Прерванный рейс [Леонид Михайлович Медведовский] (fb2) читать онлайн

Леонид Медведовский Прерванный рейс Повесть

1

Над дремотно-тихой гладью еще не проснувшейся реки занималось безоблачное сияющее утро. Раннюю июньскую тишину нарушали изредка лишь негромкие всплески — озорная верхоплавка охотилась за вьющейся в сонном, недвижном воздухе оголтело-бойкой мошкарой.

Переехав через мелко вздрагивающий под колесами Понтонный мост, свернул на пыльную обочину вместительный служебный автобус — по случаю выходного группа заводчан отправлялась на загородный пикник. Водитель — рослый загорелый парень в мелкоячеистой сетчатой майке — спустился к реке, чтобы набрать воды для перегревшегося мотора. Плеснул, радостно загоготав, в лицо и за шиворот горсть речной прохлады и хотел уже возвращаться, как вдруг увидел большой желто-коричневый чемодан, качающийся в лениво-вялых волнах совсем недалеко от берега. Водитель схватил валявшуюся на траве длинную сучковатую жердь, попробовал дотянуться — не вышло. Плюнул с досады и стал азартно раздеваться.

Тут подоспел пожилой рыболов в синих мальчишеских шортах и просторной рубахе навыпуск.

— Дай-ка я его спиннингом. Только, чур, пополам!

И, не дожидаясь согласия, широко взмахнул своей испытанной снастью. С третьей попытки крючок надежно зацепился за провод, которым был обмотан чемодан.

Сбежавшиеся рыбаки с жадным любопытством наблюдали, как водитель раскручивает двухжильный зеленый провод, как отпирает тугие замки. Но вот, наконец, крышка чемодана откинута. Под окровавленной простыней смутно обозначились расплывчатые контуры человеческого лица...

* * *

«Доброе утро, товарищи! Здравствуйте! Сегодня девятое июня, суббота. Московское время шесть часов четыре минуты. Передаем последние известия...»

Ночное дежурство подходило к концу. Я уже прослушал сообщения о трудовых успехах хлеборобов Кубани и шахтеров Донбасса, о небывалой силы смерче в Гомельской области. И в это время из динамика селекторной связи послышался голос дежурного по городу. Через двадцать минут в составе оперативно-следственной группы я подъезжал к месту происшествия.

Удобного подхода к реке мы не нашли, пришлось спускаться с крутой насыпи напрямик. Начальник городского угрозыска Виктор Антонович Чекур уже здесь. Еще более мрачный и неулыбчивый, чем всегда, он ходит взад-вперед медлительным, раздумчивым шагом. Увидев меня, остановился на секунду.

— Объяснять, Дима, ничего не буду, сам все увидишь. Ходи, присматривайся, думай — вот пока вся твоя работа.

И снова зашагал вдоль берега.

На сочной ярко-зеленой траве, у самой воды, лежит чемодан с откинутой крышкой. Его содержимое профессионально-тщательно осматривает судмедэксперт Суворина — немолодая худощавая женщина с холодно-непроницаемым, строгим лицом. Рядом я вижу старшего следователя прокуратуры Сушко — китель младшего советника юстиции ладно облегает ее девически стройную фигуру. С Галиной Васильевной вместе мы работали над раскрытием преступления Фонарева, нанесшего тяжкое ножевое ранение таксисту. За успешное задержание преступника меня вскоре повысили в звании, а еще через год перевели в городской угрозыск. Не без гордости могу сообщить — служу в самом боевом, самом трудном отделении, которое занимается раскрытием особо тяжких преступлений.

Суворина закончила осмотр и сейчас докладывает следователю результаты, Галина Васильевна делает пометки в блокноте. Я подхожу ближе, прислушиваюсь.

— ...Труп женщины — на вид лет сорок пять-пятьдесят. В затылочной части головы — рана, проникающая до кости. В теменной области слева и в центре — две раны. На уровне поясничного отдела позвоночника и в области подреберья — полное расчленение трупа. Нижние конечности, область таза отсутствуют...

Я отхожу — дальнейшие подробности было бы тяжко слушать и более закаленному работнику милиции. Вытряхивая песок из туфель, внимательно присматриваюсь к местности, стараясь представить, как попал сюда чемодан. Река несется к морю чуть подальше, а здесь — тихая заводь, отгороженная от общего русла длинным полуостровом с гранитными берегами. Я бросил в воду щепку, она чуть поколыхалась и замерла — течения здесь практически нет. Следовательно, приплыть чемодан ниоткуда не мог — он брошен там же, где найден. Ценное умозаключение? Весьма! Вот только верное ли?..

Галина Васильевна приступает к допросу водителя автобуса. Сабуров Владимир Кириллович, 27 лет, не женат... не был... не привлекался... На вопросы отвечает охотно и многословно, сопровождая свои показания живописными подробностями.

—...Переехав мост, я вынужден был остановиться — вода в радиаторе вот-вот закипит. Взял ведро и пошел к реке...

— Кто-нибудь еще был на берегу? — спрашивает следователь.

Сабуров вытирает потное лицо намокшим носовым платком.

— Рыбачок один сидел неподалеку, они тут летом с пяти утра бессменно. Что уж они ловят в этом лягушатнике, не знаю, но сидят с усердием. Недаром и пословица про них сложена: «На одном конце червяк, на другом — чудак». Ну, вот... Подхожу, значит, к воде, смотрю — качается на волне чемодан. Рыбачок тот увидел и сразу в крик: «Чур, пополам!» Ну, я спорить не стал — там видно будет — и стали мы потихоньку подтягивать чемодан к берегу. Тяжелым он мне показался, килограммов тридцать. Рыбачок торопит — открывай скорей! Еще народ поднабежал — тоже интересуются. А мне и самому любопытно — что там... Знать бы зараньше — чесал бы без оглядки!.. Ну, открыл наконец. Рыбачок как дунет — только пятки засверкали. Остальные тоже кто куда. А я побежал на водную станцию в милицию звонить... Урок мне на всю жизнь! Увижу где чемодан — хоть на улице, хоть на пляже — обойду стороной за километр...

Сабуров оглядывается на стоящий у моста автобус. Пассажиры могут наблюдать за происходящим только из окон — у дверей стоит милиционер и никого не выпускает. Водитель успокаивающе машет рукой — мол, все в порядке, сейчас поедем.

Рассказ свидетеля я слушаю с предельным вниманием — быть может, в нем ключ к раскрытию. Очень важно уяснить, откуда брошен чемодан. Сушко, кажется, этого не понимает, во всяком случае, не пытается выспросить. Ее вопросы, в сущности, сводятся к уточнению обстоятельств, при которых был найден чемодан. Я уже собрался, в нарушение субординации, сам задать вопрос свидетелю, но как раз в этот момент Галина Васильевна оборачивается.

— Дмитрий Дмитриевич, может быть, вы хотите что-нибудь узнать?

— Да, конечно! — вынимаю блокнот. — Как думаете, мог чемодан откуда-то приплыть?

Сабуров с сомнением смотрит на воду.

— Вряд ли, течения тут почти нет. Правда, я заметил: когда идет речной трамвай, волна от него — крутая. Здесь, верно, она гаснет уже, но все-таки. А если еще ветер...

Отпустив водителя, Сушко начинает допрос следующего свидетеля — ночного сторожа водной станции. Плотно сбитый здоровяк вполне еще брачного возраста, уважительно склонив седую голову, сосредоточенно выслушивает вопросы следователя, обстоятельно, не торопясь, отвечает. Судя по фамилии, Тарасюк родом с юга. О том же говорит мягкое, певучее произношение.

—...На вахту я заступил учора, у двадцать два ноль ноль. Скажу не хвалясь, дежурил честно, не смыкаючи очей ни на хвилину. Да хиба ж тут соснешь?.. На мне ж госимущество, народное достояние. Чуть прикорнул — хвать и нет: ладно бы лодки, а то и катер сопрут. Народ пошел лихой — на ходу подметки рвут... Так шо действовал согласно инструкции: кожный час выходил на берег, доглядал, усе ли в сохранности. А ще закинул я пару удчонок, треба було перевириты — чи не клюет часом...

Галина Васильевна терпеливо, не перебивая, слушает Тарасюка, хотя и ежу понятно, что ничего стоящего он, видимо, так и не скажет. Я невольно позавидовал выдержке Сушко — мне бы такую. Перебивать, торопить свидетеля нельзя — может замкнуться, уйти в себя, и прости-прощай с таким трудом налаженный контакт.

— Егор Андреевич, — воспользовалась Сушко секундной паузой, — много ли машин проходит ночью по мосту?

Сторож ухватился за мочку уха, подергал.

— Чтоб не сбрехать, штук пятьдесят за ночь бывает.

— А могло так быть, что кто-то остановил машину на шоссе, вынул из багажника чемодан, спустился к реке и...

— Могло, очень даже могло. А только я б того лиходея зразу побачил и шуганул, як слид. У меня ж госимущество, я ж его охранять обязан...

— Еще вопрос. Были случаи, когда к берегу прибивало какие-то предметы?

— Были, а як же. Со стороны судоремонтного завода. Какого только, извиняюсь, дерьма оттуда не наносит. И тебе бревна, и тебе рухлядь всякая... Ну, правда, мертвяков еще ни разу не приносило...

— Выходит, чемодан мог приплыть со стороны судоремонтного?

Тарасюк снова подергал заросшее седым волосом ухо.

— Мог, конечно, почему ж не мог. Три судна там сейчас на ремонте... Только вряд ли... Хотя... Ничого неможливого тут нема... Если вечером кинуть, к утру как раз до нас и доплюхает...

— А как вы сами думаете — откуда здесь чемодан?

Галина Васильевна наконец-то прониклась духом угрозыска и стала задавать вопросы, которые и у меня вертятся на кончике языка.

— А бис його знае, видкиля цей чемодан, — переходит на чисту украинську мову Тарасюк. — Мабуть, хтось укинув з цього самого мисця.

— Вы же говорили, что никто к берегу не подходил?

— Эге ж, не пидходив...

— И в то же время утверждаете, что чемодан был брошен именно здесь.

— Утверждаю...

Видно, Тарасюк не очень-то силен в логике, если так упорно отстаивает истинность двух взаимоисключающих друг друга версий. Я пытаюсь перевести беседу в другое русло.

— Вам знакомо лицо этой женщины?

— Кому? Мэни? — Тарасюк кидает беглый взгляд в сторону чемодана. — Перший раз бачу... — Он опять оглянулся. — Та колы б и знал, хиба в таком виде спизнаешь?..

В этот момент меня отзывает коллега по службе Игорь Будкевич — коренастый, приземистый увалень в черном кожаном пиджаке.

— Сейчас будут труп из чемодана извлекать, — почему-то шепотом сообщает он.

Я поискал глазами Чекура. Виктор Антонович, сдвинув на затылок свою береточку, по-прежнему бродит вдоль берега. Ходит, почесывая намечающуюся лысинку, хмыкает — видимо, проигрывает в уме варианты предстоящего розыска.

Сотрудники экспертно-криминалистического отдела завершают первый этап работы: чемодан сфотографировали, сняли на цветную кинопленку. Два сержанта милиции осторожно вынимают содержимое из чемодана и, отнеся немного в сторону, кладут на траву.

Прежде всего мы тщательно осматриваем простыню, в которую был завернут труп. Первый сюрприз — черный штамп какого-то учреждения, а на уголке метка — такие пришивают для сдачи белья в прачечную. Поднимаем простыню, и вдруг на дне чемодана видим листок из альбома по рисованию. Цветной рисунок: голубая вода, зеленые водоросли, окунь с розовыми плавниками. А вверху справа фамилия автора: Н. Худякова, ученица 5-го «Б».

— Виктор Антонович! — кличет начальника Будкевич. — Смотрите, что мы нашли! Фамилия есть, метка есть — раскроем за сутки!..

Чекур скептически посмеивается, но активно не возражает, видно, что и он верит в быстрый успех. Никто из нас даже предположить не мог, что путь к истине окажется таким долгим и сложным...

2

В городской угрозыск меня перевели год назад. Всего, конечно, за такой мизерный срок не узнаешь, но кое-что о личности Чекура я для себя уяснил.

Человек он был бирюковатый, друзей закадычных не имел, семьи, кажется, тоже. Порой, когда раскрытие преступления затягивалось, он и спал в своем кабинете. Ведя сурово-аскетический образ жизни, Чекур был безжалостен к себе и потому имел моральное право требовать и от других работы с полной выкладкой. Жесткий стиль руководства — быть может, единственно возможный в экстремальных условиях. Ходил Чекур всегда в одном и том же сером костюме, рубашка нараспашку, без галстука. Своей внешности он не придавал особого значения, но от подчиненных требовал опрятности и даже щегольства.

— Не забывайте, контингент у нас особый. Иной награбит, наворует — выйдет на улицу, не отличишь от иностранца. И вот мой одер его задерживает, а ворюга снисходительно посматривает на обшарпанный пиджачок, на нечищенные туфли... Что он подумает в эту минуту? И не захочется ли ему тут же предложить работнику милиции единовременную помощь — от чистого сердца, разумеется. Так вот, чтобы такого желания у нашей клиентуры не возникало, уж будьте любезны держать марку угрозыска высоко и не ронять ее ни под каким видом.

— А если, скажем, это алкаш какой-нибудь занюханный? — спрашивал кто-то. — Может быть, есть смысл? Для контакта?..

— Незачем! — отрезал Чекур. — Пусть почувствует разницу, пусть поразмыслит над жизнью своей непутевой. К работнику милиции граждане должны чувствовать уважение, а преступник — еще и трепет.

На восемнадцать часов Чекур назначил инструктивное совещание. В кабинет его мы входим сплоченно и дружно — Виктор Антонович не любит, когда тянутся поодиночке.

Кабинет начальника, на мой взгляд, слишком велик и потому неуютен, кажется странным, что он предназначен для одного человека. Традиционные дубовые панели, привычная расстановка столов в форме буквы «Т». Справа от громадного двухтумбового письменного стола высится массивный, в рост человека, стальной сейф. Ключ от него Чекур всегда носит с собой. Никому еще не удавалось увидеть этот ключ торчащим в замке — начальник личным примером воспитывает в нас бдительность...

Чекур обводит собравшихся пытливым, оценивающим взглядом.

— Итак, товарищи, наметим план розыска. По заключению экспертизы, смерть неизвестной наступила в результате ударов по голове массивным тупым предметом. Произошло это пять-шесть дней назад. Мотив грабежа отпадает — в ушах убитой оставлены дорогие серьги из желтого металла с камушками, на руке — перстень. Расчленение, скорей всего, произведено в квартире, следовательно, убийца — человек близкий или хорошо знакомый потерпевшей. Чем раньше мы узнаем, кто убит, тем быстрее выйдем на убийцу... Версия следователя Сушко: чемодан сброшен с берега, там же, где был найден. Необходимо поручить участковым Зареченского райотдела опросить жителей всех окрестных домов — не пропал ли кто.

— Виктор Антонович, — подаю я голос, — надо все же проверить, может, чемодан приплыл откуда-нибудь. Течения там нет, это верно, но если ветер... Кроме того, стороне водной станции намекнул, что чемодан мог быть сброшен с одного из судов, стоящих на ремонте.

— Хорошо. Проверку этой версии тоже поручим зареченцам. Сами займемся более сложными делами. Судмедэксперт указывает, что у потерпевшей в верхней челюсти мост, один зуб из желтого металла. Это примета значительная. Надо поднять городских стоматологов, узнать, кто делал протез... Старший лейтенант Зутис!

— Я! — поднялся затянутый в узкий, готовый вот-вот лопнуть костюм Саша Зутис. Он уже вошел в тот возраст, когда люди начинают полнеть независимо от аппетита и специально купил костюм на номер меньше — чтоб был стимул к похудению. — Слушаю вас, товарищ полковник!

— Тебе, Зутис, как самому исполнительному, узнать все о зубах. Сними гипсовые слепки, поговори со стоматологами...

— Есть! — козырнул Зутис и пошел к выходу, интеллигентно придерживая незастегивающиеся полы пиджака.

— Следующим пойдет... — Чекур поискал глазом очередную «жертву» — пойдет Олег Бурлак. Тебе, малыш, очень перспективное задание — все по простыне.

«Малыш» — самый высокий в управлении инспектор (метр девяносто два, член сборной города по баскетболу) прилежно записывает в пухлый блокнот указания начальства.

— Узнай, что за штампы на простыне. Вещь казенная, а метка личная. Значит, простыня украдена, или так дана, по доброте душевной... Метка — вот главная зацепка! Есть метка — значит, должен найтись и владелец. Завтра в восемь доложишь!..

— Слушаюсь! — Горбясь и инстинктивно втягивая голову в плечи (сразу видно, что живет в новом доме) Бурлак вышел из кабинета.

— Будкевич! — Коротконогий увалень лениво поднимается, брезгливо разворачивает блокнот. — Тебе, как самому работящему (легкий смешок), простое, но трудоемкое задание — все по вещам убитой: платье, халат, серьги, перстень. Но прежде всего чемодан. Чье производство, где и когда продавался, в каком количестве. Возможно, чемодан подвозили на такси. Сделать снимки и вывесить в таксопарке — вдруг кто-то опознает... Все ясно?

— Так точно, товарищ полковник!

— Выполняй!.. Тебе, Агеев, не задание — конфетка. Вот картинка с окунем, фамилия автора рисунка — действуй!

Не в силах сдержать радость, я заулыбался во весь рот. Еще бы — поручение донельзя конкретное, сулящее успех быстрый и верный.

Чекур ехидно улыбается:

— Что, Дим Димыч, обрадовался?

Я спохватываюсь и принимаю озабоченно-вдумчивый вид.

— Лето, Виктор Антонович, каникулы, все учителя в отпусках.

— А зачем тебе учителя, ты девчонку ищи.

— Судя по технике исполнения, рисунок — домашняя работа, значит, надо найти преподавателя, который задал ее и оценил.

Чекур взглянул на меня с одобрительным удивлением.

— Молодец, Дим Димыч, котелок варит... Кстати, учти: рисунок мог быть сделан пять-десять лет назад. Может, эта девчонка давно кончила школу, работает или учится дальше... М-да, тем более надо искать учителя... Ладно, задание получил, ступай!..

— Нет, Виктор Антонович, я хочу знать, какие еще будут поручения.

Чекур даже растерялся — настолько он привык к безоговорочному послушанию. Секунду выбирал линию поведения — рассердиться или рассмеяться — и выбрал второе. Захохотал громко, но несколько натужно.

— О, это Агеев, его манера. Те, быстряки, сразу убежали, их, кроме конкретного задания, ничего больше не волнует. А Дим Димыч остался, интересуется, что у других будет. Молодчина, Дима, я тебе за это еще поручение дам. Помнится, ты выражал сомнение насчет течения. Разберись-ка с этим основательно. Свяжись с гидрологами, выясни все до тонкостей...

Сидящий рядом Борис Карпинский язвительно усмехнулся. «Квакнул? Так тебе и надо, не высовывайся. Еще квакнешь, еще что-нибудь запишет. А ушел бы — течение досталось другому...»

— Еще вопросы будут, Дим Димыч?

Чекур смотрит на меня с откровенной насмешкой. Я счел за благо поскорее ретироваться.

В комнате, где разместилось наше отделение, стояло шесть столов. А сотрудников было восемь. Мне, как новобранцу, стола не досталось, и Саша Зутис предложил одну тумбу в своем. С этого, собственно, и началось наше знакомство, а потом и дружба.

— Тумбу я тебе освобожу, но учти — рассиживаться особенно не придется. У нас здесь только по утрам народ, а днем — пусто. Ну, еще вечером собираемся...

Я положил в стол электробритву «Эра» — на случай, если дома не успею побриться, Уголовный кодекс с комментариями, мыло и полотенце — если придется заночевать. На этом мое обустройство в отделении закончилось.

В углу под вешалкой, на которой висели два кителя и три фуражки (хоть не часто парни из угрозыска надевают форму, но случается и такое), стояла двухпудовая гиря — на случай, если кто-то захочет показать силу свою молодецкую. Ревностней всех трудился с гирей Саша Зутис. В каком-то популярном журнале он вычитал, что силовые упражнения способствуют похудению, и с тех пор каждый день начинал с выжимания гири. Но однажды Будкевич принес журнал с карикатурой: живот толстяка до и после занятий физкультурой. На второй картинке живот был таких же размеров, но состоял из могучих, скульптурно выписанных мышц. Карикатура несколько поумерила культуристскую прыть Зутиса, но полностью его не разочаровала. Он по-прежнему работал с гирей, но теперь уже втайне, украдкой, чтобы не вызывать у коллег излишнего веселья.

Едва я вхожу в комнату, как на меня набрасывается заждавшийся Зутис:

— Тебе что досталось? Рисунок? Вот это везуха! Пойдешь в адресный стол, выпишешь всех Худяковых, фамилия не очень распространенная...

— А чем у тебя хуже? Челюсти, зубы...

Я, конечно, понимаю, что челюсти не идут ни в какое сравнение с окунем. Но мне неловко перед приятелем — хоть и невольно, я оказался в положении любимчика, которому перепало самое перспективное задание. Я хотел подбодрить Сашу, но голос мой звучал не очень уверенно.

— Сравнил тоже, — с обидчивой гримасой говорит Зутис. — У тебя вернячок, а я даже не знаю, с какой стороны подступиться. Я же в стоматологии ни бельмеса не смыслю.

Сидящий за соседним столом Игорь Будкевич отрывается от бумаг, роняет снисходительно:

— Это вам, ребятки, угрозыск. Надо будет — станешь и геологом, и гинекологом.

— Стоматологом, — поправляет Саша.

— И стоматологом тоже, — протяжно зевает Будкевич.

Игорь прав: жизнь оперативника — сплошная сгущенка. Не в смысле сладости, а в смысле концентрации...

3

На следующий день, с самого утра, я поспешил в адресный стол, который находится тут же, в Управлении. Суровая брюнетка, привыкшая к заискивающим ухаживаниям милицейских работников и не очень верящая в искренность их комплиментов, молча принимает заказ и уходит, оставляя меня наедине с молоденькой и чертовски хорошенькой сотрудницей. Девушка ежесекундно вскидывает на меня круто загнутые вверх ресницы: как это такой молодой и симпатичный даже не пытается заговорить с такой юной и прелестной? В другое время я непременно завязал бы легкий, беспечный разговор, полный намеков и иносказаний, но сейчас, честно говоря, мне не до этого — я весь поглощен предстоящим розыском. Вскоре возвращается суровая брюнетка с двумя ящиками карточек на имя Худяковых.

Я взглянул на итоговую цифру и тихо ужаснулся — в городе проживает 152 семейства Худяковых. Я с головой ухожу в изучение картотеки. Из множества семейств отбираю тех, где есть девочки подходящего возраста. Памятуя совет Чекура, делаю поправку — плюс пять-десять лет. Несколько облегчает мою работу инициал. Но оказалось, что буквой «Н» начинается свыше десяти женских имен: Наталья, Надежда, Нина, Нинель, Нора, Нана, Нелли, Нонна, Новелла, Ника, Нимфа, Ноябрина... Словом, к концу работы у меня получился внушительный список, насчитывающий 24 адреса.

Ровно в восемь вечера все мы снова собираемся в кабинете Чекура.

Виктор Антонович сумрачен и неприветлив — видно, ничего утешительного не ждет от наших докладов. Первым поднимается Олег Бурлак.

— В результате проделанной работы установлено — простыня принадлежала железнодорожной больнице, время штампа — семьдесят пятый год. Владельца метки найти не смог. Дело в том, что в бытовом обслуживании за эти годы произошли изменения: сперва был банно-прачечный трест, потом бани отделились и стали самостояте...

Вцепившись в ручки кресла, Чекур сверлит Олега гневным взглядом. Голос его зловеще тих и спокоен:

— Бурлак, вы где работаете?

— В уголовном розыске.

— Ага, вспомнили все-таки. Как же у вас язык поворачивается говорить «не мог», «невозможно»? Ищите! Книга регистрации выданных меток должна быть найдена! Нет книги — должны сохраниться копии квитанций!

— Виктор Антонович, это же тысячи квитанций! Пока все переберешь...

— Хоть миллион! Ищите! Задание вам дано — выполняйте!

— Слушаюсь! — Бурлак уходит, еще сильней, чем обычно, втянув голову в плечи.

— Зутис, что зубы?

Саша порывисто вскакивает.

— Сделан гипсовый слепок верхней челюсти. Со стоматологами сложнее: кто в отпуске, кто болеет...

— Плохо, Зутис, никуда не годится. Какой-то детский лепет, а не доклад о сделанном. В кратчайший срок собрать всех стоматологов! Выяснить, когда и где ставили челюсть! Техника зубопротезирования с годами меняется, может быть, кто-то узнает свою работу. Ищите, Зутис! Завтра в восемь встречаемся здесь же. Агеев, докладывайте!

Я встаю, одергиваю куртку.

— Из ста пятидесяти двух семейств Худяковых, проживающих в городе, отобрано двадцать четыре. Начата детальная проверка.

Хмурые складки на лбу Чекура немного разглаживаются.

— От тебя, Дима, я немедленных успехов не жду, работа предстоит долгая и муторная. Эх, если б не лето! Звонок в гороно, и завтра же все учителя рисования были бы здесь... Будкевич, вещи!

Всем на удивление ленивец Будкевич проявил незаурядную сметку и разворотливость, узнав все, что было возможно. Чемодан оказался польского производства. В городе продано в этом году сорок штук, в районах — сорок пять. Кроме того, могли привезти моряки из загранплавания. Байковый халат местного производства, продавался в городе в 1976 году. Серьги из желтого металла, перстень — изделия местной ювелирной фабрики, были в продаже в 1977 году. Происхождение желтого льняного платья пока неясно, требуется дополнительная работа...

Чекур молчит, размышляет, думают и остальные. Потом начинается обсуждение полученных сведений. Говорит в основном Чекур, но кое-что подкидывают и другие. Речь идет вот о чем. Если большинство вещей, принадлежавших убитой, местного производства, значит, по всей видимости, она была жительницей нашего города. Или у нее здесь родственники, слали щедрые посылки. Или гостила часто. Значит, можно с большой долей вероятия откинуть отдыхающих из пансионатов, больных из санаториев, «дикарок» с койкой за два с полтиной...

Странно, что никто не заявляет о пропаже человека. Прошло пять суток со дня обнаружения трупа — ни одного звонка. Или потерпевшая приехала в отпуск, и ее исчезновение обнаружится только через месяц-полтора, или не заявляют намеренно. Возможно, муж убил опостылевшую жену. Или любовник расправился с чересчур докучливой любовницей...

Гипотезы, гипотезы... Сколько их было на протяжении расследования! Всем нам пришлось пройти через изрядную череду ложных находок и мнимых удач.

Я продолжал искать девочку Худякову — автора рисунка. Это и впрямь оказалось делом кропотливым и сложным. Вдобавок, расспросы приходилось вести деликатно, чтобы не оскорбить подозрением ни в чем неповинных людей. Не придешь ведь в незнакомый дом, не скажешь: «Нам все известно, нам только неясно, как рисунок вашей дочери попал в чемодан с расчлененным трупом. Будьте добры, просветите нас в этом направлении. И заодно расскажите, куда вы дели вторую половину трупа...»

Да, так, конечно, не скажешь. Тоньше надо, гораздо тоньше...

4

В девять утра все, как обычно, собираются на планерку. Это святой час. Где бы ты ни обретался — в городе, за городом — в девять часов должен быть в кабинете Чекура. Опоздал на планерку — будешь дежурить в субботу, вообще не пришел — все праздники твои. В милиции, как в армии — отгулов не бывает, все время на службе.

Совещания Виктор Антонович ведет четко и предельно сжато, люди у него не засиживаются. И если сказано «пятиминутка», то это действительно продолжается не больше пяти минут.

После оперативки все снова скапливаются в отделении. Настроение у ребят неважнецкое — расследование пока топчется на месте.

Я стоял у окна, прикидывая, кого из оставшихся семнадцати Худяковых проверить в первую очередь, когда подошел Олег Бурлак. Хороший, скромный парняга, но оттого что ему приходится смотреть на людей сверху вниз, создается впечатление высокомерия и зазнайства, и Олег намеренно выработал в себе тон задушевный, простецки-откровенный. Однако, как и все искусственное, тон этот отдает некоторой нарочитостью.

Бурлак выщелкнул из пачки две сигареты, хлебосольно протянул мне. Мы закурили.

— Зарылся в это грязное белье, света белого не вижу, — пожаловался Олег. — Простыни, наволочки, метки — тьфу, гори оно все синим пламенем! Простыня украдена из железнодорожной больницы — факт железный. Сестра-хозяйка клянется, что даже списанное постельное белье никому не дают, разрывают на тряпки. Простыня украдена, но кем?.. За девять лет сменилось медсестер, санитарок что-то около шестидесяти человек. Сейчас роюсь в списках, ищу хоть что-нибудь криминальное... А как у тебя?

— Хвалиться нечем. Семерых Худяковых проверил — все мимо.

— Постой, постой... — Олег вытащил записную книжку. — Есть у меня одна санитарочка по фамилии Худякова. Может, пригодится?

— Как зовут?

— Нонна.

Я взволновался. Все Худяковы, которых я успел проверить, никакого отношения к больницам не имели. А ведь связь какая-то должна быть — и простыня, и рисунок найдены в одном чемодане. К тому же, совпадают инициалы...

— Давай скорей адрес, надо проверить!

— Адрес, Дима, проверен, там ее нет. А вот где она сейчас, извини — не знаю, искать было недосуг. Дай бог когда-нибудь развязаться с этими метками. Займись, если хочешь...

Бурлак написал на листке адрес Худяковой, отдал мне.

— Желаю удачи, Дима! Хотя мне лично кажется, что это пустой номер.

— Почему?

— Не знаю. Кажется и все тут!

Я подошел к Зутису.

— Саша, ты сейчас не очень занят?

Зутис взглянул на меня рассеянно и диковато, как человек, внезапно вырванный из глубокого раздумья. Вздохнул тяжко, молчаливо укоряя за бесцеремонность.

— Тебя свезти куда-то?

— Твоя дедукция действует безотказно. Но если ты занят...

— Ладно, поехали!

Саша был владельцем красного «Москвича» — предмет зависти всего отделения. Конечно, на скромную милицейскую зарплату машину не очень-то купишь, но у Саши были состоятельные предки: отец — профессор университета, доктор экономических наук, мать — главврач кардиологического санатория. Родители, естественно, были не в восторге от профессии, которую выбрал их единственный сын, однако потом смирились и решили облегчить его службу персональным транспортом. Это было очень кстати: получить машину в отделении — задача не из легких.

— Сегодня, Дима, прошвырнемся по твоим адресам, но обещай, что, когда мне понадобится, ты тоже поедешь со мной.

— Саша, о чем разговор! Всегда к твоим услугам!

Дверь нам открывает еще нестарая женщина. Бросается в глаза ее упрямо выдвинутый вперед подбородок.

— Товарищ Худякова?.. Нам бы хотелось повидать вашу дочь Нонну. — Саша изображает из себя нечто светски утонченное и в высшей степени деликатное.

Но на женщину его манеры оказывают совершенно неожиданное действие, ее подбородок заходил ходуном.

— Нету здесь такой и не было никогда! И не ходите, не звоните, надоели вы все до смерти, козлы проклятущие!..

Она хотела рывком захлопнуть дверь, но Зутис опять-таки чрезвычайно деликатно вставляет ногу в проем. Я вынимаю удостоверение.

— Простите, что не представились сразу, — мы из милиции.

— Так я и знала, что этим кончится, — ворчит Худякова, неохотно пропуская нас в квартиру. — Проходите, раз пришли. Только вряд ли я вам чем-нибудь помогу. Я и сама не знаю, где она шлендает.

— И давно не знаете?

— Да года три, наверно...

Мы с Зутисом недоуменно переглядываемся. Худякова горько усмехается.

— А чему тут дивиться? Девка взрослая, выпорхнула из материна гнезда и полетела. И где сейчас носится, неизвестно. А если откровенно — не очень-то я этим интересуюсь...

— Вот как, — обронил я, чтоб хоть что-нибудь сказать.

— Вот так! — упрямо мотнула подбородком мать Нонны. — Разругались мы с ней вдрызг, и с тех пор я ее, непутевую, знать не знаю и видеть не хочу.

— Из-за чего разругались? — осторожно интересуется Зутис.

— Ну, уж это-то вам знать совсем необязательно!

— А мы вам сами расскажем, — спокойно говорит Зутис. — Стала поздно возвращаться домой, на расспросы грубит и дерзит. В сумочке — сигареты, за шкафом — бутылка...

— За буфетом, — машинально поправляет женщина и тут же спохватывается. — А хоть бы и так, вам-то что за печаль? Моя дочь, мое и горе! Не имеете права вмешиваться в мою личную жизнь!

— Имеем! — веско произносит Зутис. — Если это будет способствовать раскрытию преступления, имеем.

— Да что хоть она натворила?

— Об этом мы сами с ней поговорим. Итак, где она?

Худякова уронила голову на сложенные руки.

— Не знаю, честное слово не знаю. Спросите ее подружку Эльвиру, в этом доме живет, в седьмой квартире. К ней она иногда заглядывала, ко мне с тех пор — ни разу. Двадцать лет на нее батрачила, пылинки сдувала, и вот она, награда...

Квартиру номер семь мы отыскали сразу — за дверью набатно бухал японский маг, включенный на всю катушку. Дверь нам открыла худосочная длинноногая девица, ее челюсти двигались равномерно и непрерывно: вверх-вниз, вверх-вниз... В комнате на одноцветном зеленом паласе возлежали в позе римских патрициев трое пустоглазых парней. При слове «милиция» юнцы расслабленно поднялись и растворились где-то в недрах квартиры.

— Значит, вас интересует Нонна? — хозяйка перекинула жвачку за левую щеку. — С кем она сейчас живет, я вам не скажу, потому что не знаю. От матери она ушла к Марису Фридрихсону. Ничего парень, одевался по фирме, но вскоре ваши его забрали — срывал пыжики с прохожих. Потом она познакомилась с Гунаром Дзенисом... Он сейчас здесь, хотите позову? Гунар, на минутку!..

В комнату вошел поджарый крепыш в джинсах с фирменным «лейблом». На лбу у парня была ленточка, сдерживающая готовый рассыпаться водопад гладких, чисто вымытых волос. Из-под крутых надбровий остро глядели настороженные глаза.

— Чем могу служить, граждане начальнички?

За ернически-развязным тоном я почувствовал тщательно скрываемую тревогу. Надо будет поинтересоваться, чем живет и дышит этот приблатненный крепыш. Из таких вот свободно болтающихся балдежников и вырастает наш контингент. Но это потом, потом, а сейчас...

— Дзенис, вы, говорят, были хорошо и близко знакомы с Нонной Худяковой?

Юнец гаденько ухмыльнулся.

— Разве я один?

— О других поговорим в другой раз, пока речь идет о вас. Когда видели ее в последний раз?

— Года два назад. Она от меня ушла к Эгону Лиепе, он живет на Мелдру, двадцать. Смотайтесь к нему, может, он знает. А вообще, скажу я вам, шалава та еще!..

Мы прощаемся с заметно повеселевшей хозяйкой и направляемся к машине.

— Почему ты так уверен, что это именно та Худякова, которая тебе нужна? — спрашивает Зутис, включая стартер. — Ты меня прости, но на девочку, прилежно рисующую голубые водоросли и розовенького окуня, она не очень-то смахивает.

— Кто знает, Саша, как изменили человека десять лет жизни, да еще такой бурной. Вот и ты, наверно, в детстве не был ни брюзгой, ни скептиком...

— Но-но, попрошу без личностей, — окрысился Зутис. — Вот высажу я тебя, Димка, на полдороге, будешь знать, как оскорблять своего благодетеля.

Эгона Лиепу мы нашли быстро, но он был мало пригоден для серьезного разговора. Взъерошенный, заросший густой щетиной недельной давности, Эгон сидел за столом перед почти опустошенным сосудом и упрямо тыкал вилкой в тарелку, где еще можно было различить остатки изысканной закуски — килечные головки и тоненькие перышки зеленого лука. Пришлось приводить парня в чувство домашними средствами — отвести в ванную и окатить хмельную голову водой из-под крана.

— Нонка?.. З-знаю такую! З-знал, вернее!.. Удрала она от меня, паскуда! Куда?.. А я з-знаю куда? В Карелию — вот куда! С кем?.. А я з-знаю с кем? С Андрюхой Васиным, вот с кем!..

Васин жил неподалеку в многоэтажном доме-башне. Вопреки ожиданиям, мы увидели вполне порядочного паренька с добрыми близорукими глазами. Волнуясь, он то снимал очки, то снова водружал их на длинный тонкий нос.

— Вы не думайте, я хотел на ней жениться, хотел, — торопливо объяснял Васин. — Она сама отказалась. «Нет, говорит, Андрюха, непрочная у нас будет семейная жизнь, всегда между нами будет стоять мое поганенькое прошлое. А я хочу забыть, вычеркнуть из памяти все, что было, будто и не было его никогда». — «И меня вычеркнешь?» — спросил я тогда. «И тебя, Андрюха, хоть ты и лучше всех, кого я знала». Уехала в Карелию на сбор живицы, да там и осталась. В Кандопожском районе, Гирвасском лесхозе. Слышал я — вышла замуж за местного шофера... Вы не думайте, она в общем-то девчонка неплохая. Просто не там, где надо, счастья искала. Ну, и в дружбе бывала неразборчива... по неопытности...

Наутро я отправляюсь с деловым визитом к следователю Сушко. Галина Васильевна ничуть не изменилась за это время: такая же сдержанно-суховатая и малоулыбчивая. Не так давно я узнал причину: Сушко ушла от мужа и одна воспитывает дочку. Естественно, к мужчинам она теперь относится с настороженностью и недоверием.

Я долго не мог решить, как мне вести себя с Галиной Васильевной. Открытое ухаживание, учитывая сказанное, было бы неуместно. Но и сугубо официальный тон после совместного расследования дела Фонарева, когда мы почти подружились, тоже был бы неестествен. Я решил отдаться на волю Галины Васильевны — как сама захочет. А она, словно бы не догадываясь, какими проблемами я терзаюсь, разговаривает со мной прежним снисходительно-покровительственным тоном. Впрочем, порой проскальзывают и теплые, дружеские нотки.

— Мы можем вызвать Худякову сюда, — предлагает Сушко, выслушав мой рассказ.

— Вряд ли это реально. Я вчера связался по телетайпу с местными товарищами — у нее грудной ребенок и оставить его не с кем.

— А если поручить им допросить Худякову?

— Боюсь, они не зададут ей самых нужных вопросов. Понимаете, Галина Васильевна, саму Нонну я ни в чем не подозреваю. Но если рисунок действительно ее, если простыня какими-то путями попала к ней, когда она работала в железнодорожной больнице... В период скитаний по различным адресам она могла оставить эти предметы на одной из квартир. И тогда мы выйдем на преступника, даже еще не зная, кто убит.

— Вы, как всегда, убедительно красноречивы, — приоткрывает в улыбке свои прекрасные зубы Сушко. — Хорошо, я поручаю вам допросить Нонну Худякову. Об остальном договаривайтесь со своим начальством...

Чекур без колебаний дал добро на командировку.

— Каждая проверенная Худякова еще на шаг приближает нас к настоящей — той, которую мы ищем. В нашей работе, как в науке, отрицательный результат не менее важен, чем положительный. Езжай, Дима, и поскорее возвращайся. Поездом — ни в коем случае! Запомни, в угрозыске этот вид транспорта считается допотопным. Только самолетом и только реактивным!..

В тот же день я приземлился в Петрозаводске. Оттуда до Кандопоги все же пришлось добираться на поезде, а до Гирвасского лесхоза и вовсе на телеге.

Ах, как испугалась Нонна Худякова, когда я представился! Заметалась по квартире, напяливая на себя какое-то шмутье, загородилась от меня своим грудничком. Потом, когда узнала, что ее ни в чем не обвиняют, что просто хотят кое-что уточнить, успокоилась, села на тахту, пригорюнилась чисто по-бабьи, по-деревенски. Я даже удивился — как быстро сошел с нее городской фартовый лоск. Лишь потом, после обстоятельного разговора, понял: потому и улетучился так скоро, что был внешней оболочкой, которая скрывала простое и доброе женское сердце.

— Вы только мужу ничего не рассказывайте, — просила она, ловко и споро прибирая в просторной комнате, обставленной добротной полированной мебелью. — Он обо мне, тогдашней, ничего не знает, да, к слову сказать, и не интересуется. Я иногда думаю — может, все это и к добру, все, что со мной было. Может, надо мне было пройти и через гулянки, и через кабаки, чтобы понять раз и навсегда, что все это гниль и требуха, что настоящее-то счастье — вот оно какое... — она вынула из колыбельки крохотного мальчонку и пошла в соседнюю комнату. — Извините, мне его кормить пора.

Я вышел на крыльцо покурить. Поселок со всех сторон окружали нескончаемые леса, прямостволые заоблачные сосны наполняли воздух густым дурманным ароматом. Да, от такой красотищи обратно в город не потянет...

— Так вот я и говорю, — продолжала прерванный разговор Худякова. — Не тот крепок, кто не падает, а кто все же поднимается, из любого дерьма... Гляжу я на поселковых девчонок, как они рвутся в город, как гоняются за модерновыми дисками... И хоть ненамного их старше, а смотрю уже с какой-то даже жалостью. Бедные, вы, бедные, думаю, не хлебали вы горя большим ополовником, а я так уж сыта по горлышко...

— Скажите, Нонна, вы учились в пятом «Б»?

— Училась я обязательно, только вот не помню, то ли в «А», то ли в «Б». А может, и в «Д» — не помню.

— Рисовать любили?

— Вот уж нет! В волейбол, помнится, играла, даже в сборную включали, а рисовать совсем не умела. Да нас и не заставляли, кто не мог, занимался черчением — это-то всем под силу.

— Расскажите немного о своей работе в железнодорожной больнице.

Нонна взбила прическу, прихорошилась. По короткому взгляду, брошенному на часы, я понял — скоро должен вернуться муж.

— По профессии я бухгалтер, кончила училище специальное, работала одно время на автовокзале. А потом, когда закрутила меня хмельная-то жизнь, стала прогуливать да отлынивать, ну и уволили меня. А жить-то надо, на кавалеров надежды плохи, сами приглядываются, кому бы на шею сесть. Вот тогда я и пошла санитаркой в больницу. Их всегда не хватает, там не смотрят ни на прогулы, ни на что — лишь бы не уходила. Работа, конечно, благородная, только не слишком приятная. Но я ничего, полгода выдержала. Может быть, там, рядом со смертью, и поняла, что не так живу, не для того...

— Очень важный вопрос, Нонна. Вам давали когда-нибудь списанные простыни?

Худякова подумала, потом решительно качнула головой.

— Нет, сестра-хозяйка была скупердяйкой. Но некоторые сами брали, учет в больнице неважный. Мне, например, больничной простыни и даром не надо. Как подумаешь, что на ней, может быть, умирал кто-то, так и не заснешь ночью. А потом она же вся в штемпелях, такую и показать кому-нибудь стыдно.

— И все же некоторые санитарки брали...

— Да, помню, со мной вместе Милка работала — красивая такая девчоночка, бойкая, веселая. Меня в чем угодно можно обвинить, но чужого в жизни не взяла — противно. А ей хоть бы что — берет легко, с улыбочкой: «Это общее, значит, и мое». Я говорю: «Милка, бесстыжая, вдруг проверят, вдруг хватятся? А у нас недостача! Со стыда сгоришь тут с тобой!» Она злится: «Больно ты совестливая! Где они найдут дур таких, что за их задохликами горшки будут выносить? Пусть спасибо скажут, что работаем!..» Фамилию ее не помню, лет на пять она старше меня была. Тоже, между прочим, свое счастье искала. Но была гораздо разборчивей, со всякой швалью не связывалась...

Из Карелии я уезжал с сознанием исполненного долга — еще одну Худякову можно вымарать из «черного списка». Оставалось проверить всего шестнадцать семей — сущие пустяки, если вдуматься.

5

Когда я вернулся в Управление, мне сообщили долгожданную новость: Бурлак нашел владельца простыни, сейчас будет «докладать». И вот по селектору голос Чекура: «Всем сотрудникам — немедленно ко мне!»

Подождав, пока все усядутся, Виктор Антонович делает Олегу знак: «Начинай!» Бурлак — розовый и гордый — скромненько встает.

— Архив мы, Виктор Антонович, все же раскопали. Я посадил дружинников, двое суток все вместе, не выходя, работали и нашли. В книге регистрации за семьдесят пятый год есть запись о выдаче ста меток. Там же — адрес клиента, фамилия, правда, неразборчива...

Все облегченно вздыхают — ну, наконец-то, сейчас преступление будет раскрыто. Все, кроме Чекура, он по-прежнему хмур и сосредоточен.

