Без смягчающих обстоятельств [Леонид Михайлович Медведовский] (fb2) читать онлайн

Леонид Медведовский Без смягчающих обстоятельств Повесть

СВОДКА-ОРИЕНТИРОВКА

О ПРОИСШЕСТВИЯХ ПО ГОРОДУ

I НЕРАСКРЫТЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

17 сентября в 23 часа близ дома по ул. Рандавас, 19 неизвестным преступником были нанесены ножевые ранения в область живота гр-ну Носкову Михаилу Петровичу 1961 г. р. Потерпевший доставлен в 6-ю городскую больницу. Приметы преступника уточняются.

Розыск ведет Пардаугавский РОВД.

1.

...Словно огромное жало гигантской осы внезапно впилось в его живот. В первое мгновенье Михаил Носков даже не понял, что произошло. Он схватился за нож и попытался вырвать его из своего тела. Преступник с силой рванул рукоятку кверху, и только крепкий армейский ремень помешал ножу сделать рану еще шире.

Михаил бежал к своему дому, согнувшись, неловко зажав рану руками, и чувствовал, как что-то горячее и липкое просачивается сквозь судорожно сжатые пальцы. Он боялся взглянуть, он знал — это кровь. У него еще хватило сил взобраться на крыльцо, невидящими пальцами нащупать дверь... Но открыть ее Носков уже не смог. Поплыли перед глазами огненные круги, ударил в уши тугой набатный звон, — он рухнул на ступени лицом вниз, задыхаясь, жадно хватая помертвелыми губами ставший почему-то разреженным воздух...

Очнулся Михаил в машине «Скорой помощи». Обхватив тонкими, но сильными пальцами кисть его левой руки, неотрывно смотрела на часы женщина в белом халате. У изголовья сидела Алла. Едва заметные при дневном свете коричневые пятна на ее лице сейчас проступали особенно отчетливо. Ни голоса, ни даже шепота Аллы не было слышно. Лишь по движениям побелевших губ Михаил уловил: «Миша, Мишенька, как же это?..»

Носков устало прикрыл глаза, прислушиваясь к тупой скребущей боли. Она затаилась где-то внутри, изредка давая о себе знать короткими злыми укусами. Не ждал он того подлого удара. И ножа не заметил...

...Субботу таксопарковские остряки прозвали «днем повышенной добычи»: не успеешь высадить одного пассажира, как бегут наперегонки трое новых.

— Вам куда, бабушка?

Старушка беспомощно поморгала редкими выцветшими ресницами.

— А я, сынок, и сама толком не знаю. Соседка сказывала — в инкубаторе мой Толик содержится...

— А вы не путаете? — усомнился Михаил.

— Я-то что, — вздохнула старушка, — это он, бедолага, всю жизнь свою перепутал. Задрался, понимаешь, с соседским Гошкой, ну и прошиб парню голову.

— Судили?

— А как же! И суд был, и приговор. Подали мы в Верховный на пересудок, вот теперь и сидит мой Толик в инкубаторе, ждет решения...

— Может быть, в изоляторе? — догадался Михаил.

Бабка разжала кулак, заглянула в смятую бумажку:

— А ведь верно. И что мне, дуре старой, втемяшилось: инкубатор да инкубатор? Вот же ясно написано: «Изолятор временного содержания». Знаешь, где такое заведение?

— Найдем, — кивнул Михаил, выворачивая руль вправо. — Внук он вам?

— Внучонок! И Гошку-то жаль — еле оклемался в больнице — и по Толику сердце щемит. Все ж таки родная кровь... Как он там, глянуть бы одним глазком. Я ему медку прихватила, пирожков напекла...

Михаил посмотрел искоса:

— Он человека изувечил, а вы ему — пирожков...

Старушка потупилась виновато:

— Так пьяный же был в дымину, совсем без понятия...

Машина пересекла железнодорожный переезд и, проехав еще метров триста, остановилась у знака, запрещающего въезд.

— Дальше, бабушка, нельзя, придется пешочком.

Старушка, кряхтя и охая, выбралась из машины.

— Ты, сынок, не уезжай, я мигом обернусь...

И поспешно заковыляла к большому мрачному зданию с зарешеченными окнами...

А потом... Потом в машину села молодая женщина с малышом. Или нет, это было позже — возле зоомагазина. Мальчонка бережно прижимал к груди клетку, в которой сидел сердито нахохленный кенарь.

— Что же вы ему супругу не подобрали? — улыбнулся Михаил.

— А зачем? — удивилась женщина. — Поет ведь только самец.

— Верно. Но настоящих коленцев вы от него без самочки не услышите. Для кого стараться?

— Ма-ам, купим, — захныкал мальчонка.

Женщина озабоченно заглянула в сумочку.

— Вы нас подождете? Мы скоро...

Самочку посадили в другую клетку, и всю дорогу до нового жилмассива счастливый кенарь рассыпал цветистые трели, объясняясь в любви своей серенькой, невзрачной подружке.

— Воду надо менять как можно чаще, — наставлял Михаил. — Вода должна быть свежая, но не слишком холодная... Вода... воды... Воды! Воды!!

Михаил облизал шершавым языком сухие губы, умоляюще взглянул на медсестру. Та медленно покачала головой: «Нельзя!»

...Смешно — у него сейчас такой же наждачный язык, как у кота Фальстафа, которого мать прозвала так за веселый нрав и неукротимую склонность к проказам. В свободное от озорства время кот служил важным санитарно-просветительным задачам. Когда Миша был совсем маленьким, он боялся холодной воды и не любил умываться. «Учись у нашего Фальстафа, — стыдила мать. — Смотри, какой он чистоплотный, как усердно моется...»

Умный был кот, воспитанный — когда играл с Мишей, никогда не выпускал когтей из бархатных лапок... Как же он не заметил ножа в руке того типа?..

Михаил подошел к придорожным кустам, где прятался незнакомый парень, крикнул:

— Эй, малый, ты что там затаился? Кого подстерегаешь? А ну вылезай!

Молчание. Только тлеющий огонек сигареты выдавал присутствие человека.

— Кому говорят — выходи! — Михаил схватил парня за руку и легко выдернул из кустов.

И сразу после этого удар — предательский, подлый. Нет, не сразу... Вышла мать, он что-то крикнул... «Мама, зови скорей отца... пусть принесет воды...»

— Воды!.. Воды!! Воды!!!

Над ним склонилось родное лицо Аллы: «Потерпи, миленький, потерпи...»

Кто, кто его ударил?! Какой-нибудь шалопай, вроде бабкиного Толика?.. Куда, кстати, запропастилась старушка? А говорила «мигом обернусь»...

...Бабкин миг растянулся на полчаса. Она села на прежнее место, поставила в ногах изрядно отощавшую кошелку.

— Трогай, сынок, как раз к поезду и поспеем. Не пустили к внучонку — карантин, говорят. Сперва и пирожки брать не хотели, ну, все же умолила я начальника. Какие там разносолы, пусть полакомится домашненьким. Сластун был в детстве — ой-ой-ой — все, бывало, за вареньем охотился. На шкаф прятала, и что ты думаешь — доставал, пащенок. Стул на стул, ложку в зубы — карабкается. Однажды сверзился — что грохоту было!.. Банка — вдребезги, стул — пополам, а у самого — ни царапинки. Отшлепала, конечно, да, видно, мало. Эхе-хе, безотцовщина...

Машина подкатила к вокзалу. Пассажирка взглянула на счетчик и тихо ойкнула.

— А у меня только рубель остался Ты уж не обессудь, сынок, поиздержалась в дороге.

— Как же вы домой поедете? — обеспокоился Михаил.

— Обратный-то билет я взяла, успела, — блеснула хитрым глазом бабуся. — Кто ж его знал, что он так далеко, инкубатор этот?..

— Изолятор, бабушка, — улыбнулся Михаил.

Обрадованная тем, что таксист не сердится, старушка суетливо зашарила в необъятной своей кошелке.

— На вот, сынок, пожуй пирожков на недостачу. Этот вот с капусткой, этот с яблоками, а этот и сама забыла с чем. Раскусишь — узнаешь...

Три пирожка оставила бабка? Или четыре? Пять?..

— Считайте! Считайте дальше! — слышится над головой требовательный мужской голос.

— Шесть пирожков... семь... восемь...

Удушливо-сладкий запах эфира мягко обволакивает голову, невыносимо хочется спать.

— Считайте! Считайте! — твердит тот же голос.

— Одиннадцать... двадцать три... четырнадцать...

— Приготовить зажимы! Скальпель! — Это было последнее, что услышал Михаил перед тем, как погрузиться в долгий операционный сон...

«Дзиньк!..» — звучит коротко и оборванно, будто случайно, мимоходом задели рукавом кнопку звонка. Но вслед за тем раскатывается такая длинная заливистая трель, что сомнений больше не остается — это за мной. Я вскакиваю с постели и начинаю быстро одеваться. Шаркают по коридору разношенные шлепанцы матери, тонко звякает дверная цепочка.

— Вы уж не сердитесь, Анна Викентьевна, — слышится деликатно приглушенный голос нашего шофера Геннадия Спирина, — срочно нужен, меня дежурный послал...

Мать впускает Спирина в квартиру, ворчливо предлагает раздеться.

— Как хотите, Гена, но без чашки кофе я вас обоих не отпущу. Никуда ваши преступники от вас не денутся!..

Моя дорогая родительница преподает в школе математику. С тех пор, как я после окончания юрфака стал работать в угрозыске, она увлеклась детективами. Надеется хотя бы из них узнать о нашей работе — я ее информацией, естественно, не балую. Раньше мать злило, что чуть не в каждом втором детективе сыщиков поднимают с постели и среди ночи, и в выходной. Теперь, кажется, она стала более снисходительной к авторам, понимает: это не штампы и не банальность — это жизнь.

Мать отправляется на кухню варить кофе, я высовываюсь из своей комнаты.

— Гена, заходи! Что там стряслось?

— Тяжкое, Дим Димыч! В вашей зоне...

Вообще-то мое полное имя Дмитрий Дмитриевич, но в райотделе меня для краткости все зовут Дим Димычем. Даже начальство пишет на заявлениях граждан: «Дим. Дим. Разобраться и доложить!» Разбираюсь. Не всегда удачно (по причине зелености), но всегда азартно, с полной выкладкой — по той же причине.

Меня так и подмывает броситься к Геннадию, расспросить поскорей и поподробней обо всех обстоятельствах происшествия. Но я с самого начала нацепил на себя бесстрастную маску многоопытного, всепонимающего оперативного работника и теперь вынужден играть навязанную самому себе роль. Мой голос сух, отрывист, подчеркнуто деловит.

— Давай по порядку: что, где, когда?

— Таксиста порезали. Вчера, в двадцать три часа, на Рандавас.

— Грабеж?

— Не похоже. Пиджак с деньгами не тронут.

— Свидетели есть?

— Мать таксиста. Видела преступника издали.

— Значит, таксист заезжал домой?..

Тихонько вошла мать, стараясь не греметь посудой, расставила на столе чашки с кофе, тарелки с бутербродами. Видимо, она слышала последние слова Гены — остановилась у дверей, заинтересованно ожидая продолжения.

Я оглядываюсь.

— Ты прости, мама, но у нас чисто служебный разговор. Обещаю: когда раскрутим это дело, доложу во всех подробностях.

Она обиженно поджимает губы:

— Ухожу, ухожу, секретничайте.

И выходит, плотно притворив дверь. Сыплю сахар в чашку, придвигаю сахарницу Геннадию.

— Давай дальше! Кто осматривал место происшествия?

— Следователь и Волков. В его дежурство случилось.

— Нашли что-нибудь?

— Абсолютно! Улица темная, свет от фонаря слабый. Я, конечно, фарами подсвечивал, да толку...

— Приметы преступника мать таксиста назвала?

— Очень слабенькие. Среднего роста, худощавый... был одет в светлый плащ...

М-да, приметы, как говорится, среднеевропейские, по таким можно заподозрить чуть не треть человечества. Начинать, видно, придется с нуля...

Гена уже насытился и теперь с почтительным любопытством оглядывает книжные стеллажи, протянувшиеся во всю стену до самого потолка. Впрочем, живем мы в новом доме, так что «до потолка» — критерий сомнительный. И все же — впечатляет.

— Дим Димыч, неужто все прочитали?

— Увы, Гена, меньше половины. Вот ужо уйду на пенсию, почитаю всласть.

Геннадий прыскает, мельком взглядывает на меня. А ну, сотворю-ка я с ним маленький опыт. Если удастся, значит, тьфу, тьфу...

— Ошибаешься, Гена, уже двадцать пять стукнуло.

Спирин смотрит на меня удивленно и недоверчиво.

— Дим Димыч, как вы угадали, о чем я подумал? Телепатия?

Я рисую на лице снисходительную усмешку.

— Элементарная логическая цепь. В моей фразе про пенсию крылась несуразица, претендующая на остроту. Ты ее оценил — благовоспитанно хохотнул. Потом бегло глянул на меня — прикинул, сколько лет. От родных и близких знаю, что выгляжу моложе. А чем ты прозорливей их? Тоже мысленно дал меньше. Сходится?

— Абсолютно! — выпаливает Гена любимое словечко.

— Ну и отлично! А сейчас — в больницу, к потерпевшему.

На пороге мать сует Генке пакет с провизией. Безусое мальчишеское лицо сержанта заливается помидорным румянцем; есть такая слабинка — любит поесть. Самое удивительное, что при всем своем богатырском аппетите Гена тощ, как кошелек перед зарплатой.

Реанимационное отделение я нахожу быстро — оно расположено у самых больничных ворот. Все продумано: когда решают секунды, на пути к операционной не должно быть лишних метров. На двери лаконично-суровая табличка: «Посторонним вход воспрещен!» Посторонним я себя не считаю и потому, не колеблясь, нажимаю на кнопку звонка. Щелкает замок, в меня палит дуплетом любопытствующий взгляд молоденькой и, вроде бы, хорошенькой медсестренки.

— Я из угрозыска. Мне нужно срочно повидать раненого таксиста.

— Минуточку, я позову врача...

Медсестра убегает, не забыв захлопнуть дверь. Минут через десять, когда я уже собираюсь звонить второй раз, в дверях вырастает высокий сухопарый мужчина примерно моего возраста. Солидней и старше его делает аккуратная шкиперская бородка, закрывающая верхнюю пуговицу серого, с голубоватым оттенком халата. Он ни о чем меня не спрашивает, только смотрит вопросительно-недоумевающе.

Я протягиваю свою книжечку. Он долго и, кажется, тщательно изучает мое удостоверение, но по его нездешним, отсутствующим глазам я вижу, что мысли врача там, с больными, что мой визит не к месту, не ко времени, и вообще он с трудом понимает, кто я и зачем здесь.

— Агеев, из уголовного розыска, — повторяю я дважды, пытаясь пробиться сквозь чащобу забот и тревог, обступивших врача.

Он коротко взглядывает на меня.

— Сеглиньш — лечащий врач. Чем могу быть полезен?

— Доктор, мне нужно поговорить с таксистом!

Его губы непримиримо смыкаются.

— Не пущу! И не машите своей книжечкой!

— Что, доктор, ему очень плохо?

— Состояние крайне тяжелое. Глубоко проникающее ранение в область живота, поврежден тонкий кишечник...

— Жить будет?

Врач медлит с ответом.

— Сейчас трудно сказать. Потеряно много крови, есть опасность сепсиса...

Я корректно, но настойчиво оттесняю Сеглиньша в коридор, пока входная дверь не захлопывается за моей спиной.

— Доктор, вы должны понять — этот разговор нам очень важен. Носков — единственный, кто видел преступника в лицо.

Сеглиньш с сомнением качает головой.

— Нет, нет, ваше посещение его взволнует и... Может быть, завтра?

Я настаиваю:

— Доктор, дорога каждая минута! Преступник на свободе, кто знает, каких еще бед он может натворить!..

— Хорошо! — решился наконец Сеглиньш. — В порядке исключения даю вам две минуты. Наденьте халат, я сам вас провожу.

Халат был явно женский, мои костлявые плечи в него не влезали, и после нескольких неудачных попыток я набросил его сверху. Идя вслед за Сеглиньшем длинным больничным коридором, я напряженно обдумывал предстоящий разговор. Неясного в этой истории было много, но сейчас надо задать самые важные, самые неотложные вопросы, без ответа на которые трудно начинать розыск.

Раненый лежал в одиночной палате, окруженный сложной аппаратурой из стекла и никеля. Он дышал тяжело и прерывисто, на лбу серебрились мелкие бисеринки пота. Врач промокнул его лоб марлей, сказал негромко:

— Миша, к вам товарищ из милиции. Вы сможете говорить?

Носков с усилием открыл глаза, в них застыла неутолимая боль.

— Спрашивайте, — едва слышно прошептал он.

Я понял, какого труда стоит ему каждое слово, растерялся и забыл заготовленные вопросы. И тогда он начал рассказывать сам. Михаил шептал быстро, бессвязно, спотыкаясь на трудных буквосочетаниях. Ему, видимо, необходимо было выплеснуть наболевшее, освободиться от навязчивых образов, засевших в воспаленном мозгу.

— Я чинил машину... а этот... в плаще... приставал к девушке... пьяный такой, злобный... Они ссорились... он замахивался... я пошел к ним... хотел помочь... она убежала... Я вернулся к машине, слышу... кусты трещат... Вытащил... и тогда он... тогда он...

Лицо раненого исказила мучительная гримаса, он застонал, заскрипел зубами, заново переживая случившееся. Сеглиньш встревоженно приподнялся, движением бровей указал на часы.

Я заторопился.

— Как он выглядел?

— Ниже меня... худой... длинные волосы...

— Вы его раньше встречали?

— Нет... кажется, нет...

— Что вам запомнилось в его лице?

— Баки... баки на щеках...

Михаил сцепил зубы, подавляя готовый вырваться стон. Сеглиньш поднялся, сказал решительно:

— Все, инспектор! На сегодня хватит!

— Миша, Миша! Вспомните еще что-нибудь! Может, вы слышали их разговор? Вспомните, Миша, вспомните!..

Носков закрыл глаза, и было не понять: то ли он снова впал в забытье, то ли обдумывал мой вопрос.

— Идемте, идемте, ему нужно отдохнуть.

Сеглиньш вежливо, но твердо взял меня за руку и повлек к выходу. У дверей я оглянулся: Носков слабо шевелил пальцами, как бы подзывая к себе. Я вернулся почти бегом.

— Вспомнили?

— Пить, — шептал раненый бескровными губами. — Пи-ить...

Я обернулся к Сеглиньшу, он уже стоял рядом.

— Доктор!..

— Нельзя! Ему вчера весь кишечник перешили. Операция длилась три часа... — Врач говорил все это шепотом, опасливо косясь на Михаила — не слышит ли.

— Пиить!.. — Носков лихорадочно облизывал запекшиеся губы, под болезненно трепещущими ресницами замерцали слезинки.

— Ну что мне с тобой делать! — Сеглиньш смочил водой ватку, осторожно провел по губам раненого.

Облегченно вздохнув, Михаил открыл глаза. Я легонько пожал его вялую ладонь.

— Счастливо, Миша, выздоравливай поскорей!

Он обхватил мою руку холодными негнущимися пальцами.

— Увидите маму... передайте... пусть не волнуется... И Алла... ей нельзя... А я... я... выбак... выкаб... выкарабкаюсь...

Наша работа — не для слабонервных, но к подобным сценам иммунитета у меня еще не выработалось. Да и вряд ли это когда-нибудь случится. Сострадание к страданию, злость против зла... Если нет в душе этих чувств, трудно, даже невозможно работать в милиции...

У самого выхода меня нагнал Сеглиньш.

— Вы непременно должны найти этого подонка, слышите? Смерть всегда страшна, но когда она подступает к таким вот молодым...

— Вы спасете его, доктор?

— А вы? Вы найдете преступника? — И, не дожидаясь ответа, сказал: — Вот и я ни в чем не уверен... Вы, наверно, думаете: «Какой злобный и мстительный, как он жаждет покарать преступника!» Вовсе нет, инспектор. Просто я считаю: чем лучше работает милиция, тем меньше работы нам, хирургам. Прощайте, инспектор!

2.

Я выхожу из отделения реанимации в преотвратнейшем настроении. Что толку хитрить с самим собой? Я могу некоторое время втирать очки Генке, пока он меня не раскусит, могу неопределенно долго играть роль многоопытного сыщика перед погруженным в больничные заботы Сеглиньшем. Но сам-то я в тихой панике, внутри у меня все дрожит и трепыхается. Потому что это мое первое серьезное дело, и если я его завалю... Минуточку, а почему это ты непременно должен его завалить? А потому, пижон несчастный, что опыта у тебя катастрофически мало, потому что до сих пор тебе попадались лишь мелкие кражонки да дружеские мордобития. А тут — тяжкое ранение и человек на грани смерти. И все тебе верят, все ждут и надеются. Однако я никакой не зубр и не ас, я еще только учусь. И кроме университетских знаний да непомерного апломба, у меня за душой ничегошеньки нет. Ну, где, где мне искать этого подлого юнца с баками?.. Спокойно, Дима, оснований для паники пока нет. Будут, конечно, как же без этого. Но позже, немножечко позже. А сейчас — побольше оптимизма, лейтенант Агеев! Вы приближаетесь к машине, на вас с немым обожанием смотрит райотдельская общественность в лице сержанта Геннадия Спирина.

— Куда поедем, товарищ лейтенант? — спрашивает Спирин, открывая дверцу машины. — В райотдел?

— Что нам там делать? Давай на Рандавас!

— Есть на Рандавас! — четко повторяет сержант, круто забирая влево.

Мы мчимся, обгоняя троллейбусы, по безлюдным в этот ранний воскресный час улицам Пардаугавы и вскоре останавливаемся напротив деревянного двухэтажного дома с застекленной верандой.

— Наша машина стоит сейчас на том месте, где таксист ремонтировал свою «волгу», — говорит Спирин. — А само происшествие произошло вон там, — Гена указывает на кусты неподалеку от уличного светильника.

Я распахиваю дверцу, выпрыгиваю из машины.

— Сержант, я остаюсь здесь, а вам нужно доставить сюда участковых Волкова и Лаздупа. Срочно!

Машина срывается с места, я направляюсь к кустам на противоположной стороне улицы. Гена говорил, что вчерашний осмотр ничего не дал. Нашли, правда, два окурка, но еще неизвестно, кто их оставил. Окурки в кусты бросают все, кому лень донести их до урны. Конечно, если экспертиза установит, что они свежие, тогда... А что тогда? Найти преступника эти окурки не помогут, они могут лишь засвидетельствовать, что бросил их именно преступник. Но прежде надо его найти... Эх, был бы вчера дождик, остались бы следы обуви... А еще бывает, что преступник забывает на месте преступления свой паспорт. И профсоюзный билет. И пуговицу от пиджака... Отрывает прямо с мясом и кладет на видное место. Чтобы не слишком затруднять работников угрозыска... Стоп, а это что? Снимаю с ветки крохотную пушинку. Может, ветром занесло, а может, преступник зацепился. На глаз трудно определить, что это: шерсть, хлопок, синтетика. Пошлю в лабораторию, пусть разбираются. По всем правилам криминалистической науки кладу пушинку в конвертик, продолжаю осмотр.

Трава на газоне вся в темных пятнах — действительно много крови потерял Носков. Круглые, звездчатые пятна переходят на асфальт, по ним можно четко проследить путь Михаила к дому. Вначале он еще шел, пошатываясь, дальше капли стали принимать форму эллипса — значит, побежал...

Входная дверь тоже в пятнах — видимо, схватился окровавленной рукой. Нажимаю кнопку звонка. Дверь тотчас распахивается, будто кто-то давно за мной следил через занавешенное окно. Здороваюсь с женщиной лет тридцати, кокетливо кутающейся в пуховый платок. Из-под густых, сходящихся у переносицы, смоляных бровей — настороженно-пытливые глаза. Представляюсь, объясняю цель визита. Женщина бросает быстрый взгляд на лестницу, ведущую кверху, прикладывает палец к губам. Шепчет таинственно:

— Пройдемте ко мне...

Я уже знаю — Носковы живут этажом выше. Значит, это их соседка. Вслед за хозяйкой прохожу в комнату, сажусь в предложенное кресло. На полированном серванте — половинка кокосового ореха, на цветном телевизоре — шикарная японская кукла. Нахально лезет в глаза настенный календарь с полуобнаженными «герлс»... По всей вероятности, жена весьма обеспеченного человека. Уж очень ухоженна и изнеженна.

— Ваша фамилия — Кочетова? — вспоминаю табличку на дверях.

Изумленный взлет бровей.

— Совершенно верно, Кочетова Полина Сергеевна. Право, не знаю, чем могла бы вам помочь...

Из соседней комнаты высовывается лукавая мордашка мальчика лет шести. Черные вишенки глаз блестят ненасытным любопытством.

— Костик, сейчас же прикрой дверь! Сколько раз тебе повторять!..

Повторяй не повторяй, а личный пример тоже чего-то стоит.

— Ничего я в тот вечер не видела, ничего не слышала, — Кочетова щелкает газовой зажигалкой «Ронсон», изящно прикуривает. — Одно скажу — этого можно было ожидать.

— Вы считаете, что нападение на Михаила Носкова было преднамеренным?

Кочетова стряхивает пепел в пасть фарфорового льва.

— Этого я не говорила. Но мое глубокое убеждение — Мишка сам виноват в случившемся. Несноснейший характер — вечно суется, куда не просят. Взять хоть последний случай с Костиком. Что ему сделал мой мальчик, за что он его оттрепал? Подумаешь, запустил камнем в кошку. Невинная мальчишеская шалость, а он сразу за шиворот...

— Еще и ухо накрутил, — раздается плаксивый голос из-за двери.

— Костик, кому сказала?.. Несмысленыш, что он понимает? А кошка — бродячая, таких уничтожать надо!

— Только не детскими руками!

— Пока дождешься этих кошкодавов...

Я встаю и направляюсь к выходу. Разве втолкуешь этой самоуверенной мамаше, что дело совсем не в кошке. Жестокость с таких лет — вот что опасно.

— А все-таки Мишка сам виноват, — упрямо твердит соседка. — Кто его просил вмешиваться? Сидел тот парняга в кустах, ну и пусть бы сидел. А Мишка решил его вытащить, вот и напоролся на нож...

Я не моралист, однако тут уж не выдерживаю.

— Вы меня простите, Полина Сергеевна, но это чисто обывательское, мояхатаскраевское рассуждение. А если бы вы в тот момент шли мимо? Или другой прохожий? Время позднее, что у того парня на уме — неизвестно. Быть может, Носков принял на себя удар, предназначавшийся кому-то другому...

Эта мысль только сейчас пришла мне в голову. Надо запомнить, она может стать основой версии.

Молчит Кочетова, переваривает сказанное. Тень смущения проскальзывает по ее гладкому, без единой морщинки лицу. И все равно — не верю я, что можно всерьез достучаться до этой души, плотно затянутой жирком благосостояния.

Так и есть. Тень исчезает, лицо снова принимает сварливо-склочное выражение.

— Будете с соседкой говорить, передайте — пусть дверь вымоет. И занавески захватаны. Я, что ли, за ее сыном должна убирать?

И все это полным голосом, чтобы там, наверху, непременно услышали.

— У вас хорошо отлаженный на громкость речевой аппарат, — говорю ей на прощанье.

Улыбается, приняла за комплимент.

По узкой, завитой спиралью лестнице поднимаюсь на второй этаж. Дверь мне открывает хрупкая маленькая женщина с глубоко запавшими от бессонной ночи глазами. Ошибиться немыслимо — это мать Михаила Носкова. Те же, что у сына, вразлет брови, тот же тонкий острый нос.

Представляюсь:

— Агеев, инспектор уголовного розыска.

— Проходите, пожалуйста, — тихо говорит женщина и первой идет по коридору.

В комнате, сдержанно обставленной современной мебелью, я увидел невысокого узкоплечего паренька. Он стоял у придвинутого к стене стола и выкладывал из авоськи бутылки с соками. Оглянувшись на звук шагов, вежливо со мной поздоровался, сказал:

— Ксения Борисовна, вот все, что было в нашем магазине. Взял каждого сорта по паре: две — сливы, две — абрикосы, две — персики, две — грушевый нектар. Виноградного, правда, не было, я поищу в другом...

Ксения Борисовна вынула из сумки кошелек.

— Пока хватит, Рома, спасибо тебе за хлопоты. Сколько ты потратил?

Юноша смущенно взлохматил старательно уложенную прическу.

— Четыре тридцать, но мне не к спеху. Виноградного достану, тогда и рассчитаемся... Я пойду, Ксения Борисовна, если что понадобится, передайте через Ивана Николаевича, ладно?..

Паренек попрощался и вышел из комнаты.

— Друг вашего сына? — кивнул я вслед.

— Нет, что вы, он даже не знаком с Мишей. Это Рома Фонарев, они с моим мужем в одном цехе работают. И куда столько соков накупил?..

С чего начать разговор? Как найти верный тон? Убитая горем мать единственного сына, и она же — единственный пока свидетель... Сейчас все ее мысли заняты Михаилом, состоянием его здоровья. Она явно не ждала моего прихода, у нее были совсем другие планы. Вон и сумка с продуктами приготовлена, и сама она украдкой поглядывает на часы. Нет, нет, в таком тревожно-нетерпеливом состоянии нужного разговора не получится. Если сейчас сразу спросить ее об обстоятельствах происшествия, она в спешке может упустить многие важные детали. А мне нужны именно детали, общее представление о том, что здесь произошло, у меня есть.

— Ксения Борисовна, я только что из больницы. Ваш сын просил передать, чтобы вы не волновались...

Она рванулась ко мне, заговорила отрывисто, заглядывая в глаза, ища в них правду:

— Вы у него были?.. У Мишеньки?.. Как он?.. Умоляю вас, ничего не скрывайте!

— Врачи обещают сделать все возможное...

Что-то в моих словах ее встревожило, она засуетилась, засобиралась беспорядочно.

— Вы извините... я совсем готова была... думала, дождусь Аллу и мужа... они уже там, в больнице... Вы извините... я пойду... а вы подождите... или в другой раз...

Она была уже почти у дверей, я едва успел загородить ей дорогу.

— Ксения Борисовна, к нему никого не пускают.

— Мать обязаны пропустить!

— Ксения Борисовна, никого!

— Как же так? Я хотела отнести что-нибудь из еды...

— Ему пока ничего нельзя.

— Даже соков?

— Ничего!

Она бессильно опустилась на стул, выронив из рук продуктовую сумку. Глухо звякнули стеклянные банки, покатились по полу крупные румяные яблоки. Коротко всхлипнув, вытерла глаза платком, решительно повернулась ко мне.

— Вы хотели что-то узнать. Спрашивайте!

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Вы кого-нибудь подозреваете? У Михаила могли быть враги, недоброжелатели?

Ксения Борисовна протестующе замахала руками.

— Какие враги, что вы!.. Миша — добрейший парень, очень честный и справедливый!..

Я слушал взволнованный, сбивчивый, многословный рассказ Ксении Борисовны и думал о своем. Конечно, кому, как не матери, знать родного сына и кому, как не ей, добросовестно заблуждаться в его достоинствах и недостатках? Мотив мести, скорей всего, отпадает. Значит, что остается? Уличная ссора... Парень вспыльчивый, огневой, вполне мог ввязаться в стычку. Именно об этом говорила соседка. Да и мать такой возможности не отрицает.

— Помню, едем мы однажды в троллейбусе. И заходит на остановке группа подростков. Шум, гам, ведут себя безобразно. Взрослые мужчины сидят и молчат — будто не слышат ничего. Миша стоял у водительской кабины, а подростки ехали сзади. Верите — он к ним через весь салон протиснулся. Чем уж Миша их стреножил, не знаю, а только посмирнели, попритихли...

Мы спускаемся вниз, я прошу Ксению Борисовну подробно рассказать обо всем, что она видела. Жестокая все же у меня профессия! У человека горе — огромное, неизбывное, а я его растравляю, заставляю вновь и вновь переживать случившееся.

— Итак, около двадцати трех часов вы из дома вышли на улицу...

— Да, я вывела собаку на прогулку. Смотрю — Миша возится с какой-то неисправностью... поднял капот и что-то чинит...

— В такси кто-нибудь был?

— Нет, никого. Я подходила к машине, разговаривала с Мишенькой. Он попросил принести бутербродов...

— Те двое стояли далеко от машины?

— Шагах в тридцати... Собака почуяла чужих, стала рваться с поводка. Они загораживали весь тротуар... Я не решилась пройти мимо, боялась — Альфа бросится... Не доходя нескольких метров, повернула обратно.

— Парня в плаще хорошо рассмотрели?

— Фонарь едва-едва их освещал, да я особенно и не присматривалась. Знать бы заранее... Светлый плащ в темноте резко выделялся... И волосы — тоже светлые... Подождите!.. — Ксения. Борисовна провела рукой по глазам. — Подбородок его мне врезался в память. Длинный такой... увесистый...

— Как думаете, они были знакомы?

— По-моему, обыкновенный уличный приставала. Может, потому Миша и бросился на защиту...

— Что вам запомнилось во внешности девушки? Фигура, прическа, одежда?

Ксения Борисовна задумалась. И снова характерный жест, будто сгоняет с глаз все лишнее, чтобы сосредоточить внутреннее зрение на самом важном.

— Худенькая, небольшого роста. Волосы черные, распущены по плечам... Одета в куртку из жатой кожи... Кажется, все...

— Продолжайте, пожалуйста. Что было дальше?

— Я отвела Альфу домой, возвращаюсь с бутербродами для Мишеньки. Смотрю — девчонки уже нет, а тот мерзавец и Миша стоят друг против друга, и Миша крепко держит его за руку. Вот тогда он и крикнул: «Зови отца, надо этого типа — в милицию!» Я побежала за Ваней, а когда вернулась...

Ксения Борисовна вынула платок и стала вытирать навернувшиеся слезы.

— Как по-вашему, этот парень издалека?

— Скорей всего, из местной шпаны. Уж очень быстро скрылся. Муж пробежал всю улицу из конца в конец — никого... Все произошло в одно мгновенье. Я даже наверх не поднималась, только крикнула: «Ваня, спустись!» Вернулась, а сын бежит навстречу и живот руками зажал. У меня и в мыслях не было, что он ранен, думала — просто ударил тот негодяй... Муж выскочил, я ему кричу: «Ваня, беги скорей, задержи парня в светлом плаще!»

— Сколько это заняло времени?

— Минуту, от силы полторы... Потом я бросилась к Мишеньке, смотрю — он лежит весь в крови. Я крикнула невестке: «Останови машину! Любую!» На счастье, шла мимо «Скорая», она и увезла Мишеньку... Потом прибыла ваша машина. Участковый Волков попросил меня подъехать со следователем в райотдел, чтобы записать мои показания, а сам остался здесь. Они вместе с мужем искали следы преступника, нож. Потом к ним присоединился Роман Фонарев, вы его сегодня видели... Еще я заметила в толпе Валериана Дюндина... тоже с Ваней вместе работает... Потом Фонарев помогал мужу готовить мишину «волгу» к отправке в таксопарк...

Я понимаю, как трудно дается матери Михаила этот разговор, и спешу закончить его.

— Спасибо, Ксения Борисовна, вы нам очень помогли. Возможно, придется еще кое-что уточнить...

— Ну, конечно, в любое время... Лишь бы мой Мишенька...

Не договорила. Отвернула сразу увядшее, осунувшееся лицо и пошла усталой старческой походкой. А ведь ей, пожалуй, и сорока пяти нет...

В ожидании участковых я хожу по улице взад-вперед. Вопрос вопросов — по какой дороге бежал парень в светлом плаще? Случайность ли, что скрылся так стремительно? Преступник, хорошо ориентирующийся на местности, выбирает, как правило, кратчайший путь для бегства. Если определить точное направление, это сузит круг поиска. Куда же он побежал? Влево, в сторону улицы Гурциема? Маловероятно! В той стороне стояла машина Носкова, там он мог наткнуться на его мать. Огородами, что позади дома? Тоже вряд ли — поломал бы в темноте руки-ноги. Остаются два пути: или по Рандавас до улицы Сантас, или — через Ботанический сад. Забор невысок, молодому парню перемахнуть — плевое дело...

Я пытаюсь представить себе этого юнца. Низкорослые люди обычно тщеславны и самолюбивы. Баками он обзавелся, видимо, для того, чтобы выделиться среди «серенького плебса» и хоть этим обратить на себя внимание прекрасного пола. Маленький рост преступника притупил бдительность таксиста: что, мол, с ним церемониться — хиляк. Схватил его Михаил за левую руку — это естественно при положении лицом к лицу. Правая рука у преступника оставалась свободной, ею и был нанесен удар. Одно непонятно — как водитель, обладающий отличной профессиональной реакцией, не заметил взмаха ножа? Здесь могут быть два объяснения. Первое, наиболее вероятное: удар был нанесен молниеносно, человеком, уже участвовавшим в таких переделках — бывшим уголовником, к примеру. И второе: преступник воспользовался тем, что таксист на секунду ослабил внимание... Скажем, повернул голову, чтобы посмотреть, не идет ли подмога...

Вот наконец и наш «газик». Первым из машины выскакивает Леша Волков — худющий, длиннющий, но франт и щеголь потрясающий. Недавний выпускник Рижской школы милиции, он нежно холит свой новенький лейтенантский мундир, поминутно сощелкивает с него невидимые и, вероятней всего, несуществующие пушинки. Всем хорош Леша — исполнителен, аккуратист, а вот чувством юмора обделен: и другого вышутить не умеет, и над собой насмешек не терпит. А нашим ребяткам только попадись на зуб — обгложут до косточки.

Вслед за Волковым из машины показывается старший участковый инспектор капитан Лаздуп — плотно сбитый здоровяк в годах весьма значительных. По крайней мере, в сравнении с моими. Особые приметы: роскошные усы под «песняров» и узкая рубленая полоска на щеке — след бандитского ножа. Первое время я никак не мог привыкнуть к непонятной милицейской иерархии. Мне казалось, что старший по званию обязательно должен быть выше и по должности. Ничего похожего! Звание можно выслужить, должность надо заслужить, показать, на что пригоден. Обидно, наверно, старому, заслуженному капитану Лаздупу подчиняться свежеиспеченному лейтенанту Агееву, но что поделаешь... Впрочем, Лаздуп меня уважает — за мое университетское образование. Хотя, если откровенно, мне еще ни разу не удалось применить на практике свои глубокие познания в римском праве. Кощунство, конечно, но я охотно обменял бы эти свои знания на кой-какие практические навыки, полученные Лешей Волковым в школе милиции...

«Газик» уезжает, Лаздуп и Волков ждут моих приказаний. Они оба в форме, я в штатском, но именно я должен поставить перед участковыми задачу.

— Есть основание предполагать, что преступник живет где-то в этом районе. К тем приметам, которые нам известны, добавляю еще одну: баки на щеках. Улдис Петрович, вам нужно обойти дома на этой улице, поспрашивать у жильцов, кто что видел, кто что знает. Все ясно?

— Ясно-то ясно, — мнется Лаздуп, и я вижу, что ему смертельно не хочется работать в это славное воскресное утро. Может быть, сегодня — последний день «бабьего лета», и завтра зарядят затяжные дожди. И были какие-то семейно-выездные планы, и в самый разгар сборов его увезли. Все может быть, но искать преступника надо по горячим следам.

— Если ясно, приступайте, — говорю я как можно командней и суше. — А тебе, Леша, придется немного побегать.

— Испугали! — ухмыляется Волков. — Да я только и делаю, что бегаю. То за алиментщиками, то за алкоголиками...

— Сегодня побежишь на время, — я вынимаю из кармана секундомер. — Стометровку за сколько одолеешь?

— На последних соревнованиях у меня лучший результат — одиннадцать и пять сотых.

— Годится! Побежишь по Рандавас до трамвайной линии. И топай как можно громче.

— Это еще зачем? — Волков подозрительно косится на меня — не разыгрываю ли. — Спят еще все.

— Так надо, Леша, — загадочно и веско говорю я. — Для пользы дела можно кое-кого и разбудить.

В то утро немногочисленные прохожие изумленно взирали на длинноногого лейтенанта милиции, который во весь дух шпарил по улице, держа в руке секундомер.

— Ровно пятьдесят секунд, — возвещает запыхавшийся Волков. — Измерить бы расстояние. Если здесь четыреста метров, — почти республиканский рекорд.

— Значит, мог он бежать этой дорогой, — размышляю вслух. — Но прямая дорога — на простака. Тот, кто похитрей, непременно попытается свернуть. По правую руку — Ботанический сад... Леша, а налево некуда свернуть?

— Есть, Дим Димыч. Крохотная улочка.

Мимо улицы Слигеру легко пройти, не обратив внимания — настолько она узка и неприметна. Кажется, городская цивилизация обошла этот уголок стороной: на пыльной дороге не отпечатался ни один след протектора, уши глохнут от дремотной деревенской тишины.

— Ну, чемпион, на тебя вся надежда. Беги из конца в конец и топочи за целую роту.

— Дим Димыч, — молит Волков, — вы хоть объясните, что к чему. Ведь засмеют ребята в отделе...

— Понимаешь, Леша, шепчет мне кое-что пресловутая интуиция. Но вслух говорить не велит — боится дурного глаза. Беги, милый! А чтоб не над одним тобой смеялись, давай наперегонки.

Леша сразу же вырывается вперед, но я и не думаю его догонять. Я бегу солидно и не спеша, зорко поглядывая на уставленные цветами окна сонных домишек. Вдруг одно из них распахивается, оттуда высовывается косматая голова.

