политикой не следишь? — спросил я. — Ты вообще Съезд смотрела? Газеты читаешь?

— Не-а… — фыркнула Светлана. — А зачем? Тётя тоже так говорит, но мне некогда: учёба и дел невпроворот. Сейчас вот к тебе заехала, потом на стрижку… Собачку хочу купить, такую ручную, карманную. Поеду смотреть. А вечером…

— Всё ясно. Тогда с меня тортик, — перебил я «многостаночницу».

— Ой, какой тортик? Я уже в свои любимые джинсы не влезаю. Попу до того отъела, что аж неприлично.

— Нормально всё с попой, — и я снова попытался ухватить Светку за задницу, но та ловко увернулась.

Мы распрощались, и я отправился к себе в гостиничный номер. По дороге всё думал: может, и правда махнуть в аппарат ЦК? Из будущего я знал, что малоизвестные широкой публике функционеры аппарата нередко весили куда больше, чем те члены ЦК, что на трибунах красовались.

В номере застал злого и взъерошенного Цзю. Он носился по комнате, как тигр в клетке, бормоча что-то себе под нос.

— Эй, ты чего? Из-за Цюлова, что ли, переживаешь? — спрашиваю.

— Нет, ты посмотри наглость какая!

— Ты про что? Про чемпионат?

— И главное же сама… а потом… — продолжал бурчать друг, не обращая на меня никакого внимания.

— Да задрал уже! — не выдержал я. — Что случилось-то?

— Машка — змея! Знал бы…

— Тьфу, Машка… — фыркнул я. — Из-за бабы. Я уж думал, беда какая. Плюнь да разотри! Или что, заразила чем?

— Что⁈ — аж вздрогнул Костя. — Совсем сдурел? Нет! Муж её будущий приходил сейчас на разборки. Машка ему зачем-то проболталась про нас! Мол, он не женится, тянет время, а она ему назло на стороне… Знал бы я!..

— Что знал бы? Ещё сильнее бы драл? — расхохотался я, потому что причина истерики показалась идиотской. — А ты как думал: любишь медок — люби и холодок! — изрек я народную мудрость, а потом ещё, вспомнив известный фильм, добавил: — Знаешь, в чём сила, брат?

— В ньютонах, — отстраненно ответил Костя, погружённый в свои беды. Но при этом филигранно и, главное, научно верно.

— Тут не поспоришь! — кивнул я. — Но вообще сила, брат, в правде. У кого её больше — тот и сильнее.

— Ты о чём? — наконец-то ожил Цзю и хотя бы перестал бубнить про Машку, вынырнув, наконец, из анабиоза собственных проблем.

— Забей, — махнул я рукой. — Пошли лучше в рестик на ужин. Подобное лечат подобным. Там, кстати, одна официанточка на тебя глаз положила… даже просила меня: «Толя, а познакомь меня с этим китайцем».

— Да? А какая? Курносая с веснушками или с круглой попой? — оживился Костя, даже не обидевшись на запретное слово «китаец».

Вот жук! Оказывается, он не только разглядывал официанток, но и по частям тела классифицировал, как энтомолог бабочек. Впрочем, память у боксёра должна быть крепкая — особенно на такие детали.

Утром мой бой стоял первым в программе. Зал ещё полупустой — народ только подтягивался, да и отборочные не вызывают особого интереса у избалованных зрелищами москвичей. У нас в Красноярске, уверен, Дворец спорта под завязку был бы набит. Хотя там больше борьба развита, да зимние виды: лыжи, биатлон, хоккей с мячом. Ну и регби ещё.

«Спортивный всё-таки город Красноярск», — размышлял я, стоя на ринге перед боем, отчего моя физиономия была совершенно спокойной. Примерно так же, лет через десять, будет смотреть на соперников один здоровяк по фамилии Емельяненко.

Напротив — мой соперник Нильс Мадсен. Чуть ниже меня ростом и постарше на пару лет. На Олимпиаде он вроде бы и участвовал, но не запомнился — значит, вылетел быстро. Из заслуг — бронза Игр доброй воли-86. И то я это не сам вспомнил, а из справки которую тренера зачли узнал.

Бой начался лениво. Я знал, что сильнее по всем статьям своего визави, а он, впечатленный моим званием олимпийского чемпиона, сам понимал, что задача у него простая: отхватить от Штыбы пару люлей и дожить до финального гонга. Главное, чтобы без нокаута.

Ну, это дело и подождать может. И короткая, но яростная вспышка активности, которую я выдал в середине раунда привела лишь к нокдауну. Бил правой, естественно. Левую берегу.

Соперник быстро встал, не использовав лишние секунды отсчета рефери для отдыха и… полетел на меня в атаку! Будто это меня надо добивать, а не его после позорного падения на пятую точку. Грамотно клинчую, но датчанин, вырываясь, разбередил больную руку, отчего меня даже кольнул предательский холодок неуверенности. Разумеется, виду не подал и дальше отработал чисто: держал дистанцию, набрасывал удары, выматывал. По итогу раунд выиграл, точно.

— Плечо левое… — пожаловался я тренеру в перерыве.

Ну, а чего скрывать? Первый бой уже идёт, с чемпионата меня теперь никто не снимет. Да и травма несмертельная, в мировом боксе на такие вещи внимания не обращают. А я всё же советский боксёр, у нас своя гордость — с ринга уносят только вперёд ногами.

Ещё и зрители орут, поддерживая меня. Я скосил взгляд на трибуны — ух ты, какая конфетка прыгает, тряся мячиками под плотно облегающей тело белой футболкой. Блин, да ведь это не «конфетка», а Светка Аюкасова!

«Пришла на мой бой? Вот так номер… — вертелось в голове. — Не поленилась же разузнать, где и когда. А ведь сама хвасталась: газет не читает, телевизор не включает. Нашла, значит, окошко в своём плотном графике между стрижкой и выбором собачки».

С этими мыслями я вышел на второй раунд и поймал себя на том, что снова начинаю чересчур спокойно. Думал не о Мадсене, а о Светке. Зачем вчера её лапал? Дурак! И вообще, жить в одном доме с бывшей подругой — то ещё удовольствие, даже если дом этот для партийной элиты.

Нильса, видно, в перерыве тренеры накрутили: мол, куда ты в атаку лезешь — уже схлопотал нокдаун, работай вторым номером, не геройствуй. Поэтому раунд вышел вялый. Если я его и взял, то разве что по очкам.

Зрителям, понятно, скучно на такое смотреть. Некоторые хамовато воспитанные уже свистеть начали. А один особо талантливый остряк крикнул:

— Штыба, проснись! Зима приснится — замёрзнешь!

Глава 5

Это что, намёк, что я из Сибири?

Третий раунд начал как-то сумбурно. Провёл пару удачных атак, хорошо вмазал правой, потом ещё и ещё — и вдруг запутался в ногах. А ноги у меня, между прочим, хороши! Ну да, кривоваты, волосаты — не для подиума, но шустрые, и работали до этого как швейцарские часы. А тут надо же — едва не схлопотал плюху, чудом успев подставить под удар плечо. Левое, конечно… то самое, больное.

Боль обожгла, но и отрезвила. Мир вокруг сделался вдруг удивительно четким, я стал видеть всё, причем с невероятным углом обзора.

Вот рефери, согнувшись в поясе, внимательно следит: нет ли нарушений в обмене ударами, готовый в любой момент крикнуть «брэк», если вдруг мы сольёмся в клинче. Вон Петрович в углу — рот открыл и что-то мне орёт, но я всё равно не слышу, звуки будто сквозь вату. Вижу зрителей, яростно поддерживающих меня, девочку лет семи, с аппетитом уплетающую мороженое. Струйка подтаявшего лакомства тянется по вафельному стаканчику и капает на сиреневую блузку, расплываясь там жирным пятном. Рядом грузный дядя, папа, наверное, болея за меня, не видит этого свинства и, скорее всего, дома их обоих ждет втык от мамы за испачканную одежду.

Вижу каплю пота, стекающую из-под шлема Нильсена, замечаю и то, что ноги у того стоят неправильно: чуть перекрещены и вес сейчас в основном на дальней ноге. А значит…

Решение пришло молниеносно. Неработающая толком левая выдает обманкой джеб, от которого Нильсен отшатнулся. Наверняка тренеры накануне его готовили, — мол, остерегайся левой у этого русского. Тут ноги у соперника скрестились уж совсем неприлично, и он, пытаясь встать прямо, отступил на полшага в сторону, где его и встретил мой правый прямой точно в подбородок. И до этого стоявший неустойчиво датчанин, словил импульс моего удара и… вылетел сквозь канаты ринга! Причем, почти параллельно полу летел, я это своим фасеточным зрением видел!

Полупустой зал ошеломленно выдохнул, а потом, будто взорвался — рев, свист, хлопки, всё вперемешку. Уверен, даже на финале, где яблоку негде будет упасть, такого гвалта не услышишь.

Нокаут, разумеется. Врач рванул к судейскому столику, где Нильс, бедолага, барахтался, пытаясь встать на ноги из позы перевернутой на спину черепахи. Но это было непросто, учитывая силу удара. Да, мне свезло — я поймал соперника в момент потери равновесия, но сделал всё чётко.

«А может, рано мне с ринга уходить?» — задумался я, видя, как радуются моей победе зрители.

Четкость и ощущение всевиденья уходили не сразу, а постепенно, и я ещё успел прочитать по губам одного из двух только что вошедших в зал мужиков:

— Бл@, я же говорил — не опаздывай! Штыба уже Мадсена пришиб!

— Ты это… Хорошо, что не убил, а то неудобно получилось бы… датчанин и так тебя боялся, а теперь вообще, наверное, на ринг не выйдет, — то ли похвалил, то ли отругал меня Копцев.

В момент, когда рефери поднял мне руку — ту самую, которой я не бил, — вдруг откуда-то сверху, с трибун:

— То-лик! — раздался пронзительный и звонкий голос, имея в виду, наверное, меня.

— Шты-ба! — тут же подтвердил мою версию тот же голосище.

Ну, а затем хором, с тем самым строевым напором, как рота солдат орёт на построении, — донёсся вопль от… да от болел «Спартака»! Их, как оказалось, десятка два сидело на трибунах, судя по красно-белым шарфам! Хлыста вон вижу и Ханыгу.

— Чемпион! В 'Спартаке быть должен он! — проскандировали они чётко, в такт невесть откуда взявшегося здесь пионерского горна.

И добавили ещё громче, хотя, казалось, громче уже некуда:

— Шты-ы-ы-ба, Толян! Положи медаль в карман!

Зал подхватил, заревел, засвистел, захлопал — и даже рефери, кажется, улыбнулся. А потом повторили ещё раз кричалку, уже в ритм барабану и свисту трибун:

Толик Штыба — чемпион!

В «Спартаке» быть должен он!

Шты-ба, То-лян,

Положи медаль в карман!

Натренированные глотки болельщиков легко покрыли шумный зал, доказав силу коллективного творчества. «Красавцы!» — потеплело у меня на душе, и фанат «Спартака», которого я считал оставшимся где-то там, в прошлом теле, вдруг ожил во мне!

Обнимаю отпущенного наконец врачами Мадсена, чувствуя, как от него тянет потом и чем-то аптечным, и шепчу ему на ухо:

— Сорри, френд.

Собираюсь идти в раздевалку — ан нет, заворачивают на допинг-контроль. Пришлось уделить некоторое время известным делам. Потом — душ, переоделся и, уже выйдя из подтрибунных помещений, наткнулся на довольно большую толпу фанатов, жаждущих получить мой автограф.

Светка, несколько девиц, десятки три парней и мужиков разной степени интеллигентности и достатка. Расписываюсь на чем скажут (пока это безопасно, кредитный договор на ипотеку на 25 лет не подсунут), принимаю поздравления, стараясь не дать себя хлопать по плечу, которое… неожиданно не болит. Только сейчас это понял.

Получаю поцелуй в щечку от фанатки, якобы в благодарность за автограф, а в это время мне в карман спортивной куртки лезет проворная девичья ладошка. Что-то оставили там, не иначе, ведь воровать в кармане нечего. Я в спортивном костюме, даже ключа нет, но есть четвертак и десятка в кармане трико. Замираю, не дёргаясь. Если делают это тихо, значит, так надо. Чего зря внимание привлекать? Потом разберусь, что там такое.

Девушек было трое — весёлые, спортивные подружки. С их слов, занимаются карате. Тем самым, запрещённым пока официально, но процветающим повсеместно подпольно. Эти работают инструкторами якобы в МГУ. Хм… Пообещал заглянуть к ним на тренировку.

Парням же пришлось рассказывать про свои планы, про то, на что надо обратить внимание начинающему боксёру.

— На освоение правильной стойки, работу ног, отработку ударов и контроль дыхания… — начинаю я, отвечая на вопрос какого-то юнца с едва заметным пушком под носом. Стоит передо мной, переминается с ноги на ногу, кулаки сжимает — то ли от волнения, то ли от желания показать, что уже «свой на ринге». На нём спортивный костюм с эмблемой какого-то ДСО, изрядно поношенный, колени блестят, но вид аккуратный — старательный парень.

— Перворазрядник, говоришь? Ну, брат, тебе ещё расти и расти. Советов на самом деле много могу дать, но я же тебя в деле не видел. Главное: ты уже технически силён, поэтому начни совершенствовать умение быстро менять стойку. Освой короткий переход в правостороннюю стойку при отходах или контратаках. Это сбивает прицел у соперника, особенно если тот правша — у него сразу «замыкается» наведение. И не ленись тренировать простые связки в обеих стойках. Например, джеб-кросс, уклон-контрджеб.

— Это я уже делаю… Спасибо, а что-то ещё можно? — не унимается перворазрядник, глядя с тем наивным азартом, будто вот-вот услышит от меня главный секрет чемпионов.

Паренёк молод, почти пацан, и лицо его мне почему-то кажется знакомым.

— Запомни: левый прямой — твоя пушка. Это главный инструмент левши. Работай над скоростью и длиной левого джеба, он открывает соперника и держит дистанцию. Добавь двойной джеб с шагом наружу вправо — классическая ловушка против правшей. После удара заходи чуть вправо и бей левый кросс или левый снизу.

— Класс! Спасибо, Анатолий, э-э-э…

— Да не надо отчества, — хлопаю парня по плечу.

Остался он и Светка Аюкасова, остальные разбежались.

— Большинство правшей бьют прямым правым в голову, — продолжаю я. — Твоя задача — сделать лёгкий уклон наружу, вправо, и тут же ответить левым прямым или боковым навстречу. Это один из самых результативных приёмов для леворуких.

— Мне бы ногами так же работать, как вы… — протянул парнишка.

— Да, ноги — важно. Главное — занять позицию вне передней ноги соперника. Всегда стремись выйти наружу, вправо от него, чтобы атаковать под углом. Из этой позиции твой левый прямой — прямо в цель, а его правая пролетит мимо. Тренируй шаги по диагонали.

— Видишь, Рамаз, как много советов можно получить от боксёра уровня олимпийского чемпиона, — раздался вдруг голос сзади.

Оглядываюсь… дедок лет шестьдесят пяти… Ба! Да это же известный тренер из моего прошлого! Алексей Джапаридзе. Занимался у него немного, будучи ещё пацаном, но в этом теле он меня, конечно, не знает.

И тут до меня доходит — мой юный перворазрядник, этот паренёк с пушком под носом, сам Рамаз Палиани! Будущий призёр Олимпиады в Барселоне, чемпион мира, Европы и прочее, и прочее. Вот так номер! Стою, даю советы будущей легенде, а он ещё «спасибо, Анатолий» говорит.

— Рамаз, тебя зовут, да? А фамилия? Ты как, надолго тут? — спрашиваю.

— Сейчас в юниорку пробуем пробиться, — отвечает за него Джапаридзе. — Палиани он. У меня их три брата-акробата тренируются. Я сам…

— Чемпион Москвы, я в курсе, — перебиваю, пожимая протянутую руку. — Видел ваше фото раньше. Очень приятно.

— Надо же, кто-то ещё помнит, — усмехается довольный дед. — Не сильно отвлекаем тебя? Вон какая красавица ждёт, — кивает он в сторону Светки, которая, к моему удивлению, стоит рядом тише воды, ниже травы.

— Рамаз, хочешь поработаем вместе? — предлагаю. — Посмотрю твои слабые места, может, что подскажу со стороны. Как левша левше.

— Да? Я… — парень даже растерялся, не веря, что ему такое предлагает олимпийский чемпион.

— Он с радостью, — поспешно вставил Джапаридзе. — Да и я бы посмотрел, если можно.

— Заметано, — киваю. — Завтра в девять. У меня индивидуальная тренировка, так что приглашаю вас обоих.

Идём со Светкой непонятно куда. Странная встреча. «Слабые места». Да какие у него слабые места, если я помню его профи-бои! Чёрт…

— А куда мы идём-то? — спрашиваю спутницу, закидывая поудобнее спортивную сумку на плечо.

— В гостиницу, — отвечает она. — Бросишь сумку, и можно твою победу отметить…

Некоторое время шли молча. Светка, видно, что-то обдумывала в голове, потом вдруг заговорила торопливо, будто боялась, что если промолчит ещё секунду, то уже не решится:

— Знаешь, я когда с тобой в общаге в комсомольской школе жила и понятия не имела, что ты таким известным станешь. У тебя сейчас столько друзей, поклонников… А я чувствую, что живу жизнь впустую. В голове — шмотки, модное что-то, тусовки. Я же, представляешь, себя считала успешной. Думала, мне все завидовать должны. А может, зря всё?

Я с удивлением посмотрел на Аюкасову. Такой я её ещё не видел — серьёзной, тихой, без привычной усмешки и боевого блеска в глазах. Даже как-то непривычно.

— Так, стоп, что за мысли? — говорю, пытаясь придать голосу лёгкий, шутливый тон. — Тебе двадцать два, вся жизнь впереди! Погоди с гостиницей, давай лучше мороженое слопаем. Мне-то нельзя — режим, но тебя угощу. Гормоны радости, как-никак, научно доказано.

— Давай, только не мороженое, а кофе попьем. У меня тут подруга недалеко кооперативное кафе открыла. Правда, оно с трёх работает, но нам кофе сделают. Идём!

Светка стряхнула уныние и решительно двинулась вперед, не оглядываясь, будто была уверена, что я пошёл за ней. А я и пошёл. Дел особых всё равно нет, а кофе после боя — не худшая идея. Да и вспомнилось одно поручение важное, от нашей общей со Светкой знакомой.

— Фу! Не называй её Недолюбко, — скривилась Аюкасова. — Какая-то фамилия… недолюбленная. Лукарь она. Недолюбко! Недолюбили её, что ли?

— Ты Илюху знаешь, — отверг инсинуации в адрес моего друга я. — Он долюбит как надо! Долюбленная она по самое «не хочу». Над вторым, наверное, уже работают!

Чуть не ляпнул: «В отличие от тебя», но вовремя прикусил язык — у бывшей подружки и так настроение не ахти.

— Ну ладно, а что хотела-то? Говори уже. У тебя такой вид, будто она… будто она… — Светка не могла подобрать слова.

Да их и мне трудной найти, ведь Ленка, зараза, поручила мне такое!..

И я живо припомнил тот разговор перед моим отъездом в Москву.

Глава 6

— Не спрашивай, где видела, всё равно не скажу! Но хочу такое! Купи там в столице, а?

— А чего ты меня просишь? Попроси вон своего Илью, — вяло сопротивлялся я.

— Илью? У тебя мозг есть? — Ленка постучала костяшками пальцев по моей голове. Слава богу, легонько, а то с неё станется. — Это для него сюрприз должен быть! Сю-ю-юрприз!!! Я не хочу, чтобы он этот костюмчик увидел раньше времени.

— Ну, подруг попроси!

— Растрепят! Да и нет подруг, которые могут достать импортное женское эротичное бельё. Нету. Доверять могу только тебе и папе. Но папу просить о таком неудобно.

Ленка, увидев непонятно где, вполне возможно, на порнокасетах каких, решила купить для мужа, вернее для себя, эротическое бельё. И покупать или, как сейчас говорят, «доставать», выпала честь мне.

Задачка, к которой я не знал, как подойти. «Берёзки» прикрыты, к Марте Ленка запретила обращаться, мол, женщины — народ впечатлительный, себе чего угодно надумать могут, а я, дескать, девушка видная, не хватало ещё, чтобы твоя норвежка приревновала. В общем, без Марты, значит, сам выкручивайся.

И чего она сразу к Аюкасовой не обратилась? Светка не разболтает. По глупости проговориться — это легко, а если пообещает молчать, то справится.

— Прозрачное, кружева… тонкие полоски трусиков… обтягивающее, с отверстиями… — недоумевала Света. — Толя, где она этих пошлостей набралась?

Часть этих «пошлостей» я, если честно, дорисовал сам — по памяти из некоторых порношедевров будущего.

— В общем, всё ясно, — заключила Светка. — Но покупать за бугром не будем, сделаем тут. Есть у меня одна знакомая модельерша, сама по подиуму ходила. Будем с ней мараковать.

— Размеры… — робко вякнул я, одновременно радуясь, что и «цветочек аленький» добыть смогу, и при этом не придётся жить с чудищем.

— Да знаю я Ленкины размеры, — махнула рукой Светка. — Летом виделись. Не разнесло её? Нет? Ну и славно.

После общения с Аюкасовой иду довольный домой, по пути читая записку, которую мне сунули в карман. Разумеется, там нет никаких шпионских хитростей. Есть телефончик, имя, немного необычное для нынешнего времени — Алиса, и несколько слов: «Могу показать тебе Москву».

Улыбнулся. Надеюсь, не так, как показывали в детстве. В Ростове у нас была такая шутка: скажешь кому «Хочешь, Москву покажу?» — и тянешь бедолагу за уши. Смеются все, кроме того, кому Москву показывают.

Утром у меня одновременно и своя тренировка, и обучение молодого дарования. Палиани — юркий, цепкий, по скорости мне почти не уступает, при этом слушает внимательно, что редкость для таких темпераментных.

— Левши часто ловят правую «через руку», — объясняю ему, показывая движение. — Чтобы этого избежать, не держи левую слишком низко. Уклоняйся наружу, вправо, а не внутрь, туда, где прилетает. И про голову не забывай — больше диагональных движений, не стой столбом перед соперником.

Показываю на примере. Рядом стоит Алексей Джапаридзе и с профессиональным интересом наблюдает за нами. Вспоминаю советы психолога сборной и пересказываю их, добавляя от себя про специфику леворуких.

— Многие правши попросту не умеют драться с левшами — используй это, — говорю я. — Дави с самого начала джебом и движением. Не давай им «прочитать» ритм. Меняй темп — от мягкого контроля дистанции до внезапных вспышек.

— А что посоветуешь из упражнений? — впервые за тренировку подаёт голос Джапаридзе.

— Работа перед зеркалом, — отвечаю. — Следить за положением передней ноги и плеч. С парой правшей — тренировать выходы наружу, не под удар. На лапах — серии с упором на левый прямой и смену угла атаки. На мешке — после каждой атаки делать уклон вправо, приучать тело уходить с линии огня.

— Грамотно, — кивает дед, — согласен.

Неожиданно тренировать мне понравилось, особенно такого умного и техничного парня. По итогу приглашаю его ещё на одно занятие, уже после моего четвертьфинала 26-го числа с американцем. Разумеется, предложение с восторгом принимается.

Завершив тренировку, направляюсь к Власову — нужно позвонить в Норвегию бабуле. Она всё ещё восстанавливается после операции и лежит в вип-палате, где, к счастью, есть свой телефон. Отец же с Верой вернулись в Союз и сейчас как раз во Внуково ждут рейс на Ростов. Так что еду сначала к ним.

Везу и подарки. Братику Кеше, которому уже два года, — конструктор, пусть тренирует мелкую моторику и не ломает всё, что попадает ему в руки. А сестрёнке Лизоньке, которой к концу года стукнет четыре, снова куклу — но не простую, а говорящую.

Кооператоры теперь такие делают — не игрушка, а произведение искусства. Лицо аккуратное, почти живое, глазки хлопают. Длинные, шёлковые волосы можно расчесывать — в коробке даже крошечная щёточка прилагается. На кукле платьице — яркое, с воротничком и миниатюрными пуговками, подол украшен лентой, а под платьем — кружевные панталончики в тон. Обувь на липучках можно снять — импортное чудо! И главное, говорит вполне внятно — почти как настоящая.

Стоит она, зараза, как половина моего тренировочного костюма. Но такая кукла и взрослую женщину очарует, не то что четырёхлетнюю Лизоньку.

— Тут шумно, идёмте в депутатский зал, — решительно командую я и веду родню за собой.

На входе попытались было тормознуть, но против удостоверения члена Верховного Совета, пусть даже с «балластом», возражать никто не решился. Так что отец с Верой — впервые в советском капитализме. Впрочем, после Норвегии их этим не удивишь. Но всё равно — у нас, советских, свой стиль.

Освещение здесь мягкое, жёлтое — люстры с матовым стеклом и лампами «груша» на 60 Вт, приглушённый свет. Массивные кресла из кожзама цвета тёмного бордо с хромированными ножками, журнальные столики с тяжёлыми пепельницами. На стене вижу бледно-кремовый старомодный телефон с витым шнуром.

Рассаживаю своих на диване, отдельно от прочих, так как вижу, что отцу некомфортно: и место слишком важное, и публика не его круга. Посетителей всего человека четыре, не считая помощников и помощниц — этих сразу видно по аккуратным папкам в руках и натянутым улыбкам.

В углу рядом с нами самовар и термос на подставке, рядом — фарфоровые чашки с золотым кантом, сахар в кусках, лимон нарезан на блюдце. У стойки сидит дежурная в синей форме «Аэрофлота» с белым платком на шее. Прямиком направляюсь к ней и заказываю: бутерброды на всех, коньяк нам с отцом и конфеты «Мишка на севере» для малых. Всё это входит в опцию для партократов — летал с этого аэропорта, знаю.

Сотрудница компании уже не спрашивает удостоверение — раз прошёл контроль, значит, имею право, а чётко по инструкции предлагает ещё и шампанское для Веры. Подумав, прошу принести «Боржоми» — хоть один из родителей должен быть абсолютно трезвым. А с отцом я намерен выпить — давно не виделись, так что получается, что для мамы-Веры сегодня сухой закон. Впрочем, она и так не пьёт. Да и я ограничусь лишь одной стопкой — за встречу, за то, что все живы-здоровы, — а потом тоже перейду на минералку.

— В «Интуристе» нас наставляли: «Страна дружелюбная, аккуратная, но дорогая — берите с собой консервы». Ну, мы и взяли: три банки тушёнки, пару пачек гречки и термос, — смеется отец, уже заметно повеселев после пары стопок.

Вера, пришибленная сервисом, помалкивает на такой разнузданный кутёж мужа, братик спит, а сестра таскает «Мишек» со стола по одной и возится с чудо-куклой, в данный момент заглядывая, что у той под платьицем.

— Летели «Ту-134», Москва–Осло, — рассказывает батя. — В салоне в основном делегация учёных и пара моряков из Мурманска. И вот, когда командир объявил: «Товарищи пассажиры, мы пересекаем границу Королевства Норвегия», — представляешь, Вера мне в ладонь ногтями впилась! От страха! — жалуется он и показывает мне руку со следами былых царапин.

Приходится заглушить его пережитый стресс ещё одной рюмочкой — чисто терапевтически, для восстановления нервов.

— Нас встретили и повезли на автобусе за город, — продолжает батя. — Я, сын, и не знал, что когда-нибудь с королём доведётся пообщаться. Да притом вот так — запросто, неофициально.

— Бабуля наша по пути ворчала, как обычно: мол, дома все одинаково окрашены, скучно, ни одного лозунга, и машина, говорит, едет так тихо, что мотора не слышно. А нам с Веруней всё понравилось — чисто, спокойно, люди улыбаются.

Их, по рассказу отца, поселили не во дворце, а в небольшом отеле. Составили план экскурсий, как полагается: музеи, морской порт, немного природы. Особенно им запомнилось море. Отец, рассказывая о нем, даже потеплел в лице:

— Поездка по фьорду — сильное впечатление. Горы уходят прямо в воду, чайки кричат, паром идёт медленно. Сидим с Веруней на палубе и пьём кофе из бумажных стаканчиков… Красота!

Слушаю вполуха, так как почти всё это уже слышал, когда звонил им раньше: те же истории, те же восторги, те же фьорды.

Про себя вкратце рассказал, что планирую остаться в столице, жить и работать. Добавил, что возьмут меня, скорее всего, в международный отдел ЦК.

Тут дверца в наш ВИП-зал приоткрылась, и внутрь вошли трое. Сразу видно — двое из-за рубежа, а третий наш, советский. Вальяжный, уверенный в себе, в хорошем костюме, с блестящими значками на лацкане. Судя по всему, большой начальник. Иностранцы попроще: оба в джинсах, пёстрых рубашках, лет сорока — типичные деловые туристы.

Места в зале хоть отбавляй, но вошедшие почему-то сели именно рядом с нами, и этим мгновенно прервали очередной отцовский монолог про бабушкину операцию. Один из них достал пачку «Мальборо», второй «Кэмел», щёлкнула зажигалка — и пошёл дым, густой, терпкий, прямо на Лизу и спящего Кешу.

Сестрёнка сморщила нос и вдруг на весь зал, звонко, без тени смущения:

— Дядя, не кури! Мама ругать будет!

Детский возглас особой суеты не вызвал, но несколько взглядов на нас бросили, в основном ироничных. Да и курить здесь позволено — для того и пепельницы стоят на каждом столике.

— Большая просьба, курите в сторону, тут дети, — спокойно, но твёрдо говорю я троице.

И, чтоб уж без недопонимания, повторяю ту же просьбу по-немецки и по-английски. Пиетета перед иностранцами у меня, как у многих советских граждан, нет.

Оба гостя на нашу просьбу отреагировали спокойно, один даже вообще затушил сигарету, а вот советский скривился и недовольно произнес:

— Здесь вообще-то не комната матери и ребенка, люди могут и покурить. Если не нравится…

— Всё, я понял вашу мысль. Не будем препираться. Тем более, иностранные туристы не против, — прервал его я и, наверное, сделал это зря.

Надо заметить, что отец — в приличном костюме и бухающий дорогой коньяк — выглядел куда солиднее меня в спортивном трико и со стаканом минералки в руках.

— Уважаемый, попросите своего помощника, или кто он там, не вмешиваться, — процедил дядя. — А то выведут его из-зала.

— Чё сказал? — спросил коньяк в бате с интонациями наезда. — Это мой сын! Пусть попробуют вывести!

— Простите, а вы кто? Я Ерошин, зам начальника отдела информации ЦК.

— Валера, Валера… — встрепенулась Вера и, видимо, снова вцепилась мужу в ладонь, потому что батя тут же осёкся, погасил свою боевую прыть и хмуро представился:

— А я забойщик скота в совхозе. Валера. А сын…

— А сын у вас, между прочим, невоспитанный, — вставил тот важный тип в костюме. — Тут два делегата из Норвежской рабочей партии, а вы их одёргиваете.

— Так и мы только что из Норвегии! — обрадовался отец. — Вот такая страна! — и он поднял вверх большой палец. — Камрады, выпьем?

Оба иностранца при слове «выпьем» синхронно вздрогнули и поджали головы, а значит, уже знакомы с советским гостеприимством.

— Нет, нет, спасибо, карашо, — наперебой стали отказываться они.

— А отдел твой закроют уже через недельку! В курсе, что сокращение? — ехидно выдал отец, припомнив случайно оброненную мною фразу.

Я вообще не собирался посвящать его в нюансы партийных перестановок… Так, ляпнул, когда про будущую работу рассказывал, а он, видишь, запомнил.

— Официально нас не информировали… — весь лоск с начальственного лица тут же слетел. — Но да, слышал, что в начале октября объявят… Слухи ходят… — медленно проговорил он. — Простите, а вы депутат?

Дядька пока не врубается, кто тут главный. Видимо, думает, что я — помощник отца. Не узнает меня, конечно.

Зато меня узнал ещё один гость нашего депутатского зала.

— Штыба! Это ты, что ли? Сидишь тут с коньяком, понимааашь…

Глава 7

Слово — характерное, узнаваемое всеми россиянами будущего. Ну, конечно же — Ельцин! Только не один, а с… Лужковым!

Тот сейчас вроде бы зампред Мосгорисполкома. На нём куча комиссий, включая одну, вообще загадочную — агропромышленная. Откуда в Москве аграрная промышленность, спрашивается?

А с ним ещё паренёк — постарше меня, тощий, прилизанный. Явно не из блатных, а из тех, что на побегушках и всегда рядом. Такие обычно таскают портфели своих шефов, в глубине души мечтая когда-нибудь занять их место.

Ельцин мне рад — рад знакомству с моим семейством, рад бухнуть с батей. Тем более, тот сразу, по-рабоче-крестьянски, заявил: мол, все мужики в его бригаде Ельцина уважают и голосовать будут только за него.

Нам тут же выделили козырное место — у фикуса, где друг напротив друга стояли два дивана. Набежали официанты, расставляя на небольшом столике стопки и какую-то закусь, и атмосфера в этом скрытом от других посетителей закутке стала почти домашняя.

Ельцин летит в свой Свердловск, рейс часа через два — прям как у моих. Так что ближайшие полтора часа, выходит, проведу за приятной беседой с будущим президентом России. Или нет? Мало ли что с ним может случиться… Пока, впрочем, он меня не раздражает. Даже наоборот — слушает внимательно, поддакивает, шутит, будто мы старые друзья. Поддержал мою идею вступить в МДГ, перевестись в Москву, в ЦК, и учиться в ГЦОЛИФК.

— Знаю я декана, поговорю завтра… А ты к концу месяца зайди к нему, — легко обещает решить мою проблему Борис Николаевич.

Несмотря на перерыв между сессиями Съезда, работа Межрегиональной депутатской группы — МДГ — идет полным ходом. Собственно, поэтому Ельцин и в Москве сейчас. Вторая конференция группы как раз недавно прошла — 23–24 сентября в Доме кино. На ней и приняли платформу МДГ. Документ, основные требования которого были более чем серьёзными и уже попахивали революцией:

отменить 6-ю статью Конституции СССР о «руководящей роли» партии;провести настоящие, а не показательные выборы;принять демократический закон о печати;навести порядок с землёй и собственностью;подписать новый союзный договор.

Было и вовсе странноватое предложение о переименовании СССР в «Союз Евроазиатских Республик» — СЕАР. В ответ казахстанская делегация предложила вариант — «Союз суверенных советских республик», мол, и аббревиатуры СССР сохраняем, и народ не пугаем. Но обе инициативы встретили отпор и предложение было снято с повестки дня.

И в эту муть мне придётся лезть?

— Скажи, Толя, а зачем тебе этот ЦК? Уже зимой всё в стране изменится. Может, пока поработаешь у Юры? — спросил Ельцин, ни капли не сомневаясь, что совсем скоро и страна, и сама партия будут другими.

— Шенин не оценит, если ради работы на кооператоров Москвы брошу край. Ради ЦК он примет — партийная дисциплина для него незыблема…

— Вот и отлично! ЦК так ЦК, а потом уже другое место тебе найдём. Кстати, а ты один или со своей группой к нам?

Ельцин понял меня по-своему: будто я и не против поработать в Мосгорисполкоме, но хочу соблюсти приличия перед нынешним начальством. То, что я планирую перебраться в столицу, тоже, думаю, ясно без слов — тут жизнь кипит. Да и спорт здесь совсем другого уровня, не чета нашим провинциальным секциям. Тренеры поопытнее, школа крепче — я это понял после летних сборов в Красноярске, которые организовала федерация бокса СССР. Один только спортивный психолог чего стоит!

Только Борис Николаич не знал одного: после каждого крупного турнира я решаю, что пора наконец распрощаться с боксом… А потом снова выхожу на ринг. Прям как с плохой привычкой: вроде бросил, но опять закурил.

Например, на парный турнир Болгария — Европа в Варне в ноябре я, скорее всего, не поеду. Ну его, этот обмен любезностями с судьями. На таких «парных» или «дружеских» турнирах всё обычно происходит в духе «взаимного уважения». Судьи часто рисуют ничьи или обмен победами — чтоб, не дай бог, никто не обиделся. Это называлось «укрепление спортивных связей между странами». Ты вкалываешь, лупишь соперника, а потом объявляют ничью ради дружбы народов. Нам даже старшие тренеры иногда советовали: «Не дерись слишком активно, всё равно поделят».

А вот насчёт Кубка мэра на Филиппинах я пока думаю — тот тоже в конце ноября. Филиппины сейчас один из боксерских центров Азии, там бокс — почти национальная религия. И, честно говоря, хотелось бы проверить себя против нестандартной азиатской школы — ребята у них быстрые, техничные, с характером.

Цзю вот на оба турнира записан, и не понимает, как вообще можно отказаться от загранпоездок.

А насчёт моей депутатской группы — вопрос логичный. Нас всего тридцать пять человек, и я зам главы, но половина точно не пойдёт в МДГ.

— Решим на зимнем Съезде, — ответил я обтекаемо. — Всех, думаю, брать не стоит… только достойных, — добавил я веско, чтобы выглядело не как отговорка, а как принципиальная позиция.

— Это верно… — согласился со мной БН. — Как там у тебя на чемпионате-то дела?

— Буду в полуфинале точно. Вначале соревнований рука болела, но сейчас прошла, поэтому должен янки побить.

— Это ты с больной рукой парня с ринга выбил? Силен! — вступил в разговор Лужков. — Борис, а я разве не говорил, что ходил на бои? Надо было тебя с собой взять.

— Да какие бои? У нас на МДГ свои бои были — отмахнулся БН. — Вот ты мне объясни… вроде, одни же люди — советские. А нет, каждый на себя одеяло тянет. Прибалты — отдельно, Украина — отдельно, казахи и те… Пока консенсус нашли, самому захотелось кого-нибудь с ринга выбить.

Прощаюсь сначала с Ельциным, потом со своими. Вера улыбается — кажется, только сейчас до неё дошло, с какой фигурой в виде меня она породнилась. Сам Ельцин! Батя тоже доволен — будет что мужикам в бригаде рассказать, и, зная его, уверен, ещё и приукрасит раза в два.

Лизка сияет: при ней кукла и остатки конфет — две влезли в карман её платьица, а третья торчит из кармашка кукольного наряда. Только Кеша не разделяет общего восторга. Проснувшись, он дёрнул меня за нос и недовольно захныкал. Ну да, я виноват — оставляю его без старшего брата. Забавные они, мои братик и сестрёнка…

26 сентября. Четвертьфинал. Я выхожу против представителя сборной США. Цзю свой бой уже отработал — выиграл, как по нотам, и теперь сидит в нашем углу за ограждением, рядом с тренерами и резервистами сборной. Жует банан, поднимая глюкозу в крови после боя, и показывает мне кулак на удачу.

А я сегодня закрываю программу. Последний бой дня — самое неблагодарное время: публика устала, судьи тоже, да и ты вымотан нервным ожиданием. На кону — полуфинал, а значит, уже пьедестал. Ведь матчей за третье место в боксе нет, и любой полуфинал — это медаль. Но расслабляться рано — сначала надо пройти янки, а это не лёгкая прогулка.

Сетка известна: победитель нашего боя выходит на кубинца — Пабло Ромеро, двукратного чемпиона мира, старого лиса с реакцией, как у кобры. В другой паре Генри Маске будет бить венгра Хранека. Оба — чемпионы Европы. Но бои эти я видел, и ставлю на Маске.

Мысленно, разумеется. Никаких букмекерских контор в СССР пока нет… ну, по крайней мере, официальных. А вот в девяностом уже появятся. Сам как-то месяц в одной проработал, в отделе приёма ставок.

Терри Макгрум по прошлой жизни мне известен как профи, я правда видел только его один бой, против нашего Жирова. Американец проиграл нокаутом году так… в начале 2000-х и на кону был пояс IBF.

В первом раунде Терри неожиданно упёрся. Я думал, сейчас загоню его к канатам и начну разбирать по этажам, а вышло наоборот — сам остался на краю, отдав центр ринга. Американец двигался легко, работал ногами почти как я, а по активности даже превосходил.

Пару раз полез было в размен — и понял: не моё это сейчас. Нет смысла форсировать бой. Я знаю, что сильнее, просто надо не суетиться. Зачем мне сжигать энергию и лезть в потасовку, где шанс схлопотать выше, чем заработать очки?

Но во втором я взялся за дело всерьёз, в перерыве получив втык от Петровича. Терри чуть выше и старше, но опыта у меня больше, если учесть прошлое тело. А сейчас я тупо техничнее и злее! Неудача в первом подстегнула меня и весь второй раунд я гонял соперника по рингу. Нокдауна не было только по одной причине — я сознательно выполнял план на бой, стремясь нагрузить Терри тоннажем ударов.

На третий раунд мой визави вышел смурной. Постоянно вис на мне, закрывался, как мог. Похоже, надеялся на один-единственный удар — авось проскочит. Не проскочил. Итог — 24:3. Нокаута не было, но разделал я его как бог черепаху.

Утро следующего дня. Только что закончил индивидуальную тренировку. Дал очередные советы Палиани и сейчас еду к Власову.

— Ты, конечно, ничего нового не сообщил про МДГ — встретил меня в кабинете Власов. — Но то, что Ельцин тебя будет толкать — очевидно. Лужков — фигура проходная. Он больше администратор, чем политик. А вот Гавриил Попов… другое дело. К нему Борис Николаич прислушивается.

— Оба те ещё коммунисты, — откровенно сказал я. — А насчёт замской должности в комитете… не слишком ли высоко? С учётом, что комитеты в ЦК теперь сокращают?

— Поздно переживать, — усмехнулся Власов. — «Сам» уже отдал приказ. Вчера, может, и можно было притормозить, а сейчас — всё. Так что с октября включайся в работу. Там ничего сложного, скорее всего, на рабочие партии тебя кинут. И с Шениным уже всё обговорено… Переводом тебя оформят.

— И как Олег Семенович отреагировал? — осторожно спросил я.

— Да я не знаю… Но обижаться ему не за что. Волгоградские трактора уже идут, а у вас как раз сев озимых. Без гусеничной техники будет трудно.

Ах да… меня же обменяли. Как футбольного игрока, только без трансферной премии. Зато хоть польза краю, который для меня уже стал родным.

Позвонил бабушке, рассказал, что победил американца, и о том, что виделся со своими. Она ещё неделю-две в Норвегии пробудет. Наша сторона поездку, разумеется, продлила.

Насчет американца ей всё равно, а вот то, что к ней два раза заезжала сама Соня — возможная моя будущая тёща — меня слегка насторожило. Неужели и тут уже меня без меня женили, как с ЦК? Не дамся просто так! Сначала приданое посмотрю. Шучу, конечно. Просто подумаю.

— А Марте звонить не будешь? — удивился предсовмин.

— На сотовый разве что… Но у неё, точно знаю, занятия сейчас. Зачем мешать? У нас чёткийграфик общения… Ладно, вижу у вас в приёмной полно народа, не буду время отнимать, — прощаюсь я.

— Да, сегодня трудный день, — кивает Александр Владимирович. — Через десять минут совещание по развитию вычислительной техники у нас в республике. Там тиранят меня какой-то сетью… Ничего в этом не понимаю, но, говорят, будущее за ней. Надо вникать.

— Сетью? — тупо переспрашиваю я, стараясь припомнить факты из прошлого.

В интернет я впервые вышел, кажется, в девяносто четвёртом… или в девяносто пятом. А сейчас, в восемьдесят девятом, он вроде бы только зарождается — но это ещё не точно.

— Ага, — кивает Александр Владимирович. — Приехали академики, учёные. На некоторых и смотреть страшно — взгляд дикий, волосы в разные стороны. В костюмах — ровно половина, остальные будто прямо из лаборатории сбежали. Но я не критикую — люди науки, что с них взять. Государство им деньги платит не за аккуратность и красоту, а за мозги. А мозги, по всему видно, у них работают.

— А можно я посижу с вами на совещании? — неожиданно для самого себя прошу я.

— Тебе интересно, что ли? — удивлённо приподнял бровь Власов. — Можно, конечно, я тут главный. Только ты же вроде бежать собирался — тренировки там, режим, всё такое…

— Уже отстрелялся, — отвечаю. — С утра была. Потренировал одного молодого, толкового парня. Перспективный, я таких чую за версту. Его бы тоже в столицу перетащить — толк будет. У меня, Александр Владимирович, глаз-алмаз.

— Это уж сам решай, — махнул рукой Власов. — В боксе я ещё меньше понимаю, чем в этой вашей вычислительной технике. А насчёт компьютеров… Эх, всё-таки мальчишка ты ещё, Толя, — усмехнулся он, явно неправильно поняв мой энтузиазм. — Ну, идём, раз хочешь… Будешь консультантом, ха-ха!

А вот не надо «ха-ха». Я, можно сказать, эксклюзивный и самый прошаренный эксперт в теме развития компьютерной техники и сетей в этом времени. Не программист, конечно, но знаю, куда всё пойдёт и чем кончится. Не пора ли начать влиять на события и в этой сфере? А то бокс, деньги, политика — всё это круто. Но вдруг стало интересно: а смогу ли я для своей страны сделать что-то по-настоящему серьёзное? Во мне вдруг проснулся энтузиазм.

Глава 8

Когда Власов упомянул совещание, я и представить не мог, что речь идёт о таком серьёзном и, главное, массовом сборище. В актовом, наверное, зале — человек сто, не меньше. Просторное помещение, видно, специально для подобных мероприятий держат.

Похоже, собрались здесь сплошь люди с заслугами: орденские планки на груди, значки сверкают. У некоторых — седые всклокоченные волосы, длинные бороды, толстенные роговые очки. У меня даже глаза разбежались: не совещание, а всесоюзный слет мудрецов.

Мы сидим в президиуме — человек восемь от Совмина. Первым выступил Власов: задал регламент, сказал пару вводных и, между делом, представил меня как члена Верховного Совета СССР. Половина собравшихся при этих словах синхронно блеснула стёклами очков, вторая половина вообще, похоже, меня не заметила, что удивительно: я ведь немаленький и сижу прямо рядом с самим председателем Совмина.

Первым выступал учёный из Новосибирска — сухой, лобастый мужик со скрипучим голосом. Отчитывался… вернее, докладывал о текущем состоянии дел в сфере «аппаратного обеспечения», как он это назвал.

— … главным образом, крупные ЭВМ и их клоны западных разработок. Ведущие у нас — ЕС ЭВМ, копии IBM System/360 и /370 серии 1020–1090, а также «СМ-ЭВМ» — по сути, перелицованные PDP-системы фирмы DEC, — уверенно вещал он.

Молодец дядька! Прямо со сцены сказал, что большинство устройств мы попросту п**дим у западных коллег. Причем подал это так, будто хвастался достижением.

— Среди микрокомпьютеров и персональных ЭВМ есть и наши разработки, — продолжал новосибирский оратор. — Домашний «БК-0010», он же универсальный персональный компьютер для школ. А также «Микроша», «Криста», «Спектр-001» и другие.

Он сделал паузу, осмотрел зал и с лёгкой интонацией гордости добавил:

— И в заключение прошу обратить внимание на отечественную разработку наших соседей: крупным новшеством этого года является IBM-совместимый ПК «Поиск». Процессор — КМ1810ВМ88, аналог Intel 8088. Выпускается на Киевском НПО «Электронмаш», пока малыми партиями, но тенденция, как говорится, положительная.

Когда стали задавать вопросы, на кои было отведено семь минут, я успел спросить про количество подобной техники у нас и у наиболее вероятного соперника, то бишь США. Хотя, какие они нам соперники? Вернее, мы им? В этой сфере СССР безбожно отстал: догонять и догонять.

Дядька замялся, перебирая бумажки, но тут поднялась неприметная, мышеподобная женщина в сереньком платье — типичная труженица статистического фронта, и тихим, но уверенным голосом поведала:

— В Соединённых Штатах, по данным на этот год, выпущено порядка полутора миллионов больших ЭВМ и около семнадцати миллионов персональных компьютеров. А у нас… ну, примерно двести тысяч в целом.

В наступившей многозначительной тишине было слышно, как кто-то нервно щёлкнул авторучкой и протянул: — «Да уж-ш-ш…»

Потом был доклад про операционные системы. А вот тут мы не идём следом за разными «майкрософтами», а разрабатываем свои. Например, упомянули, что для ЕС-ЭВМ была создана ДОС ЕС, полностью совместимая по функционалу с IBM DOS/360 MFT.

Хуже всего дело обстояло с сетями. Хотя кое-что было и здесь…

Оказалось, что ещё с конца семидесятых у нас работает X.25-совместимый сетевой сегмент под названием «Академсеть» — научно-исследовательская сеть под управлением московского ВНИИПАС. Она призвана обеспечить взаимодействие между вузами и институтами страны, а с 1982 года её центральный узел в Москве поддерживал регулярную связь через Австрию и с западными научными сетями.

Упомянули и о том, что сейчас создают банковскую сеть SWIFT для СССР. Этот момент я, по понятным причинам, слушал особенно внимательно, и соответствующие вопросы потом в своём банке задам. Про загнивающий Запад (а он, кстати, официально всё ещё загнивает?) сказали немного, но ряд сетей назвали. Ничего, правда, названия мне эти не дали, но я старательно записал их в блокнот: NSFNET в США, EUnet в Европе…

Слово «интернет» не прозвучало ни разу, что странно, ибо в каком-то зарубежном журнале, когда я был в Норвегии, мне оно встречалось, и не раз, а значит термин такой есть.