— Очень хорошо, малыш, молодец! Надеюсь, ты проверил, кто там живет?

По лицу Бурлака пошли красные пятна.

— Я, Виктор Антонович, спешил доложить... не успел...

Чекур презрительно хмыкает:

— От радости в зобу дыханье сперло? Рано я тебя похвалил, Бурлак, как бы не пришлось давать задний ход. А вдруг нам сейчас скажут: владелец метки похоронен на третьем Лесном, ряд такой-то, могила номер... Не забывай — со дня выдачи метки прошло больше десяти лет. За это время всякое могло случиться.

Олег вскочил. Осознав свою ошибку, он готов куда-то бежать, что-то узнавать... Чекур жестом возвращает его на место, снимает трубку.

— Сиди! Сейчас я покажу, как надо работать.

— Вы будете в адресный стол звонить.

— Конечно! Но это должен был сделать ты сразу после обнаружения адреса. Обрадовался, распрыгался, как козел. А сейчас вот увидишь, все лопнет... Подумаешь, дружинников усадил на двое суток! А в чем твоя заслуга?..

Все это Чекур говорит в промежутках между набором номера, заказом в адресное бюро и ожиданием ответа. Наконец, в трубке слышится женский голос.

— Как, как? Повторите!.. — переспрашивает начальник. По его изумленно скакнувшим кверху бровям можно понять, что ему в этот миг сообщают нечто неслыханно-небывалое.

Чекур брякнул трубку на рычаг, медленно протер внезапно вспотевший лоб.

— Ну, малыш, удружил так удружил! Ты знаешь ли, на кого вышел? Не знаешь? Ну, конечно, ты ведь спешил доложить... Так вот, слушай, слушайте все. По этому адресу прописан начальник паспортного стола Зальмалского горотдела, капитан милиции Кисляков Михаил Алексеевич. Как, Бурлак, устраивает кандидатурка?..

Олег сидит бледный как мел.

— Я не виноват, там так написано...

Чекур снова снимает трубку.

— Михаил Алексеевич? Здравствуй, Чекур говорит. Бери машину, срочно ко мне... Приедешь — объясню...

Мы все сидим, как пришпиленные, о Бурлаке и говорить нечего — справка адресного стола пригнула его до колен.

— Слушай, Олег, — взрывает Чекур всеобщее оцепенение, — а не могли эти банно-прачечные деятели выдать вторую такую же метку другому клиенту?

— Исключено, Виктор Антонович. Директор клялся, что такого быть не может. Строжайше запрещено инструкцией во избежание путаницы...

Чекур занес руку над лысинкой:

— М-да, ситуация...

Вошел капитан Кисляков — подтянутый, молодцеватый — козырнул шутливо:

— Общий привет соратникам Мегрэ и Холмса! К чему такая спешность?

Чекур уставился немигающим взглядом:

— Вот что, Миша, дипломатничать не будем. Дело по расчлененному трупу знаешь? Так вот, простыня, в которую завернут труп, — твоя!

У Кислякова стала медленно отваливаться челюсть.

— Ребята, да вы что?.. Я тоже люблю юмор, но...

И вдруг увидел, что это серьезно, что никто шутить не собирается. Сел, закинул ногу за ногу, достал сигареты.

— Виктор Антонович, я готов ответить на все ваши вопросы. Прикажите вести протокол!

Чекур удовлетворенно кивнул.

— Отлично! Все, кроме Агеева, свободны! — И добавил миролюбиво: — Миша, ты только не обижайся, такое, понимаешь, совпадение...

Кисляков — сама официальность.

— Виктор Антонович, я все понимаю. Задавайте ваши вопросы.

Чекур смущенно поскреб лысинку.

— Нас, Михаил Алексеевич, интересует, с какого года ты стал отдавать белье в прачечную, когда, где, какие получал метки.

Капитан уселся капитально, прокашлялся.

— По существу заданных вопросов могу пояснить следующее. Использую услуги прачечной города Зальмала с осени семьдесят пятого года... — Кисляков диктует свои показания четко, размеренно, изредка бросая взгляд на бумагу — успеваю ли я записывать. — В приемном пункте номер восемь я приобрел партию пришивных матерчатых меток установленной формы. Ими я пользовался в течение трех лет до июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года...

Чекур, досадливо морщившийся, слушая эту бюрократическую тягомотину, обрадовался возникшей паузе, спросил, надеясь вернуть Кислякова к нормальной человеческой речи:

— И хватило тебе одной партии на три года? Экономный...

Кисляков тем же степенно-размеренным тоном поясняет:

— В партии было сто меток с несмывающимися цифрами. Мелочь я стирал сам.

— Понятно, — почему-то вздохнул Чекур. — Продолжай, Михаил Алексеевич.

— Белье в прачечную я отдавал до семьдесят восьмого года, то есть до того момента, как женился... — Чекур хмыкнул удивленно, но промолчал. — После женитьбы у меня не было необходимости пользоваться услугами прачечной, поэтому оставшаяся часть меток хранилась в конверте среди вещей, а впоследствии за ненадобностью они были утрачены или выброшены...

Чекур задумчиво качает головой, записывает что-то в настольный календарь. Кисляков продолжает рассказывать. Голос его звучит монотонно-усыпляюще, устоявшиеся протокольные штампы так и сыплются с тонких, надменно поджатых губ: «категорически утверждаю», «по месту личного местожительства...» Заканчивает Кисляков на торжественно-грозной ноте:

— Факт обнаружения расчлененного трупа женщины, завернутого в простыню с меткой, выданной на мое имя, могу объяснить лишь вопиющей технической ошибкой и халатностью работников приемного пункта...

После ухода Кислякова Чекур встал и зашагал по кабинету.

— Ну, Агеев, выкладывай свои соображения.

Я просмотрел записи.

— Мне кажется, Виктор Антонович, надо осторожно проверить соседей Кислякова, женщин, с которыми он имел связь до женитьбы. Возможно, кто-то брал простыню в стирку и забыл вернуть...

Чекур одобрительно покивал.

— Дельно, Дима, дельно. Надо, надо прощупать связи Кислякова. Сам-то он, скорее всего, к преступлению не причастен, но кто-то из лиц, с кем он соприкасался за эти годы, может навести нас на верный след... Вот ты этим и займешься!

Я пытаюсь увильнуть от нового поручения.

— Виктор Антонович, у меня Худяковы. Снимаете?

— Ни в коем случае! Работай параллельно! Ты у нас молодой, талантливый, тягачок, как говорится, с тебя и спрос двойной. Завтра доложишь, что узнал.

Он сует мне в руку бумажку и снимает трубку телефона, давая понять, что разговор окончен. Я тихонько выхожу из кабинета.

Это и есть стиль Чекура — напористо-требовательный, беспощадно-жесткий, не признающий слов типа «немыслимо», «невыполнимо». Рассказывают, что однажды он вызвал начальника районного угрозыска, вот так же всучил листок из блокнота: «Узнай, кто живет по этому адресу!» Тот возроптал: «Я вам не мальчик на побегушках, я начальник угрозыска...» Чекур выслушал невозмутимо, сказал, не повышая голоса: «Сегодня ты — начальник, а завтра будешь участковым. Это я тебе обещаю, если не выполнишь моего приказа. Не до чинов, старичок, надо раскрыть преступление». И «старичок» покорно взял листок и пошел узнавать, кто живет по данному адресу. А узнав, понял, почему это обычное, на первый взгляд, поручение было дано не рядовому сотруднику, а опытному розыскному зубру, каким и был тот начальник.

Я разворачиваю бумажку. Там только одна фамилия — Самборская. Через час я уже знаю, что зовут ее Мария Казимировна, что она одного с Кисляковым года рождения, что в интересующее нас время жила в одном с ним доме. По образованию медик, последнее место работы — Станция скорой медицинской помощи.

Самборскую я нашел в комнате отдыха. В ожидании вызова она сидела за столом и пила кофе, наливая из термоса в колпачок. В порядке вежливости предложила и мне. Я плюнул на этикет и принял приглашение. Уж очень аппетитно выглядели румяные пирожки с мясом явно домашней выпечки. Самому себе свою наглость я объяснил производственной необходимостью — легче налаживать контакт. И действительно, через пару минут от первоначальной скованности Самборской не осталось и следа. От пирожков, впрочем, тоже...

— Что я могу рассказать о Кислякове? Мы жили в одном доме, я на первом этаже, он — на втором, у него там были две маленькие комнатки. Иногда заходил к нам посмотреть телевизор...

— А вы? Вы к нему заходили? — в последнее время я научился не стесняться лобовых вопросов, если считал, что они могут прояснить что-то важное.

Красивое породистое лицо Самборской порозовело, она смущенно потрогала кончик своего греческого носа.

— Что скрывать, одно время он мне нравился. Спокойный, уравновешенный, была в нем этакая уверенная мужская сила. Но он инициативы не проявлял, я тоже не стала навязываться. Так что никакими личными взаимоотношениями с Михаилом Алексеевичем похвастаться не могу.

— Женщины его посещали?

— Конечно, не без этого. Знаете, курорт, атмосфера всеобщей праздности...

— Кто-нибудь вам запомнился?

В этот момент из динамика, висевшего над дверью, раздался женский голос:

— Терминальная бригада, на выезд!

Самборская поднялась, застегнула халат.

— Простите, это меня. Посидите, я скоро...

Она вернулась через полчаса — сердитая и радостная.

— Вот же дура-девка — травиться вздумала, еле откачали. И было бы из-за кого! Видели бы вы его фотографию — маленький, щупленький, с цыплячьей шейкой и куриной грудкой...

Я вздохнул юмористически:

— Злы вы на мужчин, Мария Казимировна!

Она не приняла шутки, бросила отрывисто:

— Ничего хорошего я от них не видела!..

Я пригляделся чуть внимательней: кольцо — на безымянном пальце левой руки. Все ясно — в разводе, одна воспитывает ребенка, а то и двух...

Видимо, Самборская вовремя вспомнила, что собеседник тоже принадлежит к ненавистному мужскому племени, и поспешила сменить тему.

— Так на чем мы остановились?.. Кто наведывался к Кислякову? Часто бывала Леночка Балясная — продавщица из промтоварного магазина. Очень миленькая девчушка, одно время я даже думала, что он на ней женится. Пренебрег, а теперь, наверно, кается... Потом у него появилась официантка Люся из соседнего санатория. Между прочим, в один рейс я с ней ходила, она переквалифицировалась в камбузницу...

— Вы были судовым врачом?

— Да, два года работала на торговых судах. Потом родился сын, пришлось перейти на сухопутный образ жизни.

Я вынул реставрированный портрет убитой. Он всегда у меня с собой, я его показываю всем, с кем встречаюсь.

Самборская отрицательно покачала головой:

— Нет, это лицо мне незнакомо.

6

И все же разыскал я автора рисунка! Должен признаться, моей заслуги в том нет — помог тот самый незаменимый метод исключения. Когда отпали тринадцать семейств Худяковых и остались только три непроверенных, я закрыл глаза и ткнул наугад в один из адресов. Никакой мистики, этот способ я всегда применяю, когда предстоит сделать выбор среди совершенно равных возможностей.

Итак, очередное семейство Худяковых. Он — инженер авторемонтного завода, она — мастер ткацкой фабрики. Есть дочь Наташа — студентка первого курса юридического факультета. Мне нужна ученица пятого «Б», но ведь лет шесть назад Наташа могла ею быть. Чтоб не полошить людей зря, решаю начать с поисков учителя рисования. Лето, каникулы — где его теперь найдешь. Но — перед работником угрозыска распахиваются все двери, растворяются все уста. Директриса 32-й школы, где училась Наташа Худякова, сообщает необходимые сведения об учителе рисования: Буберт Виталий Семенович, в школе работает десять лет, сейчас отдыхает в пансионате «Селга» на взморье.

Я сажусь на электричку и еду в Зальмалу искать Буберта. Директриса описала его достаточно подробно: спортивная фигура, узкое длинное лицо, бородка под Ван Гога, немного картавит. Я брожу по усыпанным гравием дорожкам пансионата и терпеливо высматриваю человека, подходящего под эти приметы. Поиски приводят меня на спортивную площадку. Очень похожий на Ван Гога отдыхающий играл в настольный теннис. Все, вроде, подходит, неясно лишь, картавит ли он. Счет вел партнер, уныло прибавляя себе проигранные очки. Буберт играл виртуозно, и я решил тряхнуть стариной — в студенчестве у меня были кое-какие успехи. Уже с первых ударов в разминке я дал понять Буберту, что к столу встал достойный соперник. Учитель старался изо всех сил, но я владел секретом крученого мяча, который редко кто мог принять. И все же проигрыш Буберта был почетным — 23:24. Он положил ракетку и торжественно, хотя и не очень искренне, поздравил меня с победой.

— Контровую? — предложил он, чуть-чуть картавя, и я вспомнил о цели своего приезда.

— Как-нибудь после, — ответил я, отдавая ракетку настрадавшемуся в ожидании любителю. — А сейчас, Виталий Семенович, мне нужно у вас спросить кой о чем.

— Вы меня знаете? — изумился Буберт. — Странно, я вас вижу впервые.

Я отвожу учителя в сторону, предъявляю свое удостоверение.

— Слушаю вас с живейшим вниманием, — голос Буберта слегка вздрагивает.

Я вынимаю целлофановый конвертик, достаю картинку с окунем.

— Знаком вам этот рисунок?

Буберт седлает переносицу большими роговыми очками.

— Минуточку, что-то припоминаю... — Прочел фамилию автора и широко улыбнулся. — Н. Худякова... Ну, как же, кажется, Наташа, если не ошибаюсь... В классе была самой отстающей по рисованию. И вдруг приносит вполне сносную домашнюю работу. Помнится, меня это сразу насторожило. Я спросил: «Наташа, ты сама рисовала?» Она молча кивнула. Тогда я, чтобы вывести лживую девчонку на чистую воду, решил разыграть комедию. «Как? — говорю. — Так ты, оказывается, превосходно рисуешь? А прикидывалась неумехой!.. Рисунок пошлем на выставку во Дворец пионеров, я уверен — он там получит один из главных призов. А пока будешь оформлять школьную стенгазету».

— И она действительно оформляла?

— Вы слушайте, слушайте, что было дальше. — Буберт прямо-таки упивался воспоминаниями о своей хитрой затее. — Наутро является ее папаша и заявляет, что дочка пришла вся в слезах, говорит, что в школу больше не пойдет, что ей стыдно... «Как это стыдно, если ее рисунок отправляют на выставку?» — «Виноват, — отвечает папаша, — это я рисовал. И даже не рисовал, а срисовывал с. книги «Рыболов-спортсмен». Тут я, конечно, всыпал ему по первое число. Он оправдывался тем, что дочка совершенно не умеет рисовать...

— Виталий Семенович, а в самом деле, какой смысл заставлять ученика делать то, к чему у него ни склонностей, ни способностей?

Буберт протер очки фланелевой тряпочкой.

— Это спорный вопрос. Помните фильм «Семь шагов за горизонт»? Гипнотизер говорит испытуемому: «Вы — Репин!», и тот, никогда в жизни не бравший кисть в руки, начинает рисовать и рисовать вполне прилично. Человек сам не знает своих резервов. Что же дурного в том, что мы пытаемся нащупать и пробудить способности, дремлющие пока без применения?

Я не нашелся с ответом — аргументация была весомой.

— Значит, вы узнаете этого окунька?

Буберт снова взял рисунок в руки.

— Да, сомнений нет, это он. Видите, в правом нижнем углу видны контуры цифры «3». Помнится, я этот опус так и оценил, большего он не заслуживал...

— Виталий Семенович, попробуйте вспомнить, вернули вы рисунок Наташе, или же он остался в школе?

Буберт наморщил лоб, захватил бородку в кулак.

— За давностью времен затрудняюсь ответить. Скорей всего, вернул — не для выставки же хранить. Во-первых — не шедевр, а главное — не ее! А что, это так важно?..

В глазах преподавателя зажегся огонек праздного любопытства. Сославшись на профессиональную тайну, я уклонился от объяснений, распрощался и отправился на электричку.

На одной из станций вошли в вагон и сели у окна два курортника противоположного пола, как сказал бы бюрократ Кисляков. Щеголеватый франт с чересчур тщательно подбритой щеточкой усов охмурял хорошенькую простушку, которая слушала его с изумленно распахнутыми глазами. Честно говоря, я не уважаю мужчин, которые слишком следят за своей внешностью. Пушкинское «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей» всегда казалось мне поэтическим преувеличением. Мне больше по душе эйнштейновская небрежность в одежде, говорящая о самоуглубленности и философском складе ума. В излишней заботе о внешности мне постоянно чудится тщательно скрываемая пустота души и скудость мысли. Как у этого франта, к примеру.

— Катюша, вы никогда не были на концерте органной музыки? О, тогда вы много потеряли! Это божественно, это неповторимо! Я непременно вас свожу! Сегодня же! Или завтра... Словом, когда достану билеты... А сегодня мы идем в ресторан!

Девушка робко пожала плечами.

— Не знаю... У нас корпус в одиннадцать закрывается...

— Ну и что? И пусть! Будем гулять всю ночь по берегу моря. Сейчас такие прекрасные лунные ночи...

Франт глянул искоса на крутые холмики грудей, выступающие из-под туго обтянутой кофточки, и нервно дернул уголком рта. Его спутница покорно вздохнула.

Все, охмурил! Вот же пролаза! Я поймал себя на мысли, что во мне говорит не столько строгий моралист, сколько черный завистник. Кто знает, как повел бы себя Дим Димыч Агеев, окажись он на месте этого курортного ловеласа... Я резко отвернулся и стал смотреть в окно на бегущие мимо невысокие сосны. Бес, толкавший меня в ребро, постепенно угомонился.

Как же рисунок Наташи Худяковой попал в чемодан с трупом? Случайно? Навряд ли! Значит, преступник — отец Наташи? Кое-какие косвенные данные говорят не в его пользу. Есть машина — мог незаметно вывезти груз к реке. Чемодан был обвязан тонким двухжильным проводом — такой на заводе имеется. Что еще? Охотник и рыбак — наверняка есть туристический топорик, острый нож... И все же сначала надо переговорить с Наташей. Надо точно выяснить, был ли рисунок дома, или остался в школе.

Не без священного трепета вступаю я под своды университета, который и сам недавно закончил. Здесь за четыре года ничего не изменилось. Все тот же прохладный полумрак длинных коридоров, все те же просторные аудитории с уходящими под потолок скамьями... И такая знакомая картина — студенты, лихорадочно перелистывающие конспекты в надежде урвать еще крупицу знаний, недобранную во время ночных бдений.

— Худякова Наташа? — белобрысый юнец ревниво и не очень приязненно оглядывает меня с головы до ног, видимо, оценивая на предмет потенциального соперничества. — А зачем она вам? Ах, вы ей сами объясните? Тогда ждите! Она уже минут пятнадцать сидит — готовится к ответу.

Когда я увидел Наташу вблизи, мне по-человечески понятна стала недоброжелательность ее сокурсника. Из аудитории выбежала пышущая здоровьем жизнерадостная блондинка с длинной, до пояса, пепельно-русой косой, заплетенной совсем по-детски в бантик. Она сияла, показывая всем растопыренную пятерню.

— Поздравляю от души! — Я учтиво беру ее под руку и увожу подальше от любопытствующих взоров сокурсников, а особенно сокурсниц. Представившись, без лишних слов вынимаю окунька в целлофане. — Узнаете?

Наташа взметнула кверху крылатые брови.

— Где вы его взяли?

— Об этом поговорим позже. А сейчас скажите: вернул вам учитель рисунок, или он остался в школе?

Девушка задумчиво грызет кончик банта.

— Это было так давно, право, я не помню. Но дома я этого рисунка не видела. В школе тоже вряд ли его долго хранили — художественной ценности он не представляет...

— Что вы делаете со своими школьными тетрадями? Выбрасываете?

— Нет, что вы, я их долго берегла. Только в прошлом году, когда поступила в университет, стала сортировать: что оставить, что выбросить. Оставила сочинения по литературе, записи по психологии, цитаты из классиков — в общем все, что может пригодиться в будущей работе.

— Вы на кого думаете специализироваться?

— Хочу стать адвокатом. Мне почему-то почти всегда жалко преступников, мне кажется, все они — глубоко несчастные люди...

— Это недалеко от истины, Наташа. Но у меня все-таки больше сочувствия вызывают жертвы преступника. И из двух профессий — защитника и обвинителя — я бы выбрал вторую.

Студентка взглянула на меня с повышенным, я бы даже сказал с захватывающим, интересом. Во всяком случае, так мне показалось.

— Может быть, вы и правы... Окончательно я еще ничего не решила. Впереди целых четыре года...

Беседа с Наташей ничего не прибавила к тому, что я уже знал. По-прежнему оставалось неясным, был рисунок у нее дома или остался в школе. Нельзя сказать, что я очень жалел о потерянном времени, однако факт оставался фактом: визит на родной факультет ни на шаг не продвинул меня по пути к истине.

Узнав, что я разыскал автора рисунка, Чекур пришел в ярость:

— Почему до сих пор не задержан сам Худяков? Чтоб через час он был здесь!

Все было как положено: у дверей директорского кабинета сидела цербероподобная секретарша и просвечивала всех входящих рентгеновским взглядом.

— Как о вас доложить? — спросила она небрежно, не переставая стучать на машинке.

— Скажите: из уголовного розыска.

— Ой! — пискнула секретарша и опрометью кинулась за дверь, обитую кожей. Вернулась мгновенно.

— Вообще директор занят, но вас он примет. Если, конечно, не очень долго...

— Не беспокойтесь, его я не задержу, — сказал я многозначительно и тут же увидел немой вопрос на губах секретарши: «А кого?..»

Директор — солидный, седовласый, с флажком депутата Верховного Совета на лацкане отлично сшитого пиджака — протянул руку, но не для пожатия, а для указания — где сесть. Я сажусь так, как удобно мне — лицом к двери.

— Слушаю вас, товарищ Агеев, — говорит директор, возвращая удостоверение. — Чему обязаны?

— У вас работает Худяков Федор Борисович?

— Опять жена нажаловалась? — морщится директор. — Ох уж эти жены! Ну, посудите сами, если откровенно, — кто нынче не пьет? А пьяным его на работе никто не видел. Разбирали мы его на товарищеском суде, пропесочили как следует.

— Почему же не сообщили жене на фабрику?

— Замотались, все как-то недосуг. Если только в этом дело...

— Не только, — прерываю я директора. — Нам надо побеседовать с Худяковым. И не здесь, а в Управлении.

— То есть, вы хотите его...

— Пригласить для разговора, — подсказываю я нужную формулировку.

— Ага, пригласить, — понимающе усмехается директор. — Теперь это так называется... А в чем все-таки дело? Мне вы можете рассказать, я — депутат Верховного Совета.

Никому ничего говорить я не вправе. Но ведь так прямо не рубанешь. Тоньше надо, тоньше. И мягче опять же...

— Допустим, на улице было совершено преступление. Ваш Худяков шел в это время мимо. Нас интересует, что он видел.

— И все? — недоверчиво прищурился директор.

— И все, — не моргнув глазом, соврал я.

— А если что-нибудь серьезное?

— Тогда мы вам доложим. Большего сказать не могу. Извините — служба!

Директор недовольно поворочал шеей в жестко накрахмаленном воротничке, но промолчал. Нагнулся к селектору.

— Федор Борисович, зайдите!

Через минуту в кабинет вошел мужчина лет сорока пяти с широким приплюснутым носом и резкими складками у рта.

Директор кивнул в мою сторону.

— Вот этот молодой человек интересуется твоей особой. Поезжай, выясни, что им надо...

Беседовать с Худяковым вызвался сам Чекур. Вынул из пакета ту самую картинку, положил на стол.

— Знаком вам этот рисунок?

Худяков, едва взглянув, тут же признал:

— Да, это я рисовал, — и стал рассказывать о том, что я уже знал от учителя рисования. — Ох, и ругал он меня, в такую краску вогнал — на всю жизнь наука. Потому и запомнилось...

— А куда потом делся рисунок? — спрашивает Чекур, не сводя с Худякова пронзительного взгляда.

— Понятия не имею!

Чекур холоден и деловит, я чувствую — близится кульминация. Худяков держится раскованно, покуривает, пошучивает.

— А знаете, Федор Борисович, где был найден этот рисунок?

— В каком-нибудь мусорном ящике? — беспечно улыбается Худяков.

— Да нет, к сожалению. Ваш рисунок найден в чемодане с трупом, брошенном в Даугаву. Слыхали о таком преступлении?

Улыбка медленно сползает с лица инженера.

— И вы подозреваете меня?..

— Если вы объясните, как попал туда ваш рисунок, будем подозревать кого-нибудь другого.

— Но я не знаю! Я не могу объяснить! — отчаянно кричит Худяков.

Загадка с рисунком так и осталась невыясненной. Забегая вперед, могу сказать, что отгадку мы нашли только в самом конце расследования. А пока все было темно и неясно. Оперативники заметно приуныли. Все, даже Чекур.

— Это самое удивительное дело, которое мне когда-либо попадалось, — признался он как-то на утренней оперативке. — Столько ниточек, столько зацепок, и все упираются в тупик, ни одна не ведет к истине. Все в тумане неведения...

Когда хотел, Чекур умел выражаться красиво.

7

Шел тринадцатый день поиска. Был снят только верхний покров тайны, до сердцевины еще предстояло копать и копать...

Саша Зутис искал протезиста, который делал убитой верхнюю челюсть. Расчет Чекура был прост и надежен — найдем врача, найдем и медицинскую карточку. Однако поиски пока успеха не принесли. Дело осложнялось тем, что потерпевшая могла ведь обратиться и к протезисту-надомнику. Поди найди его, если он не зарегистрирован в финорганах. В дополнение Чекур отдал Зутису перстень и серьги желтого металла с красными камешками. Желтым металлом в следственных органах называют все, что похоже на золото. Делается это из осторожности — мало ли подделок под золото, которые может обнаружить только самая тщательная экспертиза. Так вот эксперты-криминалисты, скрупулезно исследовав серьги, вынутые из ушей убитой, пришли к выводу, что серьги эти действительно золотые, фабричного производства, но рубины вставлены позже, в ювелирной мастерской. Вот Чекур и поручил Зутису узнать, когда, где и кем переделывались серьги.

Олег Бурлак все еще возился с меткой. Абсурдность подозрений, павших на начальника паспортного стола, ни у кого не вызывала сомнений — Кисляков слыл безупречным службистом. Значит, надо было проверять другие версии.

Будкевич вывесил в таксопарке на доске объявлений цветной фотоснимок желтого чемодана, обвязанного темно-зеленым проводом. Текст гласил: «Товарищи! Кто из вас перевозил пассажира с таким чемоданом? Просьба сообщить в милицию по телефону... Этим вы поможете раскрыть тяжкое преступление». Каждый день наведывался Будкевич в таксопарк, но никто из водителей пока не отзывался.

За мной оставался рисунок. Хотя Федор Борисович при проверке оказался непричастным к преступлению, картинка-то была та самая, перерисованная его рукой. Предстояло выяснить, каким образом рисунок попал в чемодан. За эти годы Худяковы дважды поменяли квартиру. Возможно, картинка осталась где-нибудь на чердаке старого дома. Другой вариант — рисунок лежал в шкафу преподавателя рисования. Кто-то из детей выпросил или взял домой сам, без спросу. Значит, нужно осторожно опросить бывших соучеников Наташи Худяковой...

И вдруг в разгар розыска грянула ошеломляющая весть — обнаружена вторая половина трупа. Ее нашли вездесущие мальчишки в лесу недалеко от станции Берзайне курортного города Зальмала. Наткнулись случайно, почуяв неприятный запах. Вторая половина трупа была завернута в полиэтиленовую пленку и небрежно прикрыта старым матрасом. Эксперты совместили половины, все сходилось, обе части относились к одному телу.

Находка в Берзайне придавала поискам другое направление. У руководства розыском возникла новая версия — преступление совершено в Зальмале, здесь и надо устанавливать личность погибшей.

Чекур срочно созвал совещание.

— Давайте проследим за ходом мыслей преступника, — начал он, — попробуем стать на его место. Для чего он расчленил труп? Во-первых, чтобы легче было его перемещать и, во-вторых, чтобы как можно дольше не узнали, кто погиб. Вот почему преступник, даже не закопав, прикрыв лишь старым матрасом, спрятал нижнюю половину трупа. Он знал — если даже его и найдут, узнать, кто это, практически невозможно. Гораздо более предусмотрительно поступил он с верхней половиной. Тщательно упаковал в чемодан, кинул в реку, надеясь, что труп утонет. Из этого можно сделать прикидочный вывод, что преступление совершено в Зальмале. Нерационально, утопив верхнюю половину трупа, ехать за двадцать километров в Берзайне, чтобы кое-как упрятать нижнюю половину. К тому же, прошу не забывать — метки от простыни, происхождение которой неясно до сих пор, принадлежат зальмалской прачечной...

Последний довод был самым неоспоримым. Что касается целесообразности действий преступника, то я уже не раз убеждался, что они не соответствуют формальной логике. Подчас преступление совершается в таком аффекте, что преступник не в состоянии элементарно подумать, как лучше действовать, чтобы скрыть свое злодеяние.

— Итак, товарищи, все в Зальмалу. Надо опросить местных жителей, показать им фотоснимок убитой. Будем надеяться, что кто-то отзовется...

По жеребьевке мне досталась Берзайне. Везение на этом не кончилось — с первого дня я наткнулся на весьма словоохотливого свидетеля, кстати, того самого, кто, в числе других пацанов, обнаружил в лесу труп.

Юрка Кудимов был огненно рыж и дьявольски конопат. Этим он мне напомнил мое босоногое детство, оно же голоштанное и сопленосое. В нашем доме жил Гошка Дербенев — копия Юрки. Все окрестные мальчишки считали непременным долгом при виде его выкрикнуть: «Рыжий, рыжий, конопатый, стукнул дедушку лопатой». Первое время Гошка страшно оскорблялся и бросался на обидчиков с кулаками. А потом привык и не реагировал — только посмеивался. Вопреки предсказаниям, Гошка ничего уголовного не совершил, совсем даже наоборот — защитил кандидатскую. А ведь могло быть иначе: если человеку твердить «свинья», «свинья», он когда-нибудь захрюкает. Любопытно, знают ли нынешние подростки эту криминальную дразнилку?

— Дядя Дима, послушайте, что скажу, — вырвал меня Юрка из воспоминаний. — Дней за десять до того, как мы нашли это, мимо нашего дома проехало такси. И как раз к тому самому месту...

— Почему ты думаешь, что такси? Может, просто легковушка?

— Нет, дядя Дима, нет, это было такси. Потому что «Волга». Я сразу определил.

— Когда это было?

— Второго июня, в двадцать три тридцать пять!

— Смотри, какая точность!

— А как же! — мальчишка гордо вздернул свой и без того курносый нос. — Я ведь юный друг милиции, нас учат точности и наблюдательности.

Нет, видно, фортуна решила совсем засыпать меня своими милостями — такого помощника подбросила.

— Вот что, юный друг, ты лучше скажи, не видел ли здесь какого-нибудь подозрительного человека?

Мальчишка поразмышлял немного.

— Сам я, к сожалению, не видел. А вот Инка, сеструха, говорила, что на нее кто-то напал по дороге со станции, она еле до дома добежала.

— О, это уже интересно, давай сюда твою Инку.

Юрка бесцеремонно отвернул рукав моей рубашки, взглянул на часы и присвистнул:

— Ха, будет она дома сидеть в такое время! Укатила на танцы в Бамбури!

— Ты знаешь, где это?

— А то нет! Хотите поедем?

Я посмотрел на часы — полвосьмого. Пообедать я сегодня не успел, похоже — не придется и ужинать. А, ладно! Поехали, юный друг!

В вагоне электрички Юрка ни минуты не мог усидеть спокойно. То убежит к окну, выходящему на другую сторону, чтобы посмотреть на водного лыжника, то вдруг уставится на соседа, да так пристально, что тот начинает беспокойно себя осматривать и ощупывать, нет ли какого беспорядка в одежде. По дороге на танцплощадку Юрка учинил мне форменный допрос.

— Дядь Дима, а у вас оружие есть? А покажите, а?.. Ага, слабо показать!.. У нас ребята говорят, что милиционеры с настоящим оружием не ходят, что пистолеты у них игрушечные. И что им запрещено стрелять из оружия, даже если на них нападут. Это правда, дядя Дима?

— Чушь, Юрка! Пистолеты у нас есть, без них мы не выходим на задание. Но, конечно, пользуемся оружием только в крайнем случае. Ну, например, при вооруженном нападении. Понял?

— Дядь Дим, а в милиции много платят? Я, когда вырасту, пойду работать в милицию, только сперва хочу узнать — много ли там платят.

Признаться, меня немного покоробила неожиданная меркантильность моего добровольного помощника, и я отвечаю коротко и сухо:

— Знаешь, Юра, если ты хочешь идти в милицию ради денег, ищи местечко потеплее. Окладоискатели у нас не задерживаются.

— А вы разве бесплатно работаете?

— В милиции не это главное.

— А что?

— Ну, как бы тебе объяснить?.. Борьба за справедливость. Защита слабого и обиженного...

— Только и всего? — разочарованно протянул Юрка. — А я-то думал...

— Что ты думал, что? — взрываюсь я. — Что у нас там сплошная романтика — засады да перестрелки? Так вот запомни: черновой работы больше — нудной, утомительной, бумажной. Но если ты не поймешь ее важности и нужности, тебе в милиции делать нечего... И вообще, Юрка, я не понимаю, чему вас там учат, в вашем кружке? Еще юным другом милиции называешься...

— А я нарочно, — вдруг хитро улыбается Юрка. — Это я вас проверял таким макаром. А что, нельзя?..

Хотел я смазать нахального шкета по носу, но в этот момент мы прибыли на танцплощадку. Дружбы с Юркой терять не следует — без него в этом людском мельтешении мне никогда не найти его сестру Инну.

Мы пришли, когда в перерыве между танцами юркая подвижная массовичка затеяла игры и аттракционы. С первых же минут я понял, что эпоха НТР совсем не коснулась древнего института затейничества. Как и в добрые старые времена, массовичка заставляла курортников бегать в мешках, носить ложкой воду из одного ведра в другое, кормить друг друга сметаной с завязанными глазами. И самое любопытное — отдыхающим это, по-видимому, нравилось, они хохотали искренне и от души. А ведь были наверняка здесь и интеллектуалы высокого полета. Но, видно, в каждом из нас всю жизнь живет ребенок...

Мои глубокомысленные размышления прервал звонкий голос массовички:

— Белый танец! Кавалеров просят не сопротивляться!

В ту же минуту передо мной присела в изящном книксене миловидная девчоночка в пестром платьице значительно выше колен. По отчаянным гримасам Юрки я понял — это она и есть, Инночка Кудимова. Я даже слегка растерялся и сначала не мог решить, как себя вести в неожиданно возникшей ситуации: принять ли маску курортного ухажора, или честно признаться, кто я, и не мешкая приступить к делу. Инна лукаво поглядывала на меня, ожидая, когда я, наконец, заговорю. Не дождавшись, решила проявить инициативу сама.

— Вот глянешь на вас и сразу видно — вы только что приехали в пансионат. Признайтесь, угадала?

— Это откуда ж такое умозаключение? — интересуюсь я, старательно делая «елочку» — единственную фигуру в танго, которую усвоил на курсах танцев.

— Очень просто. Посмотрите вокруг — все загорелые до черноты, один вы — бледный, как сметана. Вы, наверное, с Крайнего Севера, признайтесь?

— Знаете, у вас удивительная интуиция. Но на этот раз вы ошиблись — я из средней полосы. Центрально-черноземник я. А бледный потому, что мало бываю на солнце. Дело в том, что я... — судорожно придумываю причину и ляпаю первую попавшуюся, но, как оказалось, самую удачную: — ...Пишу книгу.

Инна широко распахивает глаза и даже останавливается от удивления.

— Ну да? А вы не сочиняете?

— Сочиняю. Именно в этом прегрешении только что сознался.

— Ой, я не в том смысле! Вы правду говорите?

— Что предпочитаете: чтоб я съел комок лечебной грязи, или выпил этот симпатичный залив?

— Ой, вы такой забавник! И о чем пишете, если не секрет?

— Ну, о чем сейчас пишут? О таинствах любви, о загадочной женской душе... Еще детективы в моде...

— А хотите я вам сюжет расскажу? В нашем лесу человека убили!..

Танец кончился на самом увлекательном месте. Я отвожу девушку к подругам, условившись, что она расскажет о кошмарном убийстве в следующий танец. Все складывается как нельзя лучше: можно выпытать у девчонки все нужные мне сведения, даже не признаваясь, что я работник милиции. И рассказ ее будет непосредственней и подробней, с точными и яркими деталями, так необходимыми писателю-детективщику.

Следующим танцем был шейк — шумный, ритмичный, огневой.

То приближаясь, то удаляясь, Инночка рассказывала:

— В лесу нашем полтрупа женского нашли. А другие полтрупа — в реке. Представляете? А у нас соседка — в суде секретарем работает — так сразу и заявила: «Я знаю, кто убит — это Валя Бурова-Зайковская». И ведь что интересно — действительно пропала эта Бурова в начале июня. И никто не знает, где она и что с ней. Представляете?.. А на этих днях что я страху натерпелась! Приехала с работы со второй смены, иду с электрички. А дорога — лесом. Темно уже было, часов двенадцать. Вдруг выходит из-за дерева какой-то дядька и говорит: «Девушка, куда вы так спешите, пойдемте вместе...» Оглядываюсь — сзади никого. Эх, я как припущу! Он — догонять. Ну, куда там, у меня ноги быстрые, первое место на фабрике по легкой атлетике...

— Как он выглядел, этот человек?

— На нем была черная спецодежда... И лицо такое неприятное, даже страшное... И голова подстрижена под нолик. Не иначе — из тюрьмы сбежал. Что я страху приняла — с ума сойти!..

— А где же сюжет, Инночка?

— А вы откуда мое имя знаете?

Я закусил губу: ах, черт, сам себя расшифровал, надо как-то выкручиваться.

— Разве я вам не говорил: я великий сердцевед, волшебник и маг. Для меня нет тайн ни на земле, ни на небе!

— Ну, раз вы такой чудодей, помогите милиции распутать это преступление. Сколько дней уже возятся, всю Зальмалу перетрясли, а толку — чуть...

Ах, дерзкая девчонка, побывала бы хоть час в нашей шкуре. Но — спокойствие, надо выдержать роль до конца. Я писатель, к милиции никакого отношения не имею.

— Ладно, Инночка, раз вы просите, будет сделано.

— Нет, кроме шуток!

— Я говорю вполне серьезно. Вот прямо сейчас и займусь.

— Ну, к чему же так спешить? — сразу погрустнела девушка. — Вы, значит, уходите? А с кем же мне танцевать?

— Инночка! Столько мужчин вокруг! Только пожелайте — и их сердца штабелями будут свалены у ваших ног.

— Ой, вы такой смешняк! Не уходите, а?

— Не могу, донна Инесса, труба зовет. До скорого!..

Я отвожу девушку на место и отправляюсь разыскивать Юрку.

— Ну, как вам моя сеструха? — ревниво интересуется мальчишка на обратном пути. — Правда, симпатичная?

— Очень даже.

— А вот я сейчас проверю, разбираетесь ли вы в психологии? Назовите две основные черты в ее характере.

Я улыбнулся, трепанул его за огненный вихор.

— Болтливость и легкомыслие.

— Ну, это вы зря, — обиделся за сестренку Юрка. — Она, во-первых, не болтливая, а говорливая. Женщинам так положено от природы, им потом своих детей надо учить говорить. А в-третьих, вовсе она не легкомысленная, это из нее радость жизни выплескивает.

— А что же во-вторых?

— Во-вторых? — переспросил мальчишка. — Во-вторых, она добрая. И глупая, — добавил он, вздохнув. — Но это у нее пройдет, со временем...

— Послушай, юный друг, — кладу я ему руку на плечо, — есть у вас по соседству женщина, работающая секретарем в суде?

— Это теть Аня, что ли? Идемте!..

Неужели, наконец-то, удача? Неужели после двух недель бесплодных поисков мы узнаем, кто убит? Сейчас это — главное. Дальнейший розыск преступника будет, как говорится в наших кругах, делом голой техники.

8

Анна Францевна Гражуле жила в собственном доме на улице Закю. Когда мы с Юркой подошли к приземистому, о двух окнах, строению, она копалась в своем цветничке.

— Теть Аня! — позвал Юрка. — Поговорите с человеком, он из милиции... Ну, я пошел, товарищ Агеев. Если еще чего надо, вон наш дом — через дорогу.

— Спасибо, Юра, ты нам здорово помог, — искренне поблагодарил я и крепко, по-мужски, тряхнул его руку.

— Служу советской милиции! — козырнул подросток и пошел к дому — солидно, важно, не оглядываясь.

Пожилая женщина, вытирая руки о подол, подходит ближе, подслеповато приглядывается.

— Анна Францевна, я слыхал, у вас есть какие-то соображения по поводу находки в лесу?

Гражуле все молчит, недоверчиво меня осматривая. Такое впечатление, что она хочет спросить документы, но стесняется. Я вспомнил, что Гражуле работает в суде и потому особенно чувствительна к соблюдению формальностей и ритуала. Вынув удостоверение, вручаю ей с почтительным поклоном. Анна Францевна придирчиво и строго сверяет копию с оригиналом, стоящим перед ней, удовлетворенно кивает.

— Все в порядке, не просрочено... Значит, вас интересуют мои соображения? Ну, что ж, извольте. Официального заявления я пока не делала, но в глубине души уверена — это Валентина Бурова-Зайковская. Посудите сами — незадолго до исчезновения Валя подала в суд на первого мужа за избиение. В суде они, правда, помирились, но что было потом, мы не знаем...

— Вы говорите — первый муж. Значит, есть и второй?

— Есть, а как же? Такая видная женщина в девках не засидится. Да и кое-какие накопления у нее были, не без этого. Знаете, почем ранняя клубничка? То-то! Она и работала только на своем участке. Ничего, хватало... Да и муж-шофер привозил кое-что из дальних рейсов...

Я полез в карман за фотографией.

— Анна Францевна, у меня с собой портрет погибшей. Взгляните, пожалуйста, не она ли?

— Давайте, отчего не взглянуть? — бормочет Гражуле, извлекая из фартука очки в черепаховой оправе. — Только я и так знаю — Валя это, что-то с ней стряслось... — Взяла снимок, отставила его подальше. — Да, очень похожа, очень...

Анна Францевна увидела вышедшую на крыльцо соседнего дома женщину и позвала:

— Степанида Матвеевна, можно вас на минуточку!..

Я нагибаюсь, шепчу ей на ухо:

— Только не говорите, кого вы узнали на снимке. Пусть сама скажет...

Подходит женщина, примерно одного с Гражуле возраста, в очках, с тощим узелком седых волос на затылке. Близоруко склонилась над фотографией:

— Господи, неужто Валя Бурова? А ведь и впрямь она! И нос ее, с курносинкой, и рот врастяжку — любила покойница посмеяться, — и глаза чуть навыпучку... Только косыночки такой я у ней невидела...

Ничего удивительного — когда в морге реставрируют лицо потерпевшего, то, чтобы скрыть страшные следы от ударов, надевают на голову какой-нибудь простой платок.

— На лице у пропавшей — родинка, — называю я особую примету.

— Точно! И у Вали она была. Из-за этой родинки мужики и сходили с ума. Да и она, прости господи, была лакома до вашего брата...

— Кроме того, — продолжаю я, — у потерпевшей был раздвоен ноготь на руке.

— На какой? — спрашивает Степанида Матвеевна.

— Не помню точно.

— Вспомните, это очень существенно, — настаивает Гражуле. — У Вали Буровой — на левой. Дрова рубила, да нечаянно топором и стукнула. Давно, правда, еще в молодости. Валя это, больше у меня сомнений нет. А убийца — бывший муж ее Буров! Вы его тряхните как следует, — все выложит!

Сказала — как припечатала. И снова занялась своим цветничком. Мелким семенящим шажком удалилась и Степанида Матвеевна. А я отправился разыскивать Бурова.

Крутоплечий кадыкастый мужчина лет пятидесяти, с изрытым склеротическими жилками лицом, рассказывая, все время вертел в руках замасленную кепочку.