— Да что ж это за наказание господне? — дребезжит хриплый старческий голос. — Вчера всю ночь бегали, сегодня. А спать когда?..

Я останавливаюсь, подхожу к окну.

— Не сердись, отец, нормы сдаем. На значок ГТО.

— Врать тоже надо умеючи, — ухмыляется старик. — Кто ж тебе поверит, что в одиннадцать часов, да во тьме кромешной...

— Время точно запомнили?

— Как раз «Маяк» позывные вытренькивал. Тут он и затопал, значкист твой...

— Бежал с Рандавас?

— Оттуда. А на что тебе? Или случилось что?.. — Старик замечает приближающегося Лешу в щегольском мундире и понимающе кивает. — Вопросов больше не имею. Милиция зря интересоваться не станет...

Леша радостно подмигивает:

— Так вот что вам интуиция нашептала...

Я скромно улыбаюсь: «Пустяки!», а самого прямо-таки распирает от горделивого торжества: «Удался эксперимент, еще как удался!»

— Теперь, Леша, мы окончательно установили, что преступник — из местных, этой улочкой побежит не каждый. Но вот куда он дальше направился?..

— Ну, Дим Димыч, это уже семечки. Да я теперь до вечера буду бегать, пока не выясню.

Однако на этот раз удача нам изменила — никто из жителей прилегающих улиц не смог сообщить ничего существенного.

— По горячим следам не нашли — теперь побегаем, — вздыхает Волков.

— Главная закавыка в том, — подхватывает Лаздуп, — что преступник всегда играет белыми: первый-то ход его...

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Всем, всем, всем! Активизировать розыск неизвестного преступника, нанесшего тяжкое ножевое ранение таксисту Носкову. Ориентировать на розыск дружинников, членов комсомольских оперативных отрядов, внештатных сотрудников милиции.

По уточненным данным приметы преступника следующие...

3.

У нас с Бурцевым один кабинет на двоих. Два стола впритык, два сейфа, стулья, вешалка — вот, пожалуй, и вся обстановка. Ну и телефон, конечно, который мы тягаем по столам то к себе, то от себя. Хотя мы с Бурцевым на «ты», дружбы между нами особой нет. Какая, к черту, дружба, когда он по всем статьям старший: я — лейтенант, он — старший лейтенант, мне — двадцать пять, ему — сорок. Кроме того, я — холостяк, он — отец семейства. Все это дает Бурцеву повод относиться ко мне с этакой ехидной снисходительностью. Я, естественно, огрызаюсь, и начинается словесная потасовка, из которой я, к стыду своему, не всегда выхожу победителем.

В понедельник я пришел пораньше, однако у Бурцева уже сидел «клиент». По внешнему виду — солидному, респектабельному — его вполне можно было принять за крупного хозяйственника. И только шустро зыркающие из-под полуприкрытых век зрачки выдавали дельца — хитрого, ловкого, нахрапистого. Терять ему, видно, было нечего, и он распинался перед Бурцевым вовсю.

— ...Признаю, гражданин инспектор, ваша взяла. Да, заимствовал кое-какие суммы у перечисленных вами лиц, да, обещал достать кое-какой дефицит. Но я прошу учесть некоторые смягчающие мою вину обстоятельства. Вот у вас в протоколе эти граждане числятсяпотерпевшими. Спорная формулировка! А может, это я — потерпевший! Может, именно эти тряпичники сбили меня с честного трудового пути! Ну, скажите, инспектор, как откажешься от денег, которые чуть не насильно суют тебе в руки?..

В разгар этого монолога селектор на столе неожиданно кашлянул и выдал из своего чрева голос начальника отделения уголовного розыска Бундулиса:

— Лейтенант Агеев! Зайдите с материалами по субботнему происшествию.

Я подхватил со стола жиденькую папочку с начатым делом и вышел.

Внешность моего непосредственного начальника никак не соответствует общепринятым представлениям об облике сыщика. Ни поджарости, ни острого, проницательного взора из-под насупленных бровей. Вид у Ивара Яновича сугубо штатский: небольшого роста, толстенький, кругленький. И характер под стать внешности: добродушный, уступчивый, незлобивый. В веселую минуту Бундулис объяснял это так: толстякам и догонять обидчика тяжело и убегать непросто. Вот они сами про себя и сочинили легенду о кротости и всепрощенчестве. А на самом деле... А на самом деле за уютно домашней внешностью Бундулиса скрывается умный, опытный оперативный работник, начавший свою деятельность в органах милиции еще в то время, когда меня и в проекте не было...

Я уже доложил все, что стало известно по делу, и теперь выжидательно посматривал на Бундулиса, торопливо мерившего кабинет коротенькими перебежками. Он остановился передо мной, сказал, попыхивая трубкой:

— Ну, что ж. Как говорил знакомый бюрократ: «При наличии имеемых недостатков, общее резюме — положительное». Ошибок в твоих действиях, Дима, я пока не усмотрел, ты их еще не успел натворить. Но и достижений, прямо скажем, не густо.

— Откуда ж им быть, Ивар Янович? На второй-то день...

— Ты эту школьную арифметику забудь! В нашем деле счет не на сутки, а на часы, на минуты. Версия о личности преступника сложилась?

— Есть основания предполагать, что преступление совершил человек с уголовным прошлым.

Бундулис удивленно хмыкнул:

— И как ты это вычислил?

— Нож был применен после того, как Носков пригрозил неизвестному милицией. Преступник явно избегал встречи с нами.

Бундулис задумался.

— Может быть, он испугался, что при обыске найдут оружие?

— Это только подтверждает мою версию. Порядочные люди с ножами не ходят.

Бундулис сел за стол, открыл коробку «Золотого руна».

— Хм, логично... Что ж, примем это за рабочую гипотезу. Пока нет ничего лучшего, будем разрабатывать твою версию.

— Вы в нее не верите?

— Нет, почему же? Как одна из многих, она вполне... — Бундулис открыл папку, бегло просмотрел собранные мною материалы. — Мне кажется, Дима, мы упускаем из виду характер таксиста. Даже по тем немногим штрихам, которые ты сообщил, мне он видится человеком порывистым, импульсивным, непримиримым в борьбе со злом. Кто ему эта девчонка? Однако, не раздумывая, бросился ей на помощь. Возможно, так же Носков поступал и в тех случаях, о которых мы пока не знаем. Носков — активный автодружинник, это деталь немаловажная. Надо тщательно проверить всех, с кем он когда-либо сталкивался.

— Есть проверить, товарищ майор! Разрешите идти?

— Постой, торопыга! Звонил прокурор района, справлялся об успехах. Дело это квалифицировано как покушение на убийство, и поручено его вести следователю Сушко. Слыхал такую фамилию?

Я молча пожал плечами.

— Какой-то новенький... Будешь работать с ним в тесном контакте. Вот телефон — позвони, договорись о встрече.

Я досадливо переминался с ноги на ногу — мне не терпелось поскорей приняться за розыск.

— Можно идти?

— Иди! И держи меня в курсе.

Я уже был у двери, когда Бундулис меня окликнул:

— Кстати, какие волосы у предполагаемого преступника?

— Русые... длинные...

— Насколько я знаю, с такими из колонии не выпускают.

— Значит, успел отрастить, — упрямо гнул я свое.

Бундулис устало махнул погасшей трубкой, сказал раздраженно:

— Оправдать можно любой абсурд, но толку-то от этого немного.

Из кабинета начальника я выхожу с некоторым сумбуром в голове. Так было все ясно, стройно, неотразимо логично! Преступник — лицо, уклоняющееся от контактов с милицией. Возможно, он сбежал из колонии, или с вольного поселения. В любом случае поиск приобретает конкретность. Тоже надо покопаться, тоже искать нелегко и непросто, но хоть знаешь, где и кого. А если преступление совершено обыкновенным парнем? Без ясно выраженных мотивов? В хмельном угаре? Под влиянием минуты? Тогда — худо, тогда сфера поисков расширяется до необозримых пределов...

Бурцев уже один в комнате. Склонив голову на плечо, он трудолюбиво что-то пишет. Мельком взглядывает на меня, и в уголках тонких губ уже змеится ехидная усмешечка.

— Что, Дим Димыч, произвели вливание? Крепись, старина, то ли еще будет! Нет, без смеха, взбодрить нашего брата порой очень даже невредно. Разозлят неправедным разносом — забегаешь, как наскипидаренный!..

Я не реагирую. Молча сажусь за стол и набрасываю план первоочередных оперативно-розыскных мероприятий. Надо срочно проверить по картотеке лиц, недавно освобожденных из мест лишения свободы. Посмотреть последние сводки-ориентировки. Составить список водителей, с которыми имел дело автодружинник Михаил Носков...

Внезапно дверь распахивается, в комнату врывается распаренный Лаздуп. Бросает передо мной оперативно-учетную карточку, смаху хлопается на стул. Усы победно закручены кверху — значит, надо ждать хороших вестей.

— Нашел я преступника, Дим Димыч! Валет это, его поганых рук дело!

Я рассматриваю фотографию Валерия Дьякова по кличке Валет. Массивный удлиненный подбородок, узкие, хищно приплюснутые, как у рыси, крылья носа, хмурые, озлобленные глаза. М-да, личность малосимпатичная. Но точно ли он?..

— Дим Димыч, разочарование исключено! Час назад имел беседу со знакомой дворничихой. Обрисовал ситуацию, сообщил приметы. Ну, она долго не мозговала: «Валерка Дьяков — больше некому!» С Дьяковым я знаком не первый день: хорош, когда спит — зубами к стенке. К нему без промедления! Открывает Булкина Ольга Павловна — его квартирная хозяйка. Выясняется: как в субботу ушел, так с тех пор не появлялся...

— В котором часу ушел?

— В двадцать два тридцать. Как раз передача «Шире круг» кончилась. Бабка стала спать укладываться и слышала, как дверь стукнула. И ушел, заметь, в светлом плаще, другого у него и нет.

Неужели подтверждается моя стройная теория насчет ранее судимого? Я просматриваю карточку Дьякова. Год назад вернулся из колонии. Отбывал срок за квартирную кражу, за ношение холодного оружия... Что ж, кандидатура перспективная.

— Будем проверять, Улдис Петрович! Берите машину и срочно за матерью таксиста. Предъявим ей фото Дьякова.

— Сюда доставить?

— Нет, в прокуратуру, к следователю Сушко. Я тоже туда отправляюсь.

Едва закрылась дверь за Лаздупом, раздается телефонный звонок. Снимаю трубку.

— Агеев слушает. Кто?.. Доктор Сеглиньш? Здравствуйте!.. Пока еще нет, но на след, кажется, вышли. Как состояние Носкова? Без изменений? Понятно... Что, что?!. Вспомнил имя преступника?!. Спасибо, доктор, это очень-очень важно. До свиданья!

Я кладу трубку на рычаг и победоносно взглядываю на Бурцева.

— Ну, отец, можешь поздравить, операция близится к успешному завершению, Потерпевший вспомнил имя преступника. Девчонка кричала: «Не надо, Валера!»

Бурцев отрывается от бумаг, ехидно прищуривается.

— Хороший ты мужик, Дим Димыч, и неглупый, вроде, но самоуверен — до потери сознательности. Уж очень кругленько у вас все получается! Знаешь, что надо делать, чтобы поймать льва в пустыне?

— Ну, ну, просвети темного, дай испить из родника твоей учености.

— Слушай и запоминай! Берут ситечко и начинают просеивать через него песочек. Песок отсеивается, лев остается в сите.

— Так то ж лев. А мы ловим шакаленка.

— Без разницы, Дим Димыч. Песочком зря пренебрегаешь.

— Отец родной, да коли нет его? Коли лев, то бишь шакаленок, сам на ловца бежит?

— Вот это и подозрительно!

— Скепсис, Игорь Константинович, хорош в умеренных дозах. Когда его слишком много, он становится катализатором пассивности и бездеятельности.

Ух, как я его!

Бурцев демонстративно зевает:

— Помоги, господи, нашему теляти, та вовка зъисты...

Это уже откровенно слабо, этим можно пренебречь. Я подбираю к фотографии Валерия Дьякова снимки еще двоих парней примерно такой же внешности, наклеиваю их на протокол предъявления на опознание. Теперь можно звонить в прокуратуру. Набираю номер, который мне дал Бундулис. Отвечает женский голос: «Прокуратура слушает».

— Девушка, соедините меня со следователем Сушко.

Короткий смешок, и тот же голос сразу строжает:

— Следователь Сушко у телефона.

Моя профессия требует не терять присутствия духа в самых рисковых переплетах. Но не в таких же!.. Откровенно говоря, я не самого высокого мнения о способности женщин к логическому мышлению, и мне вовсе не улыбается перспектива вести розыск под женским руководством.

Называю следователю свою фамилию, должность и звание. Тон — уныл и безрадостен. На его фоне голос Сушко звучит особенно напористо и энергично:

— Что-то вы не очень торопитесь с визитом, инспектор Агеев!

Я пробую вяло отшутиться:

— Мой начальник учит: «Поспешай с медленностью!» Да и нечем было порадовать.

— А сейчас?

— Кое-что проклюнулось...

— Так поспешайте немедленно! Я жду вас, инспектор!

Я оставляю дежурному телефон Сушко (на случай экстренного вызова) и отправляюсь в прокуратуру.

Галина Васильевна Сушко оказалась чуть постарше, чем я себе представлял. С первой же минуты я понял не без горечи, что на роль опекуна робкого, неоперившегося существа мне рассчитывать не приходится — у Галины Васильевны двухлетний стаж работы в должности следователя. На второй минуте мне открылись еще две истины: Сушко отлично ориентируется во всех тонкостях нашей работы, и в ближайшем будущем предстоит основательно пересмотреть свои допотопные взгляды на аналитические возможности женского интеллекта.

— Итак, Дмитрий Дмитриевич (я даже оглянулся — настолько не привык к полному величанию), подозреваемый установлен. — Голос ее звучал подчеркнуто официально, и это странным образом контрастировало с улыбчивым взглядом больших зеленовато-карих глаз, опушенных густыми черными ресницами. — Меня, как вы понимаете, интересуют потенциальные свидетели. Какие у вас основания считать, что Валерий Дьяков знаком с той девушкой?

— Во-первых, — начал я уверенно, — потерпевший утверждает, что они ссорились, а ссориться могут только люди знакомые. Вообще слово «ссора» вызывает у меня ассоциацию с чем-то интимно-семейным...

— Любопытно, — усмехнулась она краешком капризно изогнутых губ. — А как вы назовете столкновение в трамвае, в магазине, на улице между совершенно незнакомыми людьми?

— Стычка, схватка, потасовка...

Галина Васильевна рассмеялась звонко и белозубо.

— Ваши лингвистические изыскания, Дмитрий Дмитриевич, не лишены интереса, но давайте оставим их до более спокойных времен. Картина преступления рисуется мне совсем иначе. Парень в светлом плаще пристал на улице к незнакомой девушке, она стала отбиваться. Таксист Михаил Носков бросился на защиту девушки, дав ей тем самым возможность скрыться. И вот тогда-то преступник, взбешенный тем, что жертва ускользнула, кинулся с ножом на таксиста. Я беседовала с матерью таксиста, она считает, что это был обычный уличный приставала...

— Я и сам так думал, Галина Васильевна. Однако выяснилось, что девушка называла преступника по имени.

Тонкие брови Сушко сомкнулись почти в прямую линию.

— Вот как? Об этом вы мне не докладывали, инспектор Агеев!

— Только что узнал, Галина Васильевна. Был звонок из больницы. Девчонка кричала: «Не надо, Валера!»

...Постучавшись вошел Лаздуп, мгновенно сориентировался.

— Товарищ следователь, свидетель и понятые здесь. Можно приглашать?

Сушко легким жестом поправила волосы.

— Да, капитан, пожалуйста!

Лаздуп ввел понятых — парня и девушку. Они робко остановились у дверей. Сушко встала.

— Проходите поближе, товарищи, мы вас долго не задержим. Вы поприсутствуете на опознании, подпишете протокол. Капитан, пригласите свидетеля!

Вошла Ксения Борисовна — бледная, исхудавшая. Она долго всматривалась в фотографии и, наконец, нерешительно показала на снимок Дьякова, наклеенный над цифрой номер два.

— Вроде бы, этот... Только у того бандита прическа была другая...

— Здесь у него вообще нет никакой прически, здесь он острижен под нолик. По какому признаку опознаете подозреваемого?

— Подбородок похож, такой же продолговатый...

— Товарищи понятые! — голос Сушко звенит от волнения. — Прошу подойти к столу и убедиться: среди трех предъявленных фотографий свидетель указала на снимок номер два!..

СВОДКА-ОРИЕНТИРОВКА

О ПРОИСШЕСТВИЯХ ПО ГОРОДУ

II РОЗЫСК

Пардаугавским РОВД разыскивается ранее судимый Дьяков Валерий Леонович, 1958 года рождения, проживающий по улице Капсетас, 13, кв. 8.

Приметы: рост 170, худощавый, лицо овальное, глаза серые, нос с горбинкой, волосы русые. Одет: светлый плащ, синий костюм, рубашка клетчатая, туфли на микропоре.

При задержании сообщить инспектору Агееву по телефону...

4.

Сомнений больше не осталось — Дьяков. Начать, видно, придется с посещения квартирной хозяйки: она может подсказать, где искать Дьякова. Впрочем, возможно, даже разыскивать не придется: если Валет не подозревает, что милиция вышла на его след, он мог преспокойно вернуться домой.

Мы сели в ожидавшую нас у подъезда машину.

— Улдис Петрович, — обернулся я к устроившемуся на заднем сиденье Лаздупу. — Почему Дьяков нигде не работает?

Участковый безнадежно махнул рукой.

— Дважды предупреждал, а толку... Он ведь ушлый, знает законы наши ласковые. Устроится на работу, через месяц — расчет. Три месяца его не тронь — ищет, видишь ли, занятие по душе. Потом опять оформляется для близиру. И не работает, и тунеядцем не назовешь! Так и живет в свое удовольствие. Был бы он один у меня такой...

— Дружинников привлечь надо!

Кажется, год, проведенный в одном кабинете с Бурцевым, не пропал впустую — лихо я наловчился давать ценные советы.

Лаздуп взглянул с укоризной:

— Дружинники тоже без дела не сидят. И вызываем, и беседуем. Да ведь всех в вату не укутаешь, каждому своего ума не вложишь...

Над городом плыли бесформенные серые клочья облаков, из них сочился нудный осенний дождь. Прохожих было немного, и, как всегда в ненастную погоду, казалось, что все спешат по срочным, неотложным делам. Лишь одна пожилая женщина медленно и гордо шествовала по улице, демонстрируя всем-всем-всем пурпурно-голубой японский зонтик. Я невольно посочувствовал: такая красота, и никто не видит.

— Гена, притормози! — велел Лаздуп. — Валетова хозяйка.

— С таким шикарным зонтом? — удивился водитель.

— А ты думал, она в лохмотьях ходит? Нынешние бабки не хуже молодух следят за модой.

Я приоткрыл дверцу:

— Здравствуйте, Ольга Павловна! Может, вас подвезти? Сумка, я гляжу, очень у вас тяжелая.

Булкина заглянула в кабину, увидела Лаздупа.

— В такой компании отчего ж не прокатиться? Разговора-то все равно не миновать.

Она юркнула в машину, села рядом с Лаздупом.

— Ольга Павловна, — приступил я к делу, — что вы можете рассказать о своем квартиранте?

Булкина сердито стукнула зонтом в пол машины.

— Шалопай первостатейный, нахальной натуры человек! Сперва-то невинным теленочком прибросился, сиротинушкой горьким. Ну, я и смягкодушничала, пустила на жительство. А теперь и сама не рада. Соберет таких же, как сам, лохматоголовых, девиц наприглашает и взлягивают под пластинки. Пляшут, пока ноги не отвалятся... Живет, я тебе скажу, как кот в масле, что ни вечер — гульба. Откуда деньги берет — ума не приложу. На водку хватает, а как за квартиру платить, так карман пустой... Нет на него хорошей дубины — вот в чем трагедия! Заберите вы его от меня, дайте пожить спокойно!..

— Ольга Павловна, а кто к нему постоянно наведывается?

Морщины на лбу женщины сбежались к переносице.

— Есть у него дружок закадычный. Плюгавенький такой, все руки в карманах держит. Денег, что ли, много накопил?.. Никак у него не поймешь, куда смотрит: один глаз на нас, другой — в Арзамас.

— Виктор Лямин, по прозвищу Косой, — подсказал шепотом Лаздуп. — В одной колонии срок отбывали.

— Еще заходил к нему здоровый такой верзила, под притолоку ростом. Как звать не знаю, а кличку слышала — Дрын...

— Сергей Курсиш, — снова шепчет Лаздуп. — Ишь ты, заглядывает, значит...

— А женщины у него бывают?

— Как же, как же, — оживилась Булкина. — Похаживала к нему одна кралечка... Вся сплошь в импорте! Плащ — английский, сапожки — чешские, помада — польская, духи — французские... Ну, а нос-то — рязанский, за версту видать.

— Как она выглядит? Рост, фигура, волосы?

Ольга Павловна уселась поудобней, готовясь к детальному разбору достоинств и недостатков валеркиной зазнобы.

— Росточка крохотного, фигуры — никакой. Худущая — под дверь просунешь. На личико еще ничего — смотрится, но что касательно комплекции... Недоразумение на ножках, и весь тут сказ!..

— Вы хотели что-то про волосы, — осторожно направляю я разговор в нужное русло.

— Волосы хороши! — завистливо причмокнула рассказчица. — Что есть, того не отнимешь. Густые, черные и по плечам раскиданы. Волосы, я тебе скажу, — смерть мужчинам! Мне бы такие во младости, уж я бы собой распорядилась...

— Имя не вспомните?

— Не знаю, а врать не приучена. Один раз Валерке записку оставила, подписалась «Черныш».

Я бегло глянул на Лаздупа, он недоуменно дернул плечом.

— Когда она была в последний раз?

— Давненько, что-то у них вкось пошло. Сейчас к нему другая повадилась — рыжая. Ну, я тебе скажу, деваха — паровоз! Что тут, что там — есть за что ухватиться!..

— Ольга Павловна, — прерываю я словесный поток, — вы, наверное, очень спешите, нам просто неловко занимать ваше драгоценное время. Большая просьба: если появится ваш жилец, позвоните по этому телефону. Ну и, естественно, о разговоре нашем — никому. Разрешите, я помогу вам сумочку донести?..

— А ты, Дим Димыч, джентльмен, — усмехнулся Лаздуп, когда я снова сел в машину. — Надо же, до кухонной плиты сумку с продуктами доволок. На обед не приглашала?

— Пригласила. Только, говорит, не бери с собой того, усатенького, который забыл проверить, вернулся ли мой постоялец.

Лаздуп смущенно крякнул, крутанул левый ус:

— Усы мои не трожь, уши надеру.

— Носи, Петрович, на здоровье, нагоняй страх на супостата.

Как-то совсем незаметно, в рабочем порядке, перешли мы с Лаздупом на «ты». Что ж, я этому только рад — легче будет работать.

Теперь нам предстоит пройтись по связям Дьякова. Хоть и мало надежды, что застанем Валета у дружков, проверить не мешает. Надо непременно убедиться, что его по этим адресам нет. Без такой уверенности нельзя двигаться дальше. Непосвященному многое в нашей работе может показаться лишним и ненужным, даже скучным. И все же вернее, надежнее метода исключения пока еще не придумано. Именно этот метод помогает сужать круг поиска, сжимать кольцо окружения преступника.

Машина въезжает в новый жилой массив. Хороши, прекрасны даже, устремленные ввысь многоэтажные корпуса, но почему в бочку меда надо обязательно вляпывать ложку дегтя? Повсюду в хаотическом беспорядке валяются трубы, высятся горы засохшего цемента.

— Безобразие! — возмущается Лаздуп. — Дом сдали, а там хоть трава не расти.

— И не вырастет, Петрович. Не пробиться ей сквозь этот мусор. Если поглубже заглянуть, эти неряхи строители и нам работы прибавляют.

— Это как же? — любопытствует Гена.

— Психологический настрой создают, — начинаю объяснять я. — Воспитывают небережное отношение к добру вообще, к государственному — в особенности. Видит какой-нибудь недозрелый малый: бросили строители вполне годные трубы, засушили цемент. Деньги народные загублены, ущерб нанесен, а виноватых нет. Ах так, думает. Так, может, и мне ничего не будет, если я маленько пощипаю продуктовую палатку. Первый раз не поймали — понравилось, полез уже в магазин. Второй раз с рук сошло — совсем обнаглел. И так далее, пока милиция не остановит...

— Есть, Дим Димыч, в твоих словах щепотка истины, — поддерживает Лаздуп. — Я тут на днях застукал одного мальца. Спрашиваю: «Какого дьявола ты в продуктовый магазин полез, тебе что — есть нечего?» Ухмыляется: «Ворованный кус — слаще...» Начинаю узнавать про родителей, выясняю: мать работает на кондитерской фабрике, отец — на мясокомбинате. Оба привлекались к товарищескому суду за мелкие хищения. Вот и воспитали сыночка на нашу голову. От слишком сладкого куска — всегда горькая отрыжка...

Да, родители — это проблема. Все больше времени отдается телевизору, всяческим «междусобойчикам», все меньше — детям. Так говорят социологи, а они знают, что говорят. С беспризорностью покончено давно, сейчас в порядке дня — безнадзорность. Перевоспитанием недовоспитанных — вот чем приходится заниматься органам правосудия...

По указанию Лаздупа водитель подруливает к новому пятиэтажному зданию. Здесь живет Виктор Лямин.

Поднимаемся на третий этаж. Лаздуп нажимает кнопку звонка и сразу отступает влево. Я встаю по правую сторону от двери. Осторожность никогда не мешает, особенно если идешь к ранее судимому.

За дверью слышится легкий шорох.

— Кто там? — пищит девчоночий голосок.

— Открой, девочка, милиция.

— Мама, мама, опять милиция! — И удаляющийся топот детских ножонок.

Мы с Лаздупом недоуменно переглядываемся: «Что значит опять?»

Дверь нам открывает молодая еще женщина с годовалым младенцем на руках. Из-за ее спины пугливо выглядывает голенастая девчушка.

— Ну, что вам еще? — поднимает женщина поблекшие глаза, оплетенные густой сеткой преждевременных морщин. Сразу и не поймешь, чего больше в ее голосе: скрытой враждебности или безмерной усталости.

— Простите, нам нужно повидать вашего сына.

Женщина утирает глаза концом несвежего передника.

— Увезли его час назад. Приехали на милицейской машине и увезли. Этот высокий в штатском назвал свою фамилию... Кажется, Бирцев... или Бунцев...

— Может быть, Бурцев?

— Может, и Бурцев, я у него документов не спрашивала... Ведь говорила я Виктору, предупреждала, что добром не кончится. Года не прошло, как из колонии вернулся, клялся, божился — со старым кончено. И вот опять... А, может, еще разберутся, отпустят, как вы думаете?

Моя спортивная курточка почтения ей не внушает, все внимание Лаздупу, его капитанским погонам. Улдис Петрович неопределенно хмыкает:

— Смотря в чем его обвиняют...

— Склад будто обокрали на комбинате. Один он бы не полез, это его Валерка подбил.

— И часто Дьяков у вас бывает?

— Да что вы, или я враг своему сыну? Я этого прощелыгу на порог не пускаю! А что толку? Валерка только свистнет под окном, мой уже бежит со всех ног. «Витя, куда?» — «Я, мам, скоро...» Добегался! У него от рождения недостаток — косоглазие. Доктор очки прописал, не носит — стесняется. В школе дразнили, во дворе тоже... А разве он виноват? И сейчас, я уверена, его Валерка затянул, сам бы он не пошел... Товарищ капитан, вы там посмотрите, может, он не очень... Второй раз под суд, как такое пережить!..

Малыш, вырываясь из рук матери, пытается дотянуться до золотистых звездочек на погонах Лаздупа. Улдис Петрович придвигает плечо поближе — пусть потрогает.

Уходим, ничего утешительного на прощанье не сказав. Спускаясь по лестнице, Лаздуп говорит задумчиво:

— Не везет ей с мужьями, ну, никак не фартит. Первый пьянствовал, буянил, кулаки протягивал. Нынешний — и работяга, и малопьющий, а вот с Виктором не нашел общего языка, так чужими и остались. Отчиму с ним возиться неохота, матери — некогда, вот и спутался с пакостной компанией. И уже он — герой, уже Косой — не обидное прозвище, а воровская кличка. Сколько мне попадалось таких вот обделенных природой. Девчата их не любят, ребята дразнят. Очень остро переживают они свою неполноценность, потому и безобразят.

— Через преступление к самоутверждению?

— Что-то в этом роде.

— Все гораздо сложнее, Улдис Петрович, — размышляю я вслух. — Гомер был слеп, Байрон хромал... Людей сильных, волевых физический недостаток избавляет от мирских соблазнов, они дарят человечеству великие открытия, шедевры искусства. А слабые духом — ломаются. Нет у наших подопечных яркой и ясной цели в жизни, живут одним днем. Приверженцы гнилой романтики, рабы собственных страстей и желаний. Не в те руки попал Виктор — вот в чем причина...

В этот момент я очень нравлюсь себе: этакий эрудированный сноб, выставляющий напоказ свой интеллектуальный багаж — отчего, да почему, да по какому случаю?..

Лаздуп, хитро прижмурив глаз, почтительно кивает и вдруг одной простой фразой подводит итог всем моим ученым разглагольствованиям:

— Что говорить — дали мы зевака с этим Ляминым!

Мы садимся в машину. Лаздуп кладет руку на плечо водителю.

— Трогай, Гена, здесь уже до нас поработали. Поедем к Сергею Курсишу. Он же — Длинный, он же — Дрын...

В доме у Курсиша долго не открывают. Когда наконец дверь распахивается, я вижу высоченного парня с помятым, будто только с подушки, лицом.

— Спал, что ли? — Лаздуп проворно нырнул под руку верзилы и прошел в переднюю.

— А что, нельзя? — огрызнулся Курсиш.

— В канаве не рекомендуется, — спокойно ответил участковый, явно намекая на реальную ситуацию, потому что парень сразу скис.

— С Валетом давно встречался?

— Нужен мне ваш Валет! — угрюмо буркнул детина.

— А ты, Сережа, негостеприимный хозяин, — мягко укорил Лаздуп. — Пригласил бы гостей в комнату, чайком бы попотчевал. Или ты чай не употребляешь?

— Я все больше на какаву нажимаю, — ухмыльнулся верзила.

— Тоже красиво, Сереженька, тоже годится, — балагурил Петрович, а сам тем временем щупал взглядом вешалку, как бы случайно открыл дверь на кухню. — Мы тут с товарищем небольшой променаж совершали, дай, думаю, загляну к старому знакомцу. Ты уж меня, Сережа, не позорь перед другом. Я ему так тебя расписал, а ты вон даже стул не предложишь... Ну, что, долго еще нас в коридоре держать будешь?

— Проходите, чего там, — процедил сквозь зубы Сергей. — Сейчас чайник поставлю.

— Насчет чаю это я так, к слову. Мы люди трудовые, нам чаи гонять некогда. А, кстати, ты почему не на работе?

— Мне сегодня во вторую.

— Звонил я, звонил в твой цех. Мастер о тебе хорошо отзывается. Значит, оправдываешь мою рекомендацию, не подводишь, спасибо. Надо полагать, со старым кончено, а, Сережа? Убедился, что в колонии жизнь не сахар?

— Да уж, завидного мало, — мрачно пробасил Курсиш. — Второй раз не потянет.

— Вот и хорошо, вот и ладненько... — Лаздуп шагнул в комнату, мгновенно охватил ее взглядом. — Ты, Сережа, один в квартире?

— А кому тут еще быть? Отец в командировке, мать на работе.

— Так, так... Из дома сегодня не выходил?

— Нет еще. Да и куда пойдешь — вон какой дождь хлещет.

Лаздуп хитренько чему-то ухмыльнулся:

— Насчет дождя это ты верно подметил — сухим не вернешься. — Внезапно улыбка исчезла с его лица, в голосе появились жесткие нотки. — А теперь, Сергей, скажи правду, кого ты в задней комнате прячешь?

— С чего вы взяли? — сердито бормотнул Курсиш, и щеки его пошли розовыми пятнами.

— Это хорошо, Сережа, что краснеть не разучился. Плохо другое — зачем старших в обман вводишь? Ну-ка, расскажи, кто к тебе вломился, не вытерев мокрых ног? — Лаздуп пощупал коричневый плащ, висевший в прихожей. — Чей?

— Товарища одного, — увел глаза в сторону Сергей.

Лаздуп посуровел, от прежнего шутливого тона не осталось и следа.

— Вот что, Курсиш! Мы разыскиваем человека, совершившего тяжкое преступление. Есть основание подозревать, что он находится в этой квартире. Поэтому мы вынуждены ее осмотреть. Стой здесь, пока не позову. Пошли, Дим Димыч!

Мы подошли к двери, ведущей во вторую комнату, прислушались. Из-за тонкой перегородки доносился густой, смачный храп. Лаздуп легонько толкнул дверь. В мягком кресле, запрокинув голову на спинку, спал пожилой мужчина, обросший недельной щетиной. Перед ним на журнальном столике стояла недопитая бутылка водки, тарелка с квашеной капустой и солеными огурцами.

— Натюрморт в стиле раннего похмелянса, — проворчал Лаздуп.

Он подошел к спящему, довольно бесцеремонно растолкал. Мужчина дернулся, с трудом разлепил веки и уставился осоловелыми глазами на погоны участкового. Вскочил, чуть не опрокинув столик, заболботал торопливо и жалостно:

— Ухожу, Петрович, уже ушел. Я ведь на минутку, дождь потому что...

Лаздуп кольнул пьянчугу гневным взглядом.

— Ты, Сивцов, прекрати мне парня с пути сбивать. Я ведь твою приговорку знаю: «Водка — напиток большой крепости, но мы крепостей не боимся, мы их берем штурмом». Сергей только на ноги становится, а ты ему подножку. «Я падаю, и ты со мной». Так, что ли?

— И в мыслях не держал, Петрович, что ты, — суетился Сивцов, лихорадочно засовывая бутылку в карман. — Забежал после работы, чтоб, значит, посидеть с устатку... культурненько и аккуратненько... А Серега с беленькой завязал, оказывается. Подвел он меня, ах, как подвел... Пришлось одному почти всю бутылку выдуть. Легко ли это при моем-то здоровье?..

Он проворно шмыгнул в переднюю, сорвал с вешалки плащ и, не прощаясь, поспешно выскользнул за дверь. Правый ботинок у Сивцова, видимо, промокал — на полу оставался более четкий след.

— Отличный токарь, когда не пьян, — сокрушенно покачал головой Лаздуп. — Жаль, не часто это бывает... Сережа, что ж ты нам голову морочил? Мы тут черт-те что вообразили, а ты со своим напарником пузырек давишь.

Курсиш виновато переминался с носка на каблук.

— Не пил я, Улдис Петрович...

Лаздуп потрепал парня по плечу, для чего пришлось ему приподняться на цыпочки.

— И правильно, Сережа, держись, не поддавайся. Тут только начни, сам не заметишь, как покатишься... Мастерству учись, специалист он редкий, а больше, пожалуй, и нечему...

И снова мы усаживаемся в нашу «канареечку». Деликатный Гена ни о чем не спрашивает — все и так видно по нашим угрюмо-озабоченным лицам. Точнее, по моему — Лаздуп, похоже, доволен, что его питомец оказался на высоте.

Чтобы разрядить гнетущее молчание, Улдис Петрович принимается рассказывать одну из своих бесчисленных баек.

— ...Меня в милицию за бдительность взяли, а до того работал я на кирпичном заводе в сторожевой охране. В нашем караульном деле что главное? Первое — глаз, второе — наблюдение. Ну и, конечно, анализ ситуации. Такой был случай: заезжает на территорию машина. Накладные, доверенность — все в полном ажуре. Пропускаю машину во двор, стою, наблюдаю. Ничего примечательного — грузят и грузят. Только смотрю — водитель включился. Тут меня и забрало первое сомнение. Когда это было, чтобы шофер из-за баранки вылезал?..

— Не обязан, — компетентно подтверждает Гена.

— ...Ну, ладно, думаю, парень молодой, вышел подразмяться. Этот момент я себе кое-как объяснил. Однако недоверие потихоньку грызет. Уж больно слаженно идет работа. Ни свар, ни перекуров, такой темп взяли — рубахи промокрели. Ладно!.. Подходит машина к воротам, сигналит, чтоб выпустил. Я — в кузов. Гляжу — и мороз по коже: все кирпичи целехоньки, ни одного битого. Проанализировал я эту невероятную ситуацию, чувствую — дело нечисто. Тут в милицию и позвонил...

— Ворюги? — спрашивает Гена.

— Расхитители соцсобственности, — уточняет Лаздуп. — Все документы фальшивые: и накладные, и доверенность. Вот после того случая меня в милицию и приняли.

— За бдительность? — подмигивает Гена.

— За анализ ситуации, — солидно поправляет Лаздуп.

Вернувшись в отдел, я первым долгом набираю номер Сушко, докладываю бодрым тоном о безрезультатности поисков Дьякова.

— Этого можно было ожидать, — слышится спокойный голос следователя. — Видимо, установлены не все его связи...

Мы быстро согласовываем план дальнейших мероприятий по розыску Дьякова. К моему удивлению, Галине Васильевне известны такие детали милицейской работы, о которых я сам узнал совсем недавно. Ее советы конкретны и деловиты, остается лишь в точности их выполнить.

5.

Во вторник утром, едва я вернулся с оперативки у Бундулиса, раздался стук в дверь. На пороге вырастает могучего вида мужчина лет сорока пяти. Голова его упирается в притолоку, плечи еле умещаются в дверном проеме. Из-под локтя гиганта выглядывает уже знакомый мне Роман Фонарев.

— Здравствуйте! — густо басит здоровяк. — Нам Бурцев нужен. Не вы?..

Я указываю на стулья.

— Присаживайтесь, он скоро будет. А что у вас?

Посетитель шумно вздыхает:

— Происшествие у нас на комбинате — из ряда вон. Слышали, наверно, — склад обобрали. Четыре мешка с пряжей утянули — это же громадная сумма... И будто бы всему головой Витька Лямин. Вот уж этому никогда не поверю! Вы скажете — мастер, потому и защищает. Не скрою — обидно, повозился я с ним немало. Но я сюда не защищать его пришел, а разобраться по справедливости. Витька в этой краже пешка, настоящего главаря вам еще искать да искать...

С этими посетителями стоит потолковать поплотней: через Лямина можно выйти на Дьякова.

— Вы ничего подозрительного в поведении Лямина не замечали? Хотя бы в последнее время? — спрашиваю я.

Мастер оглядывается на Фонарева, тот недоуменно качает головой.

— Вроде бы нет, — подумав, отвечает мастер. — Безотказный был малый: что ни скажешь — сделает, куда ни пошлешь — пойдет. Беспрекословно! И работал подходяще. В передовиках, верно, не числился, но и лодырем не назовешь. Вполне крепкий был середнячок. И зарабатывал прилично... Прямо не верится... Что его заставило, чего не хватало?..

— А вы что скажете? — обращаюсь к молчаливому Фонареву. — Вы ведь вместе с Ляминым работали?

— Их верстаки рядом стоят, — уточняет мастер. — Я потому и взял его с собой, может, подметил что важное.

Фонарев конфузливо ерошит аккуратно причесанные волосы.

— Неловко как-то, Иван Николаевич. Вроде я пришел клепать на товарища...

На впалых щеках мастера взбухают крутые желваки.

— Выбыл Лямин из нашего товарищества, Рома. По собственной глупости и слабодушию. Рассказывай смело все, что знаешь.

Фонарев смотрит на окно, забранное прочной металлической решеткой, потом переводит взгляд на меня.

— По правде говоря, ничего особенного вспомнить не могу... Разве вот что... Любил Витька хвастануть своим уголовным прошлым. Может, этим все и объясняется... потянуло волка в лес...

— Нет, Рома, это не разгадка, — возражает мастер. — Носились мы с Ляминым, как с сырым яйцом. И все же проглядели, я — в первую очередь. Сережа Курсиш тоже сидел, а сейчас? Кто про него скажет что дурное?

— Все так, Иван Николаевич, но не забудьте, что именно Курсиш привел Витьку Лямина в цех. Сережка — парень хороший, но ему последнее время не до Лямина. То с новым рацпредложением возится, то в вечернюю спешит. Вот Витьку и потянуло к старым дружкам.

— Упустили, прошляпили, — твердит Иван Николаевич. — И я в первую очередь.

— Ой, да ни в чем вы не виноваты, — заскороговорил Фонарев. — Просто молодые много хотят и мало имеют. В отличие от старых, которые имеют все, но уже ничего не хотят. Вот Витька и решил исправить эту несправедливость.

Иван Николаевич усмехнулся:

— Работать, значит, мальчики, а есть — мужички? Смотри ты, какую базу подвел! Гниленькая, но база...

Фонарев тоже улыбнулся:

— Это у нас в курилке ребята тарахтели. Не сразу и сообразишь, что возразить...

— Вспомните, — обратился я к нему, — с кем дружил Виктор Лямин?

Фонарев теребит уже порядком взлохмаченные волосы.

— У проходной его часто поджидал один парень... небольшого роста... какой-то весь костистый... Я заметил — он все время сплевывал через плечо. То ли привычка такая, то ли он таким способом незаметно оглядывался...

Я кладу перед Фонаревым несколько фотографий.

— Посмотрите внимательно, нет ли здесь того парня?