Короче, плохо, что я не спец в этой области, но кое-какие вещи всё же секу.

— То есть в данный момент основные закупки комплектующих у нас в Тайване? А как мы обходим ограничения на экспорт технологий в СССР?

Вопрос не мой, а кого-то из зала, и ответ меня немного удивил — через какие-то кипрскую и британские фирмы.

— А какова цена для советского потребителя? — решился на ещё один вопрос депутат Верховного Совета, а я, кстати, судя по значкам на лацканах у участников, не один тут такой.

— Недавно созданное совместное предприятие «Аквариус» предлагает ПК Aquarius, — ответил докладчик. — Это, напомню, базовая модель AT-286, стоимостью от восьми до двенадцати тысяч рублей.

— А наши «ЕС-1841» или «Корнет» стоят всего пять-восемь тысяч! — раздался ехидный голос с правой части зала.

— Зато с куда более худшими характеристиками, — тут же возразили слева, не менее ехидно.

— А что за «Аквариус»? — негромко, но вслух удивился я. Но меня услышали и ответили.

Оказалось, что не так давно британская фирма и наше НПО «Энергомаш» из минприборов создали сборочное предприятие здесь в СССР. Правда, подведомственно оно относится не к РСФСР. Сейчас для него составляют план на следующий год… Да десятки тысяч единиц техники планируется, в основном, из тайваньских комплектующих. Но ценник такой, что потянут лишь госструктуры. Причем импортные PS/2 вообще стоят под тридцатку косых в деревянных. Реализация через кооператоров разных, конечно.

— Может, и нам организовать подобное сборочное производство? — шепнул я Власову, пока в зале обсуждали что-то про стандарты и сертификацию. — Если покупать их за валюту можно по две–три тысячи долларов, а продавать за двадцать тысяч рублей?

Марта как раз недавно в Британии прикупила персоналку — что-то около трёх тысяч, уж не знаю, долларов или фунтов. Машина серьёзная: 386SX, 2 мегабайта оперативки, винт на 80. По её словам, модели попроще, типа 286-х, стоили на тысячу дешевле. Я, конечно, не удержался и влез со своими советами. Сказал, чтоб сразу ставила Windows 2.0 вместе с офисом, а не ту ерунду, что ей предлагали. Ну, может, не совсем ерунду — но зачем, если есть нормальный виндовоз и их фирменный офис? А это, я точно знаю, направление верное.

— Своё, Толя, надо делать, своё! — так же шепотом ответил Власов, чуть наклонившись ко мне.

Со стороны, наверное, смотрелось эффектно: я что-то говорю на ухо самому предсовмину, тот слушает, кивает, даже улыбается. Похоже, пару взглядов мы всё же поймали — кто в теме, тот понял. Но большинству в зале было не до этого: у этих людей в головах сплошные микросхемы, формулы и какие-нибудь вычислительные алгоритмы.

Дальше пошло самое интересное — формирование плана на следующий, 1990-й, год. Первым дали слово производителю ЕС-ок — Казанскому производственному объединению вычислительных систем. Докладчик отчитался вполне толково, с графиками и диаграммами, от которых рябило в глазах.

Потом микрофон передали представителю предприятия из города, о котором я раньше даже не слышал — Гаврилов-Ям. Там, оказывается, на машиностроительном заводе «Агат» и связанных с ним площадках уже выпустили семь тысяч компьютеров одноимённой марки. На следующий год планируют увеличить до двенадцати.

Даже если учесть, что впереди не три, а четыре квартала, рост всё равно приличный. Но Власов недоволен. Морщится, делает пометки в блокноте и требует двадцать.

— У них семнадцать миллионов уже персоналок! Вы же слышали. Всем надо увеличить производство. Да даже с таким увеличением мы будем отставать от США в соревновании, — строго сказал он директору.

Едва не фыркнул. А мы оказывается соревнуемся! Смешно.

Совещание оставило двоякое впечатление. С одной стороны — полно умных людей, которые чётко понимают, куда двигаться. С другой — всё это бесполезно без собственного производства микросхем. Без своих чипов хоть графики рисуй, хоть планы строй… Одна говорильня.

Вообще-то у нас делают микросхемы — и на Украине, и в Минске, и в РСФСР. Тот же Зеленоград сегодня упоминали. Но глобально — советская микроэлектроника почти полностью махнула рукой на собственные разработки и пошла по пути копирования процессоров Intel. Тут уж я не успел со своими советами.

А Власов, похоже, не осознаёт всей сложности задачи — да ещё в условиях разваливающейся промышленности и разорванных хозяйственных связей между республиками, и всё талдычит про «свой» компьютер, будто его можно на одном энтузиазме собрать.

— Вот мог бы у меня этой темой заняться. Кстати, никогда не поздно из ЦК будет вернуться ко мне, — предлагает он мне. — Фронт работы есть. А я вижу, тебе интересно — будешь развивать нашу микроэлектронику! Ты парень упорный, потянешь!

«Потянешь»? Хм… А что там в анекдоте про Джина было?.. Нет уж, лучше желание попроще — «мир во всём мире», например.

Впрочем, технику можно и закупать. Я вот, к примеру, до конца года получу от немцев за окна ещё лям — в долларах, так мне привычнее считать. А это, между прочим, несколько тысяч персоналок. Вопрос только один: смогу ли я столько продать? Раздавать просто так, понятное дело, не буду.

Вечером ещё одна тренировка, на этот раз на «физику», потом разбор соперников с тренерами. И только когда начало темнеть, наконец освободился. Наступает пора самых ответственных боёв — полуфиналы.

— Ну что, мороженку? — подначиваю я Цзю по дороге в гостиницу.

— Да ну его, — зевает он. — Лучше спать. Тебе-то чё, у тебя полуфинал послезавтра, а у меня уже завтра. Ну, хоть во второй половине дня — и то хлеб.

— Ты это, Костян… если немцу проиграешь — не расстраивайся, — говорю я с самым добрым видом. — Я точно знаю: вся мировая слава у тебя ещё впереди. Ты потом боксерские пояса собирать будешь!

— Опять подъ***ешь? Ну-ну, — почему-то обиделся Цзю. — А давай в этот раз не на поджопник поспорим, а на желание?

И правда, психанул. Для такого позитивного Чебурашки — это вообще редкость. Обычно он даже на критику реагирует с улыбкой. А тут — морда серьёзная, глаза зло прищурены.

Странно. Я ведь искренне сказал. Просто знаю, что он проиграет, хотел поддержать заранее… А может, вот это «заранее» его и задело? Что не подначиваю, не шучу, а по-настоящему не верю. И, что хуже всего, что он это почувствовал.

— И что за желание? — интересуюсь.

Тут Костян удивил. Нет, я не думал, что он на машину, например, поспорит, — скорее ожидал что-то по-мальчишески простое: типа, кто проиграет, тот потом выигравшего верхом вокруг спорткомплекса прокатит. Но тот предложил:

— Если я проиграю, можешь лупить мячом как хотел. А если выиграю… познакомь с девушкой.

— Э-э-э… с любой? — я реально растерялся.

— Да нет, не с любой… — замялся Костян.

— Со Светкой, что ли? — мелькнула в голове догадка. — Хочешь, значит, с генсеком породниться, да?

— Да нет тебе, не с ней! — с досадой отмахнулся Цзю, реально выбешивая меня тем, что тянет резину.

— Да блин, согласен, хоть с кем! Только не с Мартой, ясно. Так кто тебе приглянулся-то, Ромео азиатский?

— С той, которая тебе в карман что-то сунула, — выдавил он наконец. — Я подглядывал. А что там, кстати?

— Что? В карман? А-а-а… — припомнил я. — Так я сам её толком не знаю! А ты откуда подглядывал? Я тебя не видел. Там ничего особенного — имя, телефон и предложение Москву показать.

— Я за этой красоткой шёл, — признался он, — сил набирался познакомиться. Вообще, я её немного знаю — в Серове видел. Так что вряд ли она тебе Москву покажет, сама не местная.

— Вот в упор не пойму, зачем тогда тебе я? — спрашиваю. — Ты парень видный, чемпион олимпийский. Думаешь, она с тобой не станет знакомиться?

— Уже не стала, — признался Костян. — Там, в Серове… Я тогда подошёл — она улыбнулась и ушла. А тут я её снова увидел, узнал, пошёл за ней… А она, видишь, к тебе.

— Да плевать мне на неё, у меня Марта есть. Ну ты, блин, и разведчик! Хорошо, дам тебе телефон, если выиграешь. Но учти — она каратистка. Так что смотри, руки не распускай… Сразу, по крайней мере, — предупреждаю друга.

— Этого мало! — не унимается Цзю. — Со мной она может и не пойти. В Серове, до армии, даже не глянула толком. Так вот, если выиграю — позови её и подругу погулять. А потом раз — и будто тебе подружка больше понравилась… А тут я такой — к второй… вернее, к первой.

— Гениальный план! Просто гениальный! — говорю я, стараясь не заржать.

Глава 9

— Дружище, бабы любят смелых, а ты трусишь, — укоризненно заметил я.

— Я? Я — нет! Точно нет! Так лучше просто… я всё продумал, — почти обиделся друг.

Полуфинал Цзю я смотрел с трибуны, не нашлось места поближе к рингу. Вернее, мне запретил Копцев. Сказал — мол, Штыба от тебя много шума, не позорь сборную — сиди на трибунах.

Кубинец Хулио Гонсалес и американец из этой весовой рубятся завтра, как и я. Возможно, сейчас тоже сидят где-то на трибуне, прикидывают, кто им попадётся в финале. Пока всё идёт ровно так, как я помнил из будущего — без сюрпризов. Я этот бой потом ещё пару раз пересматривал, кстати. Это был технически насыщенный поединок, где оба боксёра действовали сдержанно, стараясь не допустить ошибок.

Визави Цзю — Андреас Цюлов, немец из ГДР, олимпийский чемпион. Типичный представитель восточногерманской школы бокса, где всё поставлено на дисциплину, точность и выверенность движений. Там тренеры буквально дрессируют спортсменов: ширину шага, угол уклона корпуса, направление джеба. Немцы вообще любят порядок — даже в драке.

Так получилось, что на чемпионате Европы, который Цзю выиграл в этом году, они с Цюловым не встречались. У немца была небольшая травма, и Косте пришлось бить крепкого румына Думитреску.

Первый раунд начался осторожно. Цзю — пружинный, лёгкий, всё время в движении, бросает короткие, хлёсткие джебы. Будучи, как и я, левшой, Цюлов двигается по той же дуге, что и противник, пытаясь навязать «зеркало», то есть идти синхронно, в ту же сторону, чтобы поймать прямой встречным ударом.

К середине раунда пошёл первый ощутимый размен: Цзю врезал правым точно в челюсть, но тут же словил ответный левый. Немец не паникует: активно работает корпусом, подбородок спрятан, темп держит железно.

По впечатлению, раунд вышел равным, может, чуть активнее Цюлов — чаще комбинирует, контролирует центр ринга, не даёт Цзю развернуться. По моими прикидкам — 6:5 в его пользу. Зрителям, конечно, сейчас не понять, кто ведёт. Судьи там, за столиками, царапают что-то в своих карточках — каждый фиксирует точные удары по-своему. Итоговые очки не озвучиваются, так что я, возможно, тоже мимо. После боя карточки соберут, передадут главному арбитру, — тот и скажет волшебную фразу: «победа по очкам». И добавит: «единогласным решением»… ну, или «раздельным», если мнения разошлись.

Второй раунд. Цзю заметно прибавляет, двигается плотнее, атакует сериями: по корпусу — в голову. Его удары чище, он быстрее. Публика на трибунах сразу оживает — советский боксёр захватывает инициативу!

Однако ближе к концу раунда Цюлов включает опыт: начинает «рубить» сериями по 2–3 удара, выходит из углов и сразу отвечает встречными. Дважды ловит Цзю левым хлёстким кроссом. Ну а как ты думал, с левшами? С нами непросто.

Раунд проходит в равном темпе, но немец точнее. Цзю делает больше объёма, но не всё доходит. Моя оценка — 6−6. Неожиданно для себя вижу, как Петровича, который ассистирует Цзю, окружили врачи. Неужели сердце? Его быстро заменили — сам Копцев побежал к полотенцам в нашем углу ринга.

Я, не теряя момент, пока тот, кто запретил мне приближаться к рингу, занят, скользнул мимо милиционеров поближе к канатам, где меня точно будет слышно. Те либо узнали меня, либо просто растерялись, но проход не загородили.

Сразу ору другу:

— Костян, ровно! Прибавь чуток!

Вижу, Копцев меня заметил. Скривился, но отвлекаться от нашего боксёра на ринге не стал. Скорее всего, говорит ему то же самое, что и я.

Цзю, думаю, и сам чувствует, что отстаёт, и с первых секунд раунда идёт вперёд. Пробует двойку, заходит сбоку, давит и… заставляет Цюлова пятиться. Пару раз чисто попадает правым «через руку». Но у немца феноменальное чувство дистанции: он не паникует, отвечает «из-под руки» и срывает ритм Цзю короткими сериями.

Я ещё с трибун отметил — почти машинально — его коронку: левый в корпус, тут же левый в голову. Левша же.

— Левой берегись: корпус — голова! Дави его, чемпион!

Слышит ли он меня — не знаю. К концу раунда оба уже «дышат», но немец сохраняет хладнокровие: в клинче работает грамотно — повисает, переносит вес, не даёт Косте развернуться и нанести удар. Секунд десять держит его в захвате. Висеть он умеет, зараза.

До гонга — чуть меньше минуты. Замечаю важное: Цюлов стоит левшой, и лезть Косте справа — самоубийство. Кричу:

— Смещайся влево, за переднюю! Под углом заходи — и бей!

Так он не даст Цюлову связать себя.

Что ещё заметил… Цюлов весь бой держит защиту высоко, почти у самого лба — классика ГДР. Один-два акцента по печени или в солнечное — и он «раскроется».

— По печени! — ору, что есть мочи. — «Солнышко» давай, Костян, «солнышко»!

Конечно, был ещё один варик на победу — судьи.

Дело в том, что в международных боях забугорные боксёры часто сигналят: поднимают руку, показывая на клинч, и требуют «Stop, break!» — это дисциплинирует противника. Но Цзю воспитан в советской манере — мол, «работай, не жалуйся». Собственно, это упущение наших тренеров, и Копцева в первую очередь.

Остаётся секунд двадцать, может, тридцать. Я понимаю, что уже поздно, но всё же кричу:

— Иди в размен! Не трусь!.. Бабы смелых любят!

И случилось чудо — последнюю фразу Костян точно услышал. Пошёл в ближний рискуя. Причем, начал, как я и советовал, с печени, пробив блок немца. Тот опять попытался повиснуть, но получилось только хуже — апперкот в челюсть, и Цюлов, хваленый и опытный Цюлов рухнул на ринг!

Тут же раздался звук гонга. Но, как известно, счёт всё равно откроют. Судья считает до десяти и… объявляет нокаут!

Опс! А ведь исход события я, похоже, только что подправил. А может, и не я вовсе… может, сама реальность решила свернуть в одну из своих параллельных версий. Там, может, Цюлову сейчас арбитр руку поднимает, а здесь другая история намечается. Хотя… какая теперь разница. Главное — Цзю красавец. Ну и я, пожалуй, не зря горло сорвал.

И с Алисой всё отлично вышло. Даже если Цзю вдруг продует тому же Гонсалесу в финале — ерунда. Вот этот бой она уже видела, и, думаю, впечатлилась как надо.

Да, я не сказал Косте, что слегка подредактировал его «гениальный» план. Вместо того чтобы врать, сказал честно: мол, парень очень хочет… гм… познакомиться. А дальше уж как судьба решит. Как говаривал поручик Ржевский — или по морде, или… ну, варианты, сами знаете, всегда имеются.

Алиса, кстати, сидела на трибунах, недалеко от меня и самое забавное — она тот случай с попыткой знакомства помнила!

— Ну был какой-то смуглый, узкоглазый парнишка… бурят, вроде. Маленький такой, ниже меня даже ростом. Шёл следом три остановки, а потом в кино позвал.

— Он не бурят! Но дело не в этом…

Смог ли я, Штыба, уговорить Алису прийти поболеть? Кизяк-вопрос!

— Штыба, зараза, марш из спорткомплекса! Ты кто у нас — горлопан или боксёр? — выговаривает после боя мне главный тренер, и, надо признать, по делу.

— Отстань ты от него, Николаич, — вмешивается Петрович, которому, слава Богу, уже полегчало. — Всё правильно Толя говорил. Растёт, понимаешь, будущий тренер нам на замену. Мне вот Джапаридзе рассказывал — он молодого парня под опеку взял, тренирует его, и, говорит, толково всё объясняет.

Ждём Костю снаружи. В раздевалке я оставил Витьку Артёмьева, который хоть и не выступает на чемпионате мира, но в раздевалке по старой памяти находиться может. Он-то и выведет к нам стеснительного финалиста.

Алиса одета скромно, но со вкусом: серая юбка, длинная блузка и кофта с блёстками — похоже, самопал, но аккуратный. Фигура — спортивная, всё на месте, и лицо симпатичное, живое. Я ей вчера три раза звонил, пока застал. В Москве она у тётки живёт, поэтому туда — точно никак. В общагу к подружкам — вариант ещё глупее. Так что остаётся одно, если всё у них с Костей сладится — уступить им место в нашем общем номере. Но, надеюсь, сегодня Цзю продинамят, ведь у меня тоже завтра полуфинал, и я хочу нормально отдохнуть.

Но это завтра, а сегодня мы идём вчетвером в то же кафе-мороженое — единственное приличное заведение рядом со спорткомплексом. Не бог весть что, но других тут просто нет. Да и соваться в злачные места нельзя — увидит кто, потом скажут, мол, нарушают режим.

Алиса смотрит на Цзю с интересом. Он действительно на пару сантиметров ниже её, но это в данный момент нивелируется обувью: кроссы у Кости и мягкие туфли у девушки.

На улице градусов пятнадцать, но ветра нет. Поэтому я иду нараспашку, как настоящий сибиряк. Алиса почти не смотрит на меня и вообще не замечает Витька, который ещё щуплее и ниже её потенциального ухажёра.

— А ты правда кореец? Никогда не было знакомых из Кореи. И, говорят, ты в Сеуле был? — берёт инициативу в свои руки девушка.

— Да, кореец. А в Сеул ездили на соревнования. Победил там… Толя — тоже, а Витя — призёр… — скованно отчитывается Цзю.

Сидим в кафе и слушаем болтливого Витьку. В данный момент он рассказывает про предложение выступать в профи. Не здесь, надо в Ленинград ехать. Некий «Невский ринг» — клуб профессионального бокса, но зарегистрирован как «спортивное общество» под эгидой Ленспорткомитета. Они придумали хитрую формулировку: мол, «мы не коммерческий клуб, а опытная площадка для обмена спортивным опытом с зарубежными коллегами».

Боксёры «Невского ринга» выступают в шлемах и по правилам AIBA, но получают денежные премии за бои. На их вечерах обычно и освещение соответствующее, и музыка, и билетная касса, а также ведущие и спонсоры — фактически, настоящий профи-ивент, только без лицензии. В этом и прошлом году они провели несколько публичных шоу в Ленинграде, в том числе на стадионе «Динамо» и в ДС «Юбилейный».

Я об этом краем уха слышал, мне это неинтересно. А вот Костян загорелся прям.

— Годик ещё в любителях и тоже буду деньги заколачивать! — заявил он.

— Да с твоими данными, Костя, у тебя все шансы. Видела твой бой — очень захватило меня. Поучишь работать руками? У нас тоже спарринги бывают, между девочками, — внезапно предложила Алиса, и я понял: нам с Витьком пора уходить, чтобы не мешать узкоглазому Ромео.

В гостиницу Костя вернулся поздно и сообщил, что завтра болеть за меня не придёт — поедет на тренировку ихнего карате, которое сейчас маскируется под «ушу Саньда». Ему, разумеется, ничего не обломилось, но он всё равно доволен как слон. Как же!

Утром я собран и решителен. Вчера Генри Маске из ГДР порвал всухую Шандора Хранека из Венгрии, и уже ждёт меня в финале. А может, он предпочитает кубинского ветерана Пабло Ромеро, который сверлит меня взглядом и по накалу ярости вижу — меньше всего сейчас он думает о том, что мы из дружественных стран, как только что бодро объявил диктор. Ой, непростой бой меня ждёт, ведь мой соперник, как и я, левша.

Однако план на бой у меня есть. Я видел два поединка Ромеро на этом турнире и кое-что подметил. Кубинец невысок — сантиметров на пять-шесть ниже меня, и наверняка полезет в ближний бой. Фактически для победы мне надо навязать свой стиль бокса. Мои козыри — быстрые ноги, разнообразные атаки и умение легко менять руки. Ну и моложе я на семь лет, что тоже в плюс.

Глава 10

В Москве Ромеро — фигура почти легендарная. Один из фаворитов турнира, двукратный чемпион мира, разве что звания олимпийского чемпиона не имеет. Куба из-за бойкотов ведь пропустила Олимпиады восемьдесят четвёртого и восемьдесят восьмого — так что голод у кубинских боксёров, можно сказать, звериный. Хочет ли Ромеро третье золото? Вопрос глупый. Конечно хочет!

Он уверенно встал на дистанцию, щупая меня джебом, будто проверял — насколько близко можно подойти, чтобы не получить в ответ. Держал темп ровно, экономно, всё под контролем. На его стороне — опыт, холодный расчет и возраст. И с первых секунд попытался навязать размен ударами, удобный ему.

Но и я ведь не статист. Тем более, зал гудит, болея за меня и подбрасывая волну адреналина в кровь. Поэтому не трачу время на разведку и иду вперёд! Режу дистанцию, обрушиваюсь серией, не даю отдышаться. Сразу показываю свой фирменный стиль — агрессивный, с упором на ближний бой. Пусть кубинец почувствует: со мной лёгко не будет.

По итогу первая половина раунда прошла в высоком темпе. Ромеро старался встречать меня жёстким джебом и плотными правыми навстречу, и пару раз мне прилетело вполне ощутимо. Как известно, кубинец обладал мощным ударом и мог прилично потрясти соперника даже единичным попаданием, поэтому боксёра я остерегался, и совсем безбашенно не лез.

Всё же неожиданно для меня один из его хуков пробил оборону. Мгновенная вспышка в виске, звон в ушах, ноги будто на секунду потеряли упор. Мне, олимпийскому чемпиону, даже пришлось включить защиту и лезть в клинч, чтобы восстановиться после этого эпизода.

Но отступать — не в моих правилах. Перехватив инициативу, снова иду вперед. К концу раунда сумел сократить дистанцию и обрушил серию коротких боковых и апперкотов по корпусу Ромеро. Услышал, как он шумно стал втягивать воздух носом — значит, попал. В результате раунд получился вязкий, нервный, без передышки. Ни секунды тишины — только стук перчаток и рев трибун.

Мы обменивались почти на равных, но я был чище и точнее. По ощущениям — раунд мой. Хотя кто их знает, этих судей. Счёт не объявляют, и легко могли накинуть очки кубинцу — за опыт, за имя, ну или просто за то, что красиво двигается по рингу.

— Молодец, Толя! Раунд или твой, или равный, — хрипловато подбадривает меня в перерыве Петрович, пока массажист растирает плечи и руки. — Но пора включать вторую скорость.

Гонг. Второй раунд. Получив указания тренера, я сразу прибавляю, не давая Ромеро ни секунды на перестройку. Он хочет работать с дальней дистанции — не выйдет! Рывками сокращаю расстояние, подключая серии ударов по разным уровням — от корпуса к голове. Просто шквал ударов!

К середине второго раунда я окончательно завладел инициативой. Несколько раз прижал Ромеро к канатам, заставляя его больше думать о защите, чем об атаках. Уверенно и раскованно работал первым номером, подключая фирменные атаки серийными ударами.

Но и Ромеро не позволял себя превратить в мальчика для битья. Даже когда я бомбардировал его в углу, он находил возможность, чтобы отвечать опасными контратаками. На его лице ни паники, ни злости — только холодная сосредоточенность, за которую я, чёрт возьми, даже зауважал его.

В одном из эпизодов раунда мы сошлись в плотном обмене — два тяжёлых хука почти одновременно, и зал взорвался. Ни я, ни Ромеро не собирались уступать в этих жёстких разменах. Концовка раунда осталась опять за мной: всё-таки провёл несколько результативных комбинаций, пока Ромеро больше двигался и удерживал блок, возможно, экономя силы перед решающим раундом. По итогам второго раунда перевес был уже ощутимый — и зрители это тоже почувствовали.

— Где-то 14−10, ну или 11, — информирует меня многоопытный Петрович в перерыве.

Три-четыре удара… А вот попробуй их за раунд отыграй у олимпийского чемпиона! Тем не менее, интрига перед заключительной трехминуткой осталась.

В начале третьего раунда мой визави внезапно сменил манеру: вместо обменов в ближнем бою, где я чувствовал себя как рыба в воде, кубинец начал больше работать вторым номером, отступая и выстреливая одиночными сильными ударами.

Тактика сработала. Кубинец пару раз попал — жёстко, ощутимо. Пришлось сбавить темп, чтобы не нарваться на очередной встречный. Опытный, гад!

Почувствовав, что инициатива ускользает, я снова ринулся вперёд. Но Ромеро не растерялся — ловко гасил мой напор джебами и жёсткими контрхуками. Однако к середине раунда начала сказываться разница в физике. Кубинец, хоть и завершал обычно все предыдущие бои досрочно, стал сбавлять. А я — моложе, свежее и тупо сильнее физически.

Удары Ромеро потеряли прежнюю взрывную силу, движения стали чуть вязкими, а защита — запаздывать. Тем не менее, воля у него железная: под крики трибун кубинец до последней секунды шёл вперёд.

Концовка раунда превратилась в открытый размен: он до последнего пытался переломить бой атакой, но и я, чувствуя близость победы, тоже не отходил — бил, отвечал, давил до самого гонга.

Неграмотно? Может, кто-то и скажет — зря выкладывался. Нет, я всё контролировал. Хотел, чтобы Маске, мой будущий соперник по финалу, видел, что я в хорошей форме. Пусть заранее нервничает, суетится, тратит энергию. Может, в первых двух раундах выложится, и у меня будет шанс поймать его на атаке.

Звуковой гонг застал обоих в обмене ударами в центре ринга, чем вызвал бурю аплодисментов — зрители оценили мужество и мастерство обоих спортсменов. По оценкам судей я выиграл уверенно — 21:14. Отличный счёт и, главное, честный. Очень заслуженная победа над действительно сильным соперником. Ромеро не просто опытен — он опасен.

— Штыба — чемпион! — вдруг прорезал шум трибун чей-то одинокий, но мощный голос из фанатского сектора «Спартака».

Через секунду речёвку подхватили остальные — и уже весь зал, от первых рядов до самых верхних трибун, скандировал в едином ритме:

Шты-ба, То-лян,

Положи медаль в карман!

Приятно, черт побери, такое слышать!

— Зверюга! Перемолотил его просто! — хлопал меня по плечам Артемьев после боя. — Блин, ты такие плюхи пару раз ловил, что у меня бы голова точно отлетела. Костян, гад, конечно, — друга на бабу променял, даже не пришёл болеть.

— Вот тебе кто дороже: друг или бабы? — пошутил я.

— Конечно, друг! — не раздумывая ответил Витька.

— А мне — бабы! Но я всё равно друзей выбираю, — усмехнулся я.

Витьку, кажется, слегка переклинило от такой логики.

— Да и плюху я разок поймал всего, — добавил я, растирая шею. — И то успел чуток голову довернуть… сам не знаю, как.

— Толя, можно тебя на минуточку? — окликнул меня незнакомый на первый взгляд дядя. Видно, не совсем чужой спорту, иначе его сюда бы, в раздевалки, не пустили.

Хотя… стоп! Лицо знакомое. Да это же Игуменов — сам ректор ГЦОЛИФКа! Пятикратный чемпион мира, почти легенда.

— Добрый день, Виктор Михайлович! — поздоровался я, стараясь не показать удивления. Мы как-то уже пересекались, когда нас знакомили, но имя-отчество я запомнил только потому что собирался ведь идти к нему на приём.

— И я тебя помню, — заулыбался Игуменов. — Шенин нас знакомил. Сразу хочу поздравить с победой. Очень зрелищный бой выдал, не то что у легковесов… Прости, Виктор, — повернулся он к Артёмьеву, который тоже учится у него в ГЦОЛИФКе, вроде только на втором курсе. А Игуменов своих ребят всех в лицо знает — работа у него такая.

— Да вы правы, Виктор Михайлович, — ничуть не обиделся Артёмьев. — Бой был огонь! В каждом раунде Толян давил как танк! Штыба — это моща!

Мой друг, весь ещё под впечатлением, говорил с таким азартом, будто сам только что отработал три раунда.

— Так вот, я чего хочу… — перешёл к делу Игуменов. — Пара наших общих знакомых порекомендовала тебя к нам в вуз. А один так вообще сказал, что в тебе тренер пропадает — мол, уже сейчас готовый специалист. Педагогическая жилка, говорит, у тебя есть.

— Да, есть такое желание, — признался я. — Хотел вот медаль на грудь повесить и проситься к вам. Можно даже с потерей курса, не страшно. А кто сказал про тренера? Джапаридзе?

— Он, да, — кивнул Игуменов. — Парнишка его просто загорелся расти в мастерстве. Не выгонишь его, говорит, из зала сейчас.

— Очень способный парень, Рамаз Палиани. Запомните фамилию, — сказал я. — Пока ещё юниор, но скоро будет… ну, очень прилично выступать.

— Он три года всего тренируется, — заметил Игуменов, — но вам с Лёшей верю. Так вот, могу взять тебя даже без потери курса. Тем более Ельцин мне уже звонил, интересовался. Общежитие, я так понимаю, тебе не нужно?.. И сразу просьба. Понимаю, постоянные тренировки вести некогда, но если сможешь — проведи пару курсов. Для старших. Мы, конечно, немного платим, но…

— О чём речь, Виктор Михайлович⁈ Не нужно мне много денег, оформите по минимуму. Призовые у нас солидные, сами знаете, — соглашаюсь я, умалчивая о своих нелегальных доходах. — И общежитие не надо, где жить — сам найду.

— Да у меня же можно! — влез в разговор Витька. — Вика сейчас с одним парнем живёт, и её комната свободна. А ещё папа уезжает на три месяца в командировку — так что место будет.

— Спасибо, друг, но от тебя далековато ехать, — хлопаю Артёмьева по плечу. — Да и обещал уже.

— Тогда, как вернусь в Красноярск, сразу документы с физкультурного забираю? — уточняю у Игуменова.

— Не нужно. Переводом оформим, всё быстро сделаем. — Он протянул руку и крепко пожал мою. — Ладно, не буду мешать вам, ребята. И спасибо за удовольствие — бой получился настоящий, мужской.

Цзю объявился под вечер. Рубашка в помаде… Ой, дела, похоже, развиваются стремительно.

Нарушил я, выходит, ход истории? А если теперь у него, вместо будущего классного боксёра, родится дочка? И не от той жены, что должна быть? Хотя, вон, в будущем и бабы боксом заниматься начнут, и по мордам бить будут не хуже мужиков. Но всё-таки… это уже совсем другая история.

— А ведь неплохо наши идут! Девять человек в финале! Мунчан, Ерещенко да Сашка Банин, правда, лажанули… не пробились, — загибает пальцы Цзю.

— Ага, — соглашаюсь я. — Если учесть, что Ншан и Володя уже с медалями, то шансы отличные на победу в общем зачёте… Хотя кубинцев тоже семеро в финале, и те же две бронзы. Так что расслабляться рано — биться придётся по полной, без дураков!

— Ну да, ну да… Эх, — протянул Цзю и, завалившись на кровать, мечтательно уставился в потолок.

— Чё там у тебя с твоей Алисой? — спрашиваю я, правильно считывая его настроение. По глазам видно — не о боксе думает, точно.

— А… поругались днём, — буркнул он.

— Чооо⁈ — не верю я своим ушам.

— Да помирились уже, — отмахнулся Костя. — Она подарок брать не хотела! Часы золотые. Сказала, мол, дорогой… Будто у меня денег нет!.. Кстати, а сколько нам за чемпионат мира обещали?

— Тебе не всё равно? Раз богат, — усмехнулся я. — Да по семёре! И машину, если кто захочет купить… Талончик, в смысле. А часы — норм подарок: и механизм, и блестит!

— Ха! Талончик-то побольше, чем сами призовые потянет, — оживился Цзю. — Уже за десятку идут. Продам! — поделился планами Костя. — Кстати, я ж тебя сделал-таки в споре!

— Желание твоё я, между прочим, выполнил… и даже перевыполнил! — ткнул я в пятно помады на рубашке друга.

— Ё-моё! А отстирается это вообще? — Цзю с беспокойством рассматривает пятно на груди.

— Помада-то? Конечно. Где шатались целый день?

— Да с утра к ней на треньку заехал, потом в универ, потом подарок покупали… ругались, потом мирились в кино. Там, наверное, и посадил пятно. А знаешь, что она про тебя сказала?

— Делать вам нечего было, как обо мне говорить? — удивился я. — Ну и чё?

— Да что ты с крутыми банкирами знаком и дверь в каком-то совместном банке пинком открываешь!

— Эээ…

— Ну и ещё я спросил, кто ей больше нравится — я или ты. А она говорит: ты, мол, вообще не в её вкусе, но нужно поговорить насчёт одного банка, а ты там, дескать, в большом почёте и уважении. Поэтому, говорит, и сунула тебе записку в карман. А так-то ты страш…

Я, не дав договорить, легонько пробил в корпус говорливого друга. Тоже мне, красавец нашёлся! После этого мы минуту шутя дрались, пока я не объявил ничью и не спросил, отдышавшись:

— Так, а что ей надо-то? Узнал?

Глава 11

— А вот не сказала… Вроде тётка, у которой она живёт, в этом банке пашет, — задумчиво ответил Цзю.

— Пашет трактор, — фыркнул я. — Фамилия как?

— У Алисы? Копытня…

— Да при чём тут Алиса! У тётки тоже Копытня?

— А… не знаю я. Спросить?

— Не надо, сам узнаю, — отмахнулся я. — А Алиса-то за тебя замуж пойдёт с радостью: лучше уж быть Цзю, чем всю жизнь Копытней ходить, — шучу я, но друг воспринимает подколку всерьёз.

— Ясен пень!

Забавный он, всё-таки, иногда бывает.

До финала ни я, ни Костя ни на что не отвлекались. Тренеры, почуяв победу в общем зачете, а значит, и нехилое вознаграждение, взялись за дело всерьез. Нас не просто контролировали, а буквально загрузили по полной: тренировки, восстановления, бесконечные разборы боёв. Я о Маске теперь, кажется, знал всё — от любимых комбинаций до того, как он чуть задирает подбородок перед ударом. Если б экзамен по нему сдавали — сдал бы на «отлично».

А вечером, перед финалом — сюрприз. Или, правильнее сказать, неожиданность. Приперлась, а другого слова и не подберёшь, Светка. Причём уже поздно, когда с Костей как раз собирались лечь спать перед завтрашними решающими боями.

Цзю был в душе, когда в дверь кто-то стал настойчиво долбить. Кричать «кто там?» как-то некомильфо, поэтому, чертыхаясь, натягиваю спортивный костюм прямо на голое тело (благо был в трико) и распахиваю дверь, готовый отчитать персонал за то, что тревожат нас в такой день. Тьфу, вечер…

— Э-э-э… — застыла на пороге Аюкасова. — Ты чего? А ну, застегнись! — потребовала она.

— Блин, тебе-то что надо? — бурчу я. — Свет, если глупости какие — давай в другое время!

— Оригинально! — фыркает девушка и ловко вставляет туфлю в проём, не давая мне захлопнуть дверь. Точь-в-точь как жена управдома Ивана Васильевича из известного всем фильма.

— И что, тебе даже неинтересно, зачем я пришла? — спрашивает она.

— Заходи уж, не маячь в дверях, — вздыхаю я. — Тренеры и так сегодня лютуют.

Цокая каблучками, Светлана с улыбкой победительницы заходит в комнату. И в этот момент из ванной выходит Костян — с мокрой головой и полотенцем на бёдрах.

— О! Тут голые мальчики! Это я удачно зашла! — шутит Аюкасова, ничуть не смутившись полуголого Цзю и нагло его разглядывая.

— Толян, скажи ей, пусть выйдет! У меня одежда вся в комнате! — кричит друг уже из-за закрытой двери ванной. Скорости, с которой он там очутился, позавидовал бы и спринтер.

Офигеваю, сколько может быть суеты от такой хрупкой и симпатичной девушки. Сначала несу одежду другу, потом сгоняю Светку с Костиной кровати (хорошо, что он этого не видит), потом наливаю Светке сок из холодильника, разбавив его водой из чайника, потому что, видите ли, «горлышко щиплет», потом оцениваю новую заколку, с настоящим жемчугом, потом… слава богу, ей надоело вые…живаться и она вытащила из сумки некий предмет одежды, похожий на лосины для аэробики.

Сейчас многие женщины, да и мужики, смотрят эту передачу, где под бодренькую музыку, девицы в обтягивающих костюмах занимаются физической разминкой.

— И? — спрашиваю я.

— Вот такие дырочки ты хотел сделать? — невинно интересуется Аюкасова и разворачивает лосины, демонстрируя их во всей красе.

И именно в этот момент из ванной выходит одетый уже Костян.

— Что, чинить некому, к нам пришла? — усмехается он, решив, что пошутил остроумно.

— Сверни. Да всё верно. Только это не я хотел, а Ленка! — каменным голосом требую у неё.

Пока Костя не врубился, надо убрать это подобие эротического белья с глаз. Аюкасова заметила Костин косяк, но подшучивать не стала. С горящими от азарта глазами она тычет в блокнотик с эскизами.

— А вот смотри эскизы, те которые ты набросал и которые мне в доме моделей сделали!

— Всё верно, опять, — подтверждаю я так же сухо, даже не вдаваясь в подробности. — Свет, ты иди. А об этом давай завтра поговорим, ладно? Всё-таки у нас финалы.

— Ах, ты меня выгоняешь? — обиделась непрошеная гостья и, вскочив, решительно зашагала к выходу. — А я тебе ещё хотела показать, как они сидят!

— Дырявые лосины? — гоготнул Цзю, довольный, что предмет его раздражения уходит.

— Иногда с дырками лучше, чем без них… У Штыбы спроси, он знает, — оставила за собой последнее слово Светка и вышла, хлопнув дверью.

— Ты на финал придёшь? Болеть за нас? — крикнул я вслед, только для того, чтобы отвлечь друга от последней фразы, сказанной язвительным тоном.

Ну его, начнёт ещё расспрашивать… Я ему что, папа, лекции читать про тычинки и пестики? Сам в своё время всему по запрещённым картинкам учился — и ничего, никто не жаловался.

— Ерунда всякая?Вроде тех рваных на коленках джинсов, про которые ты рассказывал? Да?

Костя не дурак, сразу почуял, что тут какой-то другой смысл, но вот какой… Я же сделал вид, что уснул. А потом и в самом деле отрубился.

Снилась Светка — в этих своих дурацких лосинах. Чёрт, не хватает мне подруги! Интересно, если устроюсь в международный отдел ЦК — командировки в Великобританию полагаются? Есть там вообще какие-нибудь «дружественные партии». А иначе, как я Марту увижу?

Самое прикольное — Аюкасова всё-таки пришла на финал! И не одна, а… с дядей и тётей! Уж не знаю, как она их уговорила. А может, уговаривать и не пришлось, и в той версии истории было всё точно так же.

Как бы то ни было, диктор торжественно объявил: «На финале присутствует генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачёв с супругой». Супругу по имени не назвали, а про племянницу и вовсе не упомянул.

Первым, как и планировалось, на ринг вышел Цзю. А вот меня внезапно переставили, и теперь мой бой будет вторым. Просто поменяли местами с кем-то из середины финалов. Скорее всего, чтобы не отнимать драгоценное время у генсека.

Выход Цзю против Хулио Гонсалеса сопровождался ревом трибун. И ведь утро ещё, всего-то десять часов, а зал под завязку! Ну а что я хотел? Воскресенье, решающие бои — иначе и быть не могло.

Скашиваю взгляд на правительственную ложу. А ведь я был там однажды, в прошлой жизни. Серьёзно. Попросили ящик с минералкой отнести. Располагалась она на центральной трибуне, примерно в середине длинной стороны арены, чуть выше уровня VIP-сектора. Попал я туда году эдак в девяностом — приехал на турнир, вроде бы от профсоюзов или что-то типа того.

Ложа имела свой коридор и отдельный вход — можно заехать, не пересекаясь с основной публикой, прямо через служебный вход с задней стороны комплекса. Это был закрытый бокс — мягкие, бархатные кресла, флажки СССР по периметру, на столиках — вода, фрукты, прочая мишура. А главное — обзор идеальный. Тогда я ещё подумал: «Чёртовы партократы! Сидят там в роскоши, а народ с талонами по очередям мается…»

И вот теперь вижу ту же ложу и довольную Светкину мордашку, выглядывающую из-за бархатных спинок. За ней маячат какие-то суровые дядьки. Конечно, не за ней — за генсеком. Девятое управление КГБ, не иначе.

Что по бою Цзю? В первом раунде мой друг, известный своим комбинационным стилем, сразу попытался захватить инициативу — быстрые руки, плотные серии, работа на опережение. Гонсалес же действовал хладнокровно, выжидая моменты для акцентированных контратак правой — своего фирменного оружия. Поэтому первая трёхминутка вышла почти равной: Костян несколько раз успешно вышел на среднюю дистанцию и пробил слева по корпусу, в то время как Гонсалес отвечал точными встречными правыми прямыми.

Во втором раунде Гонсалес стал действовать активнее, стараясь переломить ход боя за счёт опыта. Кубинец подключил работу на дальней дистанции — несколько раз пробивал жёсткий джеб и сразу уходил в сторону, не давая Цзю навязать размен вблизи.

Костян, понимая, что отдавать центр ринга нельзя, прибавил в агрессии. В середине раунда он провёл серию из двух-трёх ударов, пробивая через руку соперника, и одна из комбинаций заставила Гонсалеса отступить.

Зал взревел! Однако соперник быстро восстановил контроль и к концу раунда несколько раз чётко попал навстречу: его прямые правые застали моего друга при сближении.

По итогу раунд вышел напряжённым и конкурентным, но без явного преимущества. Гонсалес был точнее на дистанции, но и Цзю успел навязать несколько острых эпизодов в ближнем бою.

Третий раунд я смотрел уже мельком — сам готовился к выходу.

В перерыве Цзю, видно, подсказали, что положение на ниточке, и он пошёл вперёд с удвоенной энергией. Подключил фирменный для советской школы темповой натиск — зажимал Гонсалеса в углах, выбрасывал серии с короткой дистанции. Кубинец же делал ставку на защиту и точечные контратаки: умело клинчевал, когда Костя входил слишком близко, и сразу встречал его одиночными, но мощными ударами.

В одном из эпизодов Цзю удалось провести сильный левый боковой, вызвавший очередной всплеск эмоций на трибунах. Но Гонсалес ответил мгновенно: серия из прямого и хука — и уже кубинская делегация взвыла от восторга.

Концовку я пропустил, разминаясь, и вот судьи объявляют счёт… 15:15! Равный бой и непонятно по правилам бокса, кому отдадут победу.

Наступила нервная пауза, пока судьи совещались, пытаясь определить победителя. Я лично был уверен, что на правах хозяев победу должны отдать советскому боксёру, ведь правило «своего поля» работает во всех видах спорта… Но, её присудили кубинцу! Я прямо-таки вижу, как окаменели морды у нашего тренерского штаба.

— Вот суки, — шепнул тихонько Петрович, который в моем красном углу ассистирует. — Толик, сынок, покажи им всё, на что способен! Прошу!

Уже потом я узнал, как было дело. При ничьей — а такое случалось нередко — каждый из пяти судей обязан был сделать дополнительный выбор: указать, кого считает более достойным победы. Это и называлось Preference Rule — «правило предпочтения». Победу отдавали тому боксёру, кто был активнее, бил точнее, лучше контролировал дистанцию и темп и к концу боя выглядел свежее.

Если же и после этого голоса судей делились, скажем, 2–2–1, решающим становилось мнение рефери на ринге. Так вот, рефери — представитель самой, казалось бы, дружественной нам страны соцлагеря, гэдээровец Отто Миллер — отдал победу Кубе!

Впрочем, тем самым он невольно чуток подпортил шансы финалисту следующего боя — моему сопернику, Генри Маске.

Высокорослый левша Маске — почти мой клон — выбрал выжидательно-контратакующую тактику. Работает джебом с дальней дистанции, не рискует, и при каждой моей попытке сблизиться тут же буквально стягивает бой в клинч, лишая меня пространства для размашистых атак. Стараюсь прорваться к корпусу, подключив фирменные хуки и серии по этажам, но Маске действует хладнокровно, и, к сожалению, пока без ошибок.

В первой половине раунда Генри несколько раз точно встретил меня левым прямым навстречу, чем вызвал неодобрительный гул публики. Зрители, кажется, мне симпатизируют… Какая неожиданность! Оказывается, я в такой момент ещё и шутить могу.

Под конец раунда всё же сумел пробить пару мощных ударов по корпусу, но в целом картина складывалась в пользу Маске — он уверенно держал дистанцию и контролировал ритм.

— Один удар летишь, вроде. Включай вторую, — Петрович, как всегда, лаконичен.

— Угу…

Фигли делать… Силён соперник, ничего не скажешь. Тоже олимпийский чемпион, кстати.

Вторая трёхминутка стала продолжением нашего стратегического единоборства. Я, прибавив в скорости и напоре, всё настойчивее шёл вперёд, стараясь прорвать оборону соперника. Несколько раз удалось загнать Маске к канатам, но каждый раз немец либо топил мои атаки в клинче, либо уходил вбок, не давая себя зажать. Сам же он продолжал аккуратно набрасывать удары с дистанции. Его прямые попадания были не столько силовыми, сколько точными, но они, вот сучество, стабильно набирали очки!

Мне приходилось тратить кучу сил, чтобы постоянно сокращать дистанцию, и к концу раунда я заметно замедлился. Тем не менее, выждав момент, сумел плотно попасть правым крюком по голове, чем ощутимо потряс Маске. Публика вскрикнула в предвкушении развязки — нокдаун? Но Генри мгновенно вскочил на ноги, показывая, что он бодр, как огурчик.

По итогам шести минут боя я выглядел свежее и увереннее. А Маске начал понимать, что бой складывается не в его пользу.

— Плюс два. Не расслабляйся, — очередной короткий совет от Петровича.

А вот моему сопернику, помимо физпроцедур, похоже, конкретно присели на уши. В его углу орут, машут руками — явно требуют что-то сделать со Штыбой.

На третий раунд выхожу спокойным. Бросаю короткий взгляд в сторону правительственной ложи — Светка там прыгает, машет, что-то кричит, но из-за звукоизоляции ничего не слышно. Ну, давай ещё маечку задери!

Последний раунд немец начал с решимости идти ва-банк. Осознавая, что отстаёт по очкам, Маске бросился в атаку, стараясь переломить бой за счёт мощных ударов. Его угол активно подбадривал легендарного боксёра, требуя не сбавлять натиск.

Я же гнул свою линию: двигался по периметру ринга, отстреливался одиночными, вязал атакующего немца в клинчах при малейшей угрозе опасной серии. Вот так вот, спокойненько, на классе. Когда надо, я и пообниматься могу! Светка соврать не даст… Тьфу ты, ерунда в голову лезет.

Немецкий боксёр несколько раз буквально загонял меня в углы, силой навязывая размен. В одной из атак он сумел-таки донести до меня мощный боковой слева — точно в скулу! Мне это категорически не понравилось, и я ответил быстрой контратакой: встречный левый прямой точно в челюсть Маске!

Удар остудил его пыл. Чемпион из СССР снова занял центр ринга и уверенно провёл заключительную минуту боя, расстреливая уставшего оппонента дальними ударами. Ничего он со мной сделать не смог!

Да, бой получился не самым зрелищным из-за большого количества пауз и удержаний, но с точки зрения тактики это было образцовое выступление. Рефери поднял мою руку, а диктор огласил счёт — 18:11.

Глава 12

Под оглушительные крики болельщиков «Спартака» — «Шты-ба! То-лян! Положи медаль в карман!» — ухожу с ринга. По пути хлопаю по плечу соперника в знак уважения — молодец, бился честно — и направляюсь к скамейке, где кучкуются советские боксёры. Награждения пока нет, можно бы глянуть остальные финалы — там, в основном, свои дерутся, но…

— Штыба, быстро переоделся! Тебя генсек у себя ждёт! — Копцев, обычно красный от нервных переживаний, сейчас аж побледнел. — Только смотри, не ляпни там чего-нибудь…

С возмущением смотрю на старшего тренера — когда это я чего ляпал? Но промолчал. Из чистого протеста иду так, как есть — потный, с необработанной ссадиной на скуле, в майке с надписью «СССР» и шортах. Разве что шлем снял да перчатки стянул.

