Деньги не пахнут 9 [Ежов Константин Владимирович] (fb2) читать онлайн

Деньги не пахнут 9

Глава 1

В душном помещении оперативного штаба ФБР царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом работающих мониторов и тиканьем настенных часов. Десять огромных экранов вдоль стены одновременно транслировали изображение двух мужчин — Гонсалеса и Лау. На экранах мерцали их лица, каждое движение, каждый взгляд фиксировались десятками внимательных глаз оперативников.

Лау с трудом сдержал рвущийся из груди крик, сжал челюсти так, что на щеках заиграли желваки, и произнёс нарочито ровным голосом:

— Мы ведь уже проходили тот тест, о котором вы говорили. Думаю, пора обсудить детали инвестирования.

Гонсалес едва заметно ухмыльнулся — эта ухмылка, словно лезвие бритвы, прорезала его лицо.

— А разве сейчас ситуация не несколько иная?

В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Воздух словно сгустился от напряжения, пропитался запахом пота и кофе, который кто‑то забыл на столе несколько часов назад.

Это был момент, к которому они шли месяцами. Плоды кропотливой подготовки к спецоперации постепенно созревали, и вот‑вот должны были упасть в подставленные ладони оперативников.

— Главное — добиться, чтобы Лау добровольно участвовал в преступлении, — произнёс агент ФБР рядом со мной, и его голос дрогнул от напряжения. На виске пульсировала крупная вена, а пальцы нервно сжимали край стола.

— Но важнее результата — сам процесс, — продолжил он, глядя на экраны. — Если мы допустим хоть малейшую ошибку, всё может рухнуть.

— Какую ошибку? — спросил, чувствуя, как в груди нарастает ледяной комок тревоги.

— Ключевой фактор — «умысел». Лау сразу заявит, что его подставили. Но если суд увидит, что мы вынудили человека совершить преступление, у которого изначально не было такого намерения, у него появятся основания избежать преследования.

Суть плана была проста, как удар молота: Гонсалес ни в коем случае не должен принуждать Лау к преступлению. Напротив — нужно заставить Лау самому выразить преступный умысел и действовать по собственной инициативе.

От успеха актёрской игры Гонсалеса зависела судьба всей операции.

И, как ни странно, сейчас чувствовал спокойствие.

«Он справится», — мысленно произнёс как мантру.

Неужели это и есть то самое непоколебимое доверие к ученику? В реальности не так часто занимался подготовкой кадров, но ни один из моих подопечных не обладал такой поразительной способностью убеждать, как Гонсалес.

И сейчас, глядя на него через экраны, вновь восхищался его мастерством. Каждое движение, каждый жест были выверены до миллиметра. Его актёрские способности раскрывались во всей красе.

На мониторе лицо Лау постепенно менялось. В глазах мелькали тени сомнений, губы нервно подрагивали.

— Теперь всё изменилось… — произнёс Гонсалес, и его голос прозвучал как тихий звон колокольчика в ночной тишине.

— Вы стали слишком знамениты, — добавил он, постукивая пальцами по стопке глянцевых журналов, лежащих на столе.

Передовицы пестрели кричащими заголовками об «азиатском Гэтсби». Подозрения, сплетни, намёки — всё это было щедро размазано по страницам, словно краска по холсту безумного художника.

— Если бы вы были на моём месте, разве согласились бы работать с таким партнёром? — спросил Гонсалес, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка презрения.

В любой нормальной компании отказ от инвестиций со стороны «подозрительного Гэтсби» был бы очевиден. Но Лау лишь на мгновение замешкался, а затем резко парировал:

— Разве не вы искали именно такого партнёра, как я?

— Вас? — удивлённо приподнял бровь Гонсалес.

— Вы отказывали множеству инвесторов не потому, что искали просто деньги. Вам нужен был партнёр, способный решать специфические проблемы. И я — именно такой человек.

В этот момент Лау фактически признался, что он — «решальщик». Но одних этих слов было недостаточно, чтобы стать неопровержимым доказательством.

В душной комнате с приглушённым светом мерцали экраны мониторов, отбрасывая бледные блики на стены. За окном, за плотной шторой, едва пробивался рассвет — тусклый, серовато‑голубой, словно разведённая водой акварель. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом остывшего кофе, пота и едва уловимой ноткой полироли для мебели. Где‑то вдали, за закрытыми окнами, глухо гудел городской транспорт, но здесь, в этом замкнутом пространстве, время словно застыло.

Гонсалес неторопливо поправил манжету рубашки — движение плавное, почти ленивое, — и произнёс, чуть приподняв бровь:

— Я ищу решальщика, да. Но это вовсе не значит, что подойдёт любой.

Его губы искривились в едва заметной усмешке, а в глазах мелькнул холодный, расчётливый блеск. Он выдержал паузу, наслаждаясь напряжением, повисевшим в воздухе, и продолжил, растягивая слова:

— Мне нужен человек более искусный. Тот, кто действует незаметно. Не такой решальщик, который размахивает своим присутствием по всему миру, словно… вот этим.

— Это твоя вина! — вырвалось у Лау, и голос его дрогнул от сдерживаемого гнева.

В этот момент он мысленно прокручивал одно и то же: «Если бы не тот проклятый тест на MET Gala, ничего бы этого не случилось! Я никогда раньше не оказывался в центре внимания — ни разу!»

Гонсалес лишь пожал плечами, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

— Ну, возможно, я дал тебе возможность… Но в конце концов, разве это не твои собственные действия? Тебе стоило жить тише.

— Так теперь ты говоришь, что во всём виноват я? Я оказался в этой передряге из‑за твоего маленького теста! — голос Лау звучал резко, почти срываясь на крик.

Его глаза говорили громче слов — в них читалось немое требование: «Возьми на себя ответственность».

Гонсалес снова пожал плечами, словно отбрасывая ненужную тяжесть.

— Хорошо, признаю — частично это и моя ответственность. Так как насчёт этого? В следующий раз, когда тебе понадобится решальщик, я буду твоим человеком.

— В следующий раз?.. Ты что, не понимаешь, что сейчас не время для таких безрассудных поступков? Ты едва можешь свободно передвигаться…

— Если, конечно… тебе не нужен я прямо сейчас?

Лау замолчал. Слова застряли в горле, словно колючий ком, который невозможно проглотить. Он чувствовал, как пот стекает по спине, оставляя холодные дорожки под рубашкой. В ушах стучало: «Он намекает, что ему нужен решальщик прямо сейчас. Но мне нельзя привлекать внимание…»

— Вот видишь? Поэтому и сказал, что позвоню тебе в следующий раз, — наконец произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну… посмотрим. Сначала расскажи, что тебе нужно, а я уже решу, — ответил Гонсалес, и в его тоне прозвучала едва уловимая насмешка.

— Хм… ладно, — Лау сглотнул, чувствуя, как сухость во рту становится почти невыносимой.

Гонсалес продолжил, будто разговаривая сам с собой:

— На самом деле, речь идёт о шахте Сонора. Мы всё обсудили, и убедить ключевых игроков удалось. Но финальное «урегулирование» оказалось камнем преткновения. Конечно, деньги у нас есть… Но такие суммы нужно готовить отдельно, не так ли?

В этих словах таилась ловушка — тонкая, как паутинка, но прочная, как сталь. Это была взятка. Взятка, которую невозможно отследить.

Наша цель была проста: заставить Лау сказать: «Я лично проведу отмывание денег и обеспечу их поставку.»

Если бы он был умнее, то сейчас отступил бы — исчез, растворился в утреннем тумане, оставив всё позади. Но также хорошо знал: он не уйдёт.

«Потому что в нём уже работает эффект невозвратных затрат,» — подумал спокойно, наблюдая за его лицом.

Люди часто одержимы идеей вернуть свои вложения. Трудно уйти, не возместив основную сумму.

Лау уже вложил немало, лишь чтобы пройти тесты Гонсалеса, и теперь его долги росли, словно снежный ком.

Разумным шагом было бы признать потери и уйти. Но…

Мало кто способен на это.

Чаще люди пытаются отыграться — и в итоге идут на ещё больший риск.

В оперативном штабе ФБР царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на стене и приглушённым гулом работающих компьютеров. За массивным столом из тёмного дуба сидели агенты, их лица мерцали в отблесках мониторов. Воздух был пропитан запахом кофе, бумаги и едва уловимым металлическим привкусом напряжения.

На главном экране крупным планом — лицо Лау. Его пальцы нервно барабанили по столу, выдавая внутреннюю бурю. В углу кадра мелькнул стакан с водой — на стекле проступили капли конденсата, словно слёзы.

Гонсалес, развалившись в кресле, произнёс с лёгкой усмешкой:

— В общем, мне нужен решальщик, который справится с этой проблемой… Сейчас‑то тебе это не слишком сложно, а? Видишь? Вот о чём и говорю. Хотя бы номер свой оставь — чтобы в следующий раз мог с тобой связаться.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Агенты замерли, затаив дыхание. Даже кондиционер, тихо гудевший в углу, будто притих, прислушиваясь к диалогу.

И вот — долгожданный ответ:

— Нет. Справлюсь.

Лау произнёс это твёрдо, и в его глазах мелькнул огонёк решимости. Он сделал выбор. Он согласился участвовать в преступлении.

— Успех! — мысленно воскликнул, чувствуя, как по спине пробежала волна облегчения.

Агенты в штабе обменялись торжествующими взглядами. Кто‑то едва заметно улыбнулся, кто‑то кивнул, словно подтверждая: «Этого достаточно».

Но Гонсалес — звезда сегодняшней операции — не выглядел довольным. Вместо того чтобы принять предложение Лау, он неожиданно отступил:

— Сейчас, когда на тебя все смотрят? Да брось, не будем рисковать. Я не хочу влипнуть в твою историю и оказаться за решёткой.

— Я работаю не под своим именем. Меня никак не свяжут с этим, — парировал Лау, и в его голосе прозвучала нотка раздражения.

— Всё равно ты должен понимать мою позицию. Я предпочитаю действовать тихо, а эта ситуация… К тому же есть ещё один человек, который уже предложил помощь.

Гонсалес виртуозно играл на нервах Лау, даже упомянув несуществующего конкурента‑решальщика. Невольно задумался: сработает ли такая очевидная уловка?

— Сколько времени им понадобится? — спросил Лау, и в его тоне проскользнула тревога.

Удивительно, но это сработало.

— Они сказали, что хватит месяца, — ответил Гонсалес, небрежно пожав плечами.

— Я сделаю за неделю, — резко бросил Лау.

— За неделю? Знаешь, не люблю преувеличений, — с сомнением протянул Гонсалес.

— Это не преувеличение. Для таких дел нужна профессиональная система. У меня — четырёхслойная структура…

Лау начал с гордостью расписывать сеть своих подставных фирм. Его голос оживился, в глазах загорелся азартный огонёк. Он подробно объяснял, как быстро и точно может провести отмывание денег, перечислял свои преимущества.

Каждое слово фиксировалось в реальном времени в штабе ФБР. Мониторы тихо попискивали, записывая диалог, а принтеры на заднем плане едва слышно щёлкали, выводя на бумагу стенограмму.

— Ну и ну… этот парень действительно хорош, — прошептал один из агентов, не отрывая взгляда от экрана.

Как-то тоже не ожидал, что Гонсалес справится настолько блестяще. Пожав плечами, мысленно отметил: «Браво».

Почему Лау так активно включился в игру? Причины лежали на поверхности.

Сеть вокруг него сжималась — слава «Гэтсби» играла против него. Гонсалес казался последним шансом на спасение.

К тому же приманка — потенциальная прибыль от шахты Сонора — выглядела слишком заманчиво.

Добавьте к этому чувство долга, которое якобы испытывал Гонсалес, и уже вложенные средства, которые Лау не хотел потерять.

Но главное — талант Гонсалеса. Его природная способность манипулировать эмоциями людей заставила Лау забыть об осторожности и сыграть по нашему сценарию.

Наконец, после долгой паузы, Гонсалес произнёс:

— С такой системой… Ладно, доверю тебе это дело.

Он передал Лау задачу по передаче взятки. И Лау, как и обещал, отмыл деньги и доставил взятку ровно через неделю.

В штабе ФБР раздался сдержанный гул одобрения. Кто‑то тихо хлопнул в ладоши, кто‑то облегчённо выдохнул. За окном, сквозь плотные шторы, пробивался рассвет — бледный, розовато‑серый, словно символ нового дня и новой победы.

В ту самую ночь, когда последние отблески заката растворились в чернильной тьме над Вашингтоном, в дело вступил ФБР. Тишину разорвали резкие звуки сирен, мелькнули синие вспышки мигалок, а через мгновение в освещённом окне особняка Лау показались фигуры агентов в тёмных костюмах.

Арест прошёл молниеносно — без криков, без суеты. Только сухой щелчок наручников да приглушённые голоса, доносившиеся сквозь приоткрытую дверь.

На следующее утро мир проснулся от шквала заголовков:

«Скандал MDB: шокирующий след „чёрных денег“ от Goldman Saxon к саудовской королевской семье!»

«Малайзия в политическом хаосе: нарастает давление с требованием отставки премьер‑министра!»

«Слухи об эмиграции: готовится ли премьер‑министр Малайзии к бегству?»

Страна погрузилась в водоворот событий. Улицы заполнились протестующими, телеэкраны пылали гневными репортажами, а в коридорах власти царила атмосфера обречённости.

В прежней хронологии, без вмешательства Сергея Платонова, премьер‑министр удерживал власть до 2018 года. Но теперь всё изменилось. Ключевой фигурой стал Лау.

Чтобы смягчить приговор, он начал вытаскивать на свет божий одну за другой мрачные тайны скандала MDB. Его показания, записанные в стерильно‑белом зале для допросов, звучали как удар молота:

— Я взял около миллиарда долларов… Считай это комиссией. Всё остальное — политические фонды для премьер‑министра.

Эти слова взорвали информационное пространство. Раньше пропавшие 4,5 миллиарда долларов из национального фонда считались исключительно аферой Лау. Но правда оказалась куда мрачнее: все финансовые потоки вели в одно место — в канцелярию премьер‑министра.

Общественный гнев вспыхнул мгновенно. Митинги у парламента, требования импичмента, крики в соцсетях — некогда всесильный лидер Малайзии стремительно катился в пропасть.

Обычно подобные скандалы в Юго‑Восточной Азии быстро забывались. Но не в этот раз.

Лау, прозванный «азиатским Гэтсби», приковал к себе внимание всего мира. Финансовым преступлениям редко удаётся стать сенсацией — обычно они ассоциируются с нудными бухгалтерскими книгами и бесконечными колонками цифр. Но история Лау стала исключением.

Его методы отмывания денег поражали наглостью и абсурдностью.

«Шокирующий трюк Лау: 3,5 миллиарда исчезают из‑за одной буквы!» — гласил очередной заголовок.

Первая схема оказалась до смешного простой. Лау создал подставную компанию PJST Limited — почти идентичную суверенному фонду Абу‑Даби PJST. Затем он перевёл деньги, замаскировав транзакцию под перевод реальному фонду. И что самое поразительное — ведущие мировые финансовые институты проглотили эту примитивную уловку. Без малейшей проверки 3,5 миллиарда утекли в фальшивую фирму.

Но это было только начало.

«Обманывая сыновней почтительностью» — мировые банки поверили в странную отговорку.

«Это азиатская культура!» — кричали новые заголовки.

Второй трюк оказался ещё более возмутительным. Когда банки начали задавать вопросы о подозрительных переводах, Лау разыграл неожиданную карту — сыновнюю почтительность.

— В Азии принято, чтобы успешный сын жертвовал богатства родителям, а те выражали благодарность, — объяснял он с невозмутимым видом.

И — невероятно — эта отговорка сработала.

Системы борьбы с отмыванием денег Уолл‑стрит, оснащённые самым современным ПО, пали жертвой «уважения к родителям». Весь мир замер в изумлении перед этой абсурдной реальностью.