Роман быстро растасовывает снимки и показывает на фото Дьякова.

— Похоже, что этот... — И вдруг вскакивает со стула. — Стойте, я же видел его в кафе «Пингвин». Он сидел с Витькой за дальним столиком, они, черти, глушили коньяк из фужеров...

— Когда это было?

Фонарев поднял глаза к потолку, зашевелил пухлыми губами:

— Сегодня вторник... воскресенье... суббота... в субботу мы работали... Пожалуй, в пятницу... Точно, в пятницу это было! Я зашел купить сигарет, а они дули коньяк. Целая бутылка на столе стояла!.. Вы думаете, они в тот вечер договаривались о краже?

Я промолчал. Каждый должен заниматься своим делом, самодеятельность может только повредить. Строить догадки и умозаключения позвольте уж нам, профессионалам, ваш свидетельский долг — сообщать факты. Со всеми подробностями и без искажений. Я достаю из стола несколько чистых листов бумаги, кладу перед Фонаревым.

— Напишите все, о чем рассказали.

Пока я беседовал с Фонаревым, зоркий глаз мастера углядел в раскрытой папке название уголовного дела. В меня упирается его строгий, требовательный взгляд.

— Жена говорила, что опознала преступника, который Мишу поранил. Нашли его?..

— Ищем, Иван Николаевич. Найдем — сразу сообщим.

Мастер тяжело поднимается, грузно ступая, идет к двери. На пороге оглядывается:

— Не дождусь я, видно, вашего коллегу, зайду в другой раз. Ты, Роман, тут тоже не рассиживайся, работа ждет.

Фонарев поднимает голову от бумаги.

— Хорошо, Иван Николаевич. Допишу свои показания и приду.

Я листаю папку с делом и напряженно размышляю — ну, почему мне так знакомо лицо Фонарева... Пухлые губы, то ли детские, то ли чувственные, круглый, картофелинкой, нос, маленький, безвольный подбородок... Определенно я его уже видел. В воскресенье, на квартире у Ксении Борисовны? Нет, раньше. Гораздо раньше...

— А ведь мы с вами из одной школы, — словно угадав мои мысли, говорит Фонарев. — Я в восьмом учился, а вы тогда уже десятый кончали. Вы меня, конечно, не помните, но вас-то все знали — ваша мать преподавала математику. Как здоровье Анны Викентьевны? Еще учительствует, или уже на пенсии? Передавайте привет, мы все ее очень любили...

Ответить я не успеваю, в кабинет стремительно входит Бурцев — бодрый и деятельный.

— Дим Димыч, сейчас приведут одного субчика... У тебя посетитель? Извини, подожду...

— Это к тебе, Игорь Константинович. Насчет Виктора Лямина.

— Даже так? Очень, очень кстати. Подсаживайтесь поближе, сейчас мы с вами побеседуем...

Бурцев пересаживает Фонарева к своему столу, вытаскивает бланки протоколов. Я к их разговору не прислушиваюсь, я малюю на бумаге унылую рожицу: страдальческая складка поперек лба, уголки губ пессимистически опущены. Уж не автопортрет ли я нарисовал? А что, момент очень даже подходящий. Если верить словам Фонарева, Валет замешан в краже шерсти на комбинате. И он же нанес ножевое ранение таксисту. Два преступления подряд. Возможно ли это?..

Показания Фонарева зафиксированы. Он прощается с Бурцевым, по-приятельски протягивает руку мне:

— До свиданья, Дима! Не забудьте передать привет Анне Викентьевне.

Я не сентиментален, но мне приятно, что маму любят и помнят.

— Непременно, Рома, передам. Надеюсь, ты был ее любимым учеником?

Фонарев смешливо морщит нос.

— Ну, может быть, не самым любимым... Но все равно она меня вспомнит.

— Друг детства? — спрашивает Бурцев.

— В одной школе учились...

— Ничего, паренек, смышленый, кой-чего рассказал. — Бурцев набирает номер, говорит в трубку: — Доставьте задержанного в семнадцатую комнату!.. Сейчас, Дим Димыч, приведут Лямина. Посиди, может, и для тебя что-нибудь найдется. Он, оказывается, был тесно связан с Валерием Дьяковым...

Стук в дверь, милиционер вводит угловатого, нескладного юнца. Он нервно передергивается и все время пытается спрятать руки в рукава. Я присматриваюсь — на левом запястье лиловая наколка: «В тюрьме мое сердце».

— Очень трогательное изречение, — язвит Бурцев. — Неужто так понравилось, что опять потянуло?

— Кореша накололи, — неохотно цедит Лямин. — Я не хотел, заставили...

— А в склад тоже заставили лезть? Или сам проявил здоровую инициативу?

— Ни в какой склад я не лазил, — угрюмо нагибает голову Лямин. — Убей меня бог из рогатки!

— Э, дружище, так мы с тобой не столкуемся, — огорчается Бурцев. — Я-то думал, что как человек бывалый...

— Как человек бывалый я требую доказательств!

— А ты, Витя, оказывается, фрукт! — удивленно поднимает брови Бурцев. — Хотя и незрел, но уже с червоточинкой. Ладно, перейдем к неоспоримым и, следовательно, неотразимым фактам. Первое — в субботу ты дома не ночевал. Где был?

— Загулялся, переспал в подвале. Не хотел мать беспокоить поздним возвращением.

— Кто это может подтвердить?

— Никто, я один спал.

— Допустим, хотя и маловероятно. Далее. В субботу днем ты подозрительно долго крутился возле склада...

— Кто, кто меня там видел? — вскидывается Лямин.

— Не все ли равно, Витя? Видели и в любую минуту могут это подтвердить.

Лицо Лямина передергивает гримаса ненависти:

— Да, прогуливался, и что с того? Где сказано, что возле склада гулять нельзя? Где и кем?

Бурцев устремляет на Лямина пристальный взгляд.

— Резонно!.. И все-таки, Лямин, есть у нас доказательство, что именно ты побывал на складе. Совершенно случайно в столе кладовщика оказался мешочек с трудносмывающейся краской. Тебя, Витя, погубила природная любознательность. Тебе захотелось непременно узнать: а что там звякает в этом мешочке, не деньги ли? И потом ты два часа просидел в ванной, но пятна так и не отмылись. Ну-ка, покажи руку!

Лямин медленно и неохотно выпростал из рукава правую ладонь. На тыльной стороне светилось ярко-оранжевое пятно. Так вот что он так старательно скрывал от наших нескромных взоров!

— Надеюсь, теперь, Лямин, взаимопонимание достигнуто? Кто был с тобой и где похищенная шерсть?

— Никто, я один все сделал.

— Один ты бы не пошел, Виктор. Ты ведь все больше по мелочи воруешь, тебе такими делами не положено заниматься.

— Значит, профессионально вырос, — криво усмехается парень.

— Нашел, чем хвалиться! — взрывается Бурцев. — Из мелкого вора стал расхитителем государственной собственности!

Лямин уткнулся лицом в ладони.

— Пропащий ячеловек, гражданин начальник! Совсем пропащий! И нет мне больше дороги в честную жизнь!..

Бурцев налил в стакан воды, протянул Лямину.

— Все зависит от тебя, Виктор. Твою вину может смягчить только чистосердечное признание.

Лямин зло оттолкнул стакан.

— Чего уж, сажайте без подходцев! Все равно впаяют на полную катушку...

Бурцев глянул на меня: «Подключайся!» Я придвинул стул, сел рядом с Ляминым.

— Значит, вы утверждаете, Лямин, что один вынесли с комбината четыре мешка с пряжей? Это с вашей-то малогабаритной комплекцией?.. Ай-ай-ай, Лямин, совсем вы не бережете своего здоровья, так ведь и надорваться недолго. Такой груз по плечу двоим, если не троим. Итак, кто был третьим?

— А второго вы уже знаете? — оборачивается Лямин и, поняв, что проговорился, кричит визгливо и отчаянно: — Никого со мной не было, я один, один, один!..

— Вторым был Валет, — тихо, как бы про себя, говорю я и вижу, как заюлили, заметались раскосые глаза задержанного...

6.

Мы с Лаздупом искали Валерия Дьякова, а он был совсем рядом, и пути наши не пересеклись по чистой случайности. Об этом я узнал несколько позже. А было так...

Валет уже вошел в подъезд, где жил Сергей Курсиш, как вдруг услышал шум подъезжавшей машины. Выглянул — и по глазам ударило ярко-желтой окраской нашей «канареечки». Перепуганным котом взлетел Валет на пятый этаж и сразу же принялся открывать люк, ведущий на чердак. Бешено колотилось сердце, заглушая звук шагов поднимающихся по лестнице людей. Шаги все ближе, ближе, а люк не поддается. «Заперли, сволочи!» Шаги затихли на третьем этаже. Валет осторожно глянул в лестничный пролет: «К Сереге путь держат... Одного знаю: Петрович-моралист, а кто второй?.. Кем же это заинтересовалась родимая милиция? Длинным? Навряд ли... Меня ищут! Неужели Косой трепанул?! Подзалетел Витька, а жаль. Вроде все было чисто сработано... Что-то неуютно становится, пора подрывать...»

Спуститься вниз Валет не рискнул — вдруг оставили кого на входе. Он сел на подоконник, закурил. «Косой будет молчать. Знает, чем кончится, если в раскол пойдет... Домой бы смотаться... Прихватить деньжат и чесануть из города, пока не перекрыли... А вдруг засада? Нет, не пойду. Перехвачу у Дрына, пусть попробует отказать... Ну, что они там застряли?..»

Внизу хлопнула дверь. Из квартиры Курсиша выбежал пожилой мужчина и, на ходу натягивая плащ, помчался по лестнице. «Кажется, Серегин напарник. Старик, старик, а ходулями перебирает бодро. Ишь, как припустил!.. Чем же это его так напугали красноперые?..» При мысли о том, что он сам едва избежал встречи с работниками милиции, Валета заколотил озноб. «Минутой позже подъехала бы машина, и вляпался бы я прямо на квартире у Сереги. Смеху было бы — рот порвешь!»

Щелкнул замок этажом выше, на площадку вышла молодая женщина, одетая в красную кофточку и зеленую юбку. Она держала за руку мальчонку лет пяти, на нем была зеленая курточка и красные штанишки. «Вырядились как на обложку!» Валет втянул голову в плечи, неприязненно отвернулся к окну.

— Мама, мама, а что этот дядя здесь делает? — мальчишка все оглядывался, пытаясь рассмотреть Валеркино лицо.

Женщина с тревожной торопливостью прошла мимо, ее голос послышался уже внизу:

— Дядя кого-то ждет, волнуется и курит...

— А зачем он курит?

— Дядя не бережет своего здоровья, ему не хочется долго прожить...

«Ха, тоже мне Макаренко в юбке! Ошибаешься, голуба, хочется мне жить, и не как-нибудь, а с шиком. Чтоб, не моргнув, швырнуть швейцару в пасть десятку, чтоб вилась вокруг стая фирменных девочек, на все для тебя готовых! Чтоб смотрела тебе в рот и ловила каждое твое слово кучка прихлебал!.. А ты этак небрежно подскочившему подавале: «Эй, чернофрачник! Организуй-ка нам коньячку самого-самого и закусон соответственно. Для разгону! А там посмотрим!..» Это жизнь, я понимаю! Все остальное — уныние и серость... В Сочах сейчас самый сезон, вот бы куда махнуть. Море, солнце, девоньки!.. А на какие шиши?..»

Валет так ушел в свои мечты и планы, что проморгал момент, когда работники милиции уходили из квартиры Курсиша. Увидел их уже садящимися в машину. «Тюхтя! А если б они вздумали подняться выше? А, все равно бежать некуда...»

Валет дождался, пока уедет машина, и позвонил в квартиру Курсиша.

— Ты?! — Сергей был поражен.

Валет уверенно шагнул за порог.

— Шары навыкат, удивлен до опупения. Чему, спрашивается?

— Ты никого не встретил на лестнице?

— Как же, как же! Мы с Петровичем очень даже приятно раскланялись, поговорили за жизнь. Он, как всегда, поинтересовался, когда же я начну работать, я, как всегда, заверил — на днях. На том и расстались. А что им здесь надо было?

— Тебя искали!

— А вот это с их стороны напрасные хлопоты. Ищут преступников, а я, как ты знаешь, рядовой гражданин с незапятнанным прошлым и перспективно-заманчивым будущим.

— Облако в арифметику — вот твоя перспектива!

— Что-то ты, Серега, сегодня мрачно настроен. С чего бы?

— Слушай, Валет, кончай баланду травить, мне скоро на работу.

Дьяков глумливо ухмыльнулся.

— А, я совсем забыл, ты же перековался, вкалываешь в поте мурла. И сколько кинули?

— Хватает...

— А все же? Может, и я надумаю.

— С прогрессивкой около двухсот.

— Вот видишь — около. А мне нужно — свыше. Извини, не подходит.

Курсиш тоскливо переминался с ноги на ногу. Чего ему надо, этому приставучему типу с холодными, наглыми глазами? Уж не пришел ли звать на дело? Ну, нет, сыт по горло!..

...Отмечали в теплой мужской компании день рождения Витьки Лямина. Выпили — показалось мало. Кто-то из парней постарше намекнул, что хотя магазин уже закрыт, но достать вина можно. Нужно только немного сноровки и много смелости. Ну-ка, кто у нас самый бесстрашный?.. Полезли два орла-удальца: сам именинник и Сергей. Сложили в рюкзак пять бутылок шампанского, десять коньяка, пятнадцать плиток шоколада. Собрались уходить, и тут нагрянула ночная милиция. И был суд, и был приговор...

В колонии они с Витькой дали друг другу слово никогда больше не нарушать закона. А потом Витька сошелся с Валетом, тот постепенно прибрал его к рукам. Всё о чем-то шушукались, когда подходил Сергей, умолкали... Вернувшись домой после отбытия наказания, Курсиш пытался поговорить с Виктором, напоминал о клятве.

— Что ты с Валетом связался? — предостерегал Курсиш. — Опять спалиться хочешь?

— Попадаются одни дураки, — твердил Виктор. — Мы с тобой тогда по дурости влипли, по неопытности.

— Салага ты, салага, тебе скажут, ты и рад повторять. Хочешь, в цех к нам устрою?

— Давай, — равнодушно соглашался Лямин. И не приходил к условленному часу.

Однажды Сергей решил зайти к Дьякову. Дверь ему открыла сухонькая старушка в пестром атласном халате.

— А, Дрын, — высунулся из своей комнаты Валет. — Проходи!

На старинном буфете из мореного дуба в чинном порядке расположилась устрашающая армада пустых бутылок с завлекательными этикетками.

— Бедовая у тебя коллекция, — усмехнулся Сергей.

— Соединяю приятное с приятным. Давай тяпнем для пополнения коллекции. — И он вытащил из шкафчика бутылку джина.

— Слушай, Валерка, оставил бы ты Витьку в покое. С таким «шефом» недолго ему гулять на свободе...

Валет отставил рюмку, зло прищурился:

— Ты ему кто — брат, сват или шурин по материнской линии?

— А ты?

— Я — сосед по нарам. Бывшим. Твой приятель — бывший — проходит у меня школу жизни. Сечешь?

— Я бы предпочел, чтоб он остался неграмотным. Хотел устроить в цех — не идет. Вот она, твоя наука!..

Валет задумчиво перекатывал в пальцах пустую рюмку.

— А знаешь, Серега, ты, пожалуй, прав. Хватит парню лодыря гонять, пора прибиваться к берегу. Ты где вкалываешь, не расслышал?

— На камвольном комбинате.

Валет даже подскочил.

— О, богатое заведение! Если смазать руки медом, кое-что прилипнуть может...

— Об этом не мечтай! Там контроль — будь здоров!

— Ох, рано встает охрана... Ладно, Серега, я препятствовать не стану. Скажу больше — буду горячо рекомендовать...

После того разговора Витька на удивление быстро согласился пойти в цех учеником слесаря. Правда, виделись они нечасто — работали в разных сменах. Потом Сергей увлекся одним усовершенствованием и совсем забыл о Витьке, о Валерке. И вот неожиданное посещение работников милиции, и этот странный визит Валета. Что же ему все-таки нужно?

— Слушай, Длинный, хоть ты и перекованный, а старое добро обязан помнить. Кто тебя в зоне заслонил от Жорки Бузотера?..

Этот случай Курсиш запомнил до мельчайших подробностей. Жорка — здоровенный малый с бычьей шеей — кинулся на него без всякой причины, и туго пришлось бы Сергею, но на выручку подоспел Валет. Он шепнул Жорке пару слов на ухо, и тот мгновенно остыл. Много позже Сергей узнал, что это была хорошо разыгранная инсценировка. Валет сам уговорил Бузотера напасть на новичка, сам же и защитил. Чтоб чувствовал себя обязанным. Мало ли — авось, в будущем пригодится. Вот и пришел такой момент — надо отдавать должок.

— Решил я, Серега, податься в теплые края. На первых порах мне хватит рублей триста, взаймы, естественно. При твоих доходах — это не расход. А чтоб ты не сомневался, что я тебе их верну, спрячь пока этот пакетик. Тут товару — на все пятьсот.

Валет вынул из-за пазухи аккуратно перевязанный сверток, протянул Сергею. Тот медленно покачал головой.

— Денег у меня нет, я все до копейки отдаю матери.

Валет презрительно оттопырил нижнюю губу.

— Маменькиным сынком заделался, пай-мальчиком стал? Ладно, черт с тобой, перебьюсь. Схорони хоть пакет до моего возвращения.

— А потом трястись, как студень, прислушиваться к каждому шороху?.. Нет, Валет, с меня довольно. Сказано — завязал, и точка!

— Дрейфишь, паскуда! — яростно замахнулся Дьяков.

Сергей перехватил занесенную для удара руку Валета и, заломив ее за спину, повел непрошенного гостя к дверям.

— Ладно, Длинный, мы еще свидимся, — шипел в тоскливой злобе Дьяков. — Ты еще меня попомнишь!..

— Гуляй, гуляй! — хмуро отвечал Сергей, выталкивая Валета на лестницу.

Спустившись вниз, Дьяков приоткрыл дверь подъезда, осторожно выглянул. Никого, путь свободен. Он поднял воротник, надвинул берет поглубже и ходко зашагал от дома. На троллейбусной остановке дождался, пока все войдут, сам вскочил последним. Пора, пора рвать когти, но прежде надо навестить одного человечка...

...С Эриком Заринем Валет познакомился случайно. Шел мимо школы, видит — бежит по ступенькам, размахивая портфелем, пунцовощекий мальчуган. И весь прямо-таки светится.

— Что, Шкетик, пятерку получил? — остановил его Дьяков.

— He-а! — мотнул головой мальчуган. — Меня из класса выгнали.

— Лихо! А за какую шкоду?

— А я три раза кошкой мяукнул и два раза петухом.

— Петухом мяукнул? Ну, ты юморист!..

Дальше пошли вместе. Валет щедро угощал мальчишку мороженым, исподволь выведывая нужные сведения. Отца Эрик не помнил, тот ушел из семьи незадолго до его рождения. Мать весь день была на работе, частенько прихватывала и сверхурочные, чтобы ее единственный сыночек ни в чем не нуждался. Учился Эрик прилично, вот только ничего не мог поделать со своим проказливым нравом. То принесет в школу живого мышонка — «девчонок попугать», то вымажет клеем учительский стул, то еще какую-нибудь каверзу учинит. Учителя упрекали мать за то, что плохо воспитывает, мать, ссылаясь на занятость, винила школу, что не может совладать с одним озорником...

Пока шли дебаты, кто в ответе за Эрика — семья или школа, воспитанием подростка всерьез занялся Валет. С боязливым восхищением слушал мальчишка россказни о привольной воровской жизни, полной увлекательных похождений. По речам Валета выходило, что все воры — люди смелые, умные, находчивые, и только нелепая случайность приводит их на скамью подсудимых.

— Если умненько повести дело, все будет в ажуре. Держись меня, Шкетик, со мной не пропадешь...

Впервые уверовал Эрик в удачливость своего старшего друга после того, как они вдвоем залезли в киоск Союзпечати. Валет взял деньги, янтарные украшения, а Эрику отдал марки, значки, авторучки...

— Спрячь пока у себя в сараюшке. И не забудь замки навесить. Один — на дверь, другой — на губы.

Приобщившись к тайне, Эрик заважничал, на своих одноклассников он теперь посматривал свысока. «Жалкие зубрилки! Что вы знаете о романтике ночных вылазок, об опасности и риске?..»

Для Валета эти набеги были средством к безбедному существованию, для Эрика — захватывающей игрой. И уж совсем покорил Валет сердце мальчугана, открыв ему однажды свой тайник. Под выпиленной в полу доской хранился завернутый в холщовую тряпку трофейный пистолет «вальтер».

— Валера, дай подержать! — взмолился Эрик.

— На! Только аккуратней, он заряжен.

На вспотевшую от волнения мальчишескую ладонь лег пистолет — настоящий, с боевой обоймой. Вот было б здорово засесть где-нибудь в потайном месте и стрелять, стрелять, стрелять в наступающих врагов. Как в кино!.. Но ведь то кино. А в жизни: где они — враги?

— Валера, а в кого ты собираешься стрелять?

— В кого? — прищурился Валет. — Кто будет покушаться на мою свободу, в того и выпалю. Понял, Шкетенок?!

Эрик вздрогнул — всегда насмешливые глаза Валета сверкали яростью и злобой. Дьяков понял, что малость перехватил.

— Я пошутил, Шкетик, — успокоил он Эрика, мягко отбирая пистолет. — Мне его подарил один хороший друг, на память. Пусть лежит, есть ведь не просит. Но смотри, если кому хрюкнешь. Из-под земли достану!..

— Могила! — зябко поводя плечами, поклялся Эрик. Теперь, когда он знает самую страшную тайну Валета, назад, к тихой, бестревожной жизни, дороги нет. А, ладно, будь что будет!..

Эрик жил на окраине, в доме, куда еще не дотянулись блага цивилизации. Валет вошел во двор, сплошь заставленный дровяными сарайчиками, свистнул. И тотчас по лестнице дробно затопотали быстрые мальчишеские ноги. Эрик сбежал с крыльца и кинулся к Валету.

— Валерка, беги, мы пропали!

— Тихо ты, шмакодявка! — Валет схватил мальчишку за шиворот и понес, как котенка, за сарайчик. — А теперь рассказывай. Четко, внятно, без эмоций!

— Косого взяли, как же это, Валера? Ты же говорил, если умненько обстряпать... Я больше не хочу, я боюсь... Это было так страшно... Я стоял в соседнем подъезде и все видел. Он шел с заложенными назад руками, с опущенной головой. Он был такой маленький и жалкий... И ничего геройского... И я представил, что и меня вот так же... И все будут смотреть, и никому меня не будет жалко... кроме мамы... Не хочу! Не хочу! Не хочу!..

— Цыц, малявка! — Валет одним ударом свалил Эрика на землю. — Разнюнился, тошно слушать. Запомни — назад пути нет, пойдешь со мной до конца. Никто нас не видел, Косой будет молчать. Я на время скроюсь, пока тут все не утихнет. Товар надежно упрятал?

— Я его дровами закидал, — всхлипнул Эрик.

— Молодец, Шкетенок, из тебя выйдет классный конспиратор. Жди, я скоро вернусь, вот тогда заживем. Но если кому-нибудь пикнешь — в стенку вмажу! Ты меня знаешь, я зря болтать не люблю...

Размазывая по щекам слезы пополам с дождем, мальчишка смотрел, как его кумир, втянув голову в плечи, поспешно уходит со двора. Эрик слизнул кровь с разбитой губы и поплелся домой.

7.

И снова вороватые огляды через плечо, снова привычный прием — последним в троллейбус. «Хвоста» как будто нет... Чертов Шкетенок, угораздило же связаться с малолеткой. Ненадежен, как украденный паспорт. А где взять надежных?.. Нет, определенно пора подмывать и, видимо, надолго, если не навсегда. Здесь начинает припекать... Пока не поздно — на вокзал и — прощай, Балтика, здравствуй, Черное море... «Пистолет!» — вдруг обожгла мысль. Его надо забрать любой ценой! А если засада? Жаль, Шкетик расклеился, послать бы его на пробу... Спокойно, Валера, без паники. Дома они, конечно, уже побывали, Петрович мой адрес знает. Не застали, пошли по корешам... Косой... Длинный... Старуха рассказала, что я две ночи не был, вывод — домой больше не придет. Они меня держат за умного, а я прикинусь Иванушкой. Но сперва надо проверить...

К двухэтажному, кирпичной кладки дому, с тыльной стороны примыкали многочисленные сараюшки и мелкие клочки земли, где жильцы выращивали цветы и фруктово-ягодную всячину. К дому Валет подкрался огородами и долго стоял за кряжистым ясенем, настороженно всматриваясь и вслушиваясь. Тишина. Безлюдье. Только в песочнице под навесом одиноко ползал белобрысый Колька — сын соседки с первого этажа. «Вымираем понемножку, — криво усмехнулся Валет. — И поиграть-то бедняге не с кем».

Он поднял с земли камешек и бросил в свое окно. Кажется, никого. Стараясь держаться ближе к стене, короткими перебежками пробрался к входной двери, скользнул в подъезд. Поднявшись на второй этаж, хотел открыть дверь своим ключом, но передумал. Нажал кнопку звонка и сбежал на марш ниже.

Вышла Булкина — его квартирная хозяйка, погрозила в пустоту: «Уж эти мне озорники!» Повернулась уходить, и тут показался Валет. Наставил палец пистолетом:

— Кых! Кых!

— Валерка, ты?!. — В голосе старушки звучал откровенный испуг.

Валет изысканным жестом приподнял берет:

— Ольга Павловна, хозяюшка дорогая, мой вам молочно-диетический привет! Извините, если причинил беспокойство своим долгим отсутствием... Ответственная командировка, немного задержался... У меня без меня кто-нибудь был?

— Из твоих приятелей — никого.

— А из неприятелей?

— Кое-кто наведывался, — многозначительно сказала Булкина, пропуская Валета в квартиру. — Да ты и сам, поди-ка, знаешь?

— Догадываюсь, хозяюшка, догадываюсь. Передавайте приветик при случае! Молочно-диетический, естественно...

Дьякон стремительно прошел в свою комнату, закрылся. Ольга Павловна прислушалась: заскрипели дверцы одежного шкафа.

«Никак в дорогу навострился мой постоялец... А кто за квартиру будет платить? За свет, за газ, за электричество? Полгода не плочено! Ну, уж не-ет...»

Оставив дверь открытой, Булкина тихонечко вышла из квартиры и заспешила через дорогу к телефону-автомату...

А тем временем допрос Виктора Лямина продолжается.

— ...Зря, Виктор, уперся, — увещевает Бурцев. — От фактов все равно не скроешься. За день до кражи вы пили коньяк в кафе вместе с Валерием Дьяковым по кличке Валет. В тот вечер вы и договорились совершить кражу...

— Кто, кто меня там видел? — истерично кричит Лямин.

— Не все ли равно кто? Показания свидетеля зафиксированы письменно, в любой момент я могу устроить вам очную ставку. Итак, где похищенная шерсть?

— Не знаю, ищите сами!

— Сколько человек было с вами?

— Один я там был, больше никого, — упорствует Лямин.

Бурцев с трудом скрывает раздражение.

— Благородно, Лямин, но непрактично. Ваших подельников мы все равно разыщем, но скидки за чистосердечное признание уже не ждите. Вот так, Витя, может, одумаешься, пока не поздно?..

Лямин в ответ сердито сопит. Затянувшееся молчание прерывает неожиданная телефонная трель. В трубке слышится испуганный и запыхавшийся женский голос.

— Милиция?.. Это я, Булкина... Вернулся постоялец... шкафом скрипит... Видать, в странствие надумал...

Я прикрываю трубку рукой:

— Ольга Павловна, слушайте меня внимательно. В квартиру больше не возвращайтесь, это опасно. Ждите нас возле дома, мы выезжаем немедленно.

Я вынимаю из сейфа пистолет, вставляю магазин с патронами.

— Дим Димыч, может, помочь? — спрашивает Бурцев.

— Возьму Лаздупа, справимся, — беспечно отмахиваюсь я.

Ольга Павловна меня не послушалась, и это едва не кончилось трагедией.

Позвонив в райотдел, она вышла из телефонной будки, постояла у ворот. Небо заволокло окончательно, из облачной серости все сочился нудный, нескончаемый дождь. Булкина знобко передернула плечами. «Шаль бы накинуть, выбежала как оглашенная... Когда еще они приедут?.. Прошмыгну, авось не заметит. А и заметит, что за беда? Скажу — за хлебом ходила».

Булкина бесшумно вошла в квартиру и... машинально захлопнула дверь. Из комнаты тотчас выскочил Валет, в руке у него холодно поблескивал пистолет.

— Куда это вы отлучались, любезная хозяюшка? И главное — зачем?.. — Валет был весь как сжатая пружина, в голосе звучала скрытая угроза.

— За хлебом я ходила, за хлебом, — растерянно лепетала старушка, не сводя завороженного взгляда с оружия.

— И что ж с пустыми руками? — Валет все больше мрачнел. — Очередь, что ли, велика? Или не завезли вашего любимого?..

— Не завезли, не завезли, — обрадованно закивала Булкина, бочком продвигаясь к своей комнате. — И очередь опять же... За бубликами...

— Врешь, старая карга! — Валет одним прыжком подскочил, занес над ее головой пистолет. — Убью, если продала!

Слабо охнув, Ольга Павловна повалилась на пол в глубоком обмороке. В дверях раздался звонок. Валет подошел на цыпочках, прислушался. Осторожно, стараясь не звякнуть, навесил цепочку. Пробежал в свою комнату, встал сбоку от окна, выглянул наружу. У стены стоял, поглядывая наверх, крепкий жилистый парень в спортивной куртке.

«Обязанности распределили четко. Только фигушки, меня так просто не взять...»

Вспомнив, что окно хозяйки выходит на другую сторону, Валет выскочил в коридор, перешагнул через старуху, вбежал в ее комнату...

Я стою, вжавшись в холодную кирпичную стену, и напряженно прислушиваюсь к тому, что делается наверху, в комнате Валета. Но там все тихо. Створки окна распахнуты настежь, отчетливо слышны протяжные звонки в дверь — это Лаздуп.

«Неужели успел сбежать через окно?» — мелькает беспокойная мысль. Но тогда на земле остались бы вмятины. Нет, нет, он там, наверху, просто затаился...

Внезапно за углом дома слышится глухой удар о землю. Ах, мудрец, пробрался в комнату хозяйки и спрыгнул из ее окна!

Низкорослый крепыш приземлился с пистолетом в руке и теперь прячет его в карман. Меня он пока не видит, я стою за его спиной.

— Не ушибся, парашютист? — В моем голосе торжествующая насмешка.

Спина Валета вздрогнула, рука судорожно дернулась к карману.

— Не двигаться! Руки за голову!

Валет медленно поднял руки вверх и вдруг рванулся вперед, к песочнице, где «выпекал» куличи белобрысый мальчонка лет трех-четырех.

— Стой! — кричу я. — Стой, стрелять буду!

Но Валет не останавливается. Расчет преступника безошибочен: он знает, стрелять я не стану — там ребенок. Сейчас главное для него выиграть время — во дворе полно сараюшек, за которыми легко укрыться, сразу за сараями — садовые участки.

Где же Лаздуп? Даю предупредительный выстрел вверх. Валета не видно, успел скрыться за дровяником. Пригибаясь, бежит вдоль стены Лаздуп. Как всегда в тревожную минуту, усы его топорщатся особенно воинственно и грозно...

— Осторожно, у него пистолет, — предупреждаю я.

Лаздуп что-то прикидывает в уме, говорит:

— Мы вот что сделаем. Ты, Дим Димыч, особо не высовывайся, но следуй за ним неотступно. А мы с Геной поедем в обход, я знаю примерно, где он выйдет...

Ежесекундно озираясь, Валет перебегает от одного сарая к другому, постепенно продвигаясь к коллективному саду. Там плодовые деревья, кусты, там легче уйти незамеченным. Однако пока я не выпускаю Дьякова из поля зрения. Сейчас он укрылся за длинным, сараем, стоящим на краю огромного садового участка. Я скрытно подбегаю, прислушиваюсь.

К сараю прислонена лестница. Осторожно поднимаюсь на крышу, подползаю к другому краю. Уловив подозрительный шорох, Валет поднимает голову. Я прыгаю и неудачно: правая ступня натыкается на незамеченный в траве кирпич и подворачивается — в глазах темнеет от остро полоснувшей боли. Воспользовавшись секундным промедлением, Валет бросается бежать, петляя между кустами малины и смородины. Прихрамывая, кидаюсь вдогонку. Однако время потеряно: преодолев забор, отделяющий садовые делянки от улицы, я выбегаю на мостовую, но Валета нигде нет. Из подъехавшей машины выскакивает Лаздуп, бросается ко мне.

— Дим Димыч, ты что хромаешь? Неужели Валерка?..

— Пустяки, ногу подвернул. Валет исчез, надо искать.

— С Валетом успеется, сперва надо ногу починить. Ну-ка, сядь!

Я все еще в азарте погони.

— Петрович, он где-то здесь... не мог далеко уйти...

Лаздуп силой усаживает меня на траву, точными, четкими движениями ощупывает ногу:

— Хранит тебя судьба, Дим Димыч, пустяшным вывихом отделался. С такой травмой тебя ни одна больница не примет. Ну-ка, держись, сейчас мы слегка тряханем твои кости...

Лаздуп упирается ботинком в мою здоровую ногу и с силой, с особым вывертом дергает к себе больную. И снова острейшая боль пронзает меня насквозь. И все, и кончено, кроме тупого нытья в подъеме, я больше ничего не ощущаю. Ай, да Лаздуп, ай, да костоправ!..

Из-за угла, завывая сиреной, выскакивает юркий милицейский «козлик» — прибыл кинолог с собакой. След совсем свежий, овчарка, возбужденно поскуливая, рвется вперед. Кинолог Ромуальд — высокий плечистый парень с пышной шевелюрой медно-рыжих волос — держа собаку на длинном поводке, едва за ней поспевает. Мы — Лаздуп, Гена и я — стараемся не отставать.

След приводит к недостроенному зданию. Собака, нетерпеливо повизгивая, рвется внутрь. Кинолог вопросительно смотрит на меня — пускать?

— Пускай! Преступник вооружен, входить опасно.

Ромуальд отстегивает поводок, шепчет последнее напутствие:

— Не горячись, Кора, бери его с умом...

Овчарка устремляется в дверной проем. Немного погодя отправляется вслед кинолог. Гену мы оставляем у входа, сами тоже начинаем подниматься. Третий этаж... четвертый... Через секунду мы слышим почти одновременно хлопок выстрела, яростное собачье рычание и отчаянный звериный вой.

— Скорей туда! — приказываю кинологу. — Она его загрызет!

Ромуальд, перепрыгивая через три ступеньки, мчится на звук выстрела. Подбегаем и видим распростертого на полу Валета, тщетно пытающегося выбраться из-под навалившейся на него овчарки. Над преступником с пистолетом в руке стоит Ромуальд.

— Он убил мою Кору!.. — Губы кинолога дрожат от горя и ненависти. — Мерзавец, какую собаку сгубил!..

Присев на корточки, Ромуальд все гладит и гладит лобастую голову овчарки, стараясь не смотреть на кровавую рану в шее. Кора осталась верна служебному долгу до конца: смертельно раненная, она все же успела повалить преступника и не дала ему выстрелить еще раз — пистолет валяется в стороне.

Валета сотрясает мелкая дрожь, он беспрерывно облизывает кисть правой руки, из которой сочится кровь.

— Будьте свидетелями, я стрелял в порядке самозащиты. И что это вообще за порядки — на людей собак спускать?

— На людей... — поднимает голову Ромуальд. — На людей Кора не бросается!

— А я, значит, не человек уже, скот я, значит, да?.. Все слышали? Нарушение процессуальных прав, оскорбление личности! За такие комплименты недолго и жалобу накатать. В порядке прокурорского надзора...

Гримасничая и подвывая, Валет демонстрирует свою руку.

— Вот что ваша псина проклятая натворила! А если бы в горло вцепилась? Лежал бы я здесь трупом смердящим! Укол мне теперь делать надо, вдруг она бешеная?..

— Тут ты прав, Дьяков, на бешенство тебя проверить не мешает. — Лаздуп надевает на левую руку Валета наручник, пристегивает цепочку к своей правой руке. — Ну, хватит балаганить, пошли!

Мы направляемся к машине. Позади, сгибаясь под тяжестью взваленной на плечи Коры, идет Ромуальд. Желто-коричневые глаза овчарки уже подернулись безжизненной тусклиной...

СВОДКА-ОРИЕНТИРОВКА

О ПРОИСШЕСТВИЯХ ПО ГОРОДУ

III ЗАДЕРЖАНИЕ

20 сентября, в результате проведенных оперативно-розыскных мероприятий, задержан и водворен в ИВС Дьяков Валерий Леонович, подозреваемый в нападении на таксиста Носкова и краже шерсти с камвольного комбината.

8.

Когда мы вернулись в райотдел, Бурцев все еще допрашивал Лямина. На мой безмолвный вопрос он кисло усмехнулся:

— Темнит наш Витя. Уперся на первоначальных показаниях, и ни с места...

— Поня-атно, — насмешливо протянул я. — Овца так любила своего барана, что даже пошла вместо него на шашлык.

Лямин затравленно зыркнул на меня.

— Убейте, ничего больше не скажу!

Я открыл сейф, положил туда пистолеты — свой и Валета.

— Послушайте, Лямин, только что задержан ваш приятель Валерий Дьяков. Теперь все зависит от того, кто первый начнет говорить правду. Вы-то знаете Дьякова лучше нас: для своего спасения он никого не пощадит, утопит вас, как кутенка. Кстати, почему вы не предупредили, что Дьяков вооружен?

— Я не знал, не знал про пистолет, — зачастил вдруг Лямин. — Он говорил, что у него есть «пушка», грозил, запугивал, но никогда не показывал. Я думал, он арапа заправляет, а оказалось...

— А оказалось, Лямин, целый букет. Хищение государственной собственности, ножевое ранение таксиста, сопротивление работникам милиции. Прямо скажу, неуютно тебе будет сидеть с Дьяковым на одной скамье. Отблеск его «подвигов» падает и на тебя — его ближайшего друга и помощника.

— Это все он, он! — закричал, зажестикулировал Лямин. — Он уговорил устроиться на комбинат, он навел на склад. Он мною помыкал как хотел, я у него в «шестерках» бегал...

Бурцев писал протокол, я продолжал допрос:

— Кто был с вами третьим?

— Не знаю, чтоб мне век свободы не видать, — захлебывался в приливе откровенности Лямин. — Мое дело было пролезть в склад и перекинуть мешки с шерстью через забор. На той стороне ждал Валет и еще кто-то, а кто, я не видел. Они унесли шерсть без меня, Валет обещал потом выделить мою долю...

— Значит, ночевали вы не в подвале, как показывали раньше?

— В подсобке я всю ночь промаялся, а под утро махнул через забор.

— Почему только утром, почему не сразу после кражи?

— Не знаю, так Валерка велел. Наверно, чтоб охрану не всполошить...

Настолько беспрекословно привык Лямин подчиняться чужой злой воле, что даже на миг не задумался над бессмысленностью приказа. Попробую хоть сейчас открыть ему глаза.

— Все очень просто, Лямин. Дьяков не хотел, чтобы вы знали, где будет спрятана шерсть. Так что вряд ли вы дождались бы своей доли... А теперь, Лямин, слушайте внимательно. В котором часу вы перекинули мешки? Попытайтесь вспомнить весь тот день, час за часом.

Лямин наморщил лоб. Как же все произошло? Ту субботу объявили рабочей — комбинат не справлялся с планом. Виктор работал в первую смену. В три часа все пошли по домам, а он, не дойдя до проходной, вернулся: мол, забыл станок выключить. Впрочем, в цехе никого уже не было. Он юркнул в подсобку и стал дожидаться условленного часа.

«В склад полезешь около двенадцати ночи, — негромко наставлял Валет, разливая коньяк. — Пропажи хватятся не раньше понедельника, к тому времени успеем эту шерсть загнать. И все будет шито-крыто...» — «А если заметут?» — спросил тогда Виктор, преданно, по-собачьи заглядывая в глаза своему «наставнику». Валет подлил коньяку в его фужер. «Пей, Косой, и не поднимай волны. Ты меня знаешь не первый день, все продумано до тонкостей. Но в случае чего запомни — ты был один. Если дохнешь на меня в милицию... Ни один хирург не соберет, всю жизнь на аптеку горбатить будешь!..»

...Виктор посмотрел на часы — без пятнадцати двенадцать. Пора! Как раз к этому времени сторожа вневедомственной охраны заканчивали очередной обход территории и забирались в свою будку чаевничать. Виктор подошел к забору, тихонько свистнул. В ответ услышал два коротких свистка.

Прогуливаясь днем возле склада, Лямин заметил проржавленную решетку на вентиляционном отверстии. Сорвать ее не составило труда даже голыми руками, без инструментов. Через образовавшийся люк Виктор протиснулся в склад, через него же вытащил четыре мешка пряжи в бобинах. Чуть не подпортил дело сторож, внезапно появившийся из проходной. Этот хромоногий старик всегда очень бдительно ощупывал Лямина взглядом, раза два даже обыскал. Вахтер стоял и настороженно всматривался в тот затемненный угол, где притаился Виктор... То ли сторож решил, что подозрительный шум ему лишь почудился, то ли лень было дойти до склада — проверить, но с места он не сдвинулся. Постоял-постоял и снова ушел в помещение. Виктор выждал еще немного, подтащил мешки к забору и один за другим перекинул на ту сторону. Конечно, он и сам мог бы перелезть, помочь отнести шерсть. Но раз Валет велел остаться...