— Костян! Костян! Головой за шлем и перчатки отвечаешь! — шепчу Цзю, скорее для того, чтобы хоть как-то его расшевелить, чем действительно припахать.

После поражения наш Чебурашка затих — сидит, глядит на мир грустными глазами.

— Что? О, точно! Иди-иди, а я пока твои перчатки на куски порежу и фанаткам продам. Шлем, так уж быть, сохраню, — шутит друг, немного ожив.

Перед входом в правительственную ложу два охранника. Ну, вряд ли с такими мордами это журналисты. Тщательно проверили, похлопав по бокам, — будто на мне есть где что-нибудь запретное спрятать — и пропустили без возражений. Видно, предупреждены.

Оглядываю ложу «Горбачевых и Ко» и замечаю, кроме них, нового главу спорткомитета СССР Николая Ивановича Русака и ещё какого-то солидного дедка лет семидесяти. Ну и охрана, конечно, сзади. Стоят, как мебель: лица каменные, лишь глазами меня просканировали — и снова в режим ожидания ушли.

И тут осознаю: в этом виде я, пожалуй, первый боксёр, попавший к генсеку без галстука, и вдобавок с разбитой мордой. Все присутствующие в ложе, включая охрану, в пиджаках и при галстуках, а я — как будто случайно забежал спросить, где тут душ. На секунду даже захотелось извиниться и вернуться — переодеться, что ли, да привести себя в порядок. Но поздно. Горбачёв уже повернулся в мою сторону.

— У тебя кровь⁈ — почти взвизгнула Светка, срываясь с места и пытаясь вытереть мне губу салфеткой.

— Да нормально всё, — отмахиваюсь. — Заживёт!..

— Доброе утро, — здороваюсь со всеми сразу.

Мне предлагают присесть, расспрашивают о бое, о впечатлениях от чемпионата и вообще о перспективах советского спорта. Я сейчас не про газету.

А на ринге тем временем наш Судаков боксирует с Феликсом Савоном из Кубы… вернее, уже проиграл. Савон — здоровенный, под два метра, двукратный чемпион мира, и впереди у него, знаю, ещё три олимпийских золота. Разорвал нашего чемпиона СССР без особых сантиментов. Жаль парня. Судаков из Красноярского края — почти земляк.

— Толя, скажи, а вот чего не хватило сейчас Жене? — спрашивает меня Русак.

— Савон уже звезда, — отвечаю. — А в будущем… да не будет у него соперников. Это один из лучших боксёров планеты.

— Даже с учётом профессионалов? — уточняет Раиса Максимовна, глядя на меня с неподдельным интересом.

— Я не слежу за профессиональным боксом, — отвечаю уклончиво. И добавляю мысленно: пока что не слежу.

— А почему судья из ГДР засудил твоего друга? — влезла в разговор Светка. — Ведь он же из дружественной страны!

— Равный бой. Судья имел право на такое решение, — так же дипломатично продолжаю я.

— Ничего ты в спорте не понимаешь! — с вызовом выдала Аюкасова. — Анатолий Александрович сказал, что засудили!

Ага, значит, пятого мужичка, моего тёзку, в ложе зовут Анатолием Александровичем, а в боксе Светка, оказывается, разбирается лучше меня.

— Света! — одёрнула девушку её тётя. — Зато тебя польский арбитр честно судил, — обратилась она уже ко мне.

— Польша тоже из соцлагеря, — вставил дедок, — правда, новое правительство у них теперь почти без коммунистов… Так что, — хмыкнул он, — могли и засудить советского боксёра.

Что-то он всё про политику да про политику… Посольский какой-то? Из МИДа, что ли? В лицо не знаю. Впрочем, я вообще многих не знаю.

— Анатолий, ну не нагнетай, — мягко возразил Горбачёв. — Не всё так плохо. Партия ещё вернёт себе авторитет. Да и ключевые министерства — внутренних дел, обороны — по-прежнему за коммунистами. Это их шанс… переродиться, стать лучше.

— Ты-то, Толя, наверное, за событиями за границей не особо следишь? — как бы невзначай спросил меня дед.

— Слежу, — возразил я. — И думаю, что польские коммунисты уже не вернут авторитет. Скорее уж наоборот — страна может вообще выйти из соцлагеря. В компании с Венгрией, например, — честно ответил я.

— Кстати, в Венгрии тоже кто-то же дал приказ пограничникам, а теперь и там… — опять было вскинулся Анатолий Александрович, но генсек его прервал.

— Тогда такой вопрос к тебе, Толя, — произнес Горбачёв, пытливо глядя на меня, — как к представителю молодого поколения коммунистов. Как думаешь, нужен нам соцлагерь в том виде, в каком он есть?

Ну и вопросики, что называется — не в бровь, а в глаз. Похоже на проверку.

— Нужен, Михаил Сергеевич! Старый друг лучше двух новых, — отвечаю, не раздумывая.

— А сам как относишься к событиям в мире? — не отстаёт Горбачёв. — Раз следишь, я вижу, за ними.

Вот тебе и «зашёл поговорить о спорте»… Теперь — чистый допрос с пристрастием. Интересно, если я сейчас скажу, что всё идёт к чертям, это засчитают за искренность или политическую недальновидность?

Делаю вид, что думаю: надо сказать умно, но без фанатизма, чтобы и реформатора не обидеть, и консерватора, коим, как я понял, был дедок, не насторожить.

— По-разному… — протянул я. — Хорошо, что крови нет. Насмотрелся на наше Закавказье да Среднюю Азию. Но вот вопрос: будут ли эти страны и дальше нам дружественны? Или, к примеру, в НАТО подадутся?

— Ну уж это, простите, идиотизм какой-то! — психанул спутник генсека, тот самый посольский.

Но Горбачёв поднял ладонь, прерывая его:

— Вот! Молодёжь понимает! — почему-то даже обрадовался он. — Главное — без насилия! А насчёт НАТО… никто им не позволит этого сделать. Там наши войска, и наша дружба, как ты правильно сказал, проверенная временем.

Он довольно заулыбался и, откинувшись на спинку мягкого кресла, произнёс, обращаясь к своему спутнику:

— Ну как, Анатолий Александрович? Хорошего я тебе зама подобрал?

Так это и есть глава международного отдела ЦК КПСС… и мой будущий начальник? Упс. Хорошо, что ничего лишнего ляпнуть не успел. А то было бы неловко. Не перед Копцевым, конечно.

Точно — посольским он и оказался. Известный дядька, два десятка лет проработал послом в США. В лицо я его, правда, не знал, но теперь… А ведь его, похоже, специально позвали, чтобы со мной познакомить. Он ещё и вопросы такие с подковыркой задавал. Что ж ты, дядя, соцлагерь-то слил?

От моего пристального взгляда старикан поежился, и теперь смотрит без всякой симпатии. Точно сработаемся!

На ринге тем временем выступал Курнявка — он только что взял золото в бою с кубинцем, тем самым отомстив за поражение Жени Судакова.

Сразу после этого объявили следующий поединок: Арбачаков против Педро Рейеса, тоже Куба.

— Толь, кто победит? — с азартом спрашивает Русак.

— Думаю, Юра. Он, кстати, сибиряк, как и я. Из Кемерово парень. И тоже почти готовый профи, — бросил я в сторону жены генсека.

— А ты как думаешь, стоит нам наших в профи отпускать? — интересуется спортивный функционер, который до этого молчал и в политические разговоры не лез.

— Конечно, Николай Иванович! Раз идёт сближение западных стран с нами, то это будет полезно и для авторитета власти, и для интересов спорта, — уверенно ответил я, а про себя подумал: «И деньги ребята на пенсию себе заодно заработают».

— Да точно! — подхватила Светка, у которой аж глаза загорелись. — А ещё хорошо бы, если бы и к нам в советские клубы приехали иностранные игроки. Например… Диего Марадона!

Никто её одёргивать не стал — наоборот, Раиса Максимовна только мягко улыбнулась и потрепала племяницу по круглой коленке. «Балуют, заразу!» — подумал я, глядя на Светку.

— Решено! Выноси на рассмотрение спорткомитета вопрос! И мне записку составь, — отдаёт распоряжения Горбачев.

Вот так номер… Похоже, я только что чуть ускорил события. Профи ведь всё равно появились бы, только позже. А теперь, с лёгкой подачи Штыбы, процесс стартует раньше. Сейчас бы только не брякнуть чего про валюту или контракты — а то завтра объявят курс на коммерциализацию спорта и добавят: по инициативе товарища Штыбы.

— Сделаю, — взял под козырёк Русак. — В четверг рассмотрим. Уже самые заслуженные едут: Дасаев, Заваров — с прошлого года играют. В этом году разрешили и нашей знаменитой тройке хоккеистов, и паре баскетболистов. Думаете, стоит подождать, как они себя покажут?

— Что, Толя, как покажут себя наши спортсмены? — опять повернулся ко мне Горбачёв.

— Покажут силу советского спорта, Михаил Сергеевич, — бодро отрапортовал я. Хотя сам-то знал: будут и осечки. И травмы, и обиды, и «не тех пустили». К тому же, за океаном свои правила, и свои соблазны.

Арбачаков всё-таки вытащил бой — тяжело, на зубах, но победил. Тем самым подтвердил за мной репутацию спортивного знатока. А мне пришлось объяснять, почему Юра — «немного не русский».

— Он шорец, — говорю. — Ну, вроде хакасса или алтайца. Сибирский парень, короче.

Будущий чемпион мира по версии Всемирного боксёрского совета, и титул этот потом раз десять защитит. Красава, одним словом.

Наконец, меня отпустили, и досматривал бои я уже со своими. Шесть золотых медалей, у Кубы всего четыре — уверенная победа сборной СССР в общем зачете! Кстати, ложа, после того как меня отпустило начальство, опустела. Только Русак остался. Но это его работа.

А талончики на машину дали всем призёрам! Так что Костя, по сути, в деньгах и не сильно потерял — пять тысяч за серебро против моих семи. Нормальный расклад.

Это его окончательно приободрило, и Цзю, сияя как медный таз, предложил мне присоединиться к общему банкету в «Арагви» — там, узким кругом сборной, планировалось отметить успех советской команды.

Странный он. Это ведь я зал заказал. Ещё и персоналу втихую накинул. А то ведь знаю я нашу федерацию бокса: нашли бы сто причин, чтоб сэкономить. Сказали бы, мол, денег нет, давайте лучше посидим в столовой спорткомплекса.

Сам я долго сидеть не собирался — вечером самолёт в Красноярск, точнее, уже почти ночью.

Вроде всё хорошо складывается, но внутри всё равно покалывает — тревожно перед разговором с Шениным. Сработались мы с ним, как говорится, с полуслова понимаем друг друга, жалко оставлять. Мужик надёжный, не суетной, таких в аппарате днём с огнём… Но пора идти выше. И, если честно, самому страшновато — наверху ведь люди посерьёзнее, и ошибок там не прощают.

— Я вообще — перчатки на гвоздь. До Олимпиады ещё три года, так что пойду, наверное, тренером работать — откровенничает на банкете Игорь Ружников, который сидит между мной и Цзю.

— Ты чего? В этом году ты и чемпионат СССР, и Европу взял, и мира. Куда уходить? — возмутился Костя.

— Куда, куда… в профи, например, не хотите? — ляпнул я.

— Это как Могильный? — спросил кто-то, ведь история с побегом нашего хоккеиста, что говорится, на слуху.

— Скоро на спорткомитете будут рассматривать, возможность выступления за рубежом, в том числе и в профи, — признался я, не вдаваясь в детали.

Народ зашумел, обсуждая новость. И ведь сразу мне поверили — сегодня все видели, как я сидел в правительственной ложе, рядом с самыми большими людьми страны. Значит, не пустые разговоры.

— Ты-то точно сможешь выступать, где захочешь, — пихнул меня кулаком Цзю. Вот специально сел не рядом с ним, а всё равно задирается, мальчишка.

— Кто чемпионом будет — так это ты, Костян, — авторитетно высказался Ружников. — Не смотри, что сегодня победу не тебе отдали. Дрался-то ты лучше Гонсалеса!

Его все поддержали, в том числе и тостом.

— Ладно, парни, я по делам, — прощается со всеми польщенный и уже отошедший от поражения Костя. — Толян, можно тебя на пару слов?

— Да без б, — поднимаюсь я. — Пошли, что у тебя там стряслось?

Мы выходим на улицу, и я понимаю, что за разговор будет, и главное с кем. На крыльце ресторана моего друга ждёт Алиса. Хотя о чем я? Меня она ждёт. И не только она. Рядом стоит Светка в короткой курточке и обтягивающих джинсах и пристально смотрит на Алису, будто пытается вспомнить, где уже видела эту стройную брюнетку напротив.

А ведь видела! Один раз — когда Алиса записку мне в карман сунула. Только память у Светки — как у мухи: и хлопнешь, и отгонишь, а она всё равно обратно летит. Причём прямо на то же место.

Хотя надо признать, на некоторые вещи у Светки память — будь здоров. Шмотки, мода, парни — это она может запомнить, но Алису, например, точно не вспомнит.

А та, заметив на себе Светкино прожигающее внимание, начинает нервничать. Или, может, из-за нашего предстоящего разговора на нервяке?

— Светик, подожди пару минут, — бросаю я Аюкасовой. — Мне с девушкой друга надо переговорить.

Сразу ставлю точки над «и» — и чувствую, как напряжение в воздухе спадает. Светка отводит глаза, а Алиса наконец-то выдыхает.

Глава 13

— Толя, извини, что отвлекаю… Сразу хочу тебя поздравить с победой, — правильно начала Алиса. — Жаль, бой не видела, но говорят, ты был великолепен.

Но потом, как это у женщин бывает, свернула не туда.

— Знаю, у тебя девушка есть… а то бы я, может, могла… — замялась она, прикусив губу.

— Вот этого не надо, — останавливаю я. — Ты сразу скажи, что хочешь? И за поздравления, кстати, спасибо.

— Так получилось, — продолжила Алиса, нервно теребя ремешок сумочки, — что в Московском международном банке бухгалтером работает моя тётя. Ну, та, у которой я сейчас живу…

— Ага, значит, предложение показать Москву — это, выходит, был хитрый манёвр? — ёрничаю я.

— Да, — признаётся Алиса, вздыхая. — Прости, если разочаровала. Так вот…

— А Костя? — перебиваю я. — Он тоже часть манёвра?

— Костик — отличный парень. Не знаю, получится ли у нас что-то или нет… Но очень не хотелось бы, чтобы ты его информировал о нашем разговоре.

— Да ему плевать, — усмехаюсь я. — Вон как глазами косит на твою задницу, чуть шею не свернул.

Алиса хмурится, но молчит.

— Интересно другое, — продолжаю я. — При чём тут я и при чём банк? Да, бываю там, есть знакомые. И вообще, этот банк при моём участии создавали — кооперативный ведь. Учредители — мои друзья, да и я сам руку приложил. Но вот с чего ты решила, что меня там будут слушать?

— Просьба-то у меня плёвая. Просто тётя призналась, что ей очень нравится управляющий от англичан. Гордон какой-то…

— Что? — удивился я. — А ну, конечно, Гордон — весь из себя мужественный, несмотря на то, что лысеет и пузо растёт.

— Да что ты! — возмутилась Алиса. — По словам тёти, он в отличной форме! Спортсмен, бегает по утрам, и вообще — настоящий джентльмен!

— Ага, — ухмыляюсь я. — Ну, допустим. И что надо от меня? Чтобы я подошёл и сказал: «Гордон, старик, знакомься — вот она, твоя московская судьба»?

— Ну… почти. Познакомь их поближе. Можно какое-то мероприятие в банке организовать, с выпивкой, музыкой… ты же умеешь такие штуки устраивать.

— Корпоратив, что ли? — уточняю я. — Слушай, а сколько твоей тётке лет, если не секрет?

— А какая разница? — насторожилась она.

— Ну, просто… Гордон-то мужик хоть и видный, но, если память мне не изменяет, жена у него в Англии имеется.

— Тётя на восемь лет меня старше, ей двадцать шесть…

— Тётя? — удивился я. — Это ж почти ровесница тебе, какая к чёрту тётя?

— Ну, да! — смущённо хихикнула Алиса. — Вот так получилось… поздний ребёнок у бабушки, вернее, у своей мамы.

— Понятно… — протянул я. — А тогда чего ради моя помощь нужна? Я думал, вы, девочки, такие вещи на автомате умеете: поулыбались, глазками постреляли, прижались пару раз — и всё, клиент готов.

Алиса округлила глаза:

— Вот ты грубиян! Тётя — женщина серьёзная, ей не до глупостей.

— Ага, серьёзная, двадцать шесть лет и влюбилась в англичанина, — хмыкнул я. — Серьёзнее некуда.

— Да и не работает это с Гордоном, — вздохнула Алиса. — Её начальник — вредный дедок, из кабинета не выпускает. Гордон приезжает раз в неделю, отчёты смотрит в кабинете управляющего, так этот главбух строго-настрого запретил персоналу маячить перед руководством в эти часы.

— Да-а, Осип Иванович строгий дядька, — протянул я, почесав затылок. — Фото есть?

— Осип Ивановича? — притворно удивляется девушка. — А ты его что, не видел?

— Алиса! — произношу я с укором.

— А-а, ты про тётю! — наконец перестала придуриваться девушка и, покопавшись в сумочке, извлекла маленькое фото.

На карточке — миловидная девушка в очёчках и с чудовищным начёсом по последней моде. М-да… начёс, конечно, оружие массового поражения, но сразить им англичанина?.. Сомневаюсь.

— Погоди, — прищуриваюсь я, всматриваясь в фото.

Что-то меня в нём настораживает. Девушка снята по пояс, и хотя третий размер груди — вещь, в общем-то, уважаемая, но часто сопровождается бонусом в виде лишних килограммов.

— Она что, толстая? Почему фото не в полный рост?

— Ну… немного полновата, — призналась Алиса.

— Ага, ясно. И причёска у неё, извини, не стильная, очки — как у завуча по химии, и вообще… что это за блузка? Рюшки? Серьёзно? Сейчас какой век на дворе?

— Ну, что есть, то есть, — вздохнула Алиса. — Такая она у меня… немного старомодная.

— Впрочем, можно попробовать слегка модернизировать девушку. У меня, вон, и знаток моды под рукой есть, — киваю на Светку, которая от моего взгляда хмурится.

Но меня этим не прошибить. В свое время так с Аюкасовой сблизился, что теперь фиг знает как отдалиться. Обидится, да и хорошо! Левой ногой перекрещусь!

— Ладно, это лирика. Предположим, я возьмусь за дело, тем более планирую жить, учиться и работать в Москве. Но тебе-то это зачем?

— Эээ… — замялась собеседница. — Проспорила желание.

— Алиса, не врать! — строжусь я.

— Хорошо. Дело в том, что квартира, где мы живём — бабушкина. Та хочет оставить её тете Ире… А может и мне.

— А что, бабка у нас коммунистка и за связь с капиталистом лишит дочку наследства? — предположил я.

— Нет, что ты! — всплеснула руками Алиса. — Она за Ельцина! Просто я подумала… если у Ирки появится богатый любовник, он ей и квартиру купит. Ну или она к нему переедет, а я хоть немного поживу одна… В однушке-то тесновато двоим, и кухня у нас крошечная — не развернёшься, вот и толкаемся там попами постоянно…

— Нормальная у тебя попа, — бросаю я невозмутимо. — Костя, вон, не отказался бы потолкаться.

Алиса смотрит на меня с возмущением.

— Ну ты и наглец!

— Зато честный, — развожу руками. — Ладно, с этим ясно. Намудрила ты, конечно, будь здоров, но суть я уловил. Теперь самый главный вопрос — мне это нахрена?

Про себя уже прикинул: если скажет, мол, «не буду динамить Цзю» — назло откажу. Ещё и Иру, эту толстожопую бухгалтершу, попрошу освободить помещение, чтоб не позорила кооператив своим доисторическим начёсом. В конце концов, у банка должны быть хоть какие-то стандарты внешнего вида.

Но Алиса всё же нашла ключик к моей загадочной русской душе.

— Навыков особых у меня нет, — откровенно призналась она, — ну, кроме как морды бить. Но это ты и сам умеешь. — Но могу предложить, раз уж ты теперь тут жить собираешься, услуги домработницы: стирать, готовить, убираться… Ну, может, не всё сама, но под контролем! Ещё могу стричь — нас в школе на трудах учили, у меня даже диплом имеется! И массаж делаю, лечебный, — добавила она с достоинством. — Мама у меня массажистка, научила, на мою голову. Замучилась я, честное слово, всю родню обслуживать забесплатно.

Алиса смотрит на меня внимательно, и, перечисляя свои «бонусы», решается добавить последнее:

— Ещё две бутылки в месяц настойки из фейхоа. У меня отец сейчас в Сочи живёт. С мамой они давно разошлись… Так вот, увлёкся наливками всякими — из черешни, из инжира, даже из хурмы пробовал. Но вот из фейхоа — лучше всего выходит! Все хвалят. Изумительно, говорят! Правда, он скоро дом в Абхазии покупает, но там этот плод растёт не хуже, так что поставки не прекратятся!

— А холодильник «Розенлев» и путёвку в придачу? — не удержался я.

— В Сибирь? — подыграла мне Алиса, улыбаясь.

— Две бутылки в месяц, говоришь… — задумчиво протянул я. — Заманчиво… Это тебе не баран чихнул! Найду, кому предложить.

Потом, будто между прочим, добавляю:

— А насчёт Абхазии — скажи отцу, пусть с покупкой не торопится. Там скоро жарко будет… и не от солнца.

Алиса нахмурилась, пытаясь сообразить о чём речь, но переспрашивать не стала — видно, решила, что я опять несу какую-то загадочную чушь.

— Хорошо, — подвожу я итог, — с настойками ясно. А что насчёт Кости?

— А что Костя? — вскинулась Алиса. — Я же сказала — получится, значит, получится. Но ни на какие вольности пусть не рассчитывает! Знаю, он твой друг, но у меня принципы!

И, чтобы сгладить неловкость, добавила, уже без прежнего задора:

— Ещё я в МГУ, на мехмате. С компьютером — на «ты». Тётке часто помогаю… Если что надо будет — или сама, или найду, кто поможет.

— Лады! — соглашаюсь я. — Смотри, как сделаем. Вон та девочка, — киваю на Светку, — моя бывшая однокурсница по комсомольской школе. Она в моде сечёт, и из твоей Иры за пару дней сделает кое-что приличное. Потом устроим корпоратив…

— Корпоратив? Что это? — радостно перебивает Алиса.

— О-о-о, — растягиваю с важным видом, — это такое мероприятие, про которое у нас в СССР пока даже не догадываются. Тут ещё обычные пьянки в моде, а мы устроим культурный сабантуй! На два дня, с программой, с выпивкой, с тостами, чтобы всем запомнилось.

Алиса смеётся — звонко и с облегчением.

— Вот тогда-то и познакомлю, — продолжаю я. — Не боись, мне Гордон не откажет! Стой здесь, сейчас со Светланой переговорю.

— Я поняла, — сразу въезжает в суть дела Аюкасова. — Одежда, обувь, причёска, косметика, манеры… Бюджет?

— Э… — замялся я. — Ну, не жмоться, но и без фанатизма! Никаких там суперпокупок вроде золотых часов — особенно без моего ведома!

Светка хмыкнула, бросила взгляд на Алису и язвительно выдала:

— Дешёвские у твоей знакомой часы. Я бы такие не купила. Нет вкуса.

— Так это ей подарили, — зачем-то начинаю оправдываться я. — Один корейский мальчик.

— А мне это, собственно, зачем? — задаёт Светка ровно тот же вопрос, что минуту назад я задал Алисе.

— А зачем ты сейчас ко мне пришла? Ну явно же какая-то просьба имеется.

— Имеется, — кивает Светка. — Ты мог бы попросить купить в Англии у своей подружки кое-что?

— С какого перепугу? — сразу настораживаюсь я. — Я твои аппетиты знаю…

— Да заплачу я сама! — поспешно добавляет она. — Просто тётю постоянно дёргать из-за мелочей не могу, а эти самые мелочи, знаешь ли, нужны постоянно.

— Договорились, — бурчу я. — Что там тебе надо?

— Вот список, — говорит Светка и достаёт из сумочки не просто листок, а целую портянку. — Только тут кое-что надо пояснить на словах.

Беру его и понимаю — это не список, это план импортозамещения в отдельно взятой сумочке. Исписан он мелким почерком и содержит пунктов тридцать, если не больше. Почти каждая строчка начинается со слов «желательно фирменное».

— Ага, — бурчу я, — ты мне сейчас наговоришь, а я потом должен всё это Марте, между прочим, на иностранном языке объяснить. Сразу пиши всё! И осетра урежь раза в два.

— Чего урезать? А… — морщит лоб Светка, потом хитро улыбается. — Ну, Толя… я тебя до аэропорта довезу, и в дороге быстренько всё обсудим.

— Тьфу, — вздыхаю я. — Вот почему я такой добрый?

— И сильный, — добавляет она, — и красивый… иногда. Когда злишься. И…

— Аюкасова, умолкни! — рявкаю я.

Однако, поняв, что сопротивление бесполезно и изнасилование неизбежно (в административно-хозяйственном смысле), я смирился и позволил увезти себя в Домодедово.

В дороге по мере чтения списка глаза у меня округлялись всё шире и шире: от духов до каких-то «пуш-ап бюстгалтеров», от английского шоколада до выпрямителя для волос. Светка пыталась пояснять, но я каждый раз пресекал опасное вождение — она ведь за рулём.

До самолёта ещё время, так что идём в депутатский зал. Я — депутат, а Светка, понятное дело, при мне.

Местный зал — клон того, в котором мы недавно сидели с батей, разве что народу побольше.

— Что-то дохрена у нас депутатов, — вслух заметила Светка, и некоторые из присутствующих на неё неприязненно покосились.

Ну, меня-то такие взгляды не тревожат — морда у меня не из любезных.

Сижу, разбираю Светкин почерк.

— Толь, а чего этот мужик так на меня пялится? — шепчет на ухо Аюкасова, устроившись рядом.

— Может, сказать что-то хочет, — отвечаю, не поднимая головы. — Так, вот если не будет такого крема, ну или Марта не найдёт, что тогда?

— Да будет! — уверенно кивает Светка. — Там всё есть!.. А чего не говорит тогда?

— Онемел от твоей красоты. Сейчас очухается и пойдёт комплименты сыпать, — на мужика я не смотрю, смотрю в листок и свой блокнот, в котором делаю пояснения. — Чай именно такой и никакой другой?

— Странный он какой-то… улыбается.

— Да что там? — я поворачиваю башню, навожу взгляд на дядьку и вижу… Коня!

Этот-то что в депутатском зале делает? Ворюга из авторитетных, а сидит рядом… да с новым председателем Красноярского горисполкома! Вот это номер! И что их, интересно, связывает? Неужели уже началась смычка власти с бандосами?

Да не похоже. Дело в том, что Владимира Степановича я знаю хорошо — без его помощи здание крайкома КПСС вряд ли вообще построили. Он тогда был первым секретарём Советского района, и, надо признать, человек крайне толковый. Про него даже Чазов, если не ошибаюсь, отзывался уважительно, когда хвалил двадцатую больницу из этого района.

В начале июня его назначили на город, и я с ним виделся чуть ли не через день: то стройка, то хозяйственные вопросы, то совещания. Очень умный и деловой дядька, а главное, ни в чём порочащем не замечен. А проверять у нас пока ещё умеют.

Приходится бросить Светку и подойти к землякам.

— А вы знакомы, оказывается? — натурально удивляется предисполкома.

— Да, соседи были по Николаевке. Кстати, Владимир Степанович, а её сносить не собираются? — интересуюсь я.

— Пока нет, следующим годом поселок «Индустриальный» сносим. Больше полутысячи квартир надо людям построить, — сообщает мэр города, фактически так его должность называется. — От таких дел наш заведующий ГОРФО Алексеев даже схуднул на десять килограммов. И это только в 90-м строить надо, а так-то больше! Ох и намаемся… Но коммунисты не сдаются. Да, Толя?

— Конечно! — поддакиваю я. — Крайком вам поддержку окажет, всё уже на бюро рассмотрено — и не по одному разу. Лично на контроле у Шенина.

— А ты, Егор, — поворачиваюсь к Коню, — какими судьбами в столице?

Я уже понял, что о мутном прошлом моего знакомца мэр не догадывается.

— Да вот, движение регистрировали общественное, — радостно щерится Конь. — На выборы идём!

— Вот как! — присвистнул я.

— Да, может, перед тобой будущий депутат, — подхватил Владимир Степанович, с улыбкой, абсолютно искренней, кивая на Егора.

Я в тот момент даже растерялся. Вот так дела! Ещё вчера этот «будущий депутат» крышевал пол-Николаевки, а сегодня — легализуется, да ещё с благословения власти⁈

Глава 14

Лечу с ними, ясно, одним рейсом. Но все места в салоне одного класса, так что расселись мы по разным углам самолёта и не общаемся. Мне это даже на руку. Конь в принципе нормальный дядька, но не по чину с ним тусоваться. И не из-за статуса или снобизма — в конце концов мы оба советские люди. Просто с преступниками мне как-то не по пути. Хотя понимаю: настоящие преступники сейчас в больших кабинетах сидят и страну разваливают.

— А знаешь, какой у нас бригадир хороший! Во! — показывает мне большой палец сосед по креслу, Ванька, рассказывая мне про свою комсомольскую бригаду на КАТЭКе.

'Бригадир у нас хороший,

бригадир у нас один,

соберёмся всей бригадой —

и п… ему дадим'.

Пропел я тихонько частушку, пришедшую на ум.

Вот так вот — учу плохому соседа, который уже изрядно навеселе. Ваньке, впрочем, зашло — он подпевает, да ещё и кулаком по подлокотнику отбивает такт.

В салоне полно пустых мест, но к пьяному работяге, понятно, никто не подсел. А мне не западло, тем более, что парень оказался на удивление дружелюбен.

Вдруг чувствую, что кто-то на меня смотрит. Нет, не то чтобы я обладал каким-то шестым чувством, как пишут в книгах про шпионов, просто взгляд тяжёлый, будто буравчиком сверлят.Оборачиваюсь — точно: через проход, на ряд позади, сидит мордатый дядька и таращится на меня так, будто я у него чирик до зарплаты занял и уже полгода не отдаю.

Уловив, что я его засёк, он тут же отвёл глаза и уставился на пассажирку, сидящую за моей спиной, делая вид, будто всё это время любовался именно ею.

Посмотрел на мужика повнимательнее — вроде не знаком. Ни лицо, ни манеры память не цепляют. Пожал плечами и выкинул дядю из головы.

— Толя, едем со мной, свояк должен уже ждать, — предлагает сосед уже в аэропорту.

Любовь Ивана ко мне искренняя. Я, похоже, оказался для него идеальным попутчиком. А что? Не зудел, не мешал человеку бухать — у него, кстати, с собой фляжка водки была. Я, правда, не пил, но слушал внимательно, поддакивал, соглашался со всеми его, даже самыми нелепыми выводами. Да ещё и песенке научил.

— Не могу, — отказываюсь я, высматривая свой багаж. — Самого машина ждёт.

Чёрт, чемоданов по кругу бегает всё меньше, а моей сумки нет! В ней, между прочим, помимо спортивной формы, ещё и перчатки боксёрские.— Чё, нет вещей? Не боись! Щас подмогну… Эй, парень, Корнеев Антон на смене? Позови, а? Скажи, братуха Иван ждёт!

Ух ты, а у моего попутчика тут связи есть!

Искомый братуха, реально оказавшийся братом соседа, пришёл только минут через десять, когда я уже решил идти и устраивать скандал, махая всевозможными ксивами и угрожая разными неприятностями. Ну, а что делать? Багажа-то нет!

Объёмная спортивная сумка, забитая до упора разными шмотками, в основном, спортивными и личными, исчезла. На круге с вещами она так и не появилась, и сейчас тут крутится багаж с другого рейса. Люди, с недовольством поглядывая на меня, хватают своё добро с транспортера.

Чтобы не мешать, иду к Ивану и Антону, разговаривающим неподалёку.

— Что, поможешь, друг? — без предисловий спрашиваю Антона.

— Если загрузили, то либо менты взяли, либо свалилась где с тележки по дороге от самолёта. Тогда уже могли распотрошить, — даёт расклад Антон. — Тут главное — время не терять! Щас выясню.

«Блин… — думаю. — И как быть? Может, сразу к директору пойти да заодно ментов подключить?» Директор, понятно, сам искать не станет — пошлёт кого-нибудь вроде Антона. А вот менты, может, и помогут, если правильно объяснить, кто перед ними стоит.

Только собрался топать в отделение, как вижу: тащат моё добро! Но странное дело — сумка вроде бы моя, а будто схуднула по дороге. Ведь перед поездкой я её с трудом смог застегнуть, так набил вещами.

— Точно, с тележки упала! Что мог — забрал! — сияет Антон, довольный, что помог братухе.

Я его радости не разделяю, ибо, расстегнув сумку и заглянув внутрь, понял, что нет как минимум перчаток. Моих любимых, боевых, проверенных. А я их хотел на память подарить родной секции, где пять лет отпахал. В этих перчатках я, между прочим, чемпионом мира стал! Даже автограф успел черкануть.

— На смене тридцать человек было, — объясняет Антон, — плюс новая заходит. Это все те, кто имел доступ к сумке — на взлётке или в подсобке, где я её потом и нашёл.

— Кстати, Вань, — поворачивается он к брату. — С тебя литра. Иначе не отдавали.

— Литр? — возмущаюсь я. — А не жирно? За ношенные трусы — литр⁈

— Ну… попробую на ноль пять добазариться, — пожимает плечами Антон.

— Парни, буду должен! Если что — обращайтесь. Но я, пожалуй, к ментам пойду, — вздыхаю я.

— У них смена через полчаса, — кричит мне вслед Антон. — Им тоже готовиться надо: порядок навести, бумаги оформить. Не побегут они ничего искать! А новая смена… пока объект примет, пока то да сё — уже хрен чего найдут!

Но ни фига он не угадал. Во-первых, сегодня дежурит один из тех ментов, кто меня знает. Ещё летом, помню, они с напарником пытались тормознуть Марту. Тогда с этого самого лейтенанта КГБшник ещё китель снял! И кипиш, который я им устроил, думаю, тут запомнили.

Поэтому, едва я объяснил ситуацию, как оба летёхи — старшой и молодой — мигом сорвались с места искать похищенное, бросив на меня задержанного за что-то мужичка.

Мужик, по виду самый обычный колхозник, подметал пол в дежурке и на возможную свободу никак не отреагировал. Антон оказался прав: парочка дежурных уже готовилась к сдаче смены, но убираться, разумеется, сами не стали — заловили нарушителя порядка и заставили это делать его.

— Тебя за что приняли-то? — спрашиваю, присаживаясь за стол и брезгливо отодвигая недоеденный бутерброд. Рядом — вскрытая пачка маргарина, хлеб крошками рассыпан. Да уж, небогато живут менты.

— Спал в зале ожидания, — отвечает мужик.

— И всё? — удивляюсь я.

— Ну… пьяный ещё был. Родню мы в Мурманск провожали. Жена домой поехала, а мне что-то поплохело, вот и прилёг. И всё — приняли, ироды. Сказали, если тут приберусь, то оформлять не станут.

—Ясненько, — киваю я.

— Та-ак… А ты кто такой? И где сотрудники? — раздался усталый голос одного из двух сменщиков, что только что вошли в отделение. Комнатёнка здесь маленькая — метров двадцать, не больше: санузел, клетушка для задержанных и сама дежурка, где мы с мужиком находились.

На задержанного они бросили понимающий взгляд — очевидно, и сами так же кого-то припахивают для уборки перед сменой, а вот капитану (а старший смены — капитан) я чем-то не понравился. Интересно, чем? Лысой башкой? Или тем, что по-хозяйски уселся за стол дежурного?

Не дожидаясь дальнейших расспросов, лезу за ксивой. Но по ошибке вытаскиваю первой депутатскую, Верховного Совета.

— А, так вам, товарищ, в депутатский зал! А где ребята? — подобрел капитан, которому и этой корочки хватило.

— Вещи мои ищут, — отвечаю я. — Сумка с тележки по дороге упала, успели частично разграбить.

— Знают же, что пересменок сейчас! Чёрт! — выругался молодой летёха, но был сразу остановлен старшим по званию.

— Петров, не твоего ума дело! — рявкнул он. — Раз пошли искать — значит, будем ждать. — И, повернувшись ко мне, вежливо попросил: — Товарищ депутат, можно я сяду на своё место? А вы — на диванчик… А ты, болезный, хватит мести пыль — бери тряпку и ведро.

— Мы так не договаривались, — попытался возмутиться задержанный.

— Поговори мне тут! Вперед и с песней! Иначе…

Что будет иначе капитан опытно не договорил, предоставив додумывать это задержанному. И был прав — фантазия у дядьки сработала: он бросил веник с совком и схватился за ведро и тряпку.

— Да садитесь, конечно, — разрешаю я, вставая.

— А много чего украли? — лезет в разговор второй, молодой.

— Да пока не понял, — бурчу я.

Расстёгиваю молнию сумки и копаюсь в ней, пытаясь вспомнить, что было в этой, а что в другой. Вижу, кроме перчаток, капу на кой-то хрен стащили, костюма сборной нет и… чёрт! Кубок пропал! Такой красивый, блестящий, вроде даже позолоченный!

— Нашли вора! Привет, Коль! — в кабинет, поздоровавшись с капитаном, вошёл милиционер из предыдущей смены — тот самый летёха, которого летом я чуть карьеры не лишил, когда у них с напарником случился конфуз с Мартой.

— Только, — добавил мент. — Он говорит, что это его перчатки!

Следом вваливается толстоватый мужик, совсем не боксёровского вида.

— Да мои они! — гнусит он. — Я боксом занимаюсь!

— Тащ лейтенант, — говорю. — Они должны быть подписаны: «На память от вашего товарища по спорту! Желаю успехов!»

— Так… Кашин, а чего же ты врёшь? Есть ведь такая подпись! — торжествует лейтенант, которому выпала возможность выслужиться.

— Так я и подписал! — опять врет гнусавый.

— А там ещё написано от кого! Пусть скажет, — усмехаюсь я, радуясь, что хоть перчатки нашлись.

— А я помню? Год назад подписывал! — жулика не так просто вывести из себя.

— Ты что, олимпийский чемпион и чемпион мира по боксу Штыба? — Так… Коль, давай оформлять! — предлагает предыдущая смена новой.

— Ваша смена нашла — сам и оформляй, — лезет с казалось бы правильной инициативой новый сменщик, тот, что молодой.

Капитан пытается возразить, но, видя лишние уши и понимая, что будущие ордена за раскрытие преступления ему могут не достаться, рявкает на летёху: — Бегом искать вещи! Расселся тут!

— Анатолий Валерьевич, а вы пока пишите заявление, что пропало, — предлагает он мне. — А тебя — в камеру!

— Не имеете права без ордера! — возмущается ворюга, тряся прутья клетки.

— Вот ещё кувшин нашли! — в отделение вваливается старший лейтенант из прошлой смены, а за ним — новый персонаж. Да такой, что в комнате сразу становится тесно.

Мужик — два на два, ну почти. Гора мышц, плечи как шкаф, мощная шея.

— Я не украл, я купил! — басит он, делая виноватое лицо. Хотя какое там лицо? Лицом такое трудно назвать — медведь медведем.

— У кого купил? — спрашивает капитан.

— Так вот же, у Кашина! — показывает мужик лапищей на гнусавого. — Ты зачем, зараза, мне ворованный кувшин продал⁈ — ревёт он, сжимая кулаки.

— Паш, Паш… ты чего? — бледнеет гнусавый ворюга.

Покинуть клетку Кашин больше не стремится, и вообще выражает полное согласие сотрудничать со следствием.

— Что теперь? Посадят, да? — грустнеет медведь, и мне его отчего-то становится жалко.

— Нет, по головке погладят! Думать надо было. Откуда у Кашина кувшин такой? А у тебя ребенок, вроде, недавно родился… Ниче, зона тебе ума прибавит, — пугает летёха.

— Я не знал, что кувшин… — басит громила, растерянно хлопая глазами.

— Да не кувшин это! — не выдерживаю я. — И не пропадал он вовсе! Вот смотрите, вычеркиваю: «кубок из жёлтого металла с гравировкой „Чемпион мира по боксу. Москва, 1989. Штыба А. В.“»

Потом смотрю на мента:

— Тащ лейтенант, отпустите его. Видно ведь — честный дядька.

Нашли, конечно, не всё. Капу, похоже, выкинули за ненадобностью. Два кило «Мишки на Севере» тоже нет — те самые конфеты, что хотел сестрёнке домой послать. Лизка их обожает, аж подпрыгивает от радости, когда посылка приходит. Ну, так батя проговорился и Вера подтвердила. Я ведь несколько раз в год, в основном к праздникам, отправляю родным в Ростов разные вкусняшки.

Ладно, чем заменить конфеты я найду, или из Москвы отправлю посылку потом. А вот что жалко, так это фотоаппарат «Киев-19» — вполне неплохой советский аналог «Nikon FM». И ведь сам виноват — зачем, дурак, в багаж его засунул? Замотался. Хотел в ручную кладь положить, да места не хватило в маленькой сумке. Хотя «маленькая» — это я загнул: килограммов двадцать самого ценного и хрупкого.

— Ребят, это от меня, — вытаскиваю я «ценное и хрупкое» и дарю милиции за помощь два пузыря «Хеннеси».

Впрочем, украденное мне сразу не отдают, ну кроме кубка, который якобы и не крали. Но не переживаю — вернут, куда денутся.

Выхожу из отделения только часа через два с лишним после прилёта самолёта, и иду искать свою «Волгу». Но не нахожу! Чёрт, надо было мне сбегать и предупредить водилу, чтобы дождался. Наверное, подумал, что я не прилетел или вообще с кем-то другим уехал. А у крайкомовского шофёра путёвка, скорее всего, расписана на весь день и после меня машина может другому сотруднику нужна быть.

— Вас подвезти? — вдруг раздается рядом незнакомый мужской голос.

Оглядываюсь — и вижу того самого мордатого дядьку, что сверлил меня взглядом в самолёте.

Он в «Волге», но сидит спереди, на пассажирском. А вот за рулём… за рулём какая-то девица. И не просто какая-то, а знакомая. Расстались мы с ней уже давненько, и, сказать по правде, встречаться особо не тянуло.

Вот так сюрприз!

Глава 15

За рулём — Людочка из Академа, с которой у нас когда-то было… ну, скажем, нечто тёплое и взаимное. Моя бывшая любовница, если уж называть вещи своими именами. Красивая, зараза — призёрка первого конкурса красоты в Красноярске. Сколько же лет мы не виделись?

А вот дядька из самолёта, выходит, её батя — Юрий Григорьевич. Я его и по будущему помню — один из моих заказчиков, почти олигарх! Ну, во всяком случае, должен им скоро стать.

Поправился он заметно — морда круглее стала, и теперь ещё больше смахивает на «Юру-Торпедо». Такая кличка у него в девяностых будет. Стоп… а ведь дядя сейчас на свободе! В той жизни ему как раз в конце Перестройки впаяли лет семь. Неужто я всё перемешал и историю перекроил? Может, из-за той самой драки, которую тогда успел погасить? Когда Людкин ухажёр — чёрт, как же его звали? — полез с кулаками? Ну да ладно, чего голову ломать — главное, батя жив-здоров и, похоже, пока без судимости.

Вот он чего на меня зыркал! Узнал — точно.

А Люда, надо признать, хороша — свежа, ухожена, накрашена в меру, не как нынешние модницы-самоучки, а со вкусом. Одета с иголочки, да ещё и на своей машине — мечта, а не женщина. Другой бы локти себе сгрыз, что такую кралю упустил.

Мы ведь с ней и расстались-то по-глупому — из-за Ирки Моклик. Той самой комсоргши с польским отчеством «Франтишковна», что была одержима своей комсомольской карьерой. Я тогда, дурак, пригласил её к Овечкину — известному в Красноярске партийному номенклатурщику — на день рождения, где Ирка при всех, не стесняясь, отпустила шпильку про моих «бывших». Людмилка, понятное дело, вспылила, я не промолчал — и всё, любовь закончилась.

Но это уже былью поросло и вроде как отболело. Хотя — кого я обманываю? Не болело особо ничего, но… девочка яркая.

— Люда! Вот так встреча! Рад тебя видеть. Да, пожалуй, докинь до города, если нетрудно.

— Здравствуйте, Юрий Григорьевич, — повернулся я к её отцу. — Видел вас в самолёте, но не признал — богатым будете.

Решил не кочевряжиться и проявить дружелюбие.

— Твоими молитвами, — буркнул батя. — А ты, я смотрю, подрос, окреп… на мужика стал похож.

То ли подкол, то ли комплимент — не поймёшь. Но в его исполнении звучит скорее как одобрение.

— Люда, а ты как? Учишься? — завожу разговор я, чтобы разрядить атмосферу.

— Я уже всё умею, — шутит Людка на грани фола, и я замечаю, как её батя морщится.

Мужик он строгий, волевой, но дочку любит безмерно — я это помню. Ради неё на многое готов.

— А ты же вроде закончила в этом году, — прикинул я, вспоминая, что Люда старше меня на год. — И что, теперь в аспирантуре?

— Видишь, и Толя тебе то же самое говорит! Аспирантура! — неожиданно оживился отец, даже голос потеплел. — Парень понимает, как надо…

— Па-а-ап! — закатила глаза Людмилка. — Ну, мы же уже говорили об этом! Зачем опять начинать?

— А я, Толь, — добавила она, оборачиваясь ко мне, — или в Норильске останусь, или в Москву поеду.

— Эко тебя штырит, — усмехнулся я. — Так-то города разные совсем, и не только по климату. А от чего зависит? Нет, если не хочешь — не говори. Просто я тоже в столице жить собираюсь.

— В Москве? — удивился Юрий Григорьевич. — Ты же тут, в Красноярске, большой человек, — сказал он с такой осведомлённостью, что я даже насторожился.

Это как понимать? Что, за мной приглядывают? Впрочем, плевать.

— Муж у меня военный, — говорит Люда, следя за дорогой, — служит сейчас в Норильске, но папа грозится перевести его в столицу.

— Так ты замужем? — искренне удивился я и, чего уж там, где-то глубоко внутри даже обрадовался. — И дети есть?

— Дети! Вот! Толя понимает! — снова встрял Юрий Григорьевич, пытаясь открыть бутылку «Боржоми».

Но дело это оказалось не из лёгких — Люда машину ведёт лихо, а пробка не винтовая. Наконец бутылка поддалась и «лечебная вода», зашипев, фонтаном выстрелила прямо на дорогой костюм будущего олигарха, заставив того нехорошо выругаться.

— Нет пока, меньше года замужем. Работаем над этим, — опять пошловато шутит Люда. — Значит, карьеру делаешь? В ЦК, что ли, работать будешь? — спрашивает она, удивляя своей информированностью.

— А ты откуда знаешь?.. Об этом я почти никому не говорил. Родным только, да Шенин в курсе. Но — да, замначальника международного отдела, моя будущая должность, — не удержался я от хвастовства.

— Хммм, — закашлялся отец, поперхнувшись минералкой.

— Да ладно! Я вообще-то пошутила… — Люда обернулась, явно ещё раз решив рассмотреть меня повнимательнее.

— На дорогу! — одновременно заорали мы с Юрием Григорьевичем, потому как прямо перед нами, со стороны Емельяново, на трассу выруливал здоровенный КАМАЗ.

— Дура! Убиться хочешь⁈ На дорогу смотри! — ругает её отец. — Себя не жалко — нас с Толей пожалей!

— Поддерживаю! — буркнул я недовольно, так как помирать молодым в мои планы не входило.

Люда на справедливое замечание обиделась, поджала губы, и всю оставшуюся дорогу молчала. Только при въезде в город сухо спросила:

— Тебя куда везти?

Называю адрес — и меня довозят прямо до моей МЖКашной квартирки. На прощанье батя крепко, по-мужски, жмёт мне руку. Видно, что доволен: дочку я не обижал, разговор в дороге поддерживал, и мнения у нас, как выяснилось, почти по всем позициям совпали.

Людочка же, не выходя из машины, выдавила из себя короткое, но звучное «Чао» и, прежде чем тронуться, ещё раз прошлась по мне взглядом — неторопливо, оценивающе.

На работу я сегодня не планирую — без меня обойдутся. Тем более, Шенин в отъезде. Но Маловой позвонить всё же надо.

— Готовлюсь увольняться, закончилось моё рабство! — смеётся в трубку Аня. — Мой ненаглядный так радовался, что тебя переводят и я смогу, наконец, уволиться, что даже напился!

— Ну, хоть кто-то радуется моим кадровым успехам, — бурчу я.

— А на работе всё спокойно, — продолжает она. — Окна застеклили, тепло в крайком подали, сейчас отделочные работы идут.