А за кулисами событий, в тихом кабинете ФБР, Сергей Платонов листал досье Лау, время от времени поправляя очки. На столе дымилась чашка остывшего кофе, а за окном медленно опускались сумерки, окрашивая небо в багряные тона. История только начиналась.

* * *

В кабинете на 42‑м этаже небоскрёба пахло дорогим деревом и свежесваренным эспрессо. За панорамным окном Нью‑Йорка пульсировала жизнь: далёкие гудки такси, звон трамвайных колёс, обрывки разговоров, долетавшие сквозь толстое стекло. Наблюдая за всем этим, сидел в кожаном кресле, листая стопку распечаток, и время от времени поправлял манжету — ткань приятно скользила под пальцами.

Моя цель была ясна: раздуть этот скандал до масштабов лесного пожара, а затем использовать его жар в своих интересах. Но это никогда не бывает просто.

Огонь по своей природе своенравен и непредсказуем. Чтобы управлять им, нужны мастерство и хладнокровие. Надо подбрасывать дрова, чтобы искра не угасла, подливать масла, когда требуется больше жара, и аккуратно направлять пламя, чтобы оно не перекинулось туда, куда не следует.

Потому внимательно следил за ситуацией. «Горит неплохо», — мысленно отметил для себя, просматривая новостные ленты.

Мир гудел от заголовков, словно улей, потревоженный пасечником:

«Яхта „азиатского Гэтсби“ конфискована… Даже ванна с золотым покрытием⁈»

«Коллекция драгоценностей и дизайнерских вещей Лау оценена в 400 миллионов долларов… Заказал даже розовое бриллиантовое колье за 30 миллионов для жены премьер‑министра!»

Министерство юстиции развернуло масштабную операцию по аресту активов Лау. Каждая деталь его роскошной жизни выплывала наружу, словно мусор после отлива.

В прошлой реальности это осталось бы просто ещё одним «делом о зарубежном хищении». Но сейчас всё было иначе. Образ «азиатского Гэтсби» и его связи с Голливудом уже захватили внимание публики.

«Ди Каприо вернул подарки от "азиатского Гэтсби» — картины Баския и Пикассо… Каждая стоит более 3 миллионов!

"Супермодель Миранда Керр вернула бриллиантовое колье стоимостью 8 миллионов!

«Свизз Битц также получил эксклюзивный Lamborghini…»

Обычно финансовые скандалы скучны — бесконечные подсчёты украденных сумм, таблицы, цифры. Но список подарков, розданных голливудским звёздам, оказался неожиданно зрелищным.

— Ну надо же… — донёсся из угла кабинета голос моего помощника. — У меня самый дорогой подарок — карта Starbucks, а тут миллионы раздают…

— И они просто говорили: «Вау, богатый друг!» — и всё? Это же явная взятка, разве нет?

— Если бы ничего не ждали взамен, это выглядело бы ещё подозрительнее…

Реакция публики была бурной. Люди обсуждали, возмущались, делились мнениями в соцсетях — поток комментариев рос, как снежный ком.

Но, наблюдая за этим, я тихо цокнул языком. «Всё ещё недостаточно сильно», — подумал.

Искра искрой, но огонь, подпитываемый любопытством или развлечением, гаснет быстро. Настоящее пламя, способное гореть долго и яростно, питается только одним — гневом.

А этого топлива в костре пока не хватало. Да, где‑то тлели угольки недовольства, но до настоящего пожара было ещё далеко.

За окном медленно опускались сумерки. Небо из голубого превращалось в лиловое, а огни города начинали мерцать, как россыпь бриллиантов. Я отложил бумаги, сделал глоток остывшего кофе и задумался: что ещё можно подбросить в этот огонь?

В воздухе витал терпкий запах кофе и полированной кожи — в кабинете царила та особая атмосфера, которую создают дорогие вещи и напряжённая работа. За окном медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в глубокие пурпурные тона. И в это время сидел за массивным столом из тёмного дуба, перебирая стопку распечаток. Пальцы скользили по шершавой бумаге, а в ушах всё ещё звучали обрывки телефонных разговоров — далёкие, приглушённые, словно доносившиеся сквозь толщу воды.

— Разве не было нескольких добровольных возвратов? — донёсся из угла голос моего помощника. — А остальные молчат, будто воды в рот набрали.

— Похоже, те, кто ничего не вернул, явно что‑то скрывают.

— Даже если ты не знал, что подарок «с душком», разве не надо его отдать?

— Если ты принял его, зная, откуда он, — ты соучастник.

В обществе нарастала волна подозрений. Звёзды, позировавшие с Лау на фото, но не спешившие возвращать подарки, оказались под прицелом общественного осуждения. Но фокус внимания был смещён.

Гнев толпы почти не касался главного виновника — самого Лау.

«Неужели это предел?» — мысленно спросил себя, проводя пальцем по краю стакана с ледяной водой. Капли конденсата стекали на ладонь, оставляя холодные следы.

Всё объяснялось просто: Лау был иностранцем. А Америка, как правило, равнодушна к проблемам других стран. Сколько бы миллионов долларов из налоговых фондов Малайзии ни проглотил этот мошенник, если американцы не пострадали — история оставалась далёкой и неважной.

Время от времени в прессе появлялись статьи, копавшие в прошлое Лау благодаря его скандальной репутации «азиатского Гэтсби». Но отклик был вялым.

И неудивительно — большинство текстов выглядели так:

«Со студенческих лет он вёл роскошный образ жизни и целенаправленно выстраивал связи с ближневосточной элитой, в том числе подружившись с седьмым сыном саудовского короля. Этот человек формально возглавлял PetroArab, хотя компания почти не вела реальной деятельности… сокращено… Лау также имел связи с пасынком премьер‑министра Малайзии и использовал их для совместных проектов между MDB и PA…»

Содержание было подробным, но именно эта детализация работала против него. Как только в тексте появлялись фразы вроде «подставные компании» и «бухгалтерские махинации», публика, ещё недавно заворожённая голливудскими скандалами, начинала терять интерес.

«Похоже, пора подбросить новое полено в огонь», — вновь подумал про себя, откидываясь на спинку кресла. Кожа приятно скрипнула под весом тела.

В итоге, решил вмешаться лично. Когда дело касается управления огнём, нужен опыт мастера.

«Лау… Те же методы, что у Theranos?» — гласил новый заголовок.

Недолго думая, выбрал Theranos как точку сравнения. Если присмотреться, эти два случая развивались совершенно по‑разному. Но для розжига пламени не важно, насколько они похожи — главное, чтобы поленья занялись.

Сначала сосредоточился на общих чертах. В мошенничестве важны не столько финансовые схемы, сколько фундаментальный метод обмана.

«У Холмс и Лау было одно очевидное сходство. Оба сначала проникали в "элитные сети», а затем использовали их как трамплин для ещё более масштабных афер. Холмс начала с того, что обхаживала громкие имена вроде Генри Киссинджера, и благодаря этим блестящим связям смогла привлечь огромные инвестиции без технической проверки. Лау действовал так же.

Лау получал множество предупреждений, но каждый раз преодолевал их с помощью своих «связей».

Например, когда он пытался получить кредит от банка на имя MDB, собственного кредитного рейтинга компании не хватило. Тогда Лау привлёк своих знакомых из суверенного фонда Абу‑Даби. А этот фонд — гигант, признанный во всём мире.

С их «гарантией» MDB получила кредит в 2,5 миллиарда долларов без какой‑либо проверки.

И это было только начало.

Уже тогда его подозревали в отмывании денег, но он снова использовал свою «сеть», чтобы избежать проблем. Банки уже чувствовали неладное в денежных потоках Лау. Их отделы этики поднимали красные флажки.

Но…

Один из руководителей суверенного фонда заявил: «Я хорошо знаю этого человека — он чист».

И этого оказалось достаточно.

Конечно, такие детали не удержат внимание обычного человека. Поэтому просто подготовил небольшой «реквизит».

«Лау зарегистрировал подставную компанию на имя своего отца. В результате огромные суммы денег перетекали между отцом и сыном. Когда банк запросил разъяснения по этим подозрительным транзакциям, Лау вышел из себя и отправил следующее письмо…»

Тут же раскрыл копию «письма гнева» Лау в отдел этики банка. Текст пылал яростью — каждая строчка дышала раздражением, словно автор не мог сдержать эмоций. Слова били по глазам, как острые осколки стекла.

За окном окончательно стемнело. Город зажёг миллионы огней, и они отражались в стёклах небоскрёбов, создавая иллюзию звёздного неба, упавшего на землю. Я отложил бумаги, сделал глоток остывшего кофе и улыбнулся. Огонь разгорался.

А в душном кабинете, где воздух пропитался запахом перегретой электроники и застоявшегося кофе, где перечитывал письмо Лау. Экран ноутбука мерцал, отбрасывая бледные блики на полированную поверхность стола. За окном Нью‑Йорка шумел вечерний город — далёкие гудки такси, звон трамвайных колёс, обрывки разговоров, долетавшие сквозь тройное стекло.

Письмо пылало высокопарными фразами:

«Это „подарок“, который я передал отцу. Это знак уважения к старшим — краеугольный камень конфуцианской культуры. Каждый раз, создавая богатство, мы отдаём часть родителям согласно обычаю, а они, в свою очередь, проявляют щедрость к детям. Нарушить эту традицию — абсолютное табу, ведущее к страшным несчастьям. Это крайне чувствительный культурный вопрос, а вы пытаетесь вести дела в Азии, не понимая этого!»

Абсурдность оправдания била в глаза. Но что же решили банковские топ‑менеджеры, получившие это послание?

— Переводы внутри семьи не всегда поддаются логическому объяснению, — таков был их вердикт.

Непроизвольно хмыкнул, откидываясь на спинку кресла. Кожа неприятно скрипнула. «Да, теперь пора подлить масла в огонь», — подумал цинично, потирая в очередной раз пальцами шершавую кромку стакана с ледяной водой. Капли конденсата вновь стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки на ладони.

Правила финансовой системы работают не для всех одинаково. Они созданы для 99 % населения, тогда как верхний 1 % легко сглаживает острые углы подобными нелепыми отговорками.

Именно тогда-то и вспомнил лозунг протестов Occupy Wall Street. Хотя сами акции давно сошли на нет, шрамы финансового кризиса по‑прежнему кровоточили в сердцах тысяч людей. Гнев тех, кто лишился дома из‑за алчных банков, не утихал. Нужно было лишь подбросить щепотку ярости — и спящий огонь вспыхнет с новой силой.

«Разве это не странно? — написал в этой статье. — Когда обычный человек пытается взять кредит в десять тысяч долларов, он должен собрать десятки документов. И даже тогда одобрение не гарантировано. Но когда речь идёт о сотнях миллионов, достаточно одного письма про „конфуцианскую культуру“. Невероятно».

Так что спокойно бросил эту искру в сухую траву и замер в ожидании. "Посмотрим, как отреагируют люди…

Реакция превзошла все ожидания.

Не только жертвы финансового кризиса, но и те, кто годами бился за кредиты, взорвались гневом. В соцсетях полетели комментарии — резкие, горькие, пропитанные обидой:

— В прошлом году мне срочно нужны были пять тысяч долларов на лечение родителей. Естественно принёс всё: справки о доходах, трудовой договор, налоговые декларации, выписку по кредитной истории… И всё равно получил отказ. А этот тип получает миллиард по одному письму про «конфуцианскую культуру»?

— Работаю на двух работах, но мне отказали в ипотеке — сказали, доход нестабильный. Может, стоило написать «у меня богатые друзья»?

— Я работал в банке. VIP‑клиенты вообще не проходят проверку кредитоспособности — им сразу одобряют займы. После кризиса нагромоздили столько регуляций, что взять кредит стало почти невозможно для малого бизнеса, фрилансеров, людей с низким доходом. А для богатых — экспресс‑линия?

Эти слова были как бензин, выплеснутый в костёр.

Постепенно, но неумолимо, спящая ярость пробуждалась.

Вскоре соцсети запылали.

Это уже не просто мошенничество — это вызов всей привилегированной структуре финансовой индустрии.

Голоса становились резче:

— Разве после кризиса нам не обещали реформы?

— Богатые получают кредиты по email, остальные — «невозможные кредиты».

— Это они называли «прозрачной системой»? Да, прозрачно: «обычным людям кредитов нет».

— Wall Street дождался, пока Occupy затихнет, и показал своё истинное лицо.

— Сколько ещё нас будут дурить?

— Пора сломать эту систему.

Гнев толпы разворачивался в сторону Wall Street. Онлайн‑пространства заполнялись язвительной критикой финансовой элиты. Некоторые призывали возродить движение Occupy Wall Street.

В центре бури оказался Goldman.

Естественно. Именно они помогли Лау выпустить сомнительные облигации, запустив всю мошенническую схему.

В прошлой реальности Goldman дистанцировался от дела, заявляя, что не причастен. Лишь когда ситуация накалилась, они свалили вину на «нескольких недобросовестных сотрудников».

Но сейчас всё было иначе. Что и требовалось.

За окном окончательно стемнело. Город вспыхнул миллионами огней — они отражались в стёклах небоскрёбов, создавая иллюзию звёздного неба, упавшего на землю. Спокойно закрыл ноутбук, сделал глоток остывшего чая и улыбнулся. Огонь разгорался — медленно, но верно.

* * *

В просторном зале заседаний Goldman Sachs царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов в углу. Воздух был пропитан запахом полированного дерева и дорогого кофе — тот особый аромат, который возникает в местах, где решаются судьбы миллионов. За панорамными окнами медленно опускался вечер, окрашивая небоскребы Манхэттена в золотисто‑оранжевые тона.

На большом овальном столе лежали распечатки пресс‑релизов — их края слегка загнулись от частого перелистывания. В этот момент сидел в кресле с высокой спинкой, ощущая прохладу кожаной обивки сквозь тонкую ткань рубашки. Пальцы невольно сжимали край стакана с ледяной.

В официальных заявлениях Goldman звучали тщательно выверенные фразы:

«Инцидент произошёл в 2012 году в переходный период, когда новые регуляции только внедрялись. В системе, ещё не полностью сформированной, несколько сотрудников действовали самостоятельно».

«Узнав о происшествии через Институт Дельфи, Goldman осознал серьёзность ситуации и добровольно сотрудничал с Министерством юстиции, сыграв ключевую роль в аресте Лау».

«Мы готовим судебные иски против двух сотрудников, содействовавших мошенническим действиям Лау. Руководители, закрывавшие глаза на происходящее, приняли ответственность и ушли в отставку».

Компания признала прошлые ошибки, ловко переложив вину на ушедших руководителей. А «новое руководство» торжественно обещало начать с чистого листа.

И этим «новым лидером», конечно же, оказался Пирс.

«Хотя Goldman участвовал в выпуске облигаций в 2012 году, позже мы заподозрили неладное в поведении Лау и потребовали дополнительной проверки. Несмотря на риск потерять ценного клиента в пользу конкурента, мы внедрили строгие процедуры управления рисками — в результате Лау перестал быть нашим клиентом», — уверенно заявлял он в интервью.

Пирс подчёркивал, что Goldman больше не ведёт дел с Лау, ненавязчиво указывая на банк‑конкурент, который принял клиента. Вскоре выяснилось: именно этот банк недавно предоставил MDB крупный кредит — исключительно на основании гарантии суверенного фонда Абу‑Даби, без какой‑либо проверки.

Как только новость разлетелась, акции банка рухнули.

Goldman изящно перенаправил гнев общественности, одновременно подставив конкурента — два удара одним движением.

— Ну как? — спросил, наблюдая за игрой теней на стенах зала.

— Результаты, безусловно, впечатляют, — небрежно ответил Пирс, поправляя манжету белоснежной рубашки.

— Слышал, тебя рассматривают как следующего CEO после этого.