Меня терзает смутная догадка, в которой я боюсь себе признаться.

— Вы уверены, Лямин, что там, за оградой, стоял именно Валерий Дьяков? — спрашиваю я.

— А кому ж там еще быть? — искренне удивился допрашиваемый.

— Он что-нибудь вам сказал, вы слышали его голос?

— Разговаривать, даже шепотом, Валет запретил. Когда мешки были переброшены, он дал один длинный свисток...

— Понятно. Продолжайте!

— Остальное вам известно, — сказал Лямин, обращаясь к Бурцеву. — Сами ведь меня из дому выковыряли, и позавтракать толком не успел. Никогда не думал, что так быстро меня сцапаете. Да что говорить — штучная работка!..

Бурцев насмешливо поклонился:

— Сердечно тронуты высокой аттестацией нашего скромного труда. Постараемся и в дальнейшем оправдать и не уронить...

— Надолго я теперь засел, гражданин начальник?

Бурцев сложил протоколы в папку.

— Авансов давать не стану, но полагаю — суд учтет чистосердечное признание. Хоть и не сразу, но заговорил, дал ценные показания.

— Боялся я, гражданин начальник. Вы его не знаете, он ужас какой мстительный...

— Не того ты, Витя, испугался! Бездумно прожитой жизни надо страшиться, горя, которое ты причинил матери, презрения товарищей по цеху, которые тебе поверили...

Лямина увели. Бурцев достал новый бланк.

— Дим Димыч, как будем Валета допрашивать: вместе, или?..

В его голосе слышится просительная нотка: только что я блестяще разговорил Лямина, а Дьяков — орешек покрепче, и моя помощь может оказаться очень кстати. Зауважал меня Бурцев, определенно признал мои незаурядные аналитические способности. Для полного триумфа не хватает сущей безделицы: уверенности, что Валет тот, кто мне нужен. Одно из двух: или Дьяков причастен к нападению на таксиста, или... если верить Лямину...

— А разве невозможен вариант «и — и»? — возражает Бурцев.

— В один день два преступления?.. Да что день? Часа не прошло! Смотри: в субботу в двадцать три часа нападение на таксиста, а в двадцать три сорок пять Валет уже пересвистывается с Ляминым. Тут есть над чем подумать...

Бурцев подходит к карте района, которая висит на стене, замеряет расстояние.

— Комбинат в получасе ходьбы от Рандавас. Бегом можно добраться минут за двадцать. Если взять такси...

— Вертолетом, Игорь Константинович, еще быстрей. Положим, алиби у него нет, но психологически... Можешь ты представить человека, всадившего в ближнего нож и преспокойно отправившегося на заранее подготовленную кражу? У меня это как-то не укладывается...

— Знаешь, Дим Димыч, (вновь этот поучительно-снисходительный тон) обычная житейская логика тут не проходит. Преступление — всегда патология, приходится быть готовым к любым неожиданностям. Но если ты прав, тем хуже для тебя. Я тогда забираю Дьякова со всеми потрохами.

— Ничего себе! — возмущаюсь я. — Мы работали, старались, а он тут как тут — на готовенькое.

— Но ты же сам говоришь, что двух преступлений Дьяков совершить не мог. Значит, таксиста ранил не он.

— Или не он участвовал в хищении шерсти...

— Вряд ли. За мою версию письменные показания Лямина и Фонарева. А что у тебя? Приблизительное опознание по фотографии?.. «Мне кажется, форма носа предъявленного лица чем-то напоминает ухо преступника, которого я видела издалека и мельком...»

— Хорошо тебе острить. Сколько времени потеряли, пока нашли его. Неужели все зря?

— Дим Димыч, да не расстраивайся ты раньше времени. Сейчас допросим Валета, и все выясним.

Подтянутый молодцеватый конвоир вводит задержанного. Прокушенная собакой кисть уже перевязана, Валет бережно придерживает ее рукой, стараясь обратить наше внимание. Надеется разжалобить, что ли?.. Он вообще разыгрывает пай-мальчика: вежливо, даже почтительно здоровается с Бурцевым, просит разрешения присесть. Пока Бурцев выясняет для протокола анкетные данные, я решаю наиглавнейший для себя вопрос: он или не он? Что мне известно о Валерии Дьякове? Меньше, чем хотелось бы, но и не так уж мало...

Отец — машинист тепловоза, мать — приемщица в ателье химчистки. Дьяков-старший ушел из семьи, когда сыну было десять лет, это подействовало на мальчика оглушающе. Отец преподал Валерке первый урок жестокости: ушел и ни разу о нем не вспомнил (у второй жены родилась девочка, и она не разрешала мужу видеться с сыном, боясь, что он может вернуться к прежней семье). Мать после ухода мужа опустилась, стала выпивать, водить в дом мужчин, и сын проникся к ней жалостливым презрением. Домой не тянуло, все больше времени стал он проводить на улице. В тринадцать лет забрался в соседский погреб, в порыве бессмысленной ярости перебил банки с соленьями, заготовленными на зиму. За этот проступок был поставлен на учет в инспекции по делам несовершеннолетних. Потом — похищение велосипеда. Украл у одного малыша и продал другому... за три рубля. Мать юного покупателя не стала допытываться у Валерки, откуда велосипед, да почему так дешево. Сунула трешку и поскорей унесла покупку в дом (потом, конечно, все равно пришлось отдать законному владельцу). Комиссия райисполкома по делам несовершеннолетних направила Дьякова в профессионально-техническое училище со специальным режимом. За это время умерла мать, и остался Валерка один, а было ему уже восемнадцать лет. Жить хотелось широко и весело, для этого нужны были деньги, много денег. Вскоре он свел знакомство с щедрыми дружками. Они повели Валерку в ресторан, прокутили вместе изрядную сумму. Потом Валерка проигрался в очко. Долги надо отдавать, а где взять денег? Не горюй, кореш, айда с нами!.. С помощью отмычек открыли две квартиры, в одной нашли триста рублей, в другой — пятьсот... Первым взяли Валета, немного погодя и двух его дружков. За кражи и ношение холодного оружия дали по совокупности три года. Срок в колонии Валет отбыл полностью. И вот пожалуйста — не прошло и года после освобождения, как совершено новое преступление. Но какое? А, может быть, все-таки оба?..

Я вглядываюсь в резко очерченное лицо Дьякова, утяжеленное прямоугольным литым подбородком, я пытаюсь найти в его холодно-усмешливых глазах следы смятения, испуга, ну хотя бы крохотной тревоги. Ничего похожего! Будто не он час назад пытался скрыться бегством, будто не он в субботу напал с ножом на таксиста. А что, если действительно не он? Приметы, названные матерью потерпевшего, слишком общи и неконкретны. Худощав, среднего роста, длинные русые волосы... Все это подходит и к Валету, и к сотням других молодых людей. Баки на щеках! Это уже из разряда особых примет. Баки у Дьякова есть, правда, не слишком бросающиеся в глаза. Или таксисту померещилось, или Валет успел их подстричь... Баки, да еще подбородок. Выдающийся подбородок! В прямом смысле этого слова!..

— Итак, Дьяков, — начинает допрос Бурцев, — что вы можете рассказать об обстоятельствах кражи на камвольном комбинате?

«Эх, Бурцев, Бурцев, похитрей бы, не так лобово...»

Дьяков развязно бросил ногу на ногу, закурил, пуская дым затейливыми кольцами.

— В жизни там не был и понятия не имею, где он находится, ваш комбинат.

— Отлично! — удовлетворенно потер руки Бурцев. — Охотно допускаю, что адреса ресторанов вы знаете лучше. Но на этом комбинате работает ваш приятель Виктор Лямин. Неужели вы никогда не дожидались его у проходной, скажем, в день получки?

Дьяков снисходительно улыбается:

— Мы для встреч находили места потеплей и поуютней.

— Кафе «Пингвин», например? Но в субботу, семнадцатого сентября, вы, кажется, сделали исключение? Где вы были в тот день с двадцати трех до двадцати четырех?

— Дома...

— Не лгите, Дьяков, там вас не было!

— А вы дослушайте! Я был дома у одной хорошей знакомой, провел у нее всю ночь...

— Она может это подтвердить?

— Она-то? Зуб на вышиб — не дрогнет!

По гаденькой ухмылке Дьякова я понимаю, что знакомая — из тех ночных девиц, которые засвидетельствуют все, что угодно Валету.

Бурцев неторопливо достает из папки протокол допроса Лямина, придвигает его к Дьякову.

— Вы, как я понял, не отрицаете, что хорошо знакомы, даже дружны с Виктором Ляминым. Так вот — он в своих показаниях утверждает, что перекинул вам похищенную с комбината шерсть через забор.

Дьяков бросает быстрый взгляд на бумаги, тщательно и долго мнет сигарету в пепельнице:

— Он меня видел? Он меня слышал?

— Он слышал условные свистки.

— Свистит ваш Лямин! Знать ничего не знаю!

— Лямин показал, что это вы организовали кражу со склада, детально разработав всю операцию.

Дьяков ухмыляется, крутит головой, как бы изумляясь и восхищаясь буйной фантазией своего приятеля.

— Мозгокрут этот Косой, ох и мозгокрут. Блеялку распахнул, а без толку: визгу много — шерсти нет. Положа копыто на сердце, я его понимаю — вляпался, а сидеть неохота. Вот и выступает не по той программе. Я вам сейчас набросаю картину, как я это себе представляю. Косой действительно перекинул товар через забор, тут он вам не соврал. А вот дальше все пошло не по-писаному. Он-то, Косой, что думал? Переброшу шерсть, потом перелезу сам, весь товар мой и делиться ни с кем не надо. Перебросил, а тут идут мимо случайные прохожие. Видят — падает добро с неба, почему не воспользоваться. Подхватили и — драпака! Вот теперь их и ищите!

— Почему вы думаете, что прохожих было несколько? Вам что, известно, сколько шерсти похищено?

Валет снова закуривает, выигрывая время для ответа.

— Это я так, предположительно. Не такой человек Витька Косой, чтобы мараться по мелочам. Любить — так королеву, красть — так на миллион!..

Бурцев восхищенно поцокал:

— Красиво сочиняете, Дьяков, даже завидно.

Дьяков ухмыляется нагло, глумливо: «Да, сочиняю, а вы попробуйте опровергнуть». И нечего, нечего противопоставить этому беспардонному вранью. Слишком мало знает Бурцев пока, и Валет, уйдя в глухую защиту, легко парирует его атаки. Мне хочется хоть на минуту согнать с лица Дьякова выражение спокойного превосходства, кроме того, я должен проследить за его реакцией.

— Ответьте, Дьяков, на такой вопрос, — обращаюсь я к нему. — Если вы не причастны к хищению шерсти, почему пытались скрыться?

Во все продолжение допроса Дьяков демонстративно меня не замечал, но сейчас вынужден ко мне повернуться.

— Сам не пойму, начальник. Ни в чем вроде бы не виноват, но раз бегут за тобой, надо делать ноги-ноги. Условный рефлекс! Согласно Павлову!..

— Не паясничайте, Дьяков! — резко обрываю я. — У вас была очень веская причина для бегства.

Рука Дьякова зависла над пепельницей.

— Ну-ну, любопытно послушать. Страшно люблю милицейские байки!..

— Так вот... — Мой голос размерен и тих. — В субботу, семнадцатого сентября, в двадцать три часа, вы нанесли тяжкое ножевое ранение таксисту Михаилу Носкову. Сейчас он в больнице и неизвестно, выживет ли...

Мои слова производят совершенно потрясающий эффект. Валет рвет на себе рубашку, скатывается на пол и, судорожно суча ногами, заходится в надсадном пронзительном крике:

— А-а-а!.. Все, все на меня вали, начальник! И собаку, и шерсть, и таксиста! Вали на Серого, Серый все свезет! Беру, все беру на себя, что было, чего не было! Сидеть так сидеть!..

Вбежавшие конвоиры с трудом утихомиривают разбушевавшегося парня, о продолжении допроса не может быть и речи. Бурцев выходит распорядиться насчет отправки Дьякова в изолятор временного содержания, я иду за советом к Бундулису.

— Шатки и зыбки твои построения, Дим Димыч, — сказал Бундулис, выслушав мой рассказ. — Да и факты, которыми ты оперируешь, скудны и недостоверны. Без доказательной базы все ваши обвинения против Валета рассыплются на суде, как песочный замок. Я не только тебя имею в виду, это и к Бурцеву относится. Если он не найдет похищенную шерсть, Дьяков проскользнет у него меж пальцев — версия случайных прохожих придумана очень ловко... Но вернемся к ранению таксиста. В котором часу вышел Дьяков из дому?

— В пол-одиннадцатого. Хозяйка слышала, как дверь хлопнула.

— Время названо точно? Она что, смотрела на часы?

— Она смотрела по телевизору «Шире круг», и как раз в это время передача подошла к концу.

— А ты проверил?.. Вижу, что нет! Сколько раз тебе повторять: ничего на веру, ни одной малости. А тут такая деталь!..

Бундулис развернул телепрограмму и стал ее просматривать.

— Вот, полюбуйся — передача закончилась в двадцать два пятьдесят. Мог Валет за десять минут дойти до улицы Рандавас?

— Сомнительно, — промямлил я, не зная, куда деть глаза.

— То-то! К бабке-свидетельнице у меня претензий нет, она могла добросовестно заблуждаться. Но с каких это пор мы стали на непроверенных показаниях свидетелей строить свои фантастические версии?..

— Ивар Янович, — пытаюсь я оправдаться, — мы работали не впустую, задержали опасного преступника.

Бундулис недовольно поморщился:

— Дьякова схватили бы и без вас, он — фигура заметная. Меня сейчас больше беспокоит неизвестный преступник, ранивший таксиста. И отчитываю я тебя не за то, что ты пошел по ложному следу, это в нашей работе бывает. Беда в том, что ты слепо поверил одной версии в ущерб остальным. Помнишь детскую присказку: «За одним не гонка — поймаешь поросенка!» Валета ты поймал — хвала тебе и честь! А человек, совершивший тяжкое преступление против личности, не выявлен, следы остывают, все труднее найти свидетелей... Работать по принципу «Тяп-ляп — и клеточка!» никто вам не позволит, лейтенант Агеев!..

У Бундулиса погасла трубка, и пока он ее раскуривал, поток его мыслей повернул в другое русло.

— А тут еще полковник Кухарев из Управления каждый день звонит, прокурор интересуется. Сам понимаешь, Дима, не так уж много их, тяжких преступлений, каждое — на особом учете. Кухарев предлагал прислать в помощь одного розыскного аса, но я пока отказался. Что ж, мы всю жизнь будем на помочах ходить, надо нам и своих асов воспитывать. И не надейся, что твои промашки я поручу исправлять другому, сам ищи верный выход. Запомни хорошенько, лейтенант: выход нередко бывает там же, где вход...

Афоризма этого я не понял, а спрашивать разъяснения не стал — осмыслю на досуге. Ко всем моим ляпам не хватает еще обвинения в тугодумье... М-да, знатную выволочку устроил мне начальник! И ведь не скажешь, что неправ, нет, не дал он мне такого утешения. Взбодренный начальственной встрепкой, я спешно созвал своих участковых — надо было, не теряя времени, дать им новые задания.

9.

Первым явился Лаздуп. Он уже все знал и, стараясь не встречаться со мной взглядом, сокрушенно вздыхал то и дело. В сущности из-за него розыск пошел по ложному пути. «Светлый плащ... ранее судимый... Это он... больше некому...» Э-эх, в какую калошу сели по твоей милости, Петрович!.. А сам-то я, сам-то!.. Прошляпить такую элементарщину — время окончания телепередачи!..

Пришел Леша Волков, сел рядом с Лаздупом. Я вытряхнул в корзину гору окурков, тщательно выколотил пепельницу о край.

— Избавимся от груза старых ошибок, чтобы легче было совершать новые, — тут же съязвил Бурцев.

Я повернулся к участковым.

— Как ни горько в этом признаться, мы с вами занимались ненужной благотворительностью. Искали, искали и нашли совсем не того, сработали, можно сказать, на чужого дядю.

Бурцев театральным жестом приложил руку к сердцу.

— Дим Димыч, твой должник навеки. Сам знаешь — за мной не заржавеет.

— Должок, Игорь Константинович, я с тебя стребую, не сомневайся, а для аванса расскажи еще раз сказочку про льва.

Бурцев откашлялся, пригладил редеющую шевелюру.

— Первый способ с решетом и песочком для вас слишком сложен. Есть второй — попроще. Значит, имеем пустыню Сахару и где-то в ней льва. Делим пустыню на две равные половины: в одной лев есть, в другой — нет. Ту часть пустыни, где льва нет, естественно, отбрасываем. Оставшуюся снова делим пополам. И опять. И еще раз. И так до тех пор, пока лев не останется на узком клочке земли. Окружаем, хватаем и — в клетку! Проще простого, легче легкого!

Леша поднял руку, совсем как в школе.

— У меня вопрос, можно?

— Да, конечно, — солидно кивнул Бурцев.

— А если лев перебежит на ту половину, которую мы отбросили, тогда как?

— Тогда начнем все сначала, — вздохнул Бурцев и углубился в бумаги.

— Чем нам и придется теперь заняться, — подытожил я. — Будем исходить из предположения, что наш лев сидит на месте и, клацая от страха зубами, ждет, когда его схватят. Улдис Петрович, какие участки мы можем отбросить?

Лаздуп открыл блокнот.

— Опрошены жители ближайших к месту происшествия улиц. Ничего достойного внимания.

— Леша, что у тебя?

Волков одернул китель.

— Я, Дим Димыч, был на волосок от удачи. Представляете — набредаю на хулиганистого малого. Приметы сходятся, зовут Валерой. А главное — не помнит, где был в субботу вечером. «На Рандавас был?» — «Может, и был». «К девушке черноволосой приставал?» — Опять не отказывается. Глаза как немытое стекло, аромат издает, хоть огурцом закусывай... Ну, думаю — он! Начинаю проверять — у парня железное алиби: с десяти вечера принимал душ в вытрезвителе...

Я вспоминаю наставления Бундулиса.

— Мы все время ориентируемся на пьянчуг, на ранее судимых. А преступником может оказаться обыкновенный парень с расшатавшимися нервишками. Стереотип мышления — один раз он уже нас подвел...

— Дим Димыч, — запротестовал Лаздуп, — я, конечно, виноват, что подвел, но зачем же старым типом обзывать? Сказал бы просто «тип», я бы еще кое-как стерпел. А то — «старый тип». Уж больно выпукло получается.

Лаздуп корчил обиженного, а у самого в глазах прыгали лукавые бесенята.

— Ладно, Петрович, шутки в сторону, пора за работу. Еще раз напомните приметы преступника и девушки дружинникам, членам комсомольских оперативных отрядов, внештатным сотрудникам милиции. Ну и, конечно, беседы с населением. Возможно, кто-то видел в тот вечер бегущего человека. Обо всем заслуживающем внимания докладывать немедленно!

Участковые ушли, стал собираться и я.

— А что, Дим Димыч, эта Сушко — хорошенькая? — оторвался от бумаг Бурцев.

Я не удостоил его ответом. Я продолжал водить своей «Эрой» по гладко выбритым щекам.

Хорошенькая ли Сушко? Честно говоря, раньше я как-то не задумывался об этом. Ехидная подковырка Бурцева заставила меня внимательней приглядеться к Галине Васильевне. Ну что ж — «черты лица правильные, особых примет нет». Поэт и влюбленный наверняка нашли бы определения покрасочней, но я, к сожалению, не поэт и, к счастью, не влюбленный. Пока, во всяком случае... Жаль, редко она улыбается — зубы уж очень хороши. И ведь знает, не может не знать об этом женщина!.. Улыбаются только глаза, но это заметит не каждый. Видно, боится уронить престиж — что за хаханьки на такой серьезной должности...

Я коротко доложил о последних событиях, стараясь повыгодней осветить свою героическую роль в задержании Дьякова.

В продолжение моего рассказа Сушко прилежно рисовала на чистом листе бумаги большие и малые треугольники. Нарисует, заштрихует, опять нарисует... Когда я кончил, она смяла листок и швырнула в корзину.

— Все это прекрасно, Дмитрий Дмитриевич, но общий итог неутешителен: виновный не найден.

— Темно, Галина Васильевна! Случайная уличная стычка, очевидцев практически нет...

— Неправда! — Сушко пристукнула по столу маленькой крепкой ладошкой. — Есть свидетель, и главный притом, но его надо отыскать. Я говорю о девушке, за которую вступился таксист. Она не могла уйти далеко от места происшествия, все произошло в считанные мгновенья. Должна же эта особа, если не знать, то хотя бы догадываться о несомненной связи между ссорой и последовавшим за ней преступлением!..

— Пост хок — эрго проптор хок? — блеснул я эрудицией.

Сушко вскинула на меня длинные пушистые ресницы.

— Ого! Вы знакомы с латынью?

Я с достоинством промолчал.

— Да, Дмитрий Дмитриевич, «после этого — значит, поэтому». Хрестоматийный пример логической ошибки! Но в данном случае все было именно так: преступление последовало за ссорой... Ищите девчонку — она выведет вас на преступника!

— Ищем, Галина Васильевна, одновременно с преступником ищем девчонку. Но приметы слабоваты...

— Разве? Я беседовала с Булкиной, она ее обрисовала очень выразительно.

— У Валета алиби, значит, отпадает и Черныш.

Сушко задумалась. Потом, видимо, окончательно утвердившись в какой-то мысли, тряхнула каштановой гривкой.

— А вы заметили, как разительно совпадают приметы этой девицы, названные матерью потерпевшего и хозяйкой Дьякова?

— Думаете, именно она была в тот вечер на Рандавас?

— Вполне вероятно. Допустим, Дьякова в тот вечер на Рандавас не было — он в это время готовился к приему мешков от Лямина. Но девчонка могла прогуливаться по этой улице с другим. Именно это и вызвало взрыв ревности у преступника. Нож предназначался не таксисту, он стал случайной жертвой. Преступник взял нож для расправы с коварной изменницей, или с удачливым соперником, который провожал в тот вечер его бывшую возлюбленную...

— Третьего никто не видел.

— Он мог уйти раньше, сбежать, испугавшись буйного ревнивца...

Я напряженно обдумываю версию следователя. Выходит, черноволосая красотка была сначала любовницей Валета, потом перекинулась на парня, который ранил таксиста, от него ушла к совершенно неизвестному нам третьему... В принципе ничего невозможного тут нет — жизнь порой подбрасывает самое невероятное сцепление случайностей...

— И знаете, инспектор, что меня укрепляет в моем предположении? Честный человек давно пришел бы к нам и рассказал все, что знает. А она затаилась. Чувствуется выучка уголовника Валета.

— А что если преступник каким-то образом связан с Дьяковым? — Я уже полностью уверовал в гипотезу Сушко и теперь пытаюсь ее развить. — Быть может, сам Валет их и познакомил...

— Не исключено. Хотя... Лицедейство до сих пор глубоко сидит в женщине. Со времен домостроя, что ли... Кто-то назовет это притворством, кто-то — эмоциональной гибкостью. С уголовником Валетом она может позволить себе что угодно, а перед каким-нибудь взвинченным юнцом, смотришь, трепетная и непорочная дева. И эти двое — Валет и юнец — могут не иметь между собой ничего общего.

— Однако вы не самого лучшего мнения о женщинах...

Она, наконец-то, улыбнулась.

— Что поделаешь? Раз уж выбрала профессией служение истине, приходится принимать ее, как бы горька она ни была...

В дверь постучали. Поздоровавшись со мной кивком головы, процокала к столу на своих пробковых копытцах секретарь прокуратуры Альбина.

— Галина Васильевна, вам пакет из НТО.

Следователь вскрыла пакет, пробежала глазами первые строчки.

— Дмитрий Дмитриевич, послушайте, это вам пригодится. Я посылала на экспертизу одежду таксиста, и вот что мне ответили: «По структуре разреза волокон присланной на исследование рубашки можно предположить, что удар был нанесен колюще-режущим орудием типа финки... Ширина лезвия — не более двух с половиной сантиметров...»

Я прилежно записываю вычисленные экспертом параметры — это сослужит добрую службу при проверке изъятых ножей.

— «На рукаве пиджака Носкова обнаружены ворсинки, идентичные тем, что были сняты с куста на месте происшествия...»

Еще одна важная улика! Рукав пиджака преступника на какой-то миг соприкоснулся с рукавом пиджака потерпевшего. Этого оказалось достаточно, чтобы мельчайшие ворсинки остались на одежде таксиста. Теперь, исследовав пиджак преступника, нетрудно доказать, что... Да, но прежде надо найти его...

Из прокуратуры я выхожу с активной жаждой деятельности. На карту поставлена не только моя профессиональная, но и мужская честь. Со стороны может показаться, что я бесцельно прогуливаюсь по скверу, но это не так — я работаю. Бундулис любит повторять на оперативках: «Кто не умеет мыслить головой, пусть думает ногами». Побегать, конечно, придется и мне, но сперва надо решить, куда и зачем.

«Выход нередко бывает там же, где вход». Хитер Бундулис и мудр, как змий. Что-то ведь хотел он сказать своей сентенцией, но что? В этом весь стиль его руководства — не навязывать готовых решений, побуждать к выработке самостоятельных идей. Впрочем, так только кажется, что Бундулис не вмешивается в ход расследования. На самом деле он зорко следит за каждым нашим шагом. «Выход там же, где вход!» Или, как в метро, — где-то рядом... Понял! Бундулис имел в виду лабиринт! Тебе кажется, что ты идешь вперед, а в действительности ты движешься вспять, в лучшем случае — по боковой дорожке. После долгих блужданий приходишь, наконец, к выходу, а это, оказывается, тот же вход, только приплелся ты к нему с другой стороны. Вот и мне предстоит отыскать к этой криминальной загадке иной подход — не столь очевидный, не слишком бросающийся в глаза и потому — особенно сложный.

«Выход — там же, где вход!» А, может быть, Бундулис хотел этим сказать, что мне надо вернуться к истокам розыска? Помнится, он рекомендовал пройтись по парикмахерским, узнать, не подстригался ли преступник с целью изменения внешности. Интересно, что он сейчас делает, этот юнец? Забился в угол и с ужасом прислушивается к шагам на лестнице? Или преспокойно потягивает коньячок, посмеиваясь над провалами и неудачами работников милиции? А если вкрутую, открытым текстом — над твоей неумелостью, лейтенант Агеев. Ну, ничего, ничего, еще не вечер...

10.

Третий час обхожу я парикмахерские нашего района. Одну за другой, по намеченному плану. Отзываю в подсобку заведующего или старшего мастера, коротко обрисовываю суть дела. Нет, таких дураков, которые добровольно захотели бы расстаться со своими гривами и баками, им не попадалось.

Захожу в очередную цирюльню. Заведующий отправился на склад за инструментом. Придется обождать — в воскресенье работал именно он.

В зале ожидания густо пахнет дешевой парфюмерией. За столиком, щедро усыпанным старыми журналами, сидят молодой отец с сыном лет шести, еще несколько человек. Отец читает газету, мальчуган бегло перелистывает «Огонек». Вдруг мальчик тоненько, едва слышно чихнул. Сконфузился и уткнулся лохматой головенкой в отцовское плечо.

— Будь здоров, малец! — рявкнул его сосед слева — пожилой мужчина с резкой складкой у рта.

Мальчик вздрогнул и еще крепче прижался к отцу.

— Слышь, парень, тебе ведь говорю, — мужчина тронул мальчика за рукав. — Ну, ты подумай — молчит. Он, что у вас, глухой?

— Ну, что вы, — застенчиво улыбнулся отец, — он просто стесняется.

— Ишь ты, какой стыдливый! Небось, на журнал чихнуть не постеснялся, а «спасибо» сказать — язык отсох.

— Спасибо, спасибо, — скороговоркой поблагодарил отец.

— Ты, папаша, не суйся, не к тебе адресуюсь. Родить сумел, а воспитывать кто будет? Дядя?! Вот из таких-то стеснительных первейшие хулиганы и поднимаются.

— Прошу вас, оставьте ребенка в покое!

— То есть, как это отстань? Сегодня он на журнал чихнул, завтра начхает на отца родного, послезавтра...

— Да вам-то что за печаль? Я лучше знаю своего сына!

— Вот и врешь! Не знаешь ты, какого змееныша пригрел на груди своей. Нынче он «спасиба» пожалел, завтра — в карман залез, а потом, глядишь, и небо в клеточку...

— Я же сказал: «Спасибо!» Чего же вам еще?

— От тебя я «спасиба» не требую, не ты чихнул. Я за твоего мальца переживаю. Из такого поросенка ты знаешь, какая свинья может образоваться?

— Юрик, скажи ты дяде «спасибо». Ну!

Малыш горько всхлипывал на отцовском плече.

Из салона выглянул мастер:

— Чья очередь?

Паренек в джинсах поднялся и снова сел.

— Вообще-то моя, но я уступаю вот этому гражданину. Пожалуйста, идите!

— М-да, не успел я пацана довоспитать. Вот всегда так: сделаешь доброе дело, и тебе ни благодарности, ни «спасиба». Э-эх!..

Мужчина сокрушенно махнул рукой и зашагал к парикмахерскому креслу.

К сожалению, взлом души человеческой не принадлежит к уголовно наказуемым деяниям. А жаль! Такие горе-воспитатели только прибавляют нам работы, они озлобляют подростков бесконечными и нудными нотациями, а потом удивляются — нет почтения к старшим.

Заведующего я все же дождался: нет, клиентов с такими приметами он не помнит. Прав Бундулис — остывают следы, с каждым днем все труднее найти очевидцев...

В одном переулке неожиданно натыкаюсь на салон красоты, не отмеченный в моем плане. В маленькой уютной парикмахерской никого, пустынно и тихо. Седовласый мастер читал, позевывая, газету и страшно обрадовался нежданному клиенту.

— Вас постричь, побрить? — спрашивает он, доставая из тумбочки белоснежную простынку. Я секунду колеблюсь и решительно усаживаюсь в кресло. А что, в самом деле, пусть обслужит, заодно и поговорим.

— Постригите меня так, чтобы этого никто не заметил.

— Пожалуйста, — улыбается мастер. — Причешу и отпущу. Устраивает?.. — И, не дожидаясь ответа, защелкал ножницами, разрежая загустелую мою шевелюру. — Знаете, молодой человек, как ни грустно, но надо признать — наше древнее ремесло приходит в упадок. Да, да, я начинаю всерьез подумывать о смене квалификации. Первый удар нам нанесла электробритва. Прекрасное изобретение, я сам ею бреюсь, однако клиентура стала редеть. Но чтоб вы знали, у этой бритвы тоже есть крупный недостаток. Она чудесно массирует кожу, но совершенно не открывает пор. Поэтому я вам горячо рекомендую — хотя бы раз в месяц приходите ко мне. Кроме пользы для вашей кожи, вы у меня больше ничего не получите...

Парикмахер истово трудится над моим затылком. Сделав несколько взмахов ножницами, он отходит на шаг и, склонив голову, вглядывается в линию прически. Кажется, мне крупно повезло — я попал к истинному энтузиасту.

— Второй удар, — продолжает развивать свои мысли мастер разговорного жанра, — нам нанесли «битлзы». Поверьте, я ничего не имею против них, когда моя дочка ставит их пленку на магнитофон, я слушаю почти с удовольствием. Но скажите мне — зачем они такие лохматые? Или ответьте на такой вопрос — почему среди нашей молодежи так много обезьянствующих? Почему нужно быть непременно на кого-то похожим?.. Вот, к примеру, совсем недавно была повальная мода на длинные волосы. Скажите мне — зачем?! Длинные волосы требуют тщательного ухода, а настоящему мужчине не пристало слишком много заниматься своей внешностью. Он — мыслитель, творец, созидатель!.. Нет, нет, считайте меня консерватором, ретроградом, кем угодно, но вам никогда не убедить меня, что лохмы — это красиво. Вы скажете, что во мне говорит не столько человек, сколько парикмахер, и будете почти правы. Но то же самое я слышал от здравомыслящих людей других профессий. А ваше мнение на этот счет?..

Я вижу в зеркале веночек седых волос, окружающих блестящую лысину, лукавый взгляд утонувших в морщинках глубоких глаз. Симпатичный старикан и эрудирован весьма, с таким и поспорить приятно.

— Кое в чем, маэстро, вы правы, но, думаю, не стоит так драматизировать положение. Важно не то, какие волосы, а что под ними. Длинные волосы были и у Гоголя, и у Белинского...

— Им я прощаю, особенно Гоголю. Но назовите мне хоть одного гривастого, который сделал бы для человечества столько же!

— Уж не считаете ли вы, что длина волос обратно пропорциональна уму? — смеюсь я.

— Безусловно! — подтверждает парикмахер. — Львиную гриву отращивают для чего? Чтобы прикрыть ослиные уши! Вот вы, сразу видно, человек неглупый, потому и носите короткую прическу.

— Спасибо, маэстро, вы очень добры, — церемонно кланяюсь я. — И все-таки мне почему-то не верится, что вы целыми днями сидите без работы.

— Слезы, а не клиентура, — безнадежно вздыхает мастер. — По сравнению с прежним временем...

— Ну, вот в воскресенье, например, неужели никого не было? — приступаю я, наконец, к делу.

Мастер пышной кистью намыливает мне щеки.

— В воскресенье, я отлично помню, было всего пять клиентов. Как вы думаете, могу я выполнить план с таким мизером?

— И среди пяти ни одного молодого?

Парикмахер помолчал, вспоминая.

— А вы знаете — был один. Он мне запомнился тем, что единственный из всех захотел расстаться со своей гривой...

— Он что, попросил постричь его наголо? — спрашиваю я как можно равнодушней.

— Ну, до такой крайности не дошло. Я просто сделал ему нормальную человеческую прическу. Но чем он совсем уж меня потряс, так это просьбой сбрить ему баки...

— Бывают же чудаки, — поддакиваю я. — При нынешней-то повальной моде... И что, красивые были баки?

— В том и дело, что да. Я отговаривал его изо всех сил, но он упорно стоял на своем. Представляете, он говорил, что баки его заставляет сбрить любимая девушка. Ей, видите ли, они не нравятся.

— Даже так? Интересно...

— Да, я тоже удивился. Какие все же изуверские способы придумывает женщина, чтобы проверить силу любви! «Если любишь — сбрей баки!» Вот и сбрил. Влюбленный тюфяк под каблуком у будущей супруги! — И он лукаво подмигнул моему зеркальному отражению.

— Вы не могли бы поподробней описать его внешность? — спрашиваю я как бы между прочим. Однако парикмахер сразу становится предельно серьезным.

— Простите, с кем имею честь?

Я вынимаю удостоверение, раскрываю. Мастер делает таинственное лицо, зачем-то прикрывает дверь.

— Не в обиду будет вам сказано, я сразу догадался, что сели вы в мое кресло неспроста. Почему? Поживите с мое — не будете спрашивать. Зачем деловому человеку стричься, если неделю назад он уже был в парикмахерской? Две?.. Ну, так я на немножко ошибся... Значит, вас интересует тот юноша? Скажу вам сразу — на преступника он непохож. Если он что-нибудь и сотворил, то, по всей вероятности, случайно...

— Однако скрывается от правосудия этот юнец довольно умело.

— Вы полагаете, он сбрил баки, чтобы изменить внешность? А вы знаете — очень может быть. Мне это как-то не приходило в голову.

— Что вам еще запомнилось?

— Знаете — очень заурядная личность, не за что уцепиться глазу. Баки были единственной примечательностью. Теперь вам будет трудней его искать.

— Зато появилась косвенная улика. Без основательной причины с баками не расстаются... Сколько я вам должен?

— По прейскуранту — семьдесят копеек. А дальше — что ваша совесть подскажет.

Я протягиваю рубль.

— Достаточно?

— О, молодой человек, у вас очень красноречивая совесть.

Неуловимым движением старый мастер опускает рубль в карман халата, нежно очищает щеточкой воротник моей куртки. Сервис на уровне мировых стандартов! И всего за тридцать копеек...

Освященный материальной заинтересованностью обряд очищения закончен. Попрощавшись, я иду к выходу.

— Постойте! — останавливает меня неуверенный голос. — Не знаю, пригодится ли это вам... От него пахло бензином... Странно — воскресный день, и костюм на нем был выходной, и галстук по последней моде. И все же я уловил запах бензина — очень слабый, едва заметный... Понимаете, он резко контрастировал с привычными парфюмерными ароматами...

— Вы думаете, это имеет отношение к его профессии?

Мастер озадаченно трет подбородок.

— Вот только сейчас я почувствовал, как тяжело произнести решающее слово. Я сегодня был не в меру болтлив и наверняка наговорил много лишнего... Но когда от твоего слова зависит чья-то судьба, я не могу... я не знаю...

— Успокойтесь, маэстро, от вашей догадки до судебного приговора вполне приличное расстояние. Выйдя от вас, он сел в машину?

— Нет, я услышал бы звук мотора...

Итак, одна зацепка уже появилась. Правда, эта ниточка никуда пока не ведет, но она — предвестница успеха. Ну и нюх у старика! Бензин ведь очень летуч и мгновенно испаряется. И все же парикмахер уловил его запах. Или это был водитель грузовой автомашины, причем не самой исправной, или... Да, так тоже может быть... Он приехал на собственной легковушке или на мотоцикле, оставил неподалеку, а сам пошел в парикмахерскую. Потому-то мастер и не слышал шума мотора... Что ж, кто бы ни был этот парень, в осторожности и предусмотрительности ему не откажешь...

11.

По дороге в райотдел заворачиваю в одно развеселое место. На почтительном отдалении от жилых домов, посреди небольшого пустыря расположилась цистерна с пивом, прозванная местными остряками «магниткой» — за неотразимую притягательность. Сюда в надежде «пообщаться» собирается самый разнокалиберный люд. Большинство, конечно, составляют рядовые пивохлебы. Однако попадаются среди них и тунеядцы, и алкоголики, и даже лица, объявленные во всесоюзный розыск. И хоть я не великий любитель пива, решаю пристроиться к длинному хвосту очереди. Долго ждать? Тем лучше. Будет время присмотреться к публике — не исключено, что здесь могут оказаться интересующие нас личности.

Если кто-нибудь думает, что инспектор угрозыска в каждый данный момент занимается только одним делом, то он пребывает в блаженном неведении относительно истинных масштабов нашей работы. До нападения на таксиста я разбирался с угоном мотоцикла и кражей творога, и сейчас этих дел с меня не снимают. Смехота с этим творогом! Растяпа-шофер заночевал у знакомой, оставив машину во дворе. Утром просыпается — нет двух бидонов. А в каждом — по пятьдесят килограммов. Ну, один-то мы отыскали быстро — в соседнем доме у некой Дерябиной. «Бабушка, — удивляюсь, — как это вы дотащили такую тяжесть?» — «Ништо, — смеется, — своя ноша не тянет. Ну и подмогнули маленько люди добрые, не без этого...» «Да зачем, — спрашиваю, — вам столько творога? Одна ведь живете, вам его за месяц не съесть». «Все так, — кивает, — да уж больно дешево просили эти мужички: пятерку. Я прикинула — гривенник за кило, ну и не устояла, грешным делом. А только обманули, дьяволы, творог-то обезжиренный, я такой сроду в рот не брала. Так что ты, начальник, канночку-то забери, а мою пятерку вертай назад...»

Кажется, нетрудно догадаться, что в таких канночках развозит творог молочный комбинат. Но старушка твердит свое: «А я думала — из деревни...» Ладно хоть дала приметы мужичков — Лаздуп уже, кажется, вышел на след.

Подходит моя очередь. Толстушка-продавщица с хитрющими карими глазами обслуживает меня по первому разряду — с отстоем и доливом. Уверен — видит меня впервые, где работаю — не знает. И все-таки выхватила наметанным взглядом из массы рядовых потребителей...

Беру свою кружку, отхожу в сторону и вдруг вижу старого знакомого. Гриша Прибылов по кличке Кирпич (это прозвище ему дали за багрово-красный цвет лица), окруженный группой собутыльников, рассказывает очередной эпизод из своей бурной жизни. Я особенно не вслушиваюсь, но улавливаю, что речь идет о субботнем «балдеже» в строительном общежитии.

Вдруг Прибылов вгляделся и, раскинув руки, пошел на меня.

— Здравствуйте, гражданин начальник! Каким ветром занесло к нашей «магнитке»?

Собутыльники, с хмурой опаской поглядывая на меня, начинают понемногу рассасываться. А Прибылов уже рядом со своей хмельной ухмылкой.

— Товарищ Агеев, хоть пивом и не положено, хочу с тобой чокнуться. Потому что правильный ты человек и вовремя уберег от пагубного шага...

Действительно был такой эпизод в жизни Гриши Прибылова. Стало нам известно о готовящейся краже в продовольственном магазине. Вызвал я Прибылова в отдел и дал понять, что милиция все знает, посоветовал отговорить своих дружков. Те не послушались. И подзалетели. На Гришу этот случай подействовал отрезвляюще: стал меньше пить, устроился на работу...

— Дим Димыч, ты меня ув-важаешь? — тянет Прибылов ко мне мокрые обвислые губы.

Я деликатно отодвигаюсь.

— Да пока, Гриша, вроде бы не за что...

— Правильно, Дим Димыч, пока не за что, — легко соглашается Прибылов. — Но будет, это я тебе ответственно заявляю. А я тебя, Дим Димыч, все равно ув-важаю. Ты меня — нет, а я тебя — да...