— ...Есть за мной такой грех, выпиваю. А в хмелю нехорош — себя не помню. До развода я и не пил почти, это уж я тогда начал, когда она меня выгнала. А было так. Познакомилась она на курорте с одним шоферюгой. Приезжает и говорит: «Все, Петя, я нашла другого, получше тебя, поденежней — нам надо расстаться». Ну, дом, правда, ее, я к ней в примаки пришел. А сколько трудов я в хозяйство вложил — это что же, не в счет, псу под хвост? В тот раз я ей ничего не сказал, молча собрал манатки и ушел. Есть еще добрые люди на свете — приняли, обогрели. Ну, а месяц назад не выдержал, обида захлестнула. Пришел к ней в подпитии, ну и выдал враз все, что о ней думал. Она сразу медицинскую экспертизу, сразу в суд заяву. Я говорю: «Валька, что ж ты, сучка, делаешь? Ты ж меня в тюрьму законопатишь». — «А что, отвечает, — и посидишь, будешь знать, как кулаки протягивать». — «Ладно, говорю, — давай миром это дело кончим». — «Плати за увечье, тогда возьму заяву обратно. Плати и все!» Ну, что делать, дал ей двести рублей на поправку здоровья ее пошатанного, она на них путевку в санаторий купила. Так и этого мало жадине показалось, еще и билет на самолет из меня выжала...

— Билет вы сами брали?

— Да брал, чтоб ей утопнуть в том Черном море! В Сухуми! Ей некогда было в очереди стоять — в парикмахерскую побежала...

— Учтите, Петр Михайлович, все ваши показания будут проверены.

Буров поднялся, не спеша надвинул кепочку, шагнул к котельной. Остановился, оглянулся.

— Не верите, значит?.. Что ж, проверяйте. Та дамочка, что вы мне показывали, малость на Валюху смахивает, а только я в ее пропаже не замешан. Хотя и стоило бы...

Когда я доложил содержание нашей беседы Чекуру, решение он принял мгновенно:

— Пока будем запрашивать сухумскую милицию, пока они там раскачаются... Агеев, летишь в Сухуми! Много не дам, но три дня имеешь.

И полетел я в Сухуми...

Валентина Клементьевна Бурова-Зайковская была живехонька и преспокойно кейфовала в обществе какого-то брюнета восточного типа. Я набрал черешни на все отделение и вылетел обратно.

9

Итак, снова неудача. Оба свидетеля добросовестно заблуждались — что ж, такое в нашей практике не редкость.

У Чекура возникла новая идея — опросить всех маникюрш Зальмалы.

— Раздвоенный ноготь — это должно запомниться. Возьми, Дима, в ЭКО увеличенный снимок левой руки и — в путь.

День выдался изнуряюще-жарким. Лимонно-желтое солнце палило с такой силой, как будто решило в один день выполнить месячную норму.

Хотя все окна в электричке были распахнуты, я то и дело утирал с лица обильно струившийся пот. Что ж, по крайней мере смогу доложить начальству, что вкалывал сегодня до седьмого пота. Нет, Виктор Антонович, нет! К черту все дела, первым долгом надо окунуться. Купально-загоральный сезон в разгаре — кто меня осудит?..

Я вышел на берег, где пляжились беззаботно-счастливые курортники, и с радостным щенячьим визгом бросил свое распаренное тело в косматые волны. Рокочущее, белогривое море ласково приняло меня в свои мягкие объятия, освежило, взбодрило и дало новые силы. Из воды я вышел полным энергии и неукротимого желания действовать.

Обход салонов красоты я начал с поселка Берзайне. Но только в четвертой парикмахерской, на станции Зитари, забрезжило что-то определенно обнадеживающее. Заведующая, — успешно имитирующая молодость эффектная блондинка с профессионально приклеенной улыбкой, — внимательно рассмотрев посмертную фотографию потерпевшей, сказала:

— Мне кажется, она у нас бывала... Точней вам скажут мастер Елена Целтниеце и маникюрша Нина Ефимова.

— Где их можно найти?

— Во Дворце спорта. Там сегодня заключительный тур республиканских соревнований. Леночка выступает в команде Зальмалы, а Нина, ее подружка, «болеет»...

Билеты на соревнование были давно проданы, у входа во Дворец колыхалась толпа жаждущих попасть на «конкурс красоты и элегантности» (этот заголовок я прочел во вчерашней вечерке). Пришлось пустить в ход свое магическое удостоверение.

В местах для публики я неожиданно встретил старого знакомого — седовласого маэстро, который сбривал баки Ромке Фонареву.

Неизвестно, кто из нас обрадовался больше. Наверное, все же старый парикмахер — уж очень бурно выражал он свои эмоции.

— Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Агеев, рад вас видеть. Рад и одновременно недоумеваю — неужели преступники просочились и в нашу глубоко мирную среду?

Я улыбнулся с подобающей случаю загадочностью.

— А вы считаете, что ваша профессия гарантирована от каких-либо криминальных казусов?

— Знаете, после той истории я уже ни в чем не уверен. Такой был тихий, спокойный паренек этот мой клиент. И вдруг... Иногда я начинаю думать, что при определенных обстоятельствах любой человек способен совершить преступление. Даже я!.. Но уж если бы я что-то сотворил, вы бы меня не поймали. Никогда в жизни!

— Это почему же?

— А потому, что я хитрый! Ой, я такой хитрован, что вы! А по внешнему виду не скажешь, ведь правда?..

Парикмахер явно напрашивался на комплимент, но комплименты я говорю только женщинам — им они нужнее. Старому маэстро я высказал суровую правду.

— Наверно, я вас очень удивлю, но в своих рассуждениях вы ничем не отличаетесь от заурядного преступника-середнячка, считающего, что попадаются одни дураки, а вот он — хитрец и ловкач — всех обведет вокруг пальца.

Лукавые морщинки зазмеились вокруг глубоко посаженных глаз мастера.

— И все же, строго между нами, ведь бывают нераскрытые преступления?

— Не надейтесь, маэстро, вы в эту категорию не попадете.

Между тем соревнования продолжались. Мастера демонстрировали свое искусство, модели — умение со скромным достоинством принять восхищение зрителей по поводу чудес, сооружаемых на их головах.

— Повседневная прическа «каскад» — объявила ведущая очередную претендентку. — Работа мастера парикмахерской из города Зальмала Елены Целтниеце.

Я приподнялся и оглядел зрителей, надеясь по реакции на это объявление определить болельщицу-подругу. Во втором ряду восторженно аплодировала чернобровая девушка с задорно привздернутым хорошеньким носиком. Я непринужденно подсел к ней.

— Здравствуйте, Ниночка. Я из милиции, но вы не пугайтесь. Меня вы интересуете только как свидетель.

— Всего лишь? — шаловливо улыбнулась девушка. — Жаль! Меня вы заинтересовали не только как работник милиции...

— Ниночка, на эту увлекательную тему мы поговорим как-нибудь в другой раз. А сейчас взгляните на этот снимок, — я вынул фотографию раздвоенного ногтя. — Ваша заведующая утверждает, что видела такой ноготь у одной из клиенток.

Маникюрша внимательно рассмотрела снимок.

— Да, мне знакома эта рука, я с ней работала. Мы эту женщину прозвали «морячкой», у нее муж в загранку ходит. Вещички привозит — обалденье. Однажды она пришла в такой гипюровой блузке — мы упали. Обещала принести всем по такой же и вдруг пропала. Уже больше месяца не появляется.

— Расскажите подробней, как она выглядит.

Нина легким движением руки откинула падавшую на глаза каштановую прядку.

— Женщина лет сорока пяти, полная, но не очень. Так, средней упитанности. Волосы красила под блондинку. Своего мастера не имела, кто свободен, к тому и садилась. Чаще всего ее обслуживала Лена... Что еще?.. Нос уточкой, рот большой, губы обыкновенные. Глаза маленькие, впавшие...

— Судя по описанию, красавицей она не была.

Ниночка состроила язвительную гримаску.

— Какое там! Мы еще удивлялись: моряк, а выбрал, называется!.. У нас такие красоточки незамужними ходят!.. — И столько горькой обиды было в ее словах, что я понял — переживает она не только за себя, но и за всех зальмалских девиц на выданье.

Я вынул фотографию реставрированного лица погибшей.

— Она?

Девушка отшатнулась.

— Ой, страшная-то какая, краше в гроб кладут. А, может?..

Я печально кивнул.

— Да, Нина, это посмертный снимок. Так что — морячка?..

Девушка медленно покачала головой.

— Нет, на этой фотографии непохожа. Вот если бы другую посмотреть, когда она живая снималась...

А что, это идея. Ай да Нина!..

— Прекрасно, Ниночка! Мы вам покажем другую. Жду вас завтра в девять утра в паспортном столе Зальмалского горотдела милиции. Приходите с подругой, вдвоем веселей. Да и нам надежнее.

— А как же с работой? — нерешительно начала девушка.

— Об этом не беспокойтесь, с вашей заведующей все обговорено. До завтра!..

Наутро я приехал в Зальмалский городской отдел внутренних дел. Начальник паспортного стола Кисляков понял меня с полуслова.

— Дим Димыч, я тебе дам учетные карточки всех жителей нашего города.

— Всех не надо, Михаил Алексеевич, отберите только женщин от сорока до шестидесяти лет. Или нет — от тридцати пяти, чтоб уж наверняка.

Вскоре явилась Ниночка со вчерашней участницей соревнований (я наугад поздравил и не ошибся — Елена Целтниеце заняла призовое место), и они начали просматривать отбираемые Кисляковым карточки. Пристально разглядывали каждую фотографию, в сомнительных случаях откладывали, чтобы посмотреть еще раз. Два дня длилась эта кропотливая работа, девушки отобрали пять карточек. После бурного обсуждения три были отброшены. Я попросил у начальства оперативную машину, усадил обеих девушек, и мы поехали по адресам.

Первый адрес — в Бамбури, по улице Друвас. В небольшом на вид доме дверей было больше, чем окон. Все, кого мы спрашивали о Скворцовой Евдокии Сергеевне, недоуменно пожимали плечами. И только сухонькая старушка, вышедшая на поднятый нами шум, внесла ясность.

— Дуську Скворцову ищете? Так она в пансионате официанткой, после ужина явится.

Ждать нам было некогда, и мы поехали в пансионат «Сосновый рай». В столовой я обратился к женщине, убиравшей со столов, с просьбой разыскать официантку Дусю.

Из кухни вышла вразвалочку неимоверно пышная шатенка в кокетливом кружевном кокошнике, продолжая энергично что-то жевать.

— Кто меня тут спрашивал?

Я вопросительно глянул на девушек, они синхронно помотали головами.

— Извините, Дусенька, маленькое недоразумение. Отличного вам аппетита! — И в сопровождении свидетельниц направился к выходу.

Сзади послышался обиженно-недоуменный голос официантки:

— Да я, вроде, не жалуюсь... Ненормальный какой-то!..

И отправилась на кухню — доедать нечто неимоверно вкусное.

10

Второй адрес был в местечке Васари. За железнодорожным переездом, мы долго плутали по тихим узким улочкам, пока, наконец, не подъехали к симпатичному особнячку с иллюминаторами вместо окон. Тут и спрашивать никого не надо, сразу видно — вот оно, жилище моряка. В коридоре — традиционный краб, распластанный на листе фанеры, на окнах — занавеси наподобие рыбацких сетей. В них поблескивают стеклянные поплавки, естественно, гораздо меньших размеров, чем настоящие. В комнатах — отличный мебельный гарнитур модной конфигурации, на стенах — африканские маски, на полках — заморские безделушки...

Нас гостеприимно встретила интеллигентная старушка с хорошо поставленным голосом учительницы. Беседуя с нами, она ни на минуту не прерывала вязанья, спицы так и мелькали в ее сноровистых пальцах.

— Вам Машу? Это моя дочь. Прошу немного подождать, она сейчас вернется — в магазин выскочила. А вам, простите, зачем она?

Девушки выжидающе смотрят на меня — объясняй, мол. Я же лихорадочно придумываю повод для столь неурочного визита. Ведь не скажешь: «Мы хотим удостовериться, что ваша дочь жива», этак можно напугать старушку до смерти. Я уже понимал, что и этот адрес, скорей всего, проверяется впустую, что впереди снова темнота и неясность. Была, правда, слабенькая надежда: вдруг девчата не опознают «морячку», тогда можно будет искать дальше в этом же направлении.

Но они опознали. Едва «морячка» Маша появилась в комнате, обе девушки кинулись к ней:

— Ой, вы живы, а мы думали, с вами что-то стряслось... А почему вы больше у нас не появляетесь?.. Помните, вы обещали привезти всем гипюровые блузки?

Женщина оторопело моргала глазами, взглядывая поочередно то на девушек, то на меня. Я понял, что пришла пора для объяснений.

— Вы нас извините за позднее вторжение, но было предположение, что женщина, похожая на вас, пропала без вести. Нам надо было это проверить, поэтому мы здесь.

«Морячка» Маша растерянно улыбалась.

— Да нет, пожалуйста, если нужно... Я действительно долго не появлялась в Зитари. Здесь у нас, в Васари, недавно открылась своя парикмахерская, я теперь сюда хожу, здесь мне ближе... А блузки муж еще не привез. Вот вернется скоро из рейса...

Она проводила нас до крыльца, прощально помахала рукой. Я шел к машине мрачный и расстроенный, девушки чувствовали себя виноватыми.

— Куда теперь? — безмятежно спросил шофер, поняв по моему унылому виду, что и здесь не пофартило.

— Гони, ямщик, куда-нибудь! — я плюхнулся на переднее сиденье и обернулся назад, к девушкам, которые тихо между собой шушукались. — Сейчас, девчата, развезем вас по домам: заказывайте, кому куда, шеф выполнит любое пожелание.

Ниночка открыла было рот, но тут к дому подкатила черная «Волга» с шашечками на дверцах. Номер был с непривычным сочетанием букв — явно иногородний. Из машины вышел высокий мужчина в накинутом на богатырские плечи морском кителе. Таксист открыл багажник, видимо, рассчитывая на щедрые чаевые, подхватил два тяжелых на вид чемодана и потащил их к дому.

Девчата заволновались.

— Ой, Ленка, а ведь это ее муж вернулся. Смотри — две нашивки. Штурман! Какой интересный! С ней — ни в какое сравнение!.. Любопытно, привез он нам кофточки или нет? Вот бы заглянуть в его чемоданы... Хоть одним глазком!..

Я раздумываю, как бы половчей завязать разговор. Выхожу из машины и направляюсь к мужчине, на ходу вынимая сигареты. Моряк с готовностью протягивает электронную зажигалку.

— Спасибо! — благодарю я, прикурив. — Из рейса? На какой коробке ходите?

— На «Венте». Говорили, будем без захода в порт, а тут вдруг устроили в Мазпилсе стоянку на двое суток. Ну, я схватил мотор и — сюда.

— Из самого Мазпилса на такси! С ума можно сойти! — всплескивает руками супруга, появляясь на крыльце.

— Не жмись, жена, мошна позволяет, — штурман похлопал по карману. — К тебе ведь спешил, не к кому-нибудь...

Я подождал, пока он расплатится с таксистом, и предъявил свое удостоверение.

— Мы сейчас устанавливаем личность трагически погибшей женщины. Вот даже на вашу жену подумали. Пока все впустую...

— Ну, и чем могу быть полезен? — нетерпеливо спрашивает моряк, жадно принюхиваясь к запаху жареного мяса, доносящемуся из родного дома.

— Я вам сейчас покажу реконструированный портрет этой женщины, может быть, она вам встречалась.

— Навряд ли, — сомневается штурман. — Где ж тут в море увидишь женщин? Это контингент в основном сухопутный.

— Разве на кораблях совсем их нет?

— Нет, почему же. Но мало, выполняют чисто женские функции. Повар, камбузница, буфетчица... Вот, пожалуй, и все...

Я вынимаю фотографию. Моряк берет снимок в руки, вглядывается, прищурясь.

— Сдается, ходил я с ней в рейс... месяца два назад... У нас ведь экипажи не постоянные, все время кто-то меняется... Слушайте, а это не Полубелова?.. В последний раз она списалась досрочно из-за острого приступа аппендицита... — Моряк еще раз всмотрелся в снимок. — Точно, она — Полубелова Вера Сергеевна, наш кок... Только здесь она уж слишком уродлива, в жизни гораздо симпатичней. Веселая такая, заводная, даром что самой под пятьдесят...

Я боюсь верить своим ушам. Неужели она?..

— Где я вас смогу найти, если понадобится?

— До завтрашнего вечера ошвартуюсь здесь безвылазно, а потом — теплоход «Вента», курс — на Стокгольм.

Прямо из Зальмалского горотдела звоню Чекуру.

— Виктор Антонович, боюсь спугнуть удачу, но кажется что-то проясняется.

— Неужели на преступника вышел?

— Нет, пока только на жертву. Но версия нуждается в проверке. Как позвонить судмедэксперту Сувориной?

Чекур называет домашний телефон.

— Если точное попадание, немедленно ко мне. Я здесь буду до часу ночи. А может, и совсем заночую...

Сувориной я задал только один вопрос:

— Ирина Александровна, вы недавно обследовали вторую половину трупа. Не было ли там следов какой-либо операции?

На другом конце провода установилось долгое размышляющее молчание.

— Видите ли, — послышался, наконец, глуховатый голос, — труп был нам доставлен в таком состоянии... Мы установили, что он пролежал в лесу не менее восьми суток. При такой жаре, как нынешним летом, вы сами понимаете...

— Доктор, я все понимаю. Но поймите и вы меня — то, о чем я спросил, крайне важно. Потому я и звоню вам так нахально поздно.

— Ничего, ничего, бывают звонки и почище. Под утро, например... Так вот, предварительно могу вам сказать — потерпевшей была сделана операция по поводу аппендицита. Сроки мы сейчас уточняем...

— Спасибо вам, доктор, огромное. Спокойной ночи и приятных сновидений!

— Вы очень остроумный молодой человек, — беззлобно проворчала Суворина и положила трубку.

Я мысленно дал себе по носу — можно представить, какие сны снятся судебно-медицинскому эксперту...

Чекур сидел у себя в кабинете и пил чай, который он заваривал своим, чекуровским способом. Напиток получался крепким, ароматным, очень бодрящим. На все просьбы раскрыть секрет Чекур таинственно улыбался и рассказывал анекдот, смысл которого сводился к элементарной истине — не жалейте заварки.

Но однажды я увидел в секретариате небольшую посылку из Краснодара, адресованную Чекуру, и сразу все понял: чай-то был «Краснодарским» — дефицит из дефицитов, которого и в Москве не достать.

Чекур наливает мне чашку знаменитого чая, придвигает баночку с медом (класть сахар в чай он считает величайшим кощунством).

— Ну, Дима, молодчага! Оправдал ты мои надежды, не зря я тебя тягачком назвал.

— Фирма веников не вяжет, Виктор Антонович. Ваша школа.

— Ну, ну, без подхалимажа, — хмурится Чекур, но видно, что мои слова ему приятны. — Значит, кто убит, мы знаем, теперь надо искать виновника. Тоже непростая задачка...

— Убийца — человек хорошо ей знакомый, — напоминаю Чекуру его же слова.

Виктор Антонович выливает из термоса остатки чая, засыпает новую порцию.

— Да, но круг этих знакомых необыкновенно расширился. Это тебе не конторская служащая — пять-десять человек и все. Тут торговое судно и не одно, раз, ты говоришь, люди в экипажах меняются. А на каждом судне — двадцать-тридцать человек.

— Вы считаете — кто-то из команды?

— Не обязательно, но эта версия подлежит проверке прежде всего. Знаешь — иностранная валюта, заграничные тряпочки, чего-то там не поделили... Теперь понятно, почему никто не заявлял об исчезновении. Моряки уходят в море надолго, и никого это не волнует. А возвращаются — тоже дома не сидят...

— Виктор Антонович, таксист не объявился?

Чекур трахнул кулаком по столу так, что ложка выпрыгнула из стакана и шлепнулась на пол.

— Затаился трус паршивый, выжидает... Ведь знает, кого вез, знает! Такой чемодан нельзя не запомнить. Но молчит! Ненавижу людишек, для которых собственный покой — превыше всего.

— А почему вы так уверены, что труп вывезен на такси? Разве это не могла быть личная машина самого преступника? Или его знакомого?

Чекур поднял ложку, сполоснул кипятком.

— К знакомому он бы не обратился — побоялся. А насчет личной автомашины — да, тут могут быть варианты. Бесспорно одно — все делалось в лихорадочной спешке, нужно было скрыть следы преступления как можно быстрее. Иначе в чемодан не попали бы такие веские улики, как рисунок с окунем и простыня с меткой.

— Толку-то с этих улик!

— Пока мало, — согласился Чекур. — Подожди, придет и их черед!.. Но какую все же длинную цепочку ты прошел, а, Дима?

— И нашел, в сущности, случайно.

Чекур покровительственно похлопал меня по плечу.

— Ну, ну, не скромничай. В нашем деле, дружище, случайность — необходимое условие. Что говорит диалектика: случайность — проявление закономерности. Если бы ты так рьяно не устанавливал личность потерпевшей, черта с два вышел бы на того морячка... Ладно, хватит, боюсь перехвалю. Подключить тебе кого-нибудь? Много не проси — ребята в отпуск рвутся.

— А мне, Виктор Антонович, много и не надо. Сашу Зутиса дадите, и на том спасибо.

Чекур шутливо погрозил пальцем.

— Ишь, кого запросил, губа не дура. Я ведь знаю, ты на его «Москвичонок» метишь. Ладно, забирай, поколесить вам придется изрядно...

11

Мы затратили столько сил и времени на выяснение личности убитой, а между тем кое-кто давно уже все знал и даже созвал по такому случаю экстренное совещание. Но об этом нам стало известно гораздо позже.

Совещание проходило в квартире Иконникова, являвшей собой образчик коверно-хрустальной роскоши.

Павел Евгеньевич — высокий, спортивного склада мужчина с благородной сединой на висках и любовно ухоженной, округлой бородкой — обвел собравшихся пристально-сверлящим взглядом.

— Ну, что, все здесь? А где дядя Жора?

— Велел передать, что задержится, — сообщил Альберт Глотов, фатоватый брюнет с изящно подбритыми усиками.

— Ну, конечно, как же иначе, — пробрюзжал Иконников, — большое начальство всегда немного задерживается. А давно ли выбился в руководящий состав Лешка Шплинт?

— Его не будет, Павел Евгеньевич, — откликнулся сидящий у дверей Вадим Огарков, молодой красивый парень с румянцем во всю щеку. — По не зависящим от него обстоятельствам. Наш дорогой Леша приказал «долго ждать».

— Загремел-таки? — брезгливо поморщился Иконников. — Надеюсь, он понимает, что в его положении самое лучшее — помалкивать?

— Да, он в курсе, — подтвердил Огарков. — Я его просветил на этот счет.

Примостившийся в дальнем углу тщедушный человечек с уныло вислым носом и жиденькой прядкой волос на темечке зябко поежился, но ничего не сказал. Однако его телодвижения не укрылись от зоркого глаза Иконникова.

— Что, Тихоня, уже мандраж пробирает? Рановато труса празднуешь — все еще впереди. — Павел Евгеньевич, восседавший на правах председательствующего за старинным, красного дерева, письменным столом, поднял руку, призывая к вниманию. — Итак, друзья, кворум есть, начнем. Думаю, не ошибусь, если скажу, что у всех у вас имеются телевизоры — цветные, естественно. И не будет большим преувеличением заявить, что все мы с пристальным, я бы даже сказал, профессиональным интересом следим за передачами под интригующим названием «Милиция разыскивает...»

Собравшиеся тревожно зашевелились.

— Теперь, я думаю, ясно, для чего я собрал вас всех в этот неурочный час. Уже несколько раз местное телевидение демонстрировало довольно странную фотографию какой-то женщины с одним-единственным вопросом к населению: «Кто что знает о ней?» Я призываю вас, друзья мои, выполнить свой гражданский долг и ответить, если не милиции, то хотя бы мне: кто узнал эту женщину?..

Наступила тягостная пауза. Все внимательно изучали затейливые узоры на роскошном персидском ковре.

— Брось, Бородач, туфту тереть, — лениво процедил качающийся в кресле-качалке Глотов. — Отлично ведь знаешь, что это Верка Полубелова.

— Да, я знаю, — насупился Иконников. — А скоро будет знать и милиция... Пока, судя по продолжающемуся показу снимков, личность погибшей не установлена, но вечно это продолжаться не может. И собрал я вас для того, чтобы спросить открыто и прямо: кто убил Полубелову?

И снова молчание, снова тишина. Только мерно поскрипывала качалка под Глотовым.

— Прекрати сейчас же! — яростно рявкнул Иконников. — Тут и так нервы на пределе, а ты... Говори, Брюнет, ты пришил Верку?

Глотов медленно покачал головой.

— А зачем мне это надо?

— Тогда ты, Вадим! Она запрещала тебе встречаться с дочкой.

— Из-за этого мараться? — насмешливо протянул Огарков. — Да таких дочек на каждом углу, только свистни...

— Значит, ты — Тихоня! — Ткнул Иконников пальцем в дальний угол.

— Что вы, что вы! — протестующе поднял обе руки Тихоня. — Я на такое не способен.

Иконников сомкнул в замок пальцы, оперся на них подбородком.

— Остаются двое: дядя Жора и я. Дядя Жора, по известным вам всем причинам, отпадает. Так, может, это я — убийца? — Павел Евгеньевич не очень естественно рассмеялся. — Забавно, не правда ли?.. Человек, принципиально проповедующий игру с чистыми... и уж во всяком случае с сухими руками, изменяя своим принципам, вдруг решается на мокрое дело. И ради чего?!. Впрочем, здесь я кривлю душой. Полубелова сделалась опасной каждому из нас и всем вместе. Вот почему я так уверен, что прикончил Полубелову кто-то из присутствующих. Но этот кто-то скромно отмалчивается. Что ж, это его право. Надеюсь, все вы будете так же успешно помалкивать и в милиции... А встречи с красноперыми нам не миновать, я убежден в этом...

Иконников нажал на рычажок, деревянная птичка вытащила из домика-сигаретницы одну «Элиту». Он щелкнул золотой зажигалкой — маленькое пламя вспыхнуло мгновенно и безотказно.

— Готовьте алиби, друзья, запасайтесь оправдательными бумагами. В милиции держаться спокойно, отвечать только за себя: ничего не знаю, моя хата с краю. Нам ни в чем оправдываться не нужно, презумпция невиновности обязывает следственные органы доказывать, в чем мы провинились. Вот пусть и доказывают! А мы пока хлебнем антигрустина. Тихоня, разливай!..

Сходка компаньонов закончилась как обычно: грандиозным выпивоном под икорно-балычную закуску. Ждали дядю Жору, но он так и не явился.

12

Утром следующего дня мы с Сашей Зутисом отправляемся в Управление морского пароходства — надо окончательно убедиться в правильности новой версии.

Саша остался подрегулировать забарахливший мотор, а я поднялся на второй этаж, в отдел кадров. Начальником здесь оказался Ивлев — наш бывший сотрудник, дослужившийся до пенсии. Он объяснил вполне обоснованно, почему в пароходстве не обеспокоились отсутствием Полубеловой, не заявили о ее исчезновении.

— Понимаете, с «Венты» она списалась, потому что потребовалась срочная операция. После выхода из больницы врачи посоветовали временно перейти на более легкую работу, не связанную с морем. У нее были отгулы, она решила пару недель отдохнуть. Ну, это ее право, тем более после операции. Все были уверены — загорает где-нибудь в Зальмале...

— Мы несколько раз передавали по телевидению реконструированный портрет Полубеловой.

— Летом я на даче, телевизора там нет.

— Полубелова жила одна?

— С дочкой. Тулина Светлана Георгиевна — это по отцу, у Полубеловой девичья фамилия. Дочка работает камбузницей. Пришла из Франции двенадцатого июня.

— Спрашивала о матери?

— Справлялась. Я ей сказал, что мать взяла отгулы, тогда Светлана тоже решила отдохнуть.

— И где она теперь?

— Дома, наверно. В пароходстве должна появиться в начале будущей недели...

Выспросив еще некоторые детали, которые могли пригодиться, я беру адрес Полубеловой и выхожу на улицу. Саша сияет — удалось не только найти неисправность, но и устранить ее, и главное — все своими руками.

— Поехали, Саша! Улица Рубеню, шестьдесят восемь. Может быть, застанем дочку дома.

В квартире никто на звонки не отвечал. Я изо всех сил колочу в дверь кулаком, надеясь привлечь внимание соседей. Оперативная задумка удается как нельзя лучше — дверь напротив распахивается, и на пороге возникает наспех причесанная молодая женщина с воинственно засученными рукавами, на локтях белеет мыльная пена.

— Ну, чего, чего дверь разносите? Не видите — никого дома нет.

Я в последний раз громыхаю кулаком.

— Да как же никого, когда меня тетя Вера лично приглашала погостить. — Я вытащил из кармана конверт и помахал им перед носом соседки. — Пригласила, а сама!.. Не по-родственному как-то получается.

Соседка подозрительно оглядывает меня с ног до головы. Такому же обстоятельному осмотру подвергается Зутис.

— Что-то я таких племяшей у Веры раньше не примечала...

— А вам и не обязательно знать всех наших родичей. — Я вхожу в образ «племяша» с нарастающим вдохновением, меня, что называется, понесло. — Хотя, если честно, я и сам всех своих двоюродных братьев не знаю. Раньше-то семьи многодетные были. Моя мать, к примеру, восьмая и еще не самая младшая...

— И не говори, — вздыхает соседка. — Как они с такой оравой управлялись — никак в толк не возьму. Тут один грызун всего, так и то не знаешь, где время выкроить на сон, да на культуру.

— Так где же все-таки тетя Вера? — не отлипаю я. — Может, она вам хоть ключи оставила? А то нам с приятелем и переночевать негде.

— Не знаю, ребятки, наверное, в море опять ушла. Она ведь здесь гость редкий, все больше по заграницам шастает.

— А Светлана — моя двоюродная сестренка?

— Тоже плавает. Они, бывает, неделями дома не появляются... А что им, какие у них женские заботы? Обе холостячки, живут в полное свое удовольствие.

В голосе соседки прорвалась давняя, плохо скрываемая зависть.

— Но Светлана вернулась из рейса, это я наверняка знаю. У вас дом новый, стены тонкие, неужели не слышно, когда приезжают?

— Постойте, постойте, — соседка приложила палец ко лбу. — А ведь действительно слышала я шум в квартире. Было это в ночь с четвертого на пятое, как раз мы день рождения мужа справляли. Мальчоныш мой ночью проснулся, я к нему встала. Смотрю — в окне свет горит, и тень по комнатам носится. Потом в туалете воду слили... Помню, я тогда подумала — вернулся кто-то: или мать, или дочь. Утром собралась — дай, думаю, навещу, они иногда привозят кое-что. Звоню — никого... Странный случай, очень странный...

— В пароходстве нам сказали, что Светлана вернулась еще двенадцатого. Где же она сейчас?

— У подружки, наверно, там и ночует.

— Адреса не знаете?

— Нет, к сожалению. Да вы подождите, она каждый день наведывается. Я бы вас к себе пригласила, да малыш у меня уж очень беспокойный.

— Ничего, ничего, посидим внизу, на лавочке...

Мы занимаем позицию у дома и то стоим, покуривая, делая вид, что только вышли из квартиры, потому что жена не разрешает дымить в комнате, то прохаживаемся взад-вперед по улице, не забывая, конечно, следить за входом в подъезд.

— Видишь, Саша, маленькая хитрость позволила нам установить важный факт. Смерть Полубеловой, по утверждению экспертизы, наступила второго-третьего июня. Светлана пришла из рейса двенадцатого. А пятого ночью кто-то ходил по квартире. Не убийца ли?..

— Возможно, — Зутис поправляет солнцезащитные очки, все время сползающие с переносицы. — Но не исключено, что есть еще третья связка ключей, которые мать и дочь кому-то отдают, чтобы полить цветы, убрать в комнатах...

— Гениальная догадка! Непонятно только, зачем для этого приходить в чужую квартиру ночью. Поливать цветочки удобнее при дневном свете.

— Допустим, днем человек не успел, — настаивает Зутис на своей версии. — Пришел вечером, заночевал... Покажи еще раз фотографию Светланы.

Я достаю снимок, вынутый из личного дела. С маленького портрета на нас смотрит привлекательная девушка с мягкими, немного расплывчатыми чертами лица.

— Эта фемина знает, что она красива, — говорит Зутис, вглядываясь, — и в этом все ее несчастье. Она считает красоту не случайным даром природы, а своей заслугой, поэтому очень дорого ее ценит... А что скажет прославленный физиономист Агеев?

Я солидно откашливаюсь.

— Черты лица говорят о том, что этот человек легко поддается влиянию, покорен чужой воле...

— Мне бы такую жену, — вздыхает Зутис.

Я оторвался от снимка.

— А правда, Саша, почему ты не женишься?

— А ты?

— Мне еще рано. А тебе ведь за тридцать перевалило, ведь так?

— Тридцать три, — еще тяжелей вздыхает Зутис.

— Возраст Христа — в самый раз. Так почему все-таки?

Саша смотрит на меня испытующе.

— Рассказать?

— Конечно! Поделись, облегчи душу.

— Это, Дима, довольно грустная история... Ну, слушай! Однажды в троллейбусе я увидел девушку. Она всколыхнула мое сердце сразу, с первого взгляда. В нескольких шагах от меня стояло и божество, и вдохновенье, и конец моего холостяцкого существования. Я пробился сквозь весь троллейбус и встал рядом. Хочу заговорить — не могу! Испытанные приемы нечаянных знакомств куда-то бесследно улетучились. Беспомощно хватаю ртом воздух, а она... она догадливо таит в уголках губ лукавую усмешку. О, я это сразу заметил, — восторженные взоры этой девушке не в новинку... Чем же, чем привлечь ее внимание? Пока я лихорадочно ворошу в мозгу различные варианты, троллейбус подходит к остановке.

«Простите, вы сейчас сходите?» — слышится певучий девичий голос. Будь что будет! Я первым выскакиваю из машины и подаю ей руку. Девушка удивлена, даже чуть-чуть испугана. Секунду поколебавшись, она опирается на мою ладонь. И тут происходит нечто сверхъестественное: сильный электрический заряд пронзает меня с головы до пят. Я стою в оцепенении, не в силах шевельнуться.

«Вы очень любезны, спасибо», — девушка одаривает меня чарующей улыбкой и теряется в толпе. Бросаюсь следом — поздно, ее уже нет...

С тех пор прошло восемь лет. «Почему ты не женишься?» — спрашивают друзья. Я отшучиваюсь. Не станешь же каждому объяснять, что я получил постоянный электрический заряд, что все еще надеюсь встретить ту, единственную... За эти годы меня не раз знакомили с красивыми девушками. С затаенной надеждой протягивал я руку, ожидая, что вот сейчас между нашими ладонями проскочит электрическая искра. Но искры не было, и мое сердце молчало...

А не так давно я рассказал про тот случай знакомому инженеру. Он внимательно выслушал, и все объяснил с позиций материализма: «Плохая изоляция в троллейбусе. Тебя ударило обыкновенным током».

Наверно, он прав, но лучше бы мне этого не знать. Была мечта, была романтическая тайна... «Все, — сказал я себе, — больше ждать нечего. Решено — я женюсь!»

Да, но красивые девушки уже не вскидывают на меня пушистых ресниц. Они смотрят на юных и восторженных. На тех, кто еще верит, что между ладонями двоих обязательно должна проскочить трепетная искра...

Зутис невесело улыбнулся.

— Вот так-то, Дима. А ты говоришь — жениться...

Я поспешил отвлечь приятеля от грустных мыслей.

— Ну их, Саша, этих красивых! От них все беды на земле, начиная с Клеопатры и кончая твоей «электрической». Я предполагаю, что и преступление, которое мы расследуем, густо замешано на, интиме.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, в пароходстве я кое-что узнал о взаимоотношениях матери и дочери. Полубелова обращалась со Светланой деспотически, заставляя поступать так, как надо ей, матери, не считаясь ни с ее вкусами и пристрастиями, ни с пониманием личного счастья. Сколько было у Светланы женихов — всех Полубелова отвергла, ни один не пришелся ей по нраву. Вот я и думаю: что, если один из претендентов, разъяренный тем, что Полубелова препятствует его счастью... Как полагаешь, Саша?

— Ты думаешь, Полубелова убита в своей квартире?

— Ничего невозможного тут нет. Разумный убийца именно так бы и поступил...

— Хладнокровных душегубов, Дима, почти не бывает. Для убийства необходимо сильное душевное волнение.

— Что ж, причина может взволновать...

— Но дочка уже побывала в квартире. Выходит, она — соучастница?

Я посмотрел на окна квартиры Полубеловой — они были закрыты плотными шторами.

— В это трудно поверить, Саша, но почему она в течение двух с половиной недель не заявляет об исчезновении матери?

Зутис тряхнул головой, возвращая сползшие очки на свое законное место.

— Это, Дима, как раз самое надежное ее оправдание. Если бы она была причастна к убийству матери — дала ключ любовнику, или натолкнула на мысль, — то первая прибежала бы в милицию и заявила.

— Так поступил бы опытный преступник — тот, кто знает, с точки зрения психологии, как в таких случаях надобно поступать. А она — преступник неопытный... убийство совершает впервые...

— Все равно, я не верю. Дочь — родную мать? Нет, Дима, это слишком чудовищно...

Вдруг Зутис подтолкнул меня локтем и взглядом указал на противоположную сторону улицы. Там стояла словно сошедшая с портрета Светлана в изящном брючном костюме. Только сейчас на ее лице не было улыбки, она с тревожной надеждой смотрела на безжизненные окна своей квартиры. Потом направилась к подъезду.

— Вы Светлана Тулина? Здравствуйте, мы из угрозыска. Нам нужно с вами поговорить.

Она смотрит угрюмо и настороженно.

— Откуда я знаю, что вы из угрозыска? У меня мама пропала. Может, вы и меня увезете, как маму...

Спохватившись, я предъявляю удостоверение.

— С чего вы решили, что вашу мать увезли на машине?

— Это я так, первое попавшееся... — В глазах девушки сверкнули слезинки. — Вы знаете, у меня такое предчувствие, что с мамой что-то случилось. Когда я вернулась из рейса, в комнате все было покрыто пылью, цветы завяли. Вышла в кухню — на сковородке лежит кусочек жареного мяса, весь позеленевший. В кастрюле с водой стоит бутылка кефира и масло в масленке. Все давно протухло...

— У вас разве нет холодильника?

— Нет. Мебель новую купили, а холодильником еще не обзавелись. Да и зачем? Мы почти все время в море — то мама, то я, то обе вместе. Бывает, неделями друг друга не видим...

— Поэтому вы и не заявили об исчезновении матери?

— Я думала, она гостит у кого-то из подруг. Единственное, что меня встревожило — пропали некоторые вещи...

— Вот как? Что конкретно?

Светлана замялась. Быть может, ее смущал Саша Зутис, который как уставился на нее с самого начала, так и не сводил восторженного взгляда.

— В общем-то ничего особенного... В шкафу висели... две экслановые кофточки... Но мама могла их продать. Вот караколу мне жалко — красивая такая раковина, кубинские моряки подарили. Я ее сама обтачивала...

У меня созрело решение.

— Светлана, вы ведь довольно бегло осмотрели квартиру, верно?

— Да, у нее был такой запустелый вид. Мне даже ночевать здесь не хотелось, потому я и ушла к подруге.

— Давайте вместе еще раз осмотрим квартиру и попытаемся выяснить досконально, что исчезло.

У девушки снова навернулись на глаза невыплаканные слезы.

— Вы что-то скрываете! С мамой несчастье!..

— Светлана, пока мы ничего не знаем...

Я захожу в телефонную будку, набираю номер прокуратуры.

— Галина Васильевна? Ждем вас у дома номер шестьдесят восемь по улице Рубеню. Не забудьте захватить постановление на производство обыска. Будем делать его в присутствии дочери потерпевшей — Светланы Тулиной. Сдается мне, что ключ к разгадке находится в квартире. Дело в том, что уже после смерти Полубеловой в квартире кто-то побывал...

— Я немедленно выезжаю! — отвечает Сушко.

В понятые мы пригласили жильцов с верхнего этажа. Соседка из квартиры напротив с боязливым любопытством оглядывала «племяшей», видимо, припоминая, не слишком ли она им нахамила.

Дверь Светлана открывала своим ключом, руки у нее дрожали, и ключ не сразу попал в замочную скважину.

До последнего момента я предполагал, что убийство произошло здесь. Но когда мы вошли в чистенькую, аккуратно прибранную квартиру, эту мысль пришлось отбросить. Никаких следов кровавого преступления при самом тщательном обследовании обнаружено не было. К тому же Светлана при уборке квартиры стерла и следы пребывания неизвестного.

В ходе обыска обнаруживаются некоторые факты, которым Светлана не может дать объяснения. Ну, например, откуда в сумочке Полубеловой появились два билета на экскурсионное обслуживание за номерами 032533 и 032534? Выходит, Вера Сергеевна ездила перед смертью на экскурсию? Куда и с кем?..

В паспорте был найден листок бумаги: «Даша! Женщина, которая даст тебе эту записку, должна переночевать у тебя. Найдешь сама, где положить. Лиля». И адрес: «Одоевского, 77, кв. 84».

Но самое поразительное — в той же сумочке, лежащей в коридоре на самом виду, находим триста рублей.

— Значит, деньги преступника не интересовали, — спешу я поделиться со следователем своим мнением. — Корыстных целей он не преследовал. Видимо, были какие-то другие мотивы, чисто личного порядка.

— Я бы, Дмитрий Дмитриевич, поостереглась пока делать такие скоропалительные выводы, — тихо, чтоб не ронять моего авторитета, возражает Сушко. — Не забывайте, деньги лежали в маленьком боковом кармашке, крупными купюрами. Возможно, вор их просто не заметил.

— На таком видном месте?

— Именно на таком. Знаете, как говорят: хочешь что-нибудь спрятать — положи на самом виду. Психологический парадокс: всегда кажется, что наиболее ценное спрятано далеко-далеко. Поэтому на сумочку, лежащую в прихожей, могли вообще не обратить внимания.

— Пожалуй, вы правы, — досадливо буркнул я.

Сушко понимающе усмехается: ох, мол, эти мужчины, как трудно им признать женское превосходство хоть в малой малости. И тут же дает мне возможность отыграться.

— Хоть я и права, Дмитрий Дмитриевич, меня это мало радует. Я по-прежнему не могу понять, кому и зачем понадобилось убивать Полубелову? А вы?.. У вас, конечно, уже сложилась стройная версия о личности преступника?..

Ага, вот сейчас Агеев возьмет и назовет имя преступника. Нет, для чудес я еще не созрел.

— Трудно сказать что-либо определенное, — глубокомысленно изрекаю я. — Мне бы хотелось, Галина Васильевна, чтобы вы потолковали со Светланой об ее интимной жизни. Как я узнал в пароходстве, мать была крутоватахарактером и свирепо расправлялась с неугодными ей ухажорами Светланы. Не здесь ли кроется разгадка?.. Тогда можно понять, почему не взяты деньги, почему вор не поживился как следует — вещей ведь пропало немного. А был он ночью, когда можно не опасаться свидетелей и случайных гостей...

Сушко в последний раз оглядывает комнату.

— Если вы считаете, что это будет полезно для розыска, можете поприсутствовать при нашей беседе. А пока вручаю вам записные книжки Полубеловой с адресами и фамилиями. Думаю, здесь найдется немало интересного...

Я передал все Саше Зутису, а сам поехал с Тулиной и Сушко в прокуратуру.

13

Вначале Светлана стеснялась моего присутствия — ведь речь шла об очень-очень интимном. Галина Васильевна объяснила: юристы подобны врачам — перед ними выкладывают все начистоту, если хотят, чтобы болезнь была побеждена. Сходство еще и в том, что юристы так же свято хранят доверенные им тайны.

Светлана успокоилась и в дальнейшем не обращала на меня ни малейшего внимания, что было отчасти даже обидно.

— Мама у меня хорошая, но какая-то старомодная, что ли. Ей все казалось, что молодые люди, с которыми я ее знакомила, недостаточно хороши для меня, что при своей внешности я могу найти и получше... Когда я плавала на «Ангаре», в меня влюбился старший механик Парамонов. Он был очень славный и так трогательно за мной ухаживал... Знаете, когда мы заходили в инпорты, он даже цветы мне приносил, купленные за валюту. А ведь зимой цветы такие дорогие... Мама сначала уговаривала меня выйти за него замуж... а потом вдруг стала убеждать, что он старый, что она в нем разочаровалась...

— А что, он действительно пожилой?

В вопросе Сушко я улавливаю жгучее женское любопытство. Вот так: в самой серьезной профессии женщина остается женщиной.

— Ну, какой он старик — всего сорок с хвостиком... Но мама сказала, что со временем разница в возрасте даст о себе знать, я начну изменять ему, а лгать не умею и потому всю жизнь буду несчастной. А, по-моему, ей просто не понравилось, что у Парамонова всего лишь однокомнатная квартира, да и ту он делит со своей старенькой матерью. Кроме того, она узнала, что у Никодима Леонидовича есть сын, на которого он платит алименты. Она даже подсчитала, что его сыну до восемнадцатилетия осталось семь лет... А у нас с Никой вопрос был уже решенный, мы жили как муж с женой, уже начали придумывать ребенку имя... Мне было жаль расставаться с Никой и страшно соглашаться на операцию... Но мама настояла, и я подчинилась...