После скандала Пирс стал лицом «обновлённого и чистого» Goldman. Если действующий CEO уйдёт, кресло займёт именно он. А значит, он может стать полезным союзником.

Но у сотрудничества со мной есть условия.

И естественно бросил Пирсу едва уловимое предупреждение:

— В будущем лучше ждать «одолжений», а не пытаться рассчитаться «долгами». Как уже тебе говорил — если жадность смешивается с одолжением, жди беды.

Если бы он отверг моё «одолжение», сейчас Goldman ощущал бы на себе удар обвала акций. А если бы вдобавок пошёл дальше и сыграл на понижение… ситуация могла стать крайне неприятной. Если не сказать хуже.

Напомнив ему об этом, увидел, как Пирс неохотно кивнул:

— Тогда буду ждать.

Будем говорить откровенно, всё ещё был должен ему один долг. И теперь он согласился: и в этот раз сам решу, когда и как его вернуть, чтобы мне было удобно и выгодно.

Но вдруг выражение лица Пирса изменилось — в глазах мелькнула тревога:

— Кстати… с тобой всё будет в порядке?

В этот момент в моей памяти опять всплыла та самая история — нелепое оправдание Лау, которое каким‑то чудом сработало:

«В Азии принято, чтобы успешный сын делился богатством с родителями, а они в ответ проявляют благодарность», — заявил он тогда, глядя на банковских аудиторов с невозмутимым спокойствием.

Глава 2

Воздух в конференц-зале был плотным, как старое вино — пропитан запахом нагретого дерева, кожи и лёгкой горечи кофе и чая, оставшегося на дне фарфоровых чашек. За окнами Манхэттена медленно гасло вечернее небо, окрашивая облака в цвет высохшей крови. Город дышал — глухо, размеренно, как спящее чудовище. Где-то вдалеке, за стенами здания, вспыхивали сирены, а в вентиляции тихо шуршал воздух, будто кто-то шептал на иностранном языке.

Сейчас сидел напротив Пирса, чувствуя, как прохлада мраморного стола просачивается сквозь тонкие манжеты рубашки. Он медленно водил пальцем по краю своей чашки, оставляя на фарфоре влажный след. Его взгляд был тяжёлым, как будто он взвешивал не слова, а поступки.

— Я сделал, как ты просил, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал сухо, будто бумага, терзаемая ветром. — Но не уверен, что быть в центре внимания — это хорошо.

Goldman Sachs опубликовал заявление. В нём упоминался «Институт Дельфи» — будто это он первым заметил подозрительные операции MDB, поднял тревогу, встал на страже порядка. Слово «Дельфи» пронеслось по новостным лентам, как эхо из древнего храма.

И тогда началось.

Журналисты ринулись к расследованию. Копали. Ковырялись. И вот — разразился скандал, который никто не ждал.

— Основатель Института Дельфи… это Сергей Платонов?

Голос одного из репортёров дрожал. Не от холода. От осознания.

А разве можно забыть, кто такой Сергей Платонов?

Тот самый юноша, что встал против несправедливости, когда молчали все. Тот, кого называли «Касаткой» — хищником в мире финансовых акул, охотящимся на ложь, на подлог, на жадность. Тот, кого розничные инвесторы чтили, как пророка, — шептали его имя перед открытием сделок, будто заклинание.

И вот теперь выяснилось: именно он, Сергей Платонов, вновь вывел мошенников на свет. Не ФБР. Не SEC. Не целые департаменты аналитиков. А один человек.

Люди взорвались.

— Распустите ФБР. Достаточно одного Платонова.

— Переведите бюджет SEC на его счёт. Он и так делает всю работу.

— Запущена программа «Очистка Уолл-стрит»: Сергей Платонов.exe теперь удаляет жуликов.

Образ, который я выстраивал годами — честный, независимый, не подвластный системе — наконец созрел. И стал тем, кого называют «единственным, кому можно верить на Уолл-стрите».

Пирс сидел молча. Только пальцы его слегка дрожали, когда он поднёс чашку к губам. Кофе уже остыл. Он сделал глоток — и поморщился.

— Слишком чистый образ… — произнёс он тихо. — Это как свежевыпавший снег. Людям хочется в него наступить. Разбить. Увидеть, что под ним.

Согласно кивнул.

— Знаю не хуже тебя.

— И всё равно идёшь на это?

— Не иду. Уже в самом центре. Осталось только не сгореть.

Он посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Зачем ты меня позвал? — спросил он резко, будто пытался сбросить напряжение.

— Чтобы ты пустил слух.

— Слух? — переспросил он, приподнимая бровь. — На Уолл-стрите слухи — как споры грибка. Распространяются в тёплой тьме, в пыли ковров, в шепоте за закрытыми дверями.

— Именно.

— И какой слух?

Тогда сделал паузу. За окном вспыхнула реклама — ярко-синяя вспышка, осветившая его лицо сбоку.

— Pareto неплохо заработал на этом скандале. Пусть все об этом узнают.

— Заработал? Ты имеешь в виду…

— Да. Наш ход в Малайзии. Мы предсказали падение MDB. Вложились. Вышли с прибылью.

Он замер. Где-то вдалеке щёлкнул лифт. Двери открылись. Закрылись. Тишина.

— Ты хочешь, чтобы это стало известно… неофициально, — сказал он.

— Именно. Пусть почувствуют запах. Пусть начнут охоту.

— А если охота обернётся против тебя?

— Тогда сразу стану не добычей, — ответил, глядя в окно, где отражался мой силуэт на фоне огненного города, — а охотником.

Пирс медленно кивнул. Взял со стола ручку. Записал что-то на салфетке. Поджёг уголок зажигалкой. Пламя на мгновение вспыхнуло — ярко, жадно — и погасло, оставив чёрный след.

— Слух начнётся завтра, — сказал он. — К полудню весь Уолл-стрит будет знать.

На это спокойно улыбнулся.

За окном зажглись огни Бруклина. Они отражались в реке, как рассыпанные монеты. Город дышал. А я — уже горел.

Тонкий запах озона висел в воздухе — следствие недавнего дождя, стукнувшего в стекла небоскрёбов, как пальцы бродячего музыканта по барабану. Город после ливня дышал тяжело, влажно, будто вынырнул из тёмной воды. На подоконнике осталась лужица — прозрачная, дрожащая, в ней отражалась вывеска бара напротив, размазанная, как масляная краска. Сергей стоял у окна, чувствуя прохладу стекла сквозь ладонь. Пальцы слегка онемели — не от холода, а от напряжения.

Пирс сидел за столом, ссутулившись, будто тяжесть слов легла ему на плечи. Его руки лежали на раскрытой папке — бумаги были чуть помяты, края загнулись от частого перелистывания. Он поднял глаза. В них — не гнев, не страх, а что-то глубже. Предчувствие.

— Ты… хочешь это обнародовать? — спросил он, и голос его дрогнул, как струна на старом рояле. — Вы сошли с ума?

Не ответил сразу. За окном мигнул фонарь, погас, вспыхнул снова. Где-то внизу, на улице, капало с козырька — кап-кап-кап, ритмично, как отсчёт времени.

— Мы сделали ставку на падение малайзийского ринггита, — сказал наконец, не поворачиваясь. — Через опционные контракты USD/MYR, через NDF, через короткие позиции по гособлигациям. И купили CDS, как будто ждали краха.

— И вышло?

— Чистая прибыль — около 200 миллионов долларов.

Он побледнел. По лицу будто прошёлся ледяной ветер. Пальцы сжали край стола.

— Вы хотите, чтобы весь мир узнал, что «Касатка» — ты, Сергей Платонов — заработал на чужом крахе? На беде целой страны?

— Именно.

— Тогда вас сожгут. На костре. Без суда. Без следствия.

— Прекрасно знаю, как уже сказал.

— Тогда зачем? Зачем рушить то, что строилось годами?

Медленно отошёл от окна. Подошёл к столу. Сел напротив. Взял в руки его ручку — тяжёлая, металлическая, с выбитым логотипом банка. Покрутил в пальцах.

— Потому что огонь, который мы разожгли, — слишком слаб, — сказал тихо. — Он трещит, но не жжёт.

— Люди уже называют вас последней честной душой на Уолл-стрит

— И это слишком чисто. Слишком… пресно.

— Что ты хочешь?

— Хочу, чтобы пламя вспыхнуло по-настоящему.

Он смотрел на меня, как на безумца. Или как на того, кто видит дальше.

— Ты хотите, чтобы тебя ненавидели?

— Вовсе нет, а хочу, чтобы меня заметили. Чтобы меня боялись. Чтобы имя «Институт Дельфи» звучало не как имя аналитической группы, а как имя оракула. Как в Дельфах. Как голос, который слушают президенты.

— Но для этого нужно доверие

— А доверие — не только в чистоте. Оно — в силе. В решимости. В способности менять реальность.

Он замолчал. Где-то в зале щёлкнул таймер — включилось освещение. Холодный свет упал на бумаги, на его лицо, на мои руки.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Сейчас весь Уолл-стрит в огне. Люди кричат о привилегиях, о несправедливости. Банкиры — враги. А ты… ты единственный, кого не трогают. Ты — исключение.

— И сам его разрушу.

— Зачем?

— Потому что исключение — не лидер. Лидер — тот, кого боятся, но к которому идут за правдой. Даже если она горькая.

Он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость.

— Ты хочешь ускорить процесс.

— Не хочу ждать десятилетия, как другие институты. И не собираюсь медленно копить доверие. А хочу, чтобы его вынудили доверять.

— Это рискованно.

— Риск — это топливо. Без него огонь не разгорится.

— А если ты сгоришь?

— Тогда сгорю. Но Дельфи останется.

Он смотрел в стол. Потом — на меня. Медленно кивнул.

— Ты… можете попросить кого-то другого, да?

— Могу.

— Хорошо. Тогда сделаю это.

* * *

Через несколько дней по новостным лентам пронёсся взрыв.

«Парето Инновейшн получила огромную прибыль от кризиса в Малайзии…»

Слово «Парето» звучало как выстрел. А дальше — тишина. Потом — шум. Потом — крик.

Где-то в Бруклине зазвонил колокол церкви. Где-то в Лондоне — хлопнула дверь. Где-то в Токио — вспыхнул экран.

А сам в тот момент стоял у окна. Смотрел на город. И знал: огонь, который разжёг, уже не потушить.

Он только начинал пожирать всё вокруг.

* * *

Тонкий запах дождя просачивался сквозь щель в окне — влажный, земляной, с лёгкой горечью асфальта. Город дышал тяжело, будто после бега. Где-то внизу капало с карниза — кап-кап-кап, как метроном, отсчитывающий время до взрыва. Я сидел в кресле, спиной к свету, чувствуя, как прохлада стекла касается шеи. На столе — чашка с остывшим чаем, его аромат уже выдохся, осталась лишь горькая плёнка на поверхности.

Экран ноутбука светился, как костёр в пещере. Заголовки ползли один за другим — острые, ядовитые, с привкусом предательства:

«Сергей Платонов, раскрывший скандал MDB — тайно заработал сотни миллионов?»

Пирс действительно постарался. Каждая статья — будто нож, заточенный на слух. Меня рисовали жадным охотником, который, притворяясь спасителем, сорвал куш на чужом крахе. Герой стал антигероем. Святой — хищником. «Касатка» — суперакулой.

В обычных обстоятельствах — ничего особенного. Так работает Уолл-стрит. Хаос — это поле для урожая. Волатильность — чужая беда — чей-то доход. Так устроена игра.

Но проблема была не в деньгах.

Проблема была в том, кем себя выставлял до этого.

Я — основатель Института Дельфи.

Института, который входил в специальную группу по расследованию MDB. Института, у которого был доступ к информации — к срокам ареста Лау, к прогнозам последствий для Малайзии. К информации, которую нельзя было знать заранее.

И вот теперь заголовки ударили, как молот:

«Основатель Дельфи Сергей Платонов — обвиняется во внутренней торговле?»

Если бы инвестиции Pareto были сделаны до публикации отчёта — это преступление. Ясное, чёткое. Уголовное.

Но на самом деле вовсе не торопился.

А ждал.

Ждал, пока отчёт Дельфи непоявится в открытом доступе — в архиве, на сайте, в PDF, доступном каждому студенту, каждому трейдеру, каждому, у кого есть интернет. Только тогда дал команду.

— Инсайд — это когда действуешь на основе недоступной публике информации, — сказал в своём заявлении, голос которого прозвучал в эфирах, как удар колокола. — Но инвестиции были совершены после публикации. В момент сделки информация была общедоступной. Значит, нет инсайда. Есть лишь умение читать то, что лежит на поверхности.

Логика была железной. Юридически — безупречной.

Но люди не судят логикой.

Они судят чувствами.

А чувство было одно — предательство.

— Обновление: Сергей Платонов — от совести Уолл-стрита к её истинной сути.

— Касатка: успешно прошёл испытание «притворись хорошим, пока счёт в банке растёт».

— Поворот: снайпер Уолл-стрит оказался её главным артистом.

Да, формально — всё чисто. Но по сути — это танец на краю пропасти. Это как сказать «я не врал», но умолчать, когда и как ты узнал правду.

Люди чувствовали: тот, кого они считали сторожем, использовал доступ к ФБР, к Минюсту, к закрытым данным — чтобы вовремя выйти на рынок. Что он играл в святого, пока считал прибыль.

— Если бы он не строил из себя ангела, мы бы не разочаровались так сильно.

— Нельзя быть белым рыцарем, играя в серой зоне.

— Зарабатывал, как акула, а смотрел, как святой. Это уже не жадность — это наглость.

— Всё по закону, но не по совести — Способ Уолл-стрит.

Читал это — и улыбался.

Потому что знал: всё идёт по плану.

«Лицемер» — это слово, которое горит ярче, чем «преступник». Оно жжёт изнутри. Оно разъедает доверие. Оно превращает героя в марионетку.

— А что, если утечка из Минюста была спланирована? — писали в соцсетях.

— MDB рухнул, мы подняли шум, мы заработали. Информация — не для спасения, а для прибыли.

— Использовал ФБР, SEC, Минюст как инструмент? Это же 4D-шахматы.

— Неужели весь государственный аппарат двигался под сценарий хедж-фонда?

— Это манипуляция рынком. Просто и ясно.

Обвинения летели со всех сторон — как осколки после взрыва. Кто-то кричал о заговоре. Кто-то — о гениальности. Кто-то — о преступлении.

Но самый горячий вопрос — висел в воздухе, как запах гари:

А что, если сам и спланировал падение?

Что если и запустил цепь событий — чтобы заработать?

Манипуляция рынком — это уже не серая зона. Это тюрьма.

Спокойно закрыл ноутбук. Экран погас. В комнате стало темно. Только где-то в углу мигал индикатор роутера — красная точка, как глаз.

Потом встал. Подошёл к окну. За стеклом — город, охваченный шумом. Новости. Комментарии. Хэштеги. Нутром чувствовал, как вибрирует воздух — не от машин, не от поездов, а от гнева, от возмущения, от интереса.

И знал: пламя, которое сейчас разжёг, больше не потушить.

Оно уже пожирает всё — репутации, системы, иллюзии.

А стою посреди огня.

И не горю.

* * *

Тонкий запах чая смешивался с лёгкой горечью старой бумаги — в кабинете пахло библиотекой, где читают не стихи, а балансы. За окном небо медленно серело, как будто город готовился к суду. Где-то внизу, на улице, гудел автобус, его двигатель хрипел, как старик, не желающий вставать с постели. Вентилятор в углу тихо шуршал, будто перелистывал страницы.

Сидел, откинувшись на спинку кресла, пальцы — на клавиатуре, взгляд — на экране. Он пылал. Не от яркости подсветки, а от того, что на нём происходило.

Не все меня ненавидели.

Напротив — у меня появились новые союзники. Не политики. Не аналитики. А те, кого никто не замечал — пока они не начинали шуметь.