Я отвожу Прибылова подальше от чутких ушей его недавних слушателей.

— Меня, Гриша, вот что интересует. В котором часу ты в субботу вышел из общежития?

Прибылов собирает лоб в гармошку.

— Значит, так, дай припомнить. Жинке я обещал в одиннадцать быть дома, следственно, в половине уже засобирался, а без четверти вышел. С посошком, естественно...

— Какой дорогой добирался?

— Как всегда, кратчайшей. Сам знаешь, от Сантас до Гурциема короче, чем по Варга, не пройти.

Я ощущаю легкую дрожь в коленках: Варга проходит параллельно Рандавас. Но голос мой по-прежнему безучастно спокоен.

— По дороге никто не встретился?

— Да нет, пустынная была улица. Вот уже когда я на Гурциема вышел, хлопец один мимо пробежал. Я еще подумал: куда в такую поздноту шпарит? На работу — рано, в магазин — закрыто...

— Как он был одет?

— Плащ на нем был... светлый такой... На голове — ничего.

— Куда направлялся?

— Как раз троллейбус трогал в сторону города, так он почти что на ходу сел...

Внутри у меня все поет и ликует, однако виду я, конечно, не подаю. Честно говоря, свидетель не слишком надежный, но выбора нет, обрадуешься и такому.

— Еще вопрос, Гриша. А не примерещилось тебе? Все же принял в тот вечер прилично.

Прибылов обиженно шмыгает своим круто вздыбленным свекольным носом.

— Дим Димыч, не ждал от тебя такого оскорбления. Триста граммов да с хорошей закусью — это ж ни в одном глазу, трезв был, как стеклышко. На что жена у меня контролер, и та почти ничего не заметила.

— Узнать смог бы?

— Того хлопца? Навряд ли. Я его видел односторонне, со спины то есть. Знать бы, что тебе понадобится, пригляделся б повнимательней.

— Все равно спасибо, Гриша. Одна просьба: о нашем разговоре пока — никому.

— Дим Димыч, у меня как в сберкассе: тайну вклада — гарантирую!..

12.

Чуть ли не бегом возвращаюсь я в райотдел. Еще бы — после длинной полосы невезенья наконец-то забрезжило вдали нечто конкретное. Конечно, сообщение Прибылова нуждается в проверке, и все же первая ниточка есть.

Перепрыгивая через три ступеньки, я взлетаю на второй этаж, врываюсь в свой кабинет, бросаюсь к телефону.

— Леша, ты? Найди Лаздупа и мигом поднимайтесь ко мне. Есть отличные новости, Леша! У тебя тоже? Добро, посоревнуемся, кто кого удивит.

Не прошло и пяти минут, как оба помощника сидели напротив меня.

— Улдис Петрович, как успехи?

— Сижу в ЖЭРе, просматриваю списки жильцов, кое-кого проверяю. Пока ничего обнадеживающего...

Чувствую — чем-то озабочен старый участковый, чего-то не договаривает.

— Что еще, Улдис Петрович?

Лаздуп отмахнулся:

— А, ерундистика! Как-нибудь после...

Я поворачиваюсь к Волкову.

— Леша, ты собирался нас чем-то удивить?

Волков, скорбно разглядывавший на рукаве крохотное пятнышко, резко выпрямился.

— Не знаю, Дим Димыч, может, то, что я выяснил, никаким боком к нашему розыску не относится, но сообщить я обязан. Опрашивая жильцов, я наткнулся на студента Вольдемара Риекстиня. В минувшую субботу он провожал девушку, шли они по Островному мосту. Мимо них на большой скорости проехал мотоцикл. Возле нового универсама мотоциклист развернулся и помчался обратно...

— И что ты здесь нашел подозрительного?

— Время, Дим Димыч. Студент утверждает, что это случилось между одиннадцатью и полночью.

— Как был одет мотоциклист?

— Коричневая кожаная куртка, на голове — шлем... Непонятно, почему он тут же повернул обратно.

— Ну, мало ли причин? Может, просто захотел проветриться, прокатиться.

— Так поздно?

— Именно в эти часы движение минимальное. Показания студента, Леша, запомним, возможно, они нам пригодятся, но у меня есть сведения поважнее. — Я сделал эффектную паузу, торжествующе оглядел своих подчиненных. — Так вот, други, преступник для бегства использовал не мотоцикл, а троллейбус девятого маршрута. И был он не в коричневой куртке, а в светлом плаще, что, кстати, соответствует показаниям потерпевшего и его матери. Предстоит срочно выяснить, кто из водителей работал в субботу поздно вечером. Учитывая, что троллейбусный контингент — преимущественно женский, дело это поручается Леше, как мастеру устанавливать контакты с прекрасной половиной рода человеческого...

— Дим Димыч, — обиделся Лаздуп, — ты что меня со счетов сбрасываешь? На контакты и я был когда-то великий спец...

— Петрович, для твоей же пользы стараюсь. Чтоб не вызывать в твоем дружном семействе ненужных трений. А если без шуток, домовые книги тоже кто-то должен просматривать. У тебя это получается лучше, чем у Волкова.

— Терпения потому что нету, — проворчал польщенный Лаздуп. — Вам, молодым, лишь бы кросс за преступником сдавать, а иной раз можно, не выходя из домоуправления, преступление раскрыть. Вот помню был со мной случай...

Я вынужден прервать его на полуслове:

— Прости, Петрович, в другой раз с удовольствием послушаем. А сейчас — за работу!.. Да вот еще что. По некоторым сведениям, юнец, ранивший таксиста, сбрил свои баки.

— Маскируется, чертяка! — комментирует Лаздуп. — Была одна особая примета, и той нет. Ситуация!..

Волков отправился выполнять задание, Лаздуп сидел непоколебимо. Вздыхал, мялся, покашливал, пока я напрямик не спросил:

— В чем дело, Улдис Петрович?

— Такая история, Дим Димыч, что неловко и говорить. — Лаздуп был смущен и расстроен. — Но и молчать не имею права...

— Давай, Петрович, без предисловий, самую суть.

— Суть, Дим Димыч, в том, что ошибся наш начальник.

— Бундулис?!

— Он самый. Понимаешь, Дим Димыч, никак я не мог успокоиться, что подставил тебя под разнос. Пошел к бабке, хозяйке Валета: «Ты что, старая, меня обморочила, время ухода квартиранта неправильно назвала?» Клянется всеми святыми — передача, мол, кончилась в пол-одиннадцатого. У нее, оказывается, часы старинные с боем, как раз и пробили один раз. Сую программу под нос, показываю — передача кончилась в двадцать два пятьдесят. Уперлась и ни шагу назад: «Мало ли что напишут, я своим часам больше верю». Не поленился я, сходил на телестудию. И что ты думаешь — права бабка: по техническим причинам трансляция из Москвы была прервана. В двадцать два тридцать. Вот официальная справка. На студии мне объяснили — редко, но такое случается. Так что, Дим Димыч, рано нам выключать Валерку Дьякова из списка подозреваемых. Вполне мог он за это время добраться до Рандавас...

Лаздуп заглядывает мне в глаза, пытаясь отгадать, какое впечатление произвело на меня его сообщение. Но не зря я тренирую лицевую мускулатуру — ничего он там не прочел. И к лучшему, потому что мысленно я обрушиваю на его честную седую голову шквал и бурю. Ну что за наваждение — только успел освоиться с потерей Валета, только переключил мозги на парня, сбрившего баки, и снова все летит «вверх кармашками», как метко выразился один знакомый подросток. Конечно, по всем параметрам Валет предпочтительней для предъявления обвинения: ранее судимый, в том числе за ношение холодного оружия, был интимно связан с девчонкой, которую видели на Рандавас... А куда тогда деть парня с баками? Чтобы их сбрить при нынешней моде, надо иметь серьезную причину. Явная маскировка! Он сбросил эти баки, как ящерица хвост, чтобы улизнуть от преследования. Ящерице, как правило, это удается, удастся ли ему?..

Такая наша работа: выстраиваешь аргументы, как кубики, один к одному, кажется, вот оно, стройное здание истины, готово. Но приходит некто и вытаскивает из фундамента один кубик, всего один. И покачнулось с таким трудом воздвигнутое, и рухнуло, и все надо начинать сначала... Что ж, наверное, это и есть самое интересное в нашей работе. И напрасно милейший Лаздуп так переживает за ошибку начальника. В уголовном розыске не может, не должно быть уязвленных самолюбий: версий всегда много, но истина неизменно одна. И права на ошибку не лишен никто, в том числе и начальник. Лишь бы не упорствовать в ошибке, лишь бы вовремя ее исправить...

Лаздуп ушел, оставив меня наедине с нелегкими сомнениями. Вскоре вернулся с задания Бурцев, я коротко рассказал ему об ошибке Бундулиса.

— Игорь Константинович, что скажешь? Как быть в такой ситуации?

Бурцев потер свой высокий бугристый лоб и разразился длиннейшей тирадой:

— Не искушен ты в дипломатии, Дим Димыч, и можешь крупно погореть, если не прислушаешься к моим мудрым советам. Запомни, Дима: начальство никогда не запаздывает и очень редко ошибается. Ты в милиции без году неделя, а я повидал на своем веку начальников. Были среди них лучше, были хуже, но почти все они весьма неохотно признавали свои ошибки и с дорогой душой находили их в действиях своих подчиненных. Я Бундулиса знаю плохо, но думаю, что и он самолюб отменный. Колоссальный опыт и нетерпимость к ошибкам, оперативно-розыскное мастерство и вера в собственную непогрешимость, все это — увы! — непостижимым образом сочетается в нашем уважаемом начальнике...

Я прекрасно понимал, откуда у Бурцева столько иронии и желчи. Сегодня утром на оперативке ему крепко досталось от Ивара Яновича за инертность и безынициативность. И вот теперь Бурцев, что называется, отводил душу.

— Значит, ты рекомендуешь помалкивать об ошибке?

Бурцев остро глянул на меня из-под полуприкрытых век:

— Э, нет, дружище, так не пойдет. Я тебе обрисовываю обстановку, а выводы ты уж делай сам... Не замечал, Дим Димыч, как шеф бывает доволен, когда обнаруживает ошибки других? Неизвестно, какими будем мы в его возрасте, но сия маленькая слабость присуща ему в большом объеме... Но и это не все. Своей радостью Бундулис спешит поделиться с вышестоящими: чтоб те тоже знали — есть еще порох в пороховницах, рано намекать на пенсионные годы. Ты думаешь, начальству райотдела неизвестно, какого маху дал Агеев, не проверив времени окончания телепередачи? Будь уверен — Бундулис не преминул похвастать своей проницательностью. И что же дальше? Заявляется правдолюбец Агеев и сообщает пренеприятное известие: шеф, вы малость оплошали. Скажет тебе Бундулис «спасибо» после этого? Я лично сильно сомневаюсь!..

— Значит, ты советуешь деликатно промолчать?

Бурцев всмотрелся в мое непроницаемое лицо и, видимо, углядел в нем нечто для себя не очень приятное.

— Твой сарказм, Дим Димыч, по меньшей мере неуместен. Я вижу, тебе не терпится протрубить всем, всем, каким дальновидным молодчагой оказался ты и каким недотепой — твой начальник. Ты уже бьешь копытом и нетерпеливо грызешь удила. Что ж, скачи, режь правду-матку. Непонятно только, во имя чего ты это делаешь?

— Так-таки непонятно?

— Так-таки. Существует понятие — «ложь во спасение». Неизлечимо больным врачи не говорят правды, чтобы не лишать надежды до последней минуты. От тебя даже не требуется милосердной лжи. От тебя требуется милосердное умолчание.

— Значит, ты все-таки рекомендуешь? — с невинным видом уточняю я.

Бурцев устало вздохнул:

— Брось, Димка, дурочку валять! Ошибка Бундулиса ничего не меняет, и незачем тебе растравлять его самолюбие.

Я начинаю злиться:

— Как это не меняет? Валет вышел из дома в пол-одиннадцатого, значит, он может быть причастен к нападению на таксиста.

— Но ты же сам говорил, что два преступления в течение часа...

— Я ставил себя на место преступника, этот прием себя не оправдал. «Преступление всегда патология, — говорил некто Бурцев, — обычная житейская логика здесь не проходит».

— Но ты согласен, что организация Валетом кражи шерсти почти доказана?

— Не знаю, не знаю. Сперва надо найти эту шерсть...

Кажется, я нащупал истинный мотив бурцевского красноречия. Его беспокоит, что шаткое обвинение Валета в краже шерсти рухнет совсем, если будет доказано нападение на таксиста.

В голосе Бурцева появились отеческие нотки.

— Пойми, Дима, для твоей же пользы стараюсь. Чтоб не пригнул тебя к земле зряшный начальнический гнев и пустые придирки. Чтоб не отвлекался ты от главного на мелкое и суетное... Не торопись, пожалей старика... Скажешь об его ошибке как-нибудь потом... при случае... вскользь... мимоходом. Не зли ты его, он и так ходит туча-тучей...

Ага, вот и второй мотив. Расследование кражи шерсти топчется на месте, не выявлен предполагаемый третий участник, не найдено похищенное. Бурцев боится новых взбучек и не хочет понапрасну гневить начальство. Что ж, по-человечески его можно понять. И чего, в самом деле, я пойду к Бундулису не зван, не прошен. Еще подумает, что злорадствую. Скажет: ну, ладно, мог быть Валет на Рандавас, но где доказательства, что был? — Нетути! По-прежнему скудны и недостоверны ваши факты, Дим Димыч, ищите новые...

А не сходить ли мне снова в больницу? Покажу таксисту снимок Дьякова, опознает ли его среди троих? С этой версией надо разобраться до конца, чтобы сосредоточить все силы на парне, сбрившем баки...

И вот я снова в отделении реанимации. За прошедшие дни я несколько раз справлялся о Носкове. Иногда отвечал Сеглиньш, иногда — медсестра: «Без изменений... положение тяжелое... надежды не теряем...» В каком состоянии таксист сейчас? Смогу ли я с ним разговаривать? Нужно тщательно продумать вопросы, на которые я хочу получить ответ, чтоб не вышло, как в прошлый раз.

Сеглиньшвстречает меня как доброго знакомого и потому особенно не церемонится: кивком головы предлагает обождать и тут же убегает. Видимо, в отделении произошло нечто чрезвычайное: в кабинет то и дело заходят врачи и медсестры, тихо о чем-то совещаются, куда-то звонят. До меня доносятся отрывистые фразы: «Пульс не прощупывается... давление упало... срочно требуется переливание...»

Сеглиньш возвращается через десять минут, усаживается рядом. Он радостно возбужден, даже мурлычет что-то вполголоса — видимо, опасность, грозившая больному, миновала не без его участия.

— Ну, инспектор, рассказывайте! Как успехи? Поймали того негодяя?

— Доктор, мне нужно еще раз поговорить с таксистом.

— Ис-клю-че-но! Ка-те-го-ри-чес-ки!

— Неужели ему так плохо?

— Напротив, ему гораздо лучше. Но именно поэтому я вас не пущу! Сегодня ему лучше, а что будет завтра, мы не знаем. Он все еще на грани... И я не хочу, чтобы ваше посещение нарушило достигнутое с таким трудом равновесие. Спрашивайте меня, я готов ответить на все ваши вопросы.

Странно, ведь он не намного старше меня, а я безропотно принимаю от него горькие пилюли. Тяжкий груз ответственности за жизнь человеческую... Он взрослит, он на многое дает право.

— Позавчера, когда я вам звонил, вы ответили, что Носков без памяти, бредит. Я хотел бы знать, о чем говорил потерпевший в бреду. Знаете — поток сознания, расторможенная подкорка... Меня, в частности, интересует, повторял ли он имя преступника, или называл другое?

Сеглиньш задумчиво потирает переносицу.

— В бреду он все время звал мать... жену... Алла, кажется... совершенно четко называл имя Валера... Кроме того, были бессвязные выкрики: плащ, кровь, якорь, милиция...

— Постойте, он кричал — «якорь»?

— Да. Вам это что-нибудь дает?

— Пока не знаю, нам дорога каждая дополнительная деталь. Кто-либо, кроме родных, справлялся о его здоровье?

— Звонков очень много, звонят каждый день. Учителя из школы, где он учился, товарищи из таксопарка... Правда, один звонок мне показался несколько странным...

— Ну, ну, доктор!

В звучном баритоне врача появляются недоуменные нотки.

— Понимаете, все спрашивают: как состояние Михаила Носкова, Миши?.. И вдруг: «Будет ли жить таксист Еремин?» Разве у него есть еще одна фамилия?

— Кто звонил?

— Голос женский, с такой, знаете, жеманцей: «Скажите, пожалуйста, будет ли жить таксист Еремин?» Я даже не сразу понял, о ком речь. Переспросил: «Вы имеете в виду Мишу?» — «Да, да, — обрадованно так подхватила, — Мишу Еремина». Ну, ответил, что положено отвечать в таких случаях.

— Еще были вопросы?

— Спросила, пускают ли к нему? Я ответил, что нет.

— Вы не поинтересовались, кто звонит?

— Как же, спросил. «Очень хорошая знакомая», — хохотнула игриво и повесила трубку. Я, инспектор, даже расстроился немного. Хотя, если вдуматься...

Я поднимаюсь, протягиваю Сеглиньшу руку.

— Доктор, не будем делать скоропалительных выводов. Кое-какие догадки у меня есть, но они нуждаются в проверке. Благодарю вас, доктор, вы нам дали очень ценные сведения.

Я ухожу из отделения с таинственно-непроницаемым видом человека, посвященного во все мыслимые тайны бытия, но это не более чем очередной приступ пижонства. Какие там догадки! Известие о звонке — ошеломляющая неожиданность, тут есть над чем поломать голову. Кто она — игривая жеманница? Знакомая времен холостяцкой вольницы? Тогда почему назвала его по фамилии, а не по имени? А главное — откуда у Михаила Носкова вторая фамилия?..

На выходе из ворот больницы ко мне бросилась мать Носкова. Признаться, я не сразу ее узнал: исхудавшее серое лицо, потухшие безжизненные глаза.

— Товарищ инспектор, скажите хоть вы правду, как он?.. Врачи утешают, на то они и врачи. Но вы-то можете ответить?..

Стараясь не встречаться с ней взглядом, бормочу что-то успокоительно-обнадеживающее: «Врачи обещают, будем надеяться».

— Я каждый день варю Мишеньке свежий куриный бульон и каждый раз слышу: «Пока нельзя...» Ну, чем, чем я могу ему помочь?

— Ксения Борисовна, поверьте, врачи делают все возможное. Организм у Михаила молодой, сильный...

— Он у меня спортсмен, борьбой занимается. Сколько у него грамот за выступления!..

— Ксения Борисовна, хочу задать вам деликатный вопрос, — не очень деликатно прерываю я. — Не было ли у Михаила увлечений, о которых не знала бы его жена? Вы понимаете, о чем я говорю?

— Что вы, что вы, он у меня застенчив, как барышня. И потом очень он Аллу любит. До знакомства с ней, не знаю, все может быть, но после... Нет, нет! А почему вы спрашиваете?

— О нем кто-то справлялся. Женский голос. И вот что странно — назвали фамилию Еремин.

Ксения Борисовна перекладывает сумку с продуктами в другую руку.

— Что ж тут странного? Это фамилия моего второго мужа, Мишиного отчима. Удивительно другое — никто никогда Мишу так не называл. И в школе, и в армии, и в таксопарке по всем документам он — Носков. Кто ж это мог звонить?

— Ваш муж работает мастером на камвольном комбинате, не так ли? Знают ли там, что он — неродной отец Михаила?

Ксения Борисовна задумывается.

— Точно не могу ответить. Ваня ему как родной, никогда и не скажешь, что отчим...

Я торопливо прощаюсь. Сейчас мне нужно побыть одному и как следует все обдумать. Версия любовницы скорей всего отпадает, как-то не смыкается она со сложившимся в моем представлении нравственным обликом таксиста. Тогда кто же?.. Тогда — знакомая преступника? Он боится, что единственный человек, который видел его в лицо, выживет... он один желает Михаилу смерти... Преступник мечется, он места себе не находит... В одну из таких отчаянных минут он просит знакомую девушку позвонить в больницу и узнать о состоянии своей жертвы. Девушка может ничего не знать, придуман какой-то невинный предлог... Так... так... Знакомая звонит и называет фамилию Еремин. Из этого следует... из этого следует, что преступник каким-то образом связан с комбинатом, где работает мастером Еремин. Никто ведь там не знает, что настоящая фамилия таксиста Носков, все думают, что ранен родной сын мастера Еремина...

Я поворачиваю назад. Ксении Борисовны нигде не видно. Неужели уехала?.. И вдруг вижу ее в окне троллейбуса. Сидит скорбная, отрешенная, бесконечно усталая. Я успеваю вскочить в уже трогающуюся машину. Подхожу, легонько касаюсь ее плеча, пробуждая от горестных раздумий.

— Ксения Борисовна, когда начинается вторая смена?

Она так поглощена своим горем, что ничуть не удивляется моему возвращению.

— В три. А что?..

— Давайте завтра постоим у проходной на стыке смен. Может быть, увидим того, кто нам нужен. Или ту...

Ксения Борисовна не возражает: «Пожалуйста, если нужно». Я смотрю на ее осенний шарфик цвета морской волны и по ассоциации вспоминаю о якоре, который называл в бреду Носков.

— Ксения Борисовна, ваш Миша служил на флоте?

— Нет, он у меня ракетчик!

Ракетчик? А при чем тогда якорь? Первое лежащее на поверхности объяснение отпадает. Что ж, поищем поглубже...

13.

На следующий день я подошел к проходной в условленный час. Ксении Борисовны еще не было. С видом скучающего кавалера, ожидающего свою девушку, я пристроился неподалеку от входа, с моего НП хорошо видны все, кто входит и выходит. Неудачи прошедших дней обогатили меня суровой мудростью: я понял, что на мгновенный успех в моем первом сложном розыске рассчитывать не приходится, предстоит кропотливый, изнурительный труд...

Они пришли вместе — Ксения Борисовна и ее муж, мастер Еремин.

— Познакомься, Ваня, это инспектор Агеев, — представила меня мать Носкова.

Еремин стиснул мне руку.

— Да мы вроде знакомы, был я у вас. Помните, заходил с Фонаревым насчет Виктора Лямина?

— Иван Николаевич, очень важный вопрос: знают ли на комбинате, что Михаил — вам не родной сын, а пасынок?

Еремин вопросительно глянул на жену, та грустно кивнула: «Рассказывай, раз надо...»

— Тут, инспектор, вот как получилось, — начал мастер. — Мишутке было пять лет, когда его отец разбился на реактивном — он служил летчиком-испытателем. Когда мы с Ксюшей поженились, я мальчонку, конечно, усыновил, но фамилию решили оставить прежнюю — в память об отце. И никакой он мне не пасынок, всегда был и будет родным сыном. Так и все комбинатские считают...

Мимо нас шли и шли рабочие комбината. Многие здоровались с Ереминым, сочувственно поглядывали на осунувшуюся, изменившуюся от горя Ксению Борисовну. А она немигающим взглядом высматривала в толпе того, кто искалечил ее сына. Она делала это везде: на улице, в трамваях, в магазинах... Несколько раз по моему поручению Лаздуп возил ее в дежурной машине по злачным местам: ресторанам, кафе, дискотекам. Однажды она нервно крикнула: «Вот он!» Проверили документы — оказался инженер-наладчик из Волгограда, только вчера прибывший в город. Понять Ксению Борисовну легко — там, в больнице, она ничем помочь сыну не может. А бездействие тяготит, а бессонные ночи длинны... Она искренне хочет посодействовать в розыске, но нет ни фактов, ни доказательств, а когда их нет, преступник чудится в каждом мало-мальски похожем на парня в светлом плаще, которого она видела издали, да к тому же при слабом освещении. Полчаса простояли мы у проходной, и я мог убедиться, как много молодых ребят проводила Ксения Борисовна настороженным взглядом.

Еремин молчит, ждет моих вопросов.

— Иван Николаевич, сколько Валериев работает в цехе?

Мастер на минуту задумывается.

— А вы знаете — не так уж и много. По пальцам перечту... Валерий Артемьевич Орлов — инструментальщик, ветеран труда, скоро на пенсию будем провожать... Потом Валерий Мясников — комсомолец, учится заочно в Политехническом... Ну и Валерка Дюндин. Но он не Валерий, он — Валерьян.

Дюндин, Дюндин, где я слышал эту фамилию?..

— Ксения Борисовна, это не его вы видели в толпе зевак в день преступления?

— Да, он там был. Потом даже подошел к нам, посочувствовал. Несло от него, как из пивной бочки... И еще, я обратила внимание — огромный синяк у него был под глазом... Будто только что с кем-то подрался...

Еремин с усмешкой взглянул на мой блокнот.

— Уж не заподозрили ли вы Дюндина в нападении на Мишу?

— А почему бы и нет? Проверить не мешает.

Мастер сердито сомкнул брови.

— Не по резьбе этот болт! На Дюндина и так собак навешано достаточно. Он и пьяница, он и алиментщик, а теперь еще и преступник. Вали кулем, потом разберем! Я не собираюсь его защищать, Дюндин — прохвост отъявленный, но чтобы с ножом на человека... Нет, этого не может быть!..

Я пожал плечами:

— Вы и в преступление Лямина сначала не очень-то верили.

Ксения Борисовна тронула мужа за рукав.

— Ваня, ну, нельзя же быть таким доверчивым, это уже граничит с ротозейством. Пусть милиция проверит...

Еремин раздраженно стряхнул ее руку.

— Да пойми ты, Ксюша, не в Дюндине дело! Думаешь, я не вижу, каким взглядом провожаешь ты каждого прохожего? Не хочу я, чтобы ты осталась такой на всю жизнь: подозрительной, злой, недоверчивой. В первую минуту, если б догнал того проходимца, в мешок костей бы его превратил... А сейчас... Не хочу даже думать о нем! Не стоит он того! Что ж мне теперь из-за одного мерзавца весь белый свет дегтем мазать?..

— А я, Ваня, не такая добренькая! — Голос Ксении Борисовны срывается и вздрагивает. — Я хочу, чтобы мне ответили: почему мой сын должен корчиться от боли на больничной койке, а преступник — непойманный, неотомщенный — ходит где-то рядом и глумится над нами и похваляется своей безнаказанностью... Это все от того, Ваня, что не стал тебе Миша родным! Родной отец так бы не сказал, он бы горы свернул, а преступника разыскал. Раз милиция такая бессильная!..

Она метнула в мою сторону яростный взгляд и быстро пошла по улице. Еремин бросился ее догонять.

— Ксюша, постой!.. Ксюша, послушай!..

Я стоял и растерянно смотрел им вслед. Видик у меня в тот момент был, наверно, не ахти — хлестанула нас всех Ксения Борисовна наотмашь и безжалостно. Понять и простить ее можно, но не нуждается она ни в понимании, ни в прощении. Ей вынь да положь преступника — сейчас, немедленно, сию минуту. Как тут объяснишь: не бессильна милиция, но и не всесильна, есть предел и нашим возможностям. Бывает, что преступника ищут годами... На меня вдруг наползает полоса черной меланхолии, из состояния щенячьего оптимизма я впадаю в бездонный, всеотрицающий скепсис. Я начинаю сомневаться в том, в чем человеку, выбравшему службу в угрозыске, сомневаться нельзя, немыслимо — в возможности поимки преступника...

С трудом стряхиваю с себя обезволивающее оцепенение и решительно направляюсь в отдел кадров комбината. Прочь неверие в успех: всплыла новая перспективная версия — Дюндин. Особенно подозрителен синяк под глазом — не следствие ли это стычки с таксистом?

В отделе кадров я попросил охарактеризовать нескольких рабочих инструментального цеха, среди которых был и Дюндин. Не хотелось мне бросать на него тень раньше времени, но кадровика словно прорвало — только о Дюндине и говорил. Выпивоха, рвачишка, алиментщик... Был задержан на проходной за попытку вынести шерстяную пряжу. В тот раз ограничились разбором на товарищеском суде, больше вроде бы не попадался. «Подчеркиваю — не попадался, — поднял палец кадровик. — Выносил ли, нет ли — неизвестно».

Я сообщил приметы подозреваемого.

— Подходят в общих чертах, — кивнул кадровик. — Подробней вам его охарактеризует начальник цеха.

Пройдя через комбинатский двор, я поднялся на второй этаж. Начальника цеха я в кабинете не увидел, зато был там... Бурцев. Ничуть не удивившись моему появлению, он кивнул на стул:

— Посиди, Дим Димыч, начальник обещал скоро вернуться.

— А ты что тут делаешь?

— Парень один должен подойти. Да ты его знаешь — Сергей Курсиш. Вы с Лаздупом были у него.

Курсиш, Курсиш... А, Длинный — тот, что натюрморт с огурцом нам устроил.

— Хочешь с ним потолковать насчет шерсти?

— Думаешь, не выйдет?

— Нет, почему же, парень он неплохой, только обидчив очень. Ты уж с ним потоньше...

— Будешь ты меня учить с уголовниками беседовать, — самоуверенно усмехнулся Бурцев.

Постучав, вошел Сергей Курсиш. Видимо, ему не сказали, кто его ждет, потому что, увидев меня, он сразу насупился и замкнулся.

Бурцев радушным жестом пригласил его сесть.

— Ну, Сергей, давай знакомиться. Я из угрозыска, разбираюсь с кражей шерсти...

— Ну и разбирайтесь! — вскинулся Сергей. — Я-то тут при чем?

Бурцев был несокрушимо спокоен.

— Вы, Курсиш, тоже имеете к этой краже отношение, правда, косвенное. Арестован ваш приятель Виктор Лямин, с которым вы отбывали срок в колонии. Это ведь вы его рекомендовали в цех? Или Роман Фонарев сказал нам неправду?

— Вы думаете, я устраивал Витьку с прицелом на кражу?

— Прямых доказательств у нас нет. — Бурцев говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Начальник цеха дал вам самую лестную характеристику. Хотелось бы верить, что вы навсегда порвали с преступным прошлым, но...

— Что но, что но?! — Курсиш вцепился побелевшими пальцами в спинку стула, в глазах плескалась застарелая обида. — Неужели всю жизнь меня будет жечь позорное клеймо уголовника? Чуть где что случилось, сразу: Курсиш! Почему никто не хочет верить, что я завязал — окончательно и бесповоротно? Поймите, со старым покончено навсегда, я теперь — работяга, как все. И я требую к себе уважения, понимаете, элементарного уважения, как любой другой гражданин...

Бурцев резко хлопнул ладонью по столу.

— А ну, тихо, юноша! Уважения захотел! А не рано? Будет тебе и уважение, и почет, только не враз — их еще заслужить надо. Ты себя с любым работягой не равняй! Он на работу каждый день идет, и в мыслях у него нет, чтобы где-то словчить или урвать. И не тянет его на легкую добычу, как тебя в недобрый час потянуло. Со старым он порвал! Что ж, теперь прикажешь в ножки тебе за это кланяться?.. Ты еще государству не отквитал за тот вред, что нанес когда-то, и нечего из себя обиженного лепить. Допустим, лично ты честен и зла больше не сотворишь. А рядом твои приятели протягивают руки за народным добром. Что ты сделал, чтобы помешать, остановить, не дать свершиться преступлению?..

Курсиш угрюмо молчал. Вроде правильные слова говорил Бурцев, а не принимала их душа Сергея. Да и моя, пожалуй, тоже. Слова были жесткими и громыхали, как колеса поезда, увозившего его в колонию. Разве он виноват, что Витька Лямин подло злоупотребил доверием коллектива?.. Вообще-то вина есть: устроил на работу и отошел в сторонку — моя, мол, миссия на этом кончена. А Валет тут как тут со своими воровскими ухватками...

Бурцев спохватился — кажется, взят неверный тон. Пришел для душевной беседы, а сам закатил проповедь на полчаса.

— Понимаешь, Сережа, — мягким, почти просительным тоном продолжал Бурцев, — мы до сих пор не знаем, где похищенная шерсть. Лямин — сам в неведении, Дьяков скрывает. Где он может прятать шерсть, как думаешь?

— Откуда я знаю, — буркнул Сергей. — Я с ним на «дело» не ходил.

— Никто тебе этого не вменяет. Но, может быть, ты вспомнишь дружков Валета, у которых он мог припрятать похищенное?

— Знать ничего не знаю и знать не хочу! — упрямо мотнул головой Курсиш.

— Я вижу, вы не хотите нам помочь. — В голосе Бурцева снова зазвучали официальные жесткие нотки. — Смотрите, Курсиш, как бы не пришлось пожалеть... Скрывать не стану — ваш авторитет на комбинате сильно пошатнулся после этой кражи. Как ни крути, ведь это вы привели Лямина в цех, вы поручились за него перед коллективом...

Опять Бурцев перегнул палку.

Сергей резко поднялся.

— Я могу идти?

— Идите, Курсиш, и хорошенько подумайте над всем, что здесь было сказано...

Курсиш вышел, демонстративно хлопнув дверью. Похмыкав, повздыхав, отправился вскоре и Бурцев. Я остался ждать начальника цеха. Мое терпение было вознаграждено с лихвой — от него я узнал немаловажную деталь: Дюндин был замечен в кустарных поделках — изготовлял на станке нож. Кухонный, правда, но с заостренным концом. Определенно, будет о чем поговорить с ним при встрече!..

Курсиш возвращался домой хмурый и подавленный. Если честно, прав этот лысоватый из милиции: он тоже в ответе за похищенную шерсть. У кого же мог Валет ее спрятать?.. И вдруг всплыла в памяти недавно виденная сценка. Валет вразвалочку шагал по улице, а рядом семенил, преданно заглядывая ему в лицо, худенький мальчонка с оттопыренными ушами. «Мышонок», — подумал тогда Сергей. Надо узнать, какая в том районе школа. Охомутал Валет мальчонку, вполне возможно, что втянул и в кражу. Витьку Лямина прошляпил, попробовать хоть этого спасти...

На следующий день Сергей стоял у ворот школы, высматривая мальчишку с торчащими ушами. Отзвенел последний звонок, из школьных дверей вырвалась голосистая ребячья ватага. Мышонка нигде не было. А вдруг он вообще не из этой школы?.. А может, проглядел, и Мышонок давно ускакал домой?.. Нет, вот он! По ступенькам медленно спускался мальчуган лет двенадцати с потрепанным ранцем за плечами. Был он какой-то тихий, задумчивый и очень-очень одинокий.

Курсиш выкинул только что начатую сигарету и незаметно последовал за парнишкой. Впрочем, таиться почти не приходилось — мальчишка брел по улицам, никого вокруг не замечая. Вскоре они вошли во двор, сплошь застроенный дровяными сарайчиками. Мышонок уже хотел юркнуть в подъезд, но тут его тихонько окликнул Сергей. Мальчишка вздрогнул и обернулся.

— Чего надо? — спросил он нарочито грубым голосом.

Сергей таинственно поманил его пальцем.

— Я — за товаром. Показывай — где?

— Ой, наконец-то! — просиял мальчишка. — А я уж чего только не передумал! Забирайте скорей эти мешки! Я мигом, за ключом только сбегаю. — И он исчез в подъезде.

Сергей прикидывал, как удобней начать разговор. Совсем зеленый мальчонка, хватило же у Валета совести впутывать его в свои нечистые делишки...

Подросток открыл сараюшку, кивнул на груду брошенных навалом дров.

— Все мешки там, забирайте!

— Успеется. — Сергей присел на деревянный чурбан, изрубленный топором. — Тебя как кличут?

— Валет дразнит Шкетиком, а вообще я Эрик. Разве Валет вам не говорил?..

— А меня звать Сергеем, — будто не слыша вопроса, сказал Курсиш. — Вот и познакомились...

Эрик всматривался в Сергея со всевозрастающей тревогой.

— Вы кто?.. Вас не Валет прислал... Может, вы оттуда? — Эрик неопределенно помотал рукой в воздухе.

Сергей вынул сигареты, закурил, предложил мальчишке. Тот скорчил гримасу.

— И не пьешь?

— Пробовал, противно...

— Так какого ж ты черта связался с Валетом?

Эрик молча ковырял носком землю. Сергей притянул его к себе.

— Вот ты, Шкетик, спрашивал, не оттуда ли я? Оттуда, парень, оттуда, хоть ты совсем о другом думал. Там, Шкетик, нет ни конфет, ни мороженого. Жизнь по звонку, день кажется годом. И попадают туда частенько такие же слепые кутята, как ты. Что, соскучился по Валету? Так он уже там, можешь повидаться!..

— Не хочу! Не хочу! — забился в его руках Эрик. — Я видел, как вели Витьку Косого. Не хочу!..

— А чтоб тебя не вели, как Витьку, пойди и все расскажи.

Эрик остолбенело уставился на Сергея.

— А так разве тоже можно?

— А почему бы и нет?

— И не посадят?

Сергей ответил не сразу, он думал.

— Тебя навряд ли. Валету срок припаяют за вовлечение несовершеннолетних, а ты отделаешься легким испугом. Ну, вызовут родителей на комиссию в райисполком, ну, всыплет тебе мать под рубашонку...

— Меня мама никогда не бьет!

— И зря. Сразу видно: драть бы тебя, как сидорову козу, да некому. Пусть меня пригласят, я возьму недорого.

Эрик улыбнулся сквозь слезы.

— Воспитывать надо бесплатно...

— Ну, Шкетик, побалагурили мы с тобой всласть, пора за дело. Берем мешки и — ходу!

— Это куда же? — не понял Эрик.

— Ну, ты, малый, даешь! О чем же мы с тобой толкуем целый час? Отнесем шерсть в милицию, пусть возвращают на комбинат.

Эрик поежился.

— А может, сразу на комбинат? Дождемся темноты, в том самом месте и перекинем обратно.

— Э, Шкетик, так не пойдет. Зачем же мы доброе дело втихую будем делать? Что ж это получается: похищали тайком и возвращаем крадучись?

Эрик вздохнул и начал разбрасывать поленницу. Вытащил мешки и сел, подперев подбородок кулаками.

— Хотите, расскажу один случай?

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Сергей.

— Приходит на урок физичка наша — Вера Петровна. Открывает журнал, ведет пальцем по списку. Все, конечно, пригнулись — «Пронеси, господи!» И надо же — уткнулась в мою фамилию.

— Эрик Заринь, расскажи нам об основном законе гидродинамики!

Урок я случайно выучил, шпарю, как из пулемета:

— Основной закон гидродинамики состоит в том, что жидкость сжатию не поддается.

— Правильно, Эрик, молодчина! Теперь объясни, почему?

— Потому что молекулы в ней сжаты до предела.

Вижу — собирается ставить мне пятерку. И тут Лешка Картузов по прозвищу Мыслитель ляпает:

— Чепуха все это!

Физичка вся аж покраснела.

— Встань, Картузов! Если ты хочешь что-то добавить, скажи об этом всему классу.

— И скажу! — поднимается Лешка. — Не подтверждает моя практика вашу теорию, Вера Петровна.

Училка улыбается.

— Значит, по-твоему, Картузов, есть исключения из этого правила?

— Есть! — прет напропалую Лешка. — Вот, скажем, посылает меня мать за квасом. Знаю точно, мерил сам — в бидончик входит ровно два литра. А продавщица наливает два с половиной. Иду за пивом для отца — в тот же бидон втискивается уже три литра... Выходит, и квас, и пиво можно утрамбовать при желании...

На Сергея сторожко глядели озерно-голубые глаза Эрика, в глубине которых пряталась лукавая смешинка: ну-ка, что ответит старший товарищ?

Сергей представил, как Лешка Картузов смотрит хитрым глазом на физичку Веру Петровну, а та молча теребит платок. И что в самом деле ответить? Что есть еще у нас вороватые продавцы?..

Курсиш поднял с земли трухлявую щепку.

— Видишь, парень, — гнилье. Но по одной такой щепке обо всем лесе не судят. Понял, Шкетик? — Сергей размахнулся и зашвырнул щепку в дальний угол.

Эрик упрямо тряхнул головой.

— А Валет говорил, что все тащут. А если кто не крадет, тот или дурак, или нечего своровать.

Сергей расхохотался.

— Ну, Шкетик, с тобой, я гляжу, не соскучишься. Значит, философия такая: не воруют одни дураки, мы умные — потому и крадем. Правильно я тебя понял?

— Примерно, — смущенно улыбнулся Эрик.

— Дешево тебя купили, очень дешево. Впрочем, и меня когда-то не дороже... Ну и как, много радости ты получил от дружбы с Валетом?

— Он обещал помочь отца разыскать...

— Ах, вот еще чем он тебя завлек! Запомни, Эрик: никогда и никому Валерка Дьяков добра не делал. Не та натура, понял? Ну, бери тот, что поменьше, и потопали.

Эрик робко и жалобно заглянул в глаза Курсишу:

— Дядя Сережа, а меня вправду не посадят?

Сергей озорно подмигнул:

— Не трусь, Мышонок! Раньше сядешь — раньше выйдешь! Это у нас в колонии так говорили...

14.

ОБЪЯВЛЕНИЕ В ГАЗЕТЕ

Всех, кто в субботу, семнадцатого сентября, примерно в двадцать три часа, видел на улице Рандавас парня в светлом плаще и черноволосую девушку, просят позвонить в прокуратуру следователю Сушко по телефону...

Я сидел в своем кабинете и писал повестку для вызова в райотдел Дюндина Валериана Георгиевича, 1956 года рождения, беспартийного... Настораживали два обстоятельства: Дюндин был в числе зевак, когда раненого таксиста увозила «Скорая помощь», и под глазом у него красовался здоровенный синяк, как будто только что с кем-то подрался. С кем?.. Тут было над чем поразмыслить!..