Вот так! Изменил я таки историю. В моём прошлом этот объект так и стоял, печально сверкая пустыми окнами. Ну, раз так, то можно и поспать. А то в самолёте…

Ха, размечтался, одноглазый! Не успел улечься, как раздался звонок в дверь. Открываю — Ленка Недолюбко. Не иначе за подарочками примчалась. Да и скучно ей, наверное: Илюхи-то нет — он на золотодобыче, объект закрывает.

Немного потискав её уже подросшего сына, которого Ленка прихватила с собой — девать-то некуда, — и отдав дань подарками, отчитываюсь, что поручение выполнил и даже перевыполнил.

— Аюкасова помогла, — сразу признался я, передавая свертки с женским бельём, которые даже не разворачивал. Как-то неудобно было рассматривать этот… интимный боекомплект.

Но у Ленки таких комплексов нет, и она, быстро распотрошив пакеты, чуть ли не мерить это всё уже собралась. Выгнал её к чертям, разумеется. Перед Валерием Ильичом-младшим чуть совестно за такое негостеприимство, но он меня поймёт, как мужик мужика.

Спал до вечера, предварительно вызвав всех своих кооператоров на разговор. И если девочки проблем не принесли — ну, если не считать прыщика на холёном лице Александры Курагиной, которая у нас не только владелица видеосалона, но и член кооператива «Окна», то Аркаша Славнов рассказал нечто интересное.

— Жестят по налогам, — докладывает он, — но у нас бартера много, выкручиваемся. Тем не менее с двух миллионов рублей заплатили легально. Но проблема не в этом… Власть меняется на КраМЗе.

— А что, им валюта лишней будет? — не сразу врубаюсь я, пытаясь понять, к чему клонит парень.

— Не в валюте дело, — вздыхает Аркаша. — Повышают цены. И не на три копейки — на прокат в два раза хотят задрать! Это значит, наши прибыли по немцам и норвегам просядут. А цену поднять мы им не можем — рынок, мать его, и договоры на год подписаны.

— Большие убытки? — интересуюсь я. — А что, у нас с КраМЗом договора годового нет?

— Есть, но он до конца года, — отвечает Славнов.

— То есть девять месяцев придётся в минус работать? — прогнозирую я.

— Ну, не в минус, плюс будет, но небольшой — в основном за счёт валюты, — дает расклад компаньон. — Есть ещё вариант — другие профиля делать, облегчённые…

— Есть вариант получше, — перебиваю его. — Другой алюминиевый завод найти. Чай, не один КраМЗ в Союзе.

— Полтора десятка, вот список, — Аркаша, который уже, как выяснилось, просчитал и такой вариант, достаёт мятый листок бумаги. — Это заводы по профилям и комплектующим.

— Всех уже обзвонил? — спрашиваю.

— Почти. На Ереванский «Эльф» не стал — там ад, Челябинск тоже мимо… — не спеша отчитывается он.

— Не томи, — говорю я, чувствуя, что сейчас последует самое интересное.

— Белгород даёт хорошие цены, — выдал наконец Аркаша. — Белгородский завод алюминиевых конструкций, БЗАК. И к границе близко — транспортные расходы меньше. Только нюанс: надо там кооперативы регистрировать…

— Ладно, оставь бумаги, обмозгую, — киваю я. — Если всё срастётся — молодец. Твой выхлоп увеличим, от себя поделюсь, — хвалю парня.

— Может, вообще Полоскина бортанём? Новую фирму создадим, на двоих? — осторожно зондирует почву Славнов.

— Нет, — отрезаю я. — По старым контрактам работаем, как работали. А вот новые… тут можно подумать. Поезжай в Белгород: тебе — производство, на мне — сбыт. Найдём новых покупателей, не боись!

— Ну наконец-то! И кстати… Полоскин Пашка сейчас в Каменец-Подольск поехал, на КПАЗ.

— Ну, тем не менее. Я ещё поговорю с новым руководством КраМЗа, может, для нас скидку сделают хорошую.

Утром в бюро получаю заслуженные поздравления — за успехи и в спорте, и, что поважнее, в карьерном росте. Никто и слова критики не сказал в мой адрес: все понимают, что по номенклатурным меркам я поднялся на пару ступенек. Заведующий отделом ЦК выше, чем, скажем, второй секретарь крайкома как раз на две ступени. Я замом буду, но и сейчас не второй секретарь, а ступенькой ниже — на уровне зав отдела крайкома. То есть те же две ступени.

Эту систему я когда-то специально изучал и с удивлением понял, что теперь выхожу почти на уровень первого секретаря горкома. Может, и не выше, но точно не ниже. Город у нас большой, а значит, и масштаб соответствующий.

Так что за меня вроде как искренне рады. Ну или, если честно, не столько за меня, сколько за то, что моё кресло освобождается. А это значит, для некоторых возможна движуха вверх. Жизнь в крайкоме кипит!

— Садись, Толя, пей чай, как ты любишь, — Шенин принял меня лично только под вечер. — Ты, наверное, уже в курсе, что объявили о пленуме ЦК КПСС? Через пару месяцев, в декабре.

Неожиданное начало. Я-то думал, разговор пойдёт о моём переводе, а тут — новая тема. Про пленум я, конечно, слышал, но меня это вроде бы не касается — кто меня туда позовёт?

— Ну, что-то там про Российское бюро КПСС в повестке будет, — говорю я то, что знаю. — Зачем эта новая структура нужна — не совсем понял.

На самом деле это я от Власова слышал, и пока официальной повестки нет.

— Так и есть, — кивнул Шенин, доставая из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный листок. — И меня туда сватают. Власова тоже, кстати. Ходят слухи, что его даже в замы Горбачёва прочат.

Он развернул бумагу и зачёл:

— «Поручить Бюро координацию деятельности областных и краевых партийных организаций РСФСР, направленной на реализацию политики КПСС; осуществлять контроль за выполнением решений съездов, конференций, пленумов и Политбюро ЦК КПСС».

— И ещё вот, — поднял он палец вверх, — «В практической деятельности Российское бюро ЦК использует существующий аппарат ЦК КПСС».

— Ого, — присвистнул я. — Это бюро, считай, всем РСФСР рулить будет! Однако… Отодвинуть Политбюро, что ли, хотят?

— Я бы обратил внимание на второе, — сказал Шенин, складывая бумагу. — Ты ведь как раз в этом аппарате работать будешь. А значит, и возможность появится помочь краю. Я потому и не сильно сопротивлялся, когда тебя, можно сказать, нагло выменивали на трактора.

— От себя, для края и лично для вас, Олег Семёнович, обещаю помощь и поддержку, — заверил я своего теперь уже почти бывшего шефа.

— Верю тебе, Толя. Мы ведь давно друг друга знаем. А у тебя самого проблемы-то есть какие? — спросил он, наливая себе чай.

— Да нет особых, — пожал я плечами. — Квартиру вот… даже не знаю, что с ней делать.

Про КраМЗ и его новые цены рассказывать Шенину не стал — сам с руководством потолкую. Да и квартира — дело десятое. Пусть стоит пустая. Мне ведь в Москве жильё дадут служебное, не личное.

Вечером беру продуктовый заказ, вернее, их два накопилось за время моего отсутствия, и иду к служебной машине через вестибюль крайкома.

У нас уже холодновато, примерно плюс пять, и я, надвинув на уши кепку с меховым верхом (как её не украли в аэропорту, когда сумку потрошили?), чуть не проскочил мимо знакомого голоска:

— Толя, Толь… ау! Могу тебя подвезти?

Глава 16

Глава 16

Иногда они возвращаются. Нет, я не про фильм — про моих бывших.

Выхожу из здания крайкома, никого не трогаю, а меня на улице караулит Люда. Вот же прилипла! Хотя, если честно, неприязни к ней не чувствую. Стоит — вся такая уверенная в себе, из тех, кто точно знает, что на неё смотрят. Одета не по погоде: джинсы, облепившие ноги и бёдра, как вторая кожа, да тонкая кофточка. Ни куртки, ни полушубка. Видно, в машине оставила, а тут мёрзнет, лишь бы казаться эффектнее.

— Давай! Только водиле скажу, — киваю я на стоящую рядом «Волгу». — Ты садись в машину, а то простудишься. Ветра хоть и нет, но прохладно.

— Ты как папа, — фыркает Людмила, но послушно лезет в салон.

— Ну что, ко мне? По дороге вина купим, а то у меня ничего нет. Или ты чего покрепче предпочитаешь? — невинно спросил я, садясь на переднее сиденье её машины.

— Что-о-о? Э! Ты себе там чего выдумал! Какое вино? Нужен ты мне! Совсем обнаглел, смотрю. Баб не хватает, что ли? Как был кобелём так и остался. Не зря тогда папа…

— Всё? Выдохлась? — усмехаюсь я. — Да я так и подумал, что ты просто мимо ехала.

— Не мимо… — обиженно буркнула Люда. — Сказать тебе кое-что хотела. А теперь не скажу.

— Ну и славненько! — протянул я, откинувшись на сиденье. — Тогда добрось до дома, будь ласка, раз уж обещала. А то своего водилу я уже отпустил.

Люда закусила губу, завела мотор и тронулась с места чуть резче, чем стоило бы. А я молчу. Знаю: чем тише я, тем сильнее она злится.

— Хорошо, скажу, — наконец заговорила девушка. — Шубу хочу, чтобы мужа перевели в столицу… Масло вот поменять пора… Резину зимнюю поставить…

— Стоп! — поднимаю ладони. — Это всё я? Зачем мне этот поток сознания? Люд, времени мало, говори по существу.

— Почему это мало? Ехать минут пятнадцать, — поправила Людмила и, выдержав паузу, добавила: — Ну, вообще… денег хочу занять. Нужны две тысячи. Папа не даст, а у мужа нет. Сразу не смогу вернуть, но… ну скажем, до конца года рублей семьсот точно…

— Хорошо, — прервал её я и с облегчением вздохнул.

Деньги как раз то, чего у меня сейчас в избытке: только с трёх видеосалонов вчера притаранили пять тысяч.

— Остальное тоже отдам! — не унимается Люда. — Толя, ты же знаешь, я честная девушка. Мне подружка вернёт четыреста рэ до марта, и свои доходы есть, плюс у папы подрабатываю… Есть, значит, из чего, если ты переживаешь…

Она, похоже, моего «хорошо» просто не заметила и вдохновенно продолжает уверять, что отдаст.

— На год займу легко! Тебе, может, больше надо? — уже громче спросил я и, для верности, сжал аппетитную коленку — давно рука чесалась.

— Ты это в каком смысле? — фыркнула Людмилка, спихивая мою руку. — Займёшь, правда? Больше не надо, хватит.

— Дома есть, вынесу, — зевнул я. — А на что тебе, если не секрет?

— Я ж сказала: шубу, масло менять, резину зимнюю…

— А-а… — протянул я. — Я думал, это так, женский бзик, из разряда «хочу всё и сразу».

— Э… а что, вина и в самом деле дома нет? — прищурилась Люда. — Я, в принципе, и водку могу. У таксистов купить на вокзале можно…

— Я ж спортсмен, не пью, — напоминаю ей.

— Ну, а мне можно, пока не беременна, — хихикнула девушка. — Очень хочется посмотреть, что там у тебя за квартирка. Вино купим, ладно? Только… чур не приставать!

— Да есть у меня, что выпить, — бурчу я, досадуя, что пошутил зря. Теперь ведь точно придётся терять вечер на ненужные разговоры…

— Ничё так у тебя, — Люда проходит вглубь квартиры, медленно, как будто принюхивается к жизни — моей жизни.

— Так… холодильник на месте, телевизора нет… ковра тоже. — Она поворачивается ко мне. — Не женился, значит?

— Пронесло, — усмехаюсь я. — Хочешь — экскурсию проведу?

— Не, сама справлюсь, — отвечает она, уже открывая дверь на кухню. — Ага, вот и обещанное вино… или это спирт?

Людмила осмотрелась, оценила обстановку и решила, что пить будем в зале — там, мол, уютнее. Тем более, у меня новинка в кассетах — не абы что, а «Человек дождя» с молодым Томом Крузом и великолепным Дастином Хоффманом. Четыре «Оскара», между прочим.

Как нельзя кстати пришлись и продуктовые заказы — один сентябрьский, от крайкома, второй какой-то индивидуальный, от Веперева. Там чего только не было: мясные и молочные изделия, мёд… Впрочем, молочку я убрал в холодос, а на стол пошли колбаска, сыр, хлеб, да ещё солёные огурцы. Оливок, жаль, нет. Ну и какое, спрашивается, после этого вино? Хм… а ведь есть у меня хорошая водка, «Посольская». Вот только не в холодильнике стоит…

— Водку? Тёплую? Буду! — решительно заявила гостья. — Если что, такси вызовешь. Тут кооператоры на хороших машинах быстро приезжают. Телефон у тебя, я вижу, есть.

— Из мыльницы? — не удержался я, вспомнив старую байку.

— Совсем ку-ку? Вон же сервиз! — отрезала Люда. — Ладно, иди, я сама столик сервирую.

И, оторвав свою обтянутую джинсами попку от дивана, Люда направилась к столику на колёсиках — той самой стеклянной красоте, что на мебельной фабрике по моему эскизу сделали.

Шла, как по подиуму, покачивая бёдрами. И ведь знает, чертовка, что за ней смотрят и наслаждаются! А я, дурак, и вправду глаз отвести не могу — будто загипнотизирован этим покачиванием. Поэтому решил — не пить. Мало ли, куда заведёт.

— Да убери руки, я сказала! Всё равно будет по-моему! Ухо откушу! — пьяно хихикает гостья, пытаясь меня поцеловать.

Если бы я знал, чем закончится просмотр видеофильма, я бы костьми лёг у двери и Люду внутрь не пустил.

В данный момент я героически отбиваюсь от натиска девушки, решившей, видимо, что моё тренированное тело ей просто необходимо — несмотря на категорическое «нет».

Сражаться, надо признать, трудно: во-первых, под руку всё время попадаются мягкие места и соблазнительные округлости; во-вторых, бить нельзя… Хотя, может, это во-первых? А в-третьих — Люды неожиданно много! Нет, она не потолстела — просто руки, ноги, губы, волосы повсюду, и кажется, что я бьюсь не с хрупкой красавицей, а с каким-то осьминогом!

Чего так торкнуло замужнюю женщину? Да просто после «Человека дождя» уже изрядно нетрезвая Люда потребовала ещё фильм, а я возьми и предложи ей самой выбрать… Она и выбрала на свою голову, да и на мою тоже. «Девять с половиной недель» — как по мне, нудятина редкостная, но для того времени картина смелая, даже по американским меркам. Эту кассету я как раз привёз из Москвы для своих видеосалонов, в надежде поднять кассу. Ведь официально, фильм хоть и не был запрещен, но к показу не рекомендован. А народ у нас, известно, всё, что «не рекомендовано к показу», любит больше, рекомендованного.

Следующий час с лишним оторвать Людмилу от экрана было невозможно. Я тем временем успел отлить треть бутылки водки. И, наверное, сделал это зря — была бы пьяная, может, уже спала бы.

— Я не хочу! — как попугай повторяю в который раз ложь, потому что на самом деле хочу. И сильно.

— Да не ври ты… сама сниму, — мычит в полузабытье Люда и… засыпает.

Спит! Ей-богу спит!

В раздражении отпихиваю назойливую «насильницу» и иду в ванную. Лучше с бабами наедине не оставаться, черт возьми. Особенно с такими — красивыми, пьяными и уверенными в себе. А уж если они ещё и бывшие… Надо запомнить на будущее: никогда не звать к себе Аюкасову.

Кухня у меня маленькая, коридор узкий — не развернуться. Пришлось перекочевать на балкон: там диванчик, застеклённые окна из профиля, даже свет проведен — почти полноценная комнатка. Холодновато, конечно, но выспался я на удивление отлично — видимо, чистая совесть и свежий воздух действуют лучше любого снотворного.

— Толя, ты зачем это сделал? — это были первые слова Людмилы, когда она проснулась.

Сидит на кровати полуголая и смотрит на меня с выражением глубокой моральной обиды.

— Это про что? — тянусь, зевая. — Напоил тебя? Так ты сама насинячилась!

— Да… это как раз хорошо! Надо было расслабиться, а то папа бывает таким сложным… А вообще я про вот это, — она показывает на рваный бюстгальтер, который не закрывает теперь половину груди второго размера.

Вторая половина, уверен, не хуже первой, и смотреть на неё приятно.

— Сама порвала, наверное. Сидела, смотрела эротику, возбудилась — и накинулась на меня, — искренне возмутился я.

— Значит, это не сон… — протянула Люда и окинула меня взглядом с головы до ног. — А ты один был? Ну… у меня, то есть… мы вдвоём?

— Ты головой поехала, Мезинцева? — вздыхаю. — Фильм, что смотрела, на тебя, похоже, впечатление произвёл.

— Точно! Фильм! — оживилась она. — Ну, слава Богу! А то в голове всё перепуталось.

Помолчала секунду, потом самым будничным тоном добавила:

— Ладно, давай деньги, и я поеду домой.

— Куда? — останавливаю я. — С похмелья за руль⁈

— Не зуди, — машет рукой Люда. — Мы от тебя двести метров живём, на Девятое Мая…

— Тут все пятьсот, — поправляю я.

— Не зуди, говорю! Я по дворам, тихонько!

Люда шустро собирается, причем рваный лифчик она зачем-то мне оставила — как вещественное доказательство, наверное, а кофту надела на голое тело, ни капли меня при этом не стесняясь.

— Это… спасибо за деньги! — бросает она на прощание и легонько целует меня в нос.

— Не за что! Это тебе за сегодняшнюю ночь, — шучу я.

В общем-то, не очень красиво, но без задней мысли — просто чтоб как-то сгладить неловкость. Ведь я и сам, честно говоря, в лёгком раздрае: вроде ничего не случилось, а чувство, будто Марте изменил.

— Это я тебе должна! — улыбается Люда, выскакивая из квартиры. — Всё классно было! Я мало помню, но мне хорошо! Жаль, ты один был.

Что? Кричать ей вслед: «Люда, да не было ничего!» — глупо. Лифт уже уехал, а на лестничной клетке хлопнула дверь соседей. Эх, ещё не хватало, чтобы завтра весь подъезд обсуждал, как «классно провёл ночь» Штыба.

Оглядев разгромленную хату, я едва задавил порыв махнуть рукой и оставить всё как есть до вечера. Нет уж — надо себя наказать за такую глупость и опрометчивость. Беру тряпку, веник, пылесос — и убираюсь почти час, ворча про себя. Перед этим позвонил Аньке на работу:

— Опоздаю, — коротко бросил я. — Форс-мажор.

Не уточняю какой — пусть думает, что бытовая авария. В целом, так оно и есть.

— Смотри варианты, — деловито тараторит Аня. — Тут у нас в столовой можем в обед тортики на всех сообразить. Или лучше вечером, после работы? А это — для начальства и близких, в ресторане «Красноярск». Я уже забронировала на три дня вперёд, выбирай, какой удобнее.

Аня Малова решительным бульдозером проехалась по моему рабочему настрою и теперь заставляет выбирать, когда и где я буду проставляться. Вот и как я без неё буду обходиться?

Хм… забрать её в Москву или поставить в новый кооператив вместо себя подставной владелицей?

— Ань! Дверь прикрой, поговорить надо, — окликаю я её. — Ты чем в Новосибирске заниматься планируешь? Ну, когда переедешь? Муж работает, а ты-то куда думала устраиваться?

— Конечно, думала, — улыбается она. — У Вити брат кооператор, обещал пристроить. Двести рублей в месяц, представляешь? Мой почти столько же в своей больнице получает, так что нам хватит. К тому же ему зав отделением светит. Через пару лет ещё и квартиру обещали…

Её суженый, Виктор, — детский врач, значит, больших денег ему по определению не заработать. А уж про квартиру «через пару лет» вообще придётся забыть. Да и четыре сотни — это, конечно, на двоих неплохо, но скоро маховик инфляции раскрутится, и денег у врачей точно не прибавится. Кооператоры — те да, жиреют, но и их ждет своё: рэкет, чиновники, проверки, поборы.

Анька говорит с таким воодушевлением, что мне даже неловко её разочаровывать. Смотрю на неё: молодая, горит, в будущее верит… И не сказать же, что это будущее я уже видел.

— Двести — это хорошо, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. — А хочешь тысячу?

Через пару минут Аня уже сидит напротив, задумчивая, серьёзная, без привычной улыбки. Не тараторит, не спорит — просто молчит и считает в уме.

Тысяча рублей в месяц — предложение, от которого в наше время у любого закружится голова. Я, конечно, не уточняю, что должность директора в моём новом кооперативе — подставная, чисто формальность. Но в остальном всё честно: зарплата настоящая, риски — минимальные. Главное, чтобы согласилась. Человек она надёжный, проверенный. С такой хоть в огонь, хоть в воду, хоть в налоговую.

— Приятно, что ты мне так доверяешь, — наконец, медленно проговорила Аня. — Но справлюсь ли я?

— А кому доверять, если не тебе? И потом, самое главное в данный момент — это найти покупателей. То есть — сбыт. Местный рынок есть, но спрос там слабый, а вот за бугор выход есть у единиц. И это я беру на себя.

— Ой, забыла! — всполошилась вдруг Анька, хлопнув себя по лбу. — Тебе же как члену Верховного Совета пришла рассылка! Там какой-то новый закон о кооперации, сейчас принесу!

Она метнулась в приёмную, застучав каблучками по паркету, и через минуту вернулась с кипой бумаг в руках.

Сидим, изучаем вместе. Я хоть и член ВС СССР, но этот закон, вернее, изменения в законе, мимо меня прошли. А там всего три пункта.

Первый — про предельный уровень тарифов, если продукция делается из госресурсов… Ладно, переживём, у нас своё сырьё.

Второй — вообще шикарный: «Кооперативы, приобретающие товары по импорту, реализуют эти товары населению по ценам, не превышающим уровень цен, установленных для аналогичных товаров соответствующими государственными органами».

Это как, простите? Мне теперь свои хозтовары продавать ниже себестоимости? Ведь доллар, сами знаете, сколько стоит по «официалке», а сколько на деле.

И, наконец, третий пункт: «Не допускается вступление в члены кооперативов и работа в них по трудовому договору руководящих работников органов государственного управления».

Хм… Было это в той истории или нет? Закручивают гайки, и явно нешуточно. Интересно, мог ли я как-то на это повлиять?

Глава 17

И тут из ниоткуда всплыло ещё одно воспоминание. Ленка Осипова! Осипатра — как мы называли её в школе. Смешливая, громкая, вечно в кого-то влюбленная. После дембеля у меня с ней случился короткий, но бурный эпизод — как говорится, вернулся в родные края и пустился во все тяжкие.

А потом… потом я узнал, что в восемьдесят девятом Ленка сделала аборт. Не знаю уж, от кого — но точно не от меня. И, как это иногда бывает, в будущем ей это аукнулось — детей она так и не родила.

Узнал об этом случайно, много лет спустя, на встрече выпускников. Сидели, вспоминали школьные годы, и Ленка, немного поддатая, вдруг выдала:

— Знаешь друг мой, чего мы с тобой тогда переспали? Ну, когда с армии вернулся, помнишь? — пьяно спросила она.

— Угу, — мотаю башкой и гадаю, зачем она это вспомнила, ведь повторять не хочу категорически — Ленка растолстела и не в моём вкусе сейчас.

— Да я отомстить хотела одному… а потом решила аборт делать, раз замуж не зовёт. Ждала до трех месяцев, а когда тянуть стало больше невозможно, пошла в абортарий. Дура! Теперь вот без детей живу.

Это было… я про наш секс… Да, на ноябрьские! Выходит, где-то через месяц после моего возвращения. То есть сейчас, в этой жизни, она как раз живёт в ожидании предложения руки и сердца от какого-то козла. Значит, время ещё есть. Пусть это не кооперативное движение в СССР, но тут я точно могу что-то изменить. В моих силах.

Вот только как? Позвонить, сказать: «Не делай, дура, аборт»? Не послушает ведь. Ещё и спросит, откуда я знаю. Да и где её искать? Она ведь после института уехала в Ростов, работала там в кооперативе по пошиву белья — вроде бы бухгалтером. Как сложилась её дальнейшая жизнь? Честно — не следил.

А жаль. Ведь я уже столько раз правил чужие судьбы, почему бы не попробовать снова? Без выгоды, без расчёта, просто потому что могу.

Хм… а мне же как раз третий человек в кооператив нужен. Если Малова согласится — а она, коза, всё тянет, говорит, «с мужем посоветоваться надо», будто я не знаю, что она из него верёвки вьёт, — тогда можно и Ленку подтянуть. Дать ей работу, нормальную зарплату — глядишь, и решится оставить ребёнка.

Конечно, чисто в теории никакого запрета для сотрудников ЦК быть кооператором нет. Но это, как говорится, несовместимо с «высоким моральным обликом партийного работника». Комитет партийного контроля такие штуки не приветствует — о чём, кстати, вполне недвусмысленно сообщает внутренняя рассылка «Известий ЦК КПСС», что регулярно попадает мне на стол.

Обдумав всё, вернулся к своим баранам, то есть к подготовке дел для передачи их преемнику. Который, впрочем, ещё и не назначен даже. Ясное дело — это будут не мои замы. Авторитета у них партийного маловато.

Ещё эта сессия Верховного Совета, будь она неладна. Пока шёл чемпионат мира, мне дали освобождение от заседаний — но всего до шестого октября. А я-то рассчитывал задержаться в Красноярске хотя бы до десятого. Дел ведь выше крыши! Это только со стороны кажется — взял сумку и полетел. А на деле — не знаешь, за что хвататься в первую очередь: то ли рабочие бумаги разгребать, то ли личные вещи собирать.

Ну, хоть с проставлением Аня обещала помочь и уже почти всё организовала. Одна проблема осталась — торт. Не может, говорит, найти, где сделать большой, а я хочу особенный — в виде здания крайкома, чтоб прям похож был.

Ей же предлагают всякую туфту: то обычный песочный, то «Пражский» с розочками из масла. В ресторане вроде пообещали, что смогут сделать, но и там нелепые стандартные варианты, без фантазии. Даже за деньги никто не хочет возиться. Государственное заведение, им всё равно — доволен клиент или нет. Деньги они с музыкантов стригут, да, небось, ещё и спиртное по ночам продают — тем же таксистам.

Но ладно уж, будут есть, что дадут. Больше волнует вопрос с машиной, которая нужна в столице. Личная мне, несмотря на должность, не положена, я узнавал, поэтому постоянно придётся заказывать в гараже служебную. Так что лучше своя, тем более, талоны на бензин дают. Тьфу, мелочи всё это… но жрут времени немерено.

— Ань! Как мне свой «Жигуль» в Москву доставить? — спрашиваю я свою «палочку-выручалочку».

— Анатолий Валерьевич, по железке лучше всего, — отвечает она. — Платформу я уже заказала, а наши парни перегонят, как только отмашку дадите. Кстати, помощь в сборе вещей нужна будет? Что-то тяжёлое или хрупкое повезёте?

— Что б я без тебя делал? — говорю я почти растроганно. — Телевизор да видик возьму, остальное — по минимуму. Посуду тащить смысла нет, куплю там. Зимнюю одежду ещё захвачу.

— Принято, — кивает Аня.

— Ну и хорошо. Что у нас сегодня по плану? — перехожу я к рабочим делам.

— У вас встреча и выступление в крайкоме комсомола, с бойцами КАТЭКа, — докладывает Аня. — Вот текст я подготовила…

— А что там за мероприятие? И почему вообще я?

— Толь, ну ты чего? Молодёжь — твоя нагрузка по бюро, — напомнила Аня. — Но можешь и не выступать, конечно! Просто ты сам говорил, что должен там быть. А речь — это я так, на всякий случай написала.

— Ладно, давай сюда, почитаю, — сдаюсь я. — Выступать и в самом деле нет желания. Я даже сегодня без костюма: рубашка да брюки.

— Ой, да ладно тебе, — усмехнулась Аня. — Там будут комсомольцы из сёл: половина в школьных костюмах, половина в цветастых рубахах по деревенской моде.

Еду в крайком в положенное время. Народу собралось прилично — а ещё говорят, что число вступающих в ВЛКСМ падает. А тут ничего, многолюдно — актовый зал человек на триста-четыреста заполнен наполовину.

На меня обращают внимание не больше, чем на портрет Ленина на стене, ибо в лицо мало кто знает. Замечаю на трибуне, в числе прочих, сотрудника из нашего крайкома и слышу знакомый голос рядом:

— Да хрен его знает, «Втайгу» какой-то выступать будет.

— Ничё так, модно прикинут ваш «Втайгу», — тут же раздается женский голос. — Вань, а Вань, а ты талоны на водку достал? А то какой праздник без водки?

С таким «деликатным» вопросом обратилась к своему знакомому девушка лет двадцати пяти, впрочем, совсем не похожая на алкашку. Даже наоборот: нарядная и умело накрашенная.

Она была вместе со знакомым мне Иваном в компании — человек десять парней и девчонок. Молодёжь, типично пролетарской наружности: простые, весёлые, непосредственные. Одеты кто во что: у парней рубахи навыпуск, джинсы «Монтана» да «Адидасы» потёртые, у девчонок — яркие кофточки, заколки с блёстками и обязательные лакированные сумочки.

Смеются, шутят, иногда невпопад, громко переговариваются, перебивая друг друга — будто боятся, что веселье закончится, если хоть на минуту притихнут. При этом интеллигентов из себя не строят, слов не вымеряют — живут, что называется, в моменте. От них веет чем-то настоящим, живым — тем самым простым человеческим теплом, которого не встретишь ни в высокопоставленных кабинетах, ни в длинных коридорах власти.

— Здаров, Ванёк! — окликаю я своего недавнего соседа по креслу в самолёте. — А ты здесь какими судьбами?

— О! Нин, а вот и «литра» пришла! Толяныч, здаров! Парни — это Толяныч! Вот такой кент! Это он частушку про бригадира придумал! Толяныч! Ты же помнишь, что литр мне должен⁈

Компания сразу оживляется. Меня принимают дружелюбно — то ли уважая Ванькиных знакомых, то ли просто радуясь, что «литра» нашлась на какой-то там их праздник. Ребята хлопают по плечу, жмут руку и вообще принимают в свою компанию.

Поэтому на трибуну я не иду, а направляюсь в зал, причём сразу на галёрку, чтобы не мешать первым рядам вникать в комсомольские инициативы крайкома.

— Там одни карьеристы, — бурчит Ванёк, усаживаясь рядом со мной. — И вообще неинтересно. Задрали уже своими говорильнями! Меня вот засунули сюда — будто делать нечего дома, в Назарово. Без тебя, говорят, Корнеев Ваня, и мероприятие не мероприятие, — то ли жалуется, то ли, наоборот, хвастается Иван.

Тем временем конференция по подготовке к Дню рождения ВЛКСМ и к подготовке к участию в 21 Съезде ВЛКСМ началась.

— Я понимаю, прошлый год юбилей был, — шепчет Нина, сидящая рядом, — а сейчас-то чего возбудились? А ты, Толя, чем занимаешься? — интерес у девушки, похоже, вполне конкретный.

— Боксёр он! — отвечает вместо меня Иван, уже записавший меня в закадычные друзья. — Если б не Тоха мой, хрен бы ему перчатки вернули!

— Брат твой реально красава, — подтверждаю я и, повернувшись к Нине, поясняю: — Мою сумку в аэропорту уронили с тележки и уже успели растарабанить… Еле-еле спас вещи. И то не все.

Но стоило Нине услышать, что я — какой-то там боксёр, вместо, скажем, режиссёра, журналиста или, на крайняк, молодого учёного, — интерес у неё мигом угас. А жаль… Девочка интересная.

— Тоха сказал, там менты что-то ещё нашли — коробочку с челюстью какой-то, трусы… — информирует меня Ванёк.

— Капу нашли? О, круто! — радуюсь я, пока со сцены вещает этот самый модный «Шойгун».

Говорил Шойгу с лёгкой картавостью, но уверенно, чётко выговаривая каждое слово. Эта интонация — мягкая, почти певучая — ещё больше вгоняла в уныние.

— Товарищи комсомольцы! Через несколько дней наша страна отметит семьдесят первую годовщину со дня образования Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи. Это не просто дата — это символ преемственности поколений, верности идеалам социализма и беззаветного служения Родине…

Речь льётся ровно, как по нотам: выверенныеинтонации, нужные паузы, правильные акценты: и «первые вставали на защиту», и «поднимали стройку века», и «зажигали свет новых городов».

— Пусть в ваших делах всегда будет та самая энергия, что двигала первых комсомольцев! Помните: быть членом ВЛКСМ — значит быть в авангарде! Не словами, а делами доказывать верность делу партии и делу народа! С праздником вас, товарищи! С днём рождения Ленинского комсомола! — закончил он с пафосом, как и положено комсомольскому вожаку.

Хотелось бы сказать, что речь моего коллеги вызвала бурные аплодисменты, но это не так — очередное скучное приветствие без единой своей мысли. Набор штампов и шаблонов. И народ реагировал соответственно — вяло, без души. Ну разве что карьеристы с первых рядов ладоней не жалели. Наверняка рассчитывали на то, что инструктор крайкома их заметит, возьмет в помощники, а там глядишь… Ведь крайкомовский паёк жирнее, чем талоны на продукты на КАТЭКе.

Дальнейшие речи были примерно в той же тональности — минимум конкретики, пустое славословие.

— Скукота, — признал какой-то кореш Ивана, а теперь, получается, и мой.

— Ага, вот Толяныч умеет зажечь сердца. Да, бригадир? — подмигнул ему Иван, и народ дружно заржал.

Похоже, бедному бригадиру уже весь мозг вынесли новой частушкой. Но тот не из пугливых — только усмехнулся и махнул рукой, мол, шутите, шутите.

— Толь, а слабо пойти на трибуну и что-нибудь такое же там отжечь? — подначивает он меня.

— Да кто его, боксёра, туда пустит-то? У него ни костюма нет, ни галстука! — ехидно ответила вместо меня Нина.

— Может, и пустят, может, и скажу речь, — пожимаю я плечами. — О чем только? Про день рождения ВЛКСМ уже сказали, про повышенные обязательства к нему — тоже. Да и зачем это мне? — задаю логичный вопрос я.

— А чтобы у них морды не такие довольные были. Расшевели их! А я тебе торт испеку, честно-честно. Я же кондитер! — пообещала Нина.

— Торт? А на кой он мне? Хотя… А большой, кремовый, сможешь? Кило на десять? В виде, скажем… дома. С окнами, там, с деталями?

— Такой в копеечку влетит! — округлила глаза Нина. — Впрочем, могу. С тебя продукты. Сделаю так, что пальчики оближешь! Но… — она запнулась и уставилась на меня с недоверием. — Ты правда пойдёшь?

— А чего нет? — усмехнулся я. — Ради торта-то.

Понятно, что не ради него — и уж точно не ради Нины. Просто эти заунывные речи реально выбесили. Пойти тряхнуть это болото?

На трибуну я шёл как русские в Косово — никого не спрашивая. И, подгадав момент, нагло отобрал микрофон у прилизанного дяди, совсем не комсомольского возраста. Кажется, кто-то из крайкома ВЛКСМ, помимо нас с Сергеем, почтил это мероприятие своим присутствием. Впрочем, дядька меня узнал и микрофон отдал без сопротивления. Надеюсь, знает, с кем имеет дело, и выключать звук не рискнёт.

— Меня зовут Анатолий Штыба. Я — спортсмен и коммунист, но поговорить хочу не о спорте. А о жизни… Точнее, о том, куда мы с такой жизнью идём.

Зал притих. Даже с галёрки смешков не слышно.

— Не пора ли нам задуматься о своём месте в стране? О будущем — своём, своих детей. Никто ведь не хочет, чтобы его дети росли в нищей стране, так ведь? А уровень жизни падает — и в крае тоже. Цены растут, товаров на прилавках всё меньше.

Я сделал паузу, оглядел зал — народ, похоже, заинтересовался. Даже комсомольские активисты с первых рядов перестали записывать что-то в свои блокноты и замерли, не зная, как реагировать.

— Нет, праздник хороший, и мы его отметим как положено. Но раз уж собрались такой тёплой компанией, расскажу-ка я вам ваше… то есть наше, будущее. То, которое нас ждёт, если мы и дальше будем просто плыть по течению. А потом вместе подумаем — можем мы что-то изменить или нет?

Глава 18

Глава 18

— Итак… Только за этот год комсомол недосчитался двух с половиной миллионов человек. Вы только подумайте — минус два с половиной миллиона! При этом — внимание! — пятьдесят тысяч первичек вообще не приняли ни одного нового члена. Ни-од-но-го!

Впрочем, чему удивляться? Нам всё чаще с высоких трибун открывают какие-то «белые пятна» истории. Только, заметьте, почти всегда со знаком минус. Вот и получается, что авторитет коммунистической идеологии катится вниз — и не только среди молодёжи.

Не знаю, слышали вы или нет, но Литовский и Эстонский комсомолы уже вышли из состава ВЛКСМ. Организовали свою «лигу»… Ну и бог с ними. РСФСР это не грозит. Ведь в структуре ВЛКСМ никакого «российского комсомола» нет. Как вы знаете, скоро двадцать первый съезд ВЛКСМ. Так, может, нашим кандидатам от Красноярского края стоит выступить с инициативой — создать такую организацию, как отдельную единицу? Раз прибалтам мы оказались немилы — так хоть у себя порядок наведём?

Меня слушают с интересом — и в зале, и на трибуне. Сейчас критика в моде, даже приветствуется. Народ на сцене, небось, и сам не понимает: может, мне это вообще сверху поручили озвучить?

— Другая проблема, которая тоже пока нас минула, — это межнациональные отношения. Исторические межнациональные связи трещат, словно гнилые доски под ногами. На фоне ультиматумов прибалтов, которые уже примеряют на себя «собственные органы управления» и независимость в полный рост, по Союзу вспыхивают кровавые конфликты. Карабах — ярчайший пример: спор армян и азербайджанцев за Нагорный Карабах давно перерос обычную ссору соседей, теперь это открытая межнациональная конфронтация.

Весной этого года в Ферганской долине прошли самые настоящие погромы — не драка на рынке, не разборки «своих» со «своими», а именно погромы. с человеческими жертвами. А в июне в Казахстане, в городе Новый Узень, случились уже антикавказские столкновения.

И это не все примеры, вы это знаете не хуже меня. Что, снова скажем — «наша хата с краю»? Или всё-таки потребуем, в том числе от правительства, навести жёсткий порядок. Везде!

Я, конечно, понимаю, что звучит это резко. Но раз уж вышел к трибуне — надо говорить прямо, а не мямлить в стиле «давайте жить дружно». К тому же очень хочется, что называется, ударить кулаком по столу — хотя бы словесно.

— Но и это не все беды! — продолжаю я. — Большие проблемы у нас и в экономике. Вы сами видите: талоны уже ввели в половине регионов страны. Создание кооперативов пока не спасает — они не успевают закрывать потребности людей. Рост зарплат при фиксированных ценах привёл к тому, что товары повседневного спроса просто испарились из магазинов.

Важно понять: кризис у нас не временный, не сезонный, а структурный, системный. Бессмысленно ждать, что вот-вот всё «само наладится». Сколько уже можно надеяться на эту «глубокую Перестройку»? Мы видим слабость прежней модели управления — так давайте честно об этом говорить! Нужно искать новые пути, новые подходы. Только так — оставаясь в ясном сознании надвигающейся беды — мы сможем подготовить людей к будущим переменам…

Говорил я ещё минут пять: запугивал, стыдил, местами давал надежду, искушал свободой, требовал поверить в собственные силы… В общем, ничего такого особенного не сказал — обычная агитационная солянка. Но зал это хавал так, будто я открыл дверь в светлое будущее и впустил свежий воздух. И вот уже слышу те самые легендарные «бурные аплодисменты, переходящие в овацию».

— Мощно, — шепнул мне Серёга, когда я вернулся на своё место. — И главное — не по бумажке читал. Ты её зачем вообще в руках-то мнёшь?

— Так секретарша подготовила, а я решил своими словами, — буркнул я, глядя на Анькину измятую шпаргалку, которая не пригодилась.

По итогу собрания приняли три простых решения.

Первое: выдвинуть на Съезде предложение о создании Российского Союза коммунистической молодёжи. Типа своего ВЛКСМ внутри ВЛКСМ. Раз прибалты ушли в свою песочницу — организуем свою, только без старых граблей.

Второе: запустить на КАТЭКе эксперимент под названием «комсомольский контроль».

Название красивое, а по сути — группа толковых ребят, которые будут реально держать на контроле снабжение КАТЭКа, в первую очередь продовольственное. Чтобы знали: кто что везёт, по какой цене, откуда, и почему у одних кооперативов цена человеческая, а у других — как будто они свой товар через Гималаи перегоняли. Короче, контроль за кооперативными ценами — тоже их епархия.

Хуже от этого эксперимента точно не будет.

Третье: выразить жёсткое требование — никакого сепаратизма. Национальные конфликты нужно пресекать на самой ранней стадии, без сюсюканья. И делать это всеми возможными средствами: административными, политическими… и, если припечёт, то и военными. Паровозы надо давить, пока они чайники.

Во время так называемого «обмена мнениями» меня ожидаемо засыпают вопросами. На некоторые и вовсе не знаю, что ответить. Ну, откуда мне, скажем, знать, как там продвигается строительство новых жилых домов по системе МЖК в Назарово?

На другие отвечаю честно.

Спрашивают:

— А когда упадут цены на продукты и прочие товары?

— Не упадут. Будут только расти, — говорю прямо.

И сразу вижу, как у доброй половины зала лица вытягиваются: мол, ну спасибо, товарищ Штыба, обрадовал.

А есть вопросы, на которые отвечать вообще не хочется.

— Вернёт ли комсомол доверие молодёжи?

Ну это же чистая провокация. Как функционер, я должен сказать «да, конечно», и желательно с оптимистическим блеском в глазах. Но… не хочу врать.

— Вопрос хороший… но не быстрый. И не простой, — вывернулся я. Надеюсь, сохранив лицо.

После собрания меня, как водится, звали бухнуть — куда-то, «к своим», «по-людски отметить праздник». Еле отбрехался от этих искренних приглашений, ибо ещё кучу дел надо успеть сделать до отъезда. Ушел почти бегом — иначе точно бы утащили.

Пока добирался домой, для себя понял простую вещь: пора прикрывать часть бизнеса. Хотя бы видеосалоны. Контакт с переводчиками потерялся, новых кассет — кот наплакал, а старьё… Старьё уже конкурирует со старьём же, только стопятьсот раз пережёванным. Да, Брюс Ли — красавчик, спору нет, но сколько можно подряд крутить «Выход дракона» или «Кулак ярости»? Даже его фанаты устали.

В субботу, так ничего и не решив, выкидываю из головы ерунду и иду к Ленке Недолюбко.

— Илюха? Да он через два дня приедет. Артельные дела, — важничает Ленка, кормя грудью сына, ничуть меня при этом не смущаясь.

— Чё, Лен, — говорю, присаживаясь рядом, — может, в Москву мотанёмся? Всё равно зимой для твоего мужа работы здесь нет.

На женскую грудь стараюсь не коситься — не моё это добро, да и не моего друга даже. Сейчас она всецело принадлежит Валерию Ильичу-младшему: вон как чмокает, аж уши шевелятся. Растёт парнишка! Оно и понятно — чужие дети растут быстро.

Вот не далее как вчера звонил бабуле, которая, наконец, вернулась домой из Норвегии, — так наша Лизка, ещё даже не пятилетка, уже шустро читает! Сейчас такое нечасто встретишь: детям, наоборот, дают детство отгулять по-полной. Но недаром её мать — учительница. Там без вариантов.

— Сезон закончен, читает больше ста слов в минутуда, но работа есть. Папка обещал сунуть его в конторку — зимники прокладывать, — сообщает новость Ленка.

Зимники в Красноярском крае — это дороги жизни в прямом смысле слова. И сейчас, и в будущем тоже. В некоторые места иначе и не попадёшь: либо вертолётом, либо по этому самому зимнику. Их тянут тысячами километров по тайге, по вечной мерзлоте, и деньги на этом и в самом деле неплохие можно сделать. Тем более, Валерий Ильич, если что, поспособствует. Вот такая смычка кооперативного движения и КГБ! Но тут я сам виноват — подпинывал друга к заработкам.

— Так рано же ещё? — удивляюсь я.

— В ноябре уже работы начнутся. Нет, Толь, деньги нужны, не так уж много они на золоте намыли, — отказывается от моего предложения рассудительная Ленка.

— Второй вопрос: что с хатой мне делать? Думаю, просто закрыть, да пусть стоит. Присмотришь?

— Я сдать могу, если надо? — предлагает Недолюбко. — Надо?

— Да, пожалуй, не надо, — отказываюсь я. — Зачем мне лишние проблемы? Ключи принесу потом…

— Есть у меня ключи, — фыркает подруга. — Кстати, тебе рыбка северная нужна? Муксун, чир… От мужа опять посыльный был, притащил рыбу. На улице ещё тепло, а холодильник у меня — под завязку.

— Да куда мне? Уезжаю же. Хотя… давай, завтра раздам своим в управлении, — соглашаюсь я.

— Шефу можешь не давать, — предупреждает Ленка. — Папка говорит, тому и так отправляют регулярно.

— Сегодня на митинге в честь сорокалетия образования ГДР… — вдруг слышу приглушённый помехами голос из радиоприёмника на столе.

Ленке плевать на эти «голоса» — новости ей неинтересны. Однако хитрецы за бугром вперемежку с ними запускают разные весёлые песенки, в том числе новинки — вроде той, что только что играла в исполнении Мадонны. И Ленка их слушает — музыку она уважает, в отличие от политики.

— Сделай погромче, — прошу я и вскоре узнаю, что пышное празднование юбилея ГДР закончилось волнами протестов и жесткими задержаниями. А в Берлине прозвучало знаменитое «Горби, помоги!». Прозвучало не просто так, Михаил Сергеевич как раз в ГДР сейчас.

— Ой, подумаешь, новости, — фыркнула подружка. — Ладно спать вали, ночь уже! Сидит тут, на сиськи мои пялится!

— Что? — возмущаюсь я такой наглой клевете. — А в лобешник? У меня не заржавеет, я тебе не Бейбут.

— Ой, Бейбутик! — мечтательно протягивает Ленка. — А когда его домой отпустят?

— Да в середине октября обещали. Говорят, всех там в части задолбал уже.

Иду домой, чтобы наутро потревожить Валерия Ильича. На этот раз — старшего.

— А я каким боком тут? Это ты же в международном отделе ЦК работать будешь, тебе и карты в руки, — полковник хоть и не особо рад моему звонку, но отвечает вежливо.

— Я только 11-го выхожу… — напоминаю я.

— Думаешь до 11-го ГДР развалится? — ржет КГБшник.

— Валерий Ильич, речь не об этом, — продолжаю я серьезно. — Вы же понимаете, что может случиться? Прямо уже в течение пары месяцев? Да от соцлагеря ни рожек, ни ножек не останется… С таким-то настроем.

Последнее я добавил, чтобы не выглядеть пророком — мол, и сам сомневаюсь, но боюсь.

— Только, чтобы тебе сделать хорошо, позвоню завтра-послезавтра одному человеку… — нехотя соглашается Лукарь.

— Какому? — не отстаю я.

— Тебе не всё равно? Ты его не знаешь. Когда ты приехал, он уже в крае не работал, — отвечает Валерий Ильич, слегка раздражаясь.

— Ладно… сегодня будете на сабантуе? — меняю я тему разговора.

— Конечно! Надо же тебя нормально проводить в столицу! А то ещё передумаешь… или вернёшься. Ха-ха, — опять шутит особист.

Похоже, своими «бредовыми фантазиями» настроение с утра я ему поднял.

А вечер удался на славу. Народу собралось человек сорок: сплошь большие начальники. Но и свои были — друзья и компаньоны вроде Аркаши Славнова. Повеселились от души: выпили, потанцевали, потравили анекдоты.

Торт, конечно, стал коронным номером вечера. Нина меня не обманула — он действительно был шикарен. Фасад и стены — из белого крема, окна — аккуратные прямоугольники из тёмного желе, будто настоящие стеклопакеты. Даже мелочи не забыла: ступеньки у парадного входа, маленькие бисквитные козырьки. Не зная заранее, легко можно было бы подумать, что перед тобой макет здания крайкома, а не десерт. К тому же пропитан он был настоящим французским коньяком.

А десятого я уже с одной сумкой, ибо остальные вещи отправил заранее по железке, в аэропорту — собираюсь лететь. И снова никакого бизнес-класса: полечу вместе с пролетариатом.

Депутатский зал у нас, конечно, не очень чтобы очень, но зато порядка здесь, куда больше, чем в той же Москве. Никаких левых элементов: ни бандитов, ни мутных псевдо-депутатов. Всего пятеро пассажиров: двое не самых больших чиновников из крайисполкома, я и парочка солидных дяденек — явно московские, возращающиеся из командировки. Тем неожиданней прозвучал знакомый голос.

— Вот ты где, — ко мне за столик подсаживается, а вернее, почти падает Лукарь.