Розничные инвесторы. Те, кто торгует с ноутбуков в спальнях, с балконов, с кухонь, где рядом — чашка с остывшим чаем и ребёнок, требующий ужин. Те, кто вложил последние деньги в акции, мечтая не о дворце, а о возможности не бояться завтрашнего дня.

Их цитадель — WallStreetBets.

Там, где юмор — как броня, а мат — как молитва.

И вот теперь они встали на мою защиту.

— А с каких пор зарабатывание денег стало преступлением?

— Статья: «Сергей Платонов заработал». Комментарий: «Преступник!» А я: «Что⁇»

— Логика завистников: заработал легально — зовите ФБР

— Угадал движение рынка? Значит, манипуляция. Да это просто слабаки с пустыми кошельками орут от обиды.

Они читали отчёты Дельфи не как аналитику — как пророчества.

— Следующее предсказание уже здесь

— Святой Шон предвидел падение Малайзии — да обратятся их облигации в туалетную бумагу, а ринггит — в песок. Да здравствует Шонмен

— Прочитал отчёт Дельфи. Взял тайный кредит, не сказав жене. Всё ставлю на шорт по MYR/USD и путы на EWM.

— Кто сомневается в тщательности Святого Шона — останется ни с чем.

Для них мои отчёты были не документами — а священным писанием. Они цитировали их, как строки из Библии. Делали скрины, вставляли в мемы, вывешивали над мониторами, будто талисманы. Каждый профит — как доказательство божественного промысла.

«Святой Шон» — так они меня называли. И защищали, как защищают икону в храме.

А интернет? Интернет превратился в котёл.

С одной стороны — крик:

— Лицемер Кричит о справедливости, а сам балансирует на грани закона

— Он встал точно на красный свет, и все визжат, будто он перебежал дорогу перед танком

— Проблема не в том, что заработал. Проблема в том, что делал это, притворяясь спасителем

— А он скрывал, что у него хедж-фонд? Нет. А хедж-фонды публикуют свои позиции? Тоже нет.

— Шон: раскрыл мошенников, помог вернуть деньги жертвам. А вы: «преступник манипулятор!»

— Проблема не в поимке жуликов. Проблема в том, что люди думают — он использовал Минюст, чтобы заработать.

— А почему это должно быть «или»? Почему не может быть «и»?

— Вид сбоку: ты создаёшь ситуацию, где все выигрывают — а тебя называют злодеем.

— Спаситель должен вечно жить в нищете?

Одни видели во мне манипулятора. Другие — пророка.

И никто не собирался отступать.

Я же сидел в полумраке, чувствуя, как под кожей бьёт пульс. Тёплый. Ритмичный. Как метроном перед симфонией.

— Ну что ж, — прошептал спокойно, — горит неплохо.

Пламя было сильным. Гораздо сильнее, чем ожидал. Оно уже не просто плясало — оно рвалось вперёд, сжигая всё на своём пути.

Потом закрыл ноутбук. Щёлк. Экран погас. В комнате стало темно, только красный индикатор на роутере мерцал, как глаз демона.

— Пора готовить следующий отчёт, — сказал как бы самому себе.

Патриция, сидевшая напротив, резко подняла голову. Её глаза расширились.

— Сейчас? Скандал ещё не утих Люди только начали разбираться!

— Именно поэтому — сейчас, — ответил ей, не повышая голоса. — Потому что все смотрят. Каждое моё движение. Каждое слово. Те, кто считает меня обманщиком, будут следить, как ястребы.

— А ученики WallStreetBets, — добавил я, — уже жаждут нового «пророчества».

Потом встал. Подошёл к окну. За стеклом — город, охваченный шумом. Новости. Хэштеги. Споры. Где-то вдалеке вспыхнула реклама — ярко-синяя, как молния.

— Если Дельфи опубликует отчёт сейчас… — продолжил спокойно, — ни одна сторона не сможет его проигнорировать.

— Они будут читать. Будут спорить. Будут ненавидеть. Будут боготворить. Но они прочитают.

А что сделают после?

Это уже не важно.

Важно лишь одно — они придут к одному и тому же выводу.

— Пора создать новый заголовок, — сказал тихо.

И почувствовал, как по спине пробежал лёгкий холод — не от страха, а от предвкушения.

Пора было подбросить в огонь новое полено.

На этот раз — такое, чтобы вспыхнуло не только в Америке.

Чтобы весь мир почувствовал жар.

* * *

Утро 1 июня 2015 года вошло в историю не взрывом, не терактом, не войной. Оно началось с тишины. С лёгкого щелчка реле. С падения одного-единственного сайта.

«Институт Дельфи» — сухое, безлико-научное название — в одно мгновение стал центром вселенной.

В 9:00:03 по восточному времени его серверы задохнулись. Не от хакерской атаки. Не от сбоя. От наплыва — как если бы весь мир разом попытался открыть одну и ту же дверь.

Трафик взвился вверх, будто пламя, подхваченное ветром. Мониторы в техцентре вспыхнули красным. Где-то в подвале здания на Манхэттене кондиционер захрипел, не справляясь с жаром перегруженных процессоров. Воздух пропитался запахом озона и плавящегося пластика — едва уловимым, но тревожным, как запах гари перед пожаром.

Люди не ждали отчёта. Они жаждали его.

Потому что знали: за этим именем — не просто аналитика. За этим именем — Сергей Платонов. «Касатка». «Святой Шон». Тот, кто указал на MDB. Тот, кто заработал на крахе Малайзии. Тот, кого одни называли пророком, другие — манипулятором, но все — опасным.

И вот — новое слово.

Но сайт молчал. Тридцать минут — как вечность.

А в это время — интернет кипел. Где-то в спальне на Бруклине парень в потёртых носках лихорадочно листал Telegram-каналы, пальцы его скользили по экрану, оставляя жирные следы.

— Есть — выдохнул он. — «Чёрный Лебедь».

— Что?

— Дельфи. Греция. Они говорят — дефолт.

— Опять? Да это же старая песня.

— Нет. На этот раз — по-другому.

И действительно — по-другому.

Когда сайт наконец ожил, будто человек, вернувшийся из обморока, на главной странице появился заголовок, холодный, как скальпель:

«Приход Чёрного Лебедя: крах Греции, катастрофа, которую все проигнорировали»

Греция.

Не Уолл-стрит. Не Китай. Не нефть. Греция — страна с белыми домами, древними храмами и долгами, высокими, как Олимп.

Для большинства — это было что-то далёкое. Безопасное. «Опять встанут на уши, опять дадут денег — и будет тишина», — думали они. Как в 2010. Как в 2012.

Но отчёт говорил иное.

Он не просто предсказывал дефолт. Он вскрывал его. Как хирург — тело. Как пророк — будущее.

«Греки больше не будут платить. Их правительство — новое, радикальное, рождённое на гневе — скажет „нет“. А Европа? Европа устала. Германия не даст миллиардов. Франция не поддержит. Северные страны не проголосуют. Помощи не будет. И в этот раз — спасения не будет.»

Слова ложились на глаза, как лёд. Но не сразу — понимание.

Сначала — насмешки.

— Серьёзно? Греция?

— Это не кризис. Это повтор.

— Платонов, ты, конечно, гений, но даже ты не можешь заставить ЕС рухнуть.

Но потом — тишина. Потому что кто-то перечитал. Кто-то включил карту. Кто-то вспомнил: евро — это не просто валюта. Это договор. Договор доверия. А если один выйдет — кто следующий?

И тогда — начался страх.

Не паника. Не истерика. Тихий, холодный страх, как когда чувствуешь, что земля дрогнула под ногами, но никто не кричит.

Где-то в Лондоне трейдер, сидя в баре с бокалом виски, вдруг замер, уставившись в телефон.

— Убери евро, — прошептал он. — Всё. Сейчас.

Где-то в Мюнхене аналитик, пьющий кофе, резко встал, сбросив салфетку на пол.

— Пересчитать позиции по итальянским бондам. Срочно.

Потому что поняли: это не просто отчёт. Это спусковой крючок.

И самое страшное — не то, что написано. А то, что не написано. Кто-то уже знает, как на этом заработать. Кто-то уже сделал ставку. Кто-то — как Сергей Платонов — не просто предсказывает будущее. Он его создаёт.

А в Нью-Йорке, в тишине кабинета, он сидел у окна. За стеклом — город, ещё не знающий, что завтрашний день изменит всё. Он не читал отчёт. Он его помнил. Каждое слово. Каждую запятую.

Он только смотрел. И ждал. Как рыбак, бросивший сеть в тёмную воду. И знающий: рыба уже клюнула. Осталось — вытянуть.

1 июня 2015 года, утро. Воздух в Нью-Йорке висел тяжело, как мокрая простыня. Дождь не шёл, но чувствовалась влага — на коже, в волосах, в стенах. Где-то капало. Кап-кап-кап — ритмично, как тиканье часов перед взрывом.

Сайт Института Дельфи умер в 9:03. Не с хрипом, не с предупреждением — просто погас. Словно кто-то выдернул шнур. Тридцать минут — тишина. Ни одного запроса не проходил. Серверы задохнулись под напором тысяч одновременных подключений. Это был не трафик — это был штурм.

А в это время — в спальнях, на кухнях, в метро — люди листали Telegram, Discord, старые форумы, искали, кто уже скачал. Кто-то нашёл. Кто-то скинул. И началось.

«Чёрный Лебедь. Греция».

Не заголовок — предупреждение. Как если бы кто-то сказал: «Не выходи сегодня на улицу».

Греция. Маленькая страна с древними храмами и долгами, высокими, как Парфенон. Для большинства — просто место на карте. Для других — урок, который уже прошли. 2010, 2012 — кризисы, которые закончились чеками из Брюсселя. Почему теперь — иначе?

Потому что в этот раз — чеков не будет.

Так говорил отчёт. Не кричал. Не пугал. Говорил спокойно, как врач перед операцией.

Одни смеялись.

— Да бросьте, это же Греция. Кто из-за неё рухнет?

— Страх — это товар. А Платонов — его лучший продавец.

Другие — читали, перечитывали, копали.

— А если он прав?

— А если евро начнёт падать?

— А если банки в Афинах завтра закроются?

Где-то в Чикаго парень продал машину. Потом квартиру. Всё пошло в шорт по евро.

— Пора жать на Zeus, — написал он в чате.

— Премии — дешёвые. Не шортить — глупо, — откликнулся кто-то из Канады.

WallStreetBets превратился в штаб. Люди обменивались стратегиями, как солдаты перед битвой. «3x леверидж. Всё в EWM. Если рухнет — мы в плюсе. Если нет — мы в истории.»

Но с другой стороны — шёл гнев.

— Он снова манит розничных, как крыс за дудочкой, — писали.

— SEC, вы спите? А, нет — вы как всегда.

— Ни извинений, ни сожаления — просто бросил бомбу.

Интернет стал полем боя. Люди, которые раньше не знали, что такое ЕЦБ, теперь спорили о капитальных ограничениях, как о погоде.

— Вы читали отчёт? — кричал один. — В Германии кошелёк закрыт.

— Но если Греция выйдет — кто следующий? — отвечал другой. — Италия? Испания? А потом и сама Германия?

Никто не знал. Но все чувствовали — что-то меняется.

И вот — спустя несколько дней.

Тишина.

Потом — одно сообщение.

«Греция не выплатила 300 миллионов евро МВФ»

Не дефолт. Ещё нет. Но первый шаг — сделан.

Где-то в Афинах старик встал утром, пошёл в банк — и увидел очередь. Длинную. Нервную. Люди смотрели на телефоны. На часы. На двери. Кто-то уже кричал.

В Лондоне трейдер, пивший кофе, вдруг поставил чашку.

— Перекройте позиции, — сказал он. — Всё. Сейчас.

А в Нью-Йорке, в тишине кабинета, Сергей Платонов сидел у окна. Он не смотрел на экраны. Он слушал.

Слышал, как падает доверие. Как шевелятся деньги. Как начинается паника.

Он не улыбался.

Он просто знал: Первый камень упал.

Остальные — покатятся сами.

* * *

Город дышал на грани. Не паникой. Не катастрофой. А предчувствием.

Воздух над Нью-Йорком стал плотным, как мокрое одеяло. В 9 утра солнце билось в стеклянные стены небоскрёбов, но свет не грел — он отражался, резал глаза, будто предупреждал. Где-то внизу, на Уолл-стрит, каблуки по асфальту стучали чаще обычного. Бизнесмены в пиджаках сжимали телефоны, как будто те могли взорваться. Кофе в бумажных стаканчиках остывал — никто не пил.

Всё началось с одной строки. «Греция не выплатила 300 миллионов евро МВФ».

Не дефолт. Не конец. Но первый шаг — сделан.

И в этот момент — рынок дёрнулся. Не сильно. Но чувствительно. Как человек, которому в спину дунули.

До этого все знали: переговоры идут плохо. Германия молчит. Брюссель тянет. Афины упрямо стоят на своём. Но чтобы пропустить первый платёж? Нет. Такого не ожидали даже те, кто читал отчёты Дельфи.

А потом — началось.

Десятилетние облигации Греции взлетели по доходности до 14%. Цифра, как удар в висок. Индекс фондовой биржи Афин — минус 9,5% за один день. Акции греческих банков — вниз, на 20%. Один банк — Piraeus — рухнул так, что график выглядел, будто его сбросили с крыши.

Паника? Ещё нет. Но уже — трещина.

А в это время — где-то в подвале Чикаго, в комнате, пропахшей чипсами, пивом и горячим пластиком от перегретых видеокарт, парень в футболке с надписью «Short is the new long» встал с кресла и закричал:

— GREK Пути выросли на 500%! Я в плюсе в три раза

Экран перед ним пылал. Зелёные цифры. Красные графики. Сообщения в чате летели, как пули:

— С 50 тысяч до 180. Шорты — теперь моя религия.

— Продал наследство. Всё снова в рынок. Дед бы гордился.

— Увольняюсь. Иду в Церковь Дельфи.

WallStreetBets взорвался. Скриншоты профитов — как трофеи.

«Я вложил 10К — вышел с 62».

«Мама думала, я с ума сошёл. Теперь она просит, чтобы и ей открыл счёт».

Люди, которые раньше путали биржи с булочными, теперь говорили о путах, леверидже, коротких позициях — как о погоде. Их пальцы дрожали не от страха — от адреналина. Их глаза блестели не от слёз — от жадности. Они не просто зарабатывали. Они чувствовали себя умнее. Сильнее. Ближе к истине.

А в Афинах — шёл дождь.

Старик смотрел в окно, держа в руках пенсионную книжку. Деньги — не пришли. Банк — закрыт. Очередь — длинная. Люди кричали. Женщина в шарфе плакала. Мальчик спрашивал: «Пап, а мы завтра поедем в парк?» Отец не ответил.

И где-то между этими двумя мирами — вспыхнули слова:

— Шакалы, которые празднуют кризис…

— Шампанское пьёте, а греки кровью плачут? Совесть есть?

— Вот он — настоящий облик финансового капитализма. Богатеете на чужой боли.

Гнев. Честный. Горячий.

Но…

Гнев не мешал другим думать: «А не поздно ли ещё войти?»

И они входили. Тихо. Тайком. Через те же чаты. Те же форумы. Те же стратегии.

Потому что видели — кто-то уже заработал. А значит, можно и им.

И вот — цифра: «Объём опционов пут на акции греческих банков вырос на 3000% по сравнению с прошлой неделей. Судя по размеру лотов — это были розничные инвесторы».

Маленькие сделки. Маленькие люди. Но вместе — шторм.

Раньше их игнорировали. Хедж-фонды. Банкиры. Аналитики в костюмах. «Розничные» — это же мусор на рынке. Шум. Фон.

Но они уже доказали, что могут двигать ценами. Ещё несколько месяцев назад — с Herbalife. С Valeant. Теперь — с Грецией.

И СМИ это почувствовали.