Однако раскинуть умом мне не удалось: дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вкатилась Булкина. В руке она держала большую хозяйственную сумку, из которой торчали куриные ноги и морковные хвостики.

— Здравствуйте, товарищ расследователь! — бухнула она с порога.

Я внутренне чертыхнулся — вот уж не вовремя — но изобразил на лице самую хлебосольную улыбку, на какую только был способен.

— Добрый день, Ольга Павловна! Проходите, присаживайтесь, рассказывайте...

Ольга Павловна уселась основательно, готовясь к неспешному задушевному разговору.

— Вообще-то я хотела с Петровичем повидаться, но на худой конец можно и с тобой потолковать. Ты ведь тоже в законах соображаешь?

У кого спрашиваешь, бабуля? У выпускника юрфака, не добравшего одной пятерки до диплома с отличием?.. Я снисходительно усмехнулся.

— Кое-что смыслю. Так, самую малость...

— Да мне много и не надо, — успокоила Булкина. — Я почему пришла? Интересуюсь узнать, когда мне выплатят мои денежки?.. Или вот что — ты только укажи, где у вас тут касса, а уж я сама все разузнаю.

— Ничего не понимаю! Какие деньги?

— Как это какие, как это какие? — всполошилась старушка. — Полгода за квартиру не плочено, это пустяк, по-твоему?.. Да плюс за свет, за газ, за электричество!.. Валерка-то Дьяков — квартирант мой бывший — у вас, вот к вам я и пришла.

— Ах, вот оно что! Так это вам надо в суд обращаться. Там ваш иск рассмотрят и, по всей вероятности, удовлетворят. По государственным расценкам.

— По государственным? — разочарованно протянула Булкина. — Это что же, по десять копеек за метр?.. — Она быстро-быстро зашевелила губами, подсчитывая убытки. — Нет уж, спасибочки, себе дороже... Увидите Валерку, передайте — прощаю я ему все его долги. Хоть и злыдень он, и чуть жизни меня не решил — все равно прощаю. По доброте и мягкодушию!..

— Минутку, Ольга Павловна! — остановил я ее у самых дверей. — За это время никто к вам не наведывался? Девчонка черноволосая не заглядывала?

Булкина в отчаянии всплеснула руками..

— Ну, ты гляди, какая память дырявая! И ведь давно уже не девичья... — Она уселась на прежнее место. — Сижу и думаю, все сижу и думаю — чего забыла? А у самой для тебя сюрприз припасен... Взяла я обратно из Валеркиной комнаты свою книжку, а она и выпади оттудова — Валеркина присуха. — Булкина порылась в сумке и протянула фотографию. — Вот она — собственной персоной.

Я взял снимок. Распущенные по плечам темные волосы... лихо вздернутый нос... крупные чувственные губы...

— Черныш?! Ну, спасибо, Ольга Павловна! Это прямо-таки царский подарок!

Булкина заглянула через мое плечо.

— Волосы уж больно хороши!.. А губы, ты на губы посмотри — яркие, сочные, грешные... У, греховодница! Совсем как я во младости!..

— Спасибо, спасибо, Ольга Павловна! Вы не представляете, как нас выручили!

— Почему это не представляю? — слегка даже обиделась Булкина. — Все я представляю — не дура, чай... Ну, я пошла, поклон Петровичу. А Валерке привет — молочно-диетический, естественно...

Я проводил Булкину до дверей и снова стал изучать снимок. Так это она была на Рандавас?.. Она, конечно, она! И только она может сказать абсолютно точно, кто с ней скандалил в тот вечер. Валет?.. Дюндин?.. Или совершенно неизвестный нам юнец? Которого стриг седовласый маэстро... Которого видел у троллейбусной остановки Гриша Прибылов...

Я переворачиваю снимок, на обороте надпись: «Хоть этот снимок и невзрачен, но он напомнит обо мне, как поздней осенью цветочек напоминает о весне». До чего трогательно завернуто! Вот-вот слеза хлынет!..

Мои размышления на тему «Кто он и где искать?» прерывает приход Бурцева.

Я протягиваю ему снимок.

— Валетова пассия? Черныш? — мгновенно догадывается инспектор. — Прекрасно, Димыч, у нас как раз очередная встреча сегодня. Поприсутствуй, если хочешь...

Дьяков входит в кабинет в сопровождении конвоира.

— Опять на симпозиум вызвал, начальник? — остро глянул на Бурцева Валет.

— Проходите, Дьяков, присаживайтесь, — радушно приглашает Бурцев. — Сегодня мы для разнообразия побеседуем о личном. Не возражаете?

— Валяйте! — милостиво разрешает Дьяков.

— Вы, я думаю, не станете отрицать, что хорошо знаете девушку с длинными черными волосами, распущенными по плечам?

Дьяков развалился на стуле.

— Заманчиво расписываешь, начальник. С такой кысочкой не отказался бы поиметь... знакомство...

Бурцев протягивает снимок.

— Узнаете?

Дьяков плотоядно усмехнулся:

— Классная чувишка! Вот бы!..

— Этот снимок, Дьяков, найден в вашей комнате.

— Вранье, начальник! — отмахивается Валет. — Сам своих икон не дарю и от других не принимаю.

— Но с девушкой вы знакомы?

— Повторяю: эту кысочку вижу впервые.

— Не спешите, Дьяков, постарайтесь припомнить, — подключаюсь я к допросу. — Ваша квартирная хозяйка намного старше вас, но память у нее...

Глаза Дьякова зло сузились.

— Растрепалась, чертова бамбулетка! Ладно, ходила она ко мне. Дальше-то что?

— Вспомните, где живет эта девушка?

Валет сердито хмыкает:

— Она меня в гости не звала!

— И где работает, не знаете?

— А зачем ей ишачить? У нее мамаша состоятельная — прохарчит.

— А кем работает мамаша?

— Меня в основном интересовала дочка.

— Валерий, а как зовут вашу знакомую? — осторожно допытывается Бурцев.

Валет пускает к потолку два четко очерченных колечка дыма.

— Ржал я — до потери пульса! Граждане начальнички, ну зачем вам закапываться в мою глубокую интимную личную жизнь? В чем виноват — судите, а ее оставьте в покое. Могу я хоть в этом остаться джентльменом?

Бурцев откладывает ручку в сторону.

— Дьяков, мы с коллегой готовы прослезиться — нечасто встретишь в этих стенах такой высокий образец благородства. Но ведь все обстоит гораздо прозаичней. Передо мной показания вашей квартирной хозяйки. Дважды она видела, как ваша знакомая выходила от вас с довольно объемистыми свертками. Нас интересует, что было в этих свертках и для кого они предназначались?

Валет покаянно склоняет голову.

— Ну, что, вижу — вам все известно, прошу отметить в протоколе чистосердечное признание. Сами понимаете, девчонка — перший класс, красотка, а я на морду малость подкачал. Вот и приходилось покупать ее любовь подарками. То коробку конфет в пакет завернешь, то вафельный торт за рупь двадцать. Грошовые, конечно, подарки, кто спорит, но где взять деньги на дорогие? Ну, не воровать же идти!..

У Бурцева гневно запульсировала жилка на шее.

— Больше вам нечего сказать нам, Дьяков? Учтите, таким упорным запирательством вы только усугубляете свою вину. А вашу даму сердца по кличке Черныш мы все равно разыщем, рано или поздно.

— Попутного ветра, граждане сыщики, — хорохорится Валет. — Только я вам в этом деле — не помощник!..

Дьякова уводят, мы с Бурцевым остаемся одни.

— Черныша надо найти непременно, — размышляет вслух мой дальновидный и многоопытный коллега, всматриваясь в снимок. — Девчонка может быть связующим звеном при сбыте ворованных вещей. И очень возможно, что у нее мы найдем похищенную шерсть.

— Что ж, все логично, — соглашаюсь я. — Давай разворачивай поиск.

— А тебя она разве не интересует?

Я неопределенно пожимаю плечами. Для себя я уже все давно решил, но почему не подразнить коллегу?

— Учти, Дим Димыч, без нее ты от Валета признания не добьешься. Убежден: оба преступления — его рук дело. Отпетый малый, такой на все способен. Ищи девчонку, Дим Димыч! Найдешь — я тоже скажу спасибо, но тебе она все-таки нужней.

Бурцев выходит, оставив фотографию, давая тем самым понять, что все заботы о поисках девчонки — целиком на мне. Тяжеловат стал Бурцев на подъем, стареет, что ли? Сорок лет — какая для мужчины старость, самый расцвет. Но что-то здорово сдал он за последнее время: обрюзг, располнел, облысел. А ведь был, говорят, когда-то лихим оперативником — и в засадах сидел, и в схватках участвовал... Я подозреваю, что во всех этих переменах виновата жена — сдобная хохотушка, на целых пятнадцать лет моложе Бурцева. Три года назад она родила ему двойню, и с того самого дня Бурцев стал заботливым папашей и... посредственным работником. Все его незаурядное прежде честолюбие из сферы служебной перешло в мир семейный: он страшно гордится своими близнятами и, в общем, ничего удивительного нет, что к работе относится без прежнего пыла. Собственно, на примере Бурцева я и выковал свою теорию о том, что работник угрозыска не должен обзаводиться семьей. «Семья сковывает человека по рукам, ногам и великим замыслам». Не помню, какой мудрец это сказал, возможно, сам придумал. Надолго ли хватит этой моей убежденности, не знаю, но пока — держусь...

А с другой стороны, Лаздуп — наглядное опровержение моей доморощенной теории. Внушительный семейный стаж, дети, но сколько в нем молодежного энтузиазма, искренней увлеченности нелегким нашим делом. А энергия, выносливость — не всякий молодой за ним угонится. И все делает с добрым юмором, с душевным желанием помочь оступившемуся встать на ноги. Скольким своим подопечным помог он войти в трудовую жизнь, наверное, и счет потерян... Нет, нет, видно, моя сугубо субъективная концепция пригодна не для всех случаев.

Однако хватит философствовать — к делу! Я раскрываю папку, я с головой ухожу в работу, но... сегодня моим благим порывам свершиться не дано. Кабинетную тишину прорезает требовательный телефонный звонок, в трубке слышится радостно возбужденный голос Сушко.

— Дмитрий Дмитриевич? Как хорошо, что я вас застала! Приходите сию же минуту — объявился ценный свидетель.

— Кто, Галина Васильевна?

— А вот и не скажу! Придете — увидите...

Мое первое впечатление меня не обмануло — есть в Сушко очень милая женская лукавинка. Жаль только, проявляется она лишь в телефонных разговорах, встречи в ее кабинете проходят гораздо суше и официальней.

Не знаю, почему, но свидетель у меня симпатий не вызвал. Быть может, потому, что он кидал слишком пылкие взгляды на Галину Васильевну. То есть «кидал» — не то слово, он просто не отрывал от нее своих огромных окуляров, обрамленных в модную черную оправу. Даже отвечая мне, свидетель ухитрялся не сводить глаз со следователя. Я вполне закономерно решил, что воспитание он получил незавидное, хоть и носит звание научного сотрудника. Младшего, — уточнил я с некоторым злорадством.

Отбросив личные антипатии, должен признать, что непредвиденный очевидец дал весьма важные показания. Оказывается, в такси был пассажир!.. Этот МНС и был...

— Эдуард Юрьевич, — с ласковой улыбкой (мне она так не улыбалась!) обратилась к свидетелю Сушко, — повторите, пожалуйста, как можно подробней, инспектору Агееву все то, что рассказывали мне.

— Охотно, охотно повторю свое сообщение, — зачастил, заскороговорил свидетель. — Я, видите ли, занят серьезной научной работой — коллеги считают, что она может претендовать на кандидатскую — и потому тружусь, не считаясь со временем, зачастую прихватываю и субботы. В тот злосчастный день я задержался в лаборатории допоздна — у меня не получалась очень важная реакция, а в понедельник я должен был выехать в командировку — на часах было, это я хорошо запомнил, двадцать два тридцать пять, и — такая удача! — у самых дверей института поймал свободное такси. На этом, к сожалению, мое везение кончилось — при повороте с Гурциема на Рандавас машина сломалась. Водитель принялся ее чинить, а я решил оставшийся путь пройти пешком, тем более, что идти осталось немного — живу я на Сантас... Очень, очень славный юноша, неужели он действительно при смерти? Всю дорогу он насвистывал рондо-каприччиозо... этого... как его... ну, неважно! Я даже постеснялся дать ему чаевые, потому что...

— Скажите, — с трудом вторгся я в его монолог, — почему вы пришли к нам только сейчас? Если вы живете так близко от Рандавас, вы не могли не знать о случившемся.

— Я уже объяснял Галине Васильевне, охотно поясню и вам. По стечению обстоятельств, узнал я о происшествии лишь сегодня и сразу после работы поспешил в прокуратуру. Дело в том, что в воскресенье рано утром я уехал на дачу — у моего отца дача за городом — а оттуда, не заезжая домой, отправился, как я уже говорил, в командировку. Вернулся я только сегодня, и если могу быть чем-либо полезен, спрашивайте, я охотно расскажу все, что знаю.

— Когда вы шли по Рандавас, вам кто-нибудь встретился?

— Я шел по правой стороне улицы, а на левой, метрах в сорока от машины стояла группа молодежи. Их было трое.

— Трое? Вы точно помните?

Сушко подмигнула мне озорно и лукаво: «А что я говорила? Был третий, был!»

Эдуард Юрьевич энергично отверг мои сомнения.

— Я отдаю себе отчет, где нахожусь, и заявляю с полной ответственностью — их было трое. Правда, один — тот, что повыше и поплечистей, — стоял в тени дерева и почти с ним сливался. Второй — ниже ростом — был очень возбужден: кричал, размахивал руками, наскакивал на девушку с угрозами...

— Что именно кричал, не вспомните?

— Сейчас, сейчас, дайте сконцентрироваться... — Свидетель снял очки, тщательно протер их фланелевой тряпочкой, снова водрузил на нос. — Как-то очень театрально у него получалось... нечто вроде: «Предательница, всю душу ты мне истоптала!» Странная нынче молодежь — то шпарят сплошным жаргоном, то вдруг становятся на котурны, ударяются в ложный пафос... Да, этот субъект был очень взвинчен, очень...

— Вы, конечно, не сделали попытки вмешаться и прошли мимо?

— Да, инспектор, я прошел мимо, я даже ускорил шаг. И не надо этого иронического тона, хоть вам и кажется, что вы имеете на него право. Не знаю, быть может, в горячке боя я бы бросился грудью на пулемет, но подставлять себя под нож хулигана, разнимая пьяную ссору... Я занят серьезной работой, я весь в науке, я просто не вправе рисковать своей жизнью, она принадлежит не мне одному. Мне беспредельно жаль этого симпатичного таксиста, но, скажите честно, выиграет ли общество, если на его месте в больнице окажусь я?..

МНС снял очки, нежно подышал на стекла, полез в карман за тряпочкой. Он явно ждал моего ответа, но я молчал. Не знаю, почувствовал ли он в моем молчании брезгливое презрение, но оно там было. В другое время я нашел бы что сказать этому интеллектуальному мещанину, пытающемуся прикрыть свою трусость изящной словесностью, однако затевать дискуссию сейчас... Нет, это было бы просто неуместно...

Затянувшуюся паузу прервала Сушко.

— Эдуард Юрьевич, вы хотели что-то добавить к своим показаниям?

Свидетель опять уставился на нее своими окулярами.

— Ничего существенного, Галина Васильевна, все что вспомнил, я рассказал... Разве вот еще что... Когда я подходил к своему дому, они меня обогнали — тот, плечистый, и девушка. Он шел упругим, размашистым шагом, спутница едва за ним успевала...

— Лица ее не рассмотрели? — спросил я без всякой задней мысли, но свидетелю мой вопрос не понравился.

— Я, инспектор, не имею такой привычки заглядывать в лица незнакомым девушкам, это считается дурным тоном. Я ушел в себя, в свои размышления, я полностью отключился от внешнего мира...

— И потом ваш взгляд мог не понравиться парню, с которым шла эта девушка, — добавил я невинным тоном.

Он взглянул на меня быстро и зло, из чего я мог заключить, что моя догадка недалека от истины.

Сушко поднялась, протянула руку:

— Спасибо за помощь, Эдуард Юрьевич, надеюсь, если понадобится, вы не откажетесь посетить нас еще раз...

Он схватил ее руку и держал, мне показалось, целую вечность, а она не отнимала, и, видимо, его пожатие не было ей противно, хотя, по моему глубокому убеждению, рука его должна быть холодной и скользкой. Мне он на прощанье только кивнул — коротко и сухо — кажется, я ему тоже не приглянулся.

Когда дверь за МНСом закрылась, Сушко расхохоталась:

— Ух, вы злой, Агеев! У вас там все такие?

— Я самый свирепый!

Галина Васильевна бегло просмотрела протокол допроса свидетеля.

— Итак, как я и предполагала, третий был. Ксения Борисовна его не заметила, потому что он стоял в тени дерева, а у потерпевшего, насколько я поняла, вы спросить не догадались.

— Не успел, Галина Васильевна, так будет точнее и...

— И не так болезненно для вашего самолюбия... Давайте прикинем, что дают нам новые сведения.

— Примет, кроме самых общих, свидетель не сообщил, а что причиной ссоры с красоткой была ревность, мы предполагали и раньше.

— Да, но мы не знали, что повод для ревности был таким жгучим и обнаженным. Одно дело — догадываться, подозревать в измене и совсем другое — воочию убедиться, что тебе предпочли другого. Сильнейший удар по психике, стрессовое состояние... Теперь можно понять ту ярость, с которой преступник набрасывался на свою бывшую подружку... Что же вы молчите, Дмитрий Дмитриевич, спорьте, если не согласны.

— Все правильно, Галина Васильевна, — улыбнулся я ее нетерпеливости. — Как говорят шахматисты, ход ваших мыслей вполне корректен. А молчу я вот о чем. С самого начала мнебыло непонятно, зачем преступник залез в кусты, что он там делал. Теперь ситуация проясняется. Третий провожал девушку и должен был возвращаться той же дорогой. В открытую преступник напасть на соперника не решился — тот был выше и сильнее. Вот он и подстерегал его в кустах...

— И таксист принял на себя удар, предназначавшийся другому, — подхватила Сушко. — И тот, другой, которому фактически спас жизнь Миша Носков, тоже затаился, тоже не желает помочь следствию. Нет, это просто возмутительно!

Я невольно залюбовался следователем Сушко. Вот сейчас она была сама собой — порывистой, пылкой, увлекающейся. А та чопорная строгость, которую она на себя напускает, совсем ей не подходит. Галина Васильевна перехватила мой недостаточно почтительный, выходящий за рамки служебной субординации взгляд и смущенно опустила голову. Мочки ее маленьких ушей запылали рябиновым цветом.

— У вас все, товарищ Агеев? — спросила она, не поднимая глаз.

Уходить не хотелось, и я очень кстати вспомнил о фотографии Валеркиной девушки.

Сушко рассматривала снимок внимательно и придирчиво — чисто по-женски.

— Примерно такой я ее и представляла. Взбалмошная, капризная, развязная. И красивая... Из-за такой можно потерять голову.

— Даже в наш рассудочный век?

— Даже в наш. Не все же такие рационалисты, как... — Не закончив фразы, она впилась взглядом в левый нижний край снимка. — Дмитрий Дмитриевич, смотрите! Что это?

Я обогнул стол и склонился над фотографией. Душистый каштановый локон скользнул по моей щеке. Ну и глаз у этой Сушко! Только сейчас замечаю у ног девицы нечто пушистое.

— Какой-то хвост...

Тонкие ноздри чуть-чуть вздернутого носа Сушко негодующе затрепетали.

— Не какой-то, а собачий! Фотограф-неумеха, видимо, не смог захватить в кадр всю собаку, но я отчетливо вижу — такой роскошный хвост может принадлежать только колли, его невозможно спутать ни с чьим другим. Ну, Дмитрий Дмитриевич, если вы и сейчас не отыщете этого свидетеля... Такая броская примета!

— Была когда-то! А сейчас столько развелось этих собачеев! Всех владельцев проверять — месяца не хватит.

— Зачем же всех? Только молодых девчонок, тем более — у вас есть снимок.

— А если собака не ее? Если соседи попросили выгулять? Или взяла у знакомых — специально для съемки? Или сам любитель, пока снимал, попросил подержать? А если собака вообще приблудная? Тогда как? Сможем мы восстановить облик пса по одному хвосту, пусть даже и такому роскошному?..

— Если, если... Словцо для лежебок и тишкодумов!..

Сушко резко отвернулась, застучала на видавшей виды «Украине».

Я стою и смотрю на ставший вдруг чужим и суровым профиль Галины Васильевны. Кажется, я крепко пересолил в своем возражательском раже. Ведь сам, сам виноват — не разглядеть на снимке такую важную деталь! Хорош — злость на себя сорвал на ни в чем неповинной Сушко... А вообще-то пусть не воображает, что нам все дается легко и просто. Даже с этой, действительно, броской приметой на розыск Черныша сил придется ухлопать немало.

Но неужели все рухнуло? Неужели этот душистый каштановый локон никогда больше не коснется моей щеки?..

— До свиданья, Галина Васильевна! — говорю я, делая первым шаг к примирению. Не слышит... Или не хочет слышать. Взлетают над клавишами тонкие длинные пальцы, все так же суровы плотно сжатые губы Сушко.

15.

Получив в клубе собаководства адреса владельцев колли, я отправляюсь в питомник служебных собак и разыскиваю кинолога Ромуальда. Он все еще переживает гибель своей Коры и к моей просьбе относится без энтузиазма.

— Вообще-то, Дим Димыч, не положено...

— Да мне не обязательно ищейку, мне хотя бы щенка. Самого завалящего, — упрашиваю я.

— Завалящих не держим, — обижается Ромуальд. — Объясни хоть, зачем тебе?

— Личный сыск, — говорю я коротко и веско.

— Так бы сразу и сказал... Ладно, дам тебе на вечер Демона, но учти — отвечаешь головой.

Я вполуха слушаю наставления Ромуальда по уходу за щенком. Меня сейчас больше интересует собаководческая терминология — как бы не оказаться профаном на предстоящей встрече, если она, конечно, состоится. Обрадованный проявленной заинтересованностью, Ромуальд, как истый энтузиаст, обрушивает на мою голову водопад информации. Убедившись, что я твердо усвоил разницу между фокстерьером и экстерьером, что я нипочем не спутаю прикус с фикусом, он торжественно вручает мне поводок.

— Вернешь к вечерней кормежке! Опоздаешь — больше никогда не получишь.

Демон оказался веселым, общительным щенком, еще не приступившим к изучению различных собачьих премудростей. Натягивая поводок, он старательно метил столбы и деревья, облаивал прохожих и вообще вел себя очень непринужденно. Мы с Демоном никак не могли достичь полной гармонии во взгляде на окружающую действительность: он хотел изучить ее глубоко и основательно, я же спешил обойти как можно больше собачьих площадок.

Из пятидесяти адресов, полученных в клубе служебного собаководства, я отобрал десяток наиболее близких к месту нападения на таксиста и терпеливо кружил в этом районе. Терпение! Терпение! Для работника угрозыска это едва ли не главная добродетель. Собак навстречу попадается много, но все не те. Солидные, степенные доги обдают звонко тявкающего Демона холодным аристократическим презрением. Пугливо жмутся к ногам хозяев болонки и пекинессы. И только бойкие терьеры отчаянно рвутся с поводков, стремясь свести близкое знакомство с Демоном.

Я захожу в сквер, опускаюсь на скамейку, с наслаждением вытягиваю ноги, уставшие за день. Ценнейшее качество — терпеливость, а в личном сыске просто незаменимое, но, честно говоря, я... недостаточно стар для него. Слово «ждать» всегда ассоциировалось у меня со словом «медлить». Вот и сейчас: сижу как дурак с этим глупым щенком-несмышленышем и чувствую, что скоро нас будет трудно различить. Чего я жду? Почему так уверен, что именно сегодня встречу эту неуловимую девчонку? А если с собакой выйдет гулять ее мать или кто-то из родителей?..

И снова мы с Демоном неутомимо бродим по собачьим площадкам. То есть это я неутомим, щенок явно устал и хочет домой. И когда я окончательно решаю прекратить на сегодня поиск, судьба постановляет, что пора мне улыбнуться — заслужил долготерпением. Мы с Демоном идем по дорожке старого запущенного парка, как вдруг из боковой аллеи появляется девушка, держа на поводке красивого джентльменистого колли. Я узнал бы ее и без собаки. Те же, что на снимке, иссиня-черные волосы, те же яркие полные губы. Правда, волосы почему-то стянуты сзади в «конский хвост», и одета она в старенькое демисезонное пальто.

Я вовсю пялю на девчонку глаза, делая вид, что сражен ее красотой, я останавливаюсь, я провожаю ее длинным взглядом. Она надменно дергает плечом и сворачивает влево. Я направляюсь в противоположную сторону, чтобы, сделав круг, выйти ей навстречу.

А ведь лошадиная прическа красотке совсем не подходит, распущенные волосы ей больше к лицу. И это замызганное пальтишко. При мамашиной-то обеспеченности!.. И вдруг я вспоминаю сбритые баки. Тоже, значит, маскируется, тоже не хочет, чтоб ее узнали. Да, тут вопросами в лоб немногого добьешься...

Мы снова сближаемся, она всматривается настороженно. И мне ничего не остается, как продолжать играть роль юнца-простачка, жаждущего познакомиться с хорошенькой девушкой. Как бы нечаянно, я отпускаю поводок. Обретя долгожданную свободу, Демон тотчас подскакивает к псу и начинает с ним заигрывать. Колли снисходительно следит за вертящимся вокруг него комком шерсти и юного нахальства. Я не спешу одергивать зарвавшегося щенка.

— Почему ваш красавец пес не носит своих медалей? — спрашиваю я таким тоном, будто мы с ней век знакомы.

Девушка ничуть не удивлена — видимо, знакомства на улице ей не в новинку. Она улыбается мне стандартной чарующей улыбкой, наверняка позаимствованной у какой-нибудь зарубежной кинодивы. Голову на отсечение — я на нее произвел впечатление и все такое прочее. Скромность тут излишня, в данном конкретном случае она только затемнила бы истину.

— С чего вы взяли, что наш Джимми медалист? Он еще не выставлялся.

Если сейчас прислушаться к моему сердцу, меня действительно можно принять за влюбленного. Но причина другая — я услышал ее голос, ее манеру с ленивой жеманностью растягивать гласные. То, о чем рассказывал Сеглиньш. Сомнений нет — это она звонила в больницу!

— Его, значит, зовут Джимми? А вас?

Красотка вскидывает на меня кокетливый взгляд из-под густо облепленных тушью длинных накладных ресниц.

— Лаурой.

— Какое поэтическое имя! А я всего лишь Дмитрий. Для вас, естественно, Дима...

Я хочу подойти и представиться по всем правилам хорошего тона, но колли угрожающе оскаливает зубы.

— Не подходите близко, Джимми этого не любит.

— А если я все же попробую?

— Тогда вам придется покупать новые брюки. Защитничек, я гляжу, у вас не очень надежный.

— Молодой, необученный, — вздыхаю я. — Но каков экстерьер! А высота в холке! А ширина пясти! Наконец, обратите внимание на скакательный сустав! Ручаюсь, через год он станет рекордистом-медалистом. Вот тогда я смогу подойти к вам безбоязненно.

— Поздно! Тогда будет поздно.

— Выйдете на минуточку замуж?

— Все может быть...

— И кто же он, этот счастливчик?

Кокетливая улыбка, завлекательная игра ресниц.

— Так кто же? — настаиваю я на правах ревнивого влюбленного.

— Его здесь нет, но он скоро вернется, — неохотно роняет Лаура.

Я лихорадочно перебираю в памяти «странствующих и путешествующих». Геолог? Моряк? Снабженец? Экскурсовод?.. И вдруг в моем мозгу вспыхивают слова свидетеля в окулярах: «Он шел упругим, размашистым шагом, спутница едва за ним успевала». Проверим!

— А, знаю! «Вы служите, мы вас подождем». Угадал?

Испуганно-удивленный взгляд Лауры говорит о том, что я попал в яблочко. Так, так... Значит, парень, с которым она ушла, — солдат. Запомним, пригодится. Но сейчас меня гораздо больше интересует, кто остался после их ухода. Валет? Дюндин? Или кто-то третий, кого мы еще не знаем?.. Я осторожно нащупываю пути к разгадке.

— Неужели ваш солдатик не боится за вас? Такую шикарную девушку могут и увести. Думаю, охотников нашлось бы немало. Да я бы первый!..

— А Джимми на что? — весело парирует Лаура. — Джимми меня в обиду не даст!

— Ну, не всегда же вы ходите с таким грозным стражем...

По какому-то наитию я вдруг решаюсь броситься напролом. Хоть и не великий я физиономист, но кое-что узнаю по выражению лица. Я оглушительно хлопаю себя по лбу.

— Теперь я вспомнил, наконец, где вас видел. Вы шли по Рандавас. Так? И провожал вас мощнецкого вида парень? Так?.. Это он и был, ваш будущий муж?

Оживленное смеющееся лицо девушки мгновенно становится злым и отчужденным. Перемену в настроении хозяйки чувствует и Джимми, он снова сердито оскаливается.

— Вы меня с кем-то путаете! — резко бросает Лаура. — По Рандавас я никогда и ни с кем не гуляла. Я даже не знаю, где такая улица.

Я круто стопорю, я даю полный назад.

— Вообще-то вас трудно спутать с кем-либо, вы неповторимы в своем очаровании. Да и какое все это имеет значение — была, не была... Главное, чтоб вы забыли про того вояку. Он что, приезжал на побывку?

Все кончено, нет больше прежнего доверия, взгляд Лауры холоден и насторожен.

— А почему это вас так интересует?

Если я сейчас достану удостоверение, она замкнется окончательно, и мне придется долго докапываться до истины. И тут меня осеняет. Я оглядываюсь, прикладываю палец к губам.

— Тсс! Интересуюсь не только я... Валера тоже...

Девушка нервно дергает поводок.

— К-какой Валера?

— Разве у вас их несколько?

— Имя довольно распространенное...

— Имеется в виду Валера Дьяков.

— Не знаю такого, — хмурится Лаура.

— Завал! — Я вынужден сменить стиль — из скромного влюбленного превратиться в нагловатого посланца Валета: — А вот он тебя знает и помнит. Передай, говорит, Чернышу наше с кисточкой, а если не признает, покажи вот эту иконку. — Я вынимаю фотографию и помахиваю ею перед носом девицы. — «Хоть этот снимок и невзрачен, но он напомнит обо мне...»

Лицо Лауры проясняется.

— Так ты от Валета? С этого бы и начал. А то темнит, строит из себя черт-те что, плетет ахинею. Где Валет, куда запропал?

— О берлоге, по некоторым соображениям, болтать не велено. Нужны хрустики, чтобы начать новую жизнь.

И снова неуловимо меняется ее лицо: оно становится жестким и твердым.

— Мы ему ничего не должны, расчет был полный.

— Все правильно, все о'кэй. Но он сейчас на мели...

— Впечатляет, но не трогает. Какое наше дело? И почему это я должна доверять совершенно незнакомому мне человеку?

— Лаура, ты забыла, мы знакомы целую вечность. Меня зовут Дима, а это вот Демон — будущий медалист...

— Уникально интересно! Так вот, Дима, передай Валету, чтобы никого больше не подсылал, а приходил сам. Хочу посмотреть на него в натуре, в полный рост. Понятно?.. Тогда и потарахтим. Буду ждать завтра в это же время. Идем, Джимми!..

И она пошла прочь.

А я так ничего и не узнал, что же произошло на Рандавас. Я смотрю, как она удаляется легкой, пружинистой походкой и не знаю, что делать: следовать за Лаурой, имея на поводке такого чертенка, как Демон, бессмысленно — я только открою карты раньше времени. Подождать до завтра? А вдруг она больше не придет?.. Я быстро выхожу из парка, она уже заворачивает за угол. Оглянулась, погрозила пальцем. Я посылаю вслед пламенный воздушный поцелуй. Ладно, рискнем, теперь ясно, в каком примерно районе она живет.

По дороге в питомник меня одолевают тревожные мысли. Чем-то я все же спугнул девушку, что-то она заподозрила. А жаль, можно было провести отличную оперативную комбинацию, сыграв друга Валета... Впрочем, еще не все потеряно. Завтра явлюсь на то же место, скажу, что Валет никак не может придти... Любопытно, какие отношения связывают ее с Дьяковым: интимные, деловые, интимно-деловые? Вон сколько вариантов, выбирай любой. Скорее всего, третий... Теперь можно попытаться реконструировать картину происшествия. Увидев Лауру с солдатом, Валет возревновал и устроил своей бывшей возлюбленной скандал. Зная его необузданную натуру, можно предположить, что он бросался с ножом на Лауру или на солдата. Отсюда крик, услышанный таксистом: «Валера, не надо!» Да, но с таким же вероятием на месте Валета мог быть Некто, сбривший баки, Валериан Дюндин... Насколько я успел заметить, высокой нравственностью Лаура не блещет. На Рандавас она была, безусловно, и знает, что там произошло. Слишком горячо и многословно она все отрицает... «И где такая улица — не знаю!» Так я тебе и поверил! Это неправда хотя бы потому, что все водители троллейбусов непременно называют эту остановку. Была, конечно, была! Но с кем?..

Принимая щенка, Ромуальд спросил:

— Ну, как пригодилась моя наука?

— Экстерьер, прикус, постав, холка, пясть, — четко отбарабанил я.

— Способный ученик, — похвалил Ромуальд. — А про пустовку забыл?

Уж эти мне собачники — хоть кого в краску вгонят!

— Разговаривал я с девушкой... Как-то неловко было...

— У настоящих собаководов неловкостей не бывает, — наставительно проворчал Ромуальд. — Особенно, когда речь идет о таком важном событии в собачьей жизни.

СЛЕДОВАТЕЛЮ Г. В. СУШКО

На Ваш письменный запрос отдел кадров камвольного комбината сообщает: Дюндин Валериан Георгиевич, 1956 года рождения, беспартийный, образование восемь классов, по работе характеризуется как человек, способствующий осуществлению плановых заданий. Норму выполняет на 100,5%, прогуливает умеренно, как правило, в начале месяца. Что касается его моральных качеств, то здесь имеется ряд моментов отрицательного характера, а именно...

16.

Он стоял перед запертой дверью моего кабинета и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Я бесшумно подошел, встал за его спиной.

— Вы ко мне?

Он порывисто обернулся.

— Если вы Агеев, то к вам. Десять минут лишних дожидаюсь. А в цеху работа стоит.

Ишь, какой занозистый! Но в общем-то прав: вызвал на четырнадцать — изволь и сам явиться вовремя.

Он равнодушно выслушал мои сбивчивые оправдания, кивнул милостиво: ладно, с кем не бывает. Внимательно осмотрел более чем скромную обстановку кабинета, задержал взгляд на вешалке, где висела моя форменная шинель с двумя звездочками на погонах.

— Поскорей бы мне, товарищ следователь! Работа ждет!..

Я вынул из стола бланки протоколов.

— У нас, дорогой товарищ, тоже работа, и смею думать, не менее важная. На будущее разъясняю: я — не следователь, я — инспектор уголовного розыска Агеев. Вы, судя по повестке, — Дюндин Валериан Георгиевич. Правильно?

— Точно так, товарищ инспектор! Только зря вы меня вызвали, не виноват я ни в чем. Это все бюрократы из бухгалтерии — не переслали с прежнего места исполнительный лист на алименты. Но если надо... я хоть сейчас... сбегаю, отправлю по почте...

— Я вас, Дюндин, вызвал совсем по другому поводу. Что вам известно о происшествии на Рандавас? Вы были там в субботу?..

Дюндин вытащил из кармана пачку «Элиты», ловко выщелкнул две сигареты, одну предложил мне. Я закурил свои.

Когда человечество, запуганное массированной антиникотиновой пропагандой и стремительным ростом сердечно-сосудистых заболеваний, одновременно выбросит на свалку все запасы табака, останутся, наверное, две-три категории людей, которые не смогут покончить с этой вредной привычкой. Ну, во-первых, преступники. Постоянное нервное напряжение, в котором они обретаются и до ареста, и после, требует непрерывных табачных затяжек. Трудно бросить курение и тем, кто с ними общается по долгу службы, — проще установить контакт. Третья категория — актеры: им сигарета в руке нужна для заполнения психологических пауз... Дюндин закатил прямо-таки мхатовскую паузу.

— Ну, был, ну и что?..

Удивительная перемена произошла с Дюндиным после того, как я задал вопрос о происшествии на Рандавас. Суетливая нервозность сменилась каким-то угрюмым спокойствием, за которым угадывалась огромная внутренняя напряженность. Словно ежесекундно ждал он от меня подвоха, и заранее готовился к отпору. Такое состояние допрашиваемого мне знакомо, но характерно оно скорее для обвиняемого, чем для свидетеля.

— Скажите, Валериан Георгиевич, вы знали потерпевшего? В каких вы были с ним отношениях?

— В том и штука, что ни в каких! Отца его знаю — в одном цехе горбачим, Ксению Борисовну тоже знаю — на комбинатских балехах бывала. А с Михаилом — сыном ихним — не довелось встретиться...

— Странно. И отца, и мать таксиста вы знаете, а его самого...

Дюндин глянул исподлобья:

— Что ж тут странного, товарищ инспектор? Город! Я могу прожить в доме десять лет и ни разу не повстречаться с соседом по этажу. Может, и ездил в его машине... Откуда ж догадаться, что тебя везет сын нашего мастера. Знал бы — полтинник накинул за знакомство... Нет, не видел я его ни разу. Хороший, говорят, был парень...

— Почему же был? Он ведь жив. В тяжелом состоянии, но жив.

— Лекаря говорят — не жилец. Вы обязательно должны разыскать того бандюгу! Рабочие в беспокойстве — преступник до сих пор на свободе. А девчата — те вообще робеют во вторую смену выходить. Кончается-то она в полдвенадцатого ночи...

Он говорил, говорил, говорил, а я внимательно следил за его интонациями, за выражением лица. Неужели звонок в больницу сделан по его поручению?..

— Откуда вы знаете, что говорят врачи? Вы что — справлялись в больнице?

Он кинул на меня испытующий взгляд, но, кроме служебной любознательности, ничего на моем лице не прочел.

— Зачем? Нам мастер и так всякий день докладывает о здоровье Миши Еремина...

— Как вы сказали фамилия раненого таксиста?

— Еремин! Он же сын нашего мастера.

У меня вспотели ладони — он! Но нет, все это еще надо тщательно проверить. Полцеха думает, что фамилия таксиста — Еремин. Да, но не все из них Валеры, и не все имеют такую похожую по приметам внешность: худощавый, невысокого роста, волосы русые. Продолжим, продолжим допрос, возможно, удастся подловить на противоречиях. Не у всех лгунов хорошая память — некоторые очень скоро запутываются в собственных измышлениях.

— Валериан Георгиевич, расскажите подробней, как вы оказались на месте происшествия?

Он заерзал на стуле, вытянул из пачки еще одну сигарету.

— Как оказался? Да очень просто. Кажется, я вам уже говорил: шел мимо...

— Вот-вот, — подхватил я, — куда шел, когда, откуда?

Дюндин раздраженно дернул плечом:

— Пожалуйста, могу отчитаться за каждую минуту. Погода была неважнец, и я весь день проторчал дома...

— Кто это сможет подтвердить?

— Мать может... жена...

— Сидели, значит, дома, выпивали... С кем?

Дюндин надменно вскинул подбородок:

— Выпивал — не отрекаюсь! А что, уже и в субботу нельзя?

Я отметил, что, прикинувшись обиженным, Дюндин оставил без ответа вопрос «С кем?». Знакомая тактика!

— Не будем отвлекаться, Валериан Георгиевич. Итак, вы сидели и выпивали. Что было дальше?

— Сидел, значит, выпивал... Одну маленькую и два винчика. Вечером пошел прогуляться... А, лучше бы не выходил!..

Э, парень, сдают, видно, нервишки!

— Это почему же?

— Так я же вижу — вы не верите ни единому моему слову!

В голосе Дюндина — обида смертная. Нет, в артистических способностях ему не откажешь. Такой вполне мог выкрикнуть: «Предательница, всю душу ты мне истоптала!»

— С чего вы взяли, что не верю?

— А у вас профессия такая — всех подозревать.

— Кто это вам внушил, Валериан Георгиевич? Далеко не всех. Как, например, я могу подозревать вас, когда вы были на месте происшествия и даже разговаривали с отцом потерпевшего. Так ведь?..

Дюндин вслушивается в мой голос, видимо, выискивая иронические нотки. Но, когда надо, я могу быть абсолютно серьезным, и это его успокаивает. Теперь самое время спросить о главном:

— Валериан Георгиевич, а что у вас с бровью над левым глазом?

Впервые Дюндин вздрогнул, но быстро совладал с собой. Ответил небрежно-равнодушным тоном:

— Шел с работы, в темноте напоролся... Понаставили в коридоре всякой рухляди, тут совсем без глаз останешься...

— И давно это было? — спросил я сочувственно.

— Недели две назад... может, даже три...

— А если точней? Я не стал бы допытываться, но шрам выглядит таким свежим... Кто ж это вас так разукрасил, а? Кто и за что?..

— Никто! Об косяк ушибся, — упрямо твердил Дюндин.

Крепенький орешек — враз не расколешь. Видно, заранее подготовился к допросу.

— Хорошо, оставим этот косяк на вашей совести. Давайте вернемся к обстоятельствам происшествия. Раненого погрузили в машину, «Скорая помощь» уехала. Что было потом?