— Вы всегда так послушны?

— Да, почти. С отцом мама разошлась очень рано, я его совсем не помню — у мамы даже фотокарточки не осталось. Все эти годы мама одна меня воспитывала. Она меня предупреждала не раз: «Знала бы ты, как я намучилась с твоим отцом — бродягой и пьяницей. Вот то же и с тобой может случиться, если не будешь меня слушаться. Ты у меня красавица, умница, я тебе такого бедового женишка подберу — молодого, красивого, богатого...»

— Кого же еще отвергла ваша мать?

Светлана нервно крутит ручку светлой кожаной сумочки.

— Еще я дружила с матросом Вячеславом Исаевым. Это уже после Парамонова, когда Нику перевели на другое судно. Мама на него нажаловалась в пароходстве, и его перевели. Ну, вот... Слава мне тоже очень нравился — такой простой, хороший парень. Он мне сделал предложение, я за него собиралась выйти, но мама — ни в какую. «С ума ты сошла — связать свою судьбу с простым матросом! Ты что же, хочешь всю жизнь проплавать камбузницей? Тебе учиться надо, получить высшее образование. А для этого нужна солидная материальная база. Не смей и думать об Исаеве, я его с лестницы спущу, если явится!» И я опять послушала маму. Последний раз, когда он приезжал ко мне, я сказала, что между нами все кончено.

— Вы говорили ему, что отказываете потому, что он не понравился вашей маме?

— Нет, мне было стыдно, что у меня нет своей воли...

— Как он реагировал на ваши слова?

— До обидного спокойно. Ушел, правда, не прощаясь, но никакой истерики не устраивал. С тех пор — не звонит, не пишет, не заходит. Гордый!..

— С кем вы дружите сейчас?

— С Анатолием Сакулиным. Он меня даже к родителям в Краснодарский край возил. Им я понравилась, а вот маме он...

— Как, опять?..

— Да. И поэтому в последний раз мы с мамой страшно разругались. Я ей сказала — хватит, я выхожу за Толика. Как она раскричалась! Что я непрактичная, что она все равно житья нам с Толиком не даст...

— Сакулин знал, как ваша мать к нему относится?

— Да, ему я рассказала. Он ужасно разозлился. Заявил, что моя мать эгоистка, что ее совсем не интересует, будет ли ее дочь счастлива, что она заботится только о себе, чтоб не лишиться дочери и не остаться одной...

Светлана вздохнула, помолчала. Потом подняла на следователя тревожные, набухшие слезами глаза.

— Но вы мне так ничего и не сказали — что с мамой?.. Неужели что-то случилось?..

Сушко встает, отходит к окну.

— Крепитесь, Светлана, постарайтесь мужественно принять то, что услышите... Вашей матери нет в живых... она убита.

— Нет! Не может быть!.. — Девушка вскочила, покачнулась, вот-вот упадет, я подбежал, готовясь подхватить ее, но она с силой оттолкнула мои руки. — Это неправда! Она жива! Она у подруги! Она вернется!..

Я помог ей сесть, подал стакан воды. Светлана пила жадными, судорожными глотками, из глаз неудержимо катились слезы. Глухие, сдавленные рыдания вырывались из ее груди.

Я вынул фотографию.

— Это ваша мать?

Она отшатнулась — ни кровинки в побелевшем лице.

— Нет! Нет! Это не она! Можете сравнить по альбому!..

Альбом я видел. Действительно, сходство можно было уловить не сразу. Там — статная симпатичная женщина с приветливым взглядом и кокетливо-игривой улыбкой. Здесь же...

К столу подходит Сушко, откидывает газету.

— Это ваш чемодан?

Светлана отрицательно качает головой.

— Нет, у нас такого нет.

Следователь поднимает крышку: там лежит желтое льняное платье, в котором нашли убитую.

— А платье? Узнаете?

— Это не мамино! Я у нее такого не видела!..

И проблеск надежды на лице: может быть, ошибка, может быть, беда пройдет стороной...

Сушко открывает стол, вынимает золотые серьги с рубиновыми камнями. Светлана рванулась со стула, испуганно вскрикнула:

— Это мои! Где вы их взяли?! — и, торопясь, захлебываясь, стала объяснять: — В последний рейс мама провожала меня до самого судна. Мы ехали на автобусе... я вдруг спохватилась — забыла сережки. Вот эти самые — мама подарила на совершеннолетие. Возвращаться было поздно, мама вынула сережки из своих ушей и отдала мне. А я, сказала, буду пока твои носить...

И она снова разрыдалась — горько и безутешно.

— Кто, кто мог это сделать?!.

Сушко сочувственно коснулась ее руки.

— Это мы сейчас и выясняем. И вы должны нам помочь.

— Но я ничего не знаю, — всхлипнула Светлана. — Абсолютно ничего...

— Ваша мать привозила вещи для продажи?

Под пристальным взглядом Сушко Тулина смешалась.

— Да, иногда, — ответила она, утирая слезы. — Нам дают валюту... немного, но дают...

— Убийца, скорей всего, был хорошо знаком с вашей матерью. Вы никого не подозреваете?

— Нет! Врагов у мамы не было!..

Обняв Светлану за вздрагивающие плечи, следователь провожает ее до дверей.

— Сейчас вы слишком взволнованы, мы поговорим позже. Прошу никуда из города не уезжать, вы можете понадобиться в любую минуту.

Когда дверь за Тулиной закрылась, Сушко устремила на меня требовательный взгляд.

— Ваши впечатления, Дмитрий Дмитриевич?

Я встал и заходил по кабинету, бессознательно подражая своему бывшему начальнику Бундулису.

— По-моему, не мешает проверить ее ухажеров. Все же деспот эта Полубелова была изрядный. Так калечить сознание и здоровье родной дочери!

— Я думаю, Дмитрий Дмитриевич, что браковала она женихов не по тем причинам, которые высказывала вслух. В наше время все это звучит таким анахронизмом! Скорей всего, Полубелова просто не хотела отдавать дочь в чужие руки, боясь подступающего старческого одиночества. Поэтому и находила у кандидатов в мужья все новые и новые изъяны. Прав Сакулин — это был только предлог, чтобы не выпускать дочь из-под своего крылышка.

— Да, Сакулин прав, — соглашаюсь я. — С него-то, наверно, и надо начинать...

14

Чекур выслушивает мои соображения, не выпуская из губ скептической усмешки.

— Не там, не там копаешь, торопыга. Под преступлением продуманным всегда лежит солидная, чаще всего финансовая база, а не лирические фигли-мигли. Но сковывать твою инициативу не хочу. Поезжай в Мазпилс, разберись с этим парнем досконально. Все равно нам придется проверять всех моряков, хоть как-то связанных с Полубеловой...

Мне повезло — теплоход «Енисей» как раз прибыл на короткую стоянку. Вахтенный матрос провел меня в капитанскую каюту.

— Сакулин? — переспросил капитан, одышливый толстяк с обветренным, загорелым до черноты лицом. — Есть у нас такой. Электрик. Ничем особым не примечателен — ни плохим, ни хорошим. Прямо-таки недоумеваю, чем он мог вас заинтересовать?

Я бросаюсь в полемику.

— Вот вы сразу думаете: раз милиция любопытствует, значит, что-то натворил. А почему? Разве вы не можете сказать твердо и определенно: «Этот человек ни на что дурное не способен. Я за него ручаюсь, как за самого себя».

Капитан задумался, потом решительно взмахнул рукой.

— Вы знаете, нет, не могу. Человек и всегда-то был сложен, а нынешний — особо. В каждом чего только не намешано. Вот идешь по лесу, смотришь — лежит симпатичное бревнышко, круглое, гладкое, ни сучка, ни задоринки. А откати-ка его чуть-чуть, взгляни, что под ним: какой только погани болотной не увидишь — той, что от солнца прячется. Так и с человеком: в самом белоснежном ангелочке таится бесеныш...

— Мы немного ушли в сторону. Я просил охарактеризовать Сакулина.

— Ну, что о нем сказать? Дело знает, по этой линии претензий нет. С валютой, вроде, тоже все нормально: лишнего не провозит и даже не пытается, как некоторые. Вот, правда, с камбузницей Тулиной частенько уединяется...

— Это что, считается проступком?

— А как же! Тут только дай волю — такое устроят!.. Ребята все молодые, до баб охочие... Вызывал я его, говорит: люблю, хочу жениться... Да что мы все вокруг да около, говорите прямо — что вас интересует?

— Второго июня ваш теплоход прибыл в порт из Швеции, сутки стоял в Мазпилсе. Мне нужно знать, не отлучался ли Сакулин с корабля за это время?

Капитан снял трубку внутреннего телефона, набрал номер.

— А вот мы сейчас у боцмана спросим, он про палубную команду все должен знать.

Боцман явился мгновенно — с завитыми колечком кончиками табачных усов, с дудкой на серебряной цепочке — и где только взял?

— Сакулин? Был, был в отлучке. Ездили они со Светланой Тулиной в Палангу на экскурсию. Еще с ними Кира Трофименко была, буфетчица наша. Позвать Трофименко? Плиз!..

Трофименко — серьезная, обстоятельная женщина — преподнесла нам с капитаном сюрприз:

— Точно, собирался с нами Сакулин, только в последнюю минуту передумал.

— Как это? — насторожился я. — Почему?

— Сослался на нездоровье, хотя такой уж бычина — поискать другого...

Когда Трофименко вышла, я повернулся к похмурневшему капитану.

— Придется мне с Сакулиным потолковать поплотней и желательно — наедине.

— Сделаем! Сейчас его вызовут, здесь же, в моей каюте можете побеседовать. А я, простите, должен отлучиться...

Вскоре вошел дюжий парняга с располагающей улыбкой на широкоскулом лице.

— Здравствуйте! Это вы меня вызывали?

— Присаживайтесь, Сакулин! Я из угрозыска, мне надо задать вам пару вопросов. Ваш теплоход второго июня заходил в Мазпилс и стоял там до третьего июня. Так? Если я не точен, поправьте.

— Да нет, наверно, все правильно. Вы же по документам сличали, а я по памяти. Память может и подвести, все же месяц прошел.

— Ну, вы-то на память обижаться не должны, не тот пока возраст... Меня интересует такой вопрос: где вы были с момента прихода судна в порт и до его отхода?

Я исподволь наблюдаю за Сакулиным, стараясь не пропустить ни малейшего нюанса в его мимике и поведении. Он закурил.

— Что ж, постараюсь припомнить. В тот день Света Тулина собиралась на экскурсию в Палангу, звала меня. Я сперва согласился, а потом раздумал.

— Почему?

— Был я в этой Паланге и не раз.

— Но вас звала не просто знакомая...

— У нас с ней вся жизнь впереди, еще успеем наскучить друг другу.

— Вы так уверены, что Светлана станет вашей женой?

— Конечно! Я чего захочу — всего добьюсь!

— А как смотрит на ваш будущий брак мать Светланы?

— А при чем тут мать? Света взрослая, сама может решать.

— Вы же знаете — она целиком под влиянием матери.

Сакулин насупился.

— Будет так, как я сказал!

— Почему вы так уверены? Вы что, разговаривали с матерью?

Сакулин быстро глянул на меня и тут же отвел взгляд.

— Да нет, не привелось пока. Все собираюсь...

— Боюсь, Сакулин, поговорить вам уже не удастся. Вера Сергеевна убита!

Эту весть Сакулин принял на удивление спокойно, даже с каким-то облегчением. Не спросил — ни кто убил, ни при каких обстоятельствах. Сказал только:

— Вот теперь уж мы точно поженимся!

— Так все-таки мать была против?

— Какое это теперь имеет значение?.. О мертвых, конечно, не принято плохо отзываться, но ради истины скажу: нехороший человек была Полубелова. Корыстная, жадная до вещей и денег... Она и дочку хотела такой же тряпичницей сделать. Чтобы — всего, чтобы — много, чтобы — сразу...

Он умолкает, уходит в себя, в какие-то свои невеселые думы. Чтобы продолжить разговор, я пробую вызвать Сакулина на спор.

— Вы считаете — не в деньгах и не в вещах счастье? Мысль не очень новая, но и не слишком в наше время распространенная.

Сакулин заговорил тихо, с чуть заметным надрывом.

— Счастье — слишком хрупкое и трепетное понятие, чтобы мерить его деньгами. Посмотрели бы вы на морячков, когда они сходят на берег в загранпорту. Здесь сразу видно, кто чего стоит. Одни идут осматривать город, интересуются музеями, картинными галереями... А другие — по магазинам. И кроме шмоток с заграничной наклейкой, ничего их не волнует. Вот и Светку мать тянула в этом направлении. А я не давал, потому она и злилась. Ну, хорошо, стало бы у Светланы одной кофтенкой больше, ну и что? А душе-то какую пищу эта кофтенка даст? Что вспомнит под старость, о чем детям и внукам расскажет? Как по магазинам бегала?.. Сузить мир до мирика — проще всего. А только не по мне это! И если бы я хоть на минуту усомнился, что сумею оторвать Светку от матери, не глянул бы даже в ее сторону, несмотря на всю ее красоту...

Я не сводил глаз с пылающего ненавистью к Полубеловой, разгоряченного лица моряка.

— Все это верно, Сакулин, непонятно только, откуда вы так хорошо знаете Полубелову? Вы ведь говорили, что не успели даже встретиться с ней.

— Люди говорят, — уклонился от определенного ответа моряк. — А люди зря болтать не будут.

— Ну, это не аргумент. Люди, например, могут сказать, что убийство Полубеловой совершил некто Сакулин, чтобы устранить препятствие на пути к браку с ее дочерью. И это будет вполне правдоподобно...

Сакулин помолчал, обдумывая ответ, осмысливая сказанное. Наконец, промолвил, не глядя на меня:

— Полубелову я не убивал, но и убиваться по этому поводу не собираюсь. Повторяю — человек она была скверный.

— А раз скверный — значит, туда ей и дорога, так, что ли?..

Сакулин неопределенно пожал плечами.

— Выходит, так...

— Странные у вас понятия о законности и справедливости. Очень странные...

Сакулин смотрит на меня вызывающе и непримиримо. Да, такой вполне мог при соответствующих обстоятельствах совершить то, что, по его понятиям, было заслуженно и справедливо. За время своей работы в органах я уже встречался с такими вот самодеятельными вершителями правосудия — людьми, безграмотными с юридической точки зрения, но убежденными в своей правоте. Их было жаль, но они подлежали наказанию наравне с закоренелыми преступниками. Мера наказания была, естественно, мягче, но суть не менялась — общество не может позволить, чтобы его члены занимались самосудом.

— Давайте, Анатолий, вернемся немного назад. Итак, на экскурсию вы не поехали. Что вы делали в тот день?

Сакулин как-то устало-обреченно бросил руки на колени.

— Спал в кубрике. Потом гулял... Зашел к знакомым, переночевал у них... Утром, к отходу, был на судне.

— Адрес, фамилия знакомых?

— Не доверяете? Ладно, пишите и адрес, и фамилию!..

Знакомые — семья стариков — подтвердили, что Толик был у них, ночевал. Вот только с датами путались — то ли второго, то ли двенадцатого...

Уезжал я из Мазпилса с неразвеянным сомнением: вполне мог Сакулин вылететь самолетом, совершить преступление и успеть вернуться к отходу. Видимо, эту версию придется еще проверять... Да, основания для серьезного разговора с Полубеловой у него были. Быть может, прилетел просто так, чтобы в очередной раз доказать матери невесты свое право на любовь. Потом заспорили, Полубелова, по своему обыкновению, стала кричать, унижать Сакулина, и тогда он, вспылив, не помня себя... Да, как ни фантастична эта версия, скидывать ее со счетов нельзя...

Чекур выслушал мой доклад с недовольной миной.

— Говорил я тебе, торопыга, не там копаешь, не там. Вот, посмотри, какой красивый документик мне только что принесли.

Я взял протянутую Чекуром бумагу. Это был ответ из Министерства внутренних дел СССР на нашу просьбу о проверке отпечатков пальцев неопознанного трупа (когда посылался запрос, мы еще не установили Полубелову). Москва сообщала: «При проверке дактилоскопической карты установлено, что указанное неизвестное лицо опознано как Полубелова Вера Сергеевна, 1940 года рождения... Была приговорена народным судом города Николаева 7 января 1967 г. по ст. 127 Уголовного кодекса Украинской ССР к трем годам лишения свободы...»

Я положил бумагу на стол.

— Знаете, Виктор Антонович, я в общем-то был подготовлен к такому обороту. Между прочим, благодаря встрече с Анатолием Сакулиным. Я не знаю законодательства Украины, но не очень удивлюсь, если ее судили за спекуляцию.

— В точку, Дима! Попроси Сушко — пусть затребует из Николаевского суда копию приговора. Может, это ее старые дружки пристукнули, а? Во всяком случае, следствие надо вести именно в этом направлении. Сейчас самое главное — установить деловые связи Полубеловой...

Когда я вошел в нашу комнату, навстречу из-за стола поднялся Саша Зутис.

— Как дела, Дима? Узнал что-нибудь новенькое?

— Первейшая новость, Саша: наша потерпевшая — в прошлом спекулянтка. Судя по сроку — не мелкая.

Зутис почесал переносицу.

— М-да, сказать, что ты меня огорошил... То-то, я гляжу, у нее в записной книжке — полный джентльменский набор: адреса всех скупок и комиссионок.

— Ну, тут я криминала еще не улавливаю. Многие моряки имеют дело с комиссионками.

— С одной, с двумя, а тут — двадцать два адреса.

— Что еще ты нащупал в записной книжке?

— Пока ты прохлаждался в Мазпилсе, я времени даром не терял — проверял адреса и фамилии. Особенно меня заинтриговали пять человек. Если хочешь, поедем вместе...

— Что значит, хочешь? Должен!..

15

В ожидании звонка из прокуратуры Светлана безвылазно сидела дома. Дверь на балкон она держала открытой, чтобы в квартиру врывался уличный шум, чтобы не было так одиноко и страшно. Большую часть времени Светлана проводила у трюмо, неотрывно глядя на оправленную в рамочку фотографию матери.

Резкий телефонный звонок вывел ее из душевного оцепенения. Светлана взглянула на часы — девять вечера. Кто бы это? Может быть, Толик?..

Она сняла трубку.

— Я слушаю!

— Света? — раздался неуместно жизнерадостный молодой голос. — Это я, Вадим. Узнаешь?.. Вадим Огарков, твой давний обожатель. Во-первых, Светочка, прими мои соболезнования...

Светлана до боли в пальцах сжала телефонную трубку, глаза полыхнули гневом.

— Не нуждаюсь я в твоем сочувствии! И вообще — откуда тебе все известно, когда я сама узнала только вчера?

Голос Вадима испуганно задребезжал.

— Светочка, уверяю тебя — меня подозревать не в чем. Я пальцем к ней не прикоснулся.

— Но ты знаешь, кто это сделал?

После долгой паузы Вадим промямлил:

— Есть кое-какие догадки...

— Ее убил кто-то из вашей шайки! Учти, я молчать не стану!

— Светочка, радость моя, нести вздор никому не возбраняется, но — в разумных пределах...

— Ты меня плохо знаешь, Вадим. Если уж я решилась...

И снова длительная пауза. Светлане послышалось какое-то перешептывание.

— У тебя кто-то есть? — спросила она.

— Никого. Я один, совсем один. Светочка, я сейчас приеду к тебе, и мы все обсудим. Идет?..

Через полчаса прозвенел входной звонок. Светлана посмотрела в глазок: на лестнице, прижимая к груди две бутылки, стоял Вадим Огарков — в отлично сшитом финском костюме, с ярко-красной гвоздикой в петлице. Она открыла.

— Извини, Светик, приятель увязался. Да ты его должна знать — хороший знакомый Веры Сергеевны.

Стоящий чуть поодаль спортивно-стройный мужчина с элегантной бородкой снял шляпу и галантно поклонился.

— Иконников Павел Евгеньевич. Бывал у вас неоднократно в должности друга дома...

— Вы... вам что-нибудь известно? — трепещущим голосом спросила Светлана.

Иконников безысходно развел руками и шагнул через порог.

— Увы! Скорблю безмерно вместе с вами, дорогая Светлана Георгиевна. Примите мои самые искренние соболезнования!..

Идя в комнаты впереди гостей, Светлана все вспоминала и никак не могла вспомнить, действительно ли этот человек бывал у них. Впрочем, при том несметном числе знакомых, которые появились у мамы с тех пор, как она начала ходить в море, это было нелегко.

Вадим вел себя непринужденно. Шампанское разлил по бокалам, коньяк — в маленькие рюмочки.

— Сейчас будем пить коктейль «Северное сияние». Делается это очень просто: рюмка коньяка опрокидывается в бокал шампанского, а что получилось — в рот. Светочка, кисанька, ну-ка! За помин души!..

Светлана метнула на него короткий бешеный взгляд и резко отставила свой бокал в сторону.

— Вадим, не мельтеши! — Павел Евгеньевич одним махом опрокинул бокал, хукнул в раскрытую ладонь. — А ведь я к вам, Светлана Георгиевна, по делу... Да, да, по очень важному и неотложному... Дело, видите ли, в том, что покойница Вера Сергеевна задолжала мне крупную сумму, причем не в наших купюрах. Я полагаю, вы, как законная наследница, наследуете не только ее имущество, но принимаете обязательства и по долгам. Нельзя, нельзя, Светлана Георгиевна, ронять деловую репутацию маменьки. Покойница в наших кругах слыла человеком кристальной честности и добропорядочности...

— Я не знаю... мама ничего не говорила, — растерялась Светлана.

— Значит, не успела, — спокойно и веско пояснил Павел Евгеньевич. — Но я заявляю совершенно ответственно — она осталась мне должна пятьсот канадских долларов. Где они?!

Голос Иконникова из нежно-вкрадчивого стал жестким и властным. Светлана сжалась в комок.

— Я не знаю... Я не видела...

Гость грозно привстал со стула.

— Ах, не знаешь! Говори, милиция здесь была?

— Да, но...

— Валюту нашли?

— Нет, не было здесь никакой валюты... Взяли только мамины записные книжки...

Иконников заметно побледнел и мгновенно переменил тон. Он снова влез в обличье доброжелательного и галантного друга дома.

— Я был немного резок, извините. У вас такое горе, а я... Да провались они, эти деньги!.. Из-за них, наверно, и вашу маму... Давайте лучше обсудим, чем мы сможем помочь милиции...

— Со мной уже беседовала следователь Сушко.

Иконников глянул на Светлану пристально и зорко.

— Про валюту спрашивала? Про контрабанду?

— Нет, пока нет... И я не знаю, как мне быть...

Иконников откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

— То есть, говорить — не говорить? М-да... Это надо обмозговать за чашечкой кофе. Вадим, иди на кухню, помоги Светлане Георгиевне.

Подождав, пока молодые люди скроются за дверью, гость прошел в соседнюю комнату, открыл шкаф. Приподнял кипу постельного белья — традиционное место хранения ценностей — пошарил там. Выдвинул несколько ящиков, бегло их осмотрел. Вернулся в столовую, открыл крышку секретера. Быстрыми ловкими движениями простукал стенку внутри — нет ли потайного ящичка? Затем просмотрел бумаги, находящиеся в секретере. Ничего не найдя, выругался, снова запихал все бумаги обратно. Вышел в лоджию, внимательно осмотрел щели между панелями.

Услышав, что хозяйка возвращается, стремительно подошел к столу, всыпал в бокал Светланы белый порошок. Когда девушка вошла с подносом, на котором ароматно дымились чашки кофе, Павел Евгеньевич спокойно разливал по бокалам остатки шампанского.

— Выпьем, друзья, за упокой души Веры Сергеевны. Славный она была человек! Прозит!..

Все, кроме Светланы, подняли бокалы. Иконников укоризненно покачал головой.

— Э, Светочка, так не годится. Этот тост надо поддержать... из уважения к памяти... Ну, вместе, раз и два!..

На этот раз Светлана выпила. И тут же сморщилась.

— Фу, какая горечь! Вадим, ты, наверно, слишком много коньяка плеснул... — Светлана размешала сахар в чашке, отхлебнула глоток. — Ой, я совсем пьяная... Меня уже ноги не держат... Павел Евгеньевич, вы обещали... вы обещали...

Голова Светланы безвольно склонилась на стол, она затихла. Вадим схватил руку девушки, дрожащими пальцами попытался нащупать пульс.

— Чего всполошился, болван? — раздался над ухом насмешливый голос. — Не тревожь, пусть отдохнет перед дальней дорогой. Ну-ка, живо, оттащи ее в машину! Сиди и жди меня! Куда она могла их запрятать?..

Иконников раскрыл шкаф и стал выбрасывать оттуда вещи. Вадим обхватил Светлану за талию и повел, вернее, понес к выходу...

16

Утром мне позвонила Сушко, голос ее звучал непривычно взволнованно.

— Дмитрий Дмитриевич, я тут телефон обрываю — звоню Светлане Тулиной, и никто не подходит. Не случилось ли чего?

У меня екает сердце от дурных предчувствий, но я стараюсь сохранять спокойствие.

— Не вижу оснований для беспокойства. Девица живописная, поклонников хватает...

— Мне бы ваши стальные нервы! И все-таки, Дмитрий Дмитриевич, я настоятельно прошу вас выяснить, где Тулина. Не забывайте: она и свидетель, и потерпевшая.

Уже знакомая мне соседка из квартиры напротив сообщает, что вчера вечером она выносила мусор и видела перед дверью Полубеловых двоих: один — с бородкой, крепкого телосложения, другой — хлыщеватый юнец.

Опрашиваю еще нескольких жильцов.

— Я возвращался домой со второй смены, часов, наверно, в одиннадцать, — рассказывал сосед сверху, — смотрю, стоит машина у подъезда, а в ней, на заднем сиденье — Светлана. Странной она мне показалась: глаза закрыты, будто спит.

— Кто был за рулем?

— Виноват, не заметил.

— Номер машины?

— Тоже не обратил внимания. Марку помню отчетливо — «Жигули», а больше ничего. Знать бы, что пригодится...

Я вызываю дворника, он посылает за слесарем, и в присутствии понятых вскрываем дверь. В квартире — страшенный хаос, все перевернуто вверх дном. Звоню Чекуру, докладываю о происшествии.

— Почему не установил наблюдение за квартирой? — гремит в трубке голос начальника. — Грубый ляп, Агеев, заслуживаешь строгача. До приезда криминалиста ничего в квартире не трогать! Я сейчас выезжаю.

Криминалист тщетно искал следы на полированной поверхности мебели, она была тщательно протерта. Чекур осматривает стол с неубранной посудой.

— Выпивали втроем: те двое и Светлана. Бокалы и рюмки, конечно, тоже протерты... — Он осторожно поднимает один бокал, второй... — Видимо, Тулиной было что-то подмешано. Не может быть, чтобы здоровую молодую женщину так вот запросто, против воли увезли. — Заглянул под стол. — Эге, бутылочки!.. Держу пари, что в спешке они забыли их протереть. Ну-ка, Айвар, взгляни!

Криминалист взял бутылку за горлышко, посмотрел наискосок против света.

— Есть пальцы, Виктор Антонович!

Чекур самодовольно усмехается.

— А, что я говорил! Самый предусмотрительный преступник непременно что-нибудь да упустит. Потому что он спешит, он боится... Первый ход, конечно, его, и в дебюте он подчас имеет некоторое преимущество, но партия-то заканчивается в эндшпиле... Срочно проверить по нашим учетам! Нет у нас — запросить Москву!

Разложив свой чемодан, криминалист принимается за дело. Чекур ходит по квартире, въедливо рассматривает выброшенные из шкафа вещи.

— Что-то искали... Но что? Судя по тому, что вещи оставлены и притом ценные, искали деньги, а может, и валюту. Любопытно, нашли или нет? Эта Полубелова — довольно хитрая особа. Вряд ли она стала бы держать валюту открыто... Нет, она постарается ее схоронить подальше, чисто по-женски... Сейчас мы это проверим. Понятые, за мной!

Чекур выходит на кухню. Здесь он открывает кухонный шкаф, достает с верхней полки две большие банки с мукой. Отвинтил крышку и стал пересыпать муку в подставленную одним из понятых кастрюлю. В первой банке ничего не обнаружено. Зато во второй, когда показалось дно, все увидели бумажный пакет, перетянутый резинкой. Чекур вытряхивает пакет на стол, разворачивает. Перед глазами понятых — пухлая пачка канадских долларов и английских фунтов.

— Думаю, это еще не все, — говорит Чекур и начинает выгружать из кладовки банки с вареньем. Из каждой банки он переливает содержимое в пустую посудину. Слива, черная смородина, крыжовник... Из банки с вишневым вареньем неожиданно плюхается тяжелый полиэтиленовый мешочек. Чекур высыпает из него на стол груду золотых николаевских червонцев. В банке с клубничным вареньем был найден мешочек довольно крупных алмазов.

— Вот что они искали! — победно оглядывает Чекур присутствующих. — Они искали, а нашли мы!

— Виктор Антонович, как вы считаете, оба преступления — дело одних рук?

Чекур задумчиво потирает подбородок.

— Трудно, Дима, сказать так вот сразу, надо поразмыслить. Одно во всяком случае несомненно — теперь известны мотивы убийства. Как там Зутис, отыскал что-нибудь в записных книжках?

— Да, кое-что есть...

— Отлично! Как только появится что-то конкретное, немедленно докладывай! Работай, Дима, и помни — первый ход сделан не нами.

— Белые начинают и... проигрывают.

Чекур хмыкает иронически.

— Не всегда, к сожалению. Если бы преступник наверняка знал, что попадется, пошел бы он на преступление? Сомневаюсь! Каждый надеется — перехитрю, обыграю милицию, черта с два меня поймают. И, глядишь, — оставил пальцы на бутылке...

— Кстати, привычка ставить пустые бутылки под стол выдает крайнюю некультурность одного из гостей.

— Вот видишь, одна примета уже есть. Запиши, Дима, еще одну: кто-то из посетителей левша.

— Виктор Антонович, как вы узнали?

— А вот смотри. Размешав сахар в чашках, все трое положили ложечки на блюдца — на это культуры хватило. Но заметь: на двух блюдечках ложечки лежат справа, а на одном — слева. Так положить мог только тот, кто размешивал сахар левой рукой...

Больше ничего стоящего в квартире отыскать не удалось.

Вечером, когда мы с Зутисом обсуждаем план поисков Светланы Тулиной, звонит дежурный.

— Слышь, Агеев, тебя тут один морячок добивается. Даю ему трубку.

И сразу же раздается напористый басок:

— Слушайте, вы, где моя Светка?

— Сакулин, давайте без грубостей, — холодно обрываю я его. — Мы пока знаем столько же, сколько вы. Вчера Светлану увезли двое неизвестных. На след похитителей мы пока не напали.

— За что вам только деньги платят? Ладно, раз не можете найти, я сам займусь.

— Сакулин, не делайте глупостей! Не предпринимайте ничего самостоятельно, это опасно.

— Запретить вы мне не можете, буду действовать, как считаю нужным...

И бросил трубку. Я обращаюсь за сочувствием к слышавшему весь этот разговор Зутису:

— Слыхал? Ненормальный какой-то парень, набит по макушку рыцарской романтикой.

— А разве это плохо, Дима? — неожиданно возражает Саша. — Ты смотри, что получается — сколько функций настоящего мужчины передано в наше ведение. Раньше оскорбили тебя, или твою возлюбленную — на дуэль. К барьеру подлеца! А что сейчас? Теперь мужчина еще десять раз примерится, как бы не превысить пределов необходимой обороны, прежде чем пойти грудью на обидчика. Цивилизованные все стали, культурные! Ему в харю плюют, а он утирается и кричит: «Милиция!» Тьфу, противно!

Мне, в общем-то, близки мысли Саши, в душе я полностью с ним согласен, но груз высшего юридического образования тянет меня к грешной земле, не давая воспарить в романтические выси.

— Что ж, ты хочешь, чтоб каждый творил суд по своему разумению?

Зутис безнадежно машет рукой.

— Не знаю, Дима, наверно, то, что я предлагаю — бред собачий и возврат к предкам, но, согласись, в старицу с подлецами расправлялись круче, а главное — быстрее.

— Ты, Саша, забываешь, что на дуэлях погибали не только подлецы, они, кстати, живучие. Из-за твоих красивых обычаев Россия лишилась двух великих поэтов. Лермонтов, в сущности, только начинал — ему было двадцать семь лет.

— Двадцать семь!.. Сейчас в этом возрасте только заканчивают литинститут...

Я чуть-чуть взгрустнул — мне ведь тоже двадцать семь недавно стукнуло. А чего я добился? Из лейтенанта вырос в старшего лейтенанта, из райотдела перешел в горотдел. Прогресс налицо, конечно, кто спорит, а все же грустно отчего-то...

Прочь минор — столько дел впереди. Я хватанул ладонью по столу.

— Хватит, Сашка, трепаться, займемся делом! Сейчас все силы на поиски Тулиной! Скорей всего оба преступления совершила одна шайка!

— Ты, Дима, как всегда, неотразимо логичен...

В Сашкином тоне я уловил скрытую иронию, но промолчал. На некоторое время руководящая роль переместилась к Зутису — он изучал записные книжки Полубеловой, только он сможет с полным основанием наметить первоначальную версию розыска Тулиной.

Зутис открывает свой блокнот.

— В записных книжках убитой я нашел адрес и телефон коллеги Полубеловой — Шорниковой Людмилы Юрьевны. Она была хорошо знакома и с Верой Сергеевной, и с ее дочкой, одно время они со Светланой даже плавали вместе. Вот ее я и предлагаю вызвать первой на беседу. Не может быть, чтобы две молодые женщины в долгие морские переходы не делились самым сокровенным...

— Принято без возражений! — Последнее слово все же остается за мной.

17

Шорникова явилась точно в назначенный час. Я отметил хорошо продуманный туалет: юбку, туго обтягивающую дразнящие полные бедра, глубокое декольте модной блузки. Тонкие от природы губы она сделала с помощью помады пухлыми и сочными, глаза удлинила, брови подвела дугой. Шорникова была красива той вызывающе-манящей красотой, которую так умело наводят на себя некоторые официантки, буфетчицы и барменши и которая неотразимо действует на мужчин определенного пошиба. На них прежде всего и рассчитан этот камуфляж. Весь броский вид Шорниковой не говорит — кричит: «Попробуй, откажись от меня!»

Она прошла к столу, села без приглашения, закурила.

— Вызывали? Прибыла!

Я придвинул к себе листок с данными, подготовленными Сашей Зутисом.

— Людмила Юрьевна, вы ведь хорошо знаете Светлану Тулину, не так ли?

Шорникова вынула сигарету изо рта, положила в пепельницу. Мундштук был окрашен в морковный цвет.

— Да, мы с ней работали вместе, подругами считаемся. Двенадцатого июня списались на берег, вместе ехали из Мазпилса... Приезжаю и слышу — такое горе у Светы. Это же надо — какие жестокие бывают люди. Я как услыхала — так прямо обмерла вся!..

Она порывисто схватила дымящуюся сигарету, жадно и глубоко затянулась.

— Вы, может быть, знали и Полубелову?

Шорникова снова отложила сигарету.

— Знала, а как же! Светлана уже моряковала, а Вера Сергеевна еще только училась на курсах поваров при пароходстве. В каждое прибытие приезжала в Мазпилс дочку встречать. Ну и, конечно, на камбуз наведывалась, ей там все было интересно. Расспрашивала, как пользоваться плитой, жаровнями, как готовить. Я с ней делилась рецептами, рассказывала о калькуляции, раскладке продуктов. Я ведь заочно кончила кулинарный техникум, подготовочка у меня будь-будь...

— Вы в последний рейс ходили вместе с Тулиной?

— Нет, мы уже три месяца на разных судах: я — на «Ангаре», она — на «Енисее». Но в порт суда пришли одновременно, и списались мы в один день.

— Скажите, Людмила Юрьевна, вам Светлана ничего не рассказывала о своих взаимоотношениях с матерью, о личных планах?

Шорникова помолчала, собираясь с мыслями.

— Мать у нее была строгая и властная, держала дочку в кулаке. Я, бывало, даже ругала ее: «Светка, ну, что ты ее так безотказно слушаешься? Ведь не ей с человеком жить — тебе...»

— Имелся в виду конкретный человек?

— Конкретный, вполне. Парамонов — стармех наш бывший. Потом Исаев сватался, Сакулин — всех раскидала. Этот стар, тот — некрасив, у этого — сберкнижки нет. Уж какого прынца датского она для своего сокровища искала — никак в толк не возьму...

Нервно ломая спички, Шорникова закурила вторую сигарету, и я вдруг с пронзительной ясностью увидел тоску тридцатилетней женщины по мужу, детям, своему дому — всему тому, что так легко давалось в руки Светлане Тулиной и чему непонятно по какой причине противилась ее мать.

— Как думаете, Людмила Юрьевна, кто мог убить Полубелову?

Шорникова удрученно склонила голову.

— Откуда ж я знаю? Человек она была веселый, компанейский, зла ни на кого не держала... Такое горе — я прямо вся испереживалась...

Я задавал вопросы вразброс, но неуклонно шел к намеченной цели. Мне нужно было выявить круг знакомств Полубеловой и ее дочери, преступник, несомненно, был из этой среды.

— Скажите, Полубелова много вещей привозила на продажу?

— Как и все, в пределах дозволенного.

— А, может быть, кое-что и сверху?..

— Может быть. Но мне об этом ничего не известно.

— Кому продавала, не знаете? Были у нее постоянные покупатели?

— Вот уж настолько она меня в свои дела не посвящала. Мне кажется, Вера Сергеевна всё в комиссионки отдавала.

— В каких отношениях вы были с Тулиной, когда вместе работали?

— В нормальных, чего нам с ней делить. Она была немного тюхлеватая, с ленцой, а я люблю, чтоб у меня все кипело... — Она усмехнулась. — В прямом и переносном смысле. В основном, мы ладили неплохо.

— И все-таки расстались?

— А, там была целая история. Понимаете, положил на Светку глаз Станислав Царенок — наш второй механик. Женатый, между прочим, и сын есть. Все время толчется на камбузе, лялякает, она ему тоже глазки строит. Кто-то из экипажа возьми да сочини анонимку в пароходство. Ну, вот Светку и перебросили на другое судно, от греха, вроде, подальше... Вообще не везет ей с мужиками. Парамонова перевели, с Царенком разлучили, а Вадьку Огаркова чуть под суд не отдали...

— Минуточку! — встрепенулся я. — Это имя слышу впервые. Расскажите подробней.

— Был у Светки такой жених... Погорел он крепко на контрабанде. Что-то у него таможенники нашли, пытался провезти сверх положенного...

Вот это уже было нечто существенное. Ради одного этого имело смысл терпеливо выслушивать разглагольствования Шорниковой об амурных делах Светланы. Мне не терпелось поскорей заняться проверкой личности Вадима Огаркова, и потому я поспешил распрощаться с Шорниковой.

— Спасибо вам, Людмила Юрьевна, за помощь, — сказал я, поднимаясь. — Возможно, мы вас еще вызовем.

— Пожалуйста, если нужно, всегда готова... Между прочим, про Вадима я не зря вспомнила. Он ведь тоже сватался к Светке, но Вера Сергеевна обозвала его нищим оборванцем и отказала. Может быть, она его невольно и толкнула на контрабанду. Захотел быстро разбогатеть и — попался. Так что он целых два больших зла затаил на Веру Сергеевну: дочь не отдала и на преступление толкнула...

Да, эти факты наводили на некоторые размышления.

— Вы полагаете, он мог отомстить Полубеловой?

— А чего, вполне. Парень он решительный, не слюнтяй какой-нибудь интеллигентный...

— Вы считаете, интеллигентность и слюнтяйство — синонимы?.. Одно и то же?

— А то нет! — И тут же спохватилась: — Ой, извините меня, дуру глупую, болтаю невесть что...

Я проводил ее до двери.

— Еще раз спасибо, Людмила Юрьевна, за ценные сведения, которыми вы так щедро поделились. Рад был с вами познакомиться.

Она обволокла меня тягучим взглядом, чуть помедлила. Я стоял бесчувственным истуканом. Она разочарованно фыркнула и вышла.

18

Светлана очнулась поздно утром и не сразу поняла, где она и что с ней. Она лежала на старом рваном топчане без простыни и подушки, сверху вместо одеяла было накинуто затерханное женское пальтишко. Она поднялась. Голова разламывалась и гудела, ноги подкашивались. «Видно, чего-то он мне намешал, этот ласковый змей, — подумала Светлана. — Надо попробовать выбраться отсюда...» Она огляделась: наскоро сколоченная летняя сараюшка — из тех, что обычно сдаются неприхотливым дачникам. Единственное окно наглухо заколочено досками. Толкнула дверь — приперта чем-то снаружи. Светлана заметалась в поисках выхода, отчаянно заколотила кулаками в дверь. Долгое время никто не отзывался. Потом под чьими-то шагами заскрипело крыльцо, послышался ласково-увещевающий старческий голос:

— Ну, чего, чего, девонька, бузишь? Оклемалась, значит, сразу озоровать?

Светлана прильнула к щелочке и увидела хлипкого старичка в теплых меховых туфлях. На сухом морщинистом лице четко выделялись густые клочковатые брови, которые жили какой-то своей самостоятельной жизнью — все время были в движении. Вкусно почесываясь, старик щурился спросонья на проглядывающее из-за дымчатых туч белесое солнце.

Светлана снова забарабанила в дверь.

— Дед, выпусти меня сейчас же! Кричать буду!

Старичок мелко рассмеялся, взвизгивая от удовольствия.

— Кричи, ори, надрывайся! Все одно никто не услышит — дом-то на отшибе. И все дела!

Светлана прислушалась... Сумрачно шумел вековой лес, весело тенькал непуганый птичий народец. Похоже, старик не врал.

— Дед, а дед, — позвала Светлана.

— Чего тебе? — хозяин, кряхтя от натуги, качал воду из колодца.

— Долго мне здесь сидеть?

— Там решат...

— Где это там?.. И кто решать будет? Уж не те ли, кому моя мать поперек дороги встала?

Старик молча качал воду.

— Дедушка, неужели и со мной то же самое будет?!

Торчкастые седые бровистарика задвигались еще быстрей.

— Не знаю, дочка, ничего я не знаю. Наказали мне стеречь тебя, вот и караулю.

— А убить прикажут — убьешь?

Старик уронил полное ведро, расплескав воду на жилистые ревматические ноги.

— Ну, чего, чего панику разводишь? Привезли, чтобы варежку не разевала. И все дела!.. Есть хочешь?

— Хочу, дедушка!

— Сейчас, сейчас принесу. Велено исполнять все твои прихоти, кроме, конечно, самой главной.

Шаркающие шаги удалились, скрипнула где-то дверь... Вскоре через открывающееся вверху отверстие просунулась узловатая стариковская рука, и прямо на топчан шмякнулся бумажный сверток. Светлана развернула — там был пакет молока и хрустящая городская булка. Поев, девушка снова прильнула к щелочке.

— Дед! А ты милиции не боишься? Меня ведь ищут уже!

Старичок рассыпался дробным смешком.

— И-и, милая, не боись, здесь не найдут. Сто лет будут искать, а не сдогадаются, где ты есть. И все дела!..

— Ой, дедуля, рискуешь! — не унималась Светлана. — Знаешь, как это называется и что за это положено? Так и помрешь в колонии, и никто не узнает, где могилка твоя...

— Замолкни, сучка! — взвизгнул старик, клочковатые брови его испуганно запрыгали.

Светлана поняла, что нащупала болевую точку и продолжала усиливать нажим.

— Дед, я ведь за тебя переживаю. Мне — что? Ну, отдохну здесь недельку-другую, а вот тебе потом туго придется... Ты что, никогда с милицией дел не имел?

— Да имел, холера им всем в бок, в том и беда. Что с тобой делать, прямо не придумаю... Ищут, говоришь?

— Ищут, дедуля. Я у них — главный свидетель.

— Ишь ты, такая пигалица и — главный. Врешь, поди?..

— Скоро сам убедишься. Выпусти, дед! А тому бородачу скажешь — не усторожил, сбежала. Не убьет же он тебя!

— Он-то? Может...

Светлана напряженно обдумывала план действий.

— Мне, дедушка, одно не ясно — тебе-то какая выгода от всего этого?

— То есть? — приложил ладонь к уху старик.

— Похитители обычно требуют выкуп. А в чем твоя корысть? Требуй и ты!

Старик опасливо огляделся, спросил быстрым шепотком:

— Сколько дашь, если выпущу?