«Повторяется сценарий безрассудных ставок розничных инвесторов — как с Herbalife и Valeant. Только теперь ставка — целая страна. В центре — отчёт Института Дельфи».

Тишина в кабинете. Патриция сидела напротив, пальцы сжимали чашку с остывшим чаем. Запах бергамота давно выветрился. Остался только привкус горечи.

— Мне передали, — сказала она тихо. — Минюст и SEC рекомендуют выпустить предупреждение.

— Какое?

— Что отчёты Дельфи — это только анализ. Прогнозы. А решения по инвестициям — на усмотрение инвестора.

Спокойно посмотрел на неё.

Она не смотрела в ответ. Глаза — в пол. Голос — сдержанный, но в нём — дрожь.

Раньше она просто делала, что говорю. Без вопросов. Без сомнений. Но теперь — сомнение было.

Естественно понял: если сейчас не объяснить — она начнёт сомневаться во всём.

Потому медленно отодвинул стул. Звук колёс по паркету — резкий, как выстрел.

— Патриция. Я говорил тебе. Хочу быть современным Дельфийским оракулом.

— Но…

— Но предупреждение — это не про это.

— Это же просто формальность. Страховка.

— Нет.

— Это не страхование.

— Это — отказ.

Потом встал. Подошёл к окну. За стеклом — город, в котором одни праздновали, а другие плакали.

— Мы не просто предсказываем, — сказал. — Мы влияем. И если мы скажем «это не наша ответственность» — значит, мы трусы. Мы должны нести часть вины, если начнётся хаос. Потому что мы его вызвали. И если не будем за это отвечать — то не пророки. А шарлатаны.

Она молчала.

Резко обернулся.

— Мы не уменьшим своё влияние. Ни в слове. Ни на бумаге. Ни в глазах мира.

Потому что когда ты становишься голосом, который слышат миллионы —

ты уже не можешь говорить тихо.

Даже если за этим голосом — падает страна.

Дождь шёл над Нью-Йорком с утра. Воздух был тяжёлый, пропитанный влагой и выхлопами. На Уолл-стрит люди шли быстрее обычного, ссутулившись под зонтами, с телефонами у уха. В офисах — тишина. Не рабочая, а та, что бывает перед ударом.

Сергей Платонов сидел у окна. Перед ним — чашка чая. Пар давно не шёл. Чай остыл. Он не пил.

Патриция сидела напротив. Пальцы сжимали ручку. Блокнот лежал открытым, но ни одной записи.

— Вы говорите — хотите быть Оракулом, — сказала она. — Но разве этого достаточно? Чтобы быть точным?

Сергей посмотрел на неё.

— Точность — это не власть, — сказал он. — Это просто цифры.

— Но если мы правы, разве этого мало?

— Представь: у короля тысяча советников. Каждый говорит — я знаю будущее. И вот один из них — не ошибается. Ни разу. Что с ним сделают? Назовут лучшим аналитиком. Дадут премию. Упомянут в отчёте.

— И всё?

— А Оракул — это не тот, кого выбирают. Это тот, к кому идут.

Он встал. Подошёл к окну.

— Древние цари не звали Оракула к себе. Они шли к нему. Через пустыни. Через горы. Падали на колени. Почему?

— Потому что верили?

— Потому что боялись.

Он обернулся.

— Прогноз можно проигнорировать. Пророчество — нет. Потому что пророчество — это не «возможно». Это «будет». И если ты его не слушаешь — ты погибаешь. Не потому что мы сильны. А потому что ты слаб.

Патриция молчала.

— Вы хотите, чтобы нас боялись?

— Я хочу, чтобы нас не могли проигнорировать. Чтобы, когда мы говорим — «этот дом рухнет», люди не спорили, а просто выходили на улицу.

— Но использовать Грецию как пример…

— Я не рушу дома. Я просто вижу, что балки уже сгнили. Что крыша держится на соплях. Что ветер уже внутри.

Он сел.

— Представь: есть старый дом. Дерево — труха. Фундамент — в трещинах. Крыша — прогнулась. И вдруг кто-то влезает на неё и начинает прыгать. Дом рушится. Кто виноват?

— Тот, кто прыгал?

— Нет. Дом и так должен был упасть. Просто кто-то сказал об этом вслух. И в нужный момент.

Он улыбнулся.

— А теперь представь: тот же человек подходит к твоему дому. С теми же глазами. С тем же голосом. И говорит: «Можно я попрыгаю на крыше?»

— Я не впущу, — тихо сказала она.

— Вот и всё.

За окном дождь усилился. Капли били в стекло.

Сергей посмотрел на город.

— Мы не создаём кризисы. Мы просто первые их видим.

И когда люди начинают бояться не нас — а того, что мы показываем, — тогда мы — Оракул.

Глава 3

Новость проскочила сначала будто шорох бумаги на ветру: всего через два дня после выхода «Отчёта Delphi» индекс VSTOXX внезапно подпрыгнул с 19.4 до 38.7. Этот показатель, который на европейских рынках давно прозвали «индексом страха», всполошился, словно нервный зверёк, почуявший запах надвигающейся бури.

Когда стрелка поднимается выше 30 — в воздухе уже звенит тревога, как дрожащая струна. Выше 50 — начинается настоящая финансовая паника. Теперь же он замер на отметке 38.7, словно тяжёлый, липкий комок напряжения в горле.

— Можно ли сказать, что рынки охвачены паникой? — спросили аналитика.

— Нет, не совсем. — Он говорил спокойно, но пальцы у него постукивали по столу, выдавая напряжение. — Взрыв активности пришёл от толпы розничных игроков, которые ринулись покупать путы. Особенно глубоко вне денег. А такие скачки неизбежно взвинчивают волатильность.

— Значит, этот «страх» слегка надут?

— Именно так.

Средства массовой информации жужжали ровно, даже лениво, будто старая вентиляция в редакции: мол, нечего паниковать, обычные «шалости розничных инвесторов».

Но в тот момент смотрел не на заголовки — а на календарь. Пальцы сами собой провели по гладкой засечке даты.

«Пора…»

И вскоре, словно треск рвущейся ткани, прилетела взрывающая тишину новость.

«„Загорелся Индикатор Дефолта“… Агентство SP понижает рейтинг Греции до CCC»

Греция рухнула в категорию мусорных облигаций. Впервые за всю историю ЕС страна опустилась так низко.

Вот тогда-то инвесторы и опомнились. Их легковерное «разберутся как-нибудь» испарилось, как пар на раскалённом асфальте. Начался огромный, тяжёлый, гулкий отток капитала.

Страна шаталась, будто старый дом, в котором под ногами скрипят доски и пахнет сыростью.

«Доходность 10-летних облигаций превышает 14%»

«Индекс ASE рушится на 40%»

«Акции крупнейших банков падают на 60%»

ЕЦБ попытался тушить пожар: плеснул на огонь 90 миллиардов евро экстренной ликвидности. Но это было похоже на попытку остановить лесной пожар стаканом воды — жар только усиливался, воздух дрожал.

Оставался единственный реальный способ остановить бедствие: договориться.

«Министры финансов Еврозоны собираются на экстренное заседание… Обсуждают выход из греческого кризиса»

Естественно следил за новостями так, будто слушал, как потрескивают стены в доме, готовом вот-вот рухнуть.

Греция — обветшалое строение, где штукатурка осыпается с потолка. А внутри, по комнатам, носятся голоса.

ЕС недовольно стучит по столу:

«Мы уже дважды платили за ремонт. Сколько можно латать чужие стены?»

Греция огрызается:

«С какой стати вы вмешиваетесь в наш дом? Кто вам дал право учить нас вести хозяйство?»

А розничные инвесторы стоят наверху, на крыше, и слушают, как под ними хрустят балки. Воздух пропитан пылью, запахом старого дерева и надвигающейся беды.

Что они выберут: сбежать вместе, временно забыв обиды, или продолжат ругаться, уговаривая себя, что «ещё держится»?

«Они продолжат спорить», — решил уверенно.

Именно так всё разворачивалось в моей прошлой жизни.

Да, теперь события могут немного измениться из-за «эффекта муравья», которого создал… но если бы проблему можно было исправить так легко, всё бы не зашло настолько далеко.

«Греция не может отступить.»

Жёсткая экономия — тяжёлое лекарство. Южная Корея и одного кредита от МВФ не забывает до сих пор, а Греция пережила два почти подряд. Народ вскипел, улицы Афин наполнились криками, плакатами, запахом дыма и жаром гнева: третьей «затяжки пояса» не будет.

Их новое правительство взошло на вершину именно на этой волне.

А Германия и весь север Европы только холоднее стали:

«Мы помогали дважды. Бесконечно это не может продолжаться.»

Политический ветер дул всё в ту же сторону, как и в моих прежних воспоминаниях.

«Греция объявляет референдум по мерам жёсткой экономии…»

Сначала раздался сухой, почти металлический щелчок новостных лент: кредиторы выкатили ультиматум, будто хлопнули дверью — «Никаких продлений срока выплат». После этого в воздухе словно прошёл электрический разряд.

А когда объявили результаты греческого референдума — 64.7% сказали решительное «нет» жесткой экономии — казалось, над Европой повис тяжёлый горький запах горящего порта, старого дизеля и мокрой пыли. Кризис, который уже давно тлел, вновь вспыхнул ярко–оранжевым пламенем.

С этого момента Греция покатилась вниз, как старый ржавый лифт, потерявший тормоза.

«Премия по CDS Греции взлетает на 80%, угроза национального дефолта»

«Банковская система близка к обвалу, премьер приказывает немедленно закрыть банки»

«Фондовая биржа приостанавливает работу на месяц»

Шум шагов по плитке правительственных коридоров сменился гулкой тишиной: премьер приказал запечатать банковские двери и заморозил все зарубежные переводы. Даже банкоматы, стоявшие на жаре под сухим средиземноморским ветром, не выдали ни крошки наличности. Те самые €60, разрешённые к снятию, стали миражом — цифрой без физического содержания.

Экономика застряла, будто попала в густой песок. Импорт остановился — и супермаркеты, где раньше пахло свежими фруктами и оливковым маслом, теперь отдавали пустыми коробками и холодной картонной пылью. Люди хватали всё, что ещё оставалось на полках, слышно было нервное шуршание пакетов, тяжёлое дыхание, шум толпы. На улицы выплеснулись безработные — усталые, злые, пахнущие потом, дешёвым табаком и безысходностью.

И вот среди всего этого хаоса, в глубинах интернета поднялся странный хор веселья, словно кто–то включил музыку на обломках павшего города.

— 728% прибыли на путах NBG. Теперь самое сложное — выбрать цвет моего Ламбо.

— Дневник розничного инвестора WSB: Греция вообще где? Поставил всё на отчёт Delphi, взял деньги тестя из пенсионного фонда. Жена подала на развод. Тесть позвонил — хочет пятерых внуков, похожих на меня.

— Кто сомневается в великом Шоне-мужике — вечно будете рабами зарплаты. Вкладываюсь по максимуму!

Это были они — розничные игроки. Маленькие «муравьи», которые заработали состояние на падении целой страны и хвастались этим так громко, будто это подвиг.

Конечно, не всем такая пляска на руинах пришлась по душе.

Греческий премьер, красный от злости, будто только что вышел из комнаты, где ломали мебель, обрушился на них с обвинениями:

— Это вина безответственных зарубежных спекулянтов! Они вызвали массовый отток капитала и лишили нас драгоценного времени, необходимого для переговоров!

Они свалили обрушение дома на муравьёв, сидящих на крыше.

И Евросоюз поддакнул тем же уставшим, официозным тоном:

— Срыв переговоров во многом вызван всплеском волатильности, созданным спекулятивными силами. Это усилило нестабильность и сузило пространство для конструктивного диалога.

Но всё это — не более чем попытка оправдать собственную беспомощность.

Крепкий, ухоженный дом не рушится от того, что на крыше бегают муравьи.

А муравьи? Они стояли гордо, размахивая своими достижениями:

— Вопрос: кто виноват?

1. 30 лет коррупции в греческом правительстве (3%)

2. Жесткая политика ЕС (2%)

3. Розничные инвесторы, шортившие с плечом 9999х (95%?)

— Преступления розничников: распознали некомпетентное правительство, заработали денег и выложили скриншоты.

— Когда зарабатывают фонды — это «грамотное управление рисками». Когда зарабатывают мы — «дестабилизация рынка, антисоциальное поведение, азартные игры».

Но спорить было бессмысленно. Общество уже заклеймило розничных инвесторов как угрозу.

И в самом центре этого вихря стоял я.

— Невольно начинаешь задумываться: отчёт Delphi был прогнозом — или сам создал реальность?

— Доклад Сергея Платонова собрал столько последователей, что именно он мог вызвать события, которые иначе бы не случились. Может, это не предсказание будущего — а пророчество, которое исполнилось лишь потому, что было произнесено?

«Самосбывающееся пророчество…»

И тут почувствовал, как уголки губ сами собой приподнялись. Гармония. Так и должно быть.

Ведь у древних дельфийских оракулов так всё и работало.

Достаточно вспомнить классический пример — трагедию Эдипа.

«Услышав предсказание "ты убьёшь своего отца и женишься на своей матери», Эдип, охваченный ужасом, покинул дом, чтобы бежать от судьбы. Но по дороге случайно убил родного отца и, не зная того, женился на собственной матери, царице Фив Иокасте.

Если бы он просто остался дома?

Если бы не бросился бежать?

Тогда трагедии не случилось бы никогда. Но, пытаясь избежать рок, он сам шагнул прямо в пасть судьбы.

Вот почему самосбывающиеся пророчества пугают сильнее любых других: человек сам превращается в орудие своей гибели.

И потому мне было приятно слышать эти подозрения. Легкое, тёплое удовлетворение поднималось внутри, как пар над чашкой крепкого кофе.

Но вслух, конечно же изображал праведное возмущение:

— Меня обвиняют несправедливо! Мы лишь открыто предоставили информацию. Мы не пытались манипулировать рынком или направлять его. Напротив, хотели предотвратить худшее, заранее предупредив всех.

Пустая словесная ширма. Её хватало только на то, чтобы прикрыть лицо от ветра.

Средства массовой информации продолжали раздувать огонь, словно подносили к нему новую охапку сухой травы.

— Появляются сообщения, что Министерство юстиции и SEC могут открыть расследование. Если будет обнаружен сговор, Сергея Платонова и Институт Delphi могут привлечь за манипуляции рынком.

Теперь дело пахло не просто скандалом — прокурорскими папками и разогретыми лампами допросной.

«Ну вот, пламя разгорелось всерьёз.»

Греция в тот момент напоминала сухую, потрескавшуюся древесину, пропитанную солнцем и готовую вспыхнуть от одной искры. В воздухе стоял запах перегретого камня, солёного моря и надвигающейся катастрофы. Казалось, самое время переходить к следующему шагу.

Но внезапно дверь распахнулась с таким грохотом, что стены дрогнули. Раздался резкий хлопок, и в кабинет ворвался Джерард — бледный, словно его только что выдернули из ледяной воды, едва переводящий дыхание.

— Эй! Что здесь, чёрт побери, происходит⁈

* * *

С тех пор как Джерард взвалил на себя тяжесть должности временного генерального директора, он жил будто в бесконечном марафоне: дни проливали на него свет белых офисных ламп, ночи запахивали его бумагами и звонками. Однако, несмотря на завалы дел, он знал буквально всё о каждом шаге Сергея Платонова.

Да и невозможно было не знать — вокруг Сергея стоял такой шум, что хоть беруши в уши вставляй.

Сначала всё выглядело почти как безобидная история, забавный эпизодик, который забудется через неделю. Но однажды его отец, Рэймонд, обрушился на него шквалом звонков — таким яростным, что телефон в руках Джерарда вибрировал, как разъярённая оса.

— Что там происходит, объясни немедленно⁈

Джерард открыл присланное фото — и замер.