— Тоже куда летите? — жму руку я, с удивлением замечая, что Лукарь датый! Причем куда сильнее, чем был на моем недавнем сабантуе.

— Нет, — мотает он головой, — я специально к тебе приехал поговорить… Колись, тебя Марта снабжает информацией? Я про волнения в ГДР, — начинает КГБшник без всяких предисловий, будто я на допросе у него в конторе.

— А там волнения? — искренне удивляюсь. — Я и не слышал. По Первому и Второму молчат, а «голоса» я, в отличие от твоей дочи, не слушаю.

— Ай, — отмахивается Лукарь. — Да музыку она слушает, ей эти «голоса» не нужны. Просто информация у тебя уж очень горячая. И скажем так… получить её от спецслужб Норвегии — вполне возможно.

— Тебе что-то твой знакомый сказал? Кто он, кстати? — сверлю я Лукаря глазами, одновременно лихорадочно прокручивая в голове, что именно сейчас врать про Марту.

С ней я действительно разговаривал — и вчера, и сегодня. Но вдруг меня «слушают»… и уже знают, что ничего подобного она мне не сообщала?

— Снетков, — отвечает Лукарь. — Знаком я с Борисом. Он ведь не так давно ещё Сибирским военным округом рулил, а сейчас главнокомандующий, там, на западе.

— Ох ты ж… У вас и связи, я смотрю! — присвистнул я. — Целый генерал армии! Та-а-ак… и что он сказал?

Не то чтобы мне действительно интересно — я и так знаю, что он мог сказать. Но вопрос — отличная пауза, чтобы собрать мысли в кучку, которые к вечеру уже не «мои скакуны».

— Жопа! — коротко и выразительно резюмирует Лукарь. — Девушка, коньяка бутылку. И закуски… какая есть, — разворачивается он к официантке, которой титул «девушка» уже лет тридцать как не по размеру.

— Вчера демонстрации были в нескольких городах, — продолжает особист, когда она уходит. — Десятки тысяч участников. Наш посол, Кочемасов, уже в панике. Говорит: бунт, настоящий бунт! И требования такие… Открыть границы, например.

— Ого… — вырвалось у меня.

— Вот тебе и ого! — передразнивает Лукарь. — Он уже телеграммы шлёт в ЦК одну за другой. «Ситуация выходит из-под контроля», «народ требует свободы передвижения», «милиция не справляется». Там сейчас такое творится…

— Пей! — требует Валерий Ильич после некоторой паузы. — Я что, один должен? Знаю, ты спортсмен, но что-то мне не по себе от всех этих пугалок.

Он подвигает мне рюмку с коньяком.

— Нет, от Марты ничего не слышал, — отказываюсь от рюмки я, чуть отодвинув её обратно. — Но раз такое дело… Хонеккера, думаю, снимут. И…

Лезу во внутренний карман пиджака, достаю ручку и прямо на салфетке крупно пишу: «Г. ничем не поможет». Потом, подумав, дописываю ниже: «Земляку твоему команды тоже не будет».

Лукарь сначала смотрит на салфетку непонимающе и уже раскрывает рот, чтобы, я уверен, спросить про источник информации. Но вдруг его лицо меняется, будто лампочку в голове включили.

Он молча, но очень выразительно шевелит губами: «Аюкасова!» Прям как в кино про шпионов — чтобы никто не услышал, но я смог понять.

И ведь, чёрт побери, умный мужик. Сам придумал, откуда я могу знать! Светка и правда способна подслушать что угодно и потом мне ляпнуть по глупости. А мы с ней как раз пару дней назад общались. Вот уж кого точно никто не «слушает»!

Глава 19

Утвердительно киваю, стараясь, чтобы мой кивок совпал с выпитой рюмкой. Пришлось опрокинуть — иначе не отстанет. Лукаря я знаю.

— Вот зараза… — уже вслух говорит Лукарь и плескает мне в рюмку ещё коньяка — на этот раз прямо до края.

— Больше не буду, — поднимаю я ладонь, — да и тебе не советую. Мы что тут, из «глубины сибирских руд», сделать можем?

— Да это понятно, — бурчит Лукарь, чуть успокаиваясь. — Просто я Борю знаю: если будет приказ — он этих бунтовщиков на гусеницы намотает.

— У них и своё Штази справится, — замечаю я. — Если будет команда, конечно. Да и вообще… если самим немцам всё это не надо — нам-то зачем влезать?

Иду на свой рейс, который как раз объявили, оставив товарища Лукаря бухать в одиночку.

По прилёту в Москву — сразу в гостиницу, ибо вариантов нет: квартиры-то пока никакой. Поэтому и вещей взял по минимуму. Дел же выше крыши: на новое место работы заглянуть, в Верховном Совете меня ждут, ещё этот физкультурный институт… И в банк надо! Глафира из Абакана просила встретиться — она тут с отчётом как раз. Короче, отдых после дороги отменяется.

На Старой площади, где расположен громадный аппарат ЦК, я бывал, но вот именно в международном отделе не доводилось. Главное здание ЦК стоит по адресу Старая пл., д. 4 — там, где в будущем будет администрация президента. А международный отдел, как и ещё куча других отделов ЦК, дислоцируется по соседству — в корпусе на Старой площади, д. 8/5, третий подъезд. Туда я и зашёл, гордо выставив грудь с медалями.

Что приятно — пропуск на меня уже был заказан, значит, отдел кадров все мои документы получил. Явился я, считай, прямо в день «Ч»: когда из двадцати отделов сделали десять. Никого, конечно, не уволили — просто укрупнили направления. Люди остались в тех же кабинетах, за теми же столами, только начальников поубавилось.

Поэтому меня, как одного из новых замов сектора, в приёмной встретили… скажем так, не особенно радушно. Оно и понятно — все на нервах, реорганизация, должности летят. Кому тут до улыбок?

К тому же я оказался не у того дяди, которому меня представлял Горбачёв, а у нового руководителя отдела — Валентина Михайловича Фалина.

— Валентин Михайлович, к вам потеряшка — Штыба из Краснодара, — доложила по внутреннему телефону о моём прибытии надменная, плотненькая секретарша лет сорока пяти. Не иначе, чья-то родня, так как перепутать Краснодар и Красноярск… да обычное дело и сейчас и в будущем к сожалению.

Могла бы, между прочим, и личное дело полистать повнимательнее. Да и вообще — не так уж часто к ним новые люди приходят, чтобы путаться в географии.

Хотя, отдел у них, конечно, здоровенный. Судя по «дембельскому аккорду» моей секретарши Ани Маловой — той самой неофициальной справке о международном отделе ЦК, которую она сделала по доброй воле, — здесь работает больше трёхсот человек! А всего в аппарате ЦК сейчас больше трёх тысяч сотрудников.

Трубка, очевидно, что-то ответила, потому что мне указали на дверь. Пальцем! Вот деревня. Нет, чтобы рукой, она пальцем тычет.

А ведь мы не подружимся. Я понял это сразу, но заготовленную шоколадку всё равно кладу на стол. Делаю это с милой улыбкой, от которой у некоторых случается ступор. Перекосило и секретаршу, она даже башкой мотнула, чтоб папины чары с себя стряхнуть.

— Я такое не ем, — фыркнула дама, приняв мою попытку наладить контакт не иначе как за признание её непомерной важности.

— Ну, нет — так нет, — доброжелательным тоном соглашаюсь я и тут же скидываю шоколад в мусорную корзину у её стола. — Сам такую дрянь не ем… И, кстати, я приехал из Красноярска, а не из Краснодара. Это вообще-то разные города. Вы в курсе?

Тетка по-моему очумела от такого поворота. Лицо у неё вытянулось так, будто я не шоколадку, а партбилет в урну выкинул.

«Наладив» таким образом отношения с секретаршей, иду представляться шефу. Как я потом выяснил, Фалин уже давно в этом кресле — год, примерно. И в принципе, мужик он умный… Хотя, с другой стороны, это же он ещё Хрущёву речи писал. И в них большого ума не наблюдалось.

Но в этот момент я оценивал шефа чисто внешне. Не фронтовик. Это я понял сразу по наградам на груди. Красные Знамёна — аж три штуки, все трудовые, орден Дружбы народов и весомый орден Октябрьской революции. Сейчас это второй по значимости после Ленина, но довольно массовый.

В общем-то, моя грудь выглядела не хуже — в основном за счёт норвежского ордена Заслуг. Попробуй ещё найди кого с таким значком! Да и вообще: Фалин — тощий, сухонький дядя лет шестидесяти, а моя грудь мощна, как танковая броня.

— Штыба! Анатолий Валерьевич, — начал бодро представляться я, но меня перебивают:

— Садись уже. А то доминируешь тут, нависаешь… Сибиряк, вижу, как и многие другие, ты здоровый.

— Я из Ростова, — поправляю я. — В Красноярске только пять лет. Кстати, ваша помощница почему-то решила, что я из Краснодара… Оговорилась, наверное. Ну, или неправильно прочитала.

— Угу, угу… И сразу на зама сектора метишь… А не рано? — бормочет Фалин, рассеянно уткнувшись в папку с моим личным делом. — Ты в партии два года, а на такую должность, вроде бы, нужен стаж от трёх лет.

— Не совсем верно, — мягко поправляю я. — Кандидатство тоже засчитывается. С ним у меня выходит три с половиной года. И, кстати, два года — на руководящих должностях.

— Да? Ну, может быть… — соглашается Фалин, листая моё дело дальше. — Раз тебя кадры отправили, значит, так и есть. Два сектора у нас сейчас в поиске: «Продвижение идей социализма» и «Международные организации». Гриша Шумин недавно заявку дал. А требуются сотрудники и на должности, не менее ответственные. Вот, например, консультант нужен. Дима Ежов заявление подал… Знаешь кто это? Доктор наук. «Семнадцать мгновений весны» смотрел? Вот, он консультировал.

Это чё, он меня сейчас продинамить хочет? Не понял. Какой ещё консультант? Даже взамен доктора наук. Мне это не лестно ни разу.

— Не уверен, что смогу заменить доктора наук, а вот «Международные организации» мне подойдут, — холодно говорю я, смотря в глаза шефу, которые тот, наконец, поднял.

Начальник отдела — фигура, надо сказать, весьма влиятельная — откинулся на спинку кресла и оценивающе оглядел наглого молодого выскочку, каким, наверняка, я ему показался.

— Ну, я тебя Грише и планировал, собственно… Ты, говорят, в Верховном Совете и вступил во фракцию Ельцина? — задал он мне неожиданный вопрос.

— Да, — отвечаю.

— «Да» — и всё? Без подробностей? — удивляется Фалин.

Какие, нахрен, подробности? «Горбачев попросил пошпионить» — это он хотел услышать?

— Без, — невозмутимо подтверждаю я. — Кстати, я сейчас до обеда у вас, потом на заседание вынужден идти. Ну, вы в курсе, что пока Верховный Совет заседает, я на свободном посещении?

— Мы верховную власть уважаем! Я про другое. Ельцин же критикан и реформатор. Ты тоже тут будешь всё менять?

— Я командный человек и работать хочу в команде. Но если увижу какие-нибудь недостатки — молчать не стану.

— Это понятно, — одобрительно кивает Фалин. — Я бы и не просил замалчивать. Наоборот, интересно — как молодёжь видит ситуацию?.. Ну, впрочем, в это тебе вникать и вникать ещё.

— Кое-какие представления имею, — зачем-то ляпнул я.

Просто справка Ани была очень уж подробной. Правда, могла бы и руководителя обозначить, а то я о дяде ничего не знаю. Но вижу одно — Ельцина он не жалует. Ну, может, и сработаемся…

— Любопытно, любопытно… И какие? — оживился Фалин, чуть подавшись вперед.

— Международный отдел разбит по географическому принципу: отдел США, Латинской Америки… — начинаю я уверенно, но меня останавливают:

— Это пропустим. Телефонный справочник хоть и для служебного пользования, но ты его мог почитать. А основные обязанности каковы?

— Анализ региона. Сбор информации об экономической и политической ситуации в зоне ответственности. Подготовка докладов для Секретариата и Политбюро ЦК. Установление и поддержание связей с коммунистическими и иными партиями и движениями курируемого региона. Координация издания и рассылки теоретических и информационных материалов за рубеж, участие в международных конференциях и форумах. Далее: распределение материальной помощи через фонды и общества дружбы, организация совместных проектов с компартиями и левыми организациями. И… — я сделал паузу — проведение скрытых кампаний дезинформации за рубежом.

Вывалил всё, что знал из Анькиных записей, всецело доверившись этому её «секретному досье» — другого источника у меня всё равно не было.

— Что ж, неплохо… не совсем сырой, — хвалит меня Фалин. — А что думаешь о текущей ситуации в мире?

— Вы по ГДР? — спрашиваю я о самом горячем прямо сейчас.

— Да там всё хорошо будет… — поморщился шеф.

— Не будет, — говорю я твёрдо. — Как я вижу, чем больше будут идти навстречу демонстрантам, тем больше у них будут расти аппетиты. Это я по СССР сужу. Взять вот хотя бы Прибалтику.

— Вероятность такая есть, и ситуация сложная, согласен. Но Хонеккер грамотный руководитель, и к зиме, думаю, всё успокоится и забудется…

Он делает паузу и смотрит на меня уже внимательнее:

— А ещё где, думаешь, будут трудности?

— Не так вопрос ставите, — качаю головой я. — Где их не будет… И ответ тут простой: нигде. Надо быть готовым к худшему.

— Ай… не ожидал, что такой молодой коммунист и руки вверх поднимет, сдаваясь, — хмыкает Валентин Михайлович.

— Я боксёр, — несколько обиженно говорю я. — Олимпийский чемпион и чемпион последнего чемпионата мира. И руки я поднимаю только вместе с рефери, когда тот объявляет о моей победе… Просто вы спросили — я ответил. Уж простите за неопытность. У вас информации больше, и, надеюсь, что окажетесь правы вы.

— Знаю, что боксёр, — кивает Фалин. — Да, поздравляю, кстати, со званием чемпиона мира.

Он закрывает папку с моим личным делом, давая понять, что разговор окончен.

— Ладно, иди знакомься с коллективом. И раз тебе надо быть на заседании — езжай, конечно… Гриша, твой руководитель сектора, в 26-м кабинете сидит. Зайди, он тебя ждёт. Лида, наверное, уже сообщила. А так — до начала ноября входи в курс дела… Ну, Шумин тебя озадачит.

— Валентин Михайлович, у меня один шкурный вопрос насчет жилья и транспорта… — решаюсь спросить я.

— Жилья? В курсе только, что тебе вне очереди выделили служебное, но это пусть завсектором твой и узнает, — отмахивается Фалин. — А машина… Что машина? В гараже есть. Удостоверение только себе выпиши в кадрах.

Он прав — такие дела действительно должен решать мой непосредственный начальник.

Киваю, благодарю и выхожу из кабинета.

— Молодой человек… Анатолий, вы тут зачем в моё мусорное ведро… — слышу в спину голос Лиды, в котором смесь обиды, недоумения и лёгкой истерики.

— Извини, Лида, некогда мне, — бросаю через плечо, не оборачиваясь. Уверен, тётка за столом офигела от такой наглости.

Так, и куда идти — в кадры или сначала в 26-й? Хм… Ай вон же двадцать шестой, недалеко от кабинета шефа.

Захожу. Секретарши нет. Или совсем не положено, или отошла. Хотя стол в приёмной стоит, но какой-то… нежилой. И где тут тот самый Гриша, который меня «ждёт»?..

Две двери. Судя по табличкам, в одной заседает заведующий моим сектором, в другой сидит некто Грядунов Ю. М. — зав сектора Северной Африки и Ближнего Востока.

Стучусь в первую. В ответ — приглушённое, почему-то женское «войдите». Открываю…

Кабинет как кабинет. Портреты Горбачёва и Ленина на стене, большой деревянный письменный стол, за ним — стенной книжный шкаф со стеклянными дверцами, высокое кресло из кожзама, из тех, что качаются, если откинуться. Перед столом — три гостевых кресла.

Но ничто из этого меня не удивило. А удивило то, что в кресле сидела довольно смазливая женщина лет тридцати пяти. И ещё один момент — она работала за компьютером!

Даже у Фалина компьютера я не заметил, а тем более, у его секретарши. А тут — пожалуйста: дисплей, клавиатура, и стучит по клавишам дамочка вполне уверенно.

— Голову не ломай, — улыбнулась она, угадывая мой немой вопрос. — Лида звонила, сказала: «Хам какой-то придёт». Я так поняла, это ты. Григория Михайловича сегодня и завтра не будет — он на встрече с польской делегацией. А я — Катя. До сегодняшнего дня исполняла твои обязанности. А сейчас вот ещё и его подменяю.

— Э-э-э… — зависаю я.

— Ух ты, какая медалька! Дай глянуть? — взгляд девушки упал на мою грудь.

От неожиданности стою, туплю, не зная, что сказать. Извиниться, что подвинул её? Хоть и неспециально?

— Чай будешь? — спрашивает Катя. Причем так буднично, будто мы сто лет знакомы.

Чай? Да какой там чай⁈ Как разговор начать?

— А ты пирожки с маком любишь? — интересуется она, роясь в ящике стола.

— С маком — да! — отвечаю моментально, выходя, наконец, из ступора.

Пирожки с маком — мои любимые. Тут даже думать нечего.

Глава 20

— Вот и славно! Сейчас организую! И чайку тебе налью, — заулыбалась Катя и сразу стала мне симпатичнее секретарши Фалина.

Она легко выскользнула из-за стола — проворные руки у неё были не хуже стройных ног, которых строгая и вроде бы длинная юбка вовсе не скрывала. Ничего так девочка… На журнальном столике возникла чайная пара, сахарница со щипчиками — какая-то азиатская, наверняка подарок соседа. Шумно закипел чайник, и тут же появился пакет с моей прелестью — маленькими печёными пирожками с маком. Шесть штук — я два раза пересчитал.

Катя, кстати, молодец — отказалась участвовать в их поедании, правильно поняв, что такому мужику, как я, эти шесть пирожков — на один зубок.

— Вку-у-ушно! Спасибо! Почти как у моей бабули… А мне вот торт сделали на отвальную… — хвастаюсь я.

И, раз уж разговор пошёл по душам, коротко рассказал Кате основные этапы своего жизненного пути.

— А где я сидеть буду? — интересуюсь я, с сожалением доедая последний пирожок. — И мне в кадры надо пропуск выписать…

— Пропуск я уже заказала, фотки же прислали с личным делом… А сидеть?.. Ну, наверное, вместе со мной будешь. Не тут, а на третьем этаже… У нас там уютный кабинет. Было два мальчика и три девочки. А сейчас поровну будет! — радуется Катя.

— То есть никаких секретарш? Эх, неудобно, я уже привык к ним, — шучу я.

— Даже у Григория нет секретарши, — фыркнула Катя. — А им положена одна на двоих с Грядуновым. Слышал же про наше сокращение? Ну вот, все в мыле сейчас, часть народу вообще выкинули. Правда-правда, человек двести минус. Из нашего отдела — никого почти, кроме пары, консультантов, у нас и так нехватка по штату была. Но понервничали все.

— А с жильём что? Мне служебную обещали…

— В кадрах ничего не сказали, — пожала плечами Катя. — Ты в хозуправление зайди наше. Если ордерок есть, то только там. Ну, или жди Гришу, он выйдет — разберётся. Я, кстати, девять лет ждала квартиру!

— Это ты в пятнадцать, что ли, в ЦК устроилась? — польстил я молодой женщине.

— Ой, не начинай! Мне тридцать шесть и здесь я уже одиннадцать лет работаю. И надеюсь, на пенсию отсюда уйду.

Разумеется, я не сказал, что её надеждам не суждено будет сбыться.

— Пропуск, удостоверение, талоны, — скрипучим голосом перечисляла выданные документы бабка, которая, наверное, ещё Ленина застала в живых.

Покорно киваю головой и расписываюсь везде, где положено. С такой шутить, а тем более, спорить — упаси боже. Прикинулся дурачком, короче.

— Да, вам жильё полагается. Двухкомнатная даже. Но это через жилкомиссию. Хотя… уже был звонок из аппарата Михаила Сергеевича, и настоятельно попросили вам ордер на сорок четвертую выдать. Так что, могу заселить прямо завтра.

— Двойная смерть, — задумчиво произнес я, имея в виду, что цифра «4» в Китае там или Японии несчастливая, ведь её иероглиф похож на иероглиф, означающий «смерть».

— Ты смотри, знаешь. Молодец! — похвалила меня бабка. — Хочешь другую? Просили именно эту… Она неплохая, но небольшая, зато меблированная. Думаешь, тебе кто-то смерти желает? — округлила глаза кадровичка.

— Та, от которой просьба прошла, может, и не желает, а вот её пле… её родственница вполне меня в могилу может загнать.

Тут всё ясно: подсуетилась Светка Аюкасова через тётю. Вот хитрюга.

— Загадочно изъясняетесь, молодой человек, — не поняла меня тётка.

— Давайте сорок четвёртую, — соглашаюсь я. — А почему завтра?

— Так жилкомиссия ведь. Там проблем быть не должно, но порядок движения документов не должен быть нарушен! — голос старухи стал торжественен и сразу ясно — порядок в документах для неё важнее какого-то там Штыбы, которому опять ночь в люксе гостиничном мыкаться. Ха-ха.

В гараж я не иду, как и в хозуправление — времени нет. Забегу на своё рабочее место и сразу на заседание.

— Тут-тук! — захожу и сразу выцепляю ключевые моменты.

Кабинет действительно уютный и обжитой: в отдельном углу стоят холодильник, плитка и чайник — целый мини-буфет. Семь столов, помимо остальной мебели, намекают, что сотрудников тут может быть больше шести, если считать вместе со мной.

Катя уже успела мне всех описать, поэтому я быстро сориентировался: этот лысеющий дядя — Балтача Кирилл. Вот так, без отчества. Хоть он и старше всех, но новенький — работает меньше года, так что авторитета пока не нажил.

Дальше кулинарка Катя и рядом с ней Оксана Петровна — сухощавая тетка сорока двух лет с вредным характером. Оксана Петровна тащит треть работы сектора, и мне с ней… Ну, не детей крестить, конечно, но работать придётся плотно. Она и второй сотрудник-мужчина — Вениамин Потапов, модный франт, ровесник Кати — мои единственные прямые подчинённые.

А вот и молодая звезда нашего небольшого коллектива — красавица Агне Лингите. Судя по суффиксу, незамужняя: будь замужем, была бы Лингене. Сидит она рядом со мной — наши столы стоят в одном ряду у окна, и это, честно говоря, не есть хорошо.

Юбка у двадцатисемилетней коммунистки — совершенно буржуазного, минимального размера. И поскольку сидим мы бок о бок, её круглые коленки будут мозолить мне глаза ежедневно. Поэтому я рискую повторить судьбу Бубликова из всеми известного фильма.

Почему я решил, что она будет сидеть рядом со мной? Ведь свободных столов два. Да просто Катя сказала, что у меня будет свой компьютер, а он в кабинете один. Пока меня не было, его юзала Катюша, и я заверил девушку, что она и дальше может за ним работать.

Что за комп? На удивление, вполне приличный. И у меня, и у моего шефа Григория — «Compaq Deskpro 386/25». Только у меня диск и оперативки поменьше. Поэтому Катя и работала у шефа. А может, из-за какой-нибудь секретности… кто их знает.

Что удивило сразу — цветной четырнадцатидюймовый монитор «Compaq VGA 14». Первый раз такой вижу в этом теле. Остальное, думаю, убого.

— Здравствуйте, товарич! — первой отреагировала на моё появление литовка, произнося приветствие с заметным прибалтийским акцентом.

Представляюсь, знакомлюсь. Если верить источникам информации в лице Катерины, то и Кирилл, и Вениамин… да и вся женская часть коллектива — пьющие. Не часто, разок-другой в месяц, но стабильно. Поэтому я без лишних прелюдий вытаскиваю из сумки заранее припасённые бутылки испанского хереса и французского коньяка. Плюс коробки конфет, ну и так, по мелочи… И понимаю: если уж не любовь моих будущих соседей по кабинету, то уверенный нейтралитет я себе обеспечил.

— Мы не пьёммм! Только за знакомство, и по празтникааам… Веня, какой у нас там празтник? — протянула Агне, смешно надувая губы.

Вениамин уже полез в перекидной календарь, явно готовясь найти там «День геолога», или «День работников связи», лишь бы был повод.

— Стоп, товарищи! — останавливаю я этот порыв. — Я только вчера ночью прилетел, и сейчас мне по делам надо… Так что давайте отложим знакомство на завтра.

— Савтра можно! Гришы ещё не бутет! — радостно согласилась Агне, и Веня послушно спрятал календарь в стол.

Похоже, День взятия Бастилии у них впустую не проходит. Катя рассказывала: если праздник или чей-то день рождения — они либо тут культурно накрывают стол, либо идут в ресторан. Тем более что все шесть сотрудников холостые.

Ну, как холостые… Оксана Петровна — вдова. Веня и Кирилл — в разводе. Катя и Агне — перманентно замужем, но именно в данный конкретный момент — обе свободны. У Кати, правда, взрослая дочь — классическая «ошибка студенческой молодости». А Агне пока бережёт фигуру.

— Вот зачем эти плоские ключики, которые мне в кадрах выдали! — обрадовался я, устраиваясь за столом поудобнее и разглядывая корпус компа.

— Да, это замок, — кивнула Катя. — Он клавиатуру блокирует. Если ключа нет — даже пароль не ввести.

— Compaq Security Lock, — важно и многозначительно добавила Агне, покачивая ногой в чулочках… Да, именно в чулочках. Вот ведь зараза.

Становится смешно от такой напускной важности и передо мной уже не шикарная дива, которая загадочна, как вселенная, а обычная девчонка, которая хочет иногда выглядеть умной.

Прощаюсь и еду на метро на заседание Совета. Попал как раз на обеденный перерыв и почти сразу же наткнулся на БН.

— Штыба, понимаешь, соизволил приехать! — пытается продавить меня в рукопожатии Ельцин. — Всё тут, понимаешь… а он…

— Раньше — никак. Борис Николаевич, я дела сдавал же. Теперь вот в ЦК работаю, в международном отделе.

— Да хвастался ты уже. А что за мохнатая лапа помогла? Не так-то просто туда…

— Кстати, мой нынешний шеф что-то не очень вас любит. Говорит, мол, раз ты, Штыба, в группе у Ельцина, то будешь критиковать! — моментально съезжаю я со скользкой темы.

— Фалин-то? А чего ему меня любить? — соглашается Ельцин. — Ну, а ты что сказал?

— Сказал, что обязательно буду… Ну и покритиковал, не отходя от кассы.

— Ай, молодец, — смеётся БН. — Да и правильно — болото это надо потревожить. Слышал, что в Берлине творится?

— И в Лейпциге. Кое-кто мышей не ловит, — доверительно сообщаю на ухо оппозиционеру. — Думает, что это Перестройка у них началась.

— Ну-ка… Отойдём… — Ельцин становится серьезным. — А ты что думаешь?

— Крах системы социализма, думаю, — честно признаюсь я. — И если реагировать с позиции «вот сейчас социализм станет лучше», то можно упустить момент, когда сметут номенклатуру, и мы будем выглядеть очень бледно, пытаясь усидеть на двух стульях.

— Сам так же думаю, но вслух, Толя, такие вещи не говори. У нас рано. А немцы… Ну, пусть сами разбираются. Нет, Толя, голова у тебя! И главное, суть ухватил — «крах системы»! То есть, думаешь, и в других странах….

— И в других: Польша, Венгрия… и у нас…

Отношение Ельцина к развалу соцлагеря, я знаю, такое же как и у Горбачева. И это забавно — ведь они непримиримые оппоненты. Горбачёв — за «обновлённый социализм» и «общий европейский дом». Ельцин — за демонтаж старого строя и переход к рыночной, национальной политике.

Проще говоря, в 1989-м они вроде бы стояли рядом, но смотрели в разные стороны: Горбачёв — на Берлинскую стену как на сигнал реформ, Ельцин — как на символ конца ГДР.

Как я к этому отношусь? Да просто: не забыть бы наши интересы — вот это главное. Чтобы не выводить войска в чистое поле, а потребовать гарантий безопасности. Кредиты? Это вторично… хотя, может, я и ошибаюсь — дилетант ведь по большому счёту. Но ни на одного, ни на второго повлиять я всё равно не смогу.

Пообедать, что ли? Пирожки хоть и вкусные, но для моего «растущего организма» их маловато. Ой, ну ладно… может, организм уже и не растущий, но молодой и здоровый.

Кстати… в физкультурный бы заглянуть, но уже не сегодня — нет ни времени, ни сил. Завтра с утра заеду, а уж потом назаседание. Вечером же можно бухнуть с новыми коллегами.

Хорошо бы сразу позвать всех на новую квартиру, если завтра мне ордер выдадут. Отметим заодно и знакомство, и новоселье. Или дождаться Григория Михайловича… которого тут, кстати, все, даже молодая Агне, по-дружески Гришей кличут?

— Рассаживаемся, товарищи, — загремел в микрофон Горбачев, а это он сегодня вел заседание.

Глава 21

Оглядываюсь, ищу, куда бы присесть. Чёрт, места-то свободные есть, но до всех надо либо протискиваться между коленями граждан, либо карабкаться выше-ниже по ступенькам, либо вообще мигрировать в другой сектор.

— Штыба, да сядь ты куда-нибудь! Хватит над депутатами нависать, ты же их пугаешь… Вон девушке вид загораживаешь, — вдруг с трибуны окликает меня Михаил Сергеевич.

В зале раздались смешки. Вот радость-то! В мои планы совсем не входило светиться перед публикой, но Горбачёв меня всё-таки заметил и признал.

«Девушка», которой, судя по виду, хорошо за пятьдесят, проскрипела простуженно-прокуренным голосом:

— Да проходи уж… Трибуну не вижу из-за тебя. Вон там, в уголочке, местечко свободное.

Точно! Вот глазастая. И тут мне в спину опять кричит генсек:

— Кстати, товарищи, поздравим Штыбу и всю нашу сборную по боксу с золотыми медалями на чемпионате мира в Москве!

Оборачиваюсь, чтобы принимать поздравления не пятой точкой, и слышу аплодисменты. Причём искренние, от души.

Наверное, надо что-то сказать в благодарность… Но, во-первых, а зале шумно, во-вторых — микрофона у меня нет, в-третьих — я и сам ещё не отошёл от неожиданности. Остаётся одно: слегка поклониться, пока публика отбивает ладоши.

— Штыба — чемпион, панима-а-ашь! — доносится из зала. Это уже, по всей видимости, товарищу Ельцину пришлась по вкусу моя пятиминутка славы.

— А ты боксёр? — с интересом спрашивает меня сосед по креслу, когда я, наконец, усаживаюсь. Дед — фронтовик, в форме майора, лет под семьдесят, весь в наградах.

— Так точно, — почему-то по-уставному отвечаю я.

— А я тоже боксёр был. Правда не такой знаменитый, как ты, — улыбается сосед, протягивая мне руку.

Жму его руку с искренним уважением.

На трибуне, тем временем, уже вовсю пилят бюджет. Краем уха слышу как кто-то гундит про перераспределение, кто-то требует уточнений… но в основном слушаю деда.

А тот тихонько рассказывает про себя. Про бои в Германии, про то, как после госпиталя на тренерские курсы попал. И тут — опа! — вскрывается неожиданное: старик не просто ветеран, он — замзавкафедрой бокса в физкультурном институте. Именно там, где я буду учиться!

Вот так подфартило! Разумеется, делюсь радостной новостью:

— Завтра вот собираюсь навестить свою альма-матер.

— Какую матерь? — хохотнул Иван Денисович, так его имя-отчество. — А… понял. Чудная вы, молодёжь.

— А вы, получается, от ветеранов депутат? — любопытствую я.

— Почему от ветеранов? Нет, от Московского округа, — отвечает он.

Да какая мне, собственно, разница — главное, знакомство удачное!

Раз уж я пришёл на заседание попозже, то уйти, по негласным традициям, тоже вроде как могу пораньше… Только фиг-то там. После того как Михаил Сергеевич меня с трибуны окликнул, а потом ещё Борис Николаевич добавил веселья, — популярность моя резко подскочила.

По окончании заседания ко мне стал подходить народ. Поздравляют, жмут руки, а особо ушлые тянут листочки и блокнотики.

— Толя, автограф не дашь?..

— А можно сыну? Он у меня тоже боксом занимается…

Один даже на каком-то мандате расписаться предложил. — А вы уверены? — спрашиваю, прищурившись.

Он моргает, смотрит на документ…

— Ой, твою ж… — хватается за голову.

Хорошо, что на этой бумажке не начал выводить «А. Штыба. С уважением».

Утром на стойке в гостинице сообщаю, что продлевать номер на завтра не буду, ибо надеюсь сегодня получить ордер на служебную квартиру. Ну а пока меня ждёт институт.

Еду туда, как простой смертный, на метро. Моя «ласточка» ещё где-то по ж/д трясётся, а ведомственный транспорт для неведомственных целей брать пока не решаюсь. Мало ли какие тут правила, это ведь не родной крайком.

Так что прыгаю в подземку, где сразу же окунаюсь в чистую романтику столичного пролетария: толпа, запахи, объявления в динамиках.

Сажусь в нужный вагон и раскрываю «Правду». Пытаюсь найти новости про ГДР — и нахожу! Конечно, не на первых полосах, а гораздо глубже: пятая страница из шести. Сразу под заметкой о съезде в Венгрии, где заседает некая Венгерская социалистическая партия. Новая? Нет, переделанная старая. XIV съезд ВСРП официально отказался от ленинизма и перешёл на позиции социал-демократии… Зашибись, чё.

Читаю про ГДР и понимаю, что там настоящая жесть, хоть в «Правде» и пишут, что, мол, смертельных случаев нет, о чём даже якобы сообщили буржуазные источники информации. Ну ещё бы! Но дальше интересные цифры: сто полицейских получили травмы и сорок шесть хулиганов задержаны!

Чего? Вот же сами пишут, что в дело шли камни, бутылки, горящие предметы, удары железными палками — всё это в сторону стражей порядка! И после этого — всего лишь «хулиганы»? Интересно, если бы я на ринге вместо боя по правилам влупил кому-нибудь железной трубой, я бы тоже стал просто «хулиганом»?

Из позитивных новостей разве только то, что ограничили деятельность иностранных СМИ. Надеюсь, речь не про наши, советские, а про те, что из ФРГ, британцев там, американцев… Все эти дойчевелл и прочие «бибисишники», что с восторгом вещают о любых антикоммунистических выпадах.

Ах да, ещё: «выражен протест в связи с искажением информации» послу ФРГ в ГДР. Ну, конечно — немецкого посла пожурили, пальчиком погрозили, и успокоились.

Собственно, на этом всё. Тем не менее дочитываю газету до конца.

На последней полосе — маленькая рубрика «Требуется забота». Читаю письмо некоего Степанова из города Куйбышева. Старик жалуется, что пенсия всего 70 рэ. Инвалид, родственников нет, предприятие бывшее забыло, на работу не берут, да он и не может работать полный день, а на неполный — кадровики отказывают. Мол, помогают всяким наркоманам и алкоголикам, а людям с инвалидностью — почти никак.

Как-то неприятно сдавило внутри. Семьдесят рублей… У меня, блин, один костюм, сшитый в Красноярском кооперативном ателье, полторы тысячи стоит! И чем я, если честно, отличаюсь от тех самых нуворишей, что начинают вылезать изо всех щелей? Да ничем, если смотреть на голые цифры. Дифференциация общества — вон она, в действии: кто пошустрее, урвёт свой кусок пирога, а остальным что, крошки? А старики? А инвалиды? Им как жить?

Нет, так дело не пойдёт. Надо что-то решать глобально. На то я и депутат и почти банкир.

Ни «Локомотива», ни «Черкизовской» станций ещё нет — хотя последняя вот-вот должна открыться, — так что еду до «Первомайской», а дальше — пешкодралом километра полтора. Свежий воздух, бодрая походка… ну и костюм за полторы тысячи, который потеет вместе со мной.

Первым делом направляюсь в деканат факультета тренеров. Слава богу, никаких охранников, проверяющих пропуска или студенческие. Вход свободный.

На меня с интересом оглядываются. Ещё бы! Я в своём официальном дорогом костюме, да ещё и со всеми наградами на груди. На лацканах блестят и значок «Динамо» за спортивное мужество, и высшая награда ВЛКСМ, и норвежский орден. Реально похож на дембеля, который красуется кителем после двух лет казармы. Особенно на фоне студентов в спортивных олимпийках.

А между делом, дембелей в этом учебном заведении хватает, после того как Горбачёв отправил доучиваться всех студентов-срочников. И я прекрасно понимаю, что мне сделали большую уступку, приняв в вуз, ведь группы уже переполнены.

Это я всё выяснил в деканате, когда получал студенческий билет и талоны на питание. Вчерашний сосед по заседанию Иван Денисович не подвёл — позвонил вечером кому надо, и вот уже на утро мне не только фото в пропуск вклеили, но и на довольствие поставили. Шутка ли — сам зам зав на заседании Верховного Совета!

Факультет тренеров — самый большой в институте, и тут я мало кого знаю, даже среди преподавателей. Однако человека, что сейчас идёт мне навстречу, помню ещё по прошлой жизни. Тем более, что это мой будущий руководитель кафедры.

Большая умница, учёный-аналитик и отличный управленец — Дегтярёв. Имя-отчество вот только вылетело из головы… Но зато я читал его монографию «Тренированность боксёров». Да и других научных работ у него хватает.

— Прошу прощения, что отвлекаю, — преграждаю боссу путь.

— Анатолий? — узнал меня он. — Как хорошо, что вы заехали в институт. Я — Игорь Петрович, ваш завкафедрой. Мне вчера мой зам звонил, сказал, что…

— Игорь, вот ты где! — прерывает нас грузный дядя, судя по ушам явно борец. — Ты на заседание идёшь? Пять минут осталось.

— Да, да… — Дегтярёв спешно кивает и снова поворачивается ко мне. — Вы получили документы? Хорошо. Я понимаю, что пока у вас Верховный Совет на первом месте, так что мой совет — зайдите в свою группу, познакомьтесь с ребятами и занимайтесь важными для страны делами.

Номер группы я знаю, как и то, что там не только боксёры — группа у нас смешанная с… гимнастками. Это что, специально так сделали?

Занятия ещё не начались, поэтому в кабинете народу немного. Захожу — и сразу натыкаюсь на знакомую физиономию. Оказывается, со мной будет учиться действующий чемпион Европы Игорь Барсин.

— Толян, салют! — радуется мне Игорь. — Слышал про тебя, но не поверил. Идём, с ребятами познакомлю!

Жму руки парням, искоса разглядывая женскую часть группы. И не «низко голову наклоня», а гордо задрав её, так как все поздравляют с чемпионством. Боксеры меня знают, конечно, и настроены дружелюбно.

А вот девушки… Они пока не могут понять, что я за фрукт. Знаменитый, судя по наградам, но всё же странноватый. Впрочем, особого интереса не наблюдаю. Улыбки вежливые, взгляды — ровные, нейтральные.

Хотя одна — с носом, как у уточки — смотрела на меня уж слишком оценивающе. И изучала она, судя по траектории взгляда, вовсе не медали на пиджаке, а… скажем так, область чуть ниже. Меня аж в жар бросило.

— Давай со мной садись, — предлагает мне Игорь своё соседство.

— Да я познакомиться только зашёл… Дел просто куча, сейчас вот в Верховный Совет надо. Так что, когда теперь появлюсь — неизвестно, — прощаюсь я.

— Куда это вы, молодой человек? — спрашивает преподавательница, с которой я сталкиваюсь на выходе.

Неудобняк полный: она зашла, а я ухожу внаглую.

— Прошу прощения, — от неожиданности я встаю по стойке «смирно». — Штыба Анатолий. Ваш новый студент. Пока — на свободном посещении…

— И как же вы, интересно, мой предмет сдавать собираетесь? — приподнимает она бровь. — Название его хоть знаете?

— Обижаете, Варвара Семёновна. «Спортивная физиология». Не переживайте, от зубов отскочит!

Удачно вышло, что когда искал кабинет, я глянул расписание и запомнил: и имя-отчество Варвары Семёновны, и дисциплину. Так что попал в яблочко.

— Ладно, — смягчилась она. — Помню, Игорь что-то говорил про тебя. Боксёр, чемпион… Депутат ещё, кажется?

— Есть такое, — киваю скромно.

— Ну ладно, идите… И зубы свои берегите, Штыба. А то от чего отскакивать ответы будут?

Ничего, прорвусь. У меня есть и мохнатые лапы покруче. В конце концов — выучу и сдам. Не тупее других!

Успеваю заехать на работу и позвать всех на проставление по случаю моего трудоустройства, а заодно получить ордерок и ключи от квартиры номер сорок четыре — в том самом доме, где живёт Аюкасова.

Коллектив ещё вчера посовещался, оценил мой алкогольный и гастрономический подгон и решил отметить «за прибытие» прямо в кабинете. Мол, они так сто раз делали, и это уже традиция. Я со своими указаниями не лезу — зачем портить людям праздник? Тем более, сам пить не собираюсь.

А после, плюнув на коммунистическую скромность, беру машину в гараже и еду смотреть новую хату. Светка, как я понял, живёт прямо подо мной, я ведь у неё бывал. Значит, на её этаже свободных помещений точно нет — мне досталась та, что повыше.

Неприветливая, суровая вахтёрша на входе сначала глянула в ордер, следом — на меня. Причём так, что я даже поёжился. Потом кивнула с видом «ну что ж… допустим» и нажала на какую-то кнопку.

— Коменданта щас вызову, — бросила она коротко. Фраза, в её исполнении, прозвучала как угроза.

Через пару минут появилась модная, молодящаяся фифа лет сорока.

— Пройдёмте, я вам лично покажу квартиру, — мило проворковала она.

Ну-с, посмотрим, что у нас тут? Небольшая прихожая. По левой стороне — туалет и ванная: размеры скромные, как и полагается в советских квартирах, зато за счёт высоких потолков выглядят просторно. Направо — кухня. И, надо признать, немаленькая: метров двенадцать, не меньше. Холодильник… нет, не «Розенлев», обычный «Саратов». Кухонный уголок, газовая плита (вот это я не люблю, но придётся привыкать), стол и два стула с мягкой обивкой — тоже неплохо.

Далее по коридору — две комнаты: зал и спальня. И сразу замечаю, что мебели там по минимуму. В спальне — шкаф и кровать, без постельного и подушек. Делаю пометочку: закупиться всем этим хозяйством. В зале — диван, два стула (копия кухонных), стол полированный, чёрный, и… всё.

А где книжный шкаф? Где мягкий уголок в виде кресел? Где, чёрт возьми, главный атрибут советского быта — телевизор? Ах да, телевизор я везу из Красноярска. Как знал!

— Бедновато, но чистенько. Жаль, ковров нет, — говорю я, расписываясь за материальные ценности.

— Зато посуда есть: сервиз, сковородки и прочее. И это всё от прежних жильцов, так что за них вы ответственности не несёте, — резонно заметила комендантша. — Молодой человек, вы, я вижу, с заслугами… но всё же вынуждена ознакомить вас с порядком проживания…

Да, без орденов, уверен, лекция была бы длиннее, и запретов в ней было бы больше.

Тороплюсь на заседание, хоть и понятно, что ничего интересного там опять не будет — тот же бюджет по графику… И тут — горе мне — внизу сталкиваюсь со Светкой Аюкасовой. Вот почему я такой невезучий? Какого хрена она вообще не на учёбе?

— Привет, Свет! Будем соседями! — жизнерадостно раскрываю объятия, надеясь отделаться минутной болтовнёй.

— Угу, привет… Ты извини, говорить не могу, видишь — от врача. Зуб лечила… хреново мне… — морщится она.

— Ты водкой обязательно прополощи, — шучу я с облегчением и топаю к машине.

И тут — оп-па. Возле моей машины стоят гайцы. Двор непростой, хотя и без идиотских шлагбаумов, как в будущем — въезжай кто хочешь. Но эти двое явно тут не просто так. И чё им надо? Они что, номера ЦК не видят?

Глава 22

— Всё равно не положено, — разоряется строгий сержант, пыжась от собственной важности. Он даже не офицер, а гонору — как у майора, не меньше.

— Проблемы какие? — спрашиваю у своего водилы. А дядя мне, судя по каменной морде и непробиваемому взгляду, попался бывалый и с гаишниками, думаю, разбираться умеет.

— Да встали мы не там, — пожимает он плечами. — Я им сказал, что я человек маленький: куда поставили — там и стою…

— Тут стоять нельзя, знак видите? — сержант делает страшное лицо. Ну, по крайней мере, он так думает. — Да и вообще…

Вот это «вообще» от правоохранительных органов меня всегда настораживает. Под «вообще» у таких обычно скрывается одно: «Я тут власть. Что скажу — то и будете делать».

Но… стоп. Тут ведь могут быть и реальные заморочки. Двор-то не простой — ЦКшный, элитный. Интересно, имеют ли гайцы вообще право трогать машины с нашими номерами: проверять, останавливать, а тем более — штрафовать?

Пока обдумываю это, второй гаишник, который молодой и соответственно не такой наглый, робко просит:

— Вон там поставьте машину… Ну что вам, сложно?

— Тьфу, делов-то. Мы вообще сейчас уедем, — радуюсь я такому простому решению вопроса.

Только открыл дверь машины, как из подъезда вылетает Светка, держась за щёку.

— Толь, захвати меня, тут две остановки… — просит она жалобно. — Купить анальгин надо в аптеке… И водки, говоришь, взять? Поможет?

— Хуже не будет, — хмурусь я, но пропускаю надоеду на заднее сиденье. Вот как чуял — от Аюкасовой так просто не отделаться.

— Командир, — обращаюсь к водиле, — сначала до аптеки, потом — в Верховный Совет. Свет, покажешь, куда ему ехать?

— Ага, покажу! — обрадовалась Светка и затараторила: — Так рада, что ты в нашем доме жить будешь! Толечка, а ты не хочешь к тёте в гости съездить? Она тебя лично звала!

— На пирдуху её или просто побухать? — уточняю я, припоминая, что Раиса Максимовна устраивает свои «творческие вечера», именуя их кратко и ёмко — «пирдуха», имея в виду «пир духа».

— Это уж как хочешь, но пока пирдухи не планируются, — хихикнула Светка. — Ой, вот тут остановитесь, пожалуйста!

Аюкасова, выскочив на остановке, бросила мне «Пока», и умчалась, оставив в салоне аромат дорогих духов, а я еду во Дворец съездов на работу.

Там сегодня ничего интересного — продолжаем пилить бюджет, и я, чтобы не скучать, втихушку читаю конспекты по физиологии, которые стрельнул у Игоряна… Ещё до того, как попытался улизнуть с занятий и был заловлен преподшей. Послезавтра намереваюсь посетить институт, и опять первой парой — «физиология». Что меня будут спрашивать — и к гадалке не ходи.

После заседания, с которого я всё-таки слинял пораньше, еду на свое новое рабочее место в ЦК и по дороге размышляю, как мне жить дальше.

Совмещать учёбу и работу — дело обычное, многие так живут. Но у меня ж не два фронта, а целых три: учёба, работа, заседания. Хотя, по факту, ни одним из своих трёх важных дел я могу и не заниматься — причём совершенно безнаказанно. Так что до сих пор не пойму: я сейчас по уши загруженный человек или, наоборот, свободен как птица? Ладно… с этим разберусь позже.

Вообще-то важных дел у меня больше — четыре. Ещё и спорт. Надо решить, ехать ли в ноябре на матч Болгария — Европа, и заодно — на кубок мэра Манилы, или ну их к чёрту? Но куда-то ехать все же придётся, ведь следующий серьёзный международный турнир пройдёт только в феврале — кубок Короля в Бангкоке. А форму терять нельзя.

— Тольяяя! Мы готовы празтновать, — пропела Агне, как только я вошел в кабинет. — Но тебя вызвали к Фалину. Так что сходи, пока трезвый…

Эта прибалтийская красотка, по всему видно, вознамерилась сокрушить меня своей красотой и надела сегодня красные туфельки на высоком каблуке и короткое платье, открывающее стройные ноги и грудь! Да, декольте имеется и приличное, я бы даже сказал — стратегическое. Хотя, может, это у неё просто повседневная форма одежды.

— Понял. Бегу, — отвечаю я, пока умалчивая о том, что пить вообще-то не собираюсь.

— И осторожнее… эта змея Лида очень злой тон сказала! — немного коряво добавила Агне.

Я даже не напрягся. Работаю второй день — какие косяки? На работе пробыл минут десять от силы. Ну в чём я мог провиниться?

— А, прогульщик… ну наконец-то соизволил на работе появиться. Жди, Штыба… сейчас доложу, — ехидно улыбнулась Лида, окончательно став похожей на гадюку.

Характеристика, данная Агне, как нельзя лучше подходила секретарше Фалина — ну прям в точку! Как я сам раньше не дотумкал, на кого она похожа?

— Лида, вы шуточки вашему мужу оставьте, со мной так не разговаривайте, а то будет докладная. Я не прогульщик, выражения подбирайте, и на «вы», пожалуйста. Кто вас вообще на эту должность взял?