— Пятьсот, — тоже шепотом ответила Светлана.

— Гоже, — просветлел старик и протянул руку ладонью вверх. — Давай!

— Нет у меня сейчас таких денег.

— Ну, а нет, сиди и не чирикай! — рассердился старик и ушел в дом. Потом вернулся, подошел к сараю. — Хорошая мысля приходит опосля. Есть у тебя на воле человек, кто заплатит?

— Есть, дедушка!

— Ты вот что... Ты нацарапай цидульку тому человеку... Так, мол, и так — вручить подателю сего столько-то. Как будто, значит, задолжала ты мне, а теперь отдаешь. Гоже?

— Гоже, дед! А как ты меня выпустишь? Вдруг я потом заявлю в милицию и к тебе нагрянут?

Старичок опять мелко захихикал.

— Все, дочка, предусмотрено. У меня внучонок на приключениях помешан. Уж он найдет способ, как тебя отсюда вывезти, чтоб дорогу назад не запомнила.

— Глаза, что ли, мне завяжете?

— Может, и глаза... Этот приемчик тоже хорош, спасибо за подсказ... А, может, вывезем темной ночкой. Так ты никогда и не узнаешь, где гостевала. И все дела!..

— Пройда ты, дед!

— Ну, уж! — самодовольно хохотнул хозяин. — Так как, будешь письмецо сочинять?

— Ладно, дед, неси карандаш и бумагу.

Быстрым разгонистым почерком Светлана написала: «Толик, я — в гостях у этого симпатичного старикана. Задолжала ему по старым расчетам пятьсот рублей. Он такой гостеприимный, что, пока не расплачусь, вряд ли выпустит. Ни о чем ты его не спрашивай, отдай, что просит. Чао, милый! Светлана».

Она сложила письмо вчетверо, надписала адрес и сунула бумагу в щелочку. Через полчаса взвыл мотор, и старенькая дедова «Победа» выехала со двора.

«Какие шустрые дедки пошли нынче», — подумала Светлана и легла на топчан. От всего пережитого ее снова кинуло в сон.

19

После беседы с Шорниковой я поднимаюсь этажом выше, в отдел борьбы с хищениями социалистической собственности.

— Огарков? Знаем такого. — Лобастый майор вскидывает от бумаг пристально-острые глаза. — Фарцует помаленьку, ничего крупного за ним не числится. А что, у вас есть на него материал?

Я ответил: покамест нет, но в ближайшее время кое-что ожидается. Намекнул, что Огарков, вероятно, связан с валютчиками.

— А, вот это уже по нашей части. Прошу вас — держите нас в курсе. Нужны будут люди — поможем.

Я иду к Чекуру за дальнейшими указаниями.

— Да, валюта — это не наше ведомство. Нас Огарков может интересовать лишь как знакомый Тулиной, возможно, имеющий отношение к ее похищению. Пальцы проверены, в нашей дактилотеке они не зарегистрированы. — Чекур потер шею, призадумался. — Вот так, Дима, фактов нет, одни домыслы и догадки... Значит, вот что сделаем. Надо установить за Огарковым наблюдение. Проследить каждый его шаг, выявить все его связи. Глядишь, что-нибудь и нащупаем... Теперь второе. Не худо бы понаблюдать и за Сакулиным. Чем черт не шутит, возможно, ему известны какие-то связи Тулиной, о которых мы не знаем. Но в первую очередь — Огарков!

Вадим Огарков служил курьером в небольшой хозяйственной конторе. Это давало ему возможность целыми днями разъезжать по городу, заодно со служебными обделывая и свои личные дела.

С самого утра мы с Зутисом не выпускали из виду его зеленый «Запорожец». Можно было только удивляться разносторонним интересам и неуёмной деятельности скромного посыльного. Я еле успевал записывать адреса, которые он посещал.

Во всех скупочных и комиссионках Огарков был своим человеком. Балагурил с молоденькими продавщицами, для которых у него всегда была в запасе импортная жвачка. Интересовался, что из шик-модерна есть в продаже, на что особый спрос. В некоторых магазинах он сразу проходил в служебное помещение и застревал там надолго. Выходил довольный и улыбающийся, с объемистыми пакетами под мышкой. Потом подъезжал к жилому дому, забегал в одну из квартир, а оттуда выскакивал уже с пустыми руками. Однако, как нам удалось заметить, большую часть товаров Огарков доставал из машины.

— Обыкновенный барыга-дефицитоносец, — зевает Зутис. — Я чувствую, мы зря жжем на него бензин.

— Посмотрим, посмотрим, — я настроен более оптимистически. — Этот мелкий поставщик фирмака может нас вывести на крупную добычу.

Ближе к вечеру Огарков, созвонившись с кем-то по телефону-автомату, заехал в «Гастроном», взял три бутылки армянского коньяка. Садясь в машину, длинно и сторожко осмотрелся.

— Ну, Саша, теперь внимательно. По-моему, он что-то учуял...

И действительно, зеленый «Запорожец» стал вдруг петлять по улицам, стремясь оторваться от нашего »Москвича». Зутис не отставал, но и Огарков не прекращал своих попыток.

— Саша, давай ставить дымовую завесу. На повороте, где он твою машину не видит, я быстро выскочу и пересяду в такси. Ты некоторое время будешь его преследовать, потом сделаешь вид, что потерял. Я на такси провожу его до места, а ты поезжай смени Бурлака — он дежурит у дома Сакулина. Чуть попозже я к тебе подъеду.

Все получилось, как я планировал. На такси мне удалось проследить до конца путь Огаркова. Зеленый «Запорожец» остановился в новом жилмассиве у большого девятиэтажного здания. К моему удивлению, из машины вместе с Огарковым вылез маленький плюгавый человечек, этакий карлик-переросток. Когда он залез в машину — непонятно. А, может, все время там был?..

Выждав, пока Вадим и его спутник войдут в подъезд, захожу и я. Дверца лифта хлопает на седьмом этаже...

Я звоню из автомата Чекуру. Выслушав мое донесение, Виктор Антонович говорит:

— Пока квартиру трогать не будем. Это ж такой народец — начинает откровенничать, только когда ему все факты на блюдечке поднесешь. Пришлю людей, чтобы проводили их, когда будут расходиться.

Я дождался смены и отправился, как было договорено с Зутисом, к дому Анатолия Сакулина.

20

Когда Огарков и Тихоня прибыли на квартиру Иконникова, их уже ждали. Огарков сел в глубокое кожаное кресло, сразу утонув в нем по шею, Тихоня примостился под старинными, музейного вида часами, украшенными затейливой инкрустацией. Крылатые купидончики небрежно опирались на циферблат, символизируя неподвластность любви быстротекущему времени.

Иконников клюнул деревянной птичкой в дно сигаретницы, прикурил от зажигалки.

— Начнем, друзья, наш очередной сходнячок. Я хочу задать вам тот же бестактный, но жгучий вопрос, на который не получил ответа в прошлый раз. Кто убил Полубелову?

Иконников крутанулся на кресле вправо, потом влево. Снова прицельно-пристально оглядел собравшихся, задержав чуть подольше взгляд на безмятежно раскачивающемся в кресле-качалке Альберте Глотове.

— Так... Понятно... Наш лиходей — человек скромный и стыдливый, он, видите ли, стесняется... Причины такой застенчивости мне пока не ясны. Возможно, некто после убийства Полубеловой нашел в ее квартире нечто и решил стать единовластным обладателем... Могут быть и другие варианты. Так или иначе, смерть Полубеловой — факт свершившийся, и это принесет нам такие неприятности, последствия которых трудно даже предвидеть. Может, было бы лучше, чтобы Вера Сергеевна жила и здравствовала. Потому что дочка знает не меньше... Тот, кто убрал одну лишь Полубелову, сделал явно неверный ход...

— Еще не все потеряно, — скривил в жесткой усмешке губы Глотов. — Всё в наших руках...

— Попробуй! — взъежился Вадим Огарков. — Только через мой труп!

— Через твой? Что ж, мы обсудим и этот вариант.

— Друзья, не надо, — встал в позу миротворца Иконников. — В этот трудный час нам, как никогда, надо держаться друг друга. Необходимо временно уйти на дно, залечь, выждать. Потому что мины уже рвутся рядом, я слышу их свист...

— Не согласен! — Брюнет забегал по комнате. — Ты призываешь сидеть и пассивно ждать, когда за тобой приедет черный воронок. А я не хочу отсиживаться на дне и дрожать. Не хочу, чтобы меня отловили и сдали, как кролика, на шкурку. Я хочу действовать!

— И что же ты предлагаешь? — Иконников обволок себя клубами дыма.

— Ну, я еще точно не решил, — несколько поостыл Глотов. — Но мне кажется — надо рвать когти, пока не поздно.

— Поздно, Алик, — грустно улыбнулся Иконников. — Речь теперь может идти только о смягчающих вину обстоятельствах. Чем я лично могу их смягчить — ума не приложу.

— Ах, Павел Евгеньевич, вы еще способны шутить в такой жуткий момент, — кротко упрекнул Тихоня. — Я не представляю, что с нами со всеми будет... просто не представляю...

— Это, Тихоня, юмор висельника, — вздохнул Иконников, — или, как говорят на благословенном Западе, черный юмор. Милиции уже известно, кто убит, и скоро она начнет трясти всех, кто хоть как-то был связан с Полубеловой. Не исключено, что кое-кого приложат фэйсом об тэйбл, или, проще говоря, — мордой об стол...

— Когда я ехал сюда, — раздумчиво начал Огарков, — за мной увязался какой-то «Москвичок». Еле отделался...

— Неужели сыскари? — встревожился Иконников. — Я знал, что они в конце концов выйдут на нас, но не думал, что так скоро... Да, уважаемые коллеги, пора менять климат, здесь начинает припекать. Давайте думать, что будем делать с девчонкой. Она, конечно, в надежном месте, но, учитывая надвигающуюся опасность, не мешает упрятать ее еще надежней...

— Это, простите, в смысле... под землю? — вежливо осведомился Тихоня.

— Да, именно в этом смысле, — подтвердил Иконников. — Если она капнет в угро, всем нам придется очень и очень кисло. «Спекуляция валютой в особо крупных размерах... Занятие этим в виде промысла...» Надеюсь, эти чеканные формулировки известны всем?..

— А может, обойдется? — робко возразил Вадим. — Красивая девочка, жалко...

— Жалко у пчелки в одном месте, — ощерился Брюнет. — Тут, Вадик, о собственной шкуре надо помыслить. Или мы — ее, или она — нас...

— Хватит философствовать! — резко оборвал Иконников. — Кто возьмется?

Все молчали, искоса поглядывая друг на друга.

— Тихоня, ты первый подал эту мысль.

Тот вскочил, испуганно замахал руками, гримаса ужаса перекосила его узкий безгубый рот.

— Что вы, Павел Евгеньевич, что вы?! Я не смогу! И сам засыплюсь, и вас всех завалю. Нет, нет, увольте!

— Сядь! — гадливо отмахнулся Иконников. — Может, ты, Вадим? На правах старого знакомца, а? Отвергла, не оценила... Такого парня!..

Огарков зябко повел плечами.

— Нет, Павел Евгеньевич, на Свету у меня рука не поднимется. Все же я любил ее... Да и сейчас...

— Чистоплюи! — вскочил Брюнет. — Мне тошно вас видеть и противно слушать! Я пойду, я! Но помните — решали четверо, кровь — на всех! И если кто трепанется... Бородач, давай пистолет!

Иконников покачал головой.

— Исключено! Местечко хоть и глухое, но лишний шум ни к чему. На выбор: удушишь подушкой, или — финкарь.

Глотов поморщился.

— Это уже довольно пакостная работенка. Ну, да ладно, раз вызвался... Вот только как быть со стариком?..

— Он ничего не будет знать. Сделаешь это ночью, часа в два, в самый сон. Снимешь оглоблю с дверей, войдешь и...

— Сонную? — передернулся Глотов.

— Конечно, Алик, так будет гуманней...

Вадим налил стакан коньяка, залпом выпил. Иконников крутанулся на кресле в его сторону.

— Что, Вадик, боишься без жены остаться? Мы тебе найдем еще красивше — супервумен. Давай-ка отчитайся за сегодняшний день, он же временно и последний в нашей многотрудной деятельности. Где был, сколько заработал, все башли — на стол!

Огарков стал выгребать из карманов деньги — красные, сиреневые, зеленые... Партнеры с жадностью следили за появлением все новых и новых купюр.

Иконников сгреб все в одну груду, быстро пересчитал и стал делить на кучки. Самую большую отложил в сторону (для дяди Жоры), чуть поменьше взял себе, почти такую же придвинул Альберту Глотову.

— Почему ему так много? — запротестовал Тихоня.

— Ах, ты ж мразь! — завопил Брюнет. — Я беру девку на себя, избавляю вас всех от грязной работы, и ты еще смеешь хвост поднимать! Заткнись, падло!

— Алик прав, — поддержал Иконников, — деньги принадлежат ему по справедливости. Впрочем, возможно, ты передумал, Тихоня? В таком случае...

Тихоня молча сграбастал самую маленькую кучку, сунул в карман. Огарков аккуратно сложил свою долю в глянцево-черный кейс, щелкнул замками.

— А теперь, друзья, разбежимся и — надолго, — поднялся с кресла хозяин. — Пахнет жареным, уважаемые коллеги, скажу больше — паленым. Кто может уехать — уезжайте, и как можно дальше. Кто не может — уходите на дно. Надо переждать грозу, которая вот-вот грянет над нашими головами... Так кто все-таки Веруню Полубелову топориком стукнул?.. А?.. Молчите? Стесняетесь?.. Ладно, поживем — увидим. Вадик, наливай! Удачи вам, джентльмены удачи! Чао, бамбины!..

21

На место встречи я прибываю вовремя: Зутис сообщил, что в квартиру Сакулина зашел лохматобровый старичок, приехавший на собственной «Победе». Машина, правда, старого выпуска, так что к деловым знакомым Полубеловой отнести его можно лишь с большим натягом. И все же...

Сначала все было тихо и спокойно. Внезапно дверь подъезда распахнулась, оттуда показался Анатолий Сакулин. Он держал за шиворот, почти на весу тощего, костлявого старичка и нещадно его тряс.

— Я тебе покажу долги! — кричал на всю улицу Сакулин. — Ты у меня сейчас все расскажешь! Отвечай, где Светка? Куда ты ее засундучил?!.

Старик молча извивался в его клешнястых руках, тщетно пытаясь вырваться. Я уже хотел выскочить, чтобы отнять беднягу у разъяренного Сакулина, но старикан сам вывернулся, оставив в руках моряка замызганный пиджачок, вскочил в «Победу» и захлопнул за собой дверцу. Пока оторопевший Сакулин соображал, что произошло, старик завел мотор и рванул прямо с места.

— Саша, за ним! — командую я. — Жми на всю железку!

Водитель «Победы», насмерть перепуганный свирепым моряком, гонит, не разбирая ни знаков, ни дороги, и, чтобы поспеть за ним, дисциплинированному Зутису тоже пришлось пару раз нарушить правила. Серенькая «Победа» вырывается на шоссе, ведущее в Зальмалу, и мчится под сто километров в час. Надо отдать Сашке должное — его «Москвич» идет впритирочку. Легковушек на шоссе много, и это в глаза не бросается. Однако за Думбури поток машин заметно редеет, нашему «Москвичу» пришлось поотстать. Когда выехали на проспект Балтера, стало ясно — лихой гонщик живет у реки Индрупе.

Потом мы ехали ухабистой проселочной дорогой, потом тряской лесной. Неожиданно «Победа» вильнула во двор одиноко стоящего хутора. Зутис проехал далеко вперед и остановился на опушке леса.

— Что будем делать? — спросил он. — Нагрянем с обыском?

— С какой стати и по какому праву? Сперва надо разведать, здесь ли Светлана. Представляешь, какой у нас будет видик, если в доме ее не окажется. Старик подаст жалобу прокурору и будет стопроцентно прав.

— А ты уже испугался? — не преминул съязвить Зутис.

— За тебя, дуралея! — пихнул я его локтем в бок. — Заставь тебя богу молиться — всем лбы расшибешь. Вот что, Сашок, поезжай в Зальмалский горотдел и сообщи Чекуру. Мы должны устроить здесь засаду. Если Светлана в доме старика, ее непременно навестят, и мы схватим похитителей с поличным. Давай, Сашок, жми! И пусть Чекур пошлет кого-нибудь узнать у Сакулина, что ему предлагал старикан, почему он так разъярился...

Зутис уехал окольной лесной дорогой, чтобы лишний раз не проезжать мимо хутора. Над угрюмо насупившимся мохнатым лесом опустился свежий тихий вечер. Стало быстро темнеть, на ясно-голубом небе все четче обозначалась молочно-белая плошка луны.

Я неслышно подобрался к дому старика. За непроглядной изгородью из кустов сирени густела застойно-оцепенелая сонная тишина. Да, местечко для сокрытия похищенного — лучше не придумаешь. Кричи — не кричи, никто не услышит.

Вскоре раздался приглушенный шум мотора — это возвратился Зутис.

— Виктор Антонович твой план одобрил, — сообщает Саша, возбужденно блестя глазами. — Сказал: ждите, возможно, кто и явится. Тот парень уже побывал в дежурной части, все рассказал. Старик, оказывается, требовал выкуп. Он предъявил записку Тулиной, где та просила отдать деду пятьсот рублей, иначе он ее не выпустит.

— Значит, Светлана здесь... Вот что, Саша, оставайся в машине, а я буду дежурить возле дома. Под утро меня сменишь.

— Спать можно? — позевывая, спрашивает Зутис.

— Спи, только не очень крепко. Учти: слаще сон — толще жир.

— Типун тебе на язык! — ругнулся Зутис и стал откидывать спинку водительского кресла.

Я возвратился к дому старика и довольно уютно устроился за поленницей. Внезапно услышал, как кто-то отчаянно молотит кулаками в дверь. Звуки исходили из небольшого сарайчика в глубине двора. «Ага, вот где он ее прячет!..»

На шум вышел из дома хозяин — суровый и неласковый.

— Опять громыхаешь? Чего тебе?

— Эй, дед, ты был у Толика? — послышался голос Светланы.

— Прохиндей твой Толик! — Старик сердито сплюнул. — Еле вырвался от него — хотел в милицию оттащить.

— Жаль, что не дотащил...

— Ах, ты вон как заговорила! — задвигал старик бровями. — Ну и кукуй здесь до морковкина заговенья! Не хотела по-хорошему — сиди под замком! И все дела!

— Дед, а дед, открыл бы — надо мне... Куда я убегу, когда ночь на дворе...

— Ништо, потерпишь до утра. Вышла ты из моего доверия, вот что я тебе скажу. Значит, что-то не то написала, раз он так осатанел.

— Дед, а как тебе удалось вырваться из Толькиных клешней? Мне — так вот никак!

— И не говори, сам дивуюсь, что жив остался. Сумасшедший он у тебя, как есть ненормальный.

— Дед, выпустил бы, а? Скучно мне здесь. Света нет, читать нечего...

— Кончай скулеж, пигалица! Тебя сюда не для веселья поместили, а чтоб не сболтнула чего лишнего...

— Ну, дед, дай мне только выбраться отсюда. Уж я их посажу на якорь! Всех до единого!.. Ты-то как в этой теплой компании оказался?

— А, что говорить! — Старик опять в сердцах сплюнул. — Вспомнил Бородач мои старые грешки, ну и пригрозил, что стукнет, куда следует, если ослушаюсь. Те грехи, по давности, давно списаны, небось, а все же боязно...

— Боясь старых грехов, принялся за новые? Рисковый ты мужик, дед!

— И не говори, дочка, совсем запутал меня этот бородатик...

— Ой, дед, выпусти скорей, пока меня не нашли. Потом захочешь покаяться — ан поздно!

— Ладно, девонька, спи. Утром решим, как с тобой управиться. Может, и вправду выпущу. Ну их! И все дела!..

Старик попробовал, надежно ли приперта дверь, и ушел в дом. В сарае заскрипел топчан — видимо, дедова пленница устраивалась на ночлег.

Я раздумывал, как быть. Отпереть сарай и выпустить Светлану? А куда она пойдет на ночь глядя? К тому же, если этот запутавшийся дед действительно освободит ее утром, я лишу его возможности искупить свою вину... Пусть поспит Светлана еще одну ночку в неволе — умнее будет. Ведь скрыла от нас со следователем имя одного из своих женихов — Вадима Огаркова, не сказала о том, что мать занималась валютными махинациями. И вот он — результат! Пусть, пусть поспит в сараюшке, пока я здесь — она в безопасности. А тем временем, может быть, кто и объявится...

Я сел на чурбачок для колки дров, плотнее запахнул ворот куртки. Ночь была теплой, но с реки потягивало волглой сыростью. Хорошо Сашке, залег себе в машине и дрыхнет без задних ног... Соснуть, что ли, и мне полчасика? Все равно услышу, если что... Я прислонился к поленнице, закрыл глаза, сторожкая беспокойная дрема навалилась мягкой пеленой...

Пробудили меня легкий украдчивый шорох и чье-то посапывание. Я выглянул из своего укрытия и в тусклом плывучем сумраке увидел плотную фигуру незнакомца. Он возился у сарая, пытаясь бесшумно снять жердь, которой подпиралась дверь. За забором, в нескольких метрах от дома, светились фары автомашины. Ага, прибыли голуби! Зутиса будить поздно — неизвестно, что у этого ночного гостя на уме. Ничего, оружие при мне — справлюсь!

Я подкрался к сараю, вынул пистолет. Неизвестный отставил жердь в сторону, открыл дверь. Вошел в сарай, включил карманный фонарик. Луч света обшарил пол, потолок, пока не уткнулся в топчан, на котором лицом к стене спала Светлана. Преступник вытащил финку и, подсвечивая фонариком, стал подкрадываться к лежащей.

Я щелкнул предохранителем пистолета.

— Не двигаться, руки вверх!..

Неизвестный медленно поворачивается, и я вижу испуганно-злобное лицо, на котором чернеют фатоватые усики... Альберт Глотов по кличке Брюнет, объявленный в розыск! Давно мы его ищем, правда, по другому делу. Вот так встреча!..

И вдруг фонарик гаснет. Я бросаюсь наперерез. Успеваю схватить Глотова за руку, но в тот же миг острая боль обжигает левый бок. «Нож» — мелькает запоздалая мысль. Приемом самбо выкручиваю руку Глотова и одновременно стреляю. Преступник падает на каменный пол. Враз обессиленный, я опускаюсь рядом, чувствуя, как из раны течет кровь.

— Кто здесь? Дедушка, на помощь! — забившись в угол, кричит Светлана.

Старик и Зутис вбегают в сарай друг за другом, старик несет керосиновую лампу. Зутис кидается ко мне.

— Дима, ты ранен?

— Есть немного... Погляди, что с ним?

Зутис бегло осматривает Глотова.

— В отключке! Ничего, очухается. Ты ему в плечо попал. А сознание он потерял от испуга.

Старик бессмысленно топчется на месте, размахивая лампой, как кадилом.

— Осподи, осподи, что ж теперь будет?..

— Хватит, дед, причитать! Неси скорей бинты и вату, не видишь — перевязать их надо.

Старик опрометью кидается в дом и приносит чистую простыню, которую Саша тут же раздирает на бинты, наклоняется ко мне.

— Ну-ка, Дима, подними руку, я посмотрю, что там у тебя... Ножом, что ли?

— Ножом. Темно, понимаешь...

Зутис пробует наложить повязку, получается неловко и неумело.

— Дайте я, — мягко отстраняет его Светлана. — Нас ведь учили, я сандружинница...

Она быстро и почти профессионально перевязывает мою рану, пытается улыбнуться.

— Ничего, до свадьбы заживет!

Зутис кивает в сторону лежащего без сознания Глотова.

— Теперь его!

Светлана отказывается наотрез:

— Его не буду, не заставите! Он меня чуть на тот свет не отправил, а я — перевязывать?..

Зутис, чертыхаясь, сам перевязывает раненого бандита. В этот момент заводится мотор, и слышно, как от дома отъезжает машина.

— Саша, надо задержать, там его сообщники.

— Сиди, сиди, такси это, номер я запомнил. Видать, струхнул шофер и дал деру... Дед, помоги мне этого до машины доволочь.

— Само собой, само собой, — лебезит старик, быстро шевеля бровями. — Скажите, гражданин начальник, а зачтется мне это в снисхождение?

— Чего, чего?! — рявкает Зутис, и дедок сразу стушевывается.

Зутис подгоняет свой «Москвич» к самому дому. Вместе со стариком они подхватывают бесчувственного Глотова под мышки и волоком тащат к машине. Там Саша пристраивает его на заднем сиденье и возвращается за мной.

— Ну, как, Дима, дойдешь? Помочь тебе?

— Сам пойду! — Постанывая от боли, я поднимаюсь. — Поехали, Светлана.

Девушка отпрянула.

— Я с ним не сяду, я боюсь...

— Сядете впереди, рядом со мной, — успокаивает Зутис.

Внезапно на улице взревел мотор. Зутис кидается к машине, но поздно — она скрывается за поворотом. Саша бессильно грозит вслед кулаком.

— Ах, проныра, как ловко притворился!.. Пожалел я его, не стал руки связывать... Боялся потревожить раненое плечо...

— А ключ зажигания зачем оставил?

— Ключ-то вынул, вот он, да толку... Пилочку для ногтей всунь — заведется с пол-оборота... Дед, есть здесь телефон где-нибудь?

— Есть, пойдемте провожу...

Через двадцать минут прибыла «скорая помощь», вслед за ней приехала оперативная машина Зальмалского горотдела внутренних дел.

— Все машины ПМГ, все посты ГАИ ориентированы на указанный вами номер «Москвича», но пока сообщений о задержании не поступало, — отрапортовал круглолицый лейтенант. — Скорее всего, угонщик избавится от машины и постарается скрыться, пересев на другой транспорт.

— Как это избавится? — забеспокоился Зутис.

— Ну, как обычно бывает. Подожжет, разобьет о столб... или разгонит и в реку с моста, — невозмутимо пояснил инспектор ГАИ.

Зутис бледно улыбнулся.

— Ну и фантазия у вас, лейтенант...

— Да вы не волнуйтесь, — успокоил офицер. — Вам выпадет самый распространенный вариант: хлопнул дверцей и давай делать ноги...

22

Выбравшись с проселочной дороги на шоссе, Глотов взглянул в зеркало заднего обзора — погони не было. Да и откуда они там возьмут машину?.. Брюнет сбросил скорость до семидесяти — не стоит привлекать к себе внимание ГАИ, когда едешь на угнанной машине.

«А ведь они могут предупредить все посты по телефону. Хоть бы тот автомат оказался неисправным! А если работает?.. Тогда худо — ближайший же пост ГАИ организует погоню. Рвущий душу звук сирены, полосатый жезл, приказывающий принять вправо...»

Глотов вынул сигарету, прикурил от автомобильной зажигалки. Сильно болело раненое плечо, перед глазами все расплывалось.

«Машину надо бросать, это ясно, на ней далеко не уедешь. Ладно, гады, попомните вы меня! Сейчас как гробану вашу жестянку!..»

Присмотрев на дороге массивный каменный столб, Глотов закрепил руль и выскочил из кабины. Машина ринулась на столб, но в последний момент руль повело вправо, «Москвич» благополучно миновал препятствие и пошел по широкой лесной просеке, подминая под себя кустарник и сосновый молодняк. Брюнет выждал несколько минут, надеясь, что вот сейчас «Москвич» врежется в большое дерево, раздастся оглушительный взрыв, машина вспыхнет и... Но ничего этого не случилось. Глотов яростно плюнул в ту сторону, куда ушел автомобиль, и пошагал на звуки собачьего лая. Здесь, в поселке Зиллужи, живет его старый корешок, с которым вместе отбывали срок. Он, конечно же, не откажется помочь. А если откажется...

Знакомец — рослый, скуластый, со свернутым набок хрящеватым носом — оказался парнем что надо. Все понял с полувзгляда, снабдил ксивой про запас и даже блондинистым паричком цвета спелой ржи.

— Тебя все знают как Брюнета, масть надо сменить, — наставлял многоопытный приятель. — Блондинчик с темными усишками — все девки твои. Впрочем, усы лучше сбрить... В городе больше не показывайся. Сядешь в Зитари на экспресс, он тебя без пересадки в аэропорт доставит...

В автобусе место Глотова оказалось рядом с кудрявой болтушкой, которая все порывалась рассказать ему, как чудесно отдохнула она на Зальмалском взморье, как здорово их кормили в пансионате и как она стойко отказывалась от мучного и сладкого, потому что ужасно боялась пополнеть. Она манерно вскидывала на него густо накрашенные ресницы и хохотала, хохотала... Брюнет улыбался — криво и натужно — сейчас ему было не до курортных романов. Отвернувшись к окну, он смотрел на пролетающие мимо машины, вздрагивая, когда замечал желто-синюю окраску оперативного милицейского «уазика». Вот-вот поднимется рука с жезлом, автобус остановится и... «Граждане, проверка документов!..»

До аэропорта Глотов добрался успешно. Взял в кассе билет, направился к выходу на посадку и замер: возле контролера стоял некто в штатском и внимательно просматривал билеты и паспорта. «Уголовка!» Прогулочным шагом вышел Глотов из здания аэропорта и сел в только что подошедший автобус, направляющийся в город.

«Все, Алик, сливай воду — пути отхода перекрыты. Бесполезно идти на вокзал, на автовокзал — везде дежурят оперативники. Надо отсидеться, пока не уляжется вся эта заварушка. Есть, есть один адресок, пока не известный родимой милиции. Там он временно и бросит якорь...»

23

Удар ножом, нанесенный мне Глотовым, оказался достаточно серьезным — он уложил меня в больничную койку на две недели. В начале третьей я начал интриговать с главврачом.

— Доктор, вы прекрасно меня подлечили, — грубо льстил я ему. — Сейчас я чувствую себя вдвое здоровее, чем до... Может, хватит, а, доктор? Помните, как на фронте, — выздоровел и снова в бой?

Врач — массивный, грузный мужчина с орлиным профилем — скептически прищурился.

— Я-то помню, а вот откуда вам сие известно? Выбросьте из головы эти романтические бредни, молодой человек! Будете лежать столько, сколько потребуется для пользы дела...

— Доктор, об том и гутарю. Для пользы того дела, которым я занимаюсь, мне нужно выписаться немедля.

— Успеете! Орден все равно не заработаете...

— Доктор, а вдруг?..

Он смешливо сморщил свой большой бугристый нос и ушел. Лежащий справа пожилой капитан гипертоник кивнул вслед:

— У самого-то колодки в два ряда. Был главным хирургом Второго Прибалтийского...

В палату заглядывает медсестра — пунцовощекая девчоночка с легкомысленным носиком-пуговкой.

— Агеев, к вам посетитель... ница. Как вы себя чувствуете?

— Превосходно, сестренка! Для полного выздоровления мне только посетительниц и не хватает.

Через минуту в палату входит Сушко с букетом гвоздик.

— Не знала, что вам можно из еды, поэтому принесла цветы. Мои любимые...

— Учтем на будущее, — говорю я со значением.

— Все шутите, — белозубо улыбается она. — А без вас у меня ничего не клеится. Нет, серьезно, Дима, хватит валяться!

— Вы это моему доктору скажите, может, ваше обаяние на него подействует. Не пускает, перестраховщик! Как движется дело?

— Так себе, ни шатко, ни валко... Но кое-что проясняется. Получила копию приговора из Николаевского областного суда. Вот, взгляните.

Сушко достает из портфеля папку, протягивает мне. Я быстро пролистал несколько страниц.

— Так... так... Спекулировала синькой... задержана на станции Николаев... Семьдесят восемь килограммов!.. Такую тяжесть одной не унести. У нее, конечно же, были сообщники. Может быть, здесь истоки, а, Галина Васильевна?

— Все возможно. Начали с синьки, а кончили долларами.

— Те, за кем мы следили, задержаны?

— Да, с ними пока работает ваш коллега Зутис. Он, кстати, внизу, ждет своей очереди. Нас ведь по одному пускают. — Сушко поднялась со стула, протянула руку. — Ну, Дим Димыч, всего хорошего! Выздоравливайте поскорей, жду вас с нетерпением...

Я задержал ее тонкие, мягкие пальцы чуть дольше, чем предписывается этикетом. Галина Васильевна осторожно, но настойчиво потянула руку к себе.

— До встречи, Дима!

И ушла, не оборачиваясь, гибкой, летящей походкой.

— Красивая женщина! — с гордостью произнес я, триумфально оглядывая своих соседей.

— Красивая, а не твоя, — буркнул сосед слева — угрюмый майор с камнями в печени.

— Это почему же? — капризно оскорбился я.

— Так, — доходчиво объяснил он. — И не будет!

— И не надо! — обиженно откинулся я на подушку. И вдруг сделалось мне невыносимо грустно от сознания того, что прав майор, дьявол его побери! Никогда Галина Васильевна не станет моей женщиной, никогда наши отношения не выйдут за рамки служебных. Как-то не принято сотрудникам угрозыска влюбляться в следователей прокуратуры, неравный, так сказать, брак получается. Стать, что ли, пионером, принять первый удар на себя?..

В белом халате и почему-то на цыпочках вошел Саша Зутис.

— Ну, старик, хватит симулировать, вставай!

— Кончай, Сашка, и без тебя тошно, все бока отлежал. Помог бы сбежать, что ли?..

— Когда обещают отпустить?

— Через три дня.

— Ну, это еще терпимо. Лежи, набирайся сил. Твой-то крестник так и скрылся.

— Брюнет?

— Он самый. «Москвичок» мой наутро нашли — он его в чащу загнал и мотор не выключил. Машину нашли, а сам — как сквозь землю...

— А остальные?

— Все на крючке! Бородача — Иконникова в самый последний момент с самолета сняли. Огарков дома оказался — он, правда, и не собирался никуда бежать, принял арест как должное. Того щупленького, что в «Запорожце» сидел, Тихоней его кличут, взяли на улице. Шел на автовокзал, рассчитывал отсидеться на дальнем хуторе.

— Кто участвовал в похищении Тулиной?

— Огарков и Иконников. Экспертиза установила: пальцы на бутылке — Огаркова.

— А кто отдал приказ убрать Светлану?

— Валят все на Брюнета.

— Старый, заезженный трюк. Авось, не поймают: все, что потяжелей — на него. Что говорит Тулина? Чем она им мешала?

— Молчит пока. «Скажу только Агееву!» Так он же, говорю, в больнице. «Ничего, подожду. Он мне жизнь спас, ему и расскажу! И не приставайте!» Своенравная, доложу тебе, девица.

Я взбил подушку, уселся поудобней.

— Знаешь, Саша, я с самого начала предполагал, что Тулина не до конца откровенна. Видимо, есть в жизни ее матери такие моменты, о которых она предпочла умолчать. Ну, скажем, эта николаевская судимость, еще кое-что... Тулиной надо будет заняться всерьез, она многое знает. Не зря ее хотели убрать эти деятели. Валюта?

— Ого! Целый концерн! Все роли расписаны — кому что... Жаль, что обэхээсники заберут у нас это дело.

— Ничего не попишешь, Саша, не наша епархия.

— Пускай, мне не жалко. Плохо другое, Дима: с убийством Полубеловой топчемся на месте.

— Эти не признаются?

— Нет. Осторожно намекают, что, если Брюнет покушался на жизнь дочки, то уж мамашу...

— То Полубелову и подавно? М-да, Сашок, чувствую — повесим мы Чекуру нераскрытое убийство.

— Что ты, Дима? — ужаснулся Зутис. — Никак это невозможно. Пришлют нам асов розыскных на подмогу — вот будет стыдобушка...

24

Из больницы меня выписали, как и обещали — ровно через три дня. Был полдень, и я сразу же позвонил Тулиной.

— Светлана, слышал, вы хотите со мной встретиться? Я готов!

— Хорошо, Дмитрий Дмитриевич. Только прошу вас — не в Управлении, там я себя неуютно чувствую.

— Можем посидеть в кафе.

— Согласна. Вы не бойтесь, я всегда сама за себя плачу — доходы позволяют.

— Мои — тоже. Во всяком случае, на кофе хватит. Жду вас в «Космосе» через полчаса.

— Плюс пятнадцать минут сверх.

— На женскую непунктуальность?

— На приведение себя в божеский вид...

— Весомый аргумент! Принято!

В кафе я сажусь так, чтобы можно было видеть всех входящих. Не потому, что боюсь пропустить приход Светланы — просто это уже вошло в привычку. Стал обдумывать предстоящий разговор, ничего путного в голову не приходило. А, ладно, поговорю экспромтно, не впервой...

Официантка уже дважды, проходя мимо, вопросительно на меня взглядывала. Я разводил руками, показывая на пустой стул — «Запаздывает, жду...»

Тулина пришла с опозданием на двадцать минут, но какой мужчина посмел бы бросить упрек, увидав ее наряд и прическу.

Я выразил восхищение, на что девушка ответила беглой снисходительной улыбкой: «Все вы, мужчины, краснобаи и комплиментщики».

Официантка, получив наконец заказ, уходит.

— Интересно, что присудят тому дедуле, который держал меня под домашним арестом?

— А чем кончится суд для ваших похитителей, вас не волнует?

— Ну, там-то все ясно...

— Вот именно, что нет. В уголовном кодексе нашей республики нет статьи, осуждающей за умыкание девушек. Только за похищение детей, но ребенком вас можно назвать лишь с большой натяжкой... А дедуля отделается легко. «Незаконное лишение свободы», статья сто двадцать пятая, часть первая: исправработы на срок до шести месяцев, или общественное порицание.

— Всего-то? А если б меня убили?

— Тогда часть вторая — лишение свободы на срок до трех лет... Но мы отвлекаемся от главного. Светлана, скажите честно, ведь вы кое-что утаили от нас?

Девушка смутилась, смешалась.

— Да, я действительно скрыла... Мне не хотелось о матери... говорить такое...

— И тем самым поставили свою жизнь под угрозу. Вы понимаете, что с вами было бы, не подоспей мы вовремя?

Она взмахнула густыми пушистыми ресницами и безбоязненно глянула мне в глаза.

— Понимаю. И потому не намерена больше молчать. Спрашивайте, я расскажу все, что знаю.

— Прежде всего, уточним количество похищенного из вашей квартиры. Ведь вещей было гораздо больше, не так ли?

— Да, из шкафа исчезли не две импортные кофточки, а восемь. Кроме того, там было семьдесят мотков королевского мохера, сорок метров гипюра... Если бы я тогда рассказала, вы бы сразу заподозрили мою маму в контрабанде...

— И давно ваша мать этим занималась?

Светлана разорвала пакетик сахара, положила в чашку один кусочек.

— Давайте договоримся заранее — разговор начистоту, никаких запретных тем, никаких недомолвок.

Светлана сделала глоток кофе.

— Долгое время мама работала на заводе «Компрессор» контролером ОТК. Была там на Доске почета, считалась активисткой... А потом появился ее давний друг дядя Жора. Вот он, по-моему, и уговорил маму поступить на курсы поваров при пароходстве. Мне кажется, он имел на маму большое влияние.

Я навострил уши — совершенно новая фигура. Быть может, никаким боком он расследуемого дела не касается, но узнать о нем надо как можно больше.

— Расскажите о нем поподробнее. Как выглядит, где живет?

— По словам мамы, дядя Жора какой-то большой начальник. При мне он в нашей квартире не появлялся. Звонил маме по телефону, и она уходила. Где они встречались, я не знаю... Да, иногда он заезжал за ней на машине. Я однажды выглянула в окно — он стоял у машины и ждал. Я тогда удивилась: еще не старый, а совсем-совсем седой.

— Цвет, марка машины?

— «Волга», кажется, светло-серая... Нет, скорее бежевая.

— Как вы думаете, он связан с теми?

— Не знаю. Вряд ли... Все-таки большой начальник, уважаемый человек... Зачем ему все это?..

— За что они хотели вас убрать?

— Боялись, что я расскажу об их связях с мамой, о валютных махинациях...

— Светлана, а вы хорошо знали свою мать? Она вас посвящала в свои дела?

— Очень неохотно. Да я и сама не интересовалась. У нее часто гостили какие-то люди... Говорили шепотком, когда я входила, умолкали...

Я отодвигаю чашку. Сейчас мне нужно задать Тулиной главный вопрос, какова-то будет ее реакция?..

— А вам известно, что ваша мать — очень богатая женщина? По заключению экспертизы, стоимость найденных в кухонном шкафу и кладовке ценностей составляет свыше ста тысяч рублей.

Тулина смотрит на меня расширенными от ужаса глазами.

— Сто тысяч?!. В кладовке?!. Этого не может быть! Это не ее!.. Мы жили очень скромно, ничего лишнего... Я впервые слышу... я ничего не знала!..

— Глотов бывал у вас?

— Да. Это он, он убил мою маму!.. Его поймали?

— Пока нет, но это вопрос времени.

— Я твердила ей не раз — прекрати, добром не кончится, — всхлипывает Светлана. — Последнее время она ужасно нервничала... Ей все казалось, что таможенники...

В дверях кафе возникает грузная фигура Зутиса, он ищет кого-то глазами, видимо, меня.

— Простите, Светлана, я сейчас...

Я подхожу к Зутису, сухо здороваюсь.

— В чем дело, Саша, я ведь предупреждал: у меня деловое свидание, отрывать только в случае крайней необходимости.

— Дима, это как раз тот случай! Поступили сведения: на одной из продавщиц — кофточка, похожая на ту, что похищена из квартиры Полубеловой. Приказ Чекура: пригласить Тулину для опознания. Так что закругляйся! Забирай свою кралечку и поехали. Жду в машине!..

Я возвращаюсь к столику.

— Светлана, вы смогли бы узнать кофточку — из тех, что исчезли из вашей квартиры?

— Думаю, да. Там был очень оригинальный рисунок — падающая Пизанская башня, я такого нигде не видела...

25

Переехав через Октябрьский мост, «Москвич» Саши Зутиса помчался по зеленым улочкам моего родного Зареченского района. Здесь, в райотделе внутренних дел, я начинал службу после окончания юридического факультета, здесь постигал азы оперативной работы. Поэтому я ничуть не удивился, встретив во дворе магазина «Напитки» старшего участкового инспектора капитана Лаздупа, с которым вместе мы работали над раскрытием преступления Романа Фонарева.

Прошедшие годы мало его изменили, только еще больше поседели лихие усы да прибавилось возле глаз лучистых морщинок, хотелось бы думать — от улыбчивого нрава. Улдис Петрович обрадованно кивнул мне и вернулся к прерванному делу. Положив на колено планшет, он составляет протокол на продавщицу, торговавшую спиртными напитками после семи вечера. Рыхлая тумбастая женщина с юрко шныряющими глазками на оплывшем лице стоит перед ним, возмущенно уперев руки в боки, всем своим видом олицетворяя оскорбленную невинность и попранную добродетель. Я приглядываюсь... Ба, да это же мать Лауры, возлюбленной Фонарева, из-за которой, собственно, весь сыр-бор загорелся. Вот уж поистине — тесен мир!

Лаздуп ведет протокол по всей форме.

— Ваша фамилия?

— Будто не знаете, будто мы с вами первый день знакомы?

— Я-то знаю, но хочу, чтоб и другие услышали, чем вы тут занимаетесь.

— Ряузова я, КлавдияМатвеевна! А что особенного я сделала? Вот хоть у людей спросите — ни в чем я не виноватая!..

Люди — трое потрепанных жизнью субъектов — топтались чуть поодаль, индифферентно наблюдая за происходящим. Однако, услыхав глас вопиющей продавщицы, один из них — куцебородый, с большим грушеподобным косом — приблизился валкой, расслабленной походкой.

— Капитан, слышь, что скажу, погоди протокол писать...

— Ничего, ничего, Сенечка, пусть пишет, бумага все стерпит, а я и подавно. Сколько обид я от этой милиции выстрадала, это ж сказать — никто не поверит...

Постоянный клиент Сенечка откашлялся, пригладил реденькую шевелюру.

— Нет, капитан, ты погоди писать, ты разберись сперва. Это что ж такое получается? Человек занимается любимым делом, а его сразу на карандаш? Нонсенс! Что в переводе обозначает — абсурд! Может, у человека хобби такое, может, это ее жизненное призвание — помогать жаждущим и страждущим. Вот я тебе популярный пример приведу. Инженер после работы взял домой проект, чтоб на досуге поразмыслить. Или, скажем, врач прихватила с собой рентгеноснимки, задумала на этих рентгенокосточках диссертацию соорудить... Люди жертвуют личным временем ради общего блага. Что можно возразить? Почти ничего! Их ты не трогаешь, а ее за что? За то, что решила остаться на пару часов после работы?.. Абсурд! Что в переводе означает — нонсенс! Она с тебя сверхурочные требует? Нет! Она пишет жалобу в профсоюз на удлиненный рабочий день? Тоже нет! Так в чем же дело? Другие, понимаешь, по театрам шляются, чаек под телевизор попивают, а она трудится в поте лица. Не разгибая спины. Не покладая рук. Так за что протокол? Да мы все, сколько есть, адвокатами пойдем! Верно, ребята?..