— Потолковал с мастером, посочувствовал... После прибыла милиция... Мастер с Фонаревым стали искать нож, а я пошел домой... Жаль, не нашли они ножа. А как бы он вам сгодился! Главная улика!

— Найдем, Валериан Георгиевич, все найдем в свое время. И преступника, и нож...

Мне показалось, что при этих моих словах по его губам скользнула скептическая ухмылка. А вслух он сказал:

— Скорей бы! Весь комбинат возмущен!

Уже комбинат. А ведь недавно был только цех...

— Валериан Георгиевич, в котором часу вы расстались с Ереминым?

— С мастером, что ли?

— Ну, конечно, не с его сыном. Вы же его не знали?

— Нет, нет, сколько раз вам повторять!

Сдают нервишки и крепко сдают...

— Так в котором часу вы распрощались с Ереминым?

— Не помню. Я на часы не смотрел.

— Выйдя на Гурциема, вы сели в троллейбус?

— Нет, я шел пешком...

Сказано это было чересчур поспешно, в опережение вопроса. И по тону, и по интонации, по всему я понял — да, сел. Меня начал колотить нервный озноб... Но рано, рано называть его преступником. Что у меня есть для обвинения? Внутреннее сознание? Доводы интуиции? Маловато, ни один следователь не примет дело к производству в таком виде. Нужны факты, факты, а их пока нет...

— Ну, что ж, Валериан Георгиевич, на сегодня, пожалуй, достаточно.

— Как, разве еще не все? — В голосе Дюндина откровенное разочарование с изрядной примесью тревоги.

— Да, возможно, вы еще понадобитесь...

Я самым пристальным образом рассматриваю какую-то малозначительную бумажку, с нетерпением ожидая его ухода. Протокол допроса им прочитан и подписан, чего же еще?.. А Дюндин все медлит, и я вдруг понял, почему. Он хотел попрощаться за руку, но не был уверен, пожелаю ли я протянуть ему свою. Так и быть — доставлю ему это маленькое удовольствие. Я встал, протянул руку:

— До свиданья, Валериан Георгиевич! Наша беседа многое мне прояснила.

Он уже взялся за ручку двери, и тут я задал последний, вполне невинный вопросец:

— Валериан Георгиевич, вы где подстригаетесь?

Дюндин медленно повернулся. Мне показалось, что он побледнел.

— Это еще зачем вам знать?

— Красивая стрижка. Давно ищу хорошего парикмахера.

— Нет у меня постоянного мастера. Стригусь, где придется.

— Напрасно!

— Что напрасно?

— Напрасно баки свои сбрили. Роскошные баки ведь были у вас.

Дюндин ужалил меня злобным взглядом:

— Путаете вы меня с кем-то, товарищ инспектор. Сроду я баков не носил!

И вышел, гулко хлопнув дверью. Меня так и подмывало вернуть его, спросить будничным голосом: «А теперь, Дюндин, расскажите подробно, при каких обстоятельствах вы нанесли ножевое ранение водителю такси Михаилу Носкову?» Но я подавил в себе пережитки мальчишества, закрыл сейф и отправился к Бундулису.

17.

— Ивар Янович, — начал я без предисловий, — только что вот этой самой рукой пожимал руку преступника.

— Нашел чем хвалиться, — насупился Бундулис. — Почему не задержал?

— Нет фактов! Сплошная интуиция и внутреннее убеждение. А «по сознанке» он не пойдет, это уж точно. Надо припереть к стенке неотразимыми доказательствами.

И я подробно рассказал о допросе Дюндина. Верный своей привычке думать на ходу, Ивар Янович зашагал по кабинету.

— Знаменитый датский физик Нильс Бор высказал однажды такую мысль: «Вряд ли эта теория верна — она недостаточно безумна». Относилось это, правда, к сфере научных исследований, но ведь мы тоже можем причислить себя к исследователям жизни. Жаль только, изучать нам приходится не самые светлые ее стороны. Я это к тому, Дим Димыч, что твоя идея причастности Дюндина к преступлению достаточно безумна...

Я приосанился:

— Спасибо на добром слове, Ивар Янович. Обычно вы не слишком щедры на комплимент.

— Обычно ты его не заслуживаешь, — рассмеялся Бундулис.

Благовоспитанной улыбкой я поддержал шутку начальника.

— Ивар Янович, правда ли, что преступника всегда тянет на место преступления? Есть такая легенда в народе...

— «Всегда» — чересчур категорично, я бы заменил это слово более гибким — «иногда». Да, бывает, но никакой мистики здесь нет. Преступник хочет убедиться, не оставил ли он следов, не видел ли его кто-нибудь. Смешавшись с толпой любопытствующих, он может наблюдать за действиями милиции...

— Именно так было с Дюндиным! — выпалил я. — В субботу Дюндин крепко выпил, этого он не отрицает. В поисках приключений вышел из дому, на Рандавас встретил свою бывшую знакомую Лауру, гулявшую с новым поклонником, стал ее оскорблять. И вот тут неизвестный солдат подбил ему глаз. Дюндин засел в кустах, чтобы расправиться с обидчиком, когда тот пойдет обратно, и в этот момент его выдернул из засады таксист. Дюндин ударил таксиста ножом и скрылся. Через некоторое время вернулся, замешался в толпу. Стопроцентное алиби! Вот как все было, Ивар Янович!

Бундулис останавливается передо мной, смотрит изучающе:

— Знаешь, Дима, что самое опасное в нашем деле? Да и не только в нашем. Самое опасное — это неуемная наша жажда поскорей отрапортовать. Об успехах! О победах! О достижениях!.. Пусть даже очень сомнительных. Но — первыми и поскорей!.. Тяп-ляп и — клеточка!.. Мы будем праздновать победу, а настоящий преступник — непойманный, а потому еще более опасный...

— Ивар Янович, но вы же сами...

— Да, признаюсь, сначала ты меня увлек своей пламенной аргументацией. Но, поостыв, продумав весь твой диалог с Дюндиным, я вижу — здесь еще много неясного. И прежде всего — происхождение шрама. Вся твоя версия основана на том, что удар нанесен солдатом. А если нет? Если Дюндин действительно напоролся на косяк? Надо, чтобы Лаздуп сходил к Дюндину домой и осторожненько поинтересовался этим шрамом. При каких обстоятельствах возник, обращался ли Дюндин к медикам?..

Бундулис снова отправляется в путешествие по кабинету.

— Ты, Дим Димыч, наверно, думаешь — послал же бог начальника: то одобрит план поиска, то забракует, то согласится с версией, то усомнится. Что поделаешь, Дима, к истине надо идти через сомнения. Это мое твердое убеждение, хотя некоторые и считают, что Бундулис ни в чем не сомневается. — Он снова останавливается передо мной и смотрит в упор пронизывающим до пят взглядом.

Я смущенно отвожу глаза в сторону — быть выволочке. Кто-то рассказал Бундулису об ошибке в отношении Валета и его мнимого алиби. Лаздуп? — Исключено! Значит, Бурцев?..

— Любопытные, Дим Димыч, дела творятся в последнее время: о принципиально важных вещах я узнаю не от своих подчиненных, а из третьих уст. И преподносятся эти сведения не в полный голос, а шепотком почему-то. Как ты это объяснишь?

Как я могу объяснить то, что объяснению не поддается? Сказать, что Бурцев отсоветовал — смехотворно. В двадцать пять лет пора быть и поумнее, и посамостоятельнее. Но Бурцев-то, Бурцев каков! Сам же и распустил слушок, чтоб досадить Бундулису...

— Ивар Янович, я сперва хотел, а потом подумал...

— Не в том направлении ты думал, Агеев! Я понимаю — ты не хотел меня огорчать: пусть, мол, старый дурак по-прежнему считает, что он всех умней, что он первый вскрыл ошибку, которая повела следствие по ложному пути. Запомни, лейтенант, есть у нас два бога: истина и справедливость — им и молимся. А с раздутым самолюбием и непомерной самоуверенностью в угрозыске делать нечего — здесь тебе не театр.

— А в театре, значит, можно? — пытаюсь я шуткой разрядить атмосферу.

— Можно, — уже миролюбиво откликается Бундулис. — В искусстве честолюбие — едва ли не главный движущий стимул. А мы — люди скромные, нам важен результат, а не оценка.

У меня на языке вертится один вопрос, но я никак не решаюсь его задать. И все-таки, если я хочу вывести Бурцева на чистую воду...

— Ивар Янович, вы рассказали начальнику райотдела о том, что я не проверил время по телепрограмме?

Бундулис смотрит на меня с откровенным интересом.

— Ах, вон оно что! Теперь мне понятно, откуда дымом тянет. Нет, Дим Димыч, не сказал, настолько-то у меня хватило разумения. Я вообще без надобности не распространяюсь об ошибках подчиненных и тебе не советую. Ты, хоть и небольшой, но тоже начальник. Где-то я читал, что человека невредно даже чуть-чуть перехвалить: он тогда постарается подняться на цыпочки. А вот излишняя руготня вколачивает в землю. — Бундулис набил свою трубку с чубуком в форме головы Мефистофеля, с наслаждением затянулся. Комната заполнилась медовым ароматом «Золотого руна». — Это все беллетристика, Дим Димыч, давай о деле. Если Дьяков действительно вышел из дома в пол-одиннадцатого, значит, никакого алиби у него нет. Что дали его допросы?

— Отрицает все начисто!

— Заключение экспертизы есть?

— Окурки «Элиты» в кустах оставлены человеком с третьей группой крови. Такая же у Валета. Курит «Элиту». Впрочем, Дюндин — тоже...

Бундулис поднес спичку к погасшей трубке.

— Вот за это я ее и люблю — больше раскуриваешь, чем куришь. Переходи, Дим Димыч, на трубку — все же меньше вреда для здоровья.

— Да я пока, вроде, не жалуюсь.

— Именно что пока... Слушай, Дим Димыч, так может нам и ловить больше некого? Бесспорного алиби у Дьякова нет, окурки оставлены им. Преступник давно у нас под замком — такой мысли ты не допускаешь? Может, потому и результатов нет, что гоняемся за призраком, а?..

Я медлю с ответом. А как же Дюндин? Такая многообещающая версия! Да и Бундулис не всерьез говорит — вижу по усмешке.

— Пока, Ивар Янович, я не пришел к определенному выводу. Сегодня вечером, на втором свидании с Лаурой...

За спиной Бундулиса приоткрывается дверь, и я вижу в щелочку фасонистый пробор Леши Волкова. Отчаянно жестикулируя, он пытается выманить меня в коридор.

Бундулис неожиданно резко оборачивается.

— Леша?! Ты чего там семафоришь?

Волков вытягивается в струнку.

— Товарищ майор! Найден очень важный свидетель!

— Так давай его сюда! — оживляется Бундулис. — Нам сейчас только свидетелей и не хватает. Все есть: безумные идеи, косвенные улики...

В сопровождении сияющего Волкова в кабинет входит отчаянно курносая девчоночка, на пышных золотистых волосах — лихо заломленный берет. Брови у нее такие высокие, словно она однажды сильно чему-то удивилась, да так и осталась навсегда удивленной.

— Проходи, проходи, Зина, — подбадривает Леша. — И повтори все, что мне рассказывала.

Девушка садится на краешек стула, быстренько оглядывает нас — кто тут главный? — и поворачивается к Бундулису.

— Я работаю на троллейбусе девятой линии. Вечером, конечно, народу мало, каждый пассажир заметен. Этого парня я увидела, когда он выбежал с улицы Варга. Он мне замахал рукой и крикнул что-то. Я, конечно, подождала, пока он войдет, и только тогда тронула машину. В зеркальце, конечно, наблюдаю. И так обидно мне показалось — я, как порядочная, ждала его в ущерб графику, а он не соизволит билет компостировать. Я, конечно, по микрофону напомнила: «Граждане, не забывайте компостировать билеты!» А он ухмыльнулся так нахально и на следующей остановке вышел. Меня, конечно, потом совесть мучила: может, у парня при себе билетов не было, заставила пешком топать...

Бундулис торопливо листает уже довольно пухлую папку с делом. Нашел, что искал, прочел, хмыкнул удивленно. Взял со стола погасшую трубку, не зажигая, сунул в рот — при женщинах наш начальник не курит.

— Так, так, Зиночка, продолжайте. Все, что вы рассказываете, чрезвычайно интересно. Вы могли бы описать своего пассажира?

Девушка сдвигает брови к переносице, говорит, вспоминая:

— Он был в светло-зеленом плаще до колен... Волосы русые, вьющиеся немного... на щеках баки... В общем, довольно симпатичный... Хотя он, конечно, не в моем вкусе. Маленький потому что. Разве это мужчина — сто семьдесят сантиметров?

Бундулис криво усмехается:

— Зиночка, во мне сто шестьдесят семь, но я пока еще состою в мужчинах...

— Ой, извините, — зарделась девушка. — Болтаю невесть что. Вы, конечно, не обращайте внимания, это со мной бывает...

Все-таки в чем-то прав Бурцев: есть у нашего милейшего начальника струнки, которых лучше не касаться. Легкомысленное замечание Зиночки явно выбило Бундулиса из строя — он сердито нахохлился и, кажется, совершенно потерял интерес к этому действительно важному свидетелю. Заканчивать допрос, видно, придется мне.

— Что вам еще запомнилось, Зина?

Девушка смотрит на меня растерянно — все еще переживает свою оплошность.

— Про глаза скажи, — шепотом подсказывает Волков.

— Ах, да, — стряхивает оцепенение девушка, — взгляд у него очень недобрый. Колючий какой-то, злобный, у меня, конечно, все внутри захолонуло, когда он глянул...

— Точный словесный портрет! — восклицаю я, вспоминая угрюмую физиономию Дюндина. — Вам, Зиночка, не водителем работать, а преступников ловить!

— Ой, а он разве преступник? — всплескивает руками девушка. — А что он натворил?

— Это мы как раз и выясняем. Прошу о нашем разговоре — ни одной живой душе.

— Минуточку, Зина, — останавливает ее на пороге голос Бундулиса. — Скажите, вы хорошо рассмотрели его лицо? Над левой бровью ничего не заметили? Шрам, синяк, кровоподтек?.. Постарайтесь припомнить!

Я мысленно колочу себя кулаком по лбу — тупица, бестолочь, тишкодум. Это же просто, как вермишель! Согласно моей версии, преступление произошло после стычки с солдатом — значит, Дюндин должен был вскочить в троллейбус уже с отметиной над глазом.

Девушка поднимает еще выше навеки удивленные брови, нерешительно пожимает плечами.

— Нет... кажется, нет...

— Спасибо, Зиночка, всех благ!

Нет, психолог я все же никудышный. Как я мог подумать, что Бундулис оскорбился мимолетной репликой девушки? Он просто ушел в свои размышления об этом непростом деле.

Леша галантно распахивает перед девушкой дверь, они выходят вместе. Бундулис подносит спичку к мефистофельской голове своей трубки.

— Не Дюндина она везла, Дим Димыч. Я посмотрел в протоколе его адрес — он живет в противоположной стороне...

Так рухнула еще одна версия — весьма, на первый взгляд, перспективная, а на самом деле грубо сотканная из случайных совпадений, субъективных впечатлений и интуитивных домыслов. Лаздуп привалил ее, уже похороненную, еще парой камушков. Поговорив с соседями, участковый выяснил, что Дюндин в тот день повздорил со своим собутыльником. Тот ударом кулака рассек ему бровь, жена испугалась крови, вызвала «Скорую». Вот так Дюндин и оказался на месте происшествия — его высадили из машины и поместили раненого таксиста. Стало понятно, почему Дюндин скрывал на допросе происхождение шрама: боялся, что его привлекут к ответственности за хулиганство — истинным-то зачинщиком драки был он сам.

Бундулис с иронической усмешкой рассматривает мой унылый лик.

— Что, Дим Димыч, опять надо начинать с нуля? Привыкай, привыкай, мне-то это знакомо. Давай вместе думать, что будем делать дальше...

Он поднимается из-за стола и начинает не спеша, то и дело останавливаясь, расхаживать по кабинету.

— Знаешь, Дим Димыч, хотя твоя последняя версия не подтвердилась, есть в ней одно рациональное зернышко. Мы в своих рассуждениях все время исходили из агрессивности преступника. И не без оснований. По свидетельству Ксении Борисовны, юнец яростно наскакивал на девчонку. Пассажир такси добавил к этому, что парень кричал: «Предательница, всю душу ты мне истоптала!» Заметь, кстати, какой изысканный оборот... Так вот. У нас постоянно перед глазами беснующийся юнец, девица с ее криком «Валера, не надо!» А где третий? Мы не знаем ни его примет, ни его имени, ни его реакции на происходившее. В своей версии ты впервые предположил, что солдат не был безучастным свидетелем, что он дал отпор ошалевшему ревнивцу. Вот почему, Дим Димыч, в развитие твоей версии я выдвигаю свою: Валерой звали солдата, к нему относился крик девчонки. Что скажешь?..

Что я мог ответить — логика Бундулиса была безупречной. Конечно, все так и было! Солдат рвался в бой, но Лаура, зная, что у преступника нож, удерживала его от драки, повторяя, как заклинание: «Валера, не надо!» Солдата звали Валерой, солдата! В сущности, я все время топтался вокруг одной-единственной версии: преступник — Валера. Да, конечно, в девяноста девяти случаях из ста испуганный женский возглас должен относиться к нападающему... Кроме того, о третьем вообще не было известно, он всплыл совсем недавно. Слабые утешения! Кто впервые назвал имя Валера? Сеглиньш! Это он позвонил и сообщил, что таксист вспомнил имя преступника. А за полчаса до этого звонка ввалился Лаздуп с фотографией Валерки Дьякова... Вот они — истоки ошибки, которая вывела розыск на ложный путь. По нему я и тащился, добровольно нацепив шоры на глаза: по сторонам не смотреть, вперед, только вперед. И пришел туда же, откуда вышел...

Бундулис сел рядом, приобнял за плечи.

— Выше голову, Дим Димыч! Это всего лишь предположение, очень может быть, что оно не подтвердится. Его надо проверить сегодня же, при встрече с Лаурой. Незаметно подведи разговор к солдату и, улучив момент, назови его Валерой. Интересно бы посмотреть, как она прореагирует... Сходить, что ли, мне с тобой, постоять в сторонке?.. Нет, не пойду, думаю, ты и сам сделаешь нужные выводы. Если моя версия верна, это значительно усложняет розыск. Теперь преступником может оказаться Андрей, Николай, Константин... словом, имя перестало быть главным ориентиром...

— Товарищ майор, может, не дожидаясь вечера, задержать Лауру? Ведь знает она преступника, знает!

— Остынь, кипяток! Задерживать Лауру у нас нет оснований. Что мы ей предъявим? Пакеты, которые ей передавал Валерий Дьяков? Но сейчас почти невозможно установить их содержимое. Единственное, что нам дозволяет процессуальный кодекс, — пригласить Лауру в качестве свидетеля. Но такая, какой ты ее обрисовал, вряд ли захочет нам помочь.

— Точно, Ивар Янович! При нападении на таксиста Лауры не было. Это позволяет ей делать вид, что она ничего не знает ни о преступлении, ни о преступнике.

— Вот видишь, тем более нельзя пороть горячку. Иди и хорошенько продумай план встречи с Лаурой. Потом зайдешь — уточним детали.

Когда я подходил к своему кабинету, из него тихо выскользнул худенький мальчонка с ушами-лопухами. Вид у него был скорбный и покаянный — похоже, только что исповедовался Бурцеву в грехах. Но едва дверь за ним захлопнулась, как мальчишка разудало гикнул и припустил по коридору.

— Видал, как надо воздействовать? — горделиво спросил Бурцев. — Плотненько я с ним побеседовал, чуть слеза мальца не прошибла. Ты бы так не смог, Дим Димыч, нет еще у тебя родительского опыта. Тонкая это вещь — детская психология...

Хотелось мне изречь что-нибудь ядовитое насчет воспитательного влияния, которое эффективно лишь в стенах кабинета, но после той подлости, что Бурцев со мной сотворил, я решил объявить ему бойкот. А он болтал, как ни в чем не бывало, оживленно и радостно:

— Между прочим, Дим Димыч, спешу порадовать — окончательно установлено, что Валет непричастен к нападению на таксиста. Ты спросишь, кто вразумил? Мальчуган! Это ж не простой пацаненок, это ж третий соучастник кражи на комбинате! Сижу вчера в кабинете, уже совсем собрался домой, вдруг звонок из дежурки. Бурцев, спрашивают, тебе, часом, шерсть не нужна? А что, говорю, дорого просят? Да нет, отвечают, тут один малец задарма отдает. Нам, правда, не доверяет, требует самого главного по шерсти... Спускаюсь, гляжу — сидит хлопчик и руками за мешки держится. За те самые, что я пятые сутки ищу. Как же, спрашиваю, ты их донес? А мне, отвечает, дядя Сережа помог. Ну, я мигом смекнул, что за дядя. Это же Сергей Курсиш, помнишь, я с ним на комбинате душеспасительную беседу имел. И, видишь, проняло — разыскал второго помощника Валета. Так что теперь Дьяков не отвертится. И свидетели есть, и шерстка нашлась... Дим Димыч, ну что ты надулся, скажи хоть словечко. Такой радостный деньу меня!..

— И что ты собираешься делать с мальцом? — нарушил я обет молчания.

— Привлекать его не буду, хотя, если откровенно, есть за что. Но сам пришел, сам принес, все подчистую рассказал. Передам на комиссию по делам несовершеннолетних. Пускай мамашу штрафанут, чтоб получше присматривала. Ну, и школе, естественно, втык следует сделать...

Не хочется отравлять Бурцеву праздничное настроение, но надо выяснить все до конца, чтоб никаких недомолвок.

— Игорь Константинович, как же так получилось? Уговаривал не ходить к Бундулису, не растравлять его самолюбие, а сам...

— Что сам? — всполошился Бурцев.

— Распустил по отделу слушок об его ошибке, поставил меня в неловкое положение...

У Бурцева задергалось левое веко.

— Дим Димыч, клянусь всем, что дорого, это — Бессонов. Я с ним полаялся из-за небрежно проведенной экспертизы и вскользь упомянул, как небольшая ошибка может повернуть весь ход розыска. Ах, Бессонов — старый ты сплетник, ну, я ж тебе!

Бурцев сорвался с места и выскочил за дверь — побежал ругаться с экспертом.

Сижу, обхватив голову руками, и думаю, думаю. Преступник не найден, и я чувствую себя в долгу неоплатном. Перед Ксенией Борисовной, постаревшей за эти дни на несколько лет. Перед Мишей Носковым, так безоглядно бросившимся на защиту незнакомой девчонки. Перед его женой Аллой, которая уже шестой месяц носит под сердцем ребенка — его ребенка. А еще я в долгу перед Добром, чьим солдатом являюсь, которое должно, обязано восторжествовать над Злом, как бы оно ни маскировалось, куда бы ни пряталось...

Я снова и снова листаю разбухшее за время розыска дело. Показания Ксении Борисовны... Выписки из протоколов допросов Валерия Дьякова, свидетеля Романа Фонарева... Беседы с парикмахером, Гришей Прибыловым... Объяснение Дюндина... Крепенько я с тобой обмишурился, Валера номер два! Валера номер три, согласно гипотезе Бундулиса — солдат...

«Валера, не надо!» — кричала Лаура. Что это — извечное стремление женщин примирить враждующие стороны, не допустить кровопролития? Или желание уберечь солдата от неизбежных в случае схватки неприятностей по службе?..

Скрипнула дверь, в комнату несмело заглянул Фонарев. Увидев меня, кивнул неуверенно и застыл у порога, как бы не решаясь войти.

— Входи, входи, чего в дверях топчешься, — радушно пригласил я, радуясь нечаянной передышке. — Где пропадал, Рома, сто лет тебя не видел?

Фонарев прошел к столу, сел на краешек стула.

— Я несколько раз заходил — к Игорю Константиновичу. Он и сегодня меня вызвал. Наверно, насчет Виктора Лямина.

— Подожди немного, Бурцев скоро вернется. Ну, как там Ксения Борисовна, Иван Николаевич? Ты у них часто бываешь?

— Почти каждый день. Надо же помочь, пока Миша в больнице.

— Как он там?

Фонарев вынул сигареты, закурил.

— Доктор говорит: самое опасное — позади. Говорит: пошел на поправку, недели через две можно выписывать... А у вас что слышно? Ребята в цехе интересуются, скоро ли преступника найдете?

— Ищем, Рома, ищем. Не так все просто, как кажется...

— Неужели никаких концов?

— Нет, почему же? Кое-что наклевывается. — Мой взгляд непроизвольно скользнул по снимку черноволосой красотки. Я подметил, что Фонарев давно уже заинтересованно поглядывает на фото Лауры, полуприкрытое бумагами. Я протянул ему снимок.

— Что, Рома, хороша девчонка? Может, встречал где-нибудь?

Фонарев осторожно взял снимок, вздохнул завистливо.

— Смотрится! Вот бы познакомиться!..

Я неопределенно улыбнулся. Нет, Рома, эта прелестница не для тебя. Уж очень ты неказист на вид. Все какое-то круглое, обтекаемое: круглое лицо, бесформенный, бульбочкой, нос, толстые губы, расплывчатый подбородок. Да и ростом не вышел — сантиметров сто шестьдесят пять, метр с кепочкой. Видно, не коснулась тебя акселерация, обошла своей милостью.

— Вот усы отрастишь как следует, тогда, может, и познакомлю, — пошутил я.

Роман огорченно пощупал реденькие рыжеватые усики, топорщившиеся над верхней губой.

— Не растут, проклятые! Чем я только их не мазал!.. Нет, не встречал такой. А кто это?

Я молча отобрал снимок. Хоть мы, Рома, и учились в одной школе, но на такие вопросы я отвечать не обязан. Раз не знаешь девчонки, сиди и жди Бурцева. А мне надо подготовиться к вечернему свиданию, обкатать в мозгу все возможные варианты... Итак, я — приятель Валета, готовый продолжить вместо него деловые контакты с Лаурой. Любопытно, кто стоит за ее спиной? Она, конечно, посредник, не более... Ладно, допустим, Лаура мне поверила. А как подступиться к главному?..

Фонарев сидел, покуривал, аккуратно стряхивая пепел в стеклянную пепельницу. Откуда-то с потолка свалилась последняя осенняя муха — вялая, полусонная. Роман с каким-то детским любопытством наблюдал некоторое время, как она безуспешно пытается выбраться из пепельницы, потом притушил об нее сигарету.

Вернулся Бурцев. Разгоряченный стычкой с экспертом, он дышал бурно, крупные желваки так и ходили по скулам. Роман поднялся ему навстречу.

— Добрый день, Игорь Константинович! Я к вам, по вызову.

Бурцев взглянул удивленно, потер бугристый, с высокими залысинами лоб.

— Разве я тебя приглашал на сегодня? Прости, совсем из головы вон, забегался. Ну, садись, раз пришел, побеседуем. Надо уточнить кое-какие детали. Понимаешь, Рома, шерсть-то мы все-таки нашли...

Они остались в кабинете, а я отправился к шефу. Нам предстояло во всех подробностях обсудить предстоящую встречу с Лаурой.

18.

Вечереет. Я сижу на скамейке в старом заброшенном парке и нетерпеливо поглядываю на часы. Однако красотка заставляет себя ждать — уже прошел час сверх условленного времени. Специально для встречи с Лаурой я немного прифрантился: элегантные замшевые кроссовки, бежевый вельветовый костюм в тонкий рубчик, белый свитер с высоким воротом, на руке — зонтик-«дипломат». Этакий фланирующий молодой пижон, не знающий, как убить свободное время. На этом маскараде настоял Бундулис.

— Солдат, скорее всего, уехал, да он может и не знать преступника. Лаура — вот наш главный козырь! Твоя задача — завоевать полное ее доверие. Настолько, чтоб она разрешила проводить ее до дома. — Бундулис ухватил Мефистофеля за выступающую бородку, примял большим пальцем пепел. — Такое, Дим Димыч, у меня впечатление, что преступник кружит где-то рядом. Я на всякий случай принял меры — тебя будут сопровождать. Кто знает, кого приведет Лаура на предполагаемую встречу с Валетом... А возможно, кто-нибудь увяжется за ней и по собственной инициативе. Словом, смотри в оба!..

Где же Лаура? Я начинаю беспокоиться не на шутку — слишком многого жду я от этой встречи.

Позади раздается еле слышное повизгивание. Я незаметно оглядываюсь — Джимми. А вон и Лаура. Стоит, спрятавшись за деревом, и с трудом удерживает своего пса. Почему же не подходит? Неужели сработала знаменитая женская интуиция?.. Вероятней всего, ей кажется подозрительным отсутствие Валета. Только без суеты, будет уходить, окликну...

А Лаура и в самом деле собралась уходить. Кинула на меня недоверчивый взгляд, взяла пса на короткий поводок и свернула в боковую аллею. Я поднимаюсь и неспешным прогулочным шагом отправляюсь вслед.

За поворотом аллеи — никого. Я ускоряю шаг — Лаура исчезла вместе с собакой. В отчаянии мечусь по парку и вдруг слышу игривый женский смех. Из-за могучего раскидистого дуба выходит Лаура. Джимми на правах давнего знакомого обнюхивает мои ноги и больше мной не интересуется.

— Ищете вы квалифицированно, вам бы сыщиком работать, — насмешничает Лаура.

— Где уж там? — самокритично признаюсь я. — Не мог отыскать одну девушку, да еще с собакой.

— Джимми у меня ученый, — хвастает Лаура, — пока не прикажу, голос не подаст. И потом я этот парк знаю лучше... А почему вы без собаки? Где ваша вчерашняя шавочка?

— Я брал ее напрокат, чтоб легче было с вами познакомиться.

— Такой вы робкий! — стрельнула глазками Лаура.

— С красивыми девушками — очень!

— Бесподобство! Это ошибка всех парней. Они считают: чем девушка красивей, тем она неприступней и капризней, они просто боятся к ней подходить. У меня есть подружка Наташка — смазливей меня втрое. Так на танцах сидит, как вкопанная — никто не подходит. А она, бедняжка, была бы рада самому захудалому плейбою...

— И что, до сих пор никто не подошел?

— Свято место пусто не бывает. А вы хотели бы с ней познакомиться?

— Вообще-то пала мне на сердце одна бесподобная красавица... — Боже, какую гнуснейшую пошлятину я несу! Но надо, надо, не сонеты же Петрарки перед ней декламировать. — Правда, говорят, она занята, собирается замуж за какого-то солдата по имени Валера...

— Ну, это еще неизвестно, — фыркает Лаура. — Валерка вернется только через год, так что можете смело ухаживать...

Итак, гипотеза Бундулиса насчет имени солдата блистательно подтвердилась. Мой крючок она проглотила без звука, как нечто само собой разумеющееся. Но странно — ни слова о Валете. Казалось бы, первый вопрос: где Валет, почему не пришел? Молчок, полнейшее безучастие...

— Я бы и рад приударить, да боюсь, нашему общему знакомцу это может не понравиться.

— О ком это вы? — удивленно округляет глаза Лаура.

— О Валете, о ком же еще.

— Уникально интересно! А кто это?

Я даже теряюсь на секунду — таким чистым, незамутненным ложью взглядом смотрит на меня Лаура. Но тут же беру себя в руки и включаюсь в игру.

— Ха-ха! Вашу забывчивость можно понять — столько поклонников, разве всех упомнишь...

— С памятью у меня порядок полный, — холодно отрезает Лаура. — Но знакомых с такими кличками у меня не было и, надеюсь, никогда не будет.

Вот оно что — проверка. Пожалуй, этого следовало ожидать. Вчера она с кем-то виделась... слухи об аресте Дьякова просочились... ее запрограммировали на ангельскую чистоту и кротость... Что ж, я готов и к такому повороту. Сегодня днем у меня была беседа с Валетом. Припертый к стенке откровенными показаниями мальчишки, явившегося с повинной, Дьяков стал разговорчивей, о «джентльменстве» больше не вспоминал. Того, что я узнал, вполне достаточно, чтобы усыпить подозрения Лауры.

Мы идем к выходу из парка.

— Валета взяли, — роняю я вполголоса. — Он успел передать, чтобы Шплинт временно заглох и понадежней укрыл товар...

Лаура молчит. Идет и молчит. Я начинаю сомневаться, слышала ли она мои слова.

— Валета взяли! — повторяю я громче и внятней.

— Не вопи, не глухая! — резко обрывает Лаура. — За что?

— Таксиста порезал...

— Что, что?.. Таксиста?! Он?! — И вдруг взрыв истерического хохота сотрясает ее плечи.

Я грубо хватаю Лауру за руку.

— Ну, чего, чего веселишься? Не он, что ли? А кто? Ты ведь знаешь!..

Визгливо-икающий смех Лауры прекращается так же внезапно, как начался.

— Подержи! — Она дает мне поводок и вытаскивает из сумочки пачку сигарет. — Закуривай! — И привычным жестом заправского курильщика выщелкивает две сигареты.

При свете вспыхнувшей спички я вижу жестко сомкнутые губы, закаменевшие скулы.

— Вот, значит, зачем ты ко мне подкатываешься? Дружка своего хочешь вызволить? — медленно цедит Лаура.

Такой вариант меня вполне устраивает, и я ее не разуверяю.

— Хотя бы! Если знаешь, кто пырнул таксиста, пойди и скажи. Без тебя Валету не выбраться, все улики против него.

— Отмажется, не впервой! А в милицию не пойду, не дождутся.

— Почему?

— Потому что!

— За армейца своего испугалась? Боишься, что и его притянут к ответу?

Она яростно затягивается, и я замечаю в уголке глаза внезапно навернувшуюся злую слезу. Вот оно что!.. Вероятно, солдат ничего не знает о ее прошлой связи с Валетом, о ее посредничестве в нечистых делах. Все это может вскрыться на суде, где она и солдат должны будут давать свидетельские показания. А Валерку своего она, кажется, любит по-настоящему, надеется связать с ним дальнейшую жизнь... М-да, вот тебе и Лаура — пожирательница сердец!

Мы идем по темным улицам Пардаугавы, под ногами шуршит осенний листозвон. В придорожных кустах позади нас мелькнула и скрылась щуплая фигурка.

«Сопроводитель, — догадываюсь я. — Довольно грубая работа».

Можно было идти другой дорогой, но я нарочно сворачиваю на Рандавас. Пусть Лаура пройдет тем же путем, каким шла в тот субботний вечер... Держа девушку под руку, я не спеша веду ее под тем самым фонарем, мимо тех самых кустов. И чувствую, как вся она сжимается, как невольно ускоряет шаг...

Проводить ее до самого дома Лаура не разрешила. И хотя, уходя, она несколько раз оглянулась, я незаметно проследовал за ней. «Дарвас, 19», — прочитал я на доме, в левый крайний подъезд которого она вошла. Адрес показался мне знакомым. Несомненно, я его видел... и совсем недавно... может быть, даже сегодня... Сегодня я просматривал папку с делом... Ну, конечно, я видел этот адрес в одном из протоколов... В этом доме живет кто-то из свидетелей. Кто же?..

Вернувшись в райотдел, я бросился к сейфу, вынул папку. Однако открыть не успел — в динамике селекторной связи раздался голос Бундулиса: «Лейтенант Агеев, срочно ко мне!»

В кабинете начальника сидел малознакомый мне младший инспектор угрозыска — маленький, худенький, похожий на подростка. «Опекун», — усмехнулся я внутренне, сохраняя на лице полнейшую серьезность.

— Послушай-ка, Дим Димыч, что Мирончук рассказывает. Очень все это занятно, очень...

Мирончук повернулся ко мне:

— Этого паренька, товарищ лейтенант, мы засекли в парке. Он пришел чуть позже девушки и в дальнейшем скрытно следовал за ней. Мне показалось, что девушка знает о его присутствии, пару раз она взглянула в ту сторону...

Я посмотрел на Бундулиса, он сосредоточенно попыхивал трубкой.

— Ивар Янович, этого можно было ожидать. Чтобы обезопасить себя от случайностей, Лаура привела с собой телохранителя. Уверен — он из группы Дьякова!

— Ты слушай, слушай, — прервал меня Бундулис. — Выводы после будем делать.

— ...Парень не спускал глаз с девушки и, что особенно было заметно, чутко прислушивался к каждому ее слову. Он крался за вами, товарищ лейтенант, всю дорогу, но когда вы свернули на Рандавас, остановился в нерешительности. Дальше он пошел по параллельной улице...

Бундулис выскочил из-за стола и забегал по кабинету.

— Ты слышал, Дим Димыч? Честь тебе и хвала, что догадался провести Лауру по Рандавас. Но парень-то не пошел! Почему? Потому что с этой улицей у него связаны неприятные воспоминания. Потому что он там был в ту самую субботу!

Да, сюрпризец!.. Не я выслеживаю преступника, а преступник — меня. Значит, это его фигура мелькнула и скрылась в кустах. А я-то грешил на оперативника...

— Сейчас, Дим Димыч, мы все это увидим в наглядности. Поглядим, поглядим, как ты там разводишь шуры-муры со своей кралечкой... Мирончук, у вас все готово?

— Так точно, товарищ майор!

Мы спустились в лабораторию. Погас свет, и на экране пошли кадры фильма, снятого в инфракрасном свете. Я увидел себя, расфранченного, как брачный аферист, Лауру с ее зазывным кинооскалом... Но вот в кадр попадает щупленькая фигурка неизвестного преследователя. Затаившись в кустах, он жадно прислушивается к нашему разговору. Оператор снимал его сзади, и долгое время я вижу только затылок и спину предполагаемого преступника. Но вот он поворачивает голову, и я едва сдерживаю крик изумления. Фонарев! Ромка Фонарев! Пухлые губы, круглый, картофелинкой, нос, вялый, безвольный подбородок...

Бундулис удивлен не меньше:

— Фонарев?! Главный свидетель по делу Виктора Лямина? Тот, кто помогал Волкову искать нож преступника?..

Я срываюсь с места и бегу к дверям.

— Дим Димыч, куда ты?

— Сейчас, Ивар Янович! Мне надо кое-что проверить.

Теперь-то я вспомнил, где видел адрес «Дарвас, 19». В этом доме живет Роман Фонарев, это зафиксировано в протоколе его допроса.

Мозг лихорадочно работал, синтезируя разрозненные факты в окончательную версию. Все неясные подозрения, которым я подсознательно не давал ходу, потому что они не укладывались в придуманную схему, вдруг выплыли и замелькали перед моим внутренним взглядом... Воскресенье. Он стоит у стола в квартире Ксении Борисовны, выкладывает из сетки бутылки с соками. А перед тем успел подстричься, сбрить баки — парикмахерские открыты с семи утра. Аккуратная прическа, гладко выбритые щеки... Теперь понятно, зачем он стал отращивать усы, — готовился к встрече с Михаилом Носковым. Тот парень, что пырнул таксиста, был с баками, но без усов, а этот — совсем наоборот. Чего доброго, Носков мог бы и не узнать. Ну, ловок, ну, хитер!..

И вдруг меня опалило: мне вспомнилась татуировка, которую я увидел на его руке, — якорь, оплетенный вместо цепи змеей. Вошел Бурцев, отвлек внимание, якорь мелькнул и забылся. Сейчас я пытаюсь найти ему место в цепи улик. Не тот ли это якорь, о котором кричал в бреду раненый таксист? Не его ли увидел Миша Носков за секунду до удара? Надо немедленно проверить! Кто еще мог видеть руку Фонарева так близко?.. Парикмахер! Он его стриг, он мог заметить...

Я разыскал в телефонной книге номер парикмахерской, где работал седовласый маэстро. В ответ на мой вопрос в трубке зарокотал низкий, с легкой картавинкой голос:

— Вы знаете, инспектор, якорь-таки был...

19.

Пока мы с Бундулисом обсуждали весомость собранных улик, пока решали, надо ли дожидаться санкции на арест, Фонарев, оказывается, не терял времени зря. К сожалению, узнал я об этом значительно позже. А было так...

Когда мы с Лаурой свернули на Рандавас, Фонарев пошел, почти побежал по параллельной улице, торопясь домой.

«Что делать, что делать?.. — растерянно метались мысли. — Через две недели выйдет из больницы таксист... Узнает с первого взгляда... И милиция уже хватает за пятки... Раз уж добрались до Ларки, считай — все кончено...

Бежать надо, скрыться! А куда?.. Если ехать всю ночь, к утру можно быть в Минске... А в Гомельской области есть маленькая деревушка, бабушка давно зовет в гости. Вот и поживу, сколько можно...»

Открыв дверь своим ключом, Роман шагнул в переднюю. Из ванной выглянула мать, рукава ее халата были закатаны по локоть.

— Ромонька, я нашла в чулане твой плащ, стала стирать, а там какие-то пятна, никак не отстирываются. Чем ты его так извозюкал?

Роман молча прошел в свою комнату. Мать нерешительно шагнула следом.

— Ромасик, что с тобой творится в последнее время? С матерью-то ты можешь поделиться?

— Ма, я уезжаю к бабушке. Собери мне рюкзак в дорогу и что-нибудь поесть. Если кто будет мной интересоваться, скажешь — не знаю. Уехал, а куда — неизвестно. Ясно?

Клавдия Семеновна всхлипнула и вышла. Она поняла: произошло что-то непоправимо страшное, о чем лучше не спрашивать, что рано или поздно узнается, и лучше позже, чем раньше... Привычные хлопоты заглушали непрошеные мысли, и она стала лихорадочно собирать сына в дорогу, подсознательно чувствуя, что не скоро теперь его увидит.