На экране сиял снимок: Сергей Платонов и Рейчел, оба нарядные, сияющие вспышками камер, на красной дорожке MET Gala. В воздухе вокруг них словно чувствовался запах дорогих духов, шелеста платьев и всполохов вспышек.

— Они… в общественном месте… вот так… вдвоём⁈

Джерард, сдерживая раздражение, заверил отца, что сам проверит ситуацию, и тут же позвонил Рейчел.

Но её голос был спокойно-ровным, будто она рассказывает о походе в магазин.

— Сергей сказал, что это самая большая услуга, о которой он когда–либо попросит меня…

— Услуга? — переспросил Джерард, чувствуя ледяной укол в груди.

Если бы речь шла о шантаже — другое дело. Но шантажировать Рейчел? Сергей Платонов? Нет, такое сложно представить.

— Сергей никогда бы меня не шантажировал, — сказала она уверенно.

«Неужели существует человек, которого Сергей не стал бы шантажировать?» — с горечью подумал Джерард.

И всё же… Он вспомнил инцидент с охотой на лис. Тогда Сергей был к Рейчел подозрительно внимателен, слишком мягок, почти заботлив.

«Неужели он пытается подкатить к моей сестре?»

Кровь у него начала кипеть. В груди что–то глухо стучало, будто он сжал в руках раскалённый металл. Да, часть злости была из-за Рейчел — но лишь часть. Основная же боль заключалась в другом: Сергей обещал помочь ему получить наследие, занять настоящий пост главы компании… а вместо этого таскался по гала-вечерам рядом с его сестрой.

Но вскоре грянул новый удар:

«Правда об "Азиатском Гэтсби»! Афера разоблачена Касаткой!

Страна взорвалась заголовками. Интернет кипел. Газеты шипели. Риторика стала острой, как лезвие.

Говорили о том, как Сергей вскрыл аферу мошенника, обманувшего и Голливуд, и Уолл–стрит.

«Сначала Терранос, потом Валиант, теперь ещё и Азиатский Гэтсби?» — выдохнул Джерард. Похоже, разоблачения для Сергея были чем-то вроде спортивного хобби: вышел, увидел, уничтожил.

И Джерард закипал.

«Сейчас ли время⁈ Ты говорил, что поможешь мне стать CEO… а теперь⁈»

Но всё перевернулось, словно кто-то рванул скатерть со стола.

«Правосудие или манипуляция рынком… Сергея Платонова обвиняют в использовании госорганов в личных целях»

Пошли слухи: мол, Сергей разоблачил аферу не ради справедливости, а чтобы заработать, используя госструктуры как инструмент давления.

«Вот это… плохо, очень плохо.»

Для Джерарда это звучало как удар молотом. А вскоре в его офис ворвался дядя — запах дорогого одеколона, скрип кожаной подошвы, насмешка на губах.

— Надо было быть осмотрительнее в выборе друзей. Как мы можем назначить тебя официальным CEO, если ты связан с человеком, который устраивает такой беспорядок?

Семья уже знала, что Джерард заключил союз с Сергеем Платоновым. И теперь стоило лишь Сергею получить клеймо вроде «бесстыдного типа, использующего госорганы ради наживы», или просто слегка подпортить репутацию — и под удар попадал не только он.

Даже Маркиз, запустивший с Сергеем проект ветеринарной клиники на базе ИИ, мог оказаться втянутым в эту трясину.

А если Маркиза утянет вниз — то Джерард должен будет «взять на себя ответственность», как сам громко обещал.

То есть — попрощаться с креслом генерального директора.

В бешенстве, с пальцами, белеющими на телефоне, он снова набрал Сергея.

Но тот звучал так спокойно, будто сидел где-то с чашкой чая и слушал музыку.

— Да не переживай ты так. Всё идёт по плану. Кстати, помнишь данные по ветеринарной клинике, о которых я говорил…?

Слова Сергея текли легко, невозмутимо. А Джерард слышал лишь биение крови в висках, словно в кабинете работал гигантский неисправный метроном.

Он просто оборвал звонок, бросил на меня целую кучу работы, связанной с ИИ — без объяснений, будто щёлкнул выключателем. А потом… после этого почувствовал, как внутри медленно сгущается дым отчаяния.

В тот момент Джерард начал терять надежду. Это же Сергей Платонов — человек, которого невозможно загнать в угол. Он обязательно что-то задумал. И даже если действительно грядёт кризис — Сергей был тем, кто мог выйти из него победителем… но только на своих условиях.

* * *

А через несколько недель — Греция рухнула. Как карточный домик, сотрясённый мощным ударом. Газеты, телевидение, интернет — зазвучал обвинительный хор:

— Всё это — дело рук розничных инвесторов и Сергея Платонова! — кричали заголовки.

Его считали тем, кто обрушил целую страну.

В таких условиях просто не мог сидеть сложа руки. Сколько бы ни допытывался по телефону, сколько бы горячих упрёков ни бросал — Сергей контролировал ситуацию, как дирижёр, разворачивающий оркестр. И отвечал тихо, спокойно, словно это была просто формальность.

Это вынудило меня приехать к нему — лицом к лицу. Резко распахнул дверь, голос дрожал от ярости:

— Что, чёрт побери, здесь происходит⁈

А он сидел в кресле, спокоен и невозмутим, будто мир — лишь шахматная доска, а мы — пешки.

— Ты, наверное, занят — не стоило ехать. У меня всё нормально, так что займись своими обязанностями.

— Обязанностями? — я смеялся сквозь злость. — Ты действительно думаешь, что смогу сейчас работать⁈ Один только факт, что с тобой связан — может лишить меня всего!

— Из-за меня? — он вздохнул, как будто его огорчила детская обида. — Ты знаешь, какое сейчас отношение к Институту Delphi. Если узнают, что тебя поддерживаю — ты не выживешь.

Мне стало больно. Его голос звучал мягко, почти ласково, а я ощущал, как по телу катится лед.

— «Постыдная организация», ты говоришь… Всё, что сделал — делал ради тебя, Джерард. Услышать такое от тебя… это ранит.

— Ради меня? — непроизвольно рассмеялся — холодно, злобно. — Как, чёрт возьми, это должно помочь мне⁈

Он спокойно пожал плечами.

— Разве ты не понял? Ведь говорил же, что добьюсь, чтобы ты стал CEO — любым способом. Сейчас именно это и делаю.

Я смотрел на него, глаза жгли, слова застряли в горле.

— О чём ты вообще говоришь⁈ Как это связано с Маркизом⁈ Как ты можешь рушить целую страну, лишь чтобы получить управление компанией — разве ты не видишь масштаба?

Он едва заметно улыбнулся.

— Ты правда думаешь, что Греция рухнула из-за меня? На самом деле лишь указал на страну, которой уже суждено было пасть.

— Что⁈ — воскликнул, держа сердце в кулаках. — Но теперь весь мир охвачен хаосом!

— Обвинять меня — слишком просто. Не волнуйся. Даже если Министерство юстиции и начнёт расследование, им не удастся доказать ничего.

— Дело не в приговоре! — кричал в тот момент дрожа. — Твоё отношение — вот в чём дело! Ты хотя бы мог бы выразить сожаление, сказать, что будешь осторожнее. После такого международного скандала — это было минимум.

Сергей качнул головой.

— Не сейчас.

— Не сейчас⁈ — я глаза открыл как у сумасшедшего.

— В Востоке есть старая поговорка: «Один раз — случайность, два — совпадение, три — судьба».

Его губы растянулись в том самом странном, жутковатом полуулыбке, которая до сих пор сводила меня с ума.

Это звучало нелепо. Но в нём было что-то зловещее, как шорох занавесок перед грозой.

— Три раза? Ты серьёзно хочешь сделать это трижды?

— Именно так. Мы только на стадии «совпадения». Чтобы доказать силу Прорицания Delphi, нужно минимум три примера.

— Ты… ты сошёл с ума…!

Я упал на колени, а слова выпадали изо рта беспомощно.

Сергей поднял голову — спокойный, хладнокровный.

— Да, первый раз была Малайзия.

Это был факт. До Греции уже была одна страна, которая пала из-за Delphi: разоблачённая афера, связанная со слеш-фондом премьер-министра.

— А вторая — Греция.

— А третья… — голос в моих ушах звучал как глухой раскат грома.

Непроизвольно закрыл глаза, мерзкий холод провалился в грудь.

Когда открыл — Сергей улыбался.

— Конечно. Говорил же тебе с самого начала, не так ли?

Я не в силах был говорить. Сердце стучало, будто последний барабан перед битвой.

Он окончательно обезумел.

Когда человек теряет рассудок — никакие аргументы, никакие мольбы не вернут ему разум.

* * *

На следующий день Институт Delphi опубликовал новый отчёт. Он назывался просто:

«Black Swan Alert: Potential Crash of the Chinese Stock Market»

Предупреждение о черном лебеде: потенциальный крах китайского фондового рынка

Третья страна, которую Сергей Платонов собирался «уронить»…

Была ничем иным, как Китаем.

* * *

Воздух в кабинете был густой, тяжёлый, словно пропитанный запахом пересушенной бумаги и металлическим привкусом разогретого серверного оборудования. На столе лежал свежий доклад Института Delphi — плотная пачка листов, пахнущих свежей типографской краской и тревогой, едва уловимой, но настойчивой, как запах озона перед грозой.

На обложке чёрными буквами тянулось название:

«The Fall of the Dragon: The Collapse of China’s Stock Market Bubble»

Падение дракона: Лопнул пузырь на фондовом рынке Китая

Спокойно развернул страницы, и из них будто вырвался ледяной ветер — каждый абзац, каждая строка звенела напряжением, похожим на вибрацию рельс перед тем, как по ним промчится поезд.

В самом начале отчёта словно прозвучал приговор:

«Китайский фондовый рынок — раздутый пузырь, готовый лопнуть в ближайшее время.»

Delphi не просто бросил слова в пустоту. Он подкрепил их фактами, холодными и тяжёлыми, как свинцовые гири.

«Стремительный рост рынка не имеет ничего общего с естественным развитием экономики. Это не здоровое движение капитала, а искусственный мираж, созданный руками государства. Государственные корпорации и суверенные фонды закупают акции впромышленных масштабах. Ограничения на фондовые инвестиции ослаблены так, что рынок вздулся, как перегретый блин на сковороде.»

При чтении казалось, что из текста поднимается запах дешёвых чернил и нервного человеческого пота — будто тысячи людей напряглись разом.

Но самое страшное ждало дальше.

Delphi утверждал, что китайское правительство отравило рынок куда сильнее, чем можно было представить.

"В данный момент около 80% участников фондового рынка Китая — частные инвесторы. Многие из них торгуют, используя колоссальное кредитное плечо.

После того как государство резко ужесточило контроль над недвижимостью, толпы инвесторов, лишённые привычных вариантов вложений, ринулись в фондовый рынок. Вдобавок власти ослабили регулирование маржинальной торговли. Теперь такие сделки занимают почти 10% от всей капитализации рынка."

Я словно слышал, как эти строки шуршат, как сухие листья, предупреждая о приближении пожара. Огромный рынок держался на плечах неопытных игроков, до отказа нагруженных долгами и иллюзиями быстрого обогащения.

Эта смесь — страх, азарт, кредиты — пахла горелым керосином. Любая искра могла привести к взрыву.

Тем временем индексы, как бешеные, росли вверх: за один год Shanghai Composite подскочил с двух тысяч с небольшим до 5 166 пунктов. Толпы людей, привлечённые шёпотом о «150% прибыли за год», вливали в рынок всё, что имели: сбережения, кредиты, иногда — последние средства.

Пузырь рос, дрожал, натягивался, как мыльная плёнка, на которую дует ветер.

Delphi словно тихим, почти шёпотом говорил:

«Этот пузырь вот-вот треснет. Когда он лопнет, частные инвесторы начнут панически скидывать акции. Сработают маржин-коллы, и рынок полетит вниз так стремительно, что остановить его будет невозможно. Это случится не позже конца этого лета.»

А на календаре уже стоял июль. Знойный, липко-жаркий, с воздухом, который дрожал, как раскалённое железо.

Значит, катастрофа подберётся вплотную через месяц… может, через два. Никакой отсрочки, никакой пощады.

Но самым страшным оказался заключительный абзац, холодный, как прикосновение мрамора:

«Китайское правительство попытается вмешаться. Но чем активнее будут его попытки, тем крупнее станет будущая катастрофа. Мы рекомендуем позволить рынку упасть естественным путём.»

Когда дочитал, мне показалось, что страницы под пальцами чуть вибрируют — будто предвкушая ту самую волну, которая уже поднимается где-то далеко, но скоро ударит, и ударит так, что дрожь пройдёт по всему миру.

Гулкие коридоры мировой экономики дрожали, пока свежий доклад Delphi расходился по информационным лентам, как запах грозы перед проливным ливнем. В нём звучала почти шаманская рекомендация: Китаю лучше не бороться с судьбой, а уступить ей — иначе каждый жест противостояния превратит падение в катастрофу, от которой будет звенеть металл и трескаться бетон.

Эксперты по всему миру зашумели, и этот шум напоминал спор чаек над прибрежной свалкой: резкий, нервный, противоречивый.

Одни ворчали:

«Да, пузырь есть — слепому видно. Но назвать месяц и даже сезон его лопанья… это уже из мира гадалок. Экономический пузырь — не свеча, у которой есть фитиль и видимый остаток. Это живое существо, питающееся человеческой жадностью. А жадность не подчиняется логике.»

Другие, более осторожные, напоминали:

«Китай — не обычный рынок. Государство там не наблюдатель, а дирижёр. Оно может одним жестом поднять цены, другим — заморозить торговлю. К западной логике этот механизм не подходит. Даже если пузырь треснет, Пекин не станет сидеть сложа руки.»

И всё же нашлись те, кто увидел в докладе не просто анализ, а нечто куда более опасное:

«Это может быть самосбывающаяся судьба. Стоит Delphi что-то сказать — и десятки тысяч игроков уже напрягают пальцы над клавиатурой. Страх и алчность двинутся в массы, и именно они создадут обвал, которого Delphi предсказал.»

Так и было. Люди не столько верили аналитике, сколько власти имени Delphi — и имени Сергея Платонова. Стоило ему бросить взгляд в сторону Китая, и по сети пошёл тот самый электрический треск, как будто тысячи трейдеров одновременно вонзили вилки в розетки.

WSB вскипел мгновенно. В комментариях стоял треск безумного восторга, запах горячих проводов и спален, где кто-то в панике продавал мебель ради нового шорта.

— Пророк Delphi снова с нами! Слил всё подчистую! Студенческие кредиты, привет!

— Разбил копилку, почку продал, зато теперь готов!

— Малайзия и Греция были разминкой… Китай — настоящая ядерная боеголовка!

— Взял тайную ипотеку, жена не знает, а я уже в YANG 3x по самой макушке!

Инструкция для обезьян, впервые ставящих против Китая:

1. Шорт по FXI — справится даже ребёнок.

2. Путы на BABA/JD/BIDU — сидят как раз на мостах, которые вот-вот рухнут.

3. YANG 3x — выбор настоящего примата.

Держать до тех пор, пока мама не оттащит от компьютера!

За считаные часы толпы игроков направили свои деньги, как прожекторный луч, в сторону Китая. В воздухе почти слышалось, как щёлкают предохранители — тысячи мелких капиталов готовы были выстрелить в одну точку.

Но Китай не стал молчать.

Из Пекина потянулся холодный, металлический голос — ровный и плотный, как тяжёлый занавес:

«Китайский фондовый рынок стабилен. Недавние колебания — лишь кратковременная коррекция.»

Но за официальной речью чувствовался запах озабоченности — едва уловимый, но неприятный, как дымок от тлеющей проводки.