Клиенты, с молчаливым одобрением внимавшие Сенечкиной речи, сочувственно загалдели.

— Кончай базарить, Васяткин! — оторвался от бумаги Лаздуп. — Ведь знаешь прекрасно — после девятнадцати торговать спиртным запрещено!

«Адвокат» понимающе закивал.

— Серьезное обвинение! Но — беспочвенное. Сейчас все объясню. Двери магазина после семи закрыты наглухо, работает наша шуструшка во дворе. С постоянной клиентурой. Кому от этого плохо? Нам? Мы говорим — спасибо! Нашим женам? Им никогда не угодишь...

— Вот-вот! Сколько ведер вина вами выпито — столько слез ими пролито. А сколько лишних гривенников переплачено за эту бормотуху?..

Васяткин склонил голову набок, как бы прислушиваясь к гневным речам участкового.

— Не дает сдачи после семи?.. Так мы не обижаемся, мы вникаем в ситуацию. Сверхурочный труд заслуживает дополнительной оплаты. И потом, ты погляди, сколько народу во двор поднабилось. Два решающих фактора — натиск и быстрота. Натиск, естественно, с нашей стороны, быстрота — с ее. Теперь сам посуди — резон ли ей, шуструшке нашей, возиться с мелочью, когда разговор идет по большому счету?.. Ну, как, капитан, убедил я тебя?

Лаздуп усмехается в свои гвардейские усы.

— Нет? Жаль! Ладно, капитан, пусть дообслужит всех, кто собрался, и на том пошабашим...

Лаздуп все с той же добродушно-хитрой усмешкой качает головой.

— Опять не согласен? Тогда пусть хоть мне одному полбанки отпустит... И этого нельзя? Так за каким же лешим я тут глотку надрываю?!.

Капитан сворачивает протокол, вкладывает его в планшет.

— Этой мыслишке, да пораньше в твою голову прийти — цены бы ей не было! — и, обращаясь к табунившейся во дворе клиентуре, добавил: — Всё, граждане, представление окончено, можно расходиться.

Я уже переговорил со Светланой и ждал только удобного момента, чтобы приступить к беседе с продавщицей.

— Красивая кофточка на вас, Клавдия Матвеевна, давно ищу что-нибудь похожее для жены. Где брали?

Змеисто-тонкие губы продавщицы растянулись в подхалимской улыбке.

— Здравствуйте, товарищ Агеев! А я вас сразу узнала. У вас такая выразительная внешность — из миллиона отличу!.. Дочка-то моя, Лаура, помните? — замуж выскочила. За того солдатика. Простил он ей все завихрения. Да и то сказать — с кем не бывает?..

Я не склонен углубляться в лирические воспоминания и потому повторяю довольно сухо:

— Так где, спрашиваю, брали, не расслышал?

Ряузова вызывающе вскидывает двойной подбородок.

— А где и все — в магазине.

— В каком? Сейчас наведаюсь, может, еще такие есть.

— Зря ноги побьете — последнюю взяла.

— Вы, Клавдия Матвеевна, только магазин назовите, а уж дальше — не ваша забота. Так где вы так шикарно отоварились?

Лицо Ряузовой пошло бурыми пятнами, что свидетельствовало о крайней степени неудовольствия.

— Ладно, хватит вам измываться! Не в магазине я брала — с рук купила...

— Давно бы так-то, Клавдия Матвеевна! Пора понять: раз милиция интересуется, значит, есть солидные основания. У кого брали, если не секрет?

— А я знаю! Зашел какой-то синюшник, хошь, говорит, кохту задешево? Ну, сторговались на четвертном...

— Как он выглядел, этот синюшник?

— Обыкновенно, как все они выглядят...

— Узнаете, если покажем?

— Конечно!

— Ну, вот и хорошо. А с кофточкой, Клавдия Матвеевна, придется расстаться. Мы ее изымаем как вещественное доказательство.

— А деньги? Кто мне деньги вернет?

— Деньги спрашивайте с того синюшника. Впредь не будете ничего с рук покупать. Кохточка-то ворованная...

Ряузова схватилась за голову.

— Да неужто?.. А кто ж его, пьянчугу, знал? Сказал — женина, сказал — на пол-литра не хватает. Ну, я и посочувствовала...

— Да, да, и купили пятидесятирублевую кофточку за полцены.

— Сколько просил, столько и дала... Сейчас в подсобке сниму, не при вас же раздеваться. До такого бесстыдства я еще не докатилась...

Ряузова сбегала в подсобку, переоделась в еще более шикарную гипюровую блузку. Кофту она завернула в газету, но не выпускала пока из своих сарделечных пальцев.

— Опишите подробно, как он выглядит, ваш синюшник?

— Сейчас, сейчас, дайте вспомнить... Блондин, нос такой крючковатый, типа грузинского, глаза пронзительные... Одет ничего себе, даже не подумаешь, что алкаш... Брючки модные джинсовые, куртка кожаная престижная... при галстучке... Да я, товарищ Агеев, сама первая его разыщу, чтоб выцарапать из него деньгу мою трудовую... А может, вы мне отдадите за кофту, а?

Я забираю у нее сверток.

— Скажите спасибо, Ряузова, что под суд вас не отдаем!

— Это за что же?

— За скупку краденого!

— Так я ж не знала! Я думала, он у жены взял, по-родственному...

26

Наутро все сотрудники нашего отделения собираются в кабинете у Чекура. Виктор Антонович озабоченно угрюм, в ответ на приветствие буркает что-то неразборчивое.

— Видно, дали шефу накачайку сверху, — шепчет мне Саша.

— Будет буря, — соглашаюсь я. — По закону сообщающихся сосудов нас гнев начальства не минует. Бурный поток зарождается высоко в горах, а сметает все в долинах.

Минут десять Чекур распространялся о том, в каких трудных условиях ему приходится работать: положиться абсолютно не на кого, кругом — лень, бездарность и коснодумие, все надо делать самому.

— Вы что же думаете, у меня две головы на плечах? — бушует Чекур. — Одна, всего одна, да и та идет кругом! — и вдруг без всякого перехода обращается ко мне: — Агеев, доложите, как далеко вы продвинулись в поисках преступника, убившего Полубелову!

— К сожалению, Виктор Антонович, — поднимаюсь я, — достигли мы пока немногого...

Чекур неожиданно рассмеялся.

— Вот, орлы, учитесь! Агеев не пытается, как некоторые, имитировать бурную деятельность, хотя вкалывает днем и ночью, даже ранен был... Но наши успехи измеряются не количеством затраченного времени и сил, а результативностью. С этим пока у Агеева дело шваховое, в чем он честно и признается. Давайте вместе подумаем, как ему помочь...

В кабинете воцарилось тягостное молчание. Я понимаю ребят: все считают дело беспросветным, никто не хочет по собственной воле в него ввязываться. А главное — у каждого свои незавершенные задания.

Чекур не спускает с подчиненных воспаленного, пронизывающего взгляда.

— Нет, значит, добровольцев? Нет желателей-хотельщиков? Ладно, сам назначу! Давайте очертим круг предстоящих действий. Наиболее вероятная кандидатура — Брюнет, но он до сих пор не найден. Надо активизировать его розыск. Думается, не все его связи известны. Я убежден — он скрывается в городе, заслон в аэропорту и на вокзалах у нас прочный. Надо запросить колонию, с кем он отбывал наказание и кто освободился в одно время с ним или позже... Далее. Мы слишком рано успокоились, получив отрицательные результаты по простыне и рисунку. Из того, что мы вышли на людей, непричастных к преступлению, еще ничего не следует, эти версии не опровергнуты до сих пор, потому что до конца не проверены... И вообще — я чувствую непонятный холодок к этому делу. А между тем, никто его с нас не снимал! И работать вполнакала никто нам не позволит!..

Чекур передохнул, острым прицельным взглядом обвел сотрудников.

— Бурлак!

— Я! — вскочил Олег.

— Займешься снова простыней. Нужно выяснить — или в прачечной повторно выдали кому-то ту же самую метку, или номерок Кислякова каким-то образом попал в руки преступника. Цепочка может оказаться очень длинной, как-никак минуло больше десяти лет, но пройти ее надо до конца.

— Есть пройти до конца!

— Зутис!

— Я! — придерживая полы незастегивающегося пиджака, встал Саша.

— Тебе поручается картинка. Агеев зашел с ней в тупик, хотя и выяснил, кто рисовал. Так что у тебя задание полегче — кружить вокруг семьи Худяковых и потихоньку прощупывать круг их знакомств. Кроме того, надо тщательнейшим образом проверить все квартиры, где они раньше жили.

— Слушаюсь!

— Будкевич!

— Я! — лениво поднялся Игорь.

— Организуешь поиск синюшника, который продал Ряузовой кофту. Вряд ли преступник сам рискнет сбывать краденое, скорей всего, он кому-нибудь поручил.

— Есть! — козырнул Будкевич.

— Агеев!

— Я!

— У тебя задание прежнее — искать своего лучшего друга Брюнета. Надо как следует потолковать с задержанной троицей, не может быть, чтоб они ничего не знали...

27

«Святая троица» была заключена в изолятор временного содержания, находившийся на городской окраине.

Сдав оружие и пройдя через хитроумную систему автоматически открывающихся и закрывающихся решетчатых дверей, я попадаю, наконец, в помещение, куда вызываются на допрос подследственные. Первым прошу привести Вадима Огаркова. В шайке валютчиков он был на подсобных ролях: подай, принеси, продай, обменяй — поэтому очень уж суровая статья ему не грозила. Я рассчитывал на откровенность Вадима и не ошибся. На вопросы Огарков отвечал охотно и без запинки, чувствовалось, что он искренне хочет нам помочь.

— Скажите, вы давно знаете Полубелову?

Огарков откидывается на спинку стула и прикрывает глаза, видимо, так легче вспоминается.

— Года три... С тех пор, как познакомился со Светой...

— Вы ее любили?

— Да, очень. И я ей, вроде бы, нравился. А вот матери пришелся не по вкусу. Ты, говорит, нищий, у тебя ничего нет, как же, говорит, ты осмелился к моей красавице-дочке со своим суконным рылом... Очень грубая была женщина, рубила напропалую... Она мне, в сущности, всю жизнь искалечила, из-за нее меня и с посудины списали...

— Как это случилось, расскажите подробней.

Огарков покусал плотными ровными зубами нижнюю губу.

— А, не хочется вспоминать... Заели меня ее слова. Ах, так, думаю, тебе, значит, богатенького нужно? Будет тебе богатенький! Достал валюты у знакомых морячков и купил на все башли гипюра. Пять отрезов вез, а положено — один. Ну, при досмотре таможенники застукали, не сумел схоронить как следует... Чуть тогда под суд не загремел, еле отбрыкался. С горя запил... В одном кабаке познакомился с Глотовым. Ну, а дальше вы знаете... Ничуть я не удивился, узнав, что Полубелова тоже в этой шараге. Жадная она очень до денег, такие на все пойдут... Вот, вкратце, и весь мой круиз. Остался я по милости Веры Сергеевны и без любимой девушки, и без любимой работы. В общем, кранты мне...

Огарков закуривает, часто и нервно затягиваясь. Да, я не ошибся, вызвав его первым — из всей троицы он наименее испорчен. И все же спрашиваю:

— Выходит, у вас были все основания для убийства Полубеловой?

— Выходит так. Только я ее не убивал.

— А кто?

Вадим усмехается.

— Вы прямо, как Бородач. Тот тоже все допытывался: «И кто это Веруню Полубелову топориком стукнул?»

— И кто же, по-вашему?

— Не знаю, Брюнет, наверно. Он из уголовников, ему это проще.

— Как думаете, где он скрывается?

Вадим гасит сигарету.

— Где может укрываться «баловень судьбы и женщин»? Это он сам себя так именовал. Конечно, у одной из знакомых...

Конвоир уводит Огаркова, я связываюсь с Зутисом.

— Саша, вот тебе список любовниц Глотова, надо немедленно организовать проверку.

— Будет сделано!

Следующим вызываю Тихоню. Он же Потехин Николай Иванович, продавец спецмагазина «Альбатрос». Имея доступ к дефицитным промтоварам, он втридорога продавал их узкому кругу знакомых. В тот раз, когда мы вели зеленый «Запорожец», Огарков под наблюдением Потехина как раз и доставлял фирменный товар постоянной клиентуре.

Войдя в комнату, Потехин с порога заискивающе-подобострастно со мной здоровается. Маленький, взъерошенный, тощий, он производит впечатление нашкодившего мальчугана. Сходство, правда, рушится при более пристальном взгляде: мелко-морщинистые щеки и обширная плешь, безуспешно прикрываемая жиденькими волосиками, выдают его довольно почтенный возраст.

— Какую роль в вашем содружестве играла Полубелова?

Потехин раболепно заглядывает мне в глаза.

— Вера Сергеевна, то есть? Она была очень достойной женщиной, очень, мы все ее уважали безмерно... И, подумайте, — такое несчастье... Кто мог это сделать? Узнал бы — кажется, своей бы рукой... Хотя, я даже комара не бью — жалко. Он ведь тоже хочет кушать...

— Ну, разумеется. Комар хочет кушать, цыпленок хочет жить, а жучок-спекулянт хочет гнать деньгу... Но вы не ответили на мой вопрос.

— Да, да, сейчас... Конечно, негоже плохо говорить о покойниках, но раз надо... Плавая на различных судах, Вера Сергеевна была хорошо знакома со многими моряками, брала у них для перепродажи различные вещи... Кроме того, она знала, у кого можно дешево купить валюту и боны... Самой ей, конечно, скупать было неудобно, этим у нас занимался Альберт Глотов.

— Почему именно он?

Потехин доверительно хихикнул.

— Ну, как же? Самый общительный, самый пьющий, причем все — от коньяка до политуры. Такие сделки обычно совершаются за рюмкой...

— А Иконников? Какова его роль?

Тихоня уважительно вытягивается.

— Глава фирмы, наш идейный руководитель... Мозг, так сказать...

— Кем же тогда числился у вас дядя Жора?

Я задал этот вопрос наугад, вспомнив, о чем рассказывала мне в кафе Светлана, и поразился тому действию, которое произвело это имя на Потехина. Он весь как-то сжался и сразу будто ушел в непроницаемую скорлупу.

— Не знаю, мне это имя неизвестно...

И все, и больше я не смог от него добиться ни словечка.

Последним я вызываю Иконникова. По материалам дела, которое лежало передо мной, было ему от роду пятьдесят шесть лет, имел он незаконченное высшее техническое образование, не работал по причине инвалидности. Павел Евгеньевич подавал себя интеллектуалом, который лишь по роковой случайности оказался среди этого жалкого полууголовного отребья. Он и впрямь производил впечатление человека культурного и развитого. Тем непростительнее грязные делишки, которыми он занимался.

— Скажите, Иконников, вы откуда знаете, что Полубелова убита топориком? В заключении экспертизы действительно сказано, что «удары наносились металлическим предметом с небольшой ударяющей поверхностью».

Иконников степенно огладил свою холеную смоляную бороду, растянул губы в изысканно-любезной улыбке.

— Уверяю вас, гражданин оперуполномоченный, это чистейшей воды совпадение. Я понятия не имею, каким орудием умерщвлена Вера Сергеевна. А задавал я этот вопрос на одном из наших сборищ в шутку. Мне вспомнился один анекдот. В райотделе проводится «Неделя вежливости». И вот приводят задержанного — здоровенного детину гориллообразного вида. Работник милиции спешит ему навстречу с распростертыми объятиями: «И кто это к нам пришел? И кто это бабушку топориком по головке стукнул?» Только и всего, я и думать не мог, что попал в точку...

Я посмеялся остроумному анекдоту, в котором была немалая доля правды — уж так мы порою нянькаемся с отъявленной сквернотой...

— Ответьте мне на такой вопрос: как среди вас оказалась Полубелова? По отзывам тех, кто знал ее в период работы на заводе, она была активной общественницей, честным, принципиальным человеком. Скорее борцом за правду, чем любителем махинаций.

Иконников вынимает новую сигарету. Пачку он держит в правой руке, сигарету достает левой. Так вот кто левша!..

— У каждого человека — два лица. Одно — на показ, другое — для сугубо личного употребления. Вот второе и оказалось главным.

— А мне кажется, что кто-то из вас ее втянул...

Иконников выпускает густую струю дыма.

— Взрослый человек, как его втянешь? Свой ум, своя воля.

— Как? Могу подсказать. Схема довольно примитивная, но действенная. Допустим, о человеке узнают нечто его компрометирующее. Скажем, откуда-то становится известно, что Полубелова некогда была осуждена за спекуляцию...

По тому, как нервно закусил сигарету Иконников, я понял, что нахожусь на верном пути.

— Так вот, — продолжаю я, — является к Полубеловой этот искуситель-совратитель и говорит: «Если вы, Вера Сергеевна, не будете выполнять наши указания и приказания, ваше прошлое, которое вы, по вполне понятным причинам, скрыли, станет достоянием отдела кадров и широкой общественности... И не видать вам после этого моря, как своих ушей. И не сможете вы в ближайшем будущем приобрести самый модный мебельный гарнитур и цветной телевизор в придачу...» Если я в каких-то деталях неточен, поправьте меня, Павел Евгеньевич, буду вам весьма признателен.

Иконников спокойно выдерживает мой пристальный взгляд.

— Нет, зачем же, пусть это сделает тот, кто шантажировал Полубелову, я такими вещами не занимаюсь.

— Кто же? Быть может, дядя Жора?

Ни одна жилочка не дрогнула на окаменевшем лице.

— Первый раз слышу. Таких знакомых у меня нет.

— Уж будто бы, Павел Евгеньевич? А если хорошенько подумать?

— Уверяю вас!

— Ладно, мы еще вернемся к этому вопросу. Что вы делали в квартире Полубеловой?

— Я?.. Когда?.. Ах, да, в последнюю нашу встречу я передал Вере Сергеевне некоторую сумму и, естественно, хотел получить ее обратно...

— А не получив, решили похитить Светлану Тулину?

Маска хладнокровия и невозмутимости, которую Иконников так долго удерживал на своем лице, слетела, он забормотал растерянно и сбивчиво:

— Это все Вадим... Он любил ее, хотел жениться... Решил увезти... похищение невесты, так сказать, шутка, не более...

— А покушение на убийство Тулиной — тоже шутка?

На Иконникова неприятно смотреть — животный страх, страх разоблачения перекашивает его, недавно такое интеллектуально-респектабельное, лицо.

— Брюнет действовал самостоятельно, уверяю вас, никто ему такого поручения не давал...

Я понял, что пора заканчивать беседу.

— Цель у меня, Иконников, да и у вас, если вы хотите облегчить свою участь, одна — мы должны найти убийцу Полубеловой. Вы считаете, что это мог сделать Брюнет?

— С чего вы взяли, я вам этого не говорил...

— По ассоциации. Раз он покушался на дочку, то мамашу мог и подавно, разве не так?

— В общем так, конечно... Наверно, мне легче было бы свалить все на Глотова, тем более, как мне стало известно, он скрылся, но я вам заявляю честно и откровенно — не знаю, кто убил Полубелову.

— И где скрывается Глотов, тоже не знаете?

— Представления не имею!

— Что ж, спасибо за откровенность.

Иконников обнажает в лисьей улыбке два ряда мелких острых зубов.

— Не за что, это у меня врожденное...

После ухода Иконникова я несколько минут сижу в раздумье. Беседы с троицей ничего существенного не принесли, кроме любопытного наблюдения: валютчики внутренне напрягались при упоминании о дяде Жоре. Была надежда, что Огарков все расскажет, но и он, вызванный повторно, категорически отрицал знакомство с дядей Жорой.

28

Проверка женщин, которых назвал Вадим Огарков, мало что дала — Брюнет у них не появлялся. Запросили колонию, где отбывал последний срок Глотов. Оттуда сообщили обо всех его дружках. Проверили — безрезультатно. Опытный рецидивист, он знает, где будут искать прежде всего. Поиски шли во всех возможных направлениях, на приметы преступника были ориентированы все райотделы милиции, врачи, участковые инспекторы, дружинники... Тщетно — Альберт Глотов бесследно исчез. Между тем, все считали его наиболее вероятным убийцей Полубеловой.

Я отправляюсь за советом к следователю Сушко — со дня выхода из больницы я ее не видел.

Галина Васильевна вела допрос одного из свидетелей и взглядом предложила мне немного подождать. Здесь же, в кабинете.

— Итак, вы пришли к Полубеловой по ее приглашению?

Пожилая женщина с ярко накрашенными губами и замысловато накрученной «башней» на голове вытерла кружевным платочком слезящиеся глаза.

— Дело было так: я ей позвонила из автомата часов в девять вечера. Она, как услыхала мой голос, обрадовалась безумно. «Стеша, — говорит, — приезжай срочно, хватай такси и приезжай». Приехала, звоню. Она сразу же открыла и повела в комнату. А я была в компании, мы там оприходовали маленькую... Я говорю: «Ой, Вера, а я выпила». Это я к тому, чтоб заранее оправдаться — она сама почти не пила и не любила тех, кто пьет. Она говорит: «Тише, тише» — и оглядывается на дверь в спальню. Я спрашиваю: «У тебя кто-то есть?». Она махнула рукой и говорит: «Пустила Людку-повара, с которой моя дочка раньше плавала, да не одну — с любовником, а теперь и сама не рада». Я говорю: «Зачем тебе эти приключения?» — «Неудобно, не могла отказать...» И рассказывает такую историю: эта Людка, Шорникова ее фамилия, связалась с боцманом Сергеем Мешковым. Он женат, у него двое детей. И вот она хочет проверить, любит ли ее этот Мешков. Ей казалось, что если бы у нее была своя квартира, он оставил бы жену и перешел к ней. Вот эта Людка-повар и попросила Веру Сергеевну, чтоб она сделала вид, будто квартира эта не ее, а Людкина, что она, Людка, якобы, хозяйка, А Полубелова — квартирантка...

— Зачем Полубелова вас позвала, она не объяснила?

— Нет, но я думаю, она боялась оставаться на ночь одна с незнакомыми людьми.

— Значит, ночь вы провели в одной комнате с Полубеловой?

— Да, она мне на кресле постелила. Утром встали рано, собрались уходить. А те еще спят. Она говорит: «Надо бы разбудить...» Робко так, нерешительно. Я ее пристыдила: «Что же ты, в своей квартире боишься сказать что хочешь?» Она говорит: «Неудобно». Но все же приоткрыла дверь в спальню, позвала Людку. Та вышла. Была вся разлохмаченная, в Верином красном сатиновом халате. Когда мы вышли на улицу, я ее спрашиваю: «Что, она и вещи твои носит?» — «Да, — отвечает, — ведет себя как в собственной квартире, вошла в роль, понравилось. Берет из шкафа мои ночные рубашки, халат, а я и возразить не могу — сама согласилась на эту комедию...» Мне надо было уходить в рейс на следующий день, Вера просила позвонить ей, но я за хлопотами не успела. Приезжаю через месяц и узнаю такие жуткие новости...

— Стефания Дементьевна, повторите еще раз, какого числа вы ночевали у Полубеловой?

При этом Сушко глянула на меня со значением — слушай, мол, внимательно, я-то знаю, но хочу, чтоб и ты принял к сведению.

Свидетельница уставилась в потолок, быстро-быстро зашевелила губами.

— Значит, так. Второго июня я вышла в рейс, первое все ушло на сборы, тридцать первого — тоже, тридцатого мая мы отметились... В тот день я и пришла...

Когда за женщиной закрылась дверь, я спросил:

— Одна из подруг, которых мы устанавливали по записной книжке?

— Да, Кирьянова, повар, работает в тралфлоте. Вместе с Полубеловой на курсах занимались.

— Галина Васильевна, к чему вам эти, извините, бабские сплетни?

Сушко усмехнулась как всегда скупо, краешком губ.

— Вы, Дмитрий Дмитриевич, чересчур суровы к нам, бабам. А я, знаете, люблю беседовать с женщинами. Мужчина, как правило, мыслит широкими понятиями, в общем и целом. А женщина обожает поговорить о деталях, подробностях. Мне ли вам объяснять, как много значат детали в нашей профессии?

— И какую важную подробность вытащили вы из этого бурного словоизвержения?

— Шорникова чувствовала себя хозяйкой в чужой квартире — вот, по моему разумению, самое ценное наблюдение Кирьяновой... Женщины эмоциональнее мужчин и в сфере быта наблюдательнее, подчас интуитивно они проникают в суть явления глубже...

Я недоуменно пожал плечами.

— Никак не уловлю вашей мысли. Вы что же, считаете, что Шорникова могла...

Сушко упреждающе подняла руку.

— Я пока ничего не утверждаю, у меня нет фактов. Но вот на что я хотела бы обратить ваше внимание, Дмитрий Дмитриевич. Мы оба невольно подпали под гипноз дат. Шорникова списалась на берег в один день со Светланой Тулиной, на нее как бы автоматически распространилось ее алиби. Но Тулина была в длинном рейсе, а Шорникова — в коротком. Я уже уточнила — в день убийства Полубеловой Шорникова была в городе. Я не случайно попросила свидетельницу повторить, когда она ночевала у подруги, — встреча Шорниковой с любовником на квартире Полубеловой была тридцатого мая, то есть за два дня до убийства.

— И вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, Дима, что присмотреться к Шорниковой совсем не лишне.

Я встал, походил по кабинету, обдумывая ответ. Ужасно хотелось закурить, но я знал — Сушко не выносит табачного дыма.

— Не вижу мотивов, Галина Васильевна. За это время я столько узнал о валютно-финансовых плутнях, что любая бытовщина кажется мне чем-то несуразным. Полубелова хотела прекратить свои контрабандные операции, участники концерна испугались, что она может их продать и — продолжение следует. А Шорникова... Ведь это она помогла нам выйти на всю шайку, подсказав, что Вадим Огарков был женихом Светланы. Нет, как хотите, а я не вижу, для чего ей понадобилось убивать Полубелову, с которой, по свидетельству Тулиной, она в последнее время даже подружилась.

Сушко полистала материалы дела, сказала задумчиво:

— Признаться, мне и самой пока не ясно... «Любовь и голод правят миром», — сказал поэт. Не очень научно, но достаточно выразительно. Если вдуматься, не эти ли два мотива господствуют при всем многообразии причин преступления? Голода давно нет, но остались жадность, зависть, корысть... А что касается бытовщины, интима, они останутся надолго. Может быть, чем дальше социальные причины будут уходить на второй план, тем больше начнут выдвигаться личные. Наверно, и при коммунизме останутся противоречия между «хочу» и «имею»... А квартиры своей у Шорниковой действительно нет, живет она у сестры, Жарковской Раисы Юрьевны....

— Так что, Галина Васильевна, отставить брюнетов, заняться шатенками?

Сушко звонко рассмеялась, сверкая своими прекрасными, ослепительно-белыми зубами.

— Ну, я не знаю, какой Шорникова явится ко мне завтра. Цвет женских волос — понятие довольно условное... А если серьезно, Дмитрий Дмитриевич, заниматься надо сразу несколькими версиями. На примере расследования преступления Фонарева вы могли убедиться, как вредно быть в плену одной.

— Однако, Галина Васильевна, если помните, это не помешало мне в конце концов доставить Ромку Фонарева в ваш кабинет.

На безоблачно-ясный лоб следователя набежала хмурая тучка.

— Намекаете на то, что вы работаете, а мы ваш хлеб едим?

— А разве не так? Разве не мы вам преступника на блюдечке преподносим?

Сушко взглянула на меня холодно и отчужденно.

— И что из того? Каждый занимается своим делом. Вы ловите, мы процессуально оформляем ваши хаотичные и не всегда целенаправленные действия.

— Легко вам говорить. Мы-то часто действуем вслепую, наудачу, а у вас все готовенькое.

— А у нас, Дмитрий Дмитриевич, потемки человеческой души, хитросплетения мотивов, логическая несуразица стремлений, чувств и мыслей. Так что давайте оставим наш спор, он нас уведет дальше, чем требуется в интересах дела. Завтра на четырнадцать часов я вызвала Шорникову. Придете?

— Постараюсь, — буркнул я и вышел.

Я был зол на себя — сорвался и нахамил хорошему человеку и классному специалисту, не говоря уже о тайных личных симпатиях... А все потому, что неоконченное дело лежит на плечах тяжким грузом. От этого весь белый свет не мил.

29

Я пришел в прокуратуру ровно к двум. У дверей Сушко сидела совершенно незнакомая мне женщина. Лишь приглядевшись попристальней, я узнал Шорникову. Волшебная перемена произошла с ней — длинное платье, простенькая кофточка, целомудренно застегнутая у самого горла, гладко зачесанные назад волосы и полнейшее отсутствие косметики.

Знает к кому идет — к женщине. На меня она пыталась произвести впечатление другим способом. Когда я вошел в кабинет, Галина Васильевна что-то писала, изредка заглядывая в блокнот.

— Проходите, садитесь. — Сушко приветлива и оживлена, будто и не было между нами вчера никакой стычки. — Свидетель уже в коридоре, я ее специально не приглашаю, жду вас. Дело в том, Дима, что с вашей помощью я хочу провести небольшой психологический эксперимент. Не пугайтесь — все в рамках законности. Просто маленькая хитрость, которая, как утверждают некоторые мужчины, вполне успешно заменяет женщине ум... Сегодня утром в прокуратуру пришла анонимка. Вот, почитайте!

Я осторожно беру протянутый мне лист бумаги за уголок — там могут сохраниться отпечатки пальцев. На небольшом белом листке напечатано прописными буквами, без знаков препинания:

«ПОЛУБЕЛОВУ УБИЛ ТОТ КТО ПЫТАЛСЯ ЗАРЕЗАТЬ ДОЧЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА В КВАРТИРЕ А ДЕТЕЙ У НЕГО НЕТ НАБЛЮДАТЕЛЬ».

— Ваши впечатления, Дим Димыч?

Я еще раз пробежал глазами текст анонимки.

— Автор, без сомнения, человек неглупый. Нарочно писал прописными буквами — знает, что так трудней выявить. И в то же время дает нам ключ к разгадке: раз боится, машинка, скорее всего, находится не дома, а в каком-то учреждении...

— Меня интересует ваше мнение о содержании.

Я кладу бумажку на стол, Сушко бережно вкладывает ее в конверт — видимо, чтобы отослать на экспертизу.

— Ничего нового анонимщик нам не сообщает. Кроме неясных намеков на доказательства...

— А вам не кажется, что кому-то очень хочется, чтобы убийцей считали Альберта Глотова? Письмо написано настоящим преступником — чтобы отвести от себя удар, он подставляет одиозную фигуру.

— Возможно. Но разве нельзя допустить, что кто-то, оставаясь в тени, искренне хочет нам помочь?

Сушко поправила прическу.

— Поживем — увидим. У меня есть кое-какие подозрения, вы должны помочь мне их проверить. Когда в ходе допроса я заведу речь об анонимке на механика Царенка, мы с вами обменяемся взглядами. Я как бы спрошу вас: «Ну, что, выяснили?», в ответ вы должны едва заметно кивнуть. Договорились?.. Тогда я приглашаю Шорникову.

Сушко встала и приоткрыла дверь.

— Заходите, Людмила Юрьевна!

Шорникова — сама скромность и благовоспитанность — села, сложив руки на коленях, как примерная ученица-первоклашка.

Следователь открыла папку с материалами дела, нашла нужную страницу.

— В прошлый раз после беседы с Дмитрием Дмитриевичем вы по моей просьбе побывали в прокуратуре. Если помните, я тогда поинтересовалась, бывали вы у Полубеловой дома или нет.

— Я ответила — была один раз.

— С кем?

— Одна, с кем же еще!

— У нас, Людмила Юрьевна, другие сведения. Вы были у Полубеловой с каким-то мужчиной, провели с ним целую ночь.

Шорникова залилась ярким румянцем.

— Охота вам, товарищ следователь, слушать всякие бредни!

— Это уж, простите, моя забота, что слушать. Я повторяю вопрос: были вы с мужчиной у Полубеловой?

Шорникова яростно раздула ноздри.

— Ну, была, была! И что из этого?

— Почему же скрыли это от следствия?

— Я считала, что это мое личное дело и никакого отношения к следствию не имеет. Разве не так?

— Сейчас все, что касается ваших отношений с Полубеловой, важно. Тем более, что ваше ночное свидание состоялось за два дня до ее смерти. Расскажите подробно, как все было.

Внезапно Шорникова тихо заплакала. Вот так сразу, без всякого перехода. Только что улыбалась, злилась, негодовала, а тут вдруг из глаз у нее ручьем потекли обильные непритворные слезы.

— Я расскажу, все расскажу... Только вы, пожалуйста, не трогайте этого человека... Он женатый, у него двое детей... Если жена узнает... если узнает начальство...

— Зачем же вы встречаетесь с женатым человеком? Разве мало на судне холостых мужчин?

— А если мне никто не нравится, кроме него? Любовь у нас, можете вы это понять?

— Вы надеетесь, что ради вас он бросит семью?

Шорникова вздохнула — устало и безнадежно.

— Ни на что я больше не надеюсь...

— Но ведь вы говорили Полубеловой, что, будь у вас отдельная квартира, он ушел бы от жены.

— Откуда вы знаете? — на лице Шорниковой почти мистический ужас, словно она услышала голос с того света. — Да, Полубеловой я это говорила, но ведь она...

И замерла, не в силах продолжить, закончить фразу.

— Убита, хотели вы сказать? Да, но жив свидетель, который ночевал в ту ночь у Веры Сергеевны.

— Ах, вон оно что, — розовая краска снова вернулась на лицо Шорниковой. — Да, припоминаю, была в тот вечер какая-то пьяненькая тетечка...

— Однако это не помешало ей рассказать о том вечере во всех деталях. Итак, я вас слушаю.

Шорникова подробно, ничего, не утаивая, рассказала о своей ночевке с Мешковым в квартире Полубеловой.

— Вы как-то возместили Вере Сергеевне причиненные ей неудобства?

— Еще бы! Я ей подарила ликерный сервиз, который купила в Канаде, и кофточку.

— Вот эту? — Сушко вынула из стола кофточку, изъятую у Ряузовой.

Шорникова помедлила с ответом, приглядываясь.

— Н-нет, другую, с блестками.

— А такую кофточку вы видели у Полубеловой?

— Да, в шкафу у нее лежало штук шесть, она их привезла для продажи.

Сушко сделала небольшую паузу, готовясь к решающему удару.

— Людмила Юрьевна, в прошлый раз мы говорили об анонимке, которую кто-то написал на механика Царенка...

Тут Сушко мельком глянула на меня, и я, как было условлено, едва заметно кивнул. Однако, то ли Шорникова не была причастна к анонимке, то ли хорошо собой владела, она никак не реагировала на наш безмолвный диалог.

— Да, был такой разговор...

— И кто автор анонимки, вы не догадываетесь?

Шорникова быстрым движением облизала пересохшие губы.

— Мало ли завистников на свете, кому чужое счастье спать не дает. Вот узнают про нас с Сережей, тоже напишут...

— А сейчас никто не знает о ваших отношениях?

— Никто, кроме самых близких подруг. Так что я прошу вас сохранить в тайне все, что я вам сегодня рассказала. Иначе придется расстаться с морем и мне, и ему...

— Спасибо, Людмила Юрьевна, я выяснила все, что мне нужно было. Дмитрий Дмитриевич, может быть, у вас будут вопросы?

Предложение Сушко застигло меня врасплох. Я был занят тем, что, внимательно наблюдая за мимикой и интонациями Шорниковой, пытался определить, где она говорит неправду и для чего ей эта ложь нужна...

Я придвинулся со своим стулом поближе.

— Людмила Юрьевна, вы виделись с Тулиной?

— Конечно, мы же с ней подруги.

— Она вам рассказывала, кто и как ее похитил?

— Да, целое приключение. Бедняжка, она так переволновалась, когда этот мерзавец...

— Вы его знаете?

— Кого, Глотова?.. Нет, только от Светланы услышала эту фамилию. Из всей компании мне знаком лишь Вадим Огарков, вместе потому что плавали. Еще будут вопросы?

— Спасибо, нет.

— Спрашивайте, пока я здесь, а то уплыву в далеко море — не найдете.

— Вы собираетесь в рейс? — встрепенулась Сушко. — Когда?

— Через два дня. Сегодня отправляюсь в Мазпилс, надо подготовиться. Надеюсь, я вам больше не понадоблюсь?

Следователь с сомнением покачала головой.

— Не знаю, не знаю, Людмила Юрьевна. Можете пока ехать. Если вы нам потребуетесь, мы вас найдем и в море.

— Ну, уж это вряд ли! — самонадеянно усмехнулась Шорникова. — Тогда я пошла. До свидания!.. — И ушла развинченной, танцующей походкой.

— Что скажете, Дмитрий Дмитриевич? — спросила Сушко, глядя ей вслед.

— А что сказать? Сексапильная женщина! Из породы тех, кто кует свое счастье любыми средствами, в том числе и недозволенными, вроде кражи мужа у законной жены.

— И все?

— Для более серьезных выводов нет фактов. Какие-то сомнения у меня закопошились, но мотив по-прежнему не прощупывается... Глотов — вот кого надо найти в первую очередь. Тогда можно будет заняться и Людмилой Юрьевной... Одно несомненно — артистка она прирожденная! Впрочем, как все женщины!

— Неужели все? — иронически подняла бровь Сушко.

— Простите, Галина Васильевна, — спохватился я, — к вам это не относится.

— Жаль, — улыбнулась Сушко краешком губ, — мне бы это совсем не помешало...

30

Выйдя из прокуратуры, я останавливаюсь в раздумье — куда идти. Не завернуть ли в родной Зареченский райотдел?.. Давно там не был, еще подумают — занесся.

Начальник угрозыска Бундулис — все такой же толстый и добродушный — страшно мне обрадовался.

— Дим Димыч, дорогой, здравствуй! Что ж ты не заглянешь никогда? Зазнался, важной шишкой стал!..

— Дела, Ивар Янович, — смущенно оправдываюсь я, — сами знаете, какая у нас там нагрузка.

— Ну, уж не больше нашей! Там ты одной «расчлененкой» занимаешься, а здесь я бы тебе еще что-нибудь подкинул... Ну, рассказывай, как успехи. Мы ведь тоже ищем, но пока без особых результатов. Ты считаешь, Глотов руку приложил?

— Есть еще версия, но там одни догадки. А тут реальный факт — покушение на дочь Полубеловой. Преступление по аналогии.

Бундулис раскурил свою трубку с мефистофельской головой.

— Вот что, Дима, может, это тебе пригодится. Зашел наш Волков вчера проверить одну квартиру, а там тепленькая компания. В числе гостей — некто Самойленко Альберт Федорович. Волкова имя насторожило, но на снимок он не похож. Во-первых, этот Самойленко не брюнет, а блондин, причем ярко выраженный. Во-вторых, на фото у Глотова нос тонкий, а у этого — широкий, мощный носяра. Посмотрел Волков его документы — все, вроде бы, в порядке. Говорит, приехал на пару дней из Молдавии. Волков — к дворничихе: «Что за родственничек у Хлупина объявился?» Та отвечает: «Странный какой-то тип, никуда не ходит, сидит целыми днями дома, хоть и лето». А когда появился? Вот тут, Дим Димыч, и закавыка: обозначился он на другой день после твоего ранения...

Я нетерпеливо заерзал — надо проверить. Что если он перекрасил волосы, достал новые документы...

— Ивар Янович, где Волков? Надо ехать немедля! Уж я-то его узнаю в любом обличье...

Бундулис наклонился к микрофону.

— Лейтенант Волков!

— Я! — отозвался знакомый голос.

— Зайдите ко мне!

Завидев меня, Леша заулыбался уже с порога.

— Дим Димыч, как хорошо, что ты здесь. А я уже собирался звонить вам в горотдел.

— Леша, я все знаю, берем машину, поехали...

Мы садимся в «канареечку», которую ведет все тот же Гена Спирин, повзрослевший и возмужавший. Гена коротко информирует меня, что успел стать не только мужем, но и отцом.

Машину мы оставляем за углом, а сами осторожно подходим к дому.

— Думаю, Дим Димыч, первому надо идти мне. Хозяин меня знает, подозрений это у него не вызовет...

— Нет, Леша, сам факт, что милиция дважды посещает одну квартиру, не может не насторожить. Так что идем вместе и, если это он, сразу и возьмем.

Волков звонит длинно и требовательно. Дверь открывает невзрачный мужичонка с часто моргающими веками. Увидел нас и заморгал с третьей космической скоростью.

— Родственник дома? — без лишней дипломатии приступает к делу участковый.

— Это Альберт, что ли?.. Уехавши он...

— Как то есть «уехавши»? — растерянно спрашивает Леша.

— А так, гражданин участковый, — наслаждаясь произведенным впечатлением, бубнит хозяин. — Как вы нас вчерась посетили, сразу собрал свое шмутье, сел в таксюшку и — айда...

— И куда же он поехал?

— В Молдавию, куда ж еще. Откуда прибыл...

— Ой, Хлупин, сочиняешь! — недоверчиво щурится Волков.

— Я?! Сочиняю?! Обижаешь, начальник! Ну, смотри, смотри, коли не веришь!

Он распахивает дверцы шкафа, откидывает длинную скатерть, свисавшую со стола до самого пола.

— Ну, что, вру я, вру?! Убедился?!.

— В этой комнате его действительно нет, — признает Волков.

— Ладно, пойдем в спальню, — распаляется все сильней Хлупин. — Мне от властей скрывать нечего, я властям — первый помощник. Раз говорю уехавши, значит, так оно и есть. Гляди, начальник, — трюмо да лежанка, вот и вся моя мебелировка...

В соседней комнате, меньшей по размеру, действительно стоят зеркало и низкая, без ножек, тахта. И все — спрятаться, вроде, негде. Мы с Волковым совсем уже собрались уходить, но напоследок я решил все же устроить проверку. Как бы играя, в шутку, я толкаю Лешу на тахту. Тот грохается со всего размаха, и тотчас же снизу раздаются вопли и ругань.

Я вынимаю пистолет.

— Извини, Глотов, что потревожил, но иначе нельзя было проверить, жив ты там, или задохнулся. Вылезай! И смотри у меня — без фокусов!

Человек внизу повозился, и вдруг тахта встала на дыбы — это поднялся во весь рост златокудрый Брюнет.

— Кончай, Глотов, маскарад, поедешь с нами. Снимай парик, да вынь из ноздрей все, чего ты понапихал.

Брюнет послушно снимает парик, под которым оказалась густая шевелюра иссиня-черных курчавых волос, вынимает из ноздрей спичечные распорки.

Волков кольнул хозяина сердитым взглядом.

— Собирайся, Хлупин, поедешь тоже.

— Меня-то за что? — изумленно замигал мужичонка.

— В другой раз не будешь цирк устраивать. «Они уехавши!..» — передразнивает очень похоже Волков, так что даже Глотов ухмыляется, а уж ему-то совсем не до юмора.

На этот раз я заковываю Брюнета в наручники. Во избежание ненужных осложнений. Прямо из машины связываюсь по радиотелефону с Чекуром, сообщаю ровным голосом:

— Виктор Антонович, Глотов задержан.

У Чекура даже дыхание перехватило.

— И ты так спокойно об этом сообщаешь?.. Быть тебе, Агеев, большим человеком!Немедленно ко мне!..

Мы привели Глотова в тот момент, когда Чекур готовился к заварке своего знаменитого чая. По случаю прибытия Брюнета все приготовления были отложены, Виктор Антонович удобно устроился в своем начальническом кресле.

— Ну, Глотов, — начал Чекур ласково, — расскажи-поведай про свои приключения, облегчи душу многогрешную.

Брюнет нахохлился.

— Это что, каяться, что ли, заставляете? Не буду, начальник, не тот кворум. Вот придет суд, дадут последнее слово, тогда пожалуйста: «Прошу учесть... С честью оправдаю ваше высокое доверие...»

Чекур осуждающе покачал головой.

— А ты, Глотов, циник, и притом со стажем. Впрочем, чего можно ждать от человека, который решился идти на убийство?

— Это вы про Светку? Так ведь жива она! Я и не собирался ее пришивать, так только, припугнуть, чтоб коробочку не разевала... Мента вашего я действительно малость полоснул, так ведь и он со своей пукалкой в долгу не остался. Можно считать, квиты мы, Так что, начальник, ничего серьезного за мной нет. Потому и сдался без сопротивления. Прошу в протоколе этот факт отразить...

Чекур почесал лысинку, глянул на меня с укоризной.