Роман достал из ящика стола пятьсот рублей, скопленные на четырехдорожечный «Грюндиг», сунул во внутренний карман. «Может, зря я сболтнул матери, куда еду?.. Нет, ничего, ей можно. Что с ней будет, когда узнает? А ничего не будет — переживет... Об отчиме и говорить нечего — вздохнет с облегчением. Ларка — та тоже жалеть не станет, ей Валерка дороже...»

Роман с ужасом осознал, что, покидая город, в котором он прожил больше двадцати лет, он не оставит по себе никакой памяти. Кроме того нелепого случая, который перевернул всю его жизнь. Он сидел в своей комнате, обхватив голову потными ладонями, и снова и снова, в который уже раз, мысленно прокручивал ленту, на которой, кажется, навсегда отпечатались события той злосчастной субботы...

20.

Валерка появился в городе совершенно неожиданно. Вернувшись в субботу днем с работы, Роман вышел в магазин за молоком и вдруг увидел Валерия Кречетова, размашисто шагающего к их дому.

— Ты-ы?.. — от изумления Роман врос в землю.

Валерка снисходительно потрепал его по плечу.

— Привет, малыш! Ларка дома, не знаешь?

— Лару не трогай, слышишь? — сорвался на крик Роман.

— Отелло рассвирепелло! — захохотал Валерка. — Вот что, Ромка, не будем портить старой дружбы. Скажу по секрету, я только что из аэропорта, отлучился в самоволку. Не могу же я улететь обратно, в знойный Азербайджан, не повидав ее?

— Пока ты служил, она тебя забыла! — надрывно крикнул Фонарев.

— Забыла?! — на Валеркиных скулах вздулись желваки. — Ну, ничего, я ей сейчас кое-что напомню!..

Он рванулся к подъезду. Роман схватил его за руку.

— Валера, не ходи... прошу тебя.

Валерий удивленно присвистнул:

— Э, малыш, да ты, я гляжу, втрескался по уши. У тебя что, далеко идущие планы?

Роман твердо посмотрел в глаза Валерию.

— Я люблю ее! Мы скоро поженимся...

— Ты что, Ромка? Да она же со мной была!

— Я знаю об этом.

— И как, сладко ли надкушенное яблочко?

— Я все ей простил.

Валерий смотрел на приятеля с угрюмым недоверием.

— Врешь ты все, Ромка, не верю я тебе!

— Я говорю правду, Валера. Мы любим друг друга.

— А это мы проверим! Спрошу у Ларки, почему она в письмах пишет одно, а тебе говорит другое.

— Она тебе писала?!. — Фонарев был потрясен.

Валерий откровенно наслаждался его растерянностью.

— И очень даже часто, к твоему сведению. Стал бы я иначе тратиться на самолет! Да и по службе, если узнают, не поздоровится... Ну, ладно, потарахтели и будет. Ты куда-то спешил? Извини, что задержал.

— Я пойду с тобой!

— Не думаю, чтобы мы с Ларой нуждались в твоем обществе.

— А я все равно пойду!

— Ну, что ты вцепился, как клещ? Ведь на одни сутки прилетел, дай повидаться с человеком!

— Только в моем присутствии!

Валерий даже плюнул с досады.

— Черт с тобой, идем, от тебя ведь не отвяжешься...

Лаура жила в одном с Романом доме, в соседнем подъезде. Их квартиры разделяла не слишком капитальная стена — такая, какие бывают в панельных домах: ничего не видно, но многое слышно. Условным стуком Роман вызывал Лауру, и она тотчас прибегала, бесшумно проскальзывала в его комнату. Роман заранее открывал входную дверь, чтобы не тревожить мать, которая не одобряла его дружбы с Лаурой. «Ну, что ты нашел в этой ветреной девчонке? Знаешь, как про таких говорят: сегодня с этим, а завтра — с третьим...» Роман угрюмился еще сильнее и молча уходил в свою комнату, запираясь на ключ. Клавдия Семеновна горестно вздыхала: «Вот они, нынешние детки, не смей слова поперек сказать». И шла жаловаться на непослушного сына мужу, который приходился Роману отчимом. «Оставь ты его в покое, — флегматично ронял Захар Кириллович, не отрываясь от телевизора. — Парню двадцать три года, пусть живет, как нравится. А Ларка, что ж... Если ее мать не беспокоится за свою дочку, тебе-то что волноваться?..»

Единственный ребенок в семье, Роман с детства рос очень замкнутый и скрытный, трудно сходился с людьми. Лаура была первой женщиной в его жизни, других он просто не знал. Вот почему Роман так ею дорожил, вот почему прощал все капризы и прихоти. А Лауре нравилось помыкать этим молчаливым, неулыбчивым парнем. После отъезда Валерки в армию она почувствовала невероятную пустоту. Избалованная и эгоистичная, Лаура не привыкла быть одна, ей обязательно нужен был кто-то, кем она могла бы повелевать. Первое время Лаура лишь насмешливо щурилась в ответ на робкое ухаживание Фонарева. Но потом... «А чем, собственно, не кадр Ромка Фонарев? Зарабатывает прилично, есть мотоцикл, отдельная комната... Конечно, Валерку с ним не сравнить, но Валерка далеко, а этот рядом. А что они — школьные друзья, так это даже пикантно...»

Разговор о женитьбе действительно был, и завел его первым Фонарев. Однако Лаура увильнула от окончательного ответа. Хотя Валерий Кречетов ничего ей не обещал, в душе она надеялась когда-нибудь стать его женой. В последнем письме Лаура писала, что ей предстоит принять важное решение, и если Валерий не хочет навеки ее потерять, то должен выбрать время и приехать. И вот он примчался...

Валерий решительно нажал на кнопку звонка. За дверью тотчас же раздался заливистый собачий лай.

— Узнаю старого друга Джимми, — улыбнулся Кречетов. — Помнится, раньше он тебя недолюбливал. А как теперь?

Фонарев не успел ответить. Дверь отворилась, и на пороге показалась Лаура — в простеньком домашнем халатике и шлепанцах. Валерий по-хозяйски шагнул в коридор.

— Принимай гостей, Пенелопа!

Лаура скользнула взглядом по хмурым лицам парней и мгновенно оценила ситуацию.

— Ой, мальчики, а я неодетая. Проходите, я быстренько. — И скрылась в ванной.

Подкрашивая ресницы, Лаура лихорадочно соображала, что хотел сказать Валерка, назвав ее Пенелопой. Пенелопа... где-то что-то она слышала... И вдруг вспомнила — это же шуточная песенка из передачи «Опять — двадцать пять». Тоненький женский голос умоляет: «Ты куда, Одиссей, от жены, от детей?» А могучий бас Бориса Андреева раздраженно отвечает: «Шла бы ты домой, Пенелопа!» Пенелопа — образец верной, любящей жены, теперь понятно, на что Валерка намекает. Интересно, что Ромка успел разболтать?..

Валерий ласково трепал по шее рослого породистого пса с длинной умной мордой, тот радостно повизгивал. Роман отчужденно стоял в стороне — к животным он был равнодушен. Возможно, тут сказывалось влияние матери — она отличалась мнительностью и панически боялась собак, кошек, голубей — первейших, по ее мнению, распространителей заразных болезней.

Ромке было пять лет, когда он притащил домой хорошенького белого котеночка. «Выкинь сейчас же эту гадость!» — приказала Клавдия Семеновна. Мальчик захныкал: «Мам, он — красивый и ласковый, пусть у нас живет...» Мать брезгливо, двумя пальцами схватила котенка за шиворот и понесла вон из квартиры. Сын бежал следом, и плакал, и умолял не выбрасывать Пушистика. Женщина открыла дверь, размахнулась и с силой швырнула крохотного котенка на лестницу. Ромка хотел выбежать, посмотреть, что с ним, жив ли, но мать не пустила. А через месяц пришла дворничиха и, таинственно приглушив голос, рассказала Клавдии Семеновне, что Ромка вместе с двумя подростками зверски замучил голубя. Клавдия Семеновна выслушала равнодушно, пообещала примерно наказать сына и... забыла. Зато она твердо помнила, что голуби — распространители орнитоза.

Когда Ромке стукнуло десять лет, он однажды учудил такое, о чем сердобольная дворничиха и теперь не может вспоминать без содрогания. Жил в подвале ничейный кот по кличке Тимоша. Был он некогда гладким, ухоженным, но, изгнанный за какие-то прегрешения из домашнего рая, стал вести бродячий образ жизни и, естественно, утерял прежний лоск. Ромка изобрел прямо-таки иезуитский номер: насадил на рыболовный крючок кусок колбасы и метнул его из окна вниз, подгадав момент, когда Тимоша отправлялся за пропитанием. Голодный кот мгновенно проглотил приманку, и страшный крик, полный ужаса и муки, разнесся по двору. Ромка смеялся и наматывал леску на катушку спиннинга, намереваясь вздернуть Тимошу в воздух. Выскочила дворничиха, оборвала леску и понесла плачущего детским голосом кота к ветеринару. Жестокая шутка на этот раз даром не прошла — отчим пребольно отхлестал Ромку ремнем: «Зачем без спроса брал спиннинг?» Взбучка подействовала: с тех пор Роман животных не трогал, но и любви к ним не испытывал.

— Джимми, старина, ты-то хоть меня не забыл? — Валерий гладил, и трепал, и тискал радостно урчащего пса. Роман тоже протянул руку — погладить за компанию — но колли глухо заворчал и недвусмысленно оскалил зубы.

— Так его, Джимми, так! — обрадовался Валерий. — Я гляжу, с ним ты отношений не наладил...

Из ванной вышла Лаура, окинула царственным взором своих подданных. Ярко-красное платье с белыми кружевами, изящные итальянские туфельки — мать не жалела денег для дочки-красавицы. Портила ее только косметика, наложенная крикливо и густо.

— Мальчики, что же вы в коридоре стоите? Проходите в комнаты, я одна, мама на работе... Ой, Валерка, сюрприз-то какой бесподобный! Я так рада! Ты стал такой бравый!.. А загорел-то как! Там до сих пор жара, да? Ну, что ты стоишь, как неродной? Ромка, отвернись, мы сейчас целоваться будем!..

Кречетов принял позу оскорбленного короля.

— Сперва объясни, что все это значит?

— Валерка, не будь занудой! — Лаура подпрыгнула и обвила руками крепкую загорелую шею.

У Романа перехватило дыхание. Удушливая волна унижения подкатила к горлу, в бессильной ярости сжались кулаки. А что он мог сделать? «Старый друг — лучше новых двух», «У любви, как у пташки, крылья...» Нельзя, нельзя здесь оставаться, но и уйти он не мог. По приказанию Лауры сбегал за бутылкой вина, потом еще за одной. Сидел молча, вливая в себя рюмку за рюмкой, медленно наполняясь дремучей первобытной злобой.

Лаура резвилась как школьница. Упоительное сознание власти над друзьями-соперниками заставляло ее выкидывать самые эксцентричные номера. То она вскакивала и кружилась в бурном танце, то прыгала на колени к Валерке. На Ромку Лаура и глазом не вела — куда он денется...

Так, в пьяном угаре прошел весь день. К вечеру Лаура услала Романа за очередной бутылкой, а когда он вернулся, в квартиру его больше не пустили. Тщетно колотил Ромка в дверь ногами — в ответ раздавался лишь яростный собачий лай. Облегчив душу грязным ругательством, которое он выплюнул в замочную скважину, Фонарев поплелся домой. Распаленное воображение рисовало сладострастные картины Лауриной измены. «Тварь! Лживая намазанная тварь! И хватит! И кончено!..» Роман клялся себе, что никогда, никогда больше даже не взглянет в ее сторону, и знал, что все эти клятвы — чушь, ерунда, что стоит Лауре поманить его пальцем, и он снова ей все простит... Нет, хватит, пора, наконец, стать мужчиной! Он отомстит ей за все свои унижения! И ей, и этому самодовольному индюку Валерке!..

Затуманенный хмелем взор бродил по комнате, и вдруг Роман увидел на секретере нож. Он сам, собственноручно, выточил его, отполировал, сделал наборную ручку из плексигласа. Отличная получилась финка! Ну, Валерка, держись теперь! Нет, убивать он, конечно, никого не станет! Но пригрозит! Вынет нож и покажет Валерке. Со значением! И посмотрит, какое будет у него лицо. И может быть, Лаура после этого будет его немножко уважать и даже бояться. Валерка уедет, и все останется как было...

Он сел к окну и стал смотреть на улицу. Дождался, когда Лаура и Валерий вышли из подъезда, выскочил на улицу и долго следовал за ними, оставаясь незамеченным. На безлюдной улице Рандавас Лаура, услышав сзади шорох, быстро обернулась. Роман метнулся в кусты, но поздно — его увидели, остановились. Фонарев подошел разболтанной, вихляющейся походкой, сказал, сплюнув:

— Я пойду с вами!

Валерий расправил крутые плечи, резко шагнул вперед.

— Уйди, пока харю в творог не размазал!

Фонарев отскочил, выхватил нож.

— А это видел? Ну-ка, тронь попробуй!..

Лаура загородила собой Валерия:

— Иди домой, ты выпил...

Он спрятал нож и крикнул с пьяным надрывом:

— Предательница, всю душу ты мне истоптала!..

Кречетов рвался в драку, Лаура с трудом его удерживала, твердя: «Валера, не надо!..» Потом схватила его за руку и потащила прочь. Они ушли, а Фонарев остался с нерастраченной жаждой мести и рвущейся наружу животной злобой.

В тот момент ему было безразлично, кого ударить ножом. Таксист принял на себя удар, предназначенный любому другому, подвернувшемуся под руку. Маленький, униженный, жалкий, Фонарев вложил в этот удар всю накопленную за день ненависть и боль. По закону подлости: мне плохо — пусть же будет худо и тебе!.. Ударив, Роман ужаснулся и пожалел. Нет, не таксиста — себя. Поймают, будут судить. Бежать, пока никого нет! И нож не бросать — это улика...

Фонарев мчался, ломая кусты, подгоняемый страхом грядущей расплаты. Хмеля как не бывало, мысль работала четко и ясно. Сейчас налево, в переулочек, потом по Варга... К дому подходил уже не спеша. Тихонько вошел в квартиру, спрятал светлый плащ в чулане, надел коричневую кожаную куртку. Из спальни просачивался узкий лучик света.

— Сынок, — послышался голос матери, — котлеты на сковородке. Разогрей и поешь.

— Не хочу, — буркнул Роман и вышел.

Под окном, в тени деревьев, стоял мотоцикл «Ява» — подарок матери в день рождения. Роман надвинул шлем, включил зажигание... Он гнал машину на максимальной скорости. По дороге опередил троллейбус, оглянулся посмотреть, тот ли, на котором ехал. Тот самый! Девчонка в сиреневой косынке посмотрела на него без всякого интереса. Ага, в этой куртке его не так легко узнать!.. «Граждане, не забудьте прокомпостировать билет!» Ха, тоже мне командирша нашлась! Все указывают: делай так, делай этак. Хватит! Надоело!.. И таксист туда же: «Выходи из кустов!» Ну и получил, что заслужил!..

Мотоцикл въехал на Островной мост. Фонарев притормозил, сунул руку в боковой карман. Сверкнуло в воздухе блестящее лезвие клинка, где-то глубоко внизу глухо булькнуло. Главная улика — на дне, черта лысого теперь его найдут!..

21.

«Не найдут, как же!» — Роман поднял голову, прощальным взглядом обвел свою комнату. Все, пора в дорогу! Попрощаюсь с Ларкой и — ходу, только они меня и видели.

Фонарев подошел к стене, постучал условленным стуком. Никакого ответа. Постучал еще раз — тот же результат. За стеной голосами модных менестрелей завывала стереорадиола. «Может, не слышит?» Он натянул куртку и выскочил из квартиры. Вбежав в соседний подъезд, поднялся на второй этаж, позвонил раз, другой... Наконец, дверь распахнулась. «Мамзелина» — так фамильярно называла Лаура свою мать — предстала перед Романом в состоянии подпития. Из комнаты доносились хмельные голоса, кто-то порывался затянуть песню.

— А, жених! — Женщина растянула в зубастой улыбке кроваво-красные губы. — Проходи, раз пришел — нальем и тебе.

— Я к Ларе. Она дома?

— В магазин вышла, скоро вернется. Проходи — подождешь...

— Я лучше на улице.

Мамзелина прищурила глаза, еще заметней стали густые зеленые тени на морщинистых веках.

— Что, не подходит тебе наша компашка? А ты, мальчик, очень-то не заносись — не хуже тебя. Я ведь все про твои делишки знаю, все... Но молчу покудова. — Она качнулась вперед, обдав Романа перегаром, жарко зашептала ему в ухо: — А Ларку я за тебя не отдам — не мечтай. Что ж она, столько лет будет тебя дожидаться? Да тут никакая любовь не выдюжит. А уж такая, как ваша... Что вас связывает, кроме постели, что? А для такого дела можно найти парня и повидней...

Роман выскочил из квартиры, сбежал по лестнице вниз. Его душили жгучие слезы обиды. «Вон, значит, как!.. А на что, собственно, ты рассчитывал? Конечно, Ларка не станет ждать десять лет... Один необдуманный шаг, и все кувырком. Потерял девушку, загубил жизнь и себе, и этому таксисту... А-а, — успокоил он сам себя, — все мы крепки задним умом. Сделано — не вернешь! Теперь о другом думать надо...»

Фонарев подошел к стоящему у подъезда мотоциклу, бережно провел рукой по седлу. Этот друг надежный — не подведет. Значит, первым делом надо выехать на Минское шоссе...

Послышался знакомый стук Лауриных каблучков. Роман бросился навстречу.

— Лара! Я тебя так ждал! Я хотел...

— Опять шпионил за мной? — резко оборвала его Лаура. — Ну и как, понравился тебе мой новый кадр?

— А ты хоть знаешь, кто это? Что он у тебя выпытывал? Про меня спрашивал?

— Про тебя? — Лаура нервно закусила верхнюю губку. — Нет... про тебя нет... Слушай, Ромка, неужели?..

— Дошло, наконец-то! Это инспектор угрозыска Агеев! Раз уж он на тебя вышел, теперь не отцепится... И пусть, пусть, я уезжаю!

— Брось дурить! Куда?

— Сперва к бабке, а там видно будет. Я хотел проститься, Лара... Мы, может быть, никогда больше не увидимся...

Лаура вынула из сумочки сигарету, чиркнула спичкой. При ее свете увидела дрожащие губы парня.

— Струсил? В штанишки наложил? А ведь твое бегство — главная улика. Кто ни в чем не виноват — тому скрываться незачем.

— Нет, я еду... это решено. Махну на Дальний Восток, там не достанут... Приедешь ко мне?..

Лаура выпустила изо рта плотное облачко дыма.

— Я ухожу, мне холодно...

— Проводи меня, я еду сейчас...

— Ладно. Отнесу бутылки и приду.

Лаура вошла в свой подъезд, Роман поднялся к себе. Не успел он вставить ключ, как дверь сама отворилась. В прихожей его ждала мать, аккуратно уложенный рюкзак висел на вешалке. Оторвавшись от телевизора, из комнаты вышел отчим — рыхлый немолодой мужчина с апатичным лицом.

— Ромасик, где ты пропадал? Наверно, опять у мясничихиной дочки? Сколько раз я тебя заклинала, чтобы ты прекратил эту позорную связь. Ни к чему хорошему она не приведет!

— Ты была права, мать, но сейчас поздно об этом.

— Ромульчик, может быть, ты все-таки скажешь?..

— Узнаешь, мать, завтра же все узнаешь. Прощай!..

Клавдия Семеновна с рыданьем бросилась на шею сыну. Роман поцеловал ее в щеку, пожал руку отчиму и вышел, оставив ключи на телефонном столике — больше они ему не понадобятся.

...У подъезда уже нетерпеливо приплясывала Лаура, в руке она держала огромный кусок бисквитного торта.

— Угощайся! Пока тебя ждала, половину съела.

Роман порывисто притянул девушку к себе.

— Мы больше никогда, никогда, никогда!..

Лаура попыталась вырваться.

— Сумасшедший! Ты меня всю измараешь!..

Роман, не слушая, осыпал торопливыми дрожащими поцелуями губы, щеки, шею Лауры.

— Ну, хватит, хватит! Ты видишь, как я одета, меня отпустили на минутку...

— Может, прокатишься со мной немного? Обратно на троллейбусе...

— Еще чего выдумал! Меня гости ждут!

Роман вздохнул:

— Эх, Ларка, Ларка, первая ты моя любовь...

— Ничего, авось не последняя. Арриведерчи, Рома!..

Роман сел в седло, включил зажигание, оглянулся. Лаура смотрела на него, продолжая жевать все тот же нескончаемый кусок торта, пританцовывая в такт музыке, несущейся из окна.

— Прощай, Лаура! И помни — я тебя любил и любить буду!

Девушка хотела что-то ответить, но рот был набит кремом, и она только прощально махнула рукой. Мотор взревел, резко взяв с ходу, мотоцикл исчез за углом. Лаура запахнула легонькое пальтецо и направилась к своему подъезду...

* * *

Все машины были в разгоне, и на задержание Фонарева мы с Лаздупом отправились пешим ходом. Лаздуп пылал гневом.

— Нет, ты подумай, каков подлюга! Втерся в семью таксиста, стал там своим человеком... Такого криводушия я, Дим Димыч, еще не встречал: пырнуть Носкова в живот и через полчаса преспокойно разговаривать с его матерью, утешать ее, сочувствовать... Откуда это у него?..

— Откуда лжецы и лицемеры? С неба не падают, сами выращиваем. В семье: «Сделаешь уроки, Ромичек, заработаешь рубль. Только папе ни слова, ладно?» В школе: «Портишь ты нам, Рома, отчетность своими хилыми знаниями. Надо бы тебе поставить двойку в четверти, ну да так уж и быть...»

— Все в точку, Дим Димыч, сам видел, когда был на комбинате. Подходит к Фонареву начальник цеха, говорит вполголоса: «Роман Алексеич, дорогой, надо бы выточить одну деталюшку. В накладе не останешься — заплатим по высшей сетке...»

— А по общественной линии что делаем? «Роман, дорогой, сегодня комсомольское собрание. Расскажешь о наших успехах, ну и слегка коснешься недостатков...»

Я взглянул на часы и прибавил шагу.

— Пошли скорей, Улдис Петрович! Как бы наш лев не перебежал на другой участок.

— Куда он денется, шакаленок, — презрительно скривился Лаздуп.

Мы опоздали на самую малость. Лаздуп растерянно крутит головой, оглядывая пустую площадку перед домом.

— Здесь обычно стоит его мотоцикл... Дим Димыч, неужели удрал?..

Что ж, не исключено. Если он видел меня с Лаурой, слышал, о чем мы говорили... Надо разыскать Лауру, не мог Фонарев уехать, не попрощавшись с ней. А вот и она... затаилась в глубине подъезда...

— Лаура, что вы там прячетесь? Я ведь вас вижу, выходите.

— Я не прячусь, инспектор Дима, я греюсь. Холодно!..

— Где Фонарев?

— Драпанул!

— Куда?

— На Дальний Восток!

— Лаура, нельзя ли посерьезней?

— Ладно, чего там темнить, все равно узнаете. Ромка отправился к своей бабушке.

— Где она живет?

— Где-то в Белоруссии...

— Давно уехал?

— Только что. Я думала, он вам встретился.

— Лаура, мне нужно срочно позвонить. Телефон у вас есть?

— Да, но...

— Улдис Петрович, доставай машину, я сейчас вернусь. Идемте, Лаура!

Девушка, не оглядываясь, поднимается по лестнице. Мы появляемся в самый разгар веселья. В прихожую выскакивает кругленький лысенький коротышка и принимается вопить дурашливым голосом:

— Ларочка, любовь моя, наконец-то! А это кто? Пополнение? А бутылек где? Без вступительного взноса не принимаем!..

Я вежливо отстраняю толстячка-бодрячка и прохожу в комнату. Навстречу поднимается недовольная хозяйка.

— Кто вы такой и что вам здесь надо?

Показываю удостоверение.

— Мне нужно срочно позвонить. Вы разрешите?

— О, пожалуйста, пожалуйста, — захлопотала хозяйка. — Всегда рады помочь нашей родной милиции...

Набирая номер, я неприметно осматриваю собравшуюся компанию. Мое внимание привлекает рыжеватый мужчина с тонким хрящеватым носом, немного свернутым набок. Он сидит, уткнувшись в тарелку и не поднимая глаз. Ба, да ведь это Танцор, он же Станислав Лабазин! Теперь следователю будет легче протянуть ниточку между участниками концерна: Валет — Лаура — ее мать — Танцор... И о содержимом пакетов теперь будет легче узнать...

На другом конце провода поднимают трубку:

— Дежурный по городу капитан Удалов!

Выхожу в соседнюю комнату, благо шнур длинный, прикрываю дверь.

— Говорит инспектор угрозыска лейтенант Агеев. Десять-пятнадцать минут назад скрылся Роман Фонарев, подозреваемый в тяжком преступлении. Мотоцикл «Ява» номер двадцать четыре — семьдесят шесть ЛАВ. Наиболее вероятное направление: дорога на Минск — Вильнюс.

— Сигнал принят, лейтенант! Даю команду перекрыть город!

Я быстро спускаюсь вниз. У подъезда меня ждет Лаздуп, чуть поодаль вижу новенький «жигуленок» цвета «белая ночь».

— Поехали, Дим Димыч! Это наш автодружинник Рихард Зилберг. Готов ездить с нами хоть всю ночь...

Я усаживаюсь рядом с мускулистым атлетом, одетым совсем по-летнему: даже ворот рубашки нараспашку, и машина рывком трогается с места. Видно, Лаздуп уже ввел Рихарда в курс дела.

На Минском шоссе нас перегоняет патрульная машина с голубым маяком-мигалкой. Взвывает сирена, и машина исчезает за поворотом.

— Тоже пошли на задержание, — говорю я, — им известно примерное направление. Кажется, они его схватят раньше нас.

— С милицейской машиной тягаться не стану, — улыбаетсяРихард. — Еще обидятся, если обгоню.

— А смог бы?

— Если поднатужиться — вполне!

Во мне просыпается извечный азарт — любой ценой обойти соперника. Наверно, это гнездится в человеческой натуре с первобытных времен, когда вырвавшийся вперед охотник отхватывал лучший кусок мамонтятины.

— Гони, Рихард! Я отвечаю!..

Водитель прибавляет газу, и скоро мы обгоняем машину ПМГ. Движение на шоссе незначительное, встречных машин мало. Стрелка спидометра переваливает за сто тридцать.

— Рихард, здесь есть боковые дороги?

— Я этот район плохо знаю. Если он учуял погоню, непременно попытается свернуть.

— Думаю, о преследовании он пока не подозревает. А впрочем... Улдис Петрович, давайте смотреть внимательней, возможен съезд с основной магистрали.

Лаздуп припадает к окну, я тоже до рези в глазах всматриваюсь в осеннюю темень.

— Вот он — ваш гонщик, — неожиданно извещает Рихард. — Жмет на всю катушку!

Внезапно сзади снова слышится звук милицейской сирены. Видно, водитель ПМГ не смог снести оскорбления, нас догоняют.

Звук сирены заставил мотоциклиста оглянуться. Погоня! Он выжал ручку газа до отказа и мгновенно скрылся из глаз.

Минут через десять проскакиваем небольшой сосновый лесок, въезжаем на деревянный мост.

— Стой, Рихард! Кажется, авария!..

Мы выскакиваем из машины и видим — с правой стороны моста перила сломаны. На воде, готовый вот-вот погрузиться, покачивается шлем мотоциклиста.

— Неужели утонул? — встревоженно восклицает Лаздуп.

Я вытираю испарину — ну и вечерок! Что это: несчастный случай или самоубийство? Скорее всего — второе. Даже если мотоциклист упал в воду случайно, он вполне успел бы выбраться...

Из подъехавшей патрульной машины выходит майор Ершов. Он работает в городском управлении угрозыска, мы с ним знакомы по совместному раскрытию одного преступления.

— Что, Дим Димыч, упустил преступника? Это тебя бог наказал — не будешь перегонять нашу «канарейку». — Подсвечивая фонариком, он внимательно рассматривает следы на мосту. — Так, говоришь, утонул беглец? Всякое бывает, Дим Димыч. Мы тут с тобой оплакиваем безвременно усопшего, а покойничек — вполне возможная вещь — притаился в соседнем лесочке. Бойко, Круминь, Лысак! Возьмите фонари и прочешите вон те кусты!

Не прошло и получаса, как на мосту в сопровождении конвоя появляется Фонарев — весь какой-то съеженный, мелко трясущийся.

— Нервишки у мальца не выдержали, — докладывает Лысак. — Как вскочит, как побежит! Да где ему от Бойко оторваться, когда у того первый разряд.

— Не суйся в волки, коли хвост собачий, — бурчит, ни к кому не обращаясь, Ершов.

Я подхожу к Фонареву.

— Что ж это вы, Роман Алексеевич? Мы еще вам никакого обвинения не предъявили, а вы уже в бега ударились? Или чувствуете за собой вину?

— Ничего я не чувствую! — огрызается Фонарев. — Просто выехал прогуляться...

— У вас прямо-таки необъяснимая страсть к ночным прогулкам. В субботу, в день преступления вас видели на Островном мосту, сегодня вы — здесь...

Фонарев угрюмо молчит. Майор Ершов трогает его за рукав.

— Дим Димыч, смотри — он же насквозь сухой. Нарочно мотоцикл утопил, чтобы сбить нас со следа...

22.

В тот же вечер мы произвели обыск в квартире Фонарева. Изъяли светлый плащ с замытыми пятнами, похожими на кровь, коричневую кожаную куртку, пиджак с длинным ворсом. Искали нож, но его нигде не было.

Многое в этой запутанной истории оставалось мне неясным, и прежде всего — мотив. Вообще-то работникам уголовного розыска не всегда удается доискаться до истоков преступления — не хватает времени. Это дело следователя — досконально во всем разобраться. Но здесь был особый случай. Я хотел понять, как человек, который учился в одной школе со мною, мог совершить такое...

Наутро в кабинете следователя Сушко состоялся первый допрос подозреваемого в тяжком преступлении Романа Фонарева. Я присутствую тут же. Моя роль заключается в том, чтобы не дать Фонареву уйти от истины. Когда обвиняемый пытается схитрить, увильнуть от правдивого ответа, я подкидываю уточняющий вопрос, и он вынужден признавать то, что признавать совсем не хочется.

Галина Васильевна слушает внимательно, я бы даже сказал, сочувственно, ни словом, ни жестом не выказывая своего истинного отношения. Ей важно, чтобы Фонарев высказался полностью, а уж потом она сумеет отсеять зерна правды из вороха лживых уверток и обтекаемых полупризнаний.

— Расскажите, Фонарев, как вы провели тот день. Меня интересует, предшествовали преступлению какие-то чрезвычайные обстоятельства, или оно было совершено случайно?

— Случайно, конечно, случайно, — ухватывается Фонарев за спасительную идею. — Я не хотел... так получилось... он вытащил меня из кустов... я был зол на весь мир... от меня только что ушла любимая девушка...

Роман достает пачку «Элиты», умоляюще взглядывает на следователя. Галина Васильевна встает, открывает верхнюю раму.

— Курите, Фонарев.

Роман жадно затягивается, от чего и без того худые щеки его западают совсем.

Фонарев подробно рассказывает, как все произошло, вплоть до того момента, когда он выбросил нож в Даугаву.

— Скажите, Фонарев, как пришла вам в голову такая дерзкая мысль — вернуться на место преступления? — спрашивает Сушко.

— Я хотел узнать, что с таксистом... жив ли он?.. И потом... я хотел заявить, что это я, я ударил его ножом...

Фонарев говорит быстро, торопливо, взахлеб, а глаза в этом монологе не участвуют, они живут своей, отдельной жизнью, думая совсем о другом, потаенном... О чем? Ну, например, о том, что от этой молодой симпатичной женщины зависит теперь его судьба и не худо бы ее разжалобить, «запудрить» ей мозги.

В действительности вернулся он на улицу Рандавас совсем по другим мотивам.

«...Интересно, что там сейчас?.. Может, подъехать?.. Вроде только что увидел... Затесаться в толпу, послушать, что говорят. Узнать меня может только таксист, если жив остался... Но его, наверно, уже увезли... в больницу... или в морг... Кто еще меня видел? Мать таксиста? Издалека и мельком. Плащ я снял, волосы зачесал на пробор. Риск быть узнанным ничтожен, а выиграть можно много. Бесспорное алиби! Где был в это время? Там же, где и вы, товарищ блюститель! Вспомните, вы же меня в свидетели записывали...»

Все было так, как он ожидал. Раненого увезла машина «Скорой помощи», возле дома сгрудилась толпа любопытствующих и сочувствующих. Роман хотел присоединиться и вдруг увидел Еремина — мастера своего цеха. Он шел, ссутулившись, пришаркивая ногами, словно нес на плечах немыслимую тяжесть.

— Иван Николаевич, что здесь случилось? — бросился навстречу Фонарев. — Я ехал мимо, смотрю — толпа...

Еремин вяло пожал протянутую руку.

— Сына моего пырнул какой-то бандит...

Фонарев похолодел. Выходит, тот парень... Ну да, вот же дом, в котором живет мастер... И в цехе говорили, что сын его работает таксистом... А мать?.. Значит, это была жена Еремина? Он видел ее только однажды, на комбинатском вечере... Что же теперь делать?! Если б он знал!.. А, что там, теперь поздно каяться. Может, все и к лучшему: кто подумает, что он мог поднять руку на сына своего мастера? Сейчас главное — не подавать виду, полнейшее спокойствие...

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Фонарева, а вслух он спросил:

— Не нашли?

Еремин ссутулился еще сильнее.

— Догнал бы — живого места не оставил. Может, и хорошо, что не догнал...

Потом Фонарев помогал мастеру готовить машину Михаила к отправке в таксопарк, успокаивал рыдающую Ксению Борисовну: «Его найдут, его обязательно найдут...»

В первое мгновение, увидев Фонарева, Ксения Борисовна вздрогнула. Ей показалось, что... Тут подошел Иван Николаевич, сказал, что работает с Романом в одном цехе... Но главное — в памяти Ксении Борисовны накрепко засела массивная челюсть преступника, а у Фонарева подбородок был круглый, женственный, безвольный. Потом мы выяснили, что свет фонаря падал под углом, и это удлиняло черты лица.

— В общем, Фонарев, — подвожу я итог, — помогли тебе твои уловки, как нищему рукопожатие.

— Я хотел, хотел прийти с повинной! — кричит Фонарев. — Это Лаура меня отговорила!

— Вот как? А мне Лаура сказала, что она вообще ничего не знала о преступлении.

— Вы слушайте больше, она еще и не то придумает. На следующий же день рано утром я пошел к ней...

Дверь открыла Лаура. На пороге стоял Фонарев — бледный, с темными кругами под глазами. Не спрашивая разрешения, прошел в комнату, рухнул в кресло.

— Ромка, что с тобой?

— А то ты не знаешь!

— Скажешь — узнаю...

— Я человека убил...

— Из-за меня? — восхищенно ахнула Лаура. — Из-за того, что я с Валеркой ушла? Ты и вправду меня так любишь?

Фонарев молчал, уткнув лицо в ладони.

— Тебя кто-нибудь видел, скажи? А этот таксист жив?.. Ну же, не молчи, — теребила Лаура.

— В больницу его увезли, что дальше — не знаю. Это, оказывается, сын нашего мастера Еремина.

— Кто тебе сказал?

— Я потом вернулся туда...

— И тебя никто не узнал?

— Я переоделся. Еще нож помогал искать...

Лаура посмотрела на Фонарева удивленно и недоверчиво.

— Бесподобство! Вот уж не ожидала от тебя такой прыти. Я, признаться, всегда думала, что ты тюхля тюхлей. Нож куда дел?

Роман зыркнул подозрительно.

— А тебе зачем?

— Думаешь, пойду доносить? — хохотнула Лаура. — Что взять с больного, кроме анализа? Очень мне нужно Валерку под удар ставить!

Роман вскочил:

— У, тварь! Все о нем беспокоишься! А что у меня из-за тебя жизнь покорежена — это пустяк?

Лаура вытащила из пачки сигарету, закурила, изящно отставив мизинчик.

— Тоже мне нашелся — оригинал в упаковке! Кто тебя заставлял на людей с ножом кидаться?

— Это верно, не на того я бросился. Твоего хахаля надо было угрохать, а потом тебя!

— Трепло! Валерка бы тебе так вмазал!..

Фонарев опустил голову.

— Что делать, Лаура, посоветуй. Может, пойти признаться?

— Еще чего? Не смей меня впутывать!

— При чем тут ты?

— А как же! Начнут выспрашивать: с кем был, да по какой причине? И выйдет: ножом ударил ты, а виновата я...

— А разве не так?

Лаура гневно пыхнула дымом в лицо Фонареву.

— Лыцарь! Никак ты не можешь, чтоб за мою спину не спрятаться! Кто же знал, что ты такой бешеный, когда выпьешь?

— Пил я немного...

— Или я не видела! Хлестал в три горла! Нам с Валеркой почти ничего не досталось.

— Вам и так сладко было!..

Лаура встала, мечтательно потянулась всем своим гибким змеиным телом.

— Валерка — мужик, что надо!..

Фонарев метнулся к ней, резко привлек к себе.

— Вот все про тебя знаю, все, а тянет по-прежнему. Заколдовала ты меня, что ли?

Лаура осторожно высвободилась из его объятий.

— Сядь! Лучше подумай, как в тюрягу не загреметь.

Роман снова помрачнел.

— Что там думать? Все равно найдут!

Лаура презрительно усмехнулась.

— Какого ж черта ты следы путал, алиби создавал? Кончай дрожать — смотреть отвратно! Ты был на месте происшествия, искал нож вместе с мастером, кто тебя может заподозрить? Только вот еще что надо сделать. Если таксист жив, он тебя обязательно узнает — по бакам. Сегодня же их сбрей! А я позвоню в больницу, узнаю, что с шофером. Как ты сказал его фамилия — Еремин?..

Искусно группируя факты, Фонарев пытается создать впечатление, что он всего лишь горемычная жертва нескладно сложившихся обстоятельств. Если бы не безобразное поведение Лауры... Если бы не приезд Валерия Кречетова... Если бы таксист оставил его в кустах... И вид у Романа во время допроса соответственный: само смирение и покорность судьбе-злодейке.

Тактика в общем-то не новая и достаточно примитивная: представить дело так, будто преступление совершено неумышленно, в состоянии сильного душевного волнения. Но нет! Фонарев сам себя выдал с головой: тот циничный расчет, то бесчувственное хладнокровие, которое он проявил, скрываясь от правосудия, исключают смягчение наказания. Фонарев внутренне был готов к преступлению, а когда он его совершил бы — в ту субботу, или годом позже — не суть важно.

— Это все она, она виновата, — твердит без устали Фонарев. — Из-за нее все случилось... Это ж такая стервозная девка!.. Ее надо судить, ее!.. Если бы не она!..

— Какой же вы все-таки!.. — вспылила, не выдержав, Сушко. — Было одно смягчающее обстоятельство — слепая, безрассудная любовь, — но и ее вы растоптали!..

На сегодня допрос закончен. Я вывожу подследственного в коридор, чтобы сдать конвоиру. Навстречу нам поднимается по лестнице мать таксиста. Увидела Романа — побледнела, отшатнулась. В глазах — испуг и удивление, презрение и... жалость. Да, обыкновенная бабья жалость, какую испытывают женщины к несчастным и ущербным. Фонарев прогладил лицо Ксении Борисовны тяжелым, заледенелым взглядом, молча прошел мимо. Ни одна жилочка в нем не дрогнула, не всколыхнулись ни совесть, ни раскаяние.

«Пустое сердце бьется ровно», — вспомнилась мне строка из школьной хрестоматии.

* * *

Прошел год. Однажды вечером, возвращаясь с работы, я поймал зеленоглазое такси. За рулем сидел молодой мужчина с четким профилем: тонкий, острый нос, плотно сжатые губы, энергичный подбородок. Я пригляделся попристальней — неужто Носков? Он покосился настороженно — чего, мол, уставился? Ну да, он же меня не знает. Видел один-единственный раз, да и то был в таком состоянии...

— Ну как, Миша, выкарабкался?

Он опять скосил глаз.

— Откуда вы меня знаете?

— Виделись в одном месте, — продолжал я интриговать. — Только тогда ты был в горизонтальном положении и не очень разговорчив. Но все же вспомнил, что у преступника были баки.

— Лейтенант Агеев? Мне мама о вас рассказывала...

— Уже, Миша, старший лейтенант, — поспешил похвастать я. — Получил повышение за успешное раскрытие... А, кстати, чем закончился суд над Фонаревым?

Михаил помолчал, видно было, что вопрос ему неприятен.

— Семь лет дали... в колонии усиленного режима...

Машина останавливается у моего дома, мы прощаемся.

— Миша, о главном не спросил: кого пестуешь — сына, дочку?

Носков расплылся в неудержимой, блаженно-радостной улыбке:

— Сын у меня, восемь месяцев. Димой назвали...

Я стою у подъезда своего дома, покуриваю — мать не любит, когда я дымлю в комнатах. Ну, что ж, Дима так Дима... Не настолько я еще зазнался, чтобы возомнить, что это в мою честь. И все же приятно...

Оглавление

Леонид Медведовский Без смягчающих обстоятельств Повесть

  1.

  2.

  3.

  4.

  5.

  6.

  7.

  8.

  9.

  10.

  11.

  12.

  13.

  14.

  15.

  16.

  17.

  18.

  19.

  20.

  21.

  22.