Правительство Китая уже давно ставило Delphi на особый контроль. После греческого кризиса, когда один единственный доклад перевернул половину мира, упоминание Китая звучало как предвестие землетрясения. Пекин поспешил отвергать даже намёк на пузырь и свернул стрелки обвинений прямо на Delphi:

«Мы фиксируем движение сил, стремящихся дестабилизировать наш рынок. В любой стране подобные действия считаются угрозой финансовой безопасности. Если такие атаки продолжатся, это может выйти за рамки простой рыночной ситуации и негативно сказаться на экономическом сотрудничестве между Китаем и США. Настоятельно рекомендуем американским властям не оставаться в стороне.»

И воздух, словно ощущая смысл этих слов, стал плотнее и тяжелее — как бывает перед бурей, когда на коже ощущается липкий холодок, а все звуки вокруг становятся слишком громкими.

Китай встретил происходящее жёстко, словно расправив плечи перед надвигающейся бурей, и потребовал от США немедленно приструнить «Дельфов» — чтобы те больше не смели разбрасываться подобными опасными пророчествами. В этих требованиях ощущался сухой запах раскалённого металла, как перед выстрелом, — напряжение было почти осязаемым.

Вашингтон ответил официально, холодно, будто стараясь не поддаться этому нажиму.

— Доклад «Дельфи» — всего лишь частное мнение, и Соединённые Штаты уважают свободу слова журналистов и аналитиков рынка.

— Однако мы выражаем обеспокоенность влиянием доклада на финансовые рынки и сообщаем, что соответствующие регуляторы проведут всестороннюю проверку.

Заявление звучало как попытка пройти по тонкому льду: с одной стороны — свобода слова, с другой — слишком громкие подозрения в манипуляциях.

Правительство США дало понять, что заставить «Дельфи» замолчать оно не может. Но одновременно, словно приглушённым ударом молота, последовала другая новость: вокруг аналитического центра давно витали слухи о возможной игре на понижение, и теперь начнётся официальное расследование.

Спустя считанные дни воздух наполнился заголовками, звенящими как тревожные колокола:

"SEC берётся за Институт Дельфи… Предсказание или манипуляция рынком?

«Доклад Дельфи разжигает споры о рыночных махинациях… SEC проверяет возможность "намеренного нагнетания страха»

Комиссия по ценным бумагам и биржам действительно начала копать под «Дельфи». Но…

Пока чиновники раскладывали бумаги по папкам, толпы розничных инвесторов, особенно разъярённая и восторженная публика с WSB, уже неслись в бой, будто сорвавшиеся с цепи. Они слепо верили силе доклада и смело ставили против китайского рынка, словно бросая монеты в грохочущую рулетку.

Результат не заставил себя ждать:

«Акции Alibaba, Tencent и других гигантов рушатся… Минус 20% капитализации»

«Индекс Shanghai Composite падает на 15%… Волна паники усиливается?»

«Гонконгский Hang Seng падает следом. Ожидаются дальнейшие провалы?»

Биржевой воздух дрожал, будто от перегретого асфальта, над которым колышется марево. Китайский рынок пошёл ходуном.

Но на этом неприятности для Пекина не заканчивались. В тени биржевых сводок зрела беда куда серьёзнее:

"Массовый отток иностранного капитала… Бегство ускоряется

«Иностранные инвесторы покидают Китай, как уходит отлив… Мировые фонды переходят к осторожности»

Ситуация пахла не просто тревогой — настоящим холодным страхом. Из Китая уходили не американские розничные игроки — тем вообще особо нечего было выводить, они редко держали деньги в китайских акциях.

Исход устроили суверенные фонды, крупные инвестиционные фирмы, хедж-фонды — те, кто действовал не порывами, а холодным расчётом.

Они не верили «Дельфи». Они верили собственным моделям риска.

«Да это же чистая игра в рулетку, не иначе…»

«В конце концов всё сведётся к тому, чьи усилия окажутся мощнее — вмешательство Китая или хаос, запущенный Дельфи. Этого никто не предскажет».

«Было ясно с самого начала: пузырь стоял на глиняных ногах…»

Предугадать судьбу такого пузыря было невозможно. И теперь воздух уже пах не прогнозами, а надвигающимся обвалом, который вот-вот сорвётся, как снеговая лавина, после первого лёгкого толчка.

Это противостояние едва ли можно было назвать естественным — оно возникло не как буря, вызванная силами природы, а как тщательно подогреваемая гроза, где искры летели от каждого слова и жеста. Сергей Платонов и китайское правительство стояли друг напротив друга, будто на шаткой доске, под которой вздувался огромный мыльный пузырь, переливающийся всеми оттенками опасности. Достаточно было малейшего толчка — и всё могло разлететься на липкие брызги.

Предугадать исход этой схватки было так же трудно, как услышать шаги в тумане, где звук глохнет ещё до того, как рождается.

Крупнейшие фонды и суверенные капиталы, дорожившие стабильностью, первыми почувствовали запах озона в воздухе — предвестник грозы — и поспешили вывести деньги, будто спасая их из горящего дома. Хедж-фонды, осторожные как кошки перед прыжком, тоже начали отступать, но не все руководствовались страхом. Некоторые притихли не из-за опасения, а из-за хищного интереса, прислушиваясь к каждому шороху, как охотники, ждущие, когда зверь сделает неверный шаг.

«Если станет ясно, кто перетягивает канат…»

«Это может оказаться шансом, который выпадает раз в десятилетие.»

Они следили за ситуацией так внимательно, что казалось — слышно, как хрустят страницы отчетов в их руках. При малейшем признаке перевеса они были готовы сорваться с места и поставить на победителя, как игроки, затаившиеся у зелёного стола в казино.

Чем нестабильнее становился рынок, тем заманчивее выглядела возможная добыча.

Если бы Сергей Платонов начал подавлять Китай? Хедж-фонды не колеблясь сделали бы ставку на обвал китайского пузыря, усилив его падение, как удар хлыста.

Если бы Пекин продемонстрировал силу? Они сидели бы тихо, ждали, когда внизу дна ударится последняя цена, и с хищной точностью скупили бы акции, пока те пахнут дешёвым пеплом.

Уолл-стрит наблюдала за китайским рынком затаив дыхание; в офисах царила тишина, нарушаемая только щелчками клавиш и гулом кондиционеров, гонящих по комнатам запах озабоченной перегретой техники. На лицах трейдеров появлялись странные улыбки, будто они снова встречали призрака, который много лет назад уже проходил мимо.

«Невероятно, что мы это видим.»

«Прямо как в ту самую историю…»

Эта ситуация напоминала почти невозможное — дуэль одного человека с целой державой. Такое случается раз в поколение. Почти не случается.

Точнее — случалось однажды.

«Ситуация напоминает атаку Сороса на фунт…»

Масштабы, конечно, другие — но устройство дуэли было пугающе похоже.

В 1992 году фонд Джорджа Сороса продавил британский фунт так сильно, что Банк Англии рухнул на колени. Тогда мир увидел, как один человек может сокрушить мощь государства. Этот пример стал легендой, которой потом пугали студентов-экономистов.

«Мы были уверены, что такого больше никогда не будет…» — думали многие, ощущая, как по спине пробегает холодок.

Но вот снова один человек бросает вызов гигантской стране. История, которую считали невозможной, внезапно решила повториться — как тень, вернувшаяся вопреки всем законам логики.

Мир замер, будто кто-то выключил звук. И в эту гнетущую тишину первой ударила именно китайская сторона — быстро, решительно, с тем звоном, с которым опускают железный засов на ворота перед надвигающейся бурей.

Глава 4

Тем временем, пока по Уолл-стрит гулял горячий, пахнущий разогретым металлом воздух торговых залов, имя Сергея Платонова будто отражалось от стеклянных стен, вибрируя, как натянутая струна. Оно звучало в гулком рое голосов, в шёпоте брокеров, в нервном постукивании клавиш.

— До какой же черты он собирается дойти?

— Бывали ли вообще прежде такие чудовища?

Финансовая история Нью-Йорка и без того была усыпана легендами. Сорос, который поставил Банк Англии на колени, заставив фунт скрипеть под его нажимом. Ковнер, чутко услышивший дрожь в российском госдолге перед дефолтом. Бэрри, предвидевший, как рассыплется ипотечный рынок, словно трухлявый домик из спичек.

Но рядом с этим Сергей Платонов выглядел так, будто пишет уже четвертую часть собственной эпопеи.

Эпикура. Теранос. Валент.

Три расколотые, трещащие, громко упавшие главы.

И вот теперь — страны. Целые. Будто он нашёл вкус в том, чтобы выбивать фундамент у государств, как будто это просто высокие домино.

После молниеносного крушения Малайзии и Греции он повернул голову в сторону КНР.

— Каким бы отчаянным ты ни был… Китай?

— Это за гранью безумия.

Китай — монолит, стоящий рядом с США как один из двух столпов мировой экономики. Китай — страна, где государственная машина могла сжать рынок железной хваткой, как тиски. Порой даже более жесткая, чем США.

А он решил ударить туда прямо, не обходя стороной, не выжидая.

— Вот бы сейчас попасть работать в Pareto. Хоть ассистентом…

— Интересно, у них вообще бывают вакансии?

Pareto Innovation теперь была магнитом, вокруг которого кружилась вся Уолл-стрит. Набор — только по закрытым каналам, в основном через забытые студенческие знакомства и семейные связи. Очередь туда растягивалась на месяцы, а то и годы.

— Я бы согласился работать без зарплаты…

— Ты — бесплатно?

— Тут дело не в деньгах! Это шанс увидеть рождение нового Сороса своими глазами!

В глазах трейдеров вспыхивали алчные огоньки, как у людей, которые чувствуют запах истории.

История Сороса, решившего давить британский фунт, была особой притчей в финансовом мире. До начала девяностых хедж-фонды считались чем-то вроде хищников-падальщиков: быстрые, рисковые, но мало кому интересные. Рынок принадлежал тяжеловесам — пенсионным фондам, институциональным гигантам, консервативным титанам.

Но потом… У Сороса получилось. Получилось так громко, что стены Блумсбери дрожали, когда фунт рушился.

И в то мгновение статус хедж-фондов изменился. Они стали не хищниками, а охотниками. Не падальщиками, а крупными зверями, которых уважали и опасались.

Но важнее было другое.

Сорос перевернул само представление о том, для чего хедж-фонды существуют. Они не просто гонятся за прибылью — хотя прибыль всегда их кровь и воздух. Они восстанавливают равновесие там, где рынок нарушен. Выправляют то, что искажено, как бы грозно это ни звучало.

Тогда Великобритания отчаянно удерживала курс фунта в рамках механизма европейских валютных ограничений — ERM. Но это противоречило всем законам рынка.

Империя пыталась удержать потрескавшуюся арку, которая уже пахла сыростью и пылью разрушения.

И теперь, в 2015-м, Уолл-стрит видела нового человека, готового ударить в ту же самую точку — туда, где государственный камень уже начал вибрировать под давлением.

Сорос, обрушивший британский фунт, показал миру, как искусственные, пахнущие чиновничьей пылью и страхом меры рано или поздно рассыпаются под суровым ветром рынка. Его удар по фунту стал напоминанием, резким, как удар плетью:

— Кто идет против логики капитала — тот будет наказан рынком.

Эта фраза стала почти негласной заповедью в мире хедж-фондов, чем-то вроде татуировки, скрытой под деловым костюмом, но ощутимой каждому, кто когда-либо делал ставку против государства.

И по этой логике Китай давно просился под раздачу.

— Пора бы, чтобы кто-то их проучил. Они сырым мясом кормят рынок, искривляют принципы капитализма сильнее всех.

— Тут даже сравнивать с Британией смешно.

Китайский фондовый рынок был словно гигантская декорация, яркая, но картонная. Миллионы мелких инвесторов, тонны заемных денег, давление государства — всё это создавало странный, дрожащий коктейль, пахнущий перегревом, озоном и отчаянием.

И исправить эту искусственную конструкцию — задача, подходящая для тех самых «корректировщиков» рынка, каким и должны быть хедж-фонды.

Но была и другая, куда менее благородная причина, от которой у трейдеров дрожали пальцы и сладко пересыхало в горле.

— Если этот спектакль повторит историю с фунтом…

В глазах торговцев вспыхнуло хищное любопытство.

Ведь победа Сороса вдохновляла их не потому, что он был гением-одиночкой. Нет — потому что тогда победил целый цех, весь племенной круг хедж-фондов.

Они увидели трещину в старой системе, уловили один и тот же запах крови — и атаковали одновременно. И под этим совместным ударом не устояло целое государство.

— Смогли бы мы провернуть это и с Китаем?

Если Сергей Платонов действительно окажется новым Соросом, то остальные фонды, вдохновлённые его шагом, двинутся вслед за ним.

А это значит, что те, кто присоединится, окажутся в самой гуще исторического момента — в той самой точке, где напишут новую легенду.

Для трейдеров это был почти наркотик. Они жаждали увидеть, как гигант покачнётся.

Но существовала одна прозаическая преграда…

— Мы не можем ввязаться, если прибыль не очевидна.

— Именно.

Они охотились не за идеями, а за цифрами. Это был закон, крепче стали.

Прибыль пока не просматривалась — значит, нужно ждать.

И потому Уолл-стрит тихо гудела, напряжённо дышала, словно коридор перед родильной палатой — все ждали сигнала.

И тут.

Резкий крик пронзил торговый зал:

— Китай сделал ход!

* * *

Комиссия по регулированию фондового рынка Китая объявила шестимесячный запрет на продажу акций крупными держателями.

Жёсткая, почти паническая мера — словно попытка заткнуть пальцем трещину в плотине. Любой, у кого было больше 5% в какой-либо компании, теперь не мог продать ни акции, ни их часть.

Пальцы трейдеров застучали по столам, воздух наполнился руганью.

— Они вообще в своём уме⁈ Я даже свои собственные бумаги продать не могу!

— Это не рынок — это бетонная камера!

В нормальной экономике свободная торговля — что дыхание. Запретить её означает прижать ладонью рот живому человеку.

И теперь, когда в Пекине попытались именно это, по Уолл-стрит прошёл холодок — резкий, как запах горелого пластика перед коротким замыканием.

Ты должен иметь возможность купить, когда хочешь, и продать, когда вздумается.

Только при таком свободном дыхании рынок живёт — ровно, полно, уверенно…

Но Китай только что грубо разорвал этот принцип, словно распоров полотно, которое держало систему в равновесии.

По распоряжению регулятора крупные акционеры теперь были связаны по рукам: полгода не смогут тронуть свои бумаги — хоть рынок рухни им на голову, хоть унеси половину состояния.

Подобное вмешательство раньше казалось немыслимым — прямым, тяжёлым, как шаг сапога по стеклянному полу рынка.

— Это что же получается — прямой намёк: держитесь подальше от китайских активов?

— Вот вам истинное лицо диктатуры.

И так было ясно: западный капитал скоро развернётся и уйдёт. В инвестициях самое важное — возможность выхода. Никто не полезет в яму, если из неё нельзя выбраться по своему желанию.

Для Китая эта мера стала ударом, который будет долго звенеть в ушах всех тех, кто пытался заманить иностранцев красивыми обещаниями.

И всё же… у Пекина были свои причины так резко дёрнуть рычаг.

— А что там местные инвесторы?

— Хм… удивительно, но реагируют они в целом позитивно.

Восемьдесят процентов китайского фондового рынка принадлежало мелким частным игрокам. И вот эти тысячи и тысячи людей, с их тревожными пальцами и надеждами, встретили новость с неожиданным восторгом.

Аналитик вывел на экран поток свежих комментариев из китайских соцсетей — слова шли рывками, как будто люди писали их на бегу:

— Наш рынок теперь никогда не рухнет! Государство нас защитит!

— Государство: «Падают цены? Просто запретим продавать!»… Гениально!

— Никаких стоп-лоссов, никаких обвалов! Теперь только вверх!