— Агеев, друг сердечный, ты кого ко мне привел? У человека под лопатками чешется, крылышки растут, а ты его в угрозыск тащишь. Нехорошо, Дим Димыч, некрасиво, прокуратура нас за такие вольности не похвалит...

И вдруг Глотов взорвался:

— Ну, че, че надсмешки строишь? Веди, начальник, допрос по всей форме, а то и вправду прокурору стукну. Я свои права туго знаю!

— Не сомневаюсь, Глотов, время для изучения было. Ты который раз под суд пойдешь?

— Третий...

— Скромничаешь, Глотов, а может, память подводит. Придется напомнить, — Чекур полистал лежащую перед ним справку. — Первая судимость была у тебя, Глотов, на заре туманной юности, в семьдесят первом. Получил ты тогда три года за взлом магазина и кражу горячительных напитков. Второй раз ты подзалетел на перепродаже ворованных автопокрышек. Срок, как рецидивисту, тебе назначили полной мерой — пять лет. Но и это тебя не образумило. По возвращении из колонии ты сколачиваешь компанию несовершеннолетних юнцов, которые грабят прохожих на улицах. Ты поумнел, стал творить преступления чужими руками, а львиную долю добытого — себе, за науку. Еще три года... И вот теперь докатился до покушения на убийство. Ну, говори, кто поручил убрать Светлану Тулину?

— Никто мне не поручал. Еще раз повторяю — хотел попугать и ничего больше.

— А Полубелову тоже собрался пугнуть? И что ж она — не испугалась? Пришлось пристукнуть?

Глотов устало вздохнул.

— Повторяю, начальник, «мокруху» мне не клей. В чем виноват — отвечу, а лишнего не возьму.

— Может быть, ты скажешь, что Полубелову вообще в глаза не видел? И никаких дел с ней не вел?

— Почему? Знаю Полубелову и на квартире у нее бывал, она меня просила кое-что продать. Но не убивал я ее, не убивал! Скрывать не стану: были средь наших толки — мол, Верка хочет завязать, как бы не заложила. Но дальше разговоров дело не шло. Я понимаю, вам кого-то надо посадить за убийство, в этом смысле я — самая подходящая кандидатура. А только повторяю — не убивал я ее.

Чекур восхищенно покрутил головой.

— Дима, а ведь убедительно излагает. Цицерон! Плевако! Ладно, Глотов, прекратим этот никчемный разговор, будем добывать факты. Поедем к тебе с обыском. Не возражаешь?..

Обыск в присутствии понятых проводил сам Чекур. Отыскали кое-что криминальное, относящееся к бурной деятельности Глотова на торгово-валютной ниве, но никаких улик, доказывающих причастность его к убийству, найдено не было. Соседка Глотова по квартире стояла в коридоре и с ненасытным интересом наблюдала за действиями работников милиции. Чекур уже шел к выходу, но внезапно остановился перед старой детской коляской, сиротливо притулившейся в углу.

— Чья коляска?

— Моя, — ответила соседка.

— Есть там что-нибудь?

— Так, тряпье всякое...

— Проверим!

Чекур резкими движениями стал выбрасывать ветхие детские вещи. И вдруг, когда коляска уже опустела, он нащупал под обшивкой какой-то пакет.

— Понятые, внимание!

Чекур вытащил сверток, развернул. Там оказались две женские кофточки того же фасона и рисунка, что был изъят у продавщицы Ряузовой.

— Ваши вещи? — спросил Чекур у соседки.

— Что вы, откуда? Таких у меня сроду не бывало...

Чекур подошел к Глотову.

— Ну, что, парень, будем сознаваться? У Полубеловой из квартиры пропало восемь таких кофточек. Одна продана Ряузовой, две мы только что нашли. Где остальные?

Глотов был ошеломлен и раздавлен находкой, казалось, он совсем потерял способность соображать.

— Я не виноват! Мне подкинули! Впервые вижу! — твердил он растерянно.

— Кому ты хочешь мозги запудрить? — рассердился Чекур. — Ты требовал доказательств — вот тебе доказательство. Мало — найдем еще! Хватит темнить, Глотов! Ты проиграл, имей мужество сознаться.

Однако Брюнет упорно стоял на своем — Полубелову не убивал, откуда кофточки — не знает...

Показали Глотова Ряузовой — не тот ли? «Нет, не тот». Впрочем, Ряузовой предъявили уже с десяток мужчин, похожих по тем приметам, которые она назвала. Всех Клавдия Матвеевна отвергла, всех до единого...

— Послушай, Дима, — сказал Чекур задумчиво, — а тебе не кажется, что Ряузова привирает? Мне думается, она намеренно скрывает человека, который продал ей кофточку. Выпиши повестку, я с ней завтра сам потолкую.

31

На следующее утро, после оперативки, Чекур попросил меня остаться.

— Что ты, Дима, обо всем об этом думаешь? — спросил он, глядя в сторону.

Не часто Чекур снисходил до испрашивания мнения подчиненных, поэтому я старался держаться как можно скромней и незаметней, чтоб не слишком ранить его самолюбие.

— Я наблюдал за Глотовым во время обыска — эти кофточки были для него полнейшей неожиданностью, он был по-настоящему потрясен.

— На глаз свой, Дима, не рассчитывай: такие артисты попадаются — хоть в МХАТ, хоть в Малый. У меня другие соображения: слишком он опытный ворюга, чтоб вот так, почти на виду держать похищенное.

И тогда я рассказал начальнику о подозрениях Сушко. Чекур отнесся к версии следователя очень серьезно. Особенно его заинтересовала анонимка.

— Что ж ты молчал, чертушка? «Доказательства в квартире, а детей у него нет...» Это же прямое указание на коляску, где мы нашли кофточки. Только анонимщик знал их местонахождение, он и подбросил... Вот что, Дима, шпарь немедленно в пароходство, пусть покажут анонимку на Царенка. И если она сделана таким же способом...

Да, анонимное письмо, предъявленное мне в отделе кадров пароходства, тоже было написано прописными буквами. Неизвестный ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ сообщал, что «МЕХАНИК ЦАРЕНОК НЕРОВНО ДЫШИТ НА КАМБУЗНИЦУ ТУЛИНУ ЧЕМ РАЗЛАГАЕТ ЗДОРОВЫЙ МОРЯЦКИЙ КОЛЛЕКТИВ».

— Мы это письмо проверяли — не подтвердилось, — пояснял инспектор ОК Маркин, коренастый, средних лет мужчина с толстыми, мясистыми губами. — Но знаете, дыма без огня не бывает, одно полено не горит. Возможно, до интима у них и не дошло, но взаимные симпатии они друг к другу питали. Тем более, скажу вам как мужчина мужчине, эта Светланочка очень аппетитна, очень... Так что мы на всякий случай их разъединили, услали ее в другой экипаж.

— А кто, по-вашему, мог написать такое письмо?

Маркин развел черными сатиновыми нарукавниками.

— Мы долго доискивались, но так ничего и не узнали. Догадки кое-какие были, но, не подтвержденные фактами, они могут только оскорбить человека, не так ли?..

— Кто был поваром в то время?

— Шорникова Людмила Юрьевна. — Маркин быстро глянул на меня и снова уткнулся в бумаги. — Среди прочих возможных авторов называлась и она, но доказательств — никаких. Скорей наоборот. Они считаются по сей день подругами, ходят друг к другу в гости... Нет, нет, маловероятно. К тому же Шорникова была вполне довольна Тулиной как работницей. Нет, причин для удара исподтишка у нее не было.

— А зависть?

— Зависть? — рука Маркина, автоматически что-то писавшая, застыла на полуслове. — Какая же, простите, может быть зависть повара к камбузнице, вышестоящего к нижестоящему?

— А женщина женщине разве не может завидовать? Ее свежести и обаянию, ее успеху у мужчин, которые соперничают друг с другом за честь предложить руку и сердце?..

Маркин отложил ручку, задумался.

— М-да, с этой стороны я к вопросу не подходил. Но если уж на то пошло, Шорникова тоже вниманием мужчин не обижена.

— Внимание вниманию рознь. Кстати, что там у Шорниковой с боцманом Мешковым?

Маркин встрепенулся, как гончая, почуявшая дичь.

— Лично я ничего не слышал. А у вас есть сигнал? Проверим, непременно проверим...

Я сыграл отбой — поднимать шумиху мне совсем ни к чему.

— Стоит ли, инспектор? Очередная сплетня, не более. Вы лучше вот что скажите, кто из моряков замечен в провозе контрабанды?

— Вас интересует состояние на сегодняшний день?

— Да, именно на сегодняшний.

— Тогда — никто!

— Как это? — не понял я.

— Очень просто. Кто замечен — тот уже не моряк. У нас, как у саперов, ошибаются только раз. Попался по-крупному — под суд, за мелочь лишаем визы и — пиши открытки!..

— Ясненько, — я встал, попрощался с Маркиным и пошел к двери. У порога обернулся. — Кстати, инспектор, мне тут надо одну бумагу отпечатать, где бы я мог это сделать?

— Зайдите к секретарше, мигом отстучит.

— Зачем, я сам. Есть здесь где-нибудь свободная машинка?

Маркин немного подумал.

— Есть. В плановом отделе. Как войдете, справа на столике. Никто на ней не печатает, там, кажется, две буквы сбиты...

Я пошел искать ничейную машинку. Она действительно стояла в комнате, куда мог зайти любой желающий. Минут десять стучал я на машинке, и никто даже не поинтересовался, кто я такой и что здесь делаю. М-да, бдительность, товарищ Маркин, у вас не на высоте!.. Я снял пробу с прописных букв для экспертизы и поехал в Управление.

Сомнений нет — обе анонимки смастерил и послал один человек. Но кто?.. Древние римляне в таких случаях говорили: «Fecit cui prodest» — Сделал тот, кому это было выгодно.

32

Чекур явно чем-то озабочен, он то и дело поглядывает на часы. Кивнул рассеянно на стул — садись без церемоний. Хмуро выслушал мой доклад, внимательно рассмотрел оба письма.

— Анонимки напечатаны на одной машинке — это ясно без всякой экспертизы. Смотри — у всех букв «К» правая нижняя лапка не пропечатывается, сбита. Но вот задача: как доказать, что обе анонимки — дело рук мадам Шорниковой? — он снова взглянул на часы. — Я, Дима, многого жду от встречи с Ряузовой. Знает она продавца кофты, знает. Но скрывает. Почему?.. Это нам предстоит выяснить. — Он потряс рукой, посмотрел на циферблат. — Что за чертовщина, стоят, что ли? Сколько на твоих?

— Половина первого.

— Ну, правильно, а повестка выписана на двенадцать, Куда ж она подевалась, чертова кукла?.. Или она не знает, что к Чекуру не опаздывают?!

Зазвонил телефон, Чекур снял трубку. Слушал, наливаясь густым багрянцем, нервно барабаня пальцами по столу.

— Хорошо, сейчас буду!

Положив трубку, Чекур некоторое время сидит молча, потом угрюмо усмехается.

— Плохи наши дела, Дима, — Ряузова сбита машиной. Поехали!..

Когда мы прибываем на место происшествия, пострадавшую уже заносят в неотложку. Чекур подходит к врачу.

— Доктор, что с ней?

Врач оценивающе смотрит: «А по какому праву спрашивает этот штатский?». Но, встретившись с немигающим чекуровским взглядом, послушно отвечает:

— Перелом ноги, сотрясение головного мозга...

— Говорить сможет скоро?

— Через неделю, не раньше.

Инспектор ГАИ — молодой, с литыми плечами, распирающими новенький лейтенантский китель — измеряет длину тормозного пути. Увидев приближающегося Чекура, инспектор поднимается с колен, козыряет.

— Я, товарищ полковник, обнаружил в паспорте пострадавшей повестку в угрозыск, подумал, что-то важное, потому сразу и позвонил.

— Молодец, лейтенант, службу знаешь. Где виновник наезда?

Инспектор ГАИ вытирает сразу вспотевший лоб.

— Виновник скрылся, товарищ полковник. Вот ведь дурила — он и не очень виноват в наезде. По свидетельству очевидцев, эта женщина перебегала улицу в неположенном месте. Теперь будет отвечать за неоказание помощи пострадавшему. Если, конечно, найдем его...

— Надо найти, лейтенант, вот как надо, — Чекур рубанул ребром ладони по горлу. — Номер записали?

— Очевидцы утверждают, что номер иногородний.

— Вот как? — насторожился Чекур. — Может быть, мазпилсский?

— Может, и мазпилсский. Всем постам ГАИ, всем патрульным машинам дано задание задержать вишневые «Жигули» с разбитой правой фарой.

Всю обратную дорогу Чекур мрачно молчит, напряженно что-то обдумывая.

— Вы считаете наезд не случайным? — осмеливаюсь я, наконец, прервать затянувшееся молчание.

Чекур живо оборачивается, словно давно ждал этого вопроса.

— Хотелось бы мне думать, что это слепой рок сыграл с нами злую шутку. Я почти уверен, что Ряузова прекрасно знала продавца кофты, но скрывала по каким-то неизвестным нам причинам. Теперь вот и суди: случайность это или ликвидация свидетеля?.. Все в этом наезде подозрительно: и то, что совершен он именно в тот момент, когда Ряузова направлялась в Управление, и то, что нарушитель скрылся... Потеряна важная ниточка, кончик которой уже был в наших руках.

— А что с простыней?

— Худо, Дима. Бурлак совсем зашился — количество причастных к этой версии растет в геометрической прогрессии. Кисляков одно время жил в общежитии, метки были общие — вот и собери теперь всех этих людей. Соберем, конечно, если очень нужно будет. Половину Бурлак уже опросил. Но этот путь — с Ряузовой — был короче. Однако кто-то нам его пересек. Случайно или намеренно?..

В Управлении мы расстаемся. Чекур поднимается к себе, я иду в свое отделение. В пустой комнате Саша Зутис упрямо выжимает двухпудовую гирю.

— Все жирок сгоняешь? — приветствую я его. — Отдохни — запыхался!

Зутис в последний раз поднимает гирю и опускает ее на пол.

— Дим, но ведь правда, неприлично работнику милиции ходить с животиком?

Сашка ждет от меня утешения, но я всегда был правдив до жестокости.

— Конечно, неприлично! Это ж тебе не контора какая-нибудь, а угрозыск. Передний край борьбы с преступностью!

Саша совсем приуныл.

— Ну, что мне делать, посоветуй. Я же ем вдвое меньше тебя.

— А потому что ты добрый. Что ни ешь — все в пользу.

— А ты, значит, злой?

— А я злой! Злые толстыми не бывают.

Саша задумывается глубоко и надолго. Я хлопаю его по плечу.

— Ладно, Сашок, так и быть, дам тебе голливудскую диету — через месяц станешь гибким, как снабженец, и стройным, как портальный кран. А сейчас расскажи, что с рисунком.

Зутис заправляет в брюки выбившуюся во время культуристских упражнений рубашку.

— Ничего, Дима, не получается. Учитель Буберт — склеротик старый — все же вспомнил, что его кабинет убирали девчонки из старших классов, среди них — Лариса Калачева. Из шкафа вывалилась папка со старыми, пятилетней давности рисунками. Лариса попросила: если не нужно, отдайте мне. И отобрала несколько рисунков, в том числе этот, с окунем... Потом Лариса жила на даче в одном доме с девятилетней Танечкой Жарковской. Та увидела рисунок и выпросила для себя. Дальше следы теряются. К кому попал потом этот рисунок, куда он делся, девочка не знает. Родителей я проверил — они вне всяких подозрений. Отец — Жарковский Алексей Тимофеевич, слесарь на заводе, мать — Жарковская Раиса Юрьевна...

Я одним прыжком перемахнул через стол.

— Что? Что? Как ты сказал?!. Жарковская Раиса Юрьевна?!.

Я хватаю Зутиса за руку и волоку, ничего не понимающего, из комнаты. Презрев протесты секретарши, мы ураганно врываемся к Чекуру.

— Виктор Антонович, преступление раскрыто! — ликующе кричу я с порога. — Знаете, на кого вышел Зутис в поисках рисунка? На Танечку Жарковскую! А знаете, кто такая эта самая Танечка?... — Я приосанился, прокашлялся, чтоб не сорвался голос в такой торжественный момент. Чекур нетерпеливо приподнялся в кресле, я — держал паузу.

— Димка, не томи, уволю! — сорвался Чекур.

— Так вот, Виктор Антонович. Танечка Жарковская — родная племянница Шорниковой, задушевной и неразливной подруги Полубеловой...

Чекур сохраняет видимость спокойствия — не по чину, не по возрасту ему прыгать ошалелым козлом, это он оставляет на нашу с Зутисом долю. Ну, мы и порезвились всласть!..

— Недурно, друзья мои, совсем недурно, — мурлычет довольный Чекур. — Кажется, ниточки начинают завязываться в довольно крепкий узелок, — начальник бросает взгляд на лежащую перед ним справку. — Как выяснилось, Ряузова и Шорникова хорошо знакомы — в прошлом работали официантками в санатории «Приморский». Теперь понятно, откуда у Ряузовой кофточка... Остается разгадать тайну простыни... Дима, достань в паспортном столе фото Шорниковой и двигай в железнодорожную больницу. Возможно, кто-то ее узнает... А кстати, где она сейчас?

— Вчера выехала в Мазпилс, скоро в рейс.

— Ладно, Шорникова от нас не уйдет, сейчас главное — улики... Зутис!

— Я! — Пиджак на Сашке лопнул наконец, но он сиял неудержимо.

— Адрес Раисы Жарковской есть?

— Адрес есть, но она сейчас на даче, в Берзайне.

— В Берзайне? Там, где была найдена вторая половина трупа?.. Слушай приказ: немедленно доставить в Управление Раису Жарковскую!

Я ехал в больницу и терзался угрызениями совести. Еще в самом начале расследования, когда я летал в Карелию к Нонне Худяковой, та рассказывала, что работала с какой-то Милкой, которая была нечиста на руку и, в частности, воровала простыни. Вполне возможно, что это и была Людмила Шорникова: кто-то называет ее Людой, а кто-то Милой... И ведь хотел я по возвращении заняться этой бессовестной Милкой, но тут как раз Бурлак нашел владельца метки, потом навалились еще дела одно неотложней другого. В общем, заела, засосала текучка повседневности...

Пожилая санитарка долго вглядывалась добрыми, усталыми глазами в фотографию Шорниковой.

— Была у нас эта вертихвостка, работала. Не на основной ставке — по совместительству. Недолго, верно, и проработала, полгода всего. Не ушла сама, выгнали бы — уж больно нахально себя вела. Больному утку подать — рупь, постель перестелить — опять рупь. Хорошо, у кого есть, а если нет?.. Бесстыжая была девка, совсем бесстыжая...

— Скажите, были случаи, когда при ней пропадали больничные простыни?

— Еще бы нет! И не одна...

Когда я вернулся в Управление, Чекур даже не поинтересовался результатами моей поездки — видимо, был заранее уверен в успехе. Спросил он совсем о другом.

— Как, ты говорил, фамилия любовника Шорниковой, с которым она ночевала у Полубеловой?

— Мешков. Сергей Мешков. А что?

— Все в точку, Дима, — ответил Чекур. — Только что сообщили: задержана машина, сбившая Ряузову. За рулем — Мешков Сергей Леонтьевич, боцман с «Ангары»...

Вот это новость!.. Тут уже выстраивалась довольно стройная версия. Убив Полубелову, одна или с помощью Мешкова, Шорникова, в числе других вещей, похищает восемь экслановых кофточек, одну продает Ряузовой. Та берет, ничего не подозревая, думая, что Шорникова привезла вещи из-за границы.

И вдруг милиция!.. Ряузова наспех придумывает несуществующего алкаша, а сама идет к Шорниковой, поднимает страшный скандал: «Зачем продаешь ворованное, отдай деньги!» Шорникова деньги отдает, но Ряузова предупреждает: если милиция насядет, она будет вынуждена сказать, кто на самом деле продал ей кофточку. Вот тогда у Шорниковой созревает план — убрать опасного свидетеля. Для этого она договаривается с Сергеем Мешковым о как бы случайном наезде...

33

На столе у Чекура звонит телефон — это Зутис, он уже в Зальмале.

— Хорошо, Саша, сиди и жди. Как только придет — сразу в Управление.

Чекур кладет трубку, поворачивается ко мне.

— Обыск в квартире Жарковской откладывается: она на пляже, скоро должна вернуться. А сейчас, чтобы не терять времени, потолкуем с Мешковым. Звони Сушко, будем вместе допрашивать.

Крупный плечистый мужчина лет тридцати пяти, с ясным безмятежным взглядом и открытой улыбкой — таким предстал перед нами Сергей Мешков. Чувствовалось, что он из породы «везунчиков» — людей, которым все в жизни дается легко и просто. И живут они так же легко, не утруждая себя раздумьями о смысле и цели существования.

Зная силу своего мужского обаяния, Мешков изо всех сил старается очаровать Сушко, надеясь смягчить ее суровое прокурорское сердце. Однако Галина Васильевна не поддается дешевым уловкам боцмана, ее вопросы сухи и деловиты.

— Скажите, Сергей Леонтьевич, — начинает Сушко, — вы давно знакомы с Людмилой Шорниковой?

Мешков, ожидавший вопросов о наезде, застигнут врасплох. Он оторопело улыбается, лихорадочно соображая, для чего следователю нужны эти сведения.

— Ну, как вам сказать... Знаком, как с членом экипажа... месяцев пять, наверно...

— В каких вы с ней отношениях?

Мешков скромненько потупляет взгляд, потом вскидывает его на следователя.

— Это что, имеет отношение к тому факту, за который я задержан?

— Имеет.

Похотливая улыбочка заиграла на губах боцмана.

— Ну что ж, на прямой вопрос — прямой ответ. Знаете, все мы люди, все человеки... Долгие недели в море, семья далеко... А тут под боком симпатичная молодка, которая не прочь поразвлечься... Ну, бывает, и не устоишь...

— Следует ли это понимать в том смысле, что Шорникова вас соблазняла?

Мешков с радостью хватается за брошенный Сушко по оплошности спасательный круг.

— Только так и надо понимать!

— Шорникова знала, что у вас жена, двое детей?

— Да, я от нее этого не скрывал.

— И все-таки она надеялась, что вы бросите семью и уйдете к ней?

Мешков больше не улыбается, он понял — что-то случилось. Что-то очень серьезное и даже страшное. Ведь не случайно каждое его слово тщательно протоколируется и даже записывается на магнитофон.

— Я ей повода к таким надеждам не давал. Честно сказал, что с одной женой уже расстался, эта семья у меня вторая, и третью заводить не собираюсь. Тем более — у меня в Мазпилсе трехкомнатная квартира, гараж рядом с домом...

— Шорникова говорила вам, что у нее есть квартира?

— Да, только каждый раз по-разному. То рассказывала, что квартира ей досталась после мужа, который погиб, то — что стоит на очереди в кооперативе...

— Она вас приглашала в свою квартиру?

— Да, это было в конце мая. Там, правда, была квартирантка, но она нам не мешала. Мы выпили кофе с бальзамом и легли спать... Простите, мне все же неясно, в связи с чем задаются все эти вопросы?

— Потерпите, сейчас объясним. Виктор Антонович, пожалуйста.

Чекур смотрит пристально и строго.

— Скажите, Мешков, вы знакомы с Клавдией Ряузовой?

— Первый раз слышу эту фамилию. А кто это?

— Это та самая женщина, которую вы сбили и, не оказав помощи, скрылись, как последний трус.

Мешков съежился и сник.

— Я испугался... я просто не понимал, что делаю... Я думал — убил ее... Она так закричала... А у меня двое детей... и жена не работает... Но ведь она жива?

— Жива, но может остаться инвалидом. В лучшем случае вы будете отвечать по статье сто пятнадцатой — лишение свободы на срок до одного года.

Мешков вздыхает с облегчением.

— Ну, это еще терпимо.

— Я сказал — в лучшем случае. Если за вами не числится других преступлений.

— Что вы, что вы — откуда?

— Значит, Ряузову вы не знаете?

— Нет!

— Странно! А ведь она, как мы выяснили, закадычная подруга Людмилы Шорниковой...

Мешков негодующе пожимает плечами.

— Не могу же я знать всех Людмилиных подружек, их у нее слишком много. У меня, простите, и без того вечный дефицит времени, не забывайте, я — человек семейный.

— Мы-то не забываем...

— Вы опять об этом?.. Ну, была интрижка, была, с кем из мужчин не случается. И жены, в общем-то, догадываются и примиряются, если хотят сохранить семью. Так что особой вины за собой я не чувствую и не признаю! И в разложенцы вы меня, пожалуйста, не записывайте!..

Его голос звучит вызывающе, он вновь почувствовал себя любимцем фортуны и властелином жизни. Тем разительней последующая перемена в его облике.

— Так вот, Сергей Леонтьевич, — Чекур говорит чеканно и сурово, — ваша корабельная подружка Людмила Шорникова подозревается в убийстве той самой «квартирантки», а вы — в соучастии.

Мешков ужаленно вскочил и дико оглянулся — казалось, он вот-вот бросится бежать. Потом обессиленно рухнул на стул и стал жадно ловить воздух мокрогубым ртом.

— Я?!. В соучастии?!. Может, вы еще скажете, что я помогал этой мерзавке убивать?..

— Этого мы пока не знаем, — спокойно произносит Чекур. — Мы знаем только, что вы сшибли Ряузову, когда она шла в угрозыск, чтобы сообщить важные сведения о Шорниковой.

— Клянусь, я никогда не видел эту Ряузову, я ничего о ней не знаю!

— Проверим, Сергей Леонтьевич, проверим. А пока вам придется задержаться у нас.

— Но меня ждут на «Ангаре»! Без меня они не смогут выйти в рейс! Я потому и сбил эту женщину, что спешил на судно.

— Когда оно отходит?

— Завтра, в шесть ноль-ноль.

— Вот как?

Чекур взглядом просит меня узнать, не вернулся ли Зутис.

В нашей комнате я нашел Сашу, а с ним женщину, чем-то неуловимо похожую на Людмилу Шорникову. Может быть, формой носа, а может быть, круглой, симпатичной ямочкой на подбородке. Саша поднялся навстречу.

— Передай Чекуру — можем ехать.

Я вернулся в кабинет начальника, кивнул утвердительно. Чекур заторопился.

— Галина Васильевна, передаю Мешкова на ваше попечение, вам еще многое предстоит уточнить, а мы едем к Жарковской с обыском. Постановление при вас?

— Да, Виктор Антонович, пожалуйста!

Мы с Чекуром вошли в комнату нашего отделения.

Женщина, признав по осанке и повадкам главного в Чекуре, бросилась к нему.

— Товарищ начальник, хоть вы можете мне объяснить, что случилось? Я так волнуюсь, так волнуюсь...

— Рано, Раиса Юрьевна, рано. Думаю, у вас еще будет повод для сильных переживаний, а пока — поберегите нервы. Пойдемте, машина ждет...

34

Семейство Жарковских занимало отдельную двухкомнатную квартиру в небольшом трехэтажном доме. Квартира была типа «распашонки»: рукавами служили две комнаты, куда вход был из кухни. В первой комнате, где стояли шкаф, диван, трельяж, ничего подозрительного мы не обнаружили. Войдя во вторую, увидели тахту, телевизор, швейную машинку, круглый обеденный стол. На полу был расстелен голубой в розовых цветочках палас. С него-то все и началось.

— Агеев, снять палас! — распорядился Чекур.

Когда я аккуратно скатал синтетическое покрытие, Виктор Антонович с лупой в руке стал тщательно исследовать щели в полу. Приглашенные в качестве понятых соседи с веселым недоумением наблюдали, как солидный немолодой человек, не жалея брюк, ползает по полу.

— Есть! — говорит Чекур, поднимаясь и отряхивая пыль с колен. — Зутис, перевернуть стол! Понятые, будьте внимательны!..

На нижней крышке стола явственно видны пятна крови. Замытые и затертые, они обнаруживаются и на стене.

Жарковская ходит по своей квартире с таким видом, будто впервые в нее попала. Откуда пятна, какая кровь?..

— Покажите, где хранятся вещи вашей сестры! — требует Чекур.

Раиса Юрьевна ведет нас в прихожую и показывает небольшой шкафчик.

— Здесь! Но объясните, что все это значит?..

— Терпение, Раиса Юрьевна, скоро все узнаете.

Из шкафчика в числе других вещей извлекается зеленый халатик. Чекур скрупулезно осматривает его через лупу.

— Обращаю внимание понятых — замытые пятна бурого цвета, похожие на кровь.

Потом обращается к сестре Шорниковой:

— Ваша дочь Таня опознала рисунок с окунем. Как вы думаете, где он мог находиться?

— Все ненужные Танечке тетради, блокноты я отношу на чердак.

— Проводите!

Вместе с понятыми идем на чердак и находим там на груде старых бумаг пятна крови.

— Теперь понятно, как рисунок попал в чемодан, — говорит Чекур. — Труп был вначале затащен на чердак, рисунок прилип снизу, преступник этого не заметил...

— Да кто преступник, объясните наконец! — взмолилась Жарковская.

Чекур помолчал, отдаляя еще хоть на минуту страшную весть.

— Ваша родная сестра Людмила, теперь это уже вне всяких сомнений...

Раиса Юрьевна побледнела, схватилась за сердце.

— Какая мерзость! В моей квартире!.. Я догадывалась, я знала, что этим кончится ее беспутная жизнь... Боже мой, как мне теперь людям в глаза смотреть!.. Сестра убийцы!..

Из коридора слышится голос Зутиса.

— Понятые, сюда!

Зутис вытаскивает из кладовки женские вещи, они тут же вносятся в протокол: «Халат красный с цветным орнаментом, босоножки на пробке с бежевыми и темно-красными ремешками, шапочка вязаная из мохера светло-голубого цвета, нейлоновая косынка желтовато-голубоватого цвета, сумка кремовая с двумя ручками и металлическим замком желтого цвета...»

— Ваши? — спрашивает Чекур у Жарковской.

— Нет, такие хорошие вещи я бы в кладовку не положила.

— Может быть, они принадлежат вашей сестре?

— Нет, не ее. Халат явно ей велик... Да и босоножки на два номера больше...

— Все ясно, это вещи убитой, — говорит Чекур. — Зутис, срочно доставить Тулину для опознания!

Жарковская опустилась на стул, обхватила в отчаянии голову.

— А я-то, дура старая, еще похвалила ее в тот день. Прибегаю — полы вымыты, палас вытряхнут, в комнате все прибрано. Я же ее упрекала не раз: «Людмила, ты живешь у нас, денег с тебя мы не просим, хоть бы убрала разок...» Куда там — барынька, пальцем не шевельнет... А тут вдруг сама, без напоминаний! Так вот в чем дело — следы замывала. Я пришла — она как раз постирушку затеяла...

— Когда это было?

— В субботу, второго июня. Помню, я в тот день работала до пяти, потом поехала к Танечке в пионерлагерь. Она говорит: «Ой, мамочка, у нас сегодня открытие, а у меня формы пионерской нет». Я схватила такси и — домой. Прибегаю взмыленная, а она белье стирает...

— Вы не заметили — она была взволнована?

— Да нет, никакой тревоги на лице. Еще спросила: «Ты что так запыхалась, будто за тобой кто гонится?» Боже мой, и в это время труп уже был на чердаке!.. И я до переезда на дачу две ночи еще ночевала. В этой самой комнате, где было убийство!.. В жизни никогда ей этого не прощу! В моей квартире такое устроить!.. И пусть не надеется — ни передач я ей носить не буду, ни адвоката нанимать! А что с мамой нашей будет, когда узнает?.. «Любимая донюшка!»

В квартиру в сопровождении Зутиса вошла Светлана Тулина. Жарковская сразу догадалась, кто это, и виновато замолкла.

Чекур повел девушку в коридор.

— Посмотрите внимательно на эти вещи. Узнаете их?

— Да, это мамины, — тихо сказала Светлана и заплакала.

35

— Все, больше ждать нечего, — сказал Чекур, когда мы вернулись в Управление. — Приступаем к задержанию, доказательств вполне достаточно. Остальное будем добывать в ходе следствия... В Мазпилс поедет наш славный тандем Агеев и Зутис — самые терпеливые и настойчивые, больше всех сделавшие для раскрытия преступления. Берите, мальчики, оперативную машину и чтобы завтра днем Шорникова была здесь. Все ясно?

— Так точно! — дружно козырнули мы и отправились собираться в дорогу.

Зутис был несколько обескуражен тем, что ехать придется не на его машине, но потом даже обрадовался. Был уже поздний вечер, ехать предстояло всю ночь, а он и так замотался с этим непростым делом.

В порт мы должны были прибыть в пять тридцать утра. Но случилось непредвиденное — машина в дороге сломалась. И пока водитель с помощью Зутиса устранял повреждение, время было безнадежно упущено. Когда на полной скорости мы въехали на пирс Мазпилсского торгового порта, «Ангара» уже скрылась за горизонтом.

Я бросаюсь к капитану порта Кириллову, объясняю создавшееся положение: человек, подозреваемый в опасном преступлении, не должен находиться на судне, заходящем в иностранные порты.

— Все правильно, — соглашается Кириллов, — но поймите: каждая минута опоздания — валюта. Если посылать вдогонку сторожевой катер, это повлечет остановку судна, какое-то время уйдет на переговоры... Кстати, надо подумать и о замене повара, нельзя оставлять экипаж без горячей пищи. Она у вас надолго задержится?

— Лет на пятнадцать.

— Ой-ля-ля! — присвистнул Кириллов. — Что ж она такое натворила?..

Подождав немного и убедившись, что я не собираюсь удовлетворять его любопытство, заторопился:

— Понимаю, лейтенант, служебная тайна. У нас тоже есть и тоже свято... — Он что-то поприкидывал в уме и вдруг воскликнул: — Слушай, лейтенант, а если вертолетом? Самое милое дело: не останавливая судна, сядешь на палубу, произведешь все нужные формальности... Годится?

— Конечно! — обрадовался я. — Отличный вариант!

Мы с капитаном порта развиваем кипучую деятельность: звоним, упрашиваем, обещаем...

— Ну, все в порядке, лейтенант, езжай в аэропорт... Стой, стой, куда ринулся? Замену возьмешь!

В кабинет входит полнотелая молодая женщина с короткой прической под пажа. Повариха недовольна и не скрывает этого.

— Что же это получается, Василь Никитич? Не успела прийти из рейса, опять посылаете? Это уж не в охотку работка, а на износ...

— Все претензии, товарищ Гущина, к этому молодому, интересному, — указывает на меня Кириллов. — Зачем-то ему срочно понадобилась Шорникова.

— Она многим мужикам нужна — только ненадолго. Ладно, поехали, что с вами делать...

В вертолет садимся втроем: Зутис, Гущина и я. Мне выпало место рядом с пилотом Николаем Паниным — худощавым веснушчатым парнем примерно моего возраста.

Некоторое время летим молча, потом Панин не выдерживает.

— Видно, важного преступника будете забирать, раз такая срочность...

Я киваю с подобающей случаю солидностью.

— Небось, за границу решил мотануть, или валюту везет?..

— Все может быть, — сухо буркаю я, не желая вдаваться в подробности.

Николай обиженно замыкается и больше с расспросами не пристает. Он связывается по радио с «Ангарой». Переговорив, поворачивается ко мне.

— Ничего не выйдет, товарищ старший лейтенант. По условиям безопасности вертолету запрещается садиться на танкер. Нефть! Вдруг искра?

— Что же делать? — я встревожен не на шутку.

— Зависнем в воздухе, спустим шторм-трап...

— Мне-то все равно, а вот как она? Вдруг испугается?..

— Так это женщина? — удивляется пилот. — Молодая?

— Тридцать лет.

— Тогда ничего. Если морской качки не убоялась, воздушной — не должна.

— Ты, Коля, все же спустись пониже, хорошо? Вдруг нарочно разожмет руки и упадет на палубу?

— Разве такое может случиться?

— Кто ж ее знает? Женщина — существо неожиданное.

— Это верно, — вздыхает о чем-то своем веснушчатый Коля и тянет ручку управления на себя. — Внимание, подлетаем к объекту!..

Танкер прет не замедляя хода, вертолет плавно идет на сближение. Я подумал, что от пилота потребуется немалое мастерство, чтобы, сообразуясь со скоростью танкера, спустить шторм-трап на палубу и неподвижно над ней зависнуть... Зря я так с Николаем, мог бы кое-что и рассказать, сейчас это уже не тайна. А все мое неистребимое пижонство — напустил туману непонятности и рад до смерти...

Посмотреть на редкое зрелище сбежалась чуть ли не вся команда. Однако Шорниковой почему-то не видно. Благополучно припалубившись, я прошу одного из матросов проводить меня к капитану.

Капитан танкера — высокий, сухощавый, в кителе с золотыми галунами — дважды перечитал постановление об аресте Шорниковой.

— Не скрою, приятного мало, — говорит он. — Сказать, что для меня это полная неожиданность, не могу. Ведет себя нагло, у команды авторитетом не пользуется... В довершение ко всему спуталась с боцманом Мешковым. Кстати, он не прибыл к отходу. По той же причине?

— Примерно.

— История!.. Ему-то мы нашли замену, вот с коком будет потрудней.

— Повар прилетела со мной.

— Ах, так! — обрадовался капитан. — Тогда все в порядке. Узнаю распорядительность Василь Никитича. Это ведь его заботами?..

— Его...

Капитан позвонил по телефону, вошел вахтенный.

— Озолиньш, проводите товарища на камбуз. И выполняйте все его распоряжения, как мои. Понятно?

— Понятно, товарищ капитан!

Когда мы вошли на камбуз, Шорникова возилась у плиты. Мазнула по мне быстролетным взглядом, сделав вид, что не узнала, и продолжала с шумом передвигать кастрюли.

— Здравствуйте, Людмила Юрьевна! Вы, наверно, догадываетесь, по какой причине я здесь?

— Ничего я не догадываюсь, — придушенным голосом ответила Шорникова. — Я занята, мне скоро людей кормить.

— Команду накормит Гущина, она сейчас сменит вас. А ваш рейс мы вынуждены прервать.

Шорникова придерживала кастрюлю с кипящим супом. Казалось, она раздумывала: не выплеснуть ли всю эту огненную массу мне в лицо?..

— Только, пожалуйста, без глупостей, — строго произнес я. — Вы их и так натворили достаточно. Пойдемте в вашу каюту за вещами.

Мы спускаемся в кубрик. Остроносенькая камбузница, мельком глянув в нашу сторону, продолжает упоенно расчесывать перед зеркалом роскошные медно-золотистые волосы. Проскочив мимо нее, Шорникова стала лихорадочно собирать свои вещи, бросая их как попало в чемодан.

— Все, я готова! — выпрямляется она.

Я окидываю кубрик прощальным взглядом.

— Посмотрите еще раз, все ли свои вещи вы забрали?

— Все, больше у меня ничего здесь нет.

— А кофточка? — спрашивает вдруг остроносенькая. — Это же твоя кофточка, Люда!

И она услужливо протягивает Шорниковой красивую заграничную кофточку с оригинальным рисунком — падающая Пизанская башня...

36

— ...Погубили меня эти кофточки, — кается в кабинете следователя Шорникова. — На черта они мне сдались, своих, что ли, мало?.. За жадность свою расплачиваюсь, гражданка следователь...

Сушко терпеливо доискивается до истинных причин преступления.

— Скажите, Шорникова, кто был вашим пособником? Из близких вам мужчин нам пока известен лишь Сергей Мешков...

— Нет, нет! Только не он! Сережу не трогайте, он ни в чем не виноват!..

Шорникова забилась в истерике. Я подаю ей стакан воды. Она отталкивает мою руку.

— Закурить не найдется?

Я вынимаю сигареты, зажигаю спичку. Шорникова глубоко и с наслаждением затягивается.

— Ладно, следователь, расскажу все, как было. Кофточки эти я уже потом прихватила... сдуру... А повздорили мы с Верой Сергеевной из-за Сережи...

Перед рейсом Полубелова надумала перешить некоторые вещи — после операции она сильно похудела. Своя швейная машинка была неисправна, поэтому она решила воспользоваться Людиной.

— Пожалуйста, пожалуйста, — радушно приглашала Шорникова. — В субботу с утра все наши уедут на дачу, вы сможете спокойно поработать. И я помогу, я ведь тоже умею шить...

Полубелова пришла в одиннадцать часов. Принесла с собой бутылку вина, конфеты, сдобные булочки. Шорникова выставила на стол салат, тушеную курицу, и стали они пировать. Вера Сергеевна пила мало, ссылаясь на запрет врачей, все больше подливала Шорниковой. Та не отказывалась — выпить она всегда любила.

Включили телевизор, шел эстрадный концерт. Полубелова запела, подражая Шульженко.

— Вера Сергеевна, как вам понравился Сережа? — с замиранием сердца спросила Шорникова. — Вы тогда так рано ушли, мы и поговорить не успели.

Полубелова пригубила вина из своей рюмки.

— Ну, ты, право, артистка, Людочка! Так ловко сыграла роль хозяйки! Честное слово, временами мне казалось, что это и в самом деле твоя квартира, а я — жалкая квартирантка. Только вот бальзам ты напрасно брала...

— Не волнуйтесь, Вера Сергеевна, отдам я вам эту бутылку, — обняла ее за плечи Шорникова. — Вы мне не ответили на мой вопрос...

— Ну, что тебе, Людочка, сказать? — Полубелова отломила куриную ножку. — Мешков — мужчина видный, но ведь он на тебе никогда не женится. Нет, нет, не надейся и не жди. Поматросит и бросит — знаю я их, кобелей ненасытных, еле свою дочку от них уберегла. Ну, сама посуди — кто ты есть перед ним, чем ты можешь его соблазнить? Ни у тебя положения в обществе, ни денег, ни квартиры. Голь ты перекатная, Людочка, на таких не женятся...

Шорникову захлестнула горечь обиды — тем более, что все сказанное было чистейшей правдой. А Полубелова продолжала сыпать соль на кровоточащие раны.

— Ты должна с ним покончить, Людмила, выбросить из головы раз и навсегда. Мало тебе парней молодых, неженатых?

— Но я люблю только его! — театрально заломила руки Шорникова. — Он мой единственный, мой последний!

— Глупости! Блажь все это! Ну-ка вспомни, сколько на твоем веку было последних? Как новое увлечение, так сразу кажется — все, это навеки, никого больше у меня не будет. Знаю, Людочка, сама молодой была!..

— Так что же мне делать, посоветуйте! Вы старше, опытней...

— Рубить надо! Решительно и бесповоротно!

— Не могу! Пока он сам меня не бросит, буду с ним!

— Ну, нет, не бывать тому! — взъярилась вдруг Полубелова. — Не позволю я этому гнусному бабнику губить твою молодость! Ведь если б не он, ты бы давно вышла замуж, имела свой дом, детишек... Я знаю, что я сделаю! Я пойду в пароходство и все про вас расскажу. Вас разлучат, как разлучили мою дочку с Парамоновым!..

— Вера Сергеевна, не делайте этого, умоляю вас!

— Мое слово — кремень! Как сказала — так и будет! Потом сама спасибо скажешь...

Шорникова вышла в кухню, закурила, надеясь успокоиться. А ведь с Полубеловой станется — исполнит все, что задумала. И что тогда? Прощай, Сережа, навек! Ведь встречаться они могли только на судне... Но это еще не все. Репутация у нее и без того незавидная — могут закрыть визу и списать на берег. За «аморалку». Тогда прощай море, прощай боны, моднейшие заграничные вещи, на которых можно прилично заработать. И тогда всю жизнь она будет влачить жалкое существование, живя из милости у сестры, кочуя по случайным знакомым, снимая углы, где придется... Нет, она не может допустить, чтобы Полубелова пошла в пароходство. Она упрямая, уговорить ее не удастся...

В голове шумело от выпитого вина, мысли путались. «Убить!.. И никто не узнает... И все останется по-старому...»

На кухонном столе лежал стальной топорик для отбивания мяса. Шорникова взяла его, взвесила на руке...

— Люда, ты где? — послышалось из комнаты. — Иди скорей, тут такие забавные клоуны выступают.

— Иду! — отозвалась Шорникова.

Когда она вошла в комнату,Вера Сергеевна сидела к ней спиной, смотрела телевизор. Шорникова неслышно подошла и... нанесла по затылку первый сильный удар. Полубелова вскрикнула, обернулась и упала, потеряв, видимо, сознание. В какой-то злобной ярости Шорникова нанесла еще два удара обухом топорика. Убедившись, что женщина мертва, стала думать, что делать дальше, как скрыть труп. Попробовала поднять Полубелову под мышки — тяжело, поняла, что это ей не под силу. Тогда и появилась мысль — разделить труп пополам и вывезти по частям...

— Все было как во сне... совсем не сознавала, что делала, — заканчивает Шорникова, жадно закуривая пятую по счету сигарету.

Сушко колотит внутренняя дрожь, мне тоже не по себе от рассказа об этом цинично-жестоком преступлении.