В приёмной всего три человека — старичок и две тётки. И все трое деликатно делают вид, что изучают бумаги, которые принесли с собой, но вижу, впечатлены отлупом, который я дал.

Что-то мне перестаёт нравиться отношение ко мне тут. И это — в первые дни! Хорошенькое начало… Нет, я, конечно, могу и потерпеть — возраст и всё такое… Но привык я у себя в крайкоме к уважительному отношению. Особенно от тех, кто рангом пониже.

А здесь… как будто попал в чужой курятник, где петухи уже назначены, а я — новый цыплёнок, которого надо клюнуть ради порядка. Но я ведь прекрасно знаю: как себя поставишь с первого раза — так к тебе и будут относиться. Так что, потерпеть я могу, но не в ущерб самоуважению. И уж точно не от таких, как Лида.

— Да как ты смеешь… — взвилась секретарша, держа трубку селектора у уха, и тут же сменила тон на заискивающий: — Валентин Михайлович, тут к вам Штыба. И сразу нахамил… Да, совсем возраст не уважает… Поняла… Передам, чтобы заходил.

Да плюнуть и растереть. Захожу в кабинет, раз пригласили, и натыкаюсь на наезд:

— И как это понимать? — грозно спрашивает Фалин.

— Никак, — отвечаю спокойно. — Неправда это. Обманывает она. И вообще, где вы её нашли? Ничего, сегодня докладную напишу на ваше имя и копию… сами знаете куда. А то тыкает мне, прогульщиком обзывает. Впрочем, если извинится сегодня — вопрос закрою. Но вы обязаны с ней беседу провести, — выдерживаю взгляд Фалина с непробиваемостью танка.

Куда писать копию, я, вообще-то, понятия не имею. Но Фалин, как и Лукарь, относится к тем людям, которые умеют домысливать. И куда в таких случаях шлют копии — он, судя по выражению лица, в курсе.

— Ну хотя бы то, что она старше вас… — недовольно, но всё ещё твёрдо спорит шеф.

— По должности я старше, — перебиваю его. — А по возрасту… ну, знаете, сомнительное преимущество. Мы же не в Корее какой-нибудь или Японии — у нас людей по деловым качествам судят и по моральному облику. Я ей права тыкать не давал. И с чего это я прогульщик?

Делаю паузу, смотрю шефу прямо в глаза:

— Нет, если вы тоже так считаете, тогда уже докладная будет и на вас. А был я на заседании Верховного Совета…

— Да видел я тебя. Слава Богу, трансляции прямые… Сидишь там, почитываешь газетку да обзор людям загораживаешь… — буркнул Фалин и бросил в селектор: — Лида, зайди.

— Я почитывал, как вы выразились, не газетку, а учебник по физиологии, — спокойно поясняю. — Потому что, помимо всего прочего, ещё и учусь. И завтра на занятии в институте меня спросят.

Фалин хотел что-то вставить, но я не дал:

— А если вы про вчерашнее заседание, когда Горбачёв ко мне с трибуны обратился, то это он пошутил так. Я его знаю. И шутка была доброжелательная…

— Да какой Горбачев? Что вы его слушаете? — слышу голос секретарши сзади.

— Генеральный секретарь ЦК КПСС, — поворачиваюсь я к ней. — Или вы другого знаете?

И он, между прочим, меня поздравил. В отличие от вас, кстати. С победой на чемпионате мира…

И зал весь поддержал аплодисментами.

— Да что ты сочин…

— Лида, помолчи, — обрывает её Фалин и затем уже мягче — ко мне: — Так и я пошутил — конечно, ты не прогульщик. И Лидия Петровна, думаю, пошутила… Так ведь?

— Да! — пробурчала Лида осипшим голосом, потеряв сразу весь свой задор.

— Поздравим, разумеется, тебя с чемпионством. Но позже. В стенгазете отметим. Кстати, не хочешь принять участие в её создании?

— Не хочу! — отрезаю я.

Зубы мне заговаривает. Нашёл, понимаешь, пацана!

А шеф, похоже, дал заднюю. Хреново только, что теперь он меня невзлюбит… Хотя, скорее всего, ничего я не потерял — он и так был настроен негативно.

— Лида, Анатолий Валерьевич — замзавсектора, и прошу обращаться к нему на «вы». Требую даже, — строго выговаривает Фалин своей сотруднице.

— Я на «вы»! — безбожно врёт секретарша.

— Там три человека в приёмной сидели, — снова поворачиваюсь к ней, — давайте у них спросим.

— Ладно, Лида, иди на рабочее место. Потом поговорим, — устало говорит Фалин и дождавшись, когда за секретаршей закроется дверь, продолжает:

— Ну, теперь, раз мы разобрались с твоими обидами…

— Не разобрались. Извинений я так и не услышал… И желательно при тех людях, при которых хамила. Там в приемной было три человека, и они теперь уверены, что я прогульщик.

Делаю вид обиженного мальчишки, а на самом деле хочу иметь хоть какой-то козырь на руках. Ведь не просто же так меня вызвали! Что-то хотят сказать и скорее всего неприятное. Только вот что — ума не приложу.

— Экий ты обидчивый… — вздыхает Фалин. — Давай так: ты забудешь об этом маленьком недоразумении с моей секретаршей, а я забуду про твоё сегодняшнее поведение, далёкое от высокого звания коммуниста…

— Что? — удивление мне даже изображать не пришлось.

— Взял машину по личным делам, да ещё и приказал поставить её в запрещённом месте, — вываливает обвинения Фалин. — Водитель уже написал объяснительную… Ты что, думаешь, раз работаешь в ЦК, то на тебя законы советского государства не распространяются? Да и твой моральный облик должен соответствовать…

— Что за бред, Валентин Михайлович? — перебиваю я. — Каким личным делам? Я ездил по служебным делам, заселялся… А где встать… откуда я могу знать? У меня и прав нет, водитель отвечает за всё. Мог бы сказать, мол, тут нельзя.

— Согласен — мог. Накажем и его… А вот то, что ты своих девиц-алкашек подвозишь по их надобности… — голос Фалина наливается праведным гневом.

— Каких девиц? — искренне не понимаю.

Тут до меня доходит: водила, сука, сдал, что Светка села в машину. Да и припарковался он, уверен, специально в неположенном месте… Специально ли? Странно. Зачем так борзеть с непростым человеком? То, что я из номенклатуры и на руководящей должности, он не мог не знать. Хотя… Если его попросили или, что ещё хуже, допросили после поездки, тогда всё становится понятным.

— Так что думай: если не хочешь, чтобы твои алкоголички тебе потом аукнулись — пиши докладную, — шеф, оказывается, что-то там ещё гневно бурчал, но я часть его тирады прослушал.

— Алкоголичка? — переспрашиваю. — А вы точно это знаете? Сейчас, конечно, не девятнадцатый век, на дуэль никто не вызовет… но вот сами понимаете куда за такие слова… Соседка моя Светлана, которую я подбросил до аптеки, не пьёт (чуть не скривился от вранья). Водка нужна была, чтобы рот полоскать — зуб у неё разболелся… Впрочем, готов за это понести наказание.

— Что ты к словам цепляешься? — раздражённо бросает Фалин. — Если есть объяснительная водителя, то я просто обязан принять меры.

Ты эту Светлану с пьющей… и пирд… блин, что за слово вообще такое? В общем — с тётей зачем возишь на служебной машине?

— С какой тетей? — с тихим восторгом спрашиваю я.

— Водитель написал, что ты там куда-то приглашён, — пробурчал Фалин, явно сбитый с толку моим весёлым видом.

— Я не отрицаю, что подвез Светлану Аюкасову до аптеки. Нам, кстати, по пути было… Но зачем про тётю её писать? И с чего это водитель на меня доносы пишет? Вы в курсе, что я не подлежу разработке по прямому запрету Горбачёва? Может, конечно, что-то поменялось, но, считаю, надо съездить к Светиной тётке и спросить. Или самому на Съезде уточнить, зачем в ЦК меня подставляют вместо того, чтобы помочь войти в курс дела? Михаила Сергеевича беспокоить не будем… думаю, внутри ЦК сами разберёмся.

— Как ты сказал… Аюкасова?.. — Фалин аж побледнел, привстав со своего места. — Это та… которая племя…?.. А тётя — это Раи… Господи!

Он грузно осел обратно в кресло и вытер вспотевший лоб.

— Ну вот, а я про что? — киваю. — И всё же меня интересует один вопрос: кто подговорил водилу писать на меня пасквили?

— Лида, коза эта, скорее всего, — выдыхает он. — Чёрт! Она иногда такой сатаной в юбке бывает… А тебя она невзлюбила, потому что ты место её племянника занял.

— То есть она, получается, у нас в отделе вместо вас распоряжается? — ехидно интересуюсь я. — И ещё… что вы всё заладили: «чёрт», «сатана», «Господи»… Вы разве не атеист?

— Ой не трави душу, Толя, — Фалин рванул галстук на груди. — Так хреново не было со времён Лаврентия Павловича. Я, знаешь ли, у него немного поработал. Довелось.

Глава 23

— Вы про Берию? — запнувшись, уточнил я.

— Ты другого Лаврентия Павловича знаешь? — скосплеил меня Фалин.

Размышляю, а надо ли мне с места в карьер рубить карьеру Фалина? Думаю, даже нелестный отзыв о Раисе Максимовне и наезд на её племянницу, который, кстати, слышал только я, ему глобально не повредит. А вот я окончательно поссорюсь с начальством. Так что…

— Валентин Михайлович, об этом точно можно забыть. Считайте, что я ничего не слышал. Другое дело, что водитель на меня донос накатал. Начнут разбираться. Вот этого уже совсем не хотелось бы.

— Да уже начали. Но докладную на разбор передали мне. Напишу, что факты не подтвердились, и с Лидой поговорю. Это… сегодня ты проставиться собираешься, так вот — перенеси. Или уж сделай без спиртного. Дело в том, что гости у вас могут быть, с проверкой, и отменить их я уже не могу.

Он хмуро посмотрел на меня, добавил:

— Чего уставился? Толя, это Москва. Тут и не такое увидишь.

— Хорошо. Я могу идти? — решил я пока не педалировать конфликт.

А в этом аквариуме с пираньями, похоже, надо быть всегда начеку. Ну, ничего, я тоже не лыком шит — уже показал, что и у меня зубки имеются.

— До свидания, Анатолий Валерьевич! — крикнула мне в спину секретарша с такой приторной учтивостью, что присутствующие в приёмной дружно подняли головы: мол, кто это у нас удостоился такого королевского прощания?

Иду к себе на рабочее место, по дороге решая: звать всех в ресторан какой-нибудь или уже завязать с этим делом? Решил всё рассказать честно — и про конфликт, и про слова шефа.

— Такда самовар! — загадочно изрекла Агне. Формально она хоть и не числилась лидером коллектива, но слушались её почему-то все.

Народ сразу засуетился, оперативно переключившись с плана «А» на план «Б». Из недр шкафа извлекли самовар — электрический, пузатый, с поцарапанным корпусом и гордо торчащей единственной целой ручкой. И вскоре мы уже сидели за столом, пили чай с бутербродами, которые женская часть нашего небольшого коллектива успела заранее нарезать «для закуси». Но и под чай они зашли на ура.

В итоге посидели душевно — и без всякого спиртного. Даже как-то по-семейному вышло. А гости нас, кстати, действительно навестили. Причём дважды.

Первой заявилась пронырливая старушка-уборщица. И смотрела она вовсе не на то, грязно ли в кабинете, а что на столах стоит, да какая атмосфера в коллективе: веселимся ли, не попахивает ли спиртным. Ну, это мои догадки, конечно.

Второй раз заглянула седоватая тётенька лет сорока пяти — вся из себя деловая. Забежала, мол, забрать подшивку какого-то вестника. Зыркнула по сторонам, оценила обстановку, и так же стремительно умчалась, не попрощавшись.

— Понимаешь, Толь, у нас народ в коллективе дружный, всё по-людски… но вот Лида… — Оксана Петровна поморщилась. — В каждой бочке затычкой быть норовит — всюду лезет, командует. Она ж дочка старого товарища Фалина, и вместе с ним сюда и пришла, год назад. С тех пор ни с кем толком не сдружилась. Мы, конечно, старались поначалу… но она как ежиха — колючая.

Женщина усмехнулась и добавила:

— Так что… мы все на твоей стороне. Честно. Хотя вот так лихо, как ты её сегодня осадил — я бы лично, наверное, не смогла. Хотя… может, и смогла бы, если б допекла.

Ночевать я поехал в гостиницу, поскольку в необжитой квартире было слишком уж неуютно. А утром следующего дня снова на работу — знакомиться с прямым начальством.

— Ну, мне уже рассказали, — встречает меня у себя в кабинете достаточно молодой дядя по имени Григорий Валерьевич Шумин.

Тридцатилетний… ну максимум тридцатипятилетний начальник мой был откровенно некрасив: лицо у него будто лунная поверхность — в кратерах разного диаметра. И сам какой-то немужественный: пузико, залысина, ещё и шрам над глазом.

— Год, как к нам пришла, и всё свои порядки наводит. Никто её не любит. Так что от меня лично — спасибо, — Шумин криво усмехнулся. — Но, в случае чего, сам понимаешь, чей она человек… А Валентин Михайлович заслуженным авторитетом пользуется в ЦК. Его так просто не уберут. Думай сам, как тебе отношения выстраивать.

— С ним как раз всё ровно, — отвечаю я. — Не любовь, но он понял, что отпор я дать могу.

— Их тоже можно понять — к нам да сразу на руководящую должность… — протянул Шумин, намекая, что их устоявшийся коллектив моё появление тут ещё не переварил.

Гриша — а он просил именно так себя называть, показывая, что не особенно чванливый — имел кабинет рядом с нашим. Отдельный, хоть и без секретарши.

Заодно сообщил, что мне в помощь, вернее, в прямое подчинение, ищут ещё одного человечка. Собственно, седьмой стол именно для него. Ну и вообще, все пятеро сотрудников в его отсутствии — на мне.

Интересно… а те сотрудники, которые закреплены за разными организациями и работают не на Старой площади, — они что, сами по себе, что ли? Как вольные стрелки при ЦК? Например, «Международный фонд помощи левым рабочим организациям» ЦК КПСС — наш точно. Но вот как его глава соотносится с моим шефом — загадка.

Кабинет у моего шефа, несмотря на его уровень — а это, примерно, второй секретарь обкома по номенклатурной табели, если не повыше, — оказался небольшим. И обставлен он был без всякой кичливой роскоши: всё строго функционально. Массивный стол, кресло, пара шкафчиков и диван, на котором, как признался Гриша, он иной раз может прикорнуть в обед, предварительно закрывшись на ключ.

Имелся и компьютер — вообще уже третий, что я вижу в нашем небольшом секторе. Выходит, нас особо не балуют… но и попусту не экономят. Такой себе советский минимализм: чтобы работалось, но не расслаблялись.

Вечерком уже ночую на новом месте — благо вещей с собой немного, да и постельное успел купить. Это сейчас в Москве не дефицит, слава перестроечным ветрам.

Квартира непривычная, чужая ещё. Особенно удивили потолки — такие высокие, что я даже задумался: а как лампочки в люстре менять? Это ж надо где-то стремянку искать.

На кухне — посуды минимум, да и из еды — голяк полный. Но холодильник я всё-таки врубил: пусть морозит — завтра затарюсь, дай бог.

Ожидал, что Аюкасова будет ломиться. Но нет. Я даже специально вышел на улицу, глянуть на её окна. Свет у Светки горел… но ко мне так и не зашла. Чудеса, да и только.

Утром еду в институт на физиологию. Хоть и имею полное право не ходить, но чем-то мне фактурная преподша глянулась… Шучу. Просто хочу отношения наладить, ведь придётся у неё и учиться, и экзамен сдавать. А к ректору каждый раз не набегаешься. Тем более сегодня суббота, заседания Совета нет, так что все четыре пары — мои.

— Ну и что такое физиология? Только максимально коротко, — начала допрос на семинаре Варвара Семёновна.

— Максимально коротко? — я задумчиво почесал репу, изображая недалёкого спортсмена без особых интеллектуальных способностей. — Если коротко… то это наука!

— Э-э-э… — преподавательница даже растерялась: не поспоришь же, ответ-то железобетонный. — Ладно, уел… — буркнула она, поправляя очки. — А вот скажи мне тогда…

— Сердечно-сосудистая система, участвуя в доставке кислорода к работающим тканям, претерпевает заметные рабочие изменения. Увеличивается систолический объём крови, растёт ЧСС, минутный объём крови у тренированных спортсменов доходит до 35 литров в минуту и более. Происходит перераспределение кровотока в пользу работающих органов — в первую очередь скелетных мышц, а также сердца, лёгких и активных зон мозга, — тараторю я почти на автомате, назубок выученное с вечера. — При этом снижается кровоснабжение внутренних органов и кожи…

— Варвара Семёновна, а вы других спрашивать будете? — прервал этот физиологический поток Игорян, явно для того, чтобы прийти мне на помощь.

Женщина замерла, оглядывая кабинет. Тупые, но сильные боксёры и гибкие, хрупкие гимнастки пребывали в стадии охренения. А может, уже и следующей… Кстати, какая там после охренения идёт?

— И вообще мы это ещё не проходили… ну, то, что вы спрашиваете, — томным голосом протянула девушка с первой парты.

На вид ей лет двадцать, так что, скорее всего, она уже «на пенсии». Гимнастика ведь — спорт для юных. Вот и решила перезрелая спортсменка податься в тренеры.

Девица на мордашку была симпатичная, спору нет. Но фигура у неё — плоская, без признаков хоть какой-то выпуклости. Еще и кофточку обтягивающую надела. Смело.

«Двадцать лет, а титек нет — это ж некрасиво…» — всплыло в голове из какой-то песни будущего.

Тем не менее я улыбнулся ей — как раз в тот момент, когда она обернулась. Бля… зря я улыбаюсь. Забыл, что не красавец.

А нет, не испугалась. Смотрит доброжелательно. Даже вроде как-то заинтересованно. Может, надо ей чего от меня? Ну… кроме этого самого. Вдруг знает о моих заслугах — спортивных и прочих?

— Мы до «утомления» только дошли, а вы уже «мышечную выносливость» спрашиваете! — подтвердила другая её одногруппница, включаясь таким образом в борьбу за меня.

У этой с сиськами всё в порядке, и, уловив вектор моего взгляда, она тоже поощрительно улыбнулась.

Так-с… а какого фига тут вообще происходит?

Собираясь ответить, Варвара краса, рыжая коса набрала в грудь воздуха и выпрямилась. Пуговицы на её кофточке при этом ощутимо напряглись, раздумывая, надо ли оторваться от этого шикарного тела или пока потерпеть. А я невольно залюбовался её статной фигурой.

Боксёры, кстати, тоже смотрели на училку куда внимательнее, чем на своих сокурсниц: на фоне тощих гимнасток Варвара Семёновна выглядела просто роскошно.

— Спасибо, Игорян, — по-дружески толкнул я чемпиона Европы после пары.

— Да ты реально — зубрила, — буркнул он, то ли хваля, то ли издеваясь.

— Просто память хорошая, — пожал я плечами.

И это была чистая правда. Я и в прошлом теле на память не жаловался, а в этом вообще схватываю всё чуть ли не с первого раза.

Идём на лекцию «спортивная морфология». Без понятия, о чём там вообще будут вещать… А-а-а… вот оно что — определение обезжиренной массы тела. Теперь понял, про что предмет. Тоже легкотня.

После занятий еду в федерацию бокса. На метро, конечно: такси сейчас на улице не поймаешь, на специальных стоянках очереди, а кооперативные хоть и есть, но попробуй сперва их телефоны найди. Хоть бы Анька согласилась на меня пахать! А то без неё как без рук.

— Ну что, Толик, решил куда? — встречает меня Копцев вопросом в лоб. — Один из двух турниров — твой. Ты уж извини, но придётся. Да и что, тебе неохота поехать за границу?

Сижу у Копцева в кабинете — беседуем тет-а-тет о моём светлом спортивном будущем.

— На матч поеду в Болгарию. А как известно: курица не птица, Болгария не заграница, — озвучил я своё заранее принятое решение.

— Был уверен, что выберешь Манилу, — даже растерялся Копцев. — А что так?

— В Маниле нет серьёзных соперников. Ну, кроме австралийца этого… Уолли. Парень толковый, кстати, для любителя очень даже зубастый. Но он всё равно не моя цель. А вот с Крумовым я бы подрался — всё-таки призёр чемпионата Европы этого года.

— Угу… только в весе до семидесяти пяти, — напомнил Копцев.

— Сейчас-то в моём. Ну, серьёзно, Константин Николаевич, нет у меня времени полторы недели в Маниле торчать, чтобы биться за какой-то непонятный кубок. Мне что до этого мэра? У меня учёба, работа…

— А Крумов? — спрашивает он.

— А Крумов, между прочим, немцу Маске — который тоже в мой вес перелез, мёдом им там намазано, что ли? — так вот, уступил ему совсем чуть-чуть. Я их полуфинал видел: бой равный, и Крумов — не подарок, поверьте.

— А я Маске в финале чемпионата мира совсем недавно еле-еле победил, — добавляю. — Там такая рубка была… Так что на болгарина мне реально интересно выйти.

— Ага, 18–11. Нормально ты победил. Ну, твои аргументы я понял. Болгария — так Болгария. Готовься к бою с Даниэлем… Хотя, по-хорошему, он тебе тоже не соперник, — согласился главный тренер сборной и отпустил меня.

Еду в банк. Сегодня предстоит ещё одно дело, а значит, по магазинам я, если и успею пройтись, то недолго. Ещё и перекусить бы надо где-нибудь.

В банке меня ждёт Глафира из Алтая, которая сейчас впахивает в нашем Абаканском филиале. Она сегодня улетает, так что перенести встречу я никак не могу.

С Глашей у меня был секс больше года назад — тогда, после Олимпиады, когда мне пришла идея организовать банк. Ну, не мне, если честно, а Яну Севелину, но какая разница. Тогда с Мартой мы ещё не были так близки, как после летних каникул, и я себя ни в чём не корил.

А вот сейчас, глядя на девушку, я только порадовался, что самолёт у неё уже сегодня, потому как мысли у меня возникли какие-то слишком фривольные. Нет, Глаша была одета вовсе не откровенно — скорее наоборот, по-деловому сдержанно. Но приличная зарплата позволила ей и дорогой салонный макияж, и красивую прическу, и скромные, но стильные украшения. В общем, аппетитная такая. Прижать бы её…

И, кстати, мысли такие оказались не у одного меня.

— Толь, у меня проблема, выручай, — выпалила она, едва мы поздоровались. — Наш новый руководитель Хакасского филиала запал на меня и проходу не даёт!

— У вас там новый директор, а я не знаю? — удивился я.

Глава 24

— И кто он? — стало интересно мне.

— Сука, — коротко охарактеризовала его Глаша. Прям как я про физиологию: одно слово — а всё сразу понятно.

В голове замелькали варианты воздействия… Ну там, фейс начистить, припугнуть, по-доброму поговорить. Или по линии банка наехать?

— Ты мог бы мне перевод сюда организовать? — вдруг предложила ещё один вариант Глафира.

— Э-э-э… — туплю я. — Может, лучше в рыло?

— Да не стоит с ним связываться, — вздыхает она. — Это сын хакасских кооператоров. Начнут возмущаться, шум поднимут… А там и наши акционеры подключатся — разборки, нервы, зачем это надо? Мне кажется, лучше переехать сюда. Ну? Как тебе?

— Хм… тут и так мест немного, — почесал я затылок, — да и не так давно уже устроил одну знакомую…

На самом деле — да, частенько я юзаю свою близость к руководству банка. Ну а что? Пока я с Мартой — англичане, в целом, мне доверяют. Но со стороны всё это может выглядеть вызывающе, особенно для тех, кто не в курсе внутренних раскладов. Поэтому лишний раз просить не хочется. Даже за такую красотку, как Глаша.

— Ладно, забей. Сама справлюсь. Ты и так для меня дофига сделал… — похоже, правильно поняла мои сомнения девушка.

— Впрочем, есть мысль… — прервал её я. — У меня тут одна знакомая бизнес открывает. Пойдёшь к ней в кооператив главбухом?

— Расскажи поподробнее, — сразу оживилась Глафира, и глазки у неё загорелись.

Неудивительно. Слово «кооператив» сейчас действует на людей как колокольчик на собак Павлова — сразу представляются пачки денег и светлое будущее.

Поподробнее… да сам толком ничего не знаю. Но раз назвался груздём — сиречь предпринимателем — то придётся лезть в кузовок.

Воскресенье почти весь день провёл дома — сказывалась акклиматизация. Все эти переезды: плюс четыре, минус четыре… организм уже сам не понимает, где утро, где вечер. Короче, расслабился.

Пару раз звонили в дверь. Разумеется, я знал, кто это.Во второй раз даже ногами долбили и орали сильно нетрезвым женским голосом… Светка, зараза! Всё-таки будет тут доставать.

«Не открою. Ну её в задницу», — решил я. Подсознание тут же ехидно подкинуло уточнение: «в сочную такую, аппетитную…» Тьфу ты, блин!

В понедельник еду на заседание в метро и читаю свежую «Правду». Главная новость — приезд в СССР делегации из ГДР. Повод, конечно, солидный, даже юбилейный: вчера стукнуло сорок лет, как между нашими странами завязались дипотношения.

И всё! Никаких острых заголовков, никакого «всё пропало!» — будто и трещала по швам недавно Берлинская стена, и не маячит на горизонте объединение Германии. Наоборот: страны СЭВ, на этой неделе, понимаешь ли, собираются в Москве на совещание по экономике. Короче, СССР всеми силами пытается показать себе и всему миру, что держит ситуацию в соцлагере под контролем.

Вечером — на работу. Первый раз включаю свой комп… вернее, он уже включён — спасибо Катерине.

Сажусь, смотрю: ничего особенного, как и ожидалось. Имеется Excel — видать, в помощь бухгалтерам и плановикам установлен. А вот Word’а нет, что, в общем-то, неудивительно: ДОСовский Word у нас сейчас — наверное редкая птица, а может и нет его ещё. Вместо него — куча отечественных текстовых редакторов.

Игрушек тоже не наблюдается. Даже банального «Тетриса». И слава богу — тут ещё не в курсе, насколько это зараза. Поставь игрушку — и все отделы вместо партийной работы будут запойно ловить падающие кирпичики и стрелять пикселями.

— Я — домой. Дела, дела… — не стала задерживаться на работе ради меня Катя. Судя по всему, у неё свидание — уж очень нарядно выглядит и благоухает.

Кроме неё и Оксаны, в кабинете уже никого не осталось. Из этого заключаю, что мои новые коллеги, похоже, перерабатывать не любят. Зато Оксана Петровна, буркнув в мою сторону что-то приветственное, снова уткнулась в свои бумаги. Мне уже говорили, что на ней тут, по сути, всё и держится.

Я кивнул в ответ, достал стопку нормативки и принялся читать, решив пока отложить разборки с вычтехникой.

Итак. Наш сектор отвечает за связи партии с иностранными общественными организациями и движениями, которые служат инструментами внешнеполитического влияния. Через эти каналы КПСС и продвигает идеологические установки за рубежом, координирует международные кампании вроде «Борьбы за мир» или «Солидарности и пролетарского интернационализма».

Дальше читаю список вполне конкретных функций сектора:

Первое: курирование прокоммунистических международных организаций.

То есть надзирать над всеми этими зарубежными «друзьями» и аккуратно подталкивать их к правильным действиям.

Второе: связь с зарубежными партиями и движениями через «общественные» каналы.

Например, через Комитет солидарности, Комитет мира, прочие «белые» структуры устанавливаются контакты с освободительными движениями, оппозиционными партиями, миротворцами и им сочувствующими. Всё это, как я понимаю, нужно для одной важной цели — затруднить идентификацию всей этой деятельности как официальной политики СССР. Типа, это не мы, это они сами. Поэтому подписки о неразглашении и прочей ответственности, которые я сделал в кадрах, — отнюдь не формальность.

Третье: распределение материальной помощи и координация «активных мероприятий».

Это отдельный, не менее засекреченный пипец. Сотрудники нашего сектора напрямую участвуют в выделении финансовой и организационной поддержки зарубежным коммунистическим и левым организациям. Деньги идут через Международный отдел и подвязанные к нему фонды — вроде «Международного фонда помощи левым рабочим организациям». Дальше средства направляются десяткам партий по всему миру.

И всё это, разумеется, под контролем КГБ. У чекистов есть свои тайные каналы доставки этой помощи, свои методы отчётности, свои «люди на местах». Их задача — чтобы помощь не осела в чужих карманах, а дошла до нужных рук.

Читая служебные бумаги, наткнулся на занятную деталь: оказывается, Оксана, которая сидит рядом и методично перелистывает документы, вовсе не просто штатный сотрудник нашего отдела. В прошлом она — капитан КГБ, ныне в отставке, но, судя по всему, с прежними функциями, ибо сейчас курирует связи с органами. Ну, теперь все понятно. С чего ей вообще бояться секретарши Фалина? С таким-то прикрытием.

Она, в смысле Оксана, в том числе курирует и «Всемирный Совет Мира» — крупнейшую международную пацифистскую организацию, созданную ещё в 1950-м году по инициативе СССР. Причём курирует не формально, а вполне предметно: эта структура вообще считается ключевым объектом нашего сектора, своего рода витриной. Мол, смотрите, мы, советские миротворцы, за разоружение и взаимопонимание… А на деле — вполне рабочий канал влияния, разведки и, если понадобится, активных действий.

У других инструкторов тоже есть свои «подшефные» организации. Вот, например, моя соседка Агне курирует Всемирную федерацию демократической молодёжи со штаб-квартирой в Будапеште. Это международная молодёжная структура, объединяющая все прокоммунистические союзы под одной крышей.

С советской стороны контакты с ВФДМ обеспечивает Комитет молодёжных организаций СССР (куда входит ВЛКСМ и ещё куча союзов, о существовании которых мало кто в стране знает). И вот Агне, оказывается, следит за тем, чтобы ВФДМ исправно продвигала советскую позицию среди молодежи всего мира — от антиимпериалистических фестивалей до кампаний против ядерного оружия.

Серьёзная работа. А с виду кокетка и вообще дурочка местами. Хотя… нет, не дурочка. С придурью — да. Но явно не простушка.

Ха! А ведь Кирилл Балтача — тоже комитетский, и тоже капитан в отставке. Курирует он Ассоциацию содействия ООН в СССР — это у него основной фронт работы. А ещё — какую-то ФИДАК, о которой я первый раз слышу.

Молодой, а на самом деле не такой уж и молодой Веня, тридцати лет от роду, отвечает сразу три категории населения: молодёжь, журналистов и студентов.

Чем дальше читаю, тем сильнее удивляюсь — как же много в мире, оказывается, всяких организаций, о существовании которых я раньше либо вообще не подозревал, либо принимал за какой-то аббревиатурный фон в газетных статьях.

Всемирная федерация профсоюзов (ВФП) — базируется в Праге. Там же — Международный союз студентов (МСС), где от нашей страны представлены комитеты союзных студентов и Комсомол. Ещё в Праге — Международная организация журналистов (МОЖ), объединяющая журналистские союзы мира. От СССР там, понятно, Союз журналистов. А также, например, Всемирная федерация научных работников со штабами одновременно и в Лондоне, и в Париже. И как вишенка на этом торте — Христианская мирная конференция. Ну и прочие, помельче. Все они, как выясняется, в той или иной степени находятся под идеологическим влиянием Советского Союза.

Откинувшись на спинку стула, я задумался. Работа, казавшаяся мне поначалу синекурой, таковой на самом деле не является, и тут надо реально пахать!

Я даже слегка струхнул: а вдруг не потяну? Пока, конечно, никто особо не давит, с меня сразу всего и не требуют, но чувствую — это ненадолго.

Радует одно: я всё-таки депутат. А значит, у меня есть дело поважнее, повыше, посущественнее. И если что — можно будет сказать сакральное: «извините, у меня заседание».

Припоминаю, как тогда, в ложе, Горбачёв спросил у Анатолия Александровича — бывшего главы Международного отдела: «Хорошего я тебе зама подобрал?» А я, наивный, почему-то решил, что речь о заме Международного отдела. Сердце тогда даже приятно ёкнуло: ничего себе взлёт!

Оказалось — «всего лишь» зам… сектора. Ну и слава богу. Замом целого отдела ЦК я бы точно не потянул, да и вопрос: справлюсь ли я хотя бы с работой простого инструктора?

Одно хорошо — послезнание. С моим-то багажом, кое-что уже понятно наперёд. Вот, например, текущая «горящая» задача — съезд Всемирной федерации профсоюзов, который намечен на конец месяца. Там должны будут принять новую платформу, и, как мне кажется, она как раз должна быть выдержана в духе «социальной перестройки общества». Так сказать, созвучна идеям Горбачевской Перестройки. Это мягко, это приемлемо, это в идеологическом русле текущей мировой политики. И это мне понятно!

А вот Гриша… Наш Гриша пока живёт старыми иллюзиями и требует усилить влияние профсоюзов на властные структуры. Совсем неактуально по нынешним временам, ведь профсоюзы уже смотрят не в сторону руки, которая их реально кормит, а в сторону, как им кажется, свободы. Поэтому, думаю, не примут его платформу.

Порывшись на диске своего компа, нахожу текстовый редактор «Лексикон». Кстати, вполне годная штука. Я в нём, помнится, когда-то работал — и вот теперь руки и голова внезапно всё вспоминают. Неожиданно работать даже приятно.

Увлёкся. Сижу, строчу тезисы для новой идеологической платформы — аккуратно, складно, в духе времени. Даже втянулся. Настолько, что не сразу заметил, как Оксана Петровна подошла и тихо встала за спиной, читая с экрана, что я там накидал.

— Умно… и неожиданно! Чёрт… такое на съезде точно примут. А ведь я Грише говорила, но он как баран упёрся… — пробормотала она, отрывая меня от работы.

Отругать, что заглядывает через спину? Да как-то неудобно, ведь похвалила искренне.

— Думаю, это можно ещё мягче подать… Вот тут поправить бы формулировку. И здесь… Дай-ка! — попросила Оксана Петровна и, подвинув стул, с азартом принялась развивать мои идеи.

Уходили с работы мы уже почти друзьями. Ну, или союзниками — что в этих стенах даже надёжнее. Всё-таки совместный труд на моё благо — он объединяет.

— Анатолий Валерьевич, давайте я вас довезу. У вас же дом цековский? — Оксана Петровна и раньше не была замечена в панибратстве, а сейчас и вовсе прониклась ко мне уважением и обращается только по имени-отчеству.

— Если не трудно, — не стал отказываться я.

На метро толкаться не комильфо, хоть основной час-пик уже прошёл. Но и в восемь вечера толкучка там гарантирована.

Едем в её чистеньких и ухоженных «Жигулях». На торпеде лежит книжка «Проблемы идеологической работы в условиях Перестройки» с закладкой на середине и свернутая в трубочку «Правда».

— Ай, не спрашивай, как я квартиру получала, — разоткровенничалась по дороге Оксана. — Сколько лет в очереди стояла… думала, уже не доживу. Нет, в позапрошлом году всё-таки дали. И почти сразу — муж умер. Но метры, слава богу, успели и на него выделить.

— Сочувствую, — как можно искренне сказал я.

— Да мы уже разводиться собирались… да и развелись бы давно, только он — комитетский, как и я. А там холостых не поощряют, а уж если разведён — вообще рыть могут, разбираться. Так и жили… Я, Анатолий Валерьевич, в органах начинала — бумажки разные перебирала, потом в отдел пошла. Там с мужем и познакомились.

— А дети?

— Взрослые уже. Сын в погранвойсках служит, дочка замуж вышла за армянина и живёт в Баку сейчас.

— За армянина, а живёт в Баку? — удивился я.

— Ну да. Муж её в Совете Министров республики небольшой начальник. Собираются, правда, переезжать — некомфортно там стало. Но с квартирой трудно и работа хорошая… Да и не горит особо, в общем. Всё откладывают.

Угу… не горит. А вот в январе девяностого загорится.

— Могу помочь с работой, — неожиданно для себя предлагаю я. — Хорошо знаю Власова, ещё со времён, когда он был первым секретарём обкома в Ростовской области. Я ведь сам из Ростова… Попрошу его найти местечко. До Нового года уже в Москве жить будут.

— Шутите?.. — резко повернулась ко мне Оксана.

Острый, оценивающий взгляд моего персонального водителя — а чего, раз живём в одном доме, то и ездить на работу да с работы можем вместе — заставил меня усомниться в её безобидном прошлом. Нет, явно не только бумажки она в КГБ перебирала.

— Ничего я не шучу. Серьёзно. Давайте вводные данные… Решу вопрос. Я же сказал.

— Это… это неожиданно… — замялась Оксана, и в голосе её впервые за день прозвучало что-то почти домашнее. — А ведь у меня тоже есть пирожки! Ну, Катюша сказала, что вам понравились её, с маком… Может тогда ко мне в гости?

Затем, будто спохватившись, добавила:

— Хотя, конечно, поздновато уже…

Глава 25

Почему бы и нет? Баба нормальная, тем более соседи… Но поломаться ради приличия всё же стоит.

— Неудобно как-то… — промямлил я.

— К тому же, Фалин меня просил с тобой поговорить, — добавляет Оксана.

Ну раз так — идём сразу к ней.

Внизу нас встречает вахтёрша… или консьержка… или охранник — кто они теперь, чёрт их разберёт. Поздоровалась с Оксаной ласково, назвав «Оксаночкой». Меня, понятно, пока не знает, но могла бы поинтересоваться: мол, ты кто такой, парень, к кому направляешься? Но с Оксаночкой разрешила без лишних вопросов.

Иду к лифту и думаю — чего, собственно, от меня надо? С шефом я нормально расстался, не ругался, даже наоборот — пришли, так сказать, к консенсусу. Или Оксана решила отблагодарить от его имени… пирожками? Ой, чую, не всё так просто.

Оказалось, у нас с Оксаной Петровной квартиры идентичные — один в один планировка. Что было странным: двое детей, она с мужем… и всего двушка?

— Сын уже служил, и дали без него, — будто прочитала мои мысли хозяйка. — А так бы, если разнополые дети — могли и трёшку выделить. Но ничего, сейчас мне одной тут даже чересчур просторно.

Она грустно улыбнулась и кивнула на тапочки:

— Бери любые.

— У вас уютно, — пробормотал я, оглядывая квартиру.

И правда — по сравнению с моей казённой пустышкой тут всё как у людей. Причём дело вовсе не в дурацких слониках или цветочных горшках на подоконнике, и уж точно не в дизайнерских решениях, а в чём-то простом, настоящем, домашнем… В том самом уюте, который не купишь за деньги.

Вот, казалось бы, обычный табурет, а сверху — самовязанная подушечка. И сидеть удобно, и глазу приятно. На просторной кухне — ни хлама, ни выставки сервизов, но всё, что нужно, под рукой. Чувствуется: тут живут со вкусом, но без показухи.

Оксана, включив газ, быстро, прямо не сходя с пятачка перед столом, поставила чайник и ловко выложила на стол всё необходимое. Эргономика — всё продуманно до мелочей.

— Так, есть беляшики, есть пирожки с вареньем… малиновым. Что будешь? — спросила она.

— Э-э-э… — завис я, потому что хотелось и того, и другого. Но сначала — беляшики. Их я давно не ел.

Помнится, как‑то соблазнился на вокзале у кооператоров — и зря. Есть не смог: вкус странный, да и масло явно было не первой свежести. А тут — домашние, с любовью, да на хорошем, уж точно не машинном, масле. Для себя ж человек жарил.

— Понятно, тогда беляши… Сейчас на сковороде разогрею, потом чай попьём… А может, суп вермишелевый? Он, правда, вчерашний, в отличие от утренних беляшей, но…

— Беляшиков с пирожками вполне достаточно, — поспешно перебил я, желая поскорее перейти наконец к главному разговору.

— Так вот, вызвал меня сегодня Фалин…

Бывшая особистка не стала тянуть кота за хвост, а… наложила ему кильки.

Да, в квартире был кот, причём воспитанный. Хозяйки целый день не было, а он — ни тебе мяу у двери, ни погрома на кухне. Даже не нагадил где попало, а строго в коробку в туалете, как и положено культурному животному. Хотя, если честно, такой важный котяра вряд ли позволил бы тянуть себя за хвост.

Мощный, лобастый полосатик внимательно оглядел меня, явно оценивая. Я протянул ему палец — так обычно и знакомлюсь с котами. Не руку сразу — это чревато, могут и вцепиться. Палец — дело другое: понюхает, подумает… и тогда уже сам решит — принимать меня или нет.

Этот понюхал, поразмышлял секунду — и, не найдя во мне ничего достойного внимания, с царственным безразличием отвернулся, переключив всё своё внимание на свежую рыбку.

— С утра ещё пожарила пироги да беляши. Встаю-то рано, по привычке. И вот рыбку достала из морозилки… Парамон мой мороженую не любит, — зачем-то выдала мне эту информацию слегка смущённая хозяйка.

Видно, не слишком ей приятно исполнять просьбу Фалина и распинаться тут перед каким-то пацаном. Даже если этот пацан теперь её начальник.

— Да я и не собирался никуда стучать, — сразу дал понять, что меня недавний конфликт уже не волнует. — И водилу прессовать не буду. Я для него человек новый, а тут — целая секретарша руководителя отдела попросила! Только вот как теперь машины заказывать? Хотя, вроде как, мне положено… ну, то есть разрешено служебную, да?

Сделал такой хитрый заход, прозондировав тему. Вдруг удастся на совместные поездки напроситься.

— Разрешено, — кивнула Оксана. — Но раз уж живём в одном доме, если хочешь, можем и вместе ездить, на моей.

— Лады! На бензин скинемся, — с лёгкостью согласился я. — А почему Фалин про меня ничего не знал? Ну, не просто так же на серьёзную должность сунули молодого новичка…

— В том-то и дело, что не знал толком, сейчас же отделы реорганизуют, у нас из двух сотен народу стало три! У него головной боли хватает. Да и как бы ты отнёсся к заведомо бесполезному человеку, который в общем-то работу не потянет, а значит, в секторе будут проблемы? Наш, конечно, не основной в отличие от Европейского, например, но всё же.

— Думаешь, я бесполезен? — спросил я, откусывая беляш. — Может, уже на ты перейдём?

Беляш, кстати, оказался изумительным: сочным, с лёгкой остринкой и кусочками обжаренного лука в фарше. Всё как я люблю. Песня!

— Согласна, — кивнула Оксана. — Просто Лида говорила, что ты на такие вещи остро реагируешь.

— Да там сразу наезды начались, вот и пришлось ставить на место, — пояснил я. — А так-то… чего мне чваниться в своём коллективе? Тем более, я ж вроде как бесполезный сотрудник, — хмыкнул я, в целом признавая, что пока толку от меня действительно немного. Но это пока.

— А вот не уверена я в твоей бесполезности, — возразила Оксана. — Нюансов ты, да, пока не знаешь — и это нормально. Но у тебя есть видение. Ты не копаешься в проблеме, а сверху на неё смотришь и сразу видишь, как решать… Удивил ты меня сегодня. Так бы вообще просьбу Фалина не стала выполнять.

— Да ладно. Если ты про съезд профсоюзов, то там всё на поверхности лежит. После всего, что в Европе творится, было бы странно ожидать, что профсоюзы вдруг резко воспылают любовью к идеям марксизма-ленинизма. Теряем авторитет, Оксана… теряем.

— Ну, пока острая ситуация только в ГДР, — попыталась возразить она. — Но на выходных приезжала делегация оттуда, основные вопросы обсудили. Хонеккер справится…

— Неделю-две — и «уйдут» его в отставку, — категорично заявил я. — Они там напуганы все до икоты и уже не знают, что делать. Смотрят на нас, как на старшего брата, а мы сами, извини, в растерянности. Сейчас только жёсткими, силовыми методами можно хоть что-то удержать. Но кто там — я многозначительно кивнул на потолок, — на это решится?

— Думаешь, как в Праге надо?..

— Ага. Только танками и солдатами сейчас можно что‑то остановить. Да и то — с оговорками. Люди там уже разагитированы по самое не могу. Все ждут, когда та самая стенка рухнет — и можно будет шагнуть в светлое будущее с двумя сотнями сортов колбасы на прилавках.

— У тебя что, есть какая-то информация? — слегка насторожилась Оксана.

— Да откуда? — пожал я плечами. — Простая логика. Посмотри на масштаб протестов, на то, с какой решимостью люди чуть ли не врукопашную идут на митингах. А причина — не из тех, что решаются словами. Народ теперь будет требовать дел.

— Ну… формально, конечно, это не совсем в ведении нашего сектора, — произнесла Оксана медленно. — Но я вижу, у тебя мнение обдуманное. У меня, кстати, другое… Но не будем же мы спорить, верно? — спросила она, улыбнувшись.

— Отчего ж, можем и поспорить. Ну, хотя бы на то, что Хонеккер уберут в ближайшее время. Вот только на что ставим?

— Ха! Ха…ха…ха…ха… А ты азартен, Парамоша! — не сдержалась Оксана. — Ладно. Если окажешься прав — я тебе помогу не только с профсоюзами, но и вообще со всеми делами. Плотно и до конца года. А если нет — я тебе ничего за перевод в Москву не буду должна. Я про зятя говорю. Идёт?

Парамон, услышав своё имя в столь фривольном исполнении, мяукнул с явным неодобрением и, подняв полосатый хвост трубой, гордо удалился из кухни… закрыв лапой за собой дверь! Во как. Чтобы не мешать, что ли?

Вот что значит — член семьи особистов! Жуть… Дрессированный он у неё, не иначе. А может, котяра ещё и — страшно сказать — подслушивает и стучит куда надо? Придётся следить за базаром. Ха-ха!

— Да ты и так ничего не должна, я же сказал.

— Нет, я так не могу… Про то, что ты креатура Власова, я уже слышала. Только вот не понимала, где вы с ним могли пересечься. А, оказывается, вы земляки. Ну, теперь одной загадкой меньше.

— Ты, если чего надо — спрашивай сразу. Я эти загадки не люблю. А насчёт помощи… ладно, считай, что не будешь должна.

В самом деле, чего спорить? Я всё равно выиграю. Хонеккер ушёл в той реальности — и сейчас уйдёт. Или, может, его убрали — я не в курсе, как-то не особо интересовало. Помню только, что к концу октября его уже не было. Я по футбольным матчам ориентируюсь. «Динамо» Дрезден тогда первый матч второго раунда в Кубке чемпионов играл, и я за них болел.

Надо будет посмотреть, когда играл… тьфу, когда будет играть.

Кстати, ещё вспомнил: стена рухнула как раз во время ответных матчей второго раунда Кубка УЕФА! Выходит, я сейчас только что и дату её падения вычислил. Клёво, чё…

Только что дальше с этой датой делать? В той жизни мне, честно говоря, было плевать. Ну рухнула и рухнула. Я тогда по тёлкам бегал, да мечтал в спорт обратно вернуться. Даже учёба в Новочеркасском политехе особо этому не мешала. К тому же для меня она была несложной.

— Бери, бери, куда мне их девать? — настаивала Оксана, провожая меня.

Пакет с пирожками она мне буквально всучила. Впрочем, я особо не сопротивлялся. А чего, вкусные ж… Вообще, признаться, пожалел, что отказался от супчика. Хозяйка — она же и моя подчинённая — готовить явно умеет.

Поздно вечером, когда я уже собирался ложиться спать, в дверь вдруг постучали. Осторожно так, едва слышно.

Конечно, я догадывался, кто это. Но всё же открыл — уж очень деликатно стучали, даже робко.

Надо, пожалуй, поощрять у Светки этот условный рефлекс: будет наглеть — кукуй под дверью, если трезвая и вежливая — милости прошу, выслушаю.

На этот раз она была и вежливая, и трезвая. Аюкасова предстала в короткой плиссированной юбке и была накрашена в стиле «смерть мужикам». Но судя по поношенным тапочкам с помпонами вместо туфель пришла не соблазнять. По крайней мере, не с порога.

— Толя, можем поговорить?

— Вообще-то, Аюкасова, я уже спать собирался. Так что если хочешь — говори быстро.

— Так… быстро… э-э-э… — засуетилась гостья, и, собравшись, огорошила: — Короче, хочу, чтобы ты сходил со мной в ресторан!

— Хм… неожиданно. А теперь, будь добра, медленно: зачем это тебе — и на кой-оно мне?

— Да мне в группе не верят, что я с тобой знакома! Девки дразнят, и ничего не докажешь! А на выходных у одного парня днюха, и он всех пригласил… Короче, платить не надо, вести себя буду хорошо, просто придёшь, как мой знакомый…

— Знакомый, а не твой парень. Я правильно понимаю? — насторожился я. — И что значит «вести себя хорошо»? Как известно, что русскому хорошо, то немцу — смерть.

— Только не ляпни это в ресторане, — поморщилась Светлана. — Именинник — немец. Из ГДР.

Девушка уже отморозилась, пришла в себя и попыталась соблазнительно изогнуть бедро. Дешёвый трюк. Я лишь презрительно дёрнул уголком рта — не впечатлило.