Для них крупные акционеры были всего лишь богачами из другого мира — людьми, которым трудно сочувствовать. И потому простые инвесторы почувствовали облегчение: государство стоит на страже, значит, они не одни в этом зыбком море.

— А что по индексам?

— Все пошли вверх. Шанхай, Шэньчжэнь, CSI 300, China A50… даже гонконгский Hang Seng подтягивается.

Кто недавно в панике уходил, теперь с шумом и топотом возвращался — будто толпа, уверенная, что над входом в здание появилось священное слово «безопасно».

Трейдеры на Уолл-стрит только цокали языками.

— Да, сейчас всё выглядит красиво… Но если они и дальше будут плевать на правила рынка, потом это им аукнется.

— Нам бы тоже пригодилось такое. Запретили бы продажи — и не было бы ни доткомовского пузыря, ни кризиса 2008-го.

И вдруг Добби повернулся ко мне:

— Ты что-то совсем не удивлён.

Конечно нет. Как бы этого ожидал заранее.

Если уж что и могло меня удивить…

— Так это то, что они сделали это только сейчас.

Текущая ситуация разворачивалась иначе, чем в моей прошлой жизни.

Тогда, после июньского пика, китайский рынок обвалился на 30% всего за месяц. «Запрет на продажу крупными акционерами» стал тогда отчаянной попыткой заткнуть дыру.

Будто к треснувшей колонне прилепили пару железных пластин и молились, чтобы вся конструкция не рухнула под собственным весом.

На этот раз всё шло иначе, словно воздух над Шанхаем стал гуще, тяжелее, но пока не обрушился всей массой. Индекс медленно сползал вниз с начала июня, лениво, почти сонно, будто уставший зверь, которому не хватает сил на настоящий рывок. Пятнадцать процентов падения — не удар, а лишь тревожный скрип в несущей балке.

«Вот почему идея о лопнувшем пузыре так и не проросла», — пронеслось у меня в голове, будто тихий шёпот под потолком торгового зала.

По первоначальному замыслу собирался запустить Делфийский отчёт как гром среди ясного неба — заставить людей увидеть те самые «30% падения», встряхнуть их, толкнуть общественное мнение в нужную сторону. Хотел кричать: «Гляньте же на трещины! Вы что, собираетесь просто стоять и ждать, пока всё обрушится?»

Но пятнадцать процентов — это уже не трещины, а лишь лёгкая их паутина. Аргумент получался слабым, и, кроме преданных мне частных инвесторов, верящих мне скорее сердцем, чем логикой, остальные только пожимали плечами.

И я прекрасно понимал, почему рынок повёл себя иначе, чем в прошлой жизни.

В воздухе до сих пор витал лёгкий запах гари от обвалившейся Греции — следствие эффекта бабочки, который сам же и породил. Финансовый мир всегда кишит стервятниками — хищниками, чутко улавливающими запах крови в экономике. Обычно такие охотники без особых раздумий устремились бы в Китай ещё в июне, как только почувствовали слабость в костях гиганта.

Но в этот раз их унесло на другой запах — в сторону обессиленной Греции. Я сам толкнул их туда, и Китай получил несколько лишних недель тишины, словно перед бурей.

Вот почему Пекину до сих пор удавалось удерживать конструкцию без применения тяжёлых рычагов.

Но теперь, когда Делфийские прогнозы беспощадно ткнули пальцем прямо в Китай, у них больше не оставалось выбора. Им пришлось достать свои последние козыри.

И они достали их с размахом, от которого по коже пробежал холодок:

«CSFC готовится влить 3 трлн юаней для стабилизации рынка»

«В пять крупнейших фондов уже направлено 200 млрд юаней»

Китай официально объявил о намерении вбросить в рынок сумму, от которой у любого западного министра финансов бы сорвало дыхание — три триллиона юаней. Почти полтриллиона долларов.

Это был не жест доброй воли, а предупреждение, отчётливо пахнущее металлом и государственным давлением.

И чтобы показать, что это не пустые слова, они уже влили более 3,2 млрд долларов в крупные фонды. Деньги, тёплые, липкие, как клей, которым склеивают расколовшуюся поверхность.

— Называют это поддержкой… а по сути — вымогательство: «Вот деньги, покупайте акции и не задавайте вопросов!»

— И ведь продавать они теперь не смогут. Их заперли в длинных позициях, как в железной клетке.

И эта мера была абсурдной, но куда важнее было другое.

Госзаявление, набранное сухими официальными строками, сверкало одной фразой, как предупредительным ножом в ночи:

«Правительство Китая решительно пресечёт любые попытки внешнего вмешательства. Любое стремление дестабилизировать нашу экономику обречено на провал…»

«Внешнее вмешательство» — вот оно. Этот удар был направлен лично в мою сторону. Без намёков, без дипломатии.

Сообщение читалось легко, как текст, написанный ярко-красной краской:

«Мы богаты. Мы не связаны выборами, партиями, общественным мнением. Мы будем заливать трещины деньгами столько, сколько потребуется.»

И это не была пустая бравада.

Китай мог себе это позволить — самый большой в мире резерв иностранной валюты, плюс власть, не ограниченная демократическими процессами.

Иными словами, их ответ был примерно таким:

«Попробуй только. Мы готовы.»

А на Уолл-стрит…

* * *

То, что накрыло WSB, не было просто волнением — это была горячечная, дикая лихорадка, словно кто-то расплескал бензин на раскалённый асфальт и чиркнул спичкой.

В комментариях неслись крики, едкие шутки, бессильные стоны игроков, которые уже слишком глубоко залезли в пропасть ставок:

— Китай говорит: «Шортить запрещено!» — Ага, — огрызается Шон, — у них это называется регуляцией, а у меня — пророчеством.

— Забудьте DD, забудьте аналитику, это уже территория богов.

— Надо усредняться, пока Китай упирается… Я уже спустил пенсию родителей и сбережения тёщи. У кого есть идеи, как ещё достать денег?

— Продал последнюю почку, хирург сказал, что больше отрезать нечего. Почему, чёрт возьми, в этом теле так мало органов?

Целая армия одержимых фанатиков уже вгрызлась в рынок всеми своими накоплениями, как будто пыталась выстроить плотину из собственных жизней. Они тряслись от желания вложить ещё, открыть новые позиции, найти новые деньги, выжать последние капли надежды.

А в это время на Уолл-стрит, в прохладных комнатах с запахом кофе и металла серверных стой, лица аналитиков и сотрудников хедж-фондов стремительно серели. В воздухе стоял глухой гул напряжения.

— Это совпадение… верно?

— Слишком точное, чтобы быть случайностью…

— Как он вообще такое просчитал? Что это за алгоритм чудовищный?

— Без утечки данных такая точность невозможна.

— Да даже гений анализа не смог бы заранее угадать ВОТ ТАКОЕ вмешательство правительства — да ещё беспрецедентное.

Но всё же…

«Этого мало», — думали они, следя за изменениями рынка так, словно слушали удары сердца через фонендоскоп.

Двух сбывшихся прогнозов было недостаточно. Они ждали третьего. Третьего удара молнии. Третьего доказательства.

* * *

Тем временем в Китае внутри миллионов мелких инвесторов нарастало тягучее беспокойство, похожее на дым от жгущегося пластика.

— Я только что закупился… может, снова выйти?

— Он ведь ничего не отменил. Он просто предсказал. Что паниковать-то?

— Разве Шон не говорил, что даже эта мера не спасёт, что пузырь всё равно лопнет?

— Да это случайность. Сломанные часы дважды в день показывают правильное время.

Снаружи их уверенность выглядела громкой. Но в словах слышался дрожащий, едва уловимый страх. Он ссыпался из строк, как песок из потрескавшегося мешка.

Те, кто уже было собирался вернуться на рынок, полагаясь на железную руку государства, вдруг начали тормозить, отступать, снимать деньги тихо, почти стыдливо.

* * *

И всё же больше всех металась в панике не улица и не WSB.

Сильнейший удар пришёлся по командному центру Китая — той особой группе, где за длинным столом сидели люди из Минфина, Комиссии по ценным бумагам и Центробанка. Там пахло бумагой, кондиционером, утренним чаем и страхом.

«Шанхайский индекс на отметке 3 192. Продолжает падать.»

В комнате наступила такая тишина, будто кто-то выключил кислород. Каждый взгляд был прикован к экрану, гудящему в углу, как нервный орган.

Ещё недавно СМИ Китая из каждого утюга повторяли агитационные лозунги, как будто растягивали яркие плакаты на ветру:

— Инвестировать в акции — значит поддерживать родину.

— Лучший путь к богатству для обычного человека.

— Китайский рынок недооценён! 4 000 — лишь начало, Шанхайский индекс доберётся до 10 000!

И ведь работало.

За каких-то пять месяцев в стране открыли 30 миллионов новых брокерских счетов, а индекс в июне вспорхнул до 5 166 — как воздушный змей, тянущийся к солнцу.

Но затем, после регулирования маржинальной торговли, он осел до 4 428. А после Делфийского доклада рухнул в район 3 600 — тяжёлым камнем, сорвавшимся со скалы.

Теперь же ходили шёпоты, что дно может оказаться у отметки 2 500.

А если это случится?

Это будет катастрофа. Не образная — настоящая, социальная, экономическая, политическая.

Люди, которые поверили государству и вложили свои сбережения не в дома, а в биржу, увидят, как их жизнь уменьшается вдвое одним щелчком графика.

Власть, пообещавшая «золотой век фондового рынка», не могла позволить себе предать это обещание.

И потому они сыграли первым козырем — ввели запрет на продажу крупными акционерами, надеясь подтянуть индекс хотя бы к 3 800…

Но тут грянул Шон.

После его трансляции индекс не вырос — он провалился ещё ниже.

Шон не только точно предсказал шаг правительства — он ещё и заявил тихим, спокойным голосом: «Даже так пузырь лопнет».

Его первое предсказание уже сбылось. Страх, что остальные тоже окажутся правдой, сжал рынок ледяной рукой.

— Как он мог это угадать?..

— Была утечка! По-другому быть не может!

— Но… даже мы неделю назад ещё не знали, будем ли вводить эту меру…

— Это монтаж! Он снял это вчера, а теперь делает вид, что это было записано заранее!

— Зачем? Какой в этом смысл?

— Психологическая атака! Американцы ненавидят, когда у нас всё идёт хорошо!

Глава кризисного штаба ударил кулаком по столу — звук хлестнул по комнате как выстрел.

Его голос был хриплым от гнева:

— Этот чёртов иностранец!

Никто уже не мог позволить себе роскошь тратить силы на бессмысленные эмоции — воздух в зале был натянут, словно перегретая струна. Главная задача висела над всеми тяжёлым давлением, будто влажный туман перед грозой: поднять рынок. Во что бы то ни стало.

До конца месяца индекс Шанхая должен был вернуться в район 4 000 пунктов. Этого требовали не просто цифры — этого требовало выживание. В большом конференц-зале тихо потрескивали потолочные лампы, отдаваясь сухим эхом в хрустальной тишине, и чиновники переглядывались, чувствуя, как пот медленно скатывается под воротниками рубашек.

И вот, будто сорвав плотину, посыпались новые меры.

— Китай приостанавливает IPO! Все новые размещения заморожены!

— Ужесточение правил срочного рынка — торговля фьючерсами под давлением жёстких ограничений!

Так они выкладывали на стол новую карту за картой.

Запрет на новые IPO должен был перекрыть привычные пути бегства — чтобы никто не мог продать старые бумаги ради блестящих новинок. Пускай деньги остаются там, где власти считают нужным. Пускай цены растут хотя бы от того, что выйти из позиции негде. Запах перегретого металла и озона, пахнущий тревогой от включённых систем наблюдения, будто висел над этим решением.

А чтобы выбить из рук спекулянтов их любимое оружие, они ударили по индексным фьючерсам — лишая рынок естественного механизма страховки, словно выдёргивая предохранитель из винтовки. Инструменты, которыми обычно хеджировались профессионалы, теперь становились бесполезными. Они перекрывали давление на продажу, будто заколачивали доской последние окна в шатающемся доме.

Но стоило им выдохнуть, как мир снова вспыхнул известием:

— Сенсация! Прогноз Шона по китайскому рынку вновь оказался точным!

На экране улыбался Шон, чуть наклонив голову, как человек, который давно знает, чем всё закончится.

— Китай почти наверняка ограничит новые IPO. Если появятся компании-конкуренты, инвесторы побегут к ним, так что этот путь они и закроют. Это попытка сдержать ликвидность внутри старых акций, но, разумеется, проблем она не решает.

— И да, чтобы прижать коротких продавцов, они ударят по торговле индексными фьючерсами. Но это ослабит хеджирование и в долгосрочной перспективе сделает рынок более нервным и менее ликвидным.

— Опять?.. — выдохнул кто-то, и бумага в руках дрогнула.

По лицам членов антикризисной группы, собранной из лучших людей Минфина, регулятора и Центробанка, быстро поползла пепельная бледность. Казалось, будто кто-то расплескал по комнате ледяной туман: каждый вздох стал тяжёлым, и даже шорох бумаги звучал громче обычного.

Они ведь закрыли все возможные дыры. Усилили секретность. Ограничили доступ. Но Шон снова знал всё.

— Это утечка! — громко бросили через стол. — Кто слил⁈

Комната тут же зашумела, гул голосов перемешивался с тяжёлым, несмазанным стуком карандашей о деревянный стол. Подозрительные взгляды метались, как тени, которые мечутся по стенам при свете одиночной лампы.

Невозможно было поверить, что это простое совпадение. Предсказания слишком точны, словно кто-то шепчет ему решения до того, как они будут подписаны.

И пока они спорили, воздух становился тяжелее — индекс снова провалился. Теперь уже в район 2 900. Никаких следов того, что предпринятые меры дают хоть какой-то эффект. Только глухое, вязкое падение, будто земля уходит из-под ног.

— Если мы объявили такие резкие меры, а рынок не реагирует, люди разочаруются… — тихо сказал один из аналитиков, словно боясь потревожить хрупкий покой. — Может, сопроводим следующую политику скрытыми шагами?

— Какими?

— Пускай выглядит так, будто рынок растёт сам собой.

И вскоре новые новости ударили в эфир:

— Китай ограничивает высокочастотную торговлю! Комиссии для HFT повышены!

Для публики озвучили официальные решения, а за кулисами, пахнущими чаем, бумагой и чем-то резким от принтеров, уже раздавались тайные приказы. Госкомпании и страховые фонды должны были выкупать собственные акции. Их обязали ежедневно отчитываться о том, что они держат — и сколько покупают.

Сквозняк от кондиционера трепал документы, пока чиновники отрабатывали схему «естественного» восстановления: деньги перетекают тихо, аккуратно, создавая иллюзию, что рынок сам идёт вверх.

Но стоило им сделать первые шаги, как воздух прорезала новая новость:

— Эксклюзив! Прогноз Шона! Невидимые силы, стоящие за «естественным ростом»!

Кого-то пронзило настолько сильно, что он едва не уронил планшет.

— Снова утечка!.. Да как такое возможно⁈

На этот раз ситуация стала почти мистической. Информация такого уровня знали единицы — только те, кто принимал решение в последние минуты. Никаких записей, никаких документов до последнего. Только слова, произнесённые в узком кругу.

— Не время искать врагов… — кто-то глухо прорычал, закрывая лицо ладонями. — Нам нужно новое решение…

Но стоило им начать думать, как холодная волна тревоги накатывала снова и снова, будто ледяные пальцы касались их затылков.

Будто кто-то невидимый шагал рядом, повторяя их мысли вслух — раньше, чем они сами успевали их подумать.

Мысль, от которой чиновники пытались отмахнуться, настойчиво царапала изнутри, как мышь в стене: «А что, если Шон предскажeт и это?» Звучало абсурдно, нелепо. Разум шептал, что подобное невозможно. Никто не мог так точно угадывать шаги государства без источника изнутри. Значит, где–то есть шпион, утечка