— Как же это вы, женщина, решились на убийство? — спрашивает, наконец, Сушко. — Скажу откровенно, я впервые сталкиваюсь с таким случаем. Мы, когда искали преступника, все время ориентировались на мужчину. В какой-то мере это и затруднило розыск. Неужели вам ничуть не жаль было Веру Сергеевну, с которой вы целый год дружили?

— А она меня пожалела? — взвивается Шорникова. — Я ее чуть не на коленях молила: «Не ходите в пароходство, не заявляйте о моей связи с Мешковым!» А меня вам не жалко? В тридцать лет — без дома, без мужа, без детей!..

— У меня тоже нет мужа, я одна воспитываю дочку. Что ж, мне теперь весь свет возненавидеть?

— Но ведь был муж, был?!

— Был, — Сушко стискивает зубы. — Ничем не лучше вашего Мешкова.

— Ах, вот оно что! — вдруг радостно закричала Шорникова. — Значит, вы затаили злость на таких семейных разлучниц, как я. Не верю я вам, не можете вы быть объективны! Требую другого следователя — мужчину! С ним я скорей найду общий язык!..

— Сомневаюсь, — спокойно и холодно говорит Сушко. — И, пожалуйста, без истерик! Здесь вам пока не суд, где вы имеете право заявлять отвод судье и прокурору, да и то лишь по серьезным мотивам. Я начала вести это дело, я его и закончу, нравится вам это или нет. Уверяю вас, мне тоже не доставляют удовольствия встречи с вами, а их у нас впереди — предостаточно.

— Извините! Нервы... — тихо сказала Шорникова и опустила голову.

Сушко снова включила магнитофон. Обвиняемая напряглась — значит, жди серьезных вопросов.

— Скажите, неужели вы одна все это сделали?

— А вот представьте, все одна! — гордо заявляет Шорникова.

— Не верю! Вы, слабая на вид женщина, сами таскали тяжелые чемоданы...

— Ну, не сама, конечно. Были у меня помощники...

— Кто же?

— Таксеры. Один, помнится, еще спросил: «Что это у вас там такое тяжелое? Труп, что ли?..» Веселый парень, все клинышки подбивал, телефоном интересовался. И фамилия у него такая же веселая — Смехов.

— Он вам сам сказал? — спрашивает Сушко.

— Зачем? На щитке было написано: «Вас обслуживает водитель Смехов Г. Р.». Гришей он представился...

Я незаметно киваю Сушко и выхожу. Надо срочно разыскать этого Гришу. Диспетчер таксопарка сообщает, что водитель Смехов через двадцать минут выезжает на линию, номер машины 27-85.

Зутис подбрасывает меня к таксопарку вовремя, я перехватываю машину на выезде из ворот. За рулем сидит молодой разбитной парень с сигаретой в углу рта.

— Куда? — отрывисто бросает он.

— Прямо! — Я вытаскиваю фотографию чемодана и показываю таксисту. — Знаком вам этот предмет?

Водитель смотрит искоса.

— Первый раз вижу!

— Ну, положим, не первый. Этот снимок висит в таксопарке уже больше месяца...

— Допустим, — водитель бросает на меня холодный усмешливый взгляд. — И что же дальше?

— Ты подонок, Гриша, — тихо, но внятно говорю я. — Ты вез чемодан, в котором лежал расчлененный труп женщины. И молчал, трусливо молчал все это время, хотя такой чемодан нельзя не запомнить!..

Смехов, бледный и перепуганный, смотрит прямо перед собой и — ни звука.

— Это же уму непостижимо, — продолжаю я. — Не ты свидетельствуешь об убийце, не по твоему сигналу его находят, а сама преступница на допросе называет твою фамилию. Каково?!.

— Меня будут судить? — выдавливает из себя таксист.

— Вполне возможно! Твое молчание, Смехов, можно расценить, как укрывательство и даже как соучастие в преступлении. Останови здесь, у прокуратуры.

Машина плавно подкатывает к тротуару. На счетчике — 86 копеек, я протягиваю рубль.

— Что вы, что вы, не надо! — машет руками таксист.

— Деньги возьми! — строго говорю я. — В подачках не нуждаюсь.

Водитель привычно сует рубль в карман, вежливо благодарит.

— А вот сдачу, Смехов, верни! Всю до копеечки!

Таксист суетливо гремит мелочью. Я прячу монеты в кошелек и выхожу, изо всей силы хлопнув дверцей.

Допрос Шорниковой подходит к концу.

— ...Значит, вы продолжаете утверждать, что преступление совершили одна? — допытывается Сушко. — И не было никого, кто помогал или приказывал?

— Нет, не было такого! — упрямо твердит Шорникова. — Я все сделала одна, одна и отвечу!

— Учтите, мера наказания будет очень суровой. Вы можете ее смягчить, если расскажете всю правду.

Смяв окурок, Шорникова затискивает его в пепельницу.

— Я устала, гражданка следователь, отправьте меня в камеру.

Сушко открывает окно, чтобы проветрить комнату.

— Хорошо, сейчас я вызову конвоира. Скажите, после убийства Полубеловой вы только один раз были в ее квартире?

— Да. Взяла восемь кофточек, мохер, еще кое-что по мелочи...

— А больше вы там ничего не искали?

Шорникова настораживается, но голос звучит ровно и бесстрастно.

— Нет. А разве там было что-то еще? Что же?..

— Здесь спрашиваю я! — сухо обрывает следователь и обращается ко мне. — Дмитрий Дмитриевич, у вас есть вопросы?

Я давно ждал этой возможности, мне нужно раскрыть тайну метки на простыне.

— Людмила Юрьевна, вам знакома такая фамилия — Самборская?

Шорникова поднимает кверху аккуратно подбритые брови, медленно качает головой.

— Вспомните! Самборская Мария Казимировна, вы одно время ходили с ней в море...

— Верно, верно, — кивает Шорникова. — Я еще тогда камбузницей была, а она — врачом. Ух, строгая!

— А на суше вы с ней не встречались?

— Нет! Вот это уж точно нет! Только на судне!

— Вспомните получше! Вы в то время работали официанткой в санатории «Приморский» и иногда захаживали в гости к капитану Кислякову.

Шорникова грустно улыбается:

— Эх, когда это было! Он тогда только одну звездочку носил. Сейчас, значит, капитан?.. А при чем тут Самборская?

— Она жила в том же доме...

Шорникову уводят.

— Так что, Галина Васильевна, могу я поздравить себя и вас с успешным окончанием?

Сушко озабоченно хмурится.

— Не знаю, не знаю, Дмитрий Дмитриевич, меня не оставляет чувство какой-то незавершенности...

— Скажите честно: вам просто не хочется, чтобы в таком кровавом преступлении была обвинена женщина.

Мимолетная улыбка слегка трогает ярко-алые губы Сушко.

— Вы, Дима, как всегда, смотрите в корень — это действительно бросает ужаснейшую тень на все наше сословие.

— Вы такого хорошего мнения о женщинах? Считаете, что Шорникова одна не могла этого сделать?

— Да, Дима, вы уж, пожалуйста, поищите мужчину. Сделайте это для меня.

— Вам, Галина Васильевна, я ни в чем не могу отказать.

— Вы всегда были галантным кавалером...

— Галина Васильевна, а если серьезно: почему вы думаете, что Шорникова была не одна в момент убийства?

— Интуиция, Дмитрий Дмитриевич, всего лишь пресловутая женская интуиция. Полубелова нам уже ничего не сообщит, а рассказ Шорниковой чересчур гладок и отшлифован, словно она вычитала все это в леденящем кровь черном романе... Шорникова рассчитывает, что ее будут судить за убийство в состоянии аффекта на чисто бытовой почве. А что если здесь все-таки замешана валюта? Происхождение клада, найденного в квартире Полубеловой, не установлено до сих пор. Ясно одно: эти ценности — не ее. Или — не только ее. Что, если именно их пыталась отыскать Шорникова? Что, если Полубелова убита для того, чтобы можно было беспрепятственно, ими завладеть? Но кто-то же подсказал Шорниковой про золото, про валюту, про камешки. Кто?..

— Ну, Галина Васильевна, это все из области догадок и домыслов.

— Ой ли?.. Опрашивая вчера жильцов дома, где живут Жарковские, я узнала, что в день убийства во дворе стояла «Волга», за рулем сидел седой мужчина, а рядом — женщина, похожая на Полубелову.

— Какого цвета машина?

— Бежевая. Я пока не задавала Шорниковой вопросов на эту тему, чтобы не вспугнуть ее... Теперь, надеюсь, у вас появилось желание оправдать звание галантного кавалера, которое я вам вручила авансом?

— Галина Васильевна, бегу! Сделаю все, чтобы спасти женский род от позора!

Я выхожу из кабинета Сушко с улыбкой, но на душе у меня совсем не весело: дело, которое я считал законченным, грозит затянуться. О бежевой «Волге» говорила Светлана Тулина, когда рассказывала, как к ее матери приезжал некий дядя Жора. Так мы его и не нашли, так он и остался белым, но отнюдь не светлым пятном в розыске...

37

Следующий день приносит новое оглушительное известие: при проверке показаний Шорникова не смогла найти в Берзайнском лесу место, где она спрятала часть трупа.

— Здесь! — махнула рукой в сторону небольшой мусорной свалки и вопросительно посмотрела на Сушко.

— Нет, нет, я вспомнила — вот где! — крикнула она, выходя на истоптанную сотнями ног поляну...

На самом же деле труп, прикрытый старым матрасом, мальчишки обнаружили в неглубокой канаве.

На этом сюрпризы не кончились. В Управление явилась сестра Шорниковой Раиса Жарковская и положила на стол Чекура сберкнижку.

— Вот, нашла в шкатулке с документами, лежала на самом донышке. Как она там очутилась, кто положил — не знаю. Но кроме Людмилы — некому...

Чекур посмотрел счет. Двадцать тысяч рублей, книжка — на предъявителя.

Шорникова, увидев сберкнижку, вся вспыхнула, заалелась. Но тут же, овладев собой, решительно заявила:

— Это мои деньги!

— Люся, откуда? — крикнула сестра. — Ведь месяц назад ты занимала на дорогу.

— Эти деньги я скопила на квартиру. Ты про них не знала.

Виктор Антонович спешно вызвал Зутиса и меня. Видок, наверно, у нас был аховый, потому что Чекур громко рассмеялся.

— Что, други, скисли?.. Не одобряю, но понять могу — есть от чего. Рушится обвинение Шорниковой в убийстве, разваливается прямо на глазах. Из того, что мы отыскали при обыске, можно сделать только один неопровержимый вывод — преступление совершено в квартире Жарковских. А вот кем — еще предстоит выяснять. Сберкнижка на предъявителя свидетельствует о возможности самооговора. Подлинный убийца мог заплатить Шорниковой, чтобы она все взяла на себя — срок отбудет, зато останется с деньгами. Такое в нашей практике бывало... Сушко права, в этом деле точку ставить рано — истинные мотивы убийства не вскрыты. Сейчас на первый план выдвигается таившаяся до сих пор в тени фигура дяди Жоры. Можно предположить, что существует какая-то связь между ним и Полубеловой с одной стороны и Шорниковой — с другой. Давайте, орлы, закругляйте это дело, пришивайте последнюю пуговицу. Сходите побеседуйте с жильцами — что за «Волгу» они видели. Загляните к Светлане Тулиной — может, она вспомнит что-нибудь существенное про маминого дружка. Ну, други, ни пуха!..

Мысленно послав начальника к черту, мы пошли к машине. Начинался новый этап расследования...

Сосед Жарковских Просвирин уже отработал первую смену и был дома. Приземисто-плечистый, с хитроватым взглядом узеньких монгольских глаз, он говорил охотно, пожалуй, даже чересчур, загружая рассказ ненужными, утомительными подробностями.

— Константин Степанович, говорят, вы видели в тот день машину, в которой сидела потерпевшая?

Просвирин сузил и без того узкие глазки.

— Видел, не отказываюсь. А только кто в ней приехал — убитая или невредимая — сказать в точности не могу. Меня эта следовательша — ну, до чего ж настырная бабешка! — все пытала, Полубелова то была или нет. А откуда мне знать, если я в глаза ее не видевши.

— Но ведь вам показывали фотографию!

— Ну так и что? Не признал я ее, чего зря говорить!

— Хорошо! Расскажите, как все было?

— А как было — обыкновенно. Рубил я дрова, на зиму запасался. Гляжу — въезжает во двор «Волга». Ну, машина сейчас не диковинка, разбогател народ — все обзаводятся, я и то стою на очереди. В общем, особого внимания не обратил. Но краем глаза заметил — выходит мужчина и этак культурно даме руку подает. А куда они дальше пошли, не видел — начал дрова в сарай укладывать.

— Машина долго стояла?

— Да нет, почти сразу и уехавши. Я из сарая слышал — по звуку.

— Как выглядел мужчина?

— Пожилой, наверно, потому как седой весь. Среднего роста, с брюшком, вон на него немного смахивает, — кивнул Просвирин на Зутиса. Тот поспешно подобрал живот, вытянулся. — Да, запиши особую примету — в черных очках он был...

Мы с Сашей переглянулись: хороша примета — да сейчас полгорода в темных очках.

Старушка из нижней квартиры добавила немногое, но существенное.

— Была, была в тот день машина. Я в аккурат у окошка сидела и все как есть видела. Он такой благородный из себя, осанистый, ну, и она женщина видная, ничего не скажешь... Вышла она из машины и пошла на второй этаж, к Жарковским. А в подъезде оглянулась и спрашивает: «Жорж, ты за мной заедешь?» Тот, осанистый, зырк на часы. «Верочка, — говорит, — освобожусь только к двум». — «Хорошо, — та отвечает, — буду ждать». И упорхнула. А он поправил очки свои черные, сел в машину и укатил...

— А когда он снова приехал, не видели?

Бабуся жалостно почмокала губами.

— Вот чего не знаю, того не знаю. У нас квартира на обе стороны выходит. Ну, гляжу, ничего интересного во дворе не предвидится, я и пересела к другому окошку, которо на улицу. Там-то завсегда что ни-то интересное увидишь. Вот, к примеру, третьего дни...

Я распрощался со словоохотливой старушкой и сел в машину, где меня уже ждал Саша.

— Ну, как? — спросил он, заводя мотор.

— Кое что проклевывается. С большой долей уверенности можно предположить, что Полубелову привез сюда ее друг дядя Жора. И, видимо, в убийстве участвовали оба — он и Шорникова.

— А она утверждает — одна.

— Шорниковой, Саша, верить нельзя — ее молчание куплено, и недешево...

— Убедил, краснобай! Куда теперь?

— Поедем в гости к красавице Светлане. Если она еще не замужем — сосватаю. Ты, по-моему, весьма к ней не равнодушен...

— Димка, замолчи, а то высажу!

Мои сватовские планы увяли, не успев расцвесть: дверь нам открыл... Анатолий Сакулин. Если я скажу, что он очень обрадовался, увидев меня, это будет прегрешением против истины. Но виду не подал — гостеприимным жестом пригласил в комнату, любезно предложил сесть.

— Супруга сейчас вернется. Пошла купить чего-нибудь на ужин.

— Так вы уже расписались? — удивился я. — Быстро это у вас. Не успели мамашу похоронить...

— «Мертвый мирно спи в гробу, жизнью пользуйся живущий», — спокойно парировал Сакулин. — Так, кажется, нас учили в школе?

Я не нашел достойного ответа и счел за лучшее сменить тему.

— Анатолий, дело прошлое... Скажите, вы были в тот день у Полубеловой?

— Был, — после недолгого колебания ответил Сакулин. — Я приезжал для того, чтобы убедить Веру Сергеевну, что мы со Светланой любим друг друга, что нам надо быть вместе... Вот и все!

— А нельзя ли пообстоятельней?

— Разве дело еще не кончено? — насторожился Сакулин.

— Есть ряд неясных моментов, — ушел я от прямого ответа.

Сакулин вышел в кухню, принес пепельницу. Мы закурили.

— Я прилетел на самолете второго июня, часов в десять. Взял такси и приехал сюда. Позвонил. Долго не открывали, я даже думал — никого нет, хотел уйти. Наконец, дверь приоткрылась на цепочку, и я увидел Веру Сергеевну. «А, жених! Ну, проходи, раз пришел...» Сесть Полубелова не предложила, было видно, что она нервничает, куда-то спешит. Дверь в соседнюю комнату была прикрыта. Утверждать не берусь, но по-моему, там кто-то был...

— Почему вы так считаете?

— При нашем с ней разговоре... в особенно бурные моменты, она взглядывала на эту дверь, словно боясь, что кто-то выйдет.

— Так-так... И о чем был разговор?

— Я просил ее не препятствовать нашему браку... Она презрительно щурила глаза и монотонно зудела: Светланочке еще рано замуж, она должна получить высшее образование, и тогда она поймет, за кого ей выходить... Тут я вспылил, наговорил ей кучу дерзостей в том смысле, что она сама мещанка и тряпичница и хочет воспитать дочь по своему подобию. Она тоже в долгу не осталась — язычок у нее помойный — и велела убираться вон. Ну, плюнул я на вылизанный до блеска пол и ушел... В тот же день вернулся в Мазпилс, никто и не заметил моего отсутствия...

— На улице перед домом была машина?

Сакулин наморщил лоб, вспоминая.

— Кажется, стояла «Волга».

— Цвет?

— Светлая такая, нарядная...

Ну, что ж, картина постепенно вырисовывается. В соседней комнате, несомненно, был дядя Жора. Он и отвез Полубелову к Шорниковой вскоре после ухода Сакулина...

Дверь неслышно отворилась, вошла Светлана, неся авоську с покупками.

— О, у нас гости! — воскликнула она. — Толик, свари кофе, будем ужинать. Вы, конечно, с нами?

— Спасибо, Светлана, но у нас мало времени... — Тут я перехватил жалобный взгляд Саши Зутиса — из сетки так вкусно пахло копченой колбасой и российским сыром. — Скажите, Светлана, ваша мать никогда не рассказывала о дяде Жоре?

— Нет, это была запретная тема. Насколько она любила вмешиваться в мою личную жизнь, настолько не допускала в свою. Знаю только, что дружбе этой много лет... Очень много...

— И после смерти матери вы его больше не видели?

— Нет.

— И на похоронах его не было?

— А вы знаете — нет...

И она горестно задумалась. Может быть, впервые ей пришла в голову мысль: как же так — старый друг и даже не пришел на похороны...

— Светлана, мне не дают покоя эти два билета на экскурсионное обслуживание, которые были найдены в сумке вашей матери. На билетах есть дата — двадцать пятое мая, но не указан город. Как вы думаете, куда она выезжала? Она вам не говорила, что собирается куда-то на экскурсию?

Светлана принялась выгружать покупки.

— Толик, я ведь просила сварить кофе, — укорила она мужа.

Сакулин, подозрительно глянув на нас, молча ушел на кухню. Едва он скрылся, Светлана торопливо, взахлеб начала рассказывать:

— Я не хотела при нем, он очень ревнивый... Мама собиралась в Минск, чтобы разыскать родителей Валерия Дугина.

— А кто это?

— Лет пять назад мы с ним встречались. Он был военным моряком, проходил здесь службу. Потом уехал, поступил в медицинский институт... Мама очень хотела, чтобы я вышла за него замуж. «Вот это партия для тебя! Врач — не то что всякая шантрапа...» Мне кажется, она была в Минске.

— Спасибо, Светлана, мы проверим. Пошли, Саша!

— А как же кофе?

— Спасибо, Света, как-нибудь в другой раз. Мой друг жутко спешит...

И я поволок упирающегося Зутиса к двери. Он тоскливо озирался на уставленный деликатесами стол, но я был неумолим.

— Ну, Димка, этого я тебе вовек не прощу, — говорил Зутис, садясь за руль. — Почему ты не остался сам и мне не дал?

Я в шутливом ужасе схватился за голову.

— И это говорит человек, мечтающий похудеть!

— Ну, ничего страшного бы не произошло, — неуверенно промямлил Зутис. — Посидели бы в приятной компании, поели бы разных вкусностей...

— Вот-вот! С этого все и начинается — с мелких уступок стонам собственного желудка. Ты, Саша, просто обязан гордо проходить мимо всех кулинарных соблазнов — только так закаляется воля.

— Я попробую, — скорбно вздохнул Зутис. — Но, знаешь, почему-то зверски захотелось есть.

Я взглянул на часы.

— Сашок, гони в бюро путешествий. Я потому и не остался у Светы — боялся опоздать. А потом, обещаю, — свожу тебя в один шикарный ресторан!..

В экскурсионное бюро мы успели как раз к закрытию. Инструктор — кудрявенькая девчушка с изящной точеной фигуркой, — едва взглянув на билеты, подтвердила:

— Да, это минские. Экскурсия была в конце мая. Списки экскурсантов?.. К сожалению, не сохранились. Если хотите, можете поговорить с нашим гидом, он сейчас здесь...

Гид — серьезный молодой человек в бифокальных окулярах — вспомнил кое-что для нас полезное. Да, действительно с ними в группе была солидная супружеская пара: она — моложавая, интересная женщина, и он — почти совсем седой, не снимавший всю дорогу темных очков. В Минске они отделились от экскурсии и дальше, в Брест, не поехали. Не было их и на обратном пути...

— Скажите, в Минске есть улица Одоевского?

Гид развернул карту города.

— Да, вот она.

Я распрощался с экскурсоводом и поехал к Чекуру — просить разрешения на поездку в Минск.

38

Это была уже третья моя командировка: Карелия, Сухуми и вот теперь — столица Белоруссии. Вспомнилось, как настороженно отнеслись ко мне работники Сухумского городского угрозыска, как дотошно выпытывали, не абхазец ли замешан в преступлении. Зато, когда узнали — нет, не абхазец, — закатили такой пир, что очухался я от кавказского гостеприимства только на следующий день, уже сидя в самолете.

В Минске никто не стал особенно дознаваться, зачем приехал, к кому — надо, значит надо. Отвели номер в лучшей гостинице, прикрепили опытного оперативника капитана Мацулевича. В тот же день я отправился с ним на улицу Одоевского — по адресу, указанному в записке, найденной у Полубеловой.

Я был уверен, что мы идем к родителям Валерия Дугина — если не слишком пожилым, то и не очень юным. Однако дверь нам открыла румяная молодица в расшитом национальным орнаментом нарядном переднике.

— Вам кого? — задорно сверкнула она большими карими глазами.

— Простите, здесь живут родители Валерия Дугина?

— Не совсем так. Валерка — мой родной брат, и родители наши всю жизнь жили в деревне Загоряны Вилейского района. А на что они вам?..

Я представился, попросил и хозяйку назвать себя.

— По мужу я — Питкевич Дарья Якубовна, работаю медсестрой в онкологическом диспансере.

Мой спутник поежился.

— И не страшно вам там?

Молодица усмехнулась.

— А что там страшного? Это же обывательская брехня, что рак неизлечим, что люди от него мрут, как мухи. Запусти насморк, так и от него можно лапти откинуть. Мы многих вылечиваем... Если что — ложитесь, не сомневайтесь...

Капитан благодарно поклонился.

— Скажите, Дарья Якубовна, — приступил я к делу, — вам знакома Полубелова Вера Сергеевна?

Хозяйка насупила свои широкие черные брови.

— Да я и сама не знаю, как это назвать. То ли знакома, то ли так просто — повидались. Да что вы стоите, садитесь, я вам сейчас все расскажу...

Дарья Якубовна помолчала, собираясь с мыслями.

— Это было в конце мая, в пятницу вечером. Звонок в дверь. Входит женщина лет сорока пяти в темно-коричневом пальто, в руке маленькая дамская сумочка, а с ней мужчина — седой, в темных очках. Женщина представляется: я — Вера Сергеевна, а вы — Даша, я вас знаю, у меня к вам записка. И подает бумажку...

— Вот эту? — показал я записку.

— Да, это сестра моя писала, Лиля. Где уж они познакомились, не знаю, но видно, что с людьми она сходится быстро... Говор у нее пулеметный — тысяча слов в минуту. И такая вся подвижная, моторная, секунды не устоит на месте... Мы, говорит, с вами почти родственники, моя дочка Светланочка дружит с вашим братом Валерой, они будут отличной парой...

— Сколько они пробыли?

— Две ночи. В воскресенье вечером собрались и уехали, сказали, что у них билеты на самолет.

— Куда они ходили, не говорили?

— Вера Сергеевна по магазинам бегала, обновками хвалилась. Купила платье льняное с вышивкой...

Вот, значит, откуда желтое платье, в котором нашли убитую. Еще одна загадка решена.

— А муж ее?

— Георгий Андреевич? Веселый человек, все смешил нас, анекдоты рассказывал.

— Куда он ходил, не вспомните?

Питкевич немного подумала.

— Вроде, все время вместе с ней был. Может, Костик, мой муж, вспомнит что-нибудь. Костик, поди сюда!

Из соседней комнаты нехотя вышел начинающий полнеть молодой мужчина в майке и пижамных штанах. Я наскоро объяснил ему ситуацию. Костик почесался, помял подбородок.

— Он спросил: «Как проехать на улицу Стрелковую?» Я говорю: «Улица длинная, какой вам номер нужен?» — «Ну, скажем, тридцать семь». Объяснил я ему, как ехать...

В доме номер тридцать семь размещалось общежитие строителей. Вахтерша вспомнила, что месяц назад приходил мужчина в черных очках и шикарной импортной куртке, — «Я таких в Минске отродясь не видывала». В помещение он не рвался, а культурно попросил вызвать из шестой комнаты Геннадия Гермогенова. Вызвали. Они тихонько о чем-то переговорили и ушли. Больше этот, в черных очках, не появлялся...

— А Гермогенов?

— Генка в тот вечер вернулся в дрезину пьяный. Видно, надрался с приятелем ради встречи...

— Вам ничего не запомнилось в его внешности, кроме очков и куртки?

Вахтерша закатила глаза под лоб, демонстрируя процесс усиленного вспоминания.

— На вид ничего примечательного в нем нет. Вот разве говор... Он, по-моему, с Украины, «г» у него похоже на «х». «Позовить, будь ласка, Хеннадия Хермохенова...»

— А, кстати, где он сейчас?

— Кто, Генка? На работе — где ж ему быть?..

На стройке многоэтажного дома мы быстро нашли прораба, вместе с ним пошли искать стропальщика Гермогенова.

— Вон он, на шестнадцатом этаже стропы к бадье крепит.

Я задрал голову. На высоте пятидесяти метров крохотная фигурка человека возилась с железными крюками подъемного крана.

Прораб поднес к губам рупор, метко прозванный «матюгальником».

— Гермогенов, спустись вниз, к тебе пришли.

Стропальщик махнул рукой крановщику — «Вира!» — и, когда стропы натянулись и бадья со строительными отходами пошла вниз, ловко прыгнул в нее.

— Ах, обормот, что делает! — осуждающе покачал головой прораб. — Вот всегда так: где какая каверза или нарушение техники безопасности — ищи Генку.

Держась за стропы, Гермогенов медленно снижался на раскачивающейся под ветром бадье, вглядываясь в стоящих рядом с прорабом людей. Вдруг он заметил неподалеку машину желто-синей окраски, мигом все понял и заметался. Бадья закачалась еще сильнее. Мгновение казалось, что она вот-вот перевернется, но, к счастью, земля была уже близко.

Гермогенов спрыгнул и медленно, вперевалочку пошел к нам.

— Что ж ты, Михалыч, так твою мать, кричишь, «к тебе пришли»? Гаркнул бы: «За тобой!», уж я бы что-нибудь придумал...

— Пойдете с нами! — коротко приказал Мацулевич и повел его к машине.

Гермогенова в минской милиции знали хорошо; в свои двадцать пять он уже дважды успел побывать под судом: один раз за драку, другой — за ограбление магазина.

— Привет вам от дяди Жоры, точнее, от Георгия Андреевича, — сказал я, ловя ускользающий взгляд Гермогенова.

— Не знаю никакого Георгия Андреевича, — не моргнув глазом, ответствовал тот.

— Странно, — вступил в разговор Мацулевич, — а к кому же вас вызывала вахтер Литвинович? Было это в субботу, двадцать шестого мая. Может, пригласить ее для освежения памяти, а, Гена?

— Не надо, — помотал головой Гермогенов, — вспомнил я. Действительно приезжал ко мне дружок. Ну, вздрогнули мы с ним по такому случаю, раздавили пузыря. Вот и всё!

— Всё ли? — напирал Мацулевич.

— Всё, никаких дел я с ним не имел. Завязал я, граждане начальники, на веки вечные. Детям, внукам закажу!..

— Речист ты больно стал, Гена, — усмехнулся Мацулевич. — Только речи твои не о том, что нас интересует...

Когда Гермогенова увели, Мацулевич сказал:

— Обыск у него надо делать. Пойду в прокуратуру за санкцией.

Понятых мы пригласили из соседней комнаты. Ко всеобщему удивлению, в обшарпанном чемоданчике Гермогенова была найдена толстая пачка денег. Подсчитали — пять тысяч рублей. Любопытно, как объяснит наличие такой суммы скромный стропальщик с умеренным заработком?..

В прикроватной тумбочке под грудой старых носков обнаружился туго запеленатый сверток. Развернули — газовые косынки иностранного производства. Упакованы с ловкостью фокусника — в небольшом на вид пакете оказалось сто пятьдесят штук. Это, конечно, остаток. А сколько их было всего?..

— Такие на черном рынке идут по семь рублей штука, — уверенно определил капитан Мацулевич.

Гермогенов при виде косынок улыбнулся широко и раздольно.

— Мои, не отказываюсь. Специально покупал, чтоб девчонкам дарить.

— Полторы сотни — не многовато ли?

Гермогенов ухмыльнулся еще шире.

— А кто нам запретит жить зажиточно?

И все же в конце концов был вынужден признать, что косынки ему дал для реализации Георгий Андреевич.

— Откуда вы его знаете?

— Да я его в жизни никогда не видел и еще бы сто лет не знать! Он меня сам разыскал. Передал привет от Алика Глотова — мы с ним вместе срок тянули — ну и втравил в это дело. Соблазнил десятью процентами с выручки — как откажешься?

— Значит, найденные в чемоданчике деньги — выручка от реализации косынок?

— Ага! Из них пятьсот рублей мои... Ой, что я? Забирайте все, пущай государство пользуется.

— За государство, Гермогенов, не переживайте, оно как-нибудь обойдется без ваших щедрот. А деньги эти, за вычетом комиссионных, надо сегодня же отправить дяде Жоре, то бишь, Георгию Андреевичу.

— Понятно, — ухмыльнулся Гермогенов. — Ловушку строите? А мне-то что? Я погорел, пущай и он баланды похлебает...

Адрес для денежного перевода был такой: «Зальмала-7, Ныркову Г. А., до востребования».

Я немедленно передал эти данные в Управление. Но когда вернулся из Минска, Чекур сообщил, что проверка фамилии ничего не дала. Просто год назад при неясных обстоятельствах у гражданина Ныркова исчез паспорт...

— Будем брать его у почты, за такими деньгами придет непременно. Дело это тебе знакомо — уже сидел однажды в засаде, давай вместе с Зутисом и подежурь.

— Виктор Антонович, ведь неизвестно, когда придет. Помрем там с тоски...

— Отставить разговорчики! Сколько надо, столько и будете ждать. Я все сказал, иди!..

И пошел я, палимый крутым начальническим взором, к дверям. У выхода меня догнал его чуть-чуть помягчевший голос:

— Оружие взять не забудь. Мы ведь о нем ничего не знаем, а терять этому бандюге уже нечего...

39

Третий день торчим мы безвылазно в седьмом отделении связи. Саша Зутис следит за подходами к зданию из своего «Москвича», я сижу за столом, делая вид, что пишу письмо любимым родственникам. Я договорился с работниками почты: как только запросят перевод на имя Ныркова, меня известят особым сигналом. Это на тот случай, если я не узнаю седовласого Георгия Андреевича. Кто знает, какое обличье может принять этот неуловимый пока «большой начальник».

Рядом с почтой находится Дом творчества писателей, и это накладывает особый отпечаток на деятельность работников связи. Все они до приторности вежливы и предупредительны. Кто его знает, может, этот лысенький — знаменитый сатирик. Ты ему нахамишь, а он тебя потом в книжку вставит. Нет уж, спасибочки!..

Внезапно среди курортной мельтешни я замечаю того самого дедка, который держал взаперти Светлану Тулину. Прикрывшись газетой, внимательно за ним наблюдаю. Старикан подошел к окошечку «Корреспонденция до востребования», нагнувшись к девушке, что-то спросил. Сидящая рядом работница тут же встает и начинает рыться в картотеке. Это и есть условный знак. Я выхожу из помещения и сажусь в машину.

— Видал, Сашок? — указываю взглядом на серенькую «Победу», примостившуюся чуть поодаль. — Наш старый знакомец никак не угомонится.

— Старик только что подъехал. Но я не думал, что он...

— Связан, мне девчата просигналили. Вот ведь, пожалели его старость, не стали привлекать, а он опять за прежнее. Наверно, Нырков послал его на разведку — узнать, пришел ли перевод. Сейчас выйдет, поедем осторожно за ним. Скорей всего, этот Георгий Андреевич прячется в его халупе...

Однако дедок поехал совсем в другом направлении. Видимо, он не ждал ни преследования, ни слежки, потому что не обратил внимания на наш «Москвич», у которого для маскировки были привязаны на крыше две раскладушки.

Проехав по проспекту Бриежу, серенькая «Победа» сворачивает в небольшую улочку на самом берегу реки Индрупе. Зутис не рискует ехать за ним, чтоб не расшифроваться. Он высаживает меня на углу и проезжает дальше. Я прогулочным шагом отправляюсь вдоль по улочке. Дедова машина останавливается перед добротным каменным домом с большим садовым участком. Забравшись в кусты, веду наблюдение.

В доме старик пробыл недолго. Вышел, оглядел улочку в оба конца, сел в машину и укатил. Деда мы найдем, адрес его знаем. Теперь надо подумать, как проникнуть в дом.

Посовещавшись, решаем идти на задержание. Зутис встает у окна, я стучу в дверь.

— Кто там? — слышится заспанный голос.

— Из домоуправления. Насчет земельного налога.

— Минуточку, сейчас открою...

Я отступаю в сторону, готовлю оружие. Проходит минута, вторая — никто не открывает. Я стучу еще раз — молчание. Я колочу кулаками изо всех сил. И вдруг на реке затарахтел лодочный мотор. Проклятье! Значит, он вышел через запасной ход и огородами спустился к реке. Этого варианта мы не предусмотрели... Я кидаюсь к воде, Зутис за мной. Когда мы выбегаем на берег, катер отплывает метров на тридцать. И ни одной моторки поблизости, только покачивается на воде двухвесельная лодка. Но на такой разве догонишь?!.

— Нырков, остановитесь, стрелять буду! — предупреждаю я.

Беглец прибавляет газу.

Я вытягиваю руку с пистолетом, прицеливаюсь. Трех выстрелов оказалось достаточно, чтобы вывести мотор из строя. Пройдя по инерции еще несколько метров, катер останавливается. Нырков заметался и стал быстро скидывать с себя одежду. Оставшись в одних трусах, он бросается в воду, плывет сначала к противоположному берегу, но поняв, что до него не дотянуть, поворачивает к нашему. Плывет медленно, шумно отдуваясь и стараясь держать путь к густым зарослям камыша. Мы с Зутисом идем берегом, готовясь оказать ему теплый прием.

Наконец, Нырков вылезает на сушу и, отвернувшись от нас, начинает отжимать трусы.

— Ну, вот мы и встретились, Георгий Андреевич. У вас дома найдется во что переодеться, или...

Нырков поворачивает ко мне яростно-злобное лицо, и я осекаюсь на полуслове... Передо мной сторож водной станции Егор Андреевич Тарасюк. Тот самый, что в самом начале пытался направить следствие по ложному пути, намекая, что чемодан с трупом мог приплыть со стороны судоремонтного завода...

40

Добиться признания у матерого волка с внушительным уголовным прошлым совсем не просто. Он юлит, хитрит, изворачивается, пытаясь свалить всю вину за валютные махинации на своих подельников. Те, видя, что «дядя Жора» безжалостно их топит, развязывают языки и начинают резать правду-матку. После нескольких очных ставок и перекрестных допросов вынуждена заговорить и Шорникова...

Георгий (Егор) Андреевич Нырков, он же Атаманчиков, он же Гапоненко, он же Тарасюк, начал свою преступную деятельность еще в 1966 году в Николаеве, где помогал своей сожительнице Полубеловой сбывать краденую синьку. По делу о спекуляции он не проходил, Вера Сергеевна всю вину взяла на себя. Осудили Тарасюка совсем за другое, и надолго. Освободившись, он сразу же направился в наш город. За короткое время сменил несколько работ, все искал необременительное местечко. И нашел — стал сторожем водной станции. Интересовала его не зарплата, а свободное время, которого здесь было в достатке: сутки работаешь — трое отдыхаешь. Весь свой досуг Тарасюк посвящал любимому занятию — организации всяческих сделок и махинаций. Среди валютчиков он слыл главным, в его руках сосредотачивались все ценности. Вот почему четверка так упорно молчала: одно дело мелкие сделки, и совсем другое — крупные операции. К тому же Тарасюк сумел внушить своим однокорытникам, что он занимает крупный пост, и пока он на свободе, опасность им не грозит: вызволит, на худой случай — добьется смягчения наказания. Одним словом — начальник-выручальник. Это было так похоже на тогдашнюю повседневность, что поверили все, даже претендующий на интеллект Иконников.

С Полубеловой вышло так, как я и предполагал — Тарасюк ее шантажировал. Когда Вера Сергеевна начала ходить в море, он предложил ей заняться провозом контрабанды, соблазняя крупными барышами. Полубелова сдалась не сразу — она попросту боялась, помня о том, как ее судили за спекуляцию. Но о том же напоминал и Тарасюк.

— Ты в анкете скрыла, что была судима? Признайся, скрыла?

— Да ведь столько лет прошло, судимость давно снята.

— Неважно, все равно должна была сообщить. Тебе визу открыли, пускают в инпортах на берег, вдруг ты там останешься?

— Жорж, что ты плетешь? От добра добра не ищут! Ты посмотри, какую квартиру мне завод дал — с лоджией, с холлом, все удобства...

— Да, да, получила и сразу ушла. Хорошо ты их отблагодарила!

— Так по твоему же совету! Или ты забыл?..

— Вера, если в пароходстве узнают о твоей судимости...

— Откуда ж они узнают? Кто им скажет?

— А хоть бы я...

— Ты-ы?!.

— Да, я! Если ты не хочешь выполнить пустяковой просьбы, почему я должен тебя выгораживать? Пойду и скажу!

— Ты страшный человек, Георгий! Я давно об этом догадывалась, а теперь знаю точно... Ну, хорошо, один раз рискну. Но только один, слышишь?..

Шло время, Полубелова все глубже погрязала в контрабандных операциях. И все чаще ее охватывал страх разоблачения. В последние два месяца она сделалась особенно нервной и раздражительной.

— Георгий, я больше не в силах, я совсем психопаткой стала, на людей бросаюсь. Иди, куда хочешь, заявляй, что угодно, я не могу жить в вечном страхе. Пойми, стара я для таких дел, покоя хочу...

А Тарасюк уже держал на примете Шорникову, с которой познакомился однажды, увидев ее у Веры Сергеевны. Полубелова ему стала не нужна. Однако, зная необузданный нрав своей долголетней подруги, он опасался резкого разрыва. Мысль о том, что Полубелова в отместку может их всех выдать, лишала спокойствия и уверенности...

Убийство Полубеловой произошло не в одиннадцать часов, а гораздо позже. Вначале было так, как рассказывала Шорникова: Вера Сергеевна действительно пригрозила разлучить ее с Мешковым. Но Шорникова пообещала привезти ей из рейса ценный подарок, и они помирились.

В два часа приехал, как и обещал, Тарасюк. Он привез бутылку водки, все снова сели за стол. Подвыпив и захмелев, Георгий Андреевич, как бы шутя, обнял Шорникову за талию, поцеловал в шею.

— Поступай, Люсенька, ко мне в жены. Мы с тобой такие дела будем проворачивать, такой бизнес откроем...

Шорникова кокетливо хихикала и шептала Тарасюку, опасливо косясь на Полубелову:

— Как не совестно при Верочке Сергеевне такое говорить? У вас ведь старая любовь, я знаю...

Тарасюк хватанул, не закусывая, полную рюмку.

— Именно, Люсенька, именно. Стара она для меня, сама призналась. Мне такую, как ты, надо — молодую, огневую, рисковую...

Полубелова жалко улыбалась, все еще надеясь, что затеян этот откровенный флирт для смеха. Но Тарасюк прижимал Людмилу все крепче, и та ничуть не противилась, так и льнула к нему.

И тогда Вера Сергеевна что есть силы грохнула кулаком по столу.

— Ах, ты, хрыч затрепанный! Стара я для тебя стала, да? А когда из процесса в Николаеве вытаскивала, хороша была? А когда в темных делишках помогала, тоже годилась?.. Теперь новую кралю нашел — поядреней?.. А тебя, Людка, шушваль голозадая, я с дерьмом смешаю! Все пароходство прознает про твои шашни с боцманом, все! И уж больше ты моря не увидишь, об этом я позабочусь!..

Шорникова оттолкнула Тарасюка, бросилась к Полубеловой.

— Верочка Сергеевна, успокойтесь, не надо! Мы же пошутили...

Тарасюк поймал ее за руку, усадил рядом.

— Сиди! Послушаем, что еще скажет...

А Полубелова распалялась все сильнее.

— Ну, чего, чего выскалился? Думаешь, на тебя управы не найду? Ошибаешься, голуба! Я про тебя такое знаю — половины хватит для вышки! Все, все расскажу! Себя не пожалею, но и тебе несдобровать, кобелю проклятому! Мерзавцы, сволочи, подлецы!..

Она уронила голову на стол и зарыдала в голос.

Тарасюк и Шорникова вышли в кухню — покурить, посоветоваться, как быть дальше. Людмила повела взглядом в сторону кулинарного топорика, висевшего над плитой. Тарасюк схватил его и мягкими, крадущимися шагами пошел в комнату. Шорникова курила, часто и глубоко затягиваясь...

Труп расчленяли вдвоем. Потом Шорникова ездила с Тарасюком в Берзайнский лес. Из машины она не выходила, была в помраченном состоянии — потому и не смогла точно указать место.

На прощанье Тарасюк вручил Шорниковой сберкнижку с крупным вкладом.

— Тебе так и так не отвертеться — кокнули мы Веруню в твоем доме. За бытовую ссору много не дадут, даже если поймают. Зато вернешься — заживешь королевой!..

Высадил Людмилу у дома и уехал. Больше Тарасюк не приезжал, Шорниковой пришлось действовать самой. Таксист довез ее до Центрального моста. Там она и сбросила свой страшный груз, надеясь, что чемодан пойдет ко дну. Но он всплыл...

— Проспав я той клятый чемодан, дрых, як суслик, — сокрушается Тарасюк на допросе. — Выйты б мэни трохи раниш, я б його побачив. Я, а нэ той шоферюга з автобуса. Така шкода — проспав...

Тарасюк прекрасно владеет русским языком, но ему кажется выгоднее разыгрывать из себя темного селянина. Однако, на Сушко его примитивные трюки не действуют.

— Скажите, Тарасюк, это вы велели Шорниковой отыскать ценности в квартире Полубеловой?

— Нэ розумию, гражданка следователька, про що це вы?

— А вот про что! — Сушко высыпает на стол груду золотых монет и драгоценных камней.

Лицо обвиняемого преображается. Он смотрит на золото жадно и не мигая, он ничего, кроме золота, не видит. Внезапно Тарасюк срывается с места и кидается животом на стол, обхватив руками драгоценности.

— Мое! Кровное! Годами нажитое! Дал ей на сохранение, а она, падла, зажилила! Дочке, говорит, на приданое! А вот накося выкуси!..

Я с трудом оттаскиваю Тарасюка, усаживаю на прежнее место.

— Эк вас разобрало, Георгий Андреевич! А если б даже и так?.. Разве Светлана не ваша родная дочь? Она носит отчество Георгиевна...

Тарасюк подергал мочку уха.

— Вера щось такэ балакала, алэ хто ж його знае... Та мэнэ оце якось нэ щекоче: чи ридна, чи двоюридна...

— И вам безразлично, что ваши подельники пытались ее убить?

Сушко в последний раз пытается достучаться до обросшегокосматой шерстью сердца Тарасюка. В ответ он лишь равнодушно пожимает плечами...

Оглавление

Леонид Медведовский Прерванный рейс Повесть

  1

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

  14

  15

  16

  17

  18

  19

  20

  21

  22

  23

  24

  25

  26

  27

  28

  29

  30

  31

  32

  33

  34

  35

  36

  37

  38

  39

  40