— Подарок ещё покупать, — буркнул я. — Я этого немца откуда могу знать?

— Подарок я уже купила, не парься. Да посидишь часик, и домой поедешь.

— А ты?

— Ну, а я потанцевать хочу. Там много парней будет…

— Не катит! — категорично отказал я.

— Почему-у-у? — обиженно промычала соседка по дому.

— Ну, сама посуди: придём мы вместе, а потом ты на других парней вешаться будешь? Я же в результате буду выглядеть как лопух… Оно мне надо?

— Да ведь ты не знаешь там никого! Тебе не всё равно? А хочешь, я тебя познакомлю с кем-нибудь?

— Зато твои подружки меня знают, раз требуют подтверждения. И вообще, с чего они тебя дразнят? Что ты им сказала? А? Признавайся, красавица.

— Ф-м-м… ф-м-м… Что учились вместе, дружили… Сейчас, мол, уже не особо общаемся, но ты, если что, всегда поможешь, — посопевши, выдала она версию, похожую на правду.

Светка и не врёт! Чудеса, да и только.

— Хорошо. Только так: вместе приходим — вместе уходим. И уезжаем тогда, когда скажу.

— Ладно! — быстро кивнула Аюкасова, боясь, что передумаю.

И вот нахрена я согласился? Да просто любопытно с этим немцем пообщаться. Ведь он явно блатной сынок какого-нибудь дипломата высокого полёта. Другие в МГИМО не учатся.

Глава 26

С утра с Оксаной паровозим в ЦК к восьми. Надо, чтоб Гриша глянул и благословил наши вчерашние наметки. Тем более он у нас из тех, кто появляется на работе стабильно на час раньше.

— Неплохо… — тянет шеф, перелистывая бумаги. — Но как-то… беззубо, что ли. Ладно, Толя — молодой сотрудник, ему простительно. Но ты, Оксан, что? Ты же прошлый раз материалы к профсоюзному съезду готовила — всё чётко было. А сейчас что случилось?

— Мир изменился, — отвечает его подчиненная. — Теперь надо гибче быть…

— Да тут одни общие слова! — отмахивается шеф, раздражённо тыча пальцем в лист. — Вода.

— Конкретики добавим, — соглашаюсь я.

Шеф вздыхает и откладывает папку.

— Чёрт с вами… Не знаю, Фалин это утвердит или нет.

— Григорий Михайлович, ну вы же сами знаете — он подпишет, не особо читая, — напоминает моя коллега.

— Не сомневайтесь, дожмём мы его, — добавляю я. — Теперь задача другая: сделать так, чтобы нашу платформу поддержали все. С поляками, правда, будет заруба. У них сейчас в профсоюзах «Солидарность», а эти слов не подбирают.

Шеф, хмыкнув, помрачнел.

— Знаю. Польшу мы, считай, уже из рук выпустили… Сейчас, глядишь, и ГДР под раздачу попадёт… как ты, Толя, пророчишь… Ладно. Езжай на свой Съезд. Вечером будешь? Начерно по всем пунктам пробежимся.

— Ясен пень. Раз приеду попозже, то имею моральное право свалить пораньше, — кидаю напоследок свою коронную фразу и выхожу из кабинета следом за Оксаной Петровной.

Идём к себе, на рабочие места. Коллеги в отделе на нашу с Оксаной совместную работу реагируют сдержанно, но с заметным интересом. Впрочем, с утра никто ещё толком к работе не приступил — чай, разговоры о личном.

— То-о-оля-а-а, — нараспев протянула Агне. — А откуда у тебя такой харо-о-оший костюм?

И, не дожидаясь ответа, без всякого спроса ухватилась за лацкан пиджака.

— Купил в ЦУМе, — буркнул я, аккуратно высвобождаясь.

— В закрытой отделе, ой… секции? — проявила осведомлённость Агне.

Сегодня она была в светлых брючках — не вызывающих, без намёков, но очень хорошо на ней сидящих.

— Я бы тоже хотела такую щика-а-арную весчь!

— Скромность украшает девушку, — напомнил я и поспешил свалить на заседание.

Вечером удалось поговорить с Мартой. Правда, половину разговора она отчитывалась по нашим коммерческим делам, а в конце поведала о новом правительстве в Норвегии.

Из сбивчивой речи подруги я, если честно, нихрена толком не понял — плохо это или хорошо, что к власти пришли новые люди? Какая-то коалиция: Хейра, христианская народная партия и партия центра. Ладно, спрошу на работе у своих — там точно в курсе.

— Новая правоцентристская коалиция, как и прежний кабинет в составе Рабочей партии, не имеет парламентского большинства и будет искать поддержку у других партий, — «пояснила» мне Оксана, когда я поделился новостями.

Вот и что она сказала? Для меня это прозвучало как заклинание вуду: ни что случилось, ни чем это грозит — непонятно.

— Сам знаю, — тем не менее важно соврал я.

— Что-то не слышно о потрясениях в ГДР, — ехидно заметила Оксана, намекая на наш недавний спор.

Однако с датой отставки Хонеккера я, понятное дело, «угадал». Сняли его восемнадцатого, в среду.

А ещё восемнадцатого дембельнулся Бейбут. Но поехал, гад такой, не ко мне — в столицу, а к себе, в Казахстан. Не иначе с намерением покорить там всех баб: часть из них попортит, часть… ну, с остальными он ещё не определился, что делать. Ко мне же обещал заехать, как только сможет.

Ну не гад ли? Я ему тут уже и местечко присмотрел, и варианты прикинул… а он — в казахские степи укатил.

В среду вечером у меня были дела в институте, и после всех заседаний я рванул туда, так что на работу попал только девятнадцатого.

Захожу в кабинет сияющий, с газетой «Правда» в руках.

— Знаю я, что сняли, — спокойно отреагировала Оксана, читая газетную статью. Это была даже не статья, а небольшая заметка. И начиналась она так:

«Генеральному секретарю Центрального Комитета СЕПГ Товарищу Эгону Кренцу… от…»

Короче, наши СМИ тупо тиснули поздравительную телеграмму от Горбачёва. И попробуй тут пойми, что произошло нечто масштабное — сняли генсека!

Со стороны всё выглядело по-дружески: один генеральный секретарь поздравил другого. Как будто так и было задумано ещё лет пять назад, и не иначе как с одобрения Кремля. Подавляющее большинство граждан СССР, уверен, вообще не поняло, что случилось что-то важное в самой дружественной нам социалистической стране.

Но, конечно, не у нас в отделе.

— Я это ещё вчера знала, — сообщила Оксана, не отрываясь от газеты.

— Ты где вчера была? Так-то я тоже вчера знал, даже заходил к тебе… — не удержался от вопроса я.

— У меня встреча была… со знакомым… в ресторане, — ответила Петровна и неожиданно покраснела.

И правда — причёска у неё новая, и брошка какая-то неслужебная.

Сотрудники и сотрудницы посмотрели на Оксану Петровну с заметным удивлением — значит, случай и вправду неординарный. Даже Катя оторвалась от моего компьютера — а уж про Агне и говорить нечего: я уловил в её глазах хищный блеск, сулящий Оксане Петровне скорый, но, вероятно, вежливый допрос с пристрастием. Сначала вежливый, а потом — с пристрастием.

Такое событие в отделе: у Оксаны Петровны свидание! Какой тут, к чёрту, Хонеккер?

Тут то как раз мне и позвонил Бейбут. Домашнего телефона у меня пока нет — к слову, надо бы озаботиться этим, — а вот номер служебного я оставил в крайкоме Красноярского КПСС.

— Чё тебе там делать-то, дома? — ворчу я в трубку. — На учёт становиться не надо, ты из Красноярска призывался… Какие девки? Что, тут их мало? Давай ко мне приезжай!

— Э-э… у вас таких нет, — со знанием дела возражает друг.

— Тебя ж, дурака, женят. Забыл?

— Не женят!

Тьфу…

— Что, солда-а-ат хочет погулять? — с пониманием протянула Агне, когда я положил трубку.

— 'А я чё, да я ничё —

я молоденький ещё.

Если конь не нарезвился —

не поделаешь ничё…' — сквозь зубы пропел я.

— А у тебя талант! — моментально сделала стойку Катя. — Поёшь красиво. Давай я тебя на седьмое ноября запишу от нашего отдела? Что за песня?

— Не помню, где-то слышал, — честно признался я и тут же открестился: — А выступать я не буду. На публике голос садится.

У меня вообще такое бывает: вдруг выскакивают из головы обрывки песен, цитаты из книг или фразы из кинофильмов будущего.

Недавно вот ляпнул Игоряну, одногруппнику:

— А знаешь, в чём сила, брат?..

Тот сразу напрягся, посмотрел на меня внимательно, будто я его сейчас бить буду. Пришлось доводить фразу до конца.

Новый приятель, похоже, впечатлился — по крайней мере, задумался.

— Как сняли-то его? Штази? — пытал я Власова, когда заехал к нему в Совет министров РСФСР — просить за Оксаниного зятя.

— Как-как… — Власов поморщился. — Ну представь заседание Политбюро ЦК СЕПГ. Хонеккер собирается переходить к повестке дня, и тут председатель Совета министров ГДР Вилли Штоф вдруг берёт слово и заявляет: «Предлагаю, чтобы товарищ Хонеккер оставил пост генерального секретаря партии». И всё.

Власов сделал паузу и добавил сухо:

— Это всё, что я сейчас знаю. А знал бы больше — всё равно ничего бы не сказал.

— А что за тип этот… Кренц?

— Бывший председатель Пионерской организации имени Эрнста Тельмана и руководитель Союза свободной немецкой молодёжи, — пожал плечами Власов. — Ты этим не заморачивайся, свои проблемы решай… И да, с переводом я тебе помогу. Мне тут справочку по твоему Аре… Ара Грачики Мнацаканян… принесли. Толковый парень, в должности не потеряет. С ним сегодня свяжутся… Кстати, мне говорить, что это по просьбе твоей сотрудницы?

— Можно я сначала позвоню, узнаю? — попросил я.

— Да, конечно. И Марту можешь набрать, если надо, — разрешил Власов.

— Да вот только что общались. Спасибо. Кстати, что там нового на Политбюро? — спросил я. — Оно же сейчас как раз идёт.

— Главреда «Правды» сняли… Фролова вместо него поставили, — махнул рукой Власов. — Да тебе это, наверное, неинтересно. А вот то, что в РСФСР свои структуры по партийной работе будут, — это знать полезно. Единственная республика ведь была, где таковых не имелось.

Он замолчал, а потом добавил как бы между прочим:

— Да… и ещё твой банк проверяют. Вчера должны были приехать. Но ты не переживай — команды «рыть» у них нет, просто сейчас все кооперативные банки трясут. По российским я уже дал указания. В ваш вообще Жорика отправил.

— Жорика? — не врубаюсь я о ком речь.

— Ага. Дембельский аккорд ему устроил, — усмехнулся Власов, пребывая в полной уверенности, что такого типа, как Жорик, я не могу не знать. — Он отпросился управляющим в «Столбанк». Новый банк, через месяц запускаются. Кстати, может, и к тебе за консультацией заглянут — я уже сказал, что у меня есть такой знакомый, как ты, который во многом разбирается.

Он бросил взгляд на календарь на стене.

— Да там сегодня-завтра уже закончить должны…

— Спасибо, конечно. Только это не мой банк: его мои друзья-кооператоры создавали… — уточнил я. — Но, разумеется, чем смогут, тем помогут новой коммерческой структуре… А этим проверяющим ничего там не нужно? Банкет, может?

— Банкет? — переспросил Власов. — Ну, если хотите… Вот только ручку золотить не надо. Это уже уголовно наказуемо.

Ужинаю в кооперативном кафе — нашёл недалеко от Совмина. Зашёл туда в надежде, что «кооперативное» значит «вкусное». Ага, щас.

Котлета жёсткая, гречка недоваренная, да ещё и сухая… А я гречку люблю по-человечески — с маслицем. В крайкомовской столовой в Красноярске его всегда отдельно продавали, кусочками. Я их в ещё горячую кашу кидал — и порядок. А тут…

Даже не думал, что буду скучать по Красноярску.

Хотя, стоп! А чего это я вообще по общепитам мыкаюсь? У меня же есть Алиса — та самая, что обещалась и готовить, и убирать. Я, конечно, за работу ей платить буду — не вконец же охамел. Да и тётку её с Гордоном уже свёл… А где ответные услуги?

Нашёл в кармане две копейки — сдача с покупки газет в киоске «Союзпечать». Звоню на домашний к каратистке, подружке Цзю.

— Э-э… Мне бы Алису… Копытню, — припомнил я её запоминающуюся фамилию.

— А как вас представить? — строго поинтересовались на том конце провода. Та самая тетя Ира, очевидно.

— Представьте меня на «Мерседесе», с сигарой в зубах и… — не удержался я.

Пип… пип… пип… — тётка бросила трубку.

Чёрт. Она же в банке работает — шуток, поди, не понимает. И вообще, понесло меня не к месту.

Что ж… надо искать, у кого разменять десятик. Но народ от меня шарахается — уже стемнело, да и фонарь, как назло, рядом с будкой не горит.

Хотя… чего я парюсь? Десятиком же можно оплатить. Он почти такой же по размеру. Во всяком случае, в прошлой жизни я так сто раз делал.

— Это Штыба беспокоит. Мне бы Алису, — снова попал я на строгую тётку.

— Это ты опять… э-э… какой Штыба? Ты не шутишь? — Ирина, очевидно, про меня наслышана, потому как тон сразу сменила.

— Кто же с таким шутит? Привет, кстати, от меня Осипу Ивановичу… — почти как пароль произнёс я имя главбуха банка. — Так где Алиса?

— Она, к сожалению, в больнице… — после паузы ответила Ирина. — Анатолий Валерьевич, простите, не узнала вас по голосу…

— Что-то серьёзное? — всполошился я.

— Нет, в общем-то… В гинекологии она лежит. Могу номер дать… Кстати… — тут она замялась. — А вы телефон того парня с узкими глазами можете дать?

Упс… А не залетела ли Алиска от Цзю?

— Нет у меня его телефона. Увижу — передам, что его ищут, — соврал я на всякий случай. — Вы лучше скажите, какая больница…

Что с Алисой — Ирина так и не раскололась, но больницу и палату назвала. Ладно, завтра заеду, узнаю.

Я уже собрался бросить трубку, как вдруг на заднем плане услышал мужской голос с отчётливым акцентом:

— Реалли Штыба? Дай мой… дай твой трубка…

— Анатолий Валерьевич, тут с вами поговорить хотят… — крикнула Ирина.

Оп-па! Попались голубки… Хм. Алиса ведь тётку хотела выжить, а теперь, выходит, самой места в квартире нет — раз Гордон там так поздно ошивается.

— Анатолий, добрый вечер… — голос в трубке был вежливый. — Разговор к вам есть. Личный. Как будет время…

— Завтра с утра могу заехать, — прикинул я.

Утром двадцатого я как штык в банке. Для клиентов он открывается с десяти, но все служащие на работу приходят на час раньше.

— Проверка у нас, Толя, из Госбанка, — шёпотом сообщил Гордон, хотя мы сидели в кабинете одни. — Позавчера ещё началась, нас даже не извещали…

Тьфу ты, развели секретность. Зря, похоже, заехал.

— Знаю, — отмахнулся я. — Данилов Георгий Владимирович у них главный?

Гордон вздрогнул и кивнул.

— Всё будет нормально. Банкет можете им организовать потом… Вот только денег давать не надо. Даже если попросят. Да они и не найдут ничего — им этого не поручали.

Гордон нервно усмехнулся:

— Они уже нашли. Причём то, чего нет!..

И откуда у тебя такая информация?

— А Данилов сейчас здесь? — спросил я, не ответив на его вопрос. — Поговорить бы с ним…

— В бухгалтерии, — ответил Гордон. — Осип Иванович с ним… Как бы у старика сердечный приступ не случился…

— Знаешь что, наберу-ка я сейчас одного человека. Может, он ещё не уехал на Политбюро, — пробормотал я и заметил, как уважительно посмотрел на меня Гордон Бэнкс.

Глава 27

— «Алтай» у него, — говорю я Гордону и поясняю на всякий случай: — Телефон такой, в машине. Типа вашего сотового, только не для всех и не везде. Связь особая, для партийно-номенклатурных работников.

Хотя мой компаньон, думаю, и так знает, что это за штука. За тот год, что Гордон Бэнкс в столице, он уже изрядно пообтесался, а сейчас ещё и русский интенсивно учить начал. Во всяком случае, слово «бл@дь» выговаривает отчётливо. Кто научил — не знаю.

Власову мне дозвониться удалось. Александр Владимирович подтвердил, что приказа «тиранить нас» не было, а вот шугануть ретивого инспектора он не вправе. Да и заседание у него сейчас — и так в последний момент я его перехватил.

Все это время Гордон смотрел на меня с нескрываемым интересом. Хотя, как мне кажется, моя связь с предсовмином самой большой республики СССР для него не так уж и крута — куда весомее выглядит дружба с норвежской принцессой. То есть помогу я или не помогу — в его отношении ко мне ничего принципиально не изменится.

А если учесть, что я ему ещё и тётю Иру подогнал… так он, выходит, вообще мне обязан.

Идём в кабинет главбуха — там сейчас основное действо. Хотя и у девочек в отделе сидит делегация, но меня интересует именно старший.

— Ну-с, давайте по третьему кварталу теперь, — устало сказал немолодой дядя с горбатым носом, терзавший нашего Осипа Ивановича.

Дядька, к слову, на нас с Гордоном не обратил никакого внимания. Так… муха залетела.

— Георгий Владимирович… — слегка повысив голос и добавив в интонацию нотку официальной обходительности, цепляю я взгляд проверяющего.

— Что?.. — встрепенулся дядя. — Нет! Я — Константин Михайлович. А Георгия Владимировича… вы только через час сможете застать. А вы, простите, кто? Сотрудник?

Говорит слегка настороженно, но пока ещё не понял, с кем имеет дело.

Не спеша достаю корочку члена Верховного Совета. И они сработали: дядька сразу же подобрался, словно ему внезапно напомнили, что не он тут самый главный.

— Э… Данилов на встрече. Будет вот-вот, не позже чем через час. Может, я могу быть чем полезен?

— Да вряд ли. А вот Данилову я, возможно, понадоблюсь. Разговаривал вчера с предсовмином Власовым, и Александр Владимирович обмолвился, что, мол, может понадобиться помощь… Вот мой рабочий телефон… Я на бумажке запишу. Визиток, простите, ещё не завёл.

— Это же номер ЦК? — недоверчиво разглядывает бумажку инспектор.

— Да, это мой рабочий, — киваю я небрежно. — Я — зам завсектора в международном отделе ЦК. Так что если что — пусть Данилов не стесняется, звонит. Связь, как видите, прямая. А пока — работайте, товарищи…

Разворачиваюсь к Гордону:

— И это… вижу я, что работа напряжённая. Ты бы банкет в субботу организовал товарищам из Госбанка — по случаю окончания проверки.

— До субботы, может, и не успеем… — пробормотал дядька, ошеломлённый количеством новой информации.

Я, похоже, конкретно его из колеи выбил. Всё ж пацан на вид, а такие фамилии упоминает! Тут хочешь не хочешь, а задумаешься. Тем более корочка члена Верховного Совета СССР — не шутка. Не станет же человек с такой бумажкой врать, что работает в ЦК.

— Разве? — делаю невинное лицо. — А мне вот говорили, вам тут на день-два работы… Ну что ж, давайте тогда в воскресенье соберём банкет. Глядишь, и я присоединюсь. А в субботу, к сожалению, занят — с девушкой на день рождения иду, — припомнил я своё обещание Аюкасовой.

— А с чем, позвольте узнать, помощь, товарищ… Анатолий Валерьевич? — всё-таки не удержался и крикнул мне в спину Константин. — По линии ЦК? Верховного Совета? Или, быть может, Совета Министров?

— Это вы у своего шефа спросите. Он в курсе, — не оборачиваясь, ответил я.

— Карашо получилось. Нет проблем, — довольно крякнул на прощание англичанин, пожимая мне руку.

Затем он вызвал своего водителя, который прикатил не в «Роллс-Ройсе», как мне бы того хотелось, а в самой обычной «Волге», и распорядился отвезти меня на заседание.

В пятницу вечером набираю номер Ирины — и кто бы вы думали там? Правильно. Опять Гордон Бэнкс. Этот англичанин, по-моему, уже прописался у Алисиной тётки. Во всяком случае, его тапочки под кроватью и зубная щётка в стаканчике, уверен, уже стоят.

Ой, бедная племяшка… Выживут ведь из хаты. Квартира-то бабкой Ирине оставлена.

Кстати, так и не получилось заехать к Алисе в больницу, хоть и собирался. Дел — куча, ничего не успеваю. И это при том, что в институте я уже больше недели не появлялся.

В ЦК приходится выкладываться по полной, и Оксана Петровна мне тут серьёзнопомогает…

— Да, рыть перестали — после того как Данилову сказали, кто приходил и предлагал помощь. А сегодня проверку вообще закончили ещё до обеда, — сообщает меня Ирина. Голос у неё бодрый, даже с ноткой удивления. — А банкет, как ты и предложил, будет в воскресенье, двадцать второго…

— Да, я так сказал. Но мне, если честно, не очень хотелось бы там быть…

— Анатолий, я прошу… Твоё имя сейчас что-то значит. И для банка это было бы… полезно.

— Ладно, — вздыхаю я. — Говори адрес и во сколько.

— Кстати, можешь со своей девушкой… Ну, с той, про которую говорил, что с ней на день рождения идёшь…

— Это просто знакомая, — перебил я. — И вряд ли она захочет два дня подряд бухать.

— Ты ж не пьёшь… — проявила осведомленность по поводу моей персоны Ирина.

— Я-то нет, — подтвердил я. — А вот она…

Но я оказался не прав — Светка с радостью согласилась посетить один и тот же ресторан «Арбат» два раза подряд!

Специально её позвал — хотел оценить степень Светкиного интереса ко мне. А то когда она приглашала меня на днюху к своему немцу, то упирала на то, что в «Арбате», мол, есть эротическое варьете: сама она такое не любит, а вот мне должно понравиться. И вообще, у неё, дескать, полно вариантов, с кем пойти, но просили пригласить именно меня.

— Видел я в Норвегии подобное, — лениво отреагировал я. — А мой друг даже приват-танец заказывал.

— Врёшь! Хотя… ты не врёшь обычно, — Светка закусила губу, разглядывая меня. Наверняка пыталась отыскать на моём лице следы вселенского стыда, который, по её мнению, просто обязан испытывать за такое любой приличный коммунист.

Короче, на банкет идти она согласилась. Вишь, как оказалось — и без чьих-то просьб готова со мной время провести!

На самом деле к Светке у меня есть ещё одно важное дело. Я всё-таки решил навестить чету Горбачёвых. Ну а что? Раз звали. Надеюсь, заведут разговор о развале соцлагеря. Я вот, кстати, до сих пор толком не понимаю, как сам Горби к этому относится. Думаю, вряд ли с восторгом. Скорее уж просто плывёт по течению.

Сегодня, кстати, закончился съезд в Венгрии, и парламент принял решение о многопартийных выборах. Мало того, решили ещё и президента выбирать. Будет, конечно, ещё референдум в ноябре, но мне и так всё ясно.

А вдобавок сегодня же в Болгарии министр иностранных дел опубликовал письмо, в котором сдержанно, но вполне однозначно призвал… к изменениям в стране. С учётом того, что происходит в ГДР и Польше, ситуация для соцлагеря складывается, мягко говоря, критическая.

Оказалось, отмечать день рождения мы будем не в «Арбате». Где-то там, в подвале, ниже первого этажа, есть ещё ресторанчик — «Лабиринт» называется. «Арбат» — это для ориентира, чтобы понятно было, куда ехать.

А я-то уже губу раскатал на варьете. Оно, насколько я знаю, в главном зале — в «Арбате» я бывал. А вот в «Лабиринте», думаю, такого безобразия не предусмотрено.

— Нам в малый зеркальный зал, — важно сообщила Светка швейцару у входа.

Одета она сегодня была на удивление неброско: джинсы да белая кофточка. Зато причёска — «от кутюр», как она сама выразилась. Я, конечно, в этом не разбираюсь, но если Светка похвасталась, значит, что-то там действительно замороченное.

Зеркальный зал оказался спрятан в глубине ресторанного комплекса. К нему вёл узкий коридор с двумя поворотами, обитый тёмным деревом.

По дороге у меня возникло стойкое ощущение, что я выхожу из общего ресторанного пространства во что-то более закрытое, почти интимное. Словно мы шли не на вечеринку, а на тайную встречу каких-нибудь масонов.

Оглядываю зал. Столиков здесь десятка два, не больше. Овальные, круглые, рассчитаны максимум на четверых, и почти все пока пустуют. Но есть небольшая сцена. Там девушка в вечернем, строгом и блестящем, играет что-то на фортепьяно.

Вдоль стен — зеркальные панели в латунных рамах. Свет — матовый, с потолка, слегка рассеянный. Всё вместе создаёт эффект уюта для избранных. Или для тех, кто решил, что он избранный.

Наши четыре столика стоят в углу, откуда нам уже машут рукой.

Только подошли, как официант принялся раздвигать ширму из резного дерева — почти как шторы. О как — нам ещё и дополнительную приватность создают!

Пока, кроме нас со Светкой, на месте всего трое: сам именинник и две девушки.

— Зер гуд! Здарствуйте, Толя! — Фриц на Светку особого внимания не обратил, мне же обрадовался, как выигранному в лотерею автомобилю.

Впрочем, причина радости выяснилась быстро: немец оказался боксёром-любителем. Плюс, как оказалось, про меня был наслышан. И девицы, его подружки, — уж не знаю, как он сразу с обеими управляется, — явно тоже знают, кто я такой.

Одеты они, не в пример Светке, дорого и вызывающе. У одной вообще на шее цепь с массивным кулоном. Причём цепь такая, что в девяностых любой браток носить её счел бы за счастье. Разве что кулончик в виде сердечка снял бы — больно уж он бабский. Ну, или заменил бы на крест с бриллиантами — чтобы и по моде, и по понятиям.

Болтаем на немецком, что вызывает у подруг некоторое недовольство. Те вроде как понимают немного, если говорить медленно да ещё и повторять — чему-то же их в МГИМО всё-таки учат. Но мы-то — бегло.

Светка, как и обещала, ведёт себя тихо. В основном молчит, лишь сдержанно улыбается. Даже подарок вручила без слов — просто протянула Фрицу коробочку с часами в корпусе из жёлтого металла.

Механизм, по всему видно, дорогой. Интересно, откуда у Аюкасовой такие деньги?

Народ постепенно подтягивается, и вскоре компания собирается полным составом: шесть парней, включая меня, и десяток девушек. Причём видно, что почти все они друг друга знают: одногруппники, однокурсники. Но внимание почему-то достаётся в основном мне. Даже немного неловко стало.

Тем временем официанты расставляют на столах закуски и выпивку. Так, что тут у нас… жюльен, мясо по-французски, рыба — всё на уровне. В копеечку, думаю, влетит Фрицу этот праздник.

Персонал работает почти незаметно, как разведка: подходят тихо, говорят вполголоса. И музыка ненавязчивая — вроде бы рядом, но как будто издалека и беседовать не мешает.

Из минусов — кресла. Удобные, не спорю, но с такой низкой посадкой, что хочешь не хочешь, а взгляд постоянно уходит вниз, на стройные ноги девушек. А они в этот момент как раз затеяли поздравления, вставая одна за другой. И все как одна — в коротких юбках или платьях.

Исключением была лишь Аюкасова. Но и в джинсах Светка на фоне подруг не терялась. Даже Фриц скосил глаза на округлый зад моей спутницы, пока я отвлёкся на официанта… В зеркале настенном видел.

— Тост! Тост! Твоя очередь, Толя! — запищала вдруг одна из Фрицевских подружек, захлопав в ладоши.

Гости дружно повернули головы в мою сторону.

Ну что ж, мне есть что сказать. Встаю, оправляя пиджак:

— Фриц, я знаю, твоя учёба подходит к концу, и скоро ты уедешь домой, а потом, возможно, куда-нибудь дипломатом… И начнётся новая жизнь, наверняка интересная, насыщенная. Но я очень надеюсь, что время, проведённое здесь, в Союзе, ты не забудешь. Желаю тебе новых впечатлений, побольше радостных моментов и поменьше разочарований. Прозит!

Все зашумели, чокаясь и выпивая. Фриц наклонился ко мне и сказал по-немецки:

— Родителей переводят сюда, в посольство. Так что, может, и мне тут местечко найдётся…

Я кивнул, а чуть позже, уже в разгар веселья, спросил:

— А как ты вообще относишься к тому, что сейчас у вас в стране происходит? Что Хонеккера сняли и всё такое?..

К тому моменту я успел перетанцевать с половиной девиц. Некоторые — уже изрядно нетрезвые — прижимались ко мне весьма многозначительно. А вот Аюкасова держала дистанцию, как и обещала. И пила, как ни странно, немного… Берегла себя для завтрашнего банкета?

— Отношения у Хонеккера с Горбачёвым давно не сложились, — делится откровениями именинник. — Он всё мечтал растопить лёд с Китаем, наладить связи. А Горбачёв, говорят, ему как-то прямо сказал: мол, ваши мысли не должны быть лучше наших, а мы в Кремле о китайцах думаем плохо.

Фриц пожал плечами:

— Так что друг другу они давно не нравились. Папа, во всяком случае, совсем не удивлён, что Горби за Хонеккера не заступился.

Делаю в голове пометку: если вдруг буду обсуждать эту тему с Михаилом Сергеевичем, то об уходе Хонеккера жалеть не стоит. Ну, уже не зря сходил на вечеринку!

— А вообще папа сказал, что перестройка нам не поможет, — продолжил Фриц. — Глупо менять политическую систему, а экономику оставлять в прежнем состоянии.

— Поверь, — ответил я, — экономику менять ещё глупее, если делать это резко. А вот политическую систему как раз можно и нужно. Только тоже — плавно.

— Идём потанцуем! — вдруг раздался рядом громкий голос, заставив нас с немцем прервать интересную беседу.

— Что? Руки убрал! Я тебе… — донеслось следом.

Глава 28

Я оглядел наше уютно отгороженное пространство — Аюкасовой нет. Зато возмущённый вопль из зала всё расставил по местам. Моя подруга, судя по всему, отошла попудрить носик… или, наоборот, откуда возвращалась.

Теперь вопрос только в том, нужна помощь Аюкасовой, или тем смельчакам, что вздумали с ней спорить?

Вырвавшись за ширму, как шумный медведь, и едва не снеся к чёрту эту хлипкую преграду — а как иначе? Я ж, можно сказать, своё спасать мчался, — увидел картину, слегка не совпадающую с той, что успел нарисовать себе в голове.

Светка стоит и фигачит ладошкой по башке толстенького армянина средних лет. Била с чувством, с толком, с расстановкой — будто годами вынашивала эту мечту. Армянин, офигев от такой экспрессии, лишь беспомощно пытался прикрыть руками уже вполне оформившуюся лысину.

Рядом — незнакомая девушка. Худая, бледная и откровенно испуганная.

Светка, зараза… напугала девушку, а мужика ещё и побила⁈ Так, по крайней мере, сначала показалось.

Но оказалось — нет. Толстенький дядя тащил незнакомку на медляк, видимо, на правах человека, который её «ужинал». Ну а что — логично ведь: кто девушку «ужинает», тот её и танцует. Не он эти правила, в конце концов, придумал.

Вот только девушка совсем не была в восторге от перспектив потанцевать со стареющим ловеласом. Светлана же просто вступилась за новую знакомую. А знакомится Светка быстро и решительно — особенно когда под хмельком.

Два мачо из союзной республики, расположившиеся за столиком неподалёку, были, мягко говоря, не первой свежести — зато с явным достатком. Одни только массивные золотые печатки на толстых пальцах чего стоили! Такими можно было не только хвастаться, но и орехи колоть. А при необходимости — и убеждать собеседника «весомым аргументом».

Вот они и пригласили поужинать двух студенток… Нет, не МГИМО, там, извините, не такие дуры учатся, которые не понимают, зачем их зовут в ресторан. Эти были попроще — вроде как будущие швеи из техучилища или что-то типа того.

А девчонки, надо признать, были классные! Мой внутренний козёл-изменщик даже облизнулся.

Вот, собственно, и вся история.

Светка, побив дядю и явно довольная собой, повела новую подругу к нам за ширму — отпаивать. Надеюсь, не вином, а то ведь девочки до этого пили коньяк. Разумеется, армянский, — ну, что наливали, то и пили — и девице, по идее, уже должно хватить. Впрочем, понижать градус тоже неправильно.

— Клянусь, я только потанцевать хотел! — пучил глаза неудачливый ухажёр, с опаской косясь на мои кулаки.

— Точно? — грозно уточнил я, хотя развивать конфликт не собирался: дело вообще-то не моё.

— Мамой клянусь!

Ну раз мамой…

Пока я прощался с обиженным на жизнь и на женскую непредсказуемость гостем из Закавказья, Светка успела и сама тяпнуть, и Жанну — так звали спасённую — угостить.

— Я стюардессой буду, — делится своими планами на жизнь Жанна. — А училище это так… чтобы мамка не ругалась.

К тому моменту девушка окончательно оттаяла после хамско-собственнического поведения своих кавалеров и влилась в нашу компанию уверенно и легко. Даже чересчур легко — буквально через четверть часа она умудрилась перетянуть внимание Фрица с двух МГИМОшниц на себя, красивую.

И надо сказать, они — я про мечты о небе — имели под собой основания. Ноги у Жанны были длинные и стройные, как… да блин, как две параллельные прямые: красивые, уходят в бесконечность и никогда не пересекаются. И мордашка — если уж продолжать аналогию с геометрией — по циркулю, что называется.

Я и сам от себя не ожидал, как вдруг пропел:

Стюардесса по имени Жанна,

Обожаема ты и желанна…

— Штыба, можно тебя попросить? — тут же вмешалась Аюкасова. — Ну, не пой ты больше никогда! У меня чуть серёжки из уха не выпали от твоих завываний.

Вот давно подметил: чем Светка пьянее, тем меньше в ней тактичности.

— Свет, — присмотрелся я, — а у тебя вообще-то одна серёжка. Вторая, боюсь, моего вокала не выдержала. Реально, не вру — второй нет!

— Чёрт! Наверное, обронила где-то… — ощупав ушки, пьяная Аюкасова отодвинула стул и, не найдя пропажу, полезла под стол, при этом совершенно неделикатно оттопырила свою пятую точку. Без всякого умысла, понятно.

— Я извиняюсь… — раздался рядом вежливый мужской голос. — Позвольте, от нашего стола вашему…

И именно этот пикантный, я бы даже сказал эротический, момент выбрал пострадавший армянин, чтобы принести бутылку вина в качестве жеста примирения. Стоит, держит бутылку двумя руками, а сам разглядывает… ну скажем так, качественные американские джинсы. Вернее, ту их часть, что сейчас доступна взгляду.

Да и я, признаться, не сразу сумел отвести взгляд от округлых форм своей спутницы.

А Светка ещё и вертелась… Совершенно, разумеется, не осознавая, какой эстетический удар наносит мужикам в радиусе пяти метров.

— Не стоило вам… Хотя, почему нет⁈

Я вырвал бутылку вина и демонстративно сжал кулак — так, чтобы сразу стало понятно: у нас тут своя компания.

— Жанночка, там вещи твои на стуле остались, и Марина тебя ждёт, — якобы искренним тоном произнёс гость с юга, не теряя надежды вернуть беглянку за свой столик.

— Нашла! — вдруг раздался радостный вопль из-под стола. Сам стол при этом ощутимо содрогнулся, не иначе как от удара Светкиной головы, а я успел поймать и падающую бутылку, и какую-то покатившуюся следом за ней тарелку. Всё-таки реакция у меня есть!

— Я, наверное, пока за сумочкой сбегаю… — неуверенно пробормотала Жанна, снова потеряв осторожность и обретя веру в людей.

— Щас, ага! Сама схожу! — рявкнула на неё Аюкасова, выбираясь из-под стола.

И вскоре с нами бухала ещё и Жаннина подруга — Маринка.

Напоследок я взял контакты Фрица и оставил свои. Зачем? Да просто на всякий случай. Мир, как известно, тесен и непредсказуем — особенно если ты член Верховного Совета, а он — будущий дипломат. Вдруг пригодимся друг другу.

Такси быстро довезло нашу троицу до дома. Светка-конфетка потащила Жанну к себе, а я, поймав неодобрительный взор вахтёрши-охранницы, потопал пешком по лестнице. Решил, что лучше прогуляюсь, чем поеду в лифте с двумя подвыпившими дамами.

Очень понимаю теперь америкосов из моего будущего, которые в инструкциях для сотрудников будут писать: «не рекомендуется ездить в лифте с женщинами наедине». Мудро. Особенно если одна из них — Светка Аюкасова.

Утром делаю зарядку и вдруг осознаю, что телу конкретно не хватает нагрузки. Забросил я тренировки совершенно. Ну хоть разминку сделаю…

Чёрт. Сегодня же ещё одно мероприятие — банкет. И опять с той же ненадёжной дамой. Поговорить насчёт приглашения на дачу к её тёте вчера так и не вышло, так что — сегодня напрошусь обязательно.

— Можно Жанна пойдет с нами, а? Она классная! — теребит меня за лацкан пиджака расфуфыренная Аюкасова.

Выглядит она сегодня не как студентка МГИМО, а как жена какого-нибудь нефтяного магната. Бежевое платье в обтяжку подчёркивает всё, что следует подчёркивать, колье из жемчуга поблескивает на острых девичьих ключицах, серёжки с камушками — неброские, но сразу видно: вещь недешёвая. И колечко на пальчике — по дизайну явно не из «Ювелирторга». Может, и не заграничное, но наверняка от какого-нибудь ювелирного кооператива.

Ах да. Ещё бежевые, в тон платью, туфельки на солидном каблуке с золотистым напылением.

И, судя по всему, Светка была без бюстгальтера. Намёки под тканью скромные, но читаются.

Вспомнив её вчерашнее вращение задом под столом, я собрал всё своё мужество в кулак и пробурчал:

— Да можно, конечно… Тем более ты её уже и одела, и накрасила…

Жанна стояла рядом и выглядела даже лучше, чем вчера. Светка — мастер макияжа, тут без вопросов, а короткая юбочка моей подружки на длинных ногах Жанны смотрелась особенно дерзко — почти вызывающе.

— А вот лифчик, Аюкасова, ты могла бы и надеть, — заметил я, не без ехидства. — Хоть трусы-то не забыла?

— Нет! Показать⁈ — не растерялась Светка.

Ё-моё… Жанна от нашего диалога даже покраснела и отвела взгляд. Интересно, сколько ей лет вообще? Спиртное-то уже можно?

— Одевайтесь, живо! Не май месяц, на улице ветер, — командую я девицам. — Жду внизу, у машины. Пять минут — и уеду без вас!

Машину, разумеется, прислал Гордон. Едем опять в «Арбат», только теперь — в зал на первом этаже. Ну, это уже их дела — мне без разницы.

По пути осторожно выясняю возраст Жанны… Говорит, после десятого поступила. Почему-то у них школа ещё не перешла на одиннадцатилетку — странно, я помнил иначе. Ну да ладно…

— А откуда сама? — уточняю у девушки.

— Бобруйск… — отвечает она, чуть смущённо.

— При слове «Бобруйск» собрание болезненно застонало, — внезапно продемонстрировала знание классиков Светка, а значит, мой давний подарок ей на днюху — двухтомник Ильфа и Петрова — она всё-таки читала. Я же всегда говорил: книга — лучший подарок!

— Ага. «Бобруйск считался прекрасным, высококультурным местом», — радостно поддержала новую подругу не менее начитанная будущая стюардесса.

Компания в машине у нас, как ни странно, подобралась культурная. Это даже водила отметил.

— Молодцы, девушки! А вот мои дочки книжки читать не хотят… — горестно вздохнул он, оглянувшись на моих фей на заднем сиденье.

Я благоразумно третьим туда не сел. Вот ещё — самому лезть в западню.

— Анатолий, молодец, что нашёл время приехать, — приветственно обнял меня Бэнкс.

На моих спутниц он едва обратил внимание, и даже то, что их оказалось две, его нисколько не смутило. Светка у меня за спиной тихонько фыркнула, заметив такое… если не пренебрежение, то уж равнодушие точно.

В зале был практически весь штатный состав банка — от директора до уборщицы. Присутствовал и Жорик: я, конечно, запарился, но фотку его всё-таки нашёл, так что узнал сразу. Имелась и пара-тройка проверяющих, немного ошарашенных широтой размаха банкета.

М-да… Я ведь всего лишь намекнул, мол, банкет бы неплохо, а уже вконец обрусевший Гордон понял меня буквально. В результате — столы ломятся от еды и напитков. Да ещё и банкетку сняли целиком в одном из самых недешёвых ресторанов Москвы. Это ж какие деньжищи-то в никуда ушли⁈

Гости здороваются с нами, а формальный глава банка Антон Егоров приветствует меня с особым энтузиазмом. Светке он и вовсе с почтением поцеловал ручку, чем заслужил её снисходительную улыбку. А вот Жанна удостоилась лишь нейтрально-вежливого кивка, что тут же навело меня на мысль о том, что родственные связи моей подружки для Егорова не секрет. Молодец, пробивной малый. Кстати, нашёл его в своё время Гордон — переманил из «Жилсоцбанка».

Мы хоть и не опоздали, но приехали последними. Остальные, думаю, подтянулись заранее. Это меня так уважают… или Гордон с Егоровым заранее выдрессировали своих подчиненных?

Сажусь, скромно наливаю себе сок. Народ вокруг нарядный — все при параде. Разве что жена Осипа Ивановича, вижу её, кстати, впервые, выбивается из общего строя: самовязанная кофточка, старомодная брошка… И держится как-то неуверенно. Не иначе, только ради мужа сюда пришла.

Чем хороша банкетка — так это уединением. Здесь даже правительственные делегации любят поужинать — чтоб без посторонних ушей. В основном зале всё по-другому: шум, гвалт, толчея. Туристы, интеллигенция, «по записи».

Есть ещё полузакрытые ложи — знаю такие. Узкие, камерные, максимум на дюжину человек. Если бы нас было поменьше — можно было бы и там расположиться. Тоже вроде как на людях, но не в толпе. Уютно и по-своему престижно.

Имелись здесь и отдельные кабинеты — сам я там ни разу не бывал, но пару раз слышал. Вот где может заседать высшая номенклатура — министры, члены Политбюро и иже с ними. Условия там соответствующие: толстые стены, плотные двери, тишина. Может, даже санузел свой имеется — чтобы вообще без выхода в люди. И официанты, само собой, все проверенные.

Светлана как-то рассказывала, что ужинала в таком кабинете — с тётей, дядей и каким-то иностранным гостем. Там, говорит, даже вход был не с Тверской, а отдельный.

Ну, нам это, конечно, уже чересчур. А вот если бы меня туда пригласил… например, Горбачёв… Хотя с чего бы это? Не такие уж мы и знакомцы с ним. По большому счёту, единственный реальный шанс побеседовать с Михаилом Сергеевичем в приватной обстановке — это моя взбалмошная знакомая.

Оглядываю интерьер банкетки — всё-таки я здесь впервые. И, надо сказать, впечатляет. Грузинский стиль с явным уклоном в дорогой шик: резное дерево, ковры, чеканка на стенах. Видно, что делали не для простых смертных, а для уважаемых людей… таких, как я, например. Ха-ха.

Звучат тосты. Я незаметно цыкаю на Светку, и та послушно ставит бокал с вином на стол, не допив. Молодец, всё поняла с полувзгляда. За Аюкасовой, конечно, не уследишь, но хоть постараюсь присмотреть, чтобы совсем не напилась.

А вот Жанна, ошалев от роскоши и важности гостей, жахнула полный бокал красного. Вино это, между прочим, не такое уж и безобидное.

Рядом со мной посадили Жорика — того самого, которого я опознал по фотографии. Смотрит он на меня вполне благожелательно.

Сухопарый дядька, под полтинник или чуть больше. Глаза умные. Никакой показной роскоши — ни цепей, ни перстней, зато костюм явно дорогой. Хотя не разбираюсь я в этом. Но выглядит он хорошо.

Сидим, беседуем.

— Мы вас по всем позициям закрыли, — произносит Георгий Владимирович с лёгким, почти отеческим покровительством.

— Да меня-то что… Это вон Егоров — молодец, наладил работу, — отмахиваюсь я, не принимая похвалы.

— Ну, не скромничай. Я в курсе. Меня ведь именно за тебя просили…

Он на секунду запнулся и тут же поправился:

— Простите, не так выразился… Попросили, чтобы мы не усердствовали особо. Хотя с другими коммерческими банками работаем по-честному, «без дураков». А тут сказали — мол, товарищ Штыба за них ходатайствовал.

Он пожал плечами — мол, что тут такого.

— А я что ж… мне нетрудно. Тем более Госбанк я всё равно покидаю.

— Знаю, в какой-то «Столбанк» переходите, — подтвердил я. — Если помощь понадобится — совет, контакт — обращайтесь. Или ко мне, или, скажем, к Гордону Бэнксу.

— Толя, да чем ты помочь можешь? — усмехнулся Жорик и даже махнул рукой. — Я в Госбанке двадцать пять лет оттрубил. Всех и всё в банковской системе знаю. Не думаю, что у тебя есть такие связи, как у меня.

Вот теперь как-то… неприятно. Что это было? Намёк, что я — мелкая сошка? Или что я ему должен буду?

— Ну, связи у меня тоже имеются, — ответил я, глядя собеседнику прямо в глаза. — Хоть и нет двадцати пяти лет стажа…

В кабинет вдруг вошли два дяди с каменными мордами. На официантов они были похожи примерно как я — на прима-балерину Большого театра.

Так… это кто ещё такие?

— Толя… — негромко, но с нажимом продолжил Жорик, явно желая добавить себе веса. — Я, между прочим, в своё время с самим Горбачёвым встречался. Я же сам со Ставрополя…

— Э-э… — протянул я. — И Раису Максимовну, стало быть, знаете?

— А как же! — оживился он. — Помню, в семьдесят втором, что ли…

— Ну, тогда поздоровайтесь со своей старой знакомой, — ехидно предложил я.

Для меня всё стало ясно: эти два типа, которые без стука и с наглой уверенностью зашли в банкетку, — сотрудники девятки. Ибо следом за ними в зале появилась… Раиса Максимовна Горбачёва.

Светка, коза! Она что — позвала на банкет тётю⁈ И ладно бы позвала… Почему мне ничего не сказала⁈

Глава 29

То, что у подружки рыльце в пушку, стало заметно по её физиономии: Светка, уловив мой внимательный взгляд, тут же вильнула глазами в сторону тёти.

— Раиса Максимовна? — первым опомнился Жорик.

— Извините, что помешала, товарищи… и господа, — произнесла гостья, бросив взгляд на Гордона, который застыл с грибочком на вилке, явно узнав её.

Впрочем, удивляться тут было нечему. Времена, когда жён генсеков держали в тени, давно прошли, и Раиса Максимовна сейчас — фигура вполне медийная.

Я встаю и, пользуясь тем, что нахожусь ко входу ближе других, протягиваю руку первой леди страны. Охранники, что интересно, даже не дёрнулись — видно, были предупреждены. А может, просто знают меня — видели, например, раньше.

— Я тут была неподалёку и узнала, что моя племянница, — она кивком указала на Светку, — что-то празднует. Вот и решила зайти — проверить… как она себя ведёт. Сестру, к сожалению, в столицу вытащить не удаётся, приходится приглядывать самой. Хоть Светлана уже и не ребёнок…

Тут Раиса Максимовна улыбнулась и, разведя руками, добавила:

— Но, как вы знаете, маленькие детки — маленькие бедки, а большие…

Фраза прозвучала с чуть извиняющейся интонацией — то ли за внезапное появление, то ли за возможные выходки взбалмошной племяшки.

Впрочем, всем известно, что говорить Раиса Максимовна мастак — пожалуй, не хуже, чем её знаменитый супруг. А с учётом того, что слова она выговаривает правильно, не коверкая ударения, в отличие от генсека, слушать женщину даже приятно.

— Анатолий, раз уж ты здесь, можно тебя на пару слов? — выловил я своё имя из общего потока гладкой речи.

Ну вот… Зачем это? Ругать за Светку, что ли, будет? Так вон она сидит — трезвая как стёклышко. Что даже удивительно.

Бля…

Так вот почему Аюкасова сегодня не пьёт! Знала, что родня пожалует. Хитрая бестия…

Но с этим я потом разберусь. Сейчас же отказывать жене генсека смысла не вижу. Тем более она со всеми тепло попрощалась, Светке шутливо (а может, и не совсем шутливо) погрозила пальцем — и, ни секунды не сомневаясь, что я последую за ней, вышла в коридор.

По той же траектории иду и я.

— Слушаю вас… Говорите сразу, не стесняйтесь, — решаю облегчить ей задачу. — Знаю, вы человек прямой…

— Я⁈ — удивилась Раиса Максимовна так, словно я только что обозвал её… ну, скажем, алкашкой.

Да, это я, конечно, не то ляпнул. Ни Михаил Сергеевич, ни его супруга прямотой никогда не отличались. Уж что-что, а маскировать слова и желания они умели виртуозно.

— Я вижу, вы за Светлану волнуетесь… Не переживайте — я лично прослежу, чтобы она много не пила, — поспешил я заверить женщину, зачем-то навешивая на себя ответственность, о которой меня даже не просили.

— Спасибо, конечно. Очень кстати… Но я не об этом, — слегка растерявшись, пробормотала Раиса Максимовна, заставив меня внутренне чертыхнуться: «какого черта я лезу со сложными обещаниями, которых от меня и не ждут?»

— Поговорить я хотела насчёт шубы… Вот, зима пришла в Москву… И, как всегда, неожиданно, — улыбнулась Раиса Максимовна. — Вчера и снежок первый выпал.

— Позавчера, — машинально поправил я. — Но он уже подтаял… Подождите, а с шубой что-то не так? Вы уже надевали её?

— Да всё так! Шуба — высший сорт! — с нескрываемым удовольствием подтвердила Раиса Максимовна. — Не знаю, какую ты там своей норвежской подружке подарил — не видела. Но эта… Всё-таки баргузинский соболь — это нечто!

— Там ещё мех особый, — с готовностью подхватил я, радуясь смене темы. — У баргузина ведь пять степеней седины. Селекция, сортировка, это всё вручную делается. Серая дымка — редкость!

— Да, Миша рассказывал… Он, кстати, рассчитался с тобой?

— Сразу! — заверил я. — Так что насчёт шубы?

— Ещё одна такая нужна — подарок к Новому году для жены Чаушеску. Елена её увидела, когда они с супругом гостили у нас в стране по линии политбюро… В общем, очень просила. Прямо загорелась.

— Жене Чаушеску… — тупо повторил я, и в голове тут же всплыли кадры расстрела этой самой Елены и её мужа… Откуда? То ли хроника, то ли газетные фотографии, виденные когда-то мельком.

И ведь всё это случится до конца этого года. У меня и в тетрадке даже записано: Румыния, декабрь, Чаушеску. Так что, шуба, увы, женщине не понадобится. Ни к Новому году, ни вообще.

— А для чего они приезжали? — зачем-то спросил я. Ведь не моё это дело.

Но Раиса Максимовна, как ни странно, ответила:

— В ноябре у них очередной съезд партии, и Чаушеску переизберут ещё на пять лет… Впрочем, это не так уж важно. Так что, поможешь?

— Постараюсь. Надо только узнать, есть ли такой мех в наличии. Думаю, за пару дней всё прояснится.

— Тогда приглашаю тебя к нам на дачу на следующих выходных. Заодно и расскажешь. Идёт? — предложила Горбачёва.

— Да я с радостью! — согласился я.

Захожу в банкетку и тут же натыкаюсь на плотное, настороженное молчание. Ни следа недавнего веселья. Лишь Светлана безмятежно ковыряет вилкой в тарелке с салатом.

— Ну что, ушла? — не поднимая глаз, спросила она очевидное.

— Да. К сожалению, не удалось уговорить остаться, — немного приврал я, поскольку даже не пытался. — У неё, понятно, свой график.

— Ну, тогда можно и выпить, — оживилась подружка, тем самым подтвердив мою догадку о причинах своего воздержания.

И дальше градус веселья в нашей тесной компании — подогреваемый, сами понимаете, каким градусом — постепенно вернулся в норму. Даже скользкие шуточки пошли в ход. В общем, отдохнули на славу.

На обратном пути развожу, как и обещал, изрядно пьяненьких девушек по домам. Хотя за Жанной настойчиво пытался приударить один из отважных ревизоров.

— Она что, у тебя жить будет? — интересуюсь я в машине, кивая на сонную то ли ещё швею, то ли уже стюардессу.

— А что? Тоже хочешь? А вот обломись! — фыркнула Светка. — Ишь ты! Мне, видите ли, шубу не подарил, а тёте — уже вторую, значит?.. Ладно, своей Марте — я понимаю. Но чем я хуже тёти, скажи на милость?

Светлана дала понять, что причину визита Раисы Максимовны она знала заранее. А ведь я за весь вечер ни словом ни с кем не обмолвился о теме нашего с Горбачёвой разговора. Да меня, собственно, и не посмели расспрашивать.

— Может, тем, что за шубы платит Михаил Сергеевич, а ты — голодранка, живущая на стипендию? — ответил я.

— А вот и нет! — оживилась Светлана. — Помнишь подарок Ленке нашей?.. Тьфу, прости Господи, не хочу её по новой фамилии называть… но ты понял.

— Ну?

— Так вот, кооперативчик мы с подругой открыли. Бельё будем шить… Да не простое, а с перчинкой. Спрос будет, попой чую.

— Ну, раз попой… — я покосился на пятую точку Светки, потом — на голые ноги Жанны, у которой юбка, как назло задралась так, что стало ясно: на девушке вовсе не колготки, а тонкие чулки.

Я чуть шею себе не свернул с переднего сиденья. Представляю, каково бедному водиле, который всё это в зеркало заднего вида может наблюдать.

А везёт сейчас нас банковская «Волга», которая сегодня дежурная.

— Анатолий Валерьевич, я вам больше не нужен? — с уважением, даже с каким-то излишним почтением поинтересовался грузный шофёр средних лет.

— Нет, конечно. У тебя и так дел по горло — всех надо по домам развезти.

Чёрт… Он ко мне на «вы», а я ему «тыкаю». Неловко как-то. И я ведь даже отчества мужика не помню. Вроде Мишей зовут…

В понедельник заскочил на работу, потом на сессию, и уже после неё поехал, наконец, в больничку, где лечилась Алиса.

Доехал на дребезжащем автобусе с запотевшими окнами и запахом мокрых пальто. Оказалось, Костина подружка лежит в какой-то запинде, далеко от метро, а ловить такси вечером — та ещё затея.

Лечебное заведение с порога отбивало всякое желание болеть. А ведь пока ехал, даже успел помечтать: красивые медсёстры, ничего делать не надо — лежи себе, кайфуй. Но действительность оказалась совсем иной: выцветшие стены, линолеум с потрёпанными краями, запах хлорки вперемешку с ароматами наверняка невкусного обеда. Где-то на стойке приёмного покоя про «благие перемены» в стране уныло бубнит радио.

В руках у меня тяжёлая авоська: яблоки в газетной бумаге, редкие по нынешним временам апельсины, банка сока и конфеты — импортные, ещё из старых запасов. В общем, набрал под завязку.

В гинекологию, само собой, не пустили, но Алиса обнаружилась неожиданно — тут же, в приёмной. Сидела на скамейке в коридоре, рядом с каким-то типом.

Так… а это кто ещё такой?

— С ума сошёл, Толик? — удивилась девушка. — Зачем столько? Тут же больница, а не банкетный зал.

— А ты почему тут сидишь? Костю ждёшь? — пошутил я с намёком: мол, друг у тебя есть, а ты…

— Нет. Он сказал, что только в ноябре появится. Перед каким-то турниром…

— Турнир по боксу, Болгария — Европа. Мы с Костей от СССР там участвуем, — пояснил я и со значением ещё раз глянул на парня.

— А я знаю, — неожиданно влез в разговор тот. — Цзю с Эмилем Чупренски будет драться. А вот твой соперник пока неизвестен… Ты, Штыба, я так понял?

— Угу, — кивнул я, слегка насторожившись.

— А я — Евгений, руководитель комсомольской ячейки нашего курса. Вот, приехал навестить Алису, да тетрадки привёз с лекциями.

Ого. Парень не тушуется. Сам представился, сам руку протянул, и даже сразу пояснил, с какой стати тут сидит: мол, ничего личного, чисто комсомольское рвение.

— Ты, я вижу, бокс любишь? — уже дружелюбно интересуюсь я.

Ну, раз он не ухажёр Алискин, то могу и автограф дать, а не в лоб, как хотелось поначалу.

— Не, — отмахнулся Женька. — Просто «Советский спорт» читал по дороге. А так я больше ушу уважаю. Мы с Алисой ещё и туда вместе ходим.

— Хороший вид спорта, — кивнул я. — Не бокс, конечно, и не карате, но тоже ничего.

— Да это почти карате! — простодушно влезла в разговор Алиса.

Завязалась беседа — и, надо сказать, довольно интересная. Женька оказался простым парнем, без пафоса, как и полагается комсомольскому вожаку. Причём, вожаку правильному.

Но при этом какие-то виды на Алиску он, судя по всему, всё же имел, так как уходить никуда не собирался. Что ж, уйдём тогда вместе. А то знаю таких ушлых: я уйду первым — а он полезет целоваться к подруге моего друга. Нехорошо выйдет.

— Что, прям и живёт у нас? А ещё богатый… — разочарованно протянула Алиса, узнав о наладившихся отношениях между Гордоном и Ириной.

— Может, поженятся? — попытался обнадёжить я.

— Вряд ли, — со знанием дела возразил Евгений. — У англичанина выбор-то, думаю, имеется. Ничего, место в общаге у тебя всё равно есть.

— Вот радости-то! — всплеснула руками Алиса. — Познакомила, называется, на свою голову…

Девушка выглядела по-настоящему расстроенной.

— Тебе долго ещё тут тусоваться? — интересуюсь.

— Неделю ещё. В пятницу, надеюсь, выпишут… Так что можешь передать это старым развратникам, — усмехнулась Алиса, но как-то грустно.

Разговор на этом сам собой сошёл на нет, и мы с комсомольцем решили удалиться.

На прощание полез обниматься к Алисе, крепко прижав к себе упругое девичье тело в одном только больничном халатике. И всё это под завистливым взглядом Женьки. Ему-то такое пока не светит. А мне можно — на правах старого друга. Или на правах друга друга… В общем, неважно. Главное — позлить этого чересчур правильного вожака.

Идём до остановки вместе.

Осенняя московская слякоть раздражает, хочется тепла и моря. Но у нас даже на юге сейчас не покупаешься. А как там, интересно, в Болгарии в ноябре? И вообще — в каком городе матч-то будет? А может, зря я от Филиппин отказался? Там хоть тепло…

— Если не сильно напрягаться, ну, скажем, по часу раза три в неделю, то весь курс месяца за три выучишь… — доносился сбоку бубнёж моего спутника.

Блин. Пока я мысленно грелся у моря, новый знакомый, обнадёженный моим молчанием, уже вовсю агитирует меня заняться полузапрещённым ушу. Сань-Да, что ли. Судя по его описанию — нечто среднее между рукопашкой и кикбоксингом. От ушу там, по большому счёту, только дыхательный комплекс. Но этим меня не удивишь — дыхательные техники я и так знаю.

— Эй, малолетки, закурить имеется? И вы вообще, кто такие? Чё на нашей территории забыли? — дорогу нам перегородили несколько угрюмых личностей разной степени наглости, опьянения и оволосения. Один даже был лысый, как бильярдный шар.

— Совсем обнаглел, дядя? Тебе слово «каратэ» что-нибудь говорит? — Женька, до этого пафосно рассуждавший о крутости своего ушу, с тем же пафосом изобразил какую-то стойку… И тут же был снесён могучим ударом алкаша.

— А дядя-то, похоже, бывший боксёр, — заключил я секунд через двадцать… Ровно столько мне понадобилось, чтобы объяснить этому любителю покурить и ещё одному его товарищу, что они неправы.

Остальные сдриснули сразу, увидев мою короткую и, главное, хладнокровную расправу. Ну или испугались Женькиного каратэ — тоже версия. Ха-ха.

— Ну-ка, покажи морду… Э-э-э… братец кролик, — покачал я головой. — Синяк будет. Вас что, только бить учат? А уворачиваться — нет?

— Я не ошидал просто… — мрачно оправдался комсомолец, с трудом ворочая языком и сплёвывая на снег кровавую слюну.

На этом попытки вовлечь меня в секту ушистов он прекратил. Да и не до теорий уже было: впереди замаячила остановка, а к ней как раз подкатывал мой автобус. К счастью, маршруты у нас с Женькой оказались разные.

Глава 30

На следующий день, утром разговариваю с Красноярском по поводу шубы. Телефон ателье, которое у нас на цокольном этаже МЖКашного дома, слава Богу, был у меня записан. Я вообще предусмотрительным стал. Ну, а как иначе? В нынешние времена связи решают многое.

Тётя Ира, родня Лукарей и директор этого кооперативного ателье, — меховой авторитет нашего микрорайона. Да что там микрорайона — всего города! На шубах она собаку съела, и не одну.

И на этот раз меховых дел мастер меня не разочаровала.

— Как раз сезон баргузинского соболя, с середины октября, — сообщила она мне новость так, будто речь шла о грибах. — Сейчас только его и несут. Но если хочешь, чтоб шуба смотрелась — лучше брать зимний мех. Он плотнее, блестит и не лезет.

— Понимаю, — усмехнулся я. — Зимняя шубка и у соболя побогаче будет.

— Вот именно! Но слушай… откуда у людей столько денег на такие шубы? — вздохнула тётя Ира.

— Ну так кто-то в торговле работает, кто-то — в кооперативе, — философствую я. — А кое-кто просто удачно вышел замуж…

— А ещё говорят, в стране кризис, — хихикнула женщина в трубку. — А у нас, вон, — на баргузина очередь!

— Вообще-то последние две шубы жена Горбачёва для себя заказывала, — говорю я, правильно поняв намёк насчёт денег. — Так что ты не парься — деньги я вышлю сразу. И цена не особо важна.

На работе и в институте у меня всё ровно, хотя в универ за последние две недели я заглянул всего раза два. Чисто так — отметиться. Но даже этого хватило, чтобы местные девчонки вызнали про меня всё и начали осаду.

Особо отличилась одна — Лена Лисичкина из Ровно. Подсела ко мне, пока занятия не начались и мой сосед по парте Игорян не подошёл.

— Толя… так же тебя обычно зовут? Или предпочитаешь по имени-отчеству? — томно промурлыкала она, склоняясь ко мне и обдавая сладковатым ароматом духов.

С Леной, несмотря на стройную фигуру и вполне себе приятное личико, общаться, если честно, совсем не хотелось. Было в ней что-то… утомительное. Вот, например, на прошлой паре она умудрилась устроить скандал с преподом, доказывая, что зовут её не Лена, а Алёна, и обращаться к ней следует исключительно так. Причём упиралась с каким-то особым, почти агрессивным, напором.

Немолодой уже преподаватель — добродушный толстячок, с лицом, как у плюшевого бегемота — имел на этот счёт собственное мнение, подкреплённое зачёткой и списком студентов, но спорить с девушками явно не умел, равно как и приказывать. В итоге их перепалка задолбала всех, включая самого препода.

Так что, когда Лена-Алёна подсела ко мне за парту, я сразу напрягся, подозревая в собеседнице дуру. Причём дуру активную.

— Хочешь — Толяном зови, — отвечаю осторожно. — Или как тебе удобнее.

— Ей удобнее «милый», — хихикнула с соседней парты ещё одна гимнастка. Правда, уже не действующая, как Лисичкина, а, так сказать, на пенсии — постарше и, надеюсь, поумнее. Двадцать два года, спортивная травма и полная неопределённость в плане дальнейшей жизни. Вот и пошла в тренеры.

— КОЗАнцева, отвянь! — огрызнулась Лисичкина.

— Я КАзанцева, — с усталостью поправила та. Судя по интонации, эту шутку она слышала уже не в первый раз.

— Так вот, Толя, у меня ведь в субботу день рождения. И отмечать его собираюсь в одном кафе…

— А я в субботу уже приглашён в гости, — сразу отмазываюсь я. Тем более, это чистая правда — еду к Горбачёвым.

— Да? Отмени, а? Ну или перенеси! — наглеет девица.

— Э-э… не так просто. Там важные люди, и под меня подстраиваться не будут, — говорю я, ничуть не кривя душой.

— Жаль… — вздохнула она и тут же добавила: — Но с тебя всё равно подарок!

И вот как на это реагировать? Девица совсем без комплексов.

Дальше — больше. Мадемуазель, которая вообще не в моём вкусе, да ещё и не из нашей группы, подкараулила меня на выходе и… милостиво разрешила себя подвезти. Хорошо хоть машина была служебная. Я соврал, мол, по личным надобностям пользоваться ею не имею права, и, разведя руками — дескать, сам бы о таком мечтал, — сел за руль и укатил.

Даже если сокурсница и не поверила — а по её обиженной моське было видно, что именно так, — мне было глубоко пофиг.

В общем, к выходным я оказался издерган женским вниманием, и в субботу чуть не сорвался на Аюкасову. Та вместо того, чтобы ехать к тёте, вдруг решила срочно поправить причёску. Будто раньше это сделать было нельзя.

Для меня сама отсрочка разговора, разумеется, не критична, но, а вдруг Михаил Сергеевич с утра куда-нибудь умотает?

— Света, не выёживайся! Машина нас ждёт! — рявкнул я, не выдержав. — Иначе… иначе я не знаю, что я с тобой сделаю!

— Не знаешь — тогда не говори, — буркнула она, рассматривая себя в зеркало. — Ладно, поехали. Раньше приедем — раньше уедем. Дел столько… А то ведь могу и на все выходные там зависнуть.

Я благоразумно промолчал про то, какие у моей соседки могут быть дела. Ну, ясное дело, важные: ногти полирнуть, в ресторан с подружками — или там, прошвырнуться по магазинам.

И вот, наконец, машина уверенно катит нас по Рублёво-Успенскому шоссе — в Калчугу. У четыгенсека там двухэтажный коттедж.

По приезде мои опасения подтвердились: Михаила Сергеевича дома не оказалось. Охранник с каменным лицом сухо доложил:

— Обещал быть к обеду.

«Надеюсь, к сегодняшнему», — подумал я.

А пока, под откровенно завистливые взгляды Светки, мы с Раисой Максимовной обсуждаем детали будущей шубы.

Я, держа в голове тот печальный факт, что Елене Чаушеску этот предмет гардероба уже не понадобится, попытался перенести сроки изготовления, мотивировав это тем, что если подождать, то мех будет лучше — зимний, густой, с лоском. Но Раиса Максимовна настаивала:

— Максимально быстро, Анатолий, прошу. Без задержек.

И даже вручила мне пачку денег — с тем, чтобы я передал их в Красноярск. Причём целиком, за готовое изделие. Без аванса, без предоплаты, с полным, так сказать, доверием.

Она, разумеется, не в курсе, что у меня в Красноярске нала и так больше, чем нужно. Ведь видеосалоны ещё пашут, хотя зрителей стало заметно меньше — примерно вполовину. Скорее всего, из-за конкуренции, так как кабельных сетей пока не появилось. А вот видеоточек развелось как грибов после дождя.

Тем не менее денег хватает. Даже более чем. И Ире в любой момент выдадут столько, сколько скажу.

Настало время обеда, и меня приглашают в столовую, где пара официантов-мужчин деловито расставляют на столе блюда. Интересно, почему именно мужчины? Не иначе, имеют ещё одну воинскую специальность?

Во время трапезы приехал Михаил Сергеевич. Приветствовал меня тепло, даже как-то по-домашнему, как старого знакомого. Пожал руку и поинтересовался:

— Ну что, как дела в ЦК? А в институте не запустил учёбу?

Я, пользуясь моментом, коротко обрисовал ситуацию: рассказал про съезд профсоюзов, про новую платформу, которую мы с коллегами продавливаем.

Генсек, выслушал внимательно и одобрительно кивнул. Но по глазам я понял: слышит он это впервые. Значит — аппарат ЦК реально решает некоторые вопросы в рабочем порядке, минуя Политбюро.

— А мою речь в Хельсинки слушал? — внезапно поинтересовался Горбачёв и пристально посмотрел на меня.

— Э-э… читал, — ответил я после короткой паузы.

Честно говоря, я и сам собирался аккуратно подвести разговор к политике… Ну, не шубы же меня, в самом деле, интересовали! Но что генсек начнёт первым — не ожидал.

— В целом поддерживаю, — продолжил я уже увереннее. — Особенно мысль про общеевропейскую безопасность. Она не может быть односторонней: никто не должен укреплять свою безопасность за счёт других. Я даже формулу для себя вывел' — «безопасность либо общая, либо её не существует».

— Вот оно на что ты акцентируешь… — протянул мой высокопоставленный собеседник. — Но основной посыл был всё же в другом: каждый народ имеет право самостоятельно определять свой общественный и политический строй.

— Это я тоже читал, — кивнул я. — Как и про отказ от угрозы силой как инструмента политики. А ещё — про приоритет переговоров, компромиссов, международного права… Но, простите, не верю я в это. Капиталисты всегда найдут способ забрать своё. Особенно у зависимых государств. Давить они умеют и без танков.

— Так это я и хочу изменить! — с жаром воскликнул Михаил Сергеевич и предложил перебраться к нему в кабинет на второй этаж — для приватной беседы.

Мы поднялись наверх. Кабинет был просторный, с книжными шкафами и портретом Ленина в углу. Михаил Сергеевич сам налил нам по чашке чая — на этот раз без официантов, и спросил:

— Ты, вот, не веришь… А в чём, по-твоему, настоящая угроза?

Я сделал глоток и попытался собраться с мыслями — всё же не каждый день глава государства наливает тебе чай и интересуется твоим мнением в вопросах геополитики.

— Ну… — начал я осторожно, подбирая слова, — пока мы тут будем говорить о равенстве и партнёрстве, Запад, уверен, будет торговаться. Им не нужно вторжение. Они раскачают экономику изнутри — через дефицит, через санкции, через эмбарго. И всё под благородным предлогом защиты прав человека.

— Но на нас это не действует, — заметил генсек. — Мы не Латинская Америка, не Африка…

— Пока — нет. Пока у нас есть порядок, аппарат, дисциплина… и ощущение, что мы стоим на чём-то прочном. Но вот технологии, например, нам уже не продают. Да и кредиты странам Восточной Европы выдаются вовсе не просто так…

Чую, ему действительно интересно со мной беседовать. В итоге проговорили мы больше часа. Пару раз заглядывала Раиса Максимовна — с явным удивлением от столь долгой беседы с «придворным поставщиком шуб».

— И потом, — продолжаю развивать мысль, — одностороннее сокращение советских вооружённых сил я понимаю и, в целом, принимаю. Ядерный щит у нас есть — и его достаточно. А танки и мотострелки в Европе, по сути, нужны лишь для контроля союзников. Но вот вопрос: куда мы эти выведенные части денем? В чистое поле? В палатки? Кто их там примет, разместит, обеспечит? Вы же сами говорили — в стране дефицит, стройки стоят… А это ведь живые люди.

— Толя, тут главное — быстро вывести, показать нашу решимость, подать пример! Блок НАТО тоже может сократить численность. Уже есть договорённости…

— Да ради… всего хорошего, — я чуть не сказал «ради Бога». — Но мы, советские коммунисты, должны заботиться не только об иностранных интересах. А семьи военных? А техника, которую тоже где-то надо размещать? Пусть тогда Запад профинансирует этот процесс. Раз уж теперь мы партнёры, так пусть и ведут себя соответственно. И про блоки… Если Восток и Запад больше не враги, то блоковое мышление должно уйти в прошлое.

— Миша, может, к чаю что-нибудь подать? — попыталась вклиниться в беседу супруга.

— Что? — Горбачёв даже вздрогнул. — Нет, спасибо, милая. Разговор у нас интересный… Толя, я ведь так и сказал в Хельсинки — военные блоки больше не нужны…

Офигевшая супруга генсека предпочла удалиться. Чую, мой образ в её голове — молодого, спортивного, успешного, но туповатого парня — дал трещину.

Второй раз Раиса Максимовна зашла аккурат в тот момент, когда мы обсуждали Австрию. Вернее, её свежее решение — открыть границу для венгров.

Буквально позавчера австрийское правительство объявило, что граждане Венгрии могут въезжать в Австрию без виз. Фактически — свободное пересечение границы между двумя странами. Формально, конечно, разрешение касалось только венгров. Но кто это проконтролирует? Что, немцы из ГДР не смогут этим воспользоваться? Границы между странами соцлагеря и так открыты — из ГДР в Венгрию и обратно ежедневно ездят десятки тысяч человек.

О некоторых вещах мы и вовсе не говорили. Хотя, например, в своей речи в Хельсинки Горбачёв много внимания уделил правам человека и расширению контактов между людьми — научных, культурных, экономических. Свободе передвижения, в конце концов.

Для меня, человека из будущего, в этом не было ничего необычного. А вот генсек, казалось, искренне упивался собственной продвинутостью — и его слегка задело, что на эти вещи я отреагировал довольно вяло.

Зато свой планчик, который уже не раз обкатывал у себя в голове, я изложил письменно. Михаил Сергеевич сам посоветовал так сделать.

Что я предложил?

Во-первых — заключить многосторонний договор: СССР — Восточная Европа — Запад. Зафиксировать в нём нейтральный статус реформирующихся стран — по австрийской модели. Прописать поэтапный демонтаж военных блоков, условия и сроки. И главное — юридически закрепить нерасширяемость НАТО на восток.

Как мне кажется, сейчас последний момент, когда у Запада ещё можно было что-то требовать.

Во-вторых — не хоронить Варшавский договор, а превратить его в политико-оборонительный союз. Реформировать ОВД в конфедеративную структуру с чёткими правилами: добровольное участие, отказ от советского командования, коллективные гарантии безопасности, координация ВПК и логистики. И — что принципиально важно — открытость для вступления любых стран, даже не из соцлагеря.

Тут я рассудил просто: даже ослабленный, но живой ОВД — это переговорный актив, а не пустое место.

И, наконец — вывод войск. Не жест доброй воли, а взвешенное действие, привязанное к конкретным компенсациям: аренда, инфраструктура, жильё для офицеров. Плюс — сохранение ключевых советских объектов: узлы связи, аэродромы, логистические базы. Ну и, чем чёрт не шутит — попытаться привязать вывод войск к параллельному сокращению НАТО.

На этом месте Михаил Сергеевич, усмехнувшись, сказал, что это уже слишком нагло.

А ещё за сокращение армии, между прочим, можно было бы получить не пустые слова одобрения Запада, а вполне конкретные вещи: доступ к кредитам под инфраструктурные и технологические проекты, передачу технологий, гарантированные рынки сбыта для советской продукции ВПК двойного назначения.

Да только Горбачёв, зараза, уже пообещал с мировой трибуны, когда выступал в ООН меньше года назад, что СССР, мол, выведет из Европы 50 тысяч советских солдат и пять тысяч танков. И вообще — сократит армию на полмиллиона человек. И всё это — без каких-либо условий и гарантий.

А жильё? Аэродромы? Казармы? Техника?

Всё тупо бросить? А страна это строила!

— Революционные вещи ты предлагаешь, Толя, — произнес уже слегка уставший Горбачёв. — И мне нравится широта твоего мышления, честно. Однако… решать будет Политбюро — следовать этому плану или нет. А я твои мысли постараюсь правильно оформить. А то у тебя как-то по-рыночному выходит: ты мне — я тебе. А мы, знаешь ли, действуем ради идей коммунизма… К тому же товарищ Шеварднадзе недавно на заседании прямо сказал: войска за границей — это не гарантия безопасности, а обуза.

Зашибись. Ради других — это, конечно, красиво. И эти другие, возможно, даже похвалят. Если не посмеются: мол, лохи какие-то… Но кто будет думать об интересах советского народа? ФРГ? Британия? Ой, «не смешите мои подковы!» — как скажет лет через пятнадцать один говорящий мультяшный конь.

И Шеварднадзе — продажный типчик. Так я и раньше думал, а сейчас в этом просто уверен. Хотя вообще этой политической фигурой никогда не интересовался.

— Ты ведь в Болгарию скоро летишь? — спросил генсек напоследок.

— Откуда вы зна… — удивленно начал я. — Хотя, глупости спрашиваю… Да, матч будет там. Один бой, правда, и соперника я ещё не знаю. Но у болгар сильные спортсмены.

— Желаю тебе успеха и победы. И ещё… — он сделал короткую паузу. — Давай совместим поездку с командировкой. Пора тебе начинать вливаться в международный отдел. Там, помимо спорта, пообщайся с общественными движениями, которые мы опекаем. Посмотри, чем они дышат. Мне интересен твой взгляд. Ну и после Болгарии запланируй визит ещё куда-нибудь… в соцстрану. Хоть в Венгрию.

— Да был я там… А вот в Румынию бы съездил, — быстро, как и положено олимпийскому чемпиону, отреагировал я на неожиданное предложение.

Нафига мне сдалась Румыния, спросите? Да есть мысль попробовать поговорить с Чаушеску. А уж с его женой, Еленой, встретиться будет совсем несложно. Повод имеется — шубка.

И предложить им я хочу простую вещь — обезопасить себя. Например, нанять охрану из других стран. Советских им, понятное дело, не дадут. А вот кубинских…

Или, ещё лучше, из Северной Кореи. Вот уж кто точно не предаст и не сдастся.

Глава 31

Едем обратно уже под вечер — оставлять с ночёвкой меня, ясное дело, никто не планировал.

Светка — та да, могла бы остаться, но всё же решила ехать домой. Видимо, за компанию со мной.

— Толя, — спрашивает она по дороге, — ты чем так тётю удивил? Она даже сказала, что я дура…

— Ну, то, что ты дура, это все знают, — перебил я. — А вот чем я удивил — действительно интересно.

— Раз тебя упустила, — спокойно закончила она свою мысль, не обратив внимания на мой наезд.

— А не надо было клюв разевать! А то каркнула ворона во всё воронье горло… Жалеешь небось, что сыр выпал? — не удержался от подколки я.

— Не-а, — спокойно ответила она. — С тобой интересной жизни всё равно не было бы. Да, сам ты классный — спору нет… Но ни погулять толком, ни делать того, что хочется. А так — хочу халву ем, хочу — пряники. А хочу парней извожу!

— Что-то нелестно ты о себе… — хмыкнул я. — Прямо как стрекоза. Но есть же и другие критерии в отношениях.

— Секс? — лениво предположила она. — Да он у нас тоже был… вяленький.

— Что-о-о⁈ — я аж поперхнулся. — Я вообще-то про семью, про детей говорил! Подожди… Ты охренела, подруга? Это что значит — «вяленький»⁈ Всё, курица, капец тебе.

И я, шутя, поднёс руки к её горлу.

— Ты уж определись, — рассмеялась она, отбиваясь. — Курица я или ворона?.. Да пошутила я! Думала, сразу кинешься доказывать, что это не так.

— В машине, что ли? — фыркнул я. — Тут и перегородка-то хилая. Все звуки слышны будут…

— Да фиг с ним, с сексом, — мотнула головой Аюкасова. — Лучше скажи, что ты там такое вытворял, что тётя аж офигела?

Светка, вижу, уже ни на «ворону», ни на «курицу» не ведётся — привыкла. Придётся что-то новенькое выдумывать, покреативнее. А то хрен её на место поставишь — привыкла борзеть безнаказанно.

— Читай прессу, — зевнул я, теряя интерес к разговору. — Там всё напишут.

Дальше я стал обкатывать неожиданную мысль насчёт северокорейских защитников для Чаушеску. Дело в том, что в прошлом году в одной африканской стране — кажется, в Бенине… а, к чёрту подробности — была очередная попытка госпереворота. И, в очередной же раз, она не удалась. Само по себе ничего особенного — событие для этого времени довольно рядовое. Но вот почему не удалась — это уже интересно.

А не удалась она потому, что африканского президента охраняли именно северокорейцы! То ли спецназ, то ли просто личная охрана — не суть. Суть в том, что охраняли они качественно. Не в их стиле торговаться, сомневаться или, упаси Бог, переходить на сторону победителя, если ветер вдруг подует иначе.

Причём первая попытка переворота случилась лет пятнадцать назад, а всего их, если память мне не врёт, было штук пять. Я ещё в прошлом теле читал об этом, и тогда вся история показалась не более чем байкой.

Но оказалось — чистая правда. Французские наёмники тогда знатно обломались — суровые корейцы, которые с америкосами воевали не так уж и давно, дали империалистам по зубам так, что тем икалось аж до самого Парижа.

Надо сказать, что Бенин в свое время выгнал французов и, следуя марксистско-ленинской идеологии, провозгласил задачей правительства построение социализма, разумеется, получив полную поддержку СССР. И курирует его сейчас наш международный отдел ЦК.

Всю эту информацию добыть было несложно. Она и сейчас не столько секретная, сколько курьёзная.

С Северной Кореей у нас отношения на данный момент вполне дружественные: без былого братания, как в 60-х, но и без конфликтов. Ким Ир Сен благодарен Москве за поддержку, но при этом экономически заметно зависит от Китая. Поэтому недавнее потепление отношений между Китаем и СССР, думаю, заставило его вздохнуть с облегчением.

А вот ситуация в их экономике на удивление не та, что я помнил. Экономика КНДР сейчас откровенно на подъёме — во многом, конечно, за счёт помощи социалистических соседей. И, понятно, скоро рухнет — вслед за распадом СССР.

Какие именно отношения у КНДР с Румынией — я, если честно, не знаю. Да и не так это важно. Нужен-то всего взвод надёжных людей. Тех самых, которых почему-то не нашлось, когда чету Чаушеску ставили к стенке.

Ещё до попаданства я как-то разговорился с румыном — на одном европейском курорте жили по соседству. Так вот, он уверял, что в Румынии и сейчас, спустя два десятка лет после казни, добрая половина населения относится к бывшему лидеру вполне нормально, если не сказать — хорошо. Я тогда не поленился, полез в сеть и проверил. И он оказался прав!

По приезду, отбиваю вялые попытки Аюкасовой напроситься ко мне в гости (что странно, и даже как-то подозрительно), поднимаюсь к себе и вижу в дверях записку.

«Зайди, как вернёшься. О.»

Оксана Петровна, что ли?

Ну что ж… зайду. Тем более у меня к ней тоже разговор имеется.

— Молодец, что пришёл! Я гадала, появишься или нет сегодня, — встретила меня Оксана Петровна, которая была почему-то в вечернем платье и на шпильках.

Я не успел ни спросить ничего, ни сделать комплимент — всё стало ясно, стоило заглянуть на кухню. У неё был гость. Мужчина, разумеется. Не станет же Оксана ради женщины так наряжаться.

Дядя лет под полтинник, в самом соку: мощный, уверенный в себе, коротко стрижен и тоже при параде — в деловом костюме.

— Круглов Анатолий Валерьевич, — представился гость, оказавшись моим полным тёзкой.

— У вас, вижу, торжество, — кивнул я на накрытый и уже порядком подъеденный стол.

А на столе помимо обыденной, явно домашней курицы-гриль, которая уже зияла потерями — без крыльев и с вырванным куском бока, как жертва маньяка, — имелся и импорт. Вон лечо румынское… рислинг тоже не немецкий — румынский.

Что-то кучно пошли намёки…

— Толя — мой первый командир, — пояснила Оксана. — Хоть и давно мы вместе не служим, но связь не потеряли. Жизнь, конечно, помотала его по миру… Сейчас вот только из загранки вернулся, командировка длинная была.

— Из Румынии? — догадался я.

— Наблюдательный, — ухмыльнулся Анатолий Валерьевич. — Садись, с нами поужинаешь.

— Спасибо, я только что из гостей. Так кормили, что еле ноги унёс. Да ещё и с собой дали.

И правда: в Калчуге перед отъездом мы поужинали основательно. А в придачу нам дали две сумки: мне и Светке. Я ещё толком не заглядывал, что там, но позвякивало внутри заманчиво и обнадёживающе.

— Есть у некоторых народов такие обычаи… Не в Румынии, конечно — там тебе с собой и корки чёрствого хлеба не дадут. А вот в Средней Азии, у казахов, например, это называется саркыт. На Кавказе, кстати, ещё жёстче. Там если гость ушёл с пустыми руками — хозяин опозорился. Это уже не жест гостеприимства, а вопрос чести.

Он сделал короткую паузу и тут же сменил тему:

— Оксан… давай уже скажи Толе, зачем мы записку ту оставили.

Источник моего угощения дядя, конечно, понял неверно, а вот причину появления у Оксаны угадал. КГБшник, что с него взять. Ну а кто он ещё?

— К тебе друг приезжал, — сообщила мне Оксана. — Его внизу не пускали, но я, как услышала, что в твою квартиру, сразу предложила помощь… Молодой парень, казах по виду. Невысокий, суетной… Имя сложное, что-то вроде Бейрут…

— Бейбут? — оживился я. — Да, это мой друг. Он недавно дембельнулся, я ему адрес оставлял и ждал в гости.

— Бейбут — это значит «спокойный», «миролюбивый», — выдал справку прошаренный в азиатских делах гость. Видно, и правда помотала его жизнь по свету.

— Не-а, совсем не так, — усмехнулся я. — Тьфу… вернее, имя-то означает «мирный», а вот характер у моего друга имени совсем не соответствует.

Читаю оставленную Казахом записку. Да там и читать-то особо нечего: приехал, не застал, поселился там-то и там-то…

Я, разумеется, поблагодарил хозяев и, раз уж зашёл в гости, то заодно закинул Оксане вопрос насчёт командировок.

— Меня тут один товарищ хочет в пару стран отправить. Сначала в Болгарию, там матч будет…

— Ты футболист? — оживился Анатолий Валерьевич.

— Боксёр, — поправил я, чуть поморщившись. — Не всем же мяч пинать. Но это неважно… Так вот, в общем, этот товарищ предложил совместить поездку ещё и с рабочими делами: провести кое-какие встречи… А потом, говорит, можно и дальше — например, в Румынию.

— Это кто же тебя так послал?.. — задумалась Оксана Петровна. — Такое только Фалин мог бы, но он сейчас на выезде. Значит, кто-то выше Фалина. Интересно, кто… Власов? Да нет, не его профиль…

Блин, умная баба! А я чуть не спалился.

— Ну, когда у тебя матч, я знаю, — начала рассуждать Оксана Петровна, не глядя на меня. — И сразу скажу: сначала лучше в Румынию, а потом в Болгарию. Иначе с румынским съездом РКП по времени пересечёшься — и уже не до работы будет. У них он тринадцатого начинается.

Она на секунду задумалась, быстро прикидывая что-то в уме.

— Значит, восьмого-девятого — Румыния. Там свои встречи проведёшь… — тут она наконец посмотрела на меня. — Кстати, а какие именно? И с кем?

Не дожидаясь ответа, продолжила:

— Потом — Болгария. Матч у тебя, кажется, двенадцатого…

И тут женщина вдруг с досадой произнесла:

— Чёрт! Это выходит, ты демонстрацию седьмого пропустишь? А мы тебя хотели во главе колонны поставить. Знаменосцем.

Совсем очумели? Какая, к чёрту, демонстрация? Нет, про седьмое ноября я, конечно, помню. Но с какого паркуа — я во главе колонны?

Вот совсем нет желания задницу морозить. Да и мероприятие это на весь день может растянуться. А, главное — не согреешься нигде: те, кто в середине колонны, хоть по-тихому приложиться смогут, мне же перед серьёзным боем пить будет нельзя… Чёрт, а с кем, кстати, бой? Я ведь до сих пор так и не узнал!

— Да, выходит, не смогу, — с фальшивой грустью протянул я. — Жаль, конечно… Я бы пошёл.

Судя по всему, не поверил в это рвение никто. Даже кот, невесть откуда взявшийся на кухне. Первый раз, кстати, его у Оксаны вижу!

А кот — матёрый. Чёрный, как и положено законченной сволочи: ухо рваное, взгляд презрительный, хвост мотается… эдак, с осознанием собственного превосходства.

Я даже забеспокоился за свои тапки, в которые успел нырнуть перед приходом сюда. Такого показным расстройством не обманешь — всё просечёт, да ещё и тапки пометит. Вообще, стыдно за фарисейство стало.

— Стоп. А почему именно Румыния? — заинтересовался КГБшник. — Я, конечно, понимаю: работа есть работа. Но, может, смогу чем-то помочь? Какая там вообще задача?

— Э-э-э… — протянул я, прикидывая, насколько глубоко можно говорить правду, ибо врать порядком надоело. — У меня там шубу заказали. Из баргузинского соболя. Надо с заказчицей поговорить.

— Из баргузинского⁈ — удивился Анатолий Валерьевич.

— С заказчицей? — одновременно уточнила Оксана.

Забавно. Анатолия Валерьевича заинтересовал ценный мех, а её — то, что в Румынии у меня, оказывается, какая-то знакомая дама имеется. Хотя, по логике, должно быть наоборот: девочкам — меха, мальчикам — девочки.

— Оксан, составишь мне план поездки? — попросил я коллегу. — А заказчица… из важных персон.

— Ясень пень, что из важных, — хмыкнул гость. — С такой-то шубкой…

— Помогу, Толь. Я же обещала, — с готовностью согласилась Оксана.

И опять пара старших товарищей реагирует по-разному на мои слова.

Напоследок Анатолий Валерьевич записал мне свой телефончик, пообещав до моего отъезда найти время и встретиться — проконсультировать по Румынии. И я, видя, что Оксана при параде, ужин съеден, а глаза у обоих подозрительно блестят, тактично свалил. Ну а чего мешать… влюбленным старикам? Хе-хе.

С утра еду к другу. Благо, вчера мне подробно объяснили, где находится эта улица Беговая и кооперативная гостиница на ней. Оказалось — аккурат возле ипподрома.

Снаружи здание блистало вывеской «Гостиница 'Афины»«, а по факту… ну, не совсем по-совковски убого, конечно, но и немногим лучше. В общем, примерно как тот же кооперативный 'Колос», который я навещал по делам в Красноярске перед отъездом.

На ресепшене две девицы махнули мне рукой в сторону лестницы, даже не спросив цель визита и не записав данные. Ну, это понятно: лысый, страшненький молодой паренёк в недорогом плащике явно не мог быть важнее их увлекательной беседы о Люське, которая ушла от…

А от кого — я уже никогда не узнаю.

Стучусь в двести двенадцатый. Потом, для верности, пинаю дверь, пользуясь тем, что дежурной на этаже нет. Вполне возможно, она внизу, там же, где и все — перемывает Люське кости.

Дверь мне открывают. Причём без всяких «кто там».

— Толян! — широко улыбается друг, который, похоже, так и спал: в трико и тельняшке.

Тоже мне десантник нашёлся. Вид у него реально радостный, но, вижу, слегка побитый! Причем следы побоев свежие. Но это как раз и неудивительно, ведь миролюбием, как я вчера рассказывал двум влюбленным, мой кореш не страдает.

А вот то, что в номере — довольно большом, уютном и, видно, недешёвом (а дембель-то откровенно шикует!) — на кровати обнаружилась ещё и заспанная девичья головка, — уже куда интереснее.

Она, кстати, не круглолица, а значит, не вполне во вкусе моего друга. Или тот вкус поменял?

— Я в душ, — сообщила барышня, не слишком меня стесняясь, и, сверкнув голой грудью, которую неумело — а может, как раз очень умело — «прикрыла» простынёй, проскользнула мимо нас, даже не удосужившись представиться.

Умничка. Всё правильно делает — нам с Бейрутом побазарить надо. Без лишних ушей.

— Ну, короче, ты прав был, — начинает друг, почесав затылок. — Батя решил меня женить. На дочке замдиректора совхоза. Вот я и рванул в бега, — рассказывает свои злоключения он.

— А с кем сцепился? — кивнул я на разбитую губу.

— А-а… — отмахнулся он. — Я ж тут уже к делу пристроился. Ну, в смысле, узнал, как деньги можно поднять…

— Деньги-то у тебя, кстати, есть? — обеспокоился я.

— Сорок рублей… Вчера было, — пожал плечами Бейбут. — Да хватит. Я позавчера сюда поездом приехал и в дороге с классными парнями познакомился. А вчера с ними… Короче, Толян, есть такая тема — с кооператоров деньги стричь! Не вру. Темка — что надо!

Хрясь! Отвесил я ему подзатыльник.

— Ты чего⁈ — ловко уклонился от второй оплеухи Бейбут.

Но я ведь не только боксёр, а ещё и борец — правда, в прошлом теле. Так что этого недоделанного рэкетира я махом скрутил и слегка поучил уму-разуму. Без фанатизма — вполсилы.

— Эй… обнимаетесь, что ли? Вы что, из этих?.. — из душа выпорхнула подружка Бейбута.

— А, дерётесь! — облегченно выдохнула она.

— За что⁈ — булькает Бейбут, дёргаясь в моём захвате. Но вырваться из него он сможет только лишившись своих ушей.

Дальше, путём допроса, выяснилось: да, мой друган снова решил свернуть на бандитскую дорожку. Как и в прошлой жизни. Чего я допустить, разумеется, не могу.

— Я ж тебе рассказывал и про банк, и про кооперативы, и про видеосалоны. Деньги сейчас поднять — проще простого. Зачем в уголовку лезть? Или сразу на нож? Грабить простых советских людей будешь?

— Да ведь видеосалон мы вчера и посетили… — огрызнулся он. — Какие-то двести рублей — и работай спокойно! Чего не так? А кооператор — жирный, ухоженный. Цепь висит, весь в импорте!.. Какой он, к чёрту, простой советский человек?

— Двести — это, конечно, хорошо, — усмехнулся я. — Тебе там, небось, рублей двадцать упало? А может, ещё и срок следом прилетит, если терпила заяву накатает. А у меня, — я покосился на греющую уши девицу, — у меня доходы совсем другие. И помочь мне сейчас, кроме тебя, некому.

Я помолчал и добавил уже спокойнее:

— Ты Аркашу Славнова помнишь? Вот с кем мне приходится работать. А мой лучший друг, которого я два года из армии ждал, вдруг решил связаться хрен знает с кем и кореша бросить⁈

Ясно было одно: давить на социалистическую сознательность друга — занятие бесполезное. Когда одни жируют, а другие лапу сосут… Своя логика в этом есть. А вот надавить на то, что его другу, то есть мне, нужна помощь — это верняк.

— Так то Аркаша… он умный, — потёр шею Бейбут. — Но ты прав — косяк мой. — Ладно, раз помощь нужна — помогу. Скажешь, что делать. Только сам знаешь: я морды умею бить. И больше, считай, ничего. Ну… электрик ещё. Но это тебе вряд ли надо.

— Пока не надо! — подтвердил я. — Хотя… стоп. У меня дома розетка искрит!.. Кстати, жить будешь у меня.

— Не-а! — отказался он. — Я вон с подружкой уже решил пожить. У неё домик в Подмосковье. От предков достался.

— Толя, — наконец представился я любовнице другана.

— Тамара, — томно протянула она.

— Тамара⁈ — искренне удивился Бейбут.

— Ой, уж и пошутить нельзя! — закатила глаза девица. — Ира я… Яровская.

— Ну, я в душ, а вы тут знакомьтесь, — сказал друг и скрылся, оставив меня наедине с предметом своих воздыханий.

Ирина, не теряя времени даром, вполне раскованно начала переодеваться прямо при мне. Во баба! Ни тени стеснения! Оказалось, что она работает где-то на Урале, а сюда приехала, чтобы оформить наследство. Домик, вроде как.

Но подробности знакомства пришлось отложить — раздался стук в дверь.

— Толяныч, открой, я пока оденусь, — донёсся из душа голос кореша.

Открываю. На пороге — трое. Вполне бандитской наружности: прикид соответствующий — кожанки, наглые физиономии, перегар.

— Ты кто? Нам Казах нужен. Он тут живёт? — просипел самый габаритный из них, окидывая меня мутным, но цепким взглядом.

— Эта… пацаны, перетереть надо. В комнате дама, так что давайте в коридоре, — тесню я говорливого за порог и закрываю за собой дверь, радуясь, что успел с Бейбутом чутка размяться.

— Кто там? Что за шум? — кричит Бейбут из душа.

Слышу — вода уже отключена, а значит, скоро выйдет.

— Бандосы к тебе приходили, — буднично сообщаю я.

— А… Так это мои приятели. Ну, я же тебе говорил… в поезде познакомились, — отозвался Бейбут.

— Боюсь, нет у тебя больше приятелей… — всё так же спокойно замечаю я.

— Э, ты чего? — дверь душа приоткрылась, и оттуда выглянула встревоженная физиономия.

— Да не кипишуй, живы все. И вообще — крови минимум. Честно говоря, я вообще только одного бил. Остальные — понятливые оказались.

— Смотри, заяву могут накатать, — вмешалась вдруг Ирина. — Я тебе как сотрудник прокуратуры говорю.

О как! А на рэкет своего милого что-то молчала. Хотя ладно… один раз всего было, и то вчера. Да и вообще — не уверен я, есть ли уже статья за такое.

За организованную преступность — знаю, есть. Ну а если охрана? Она ведь законна? А ребята — бывшие спортсмены. Обычно такие и предлагают охрану. Это уже наказуемо?

Кооперативы, «братки», рэкетиры, власть, деньги…

Я поймал себя на странной мысли: до этого момента я всё ещё надеялся, что пронесёт. Что получится жить тихо, аккуратно, для себя. Думалось: пересидеть, переждать лихое время — и выйти без серьёзных потерь. Но… не пронесло.

Я же, сам того не желая, взлетел слишком высоко и теперь могу слишком многое, чтобы просто смотреть со стороны.

Значит, будем играть. И играть по-крупному. Не зря же мне дали дополнительное время — овертайм.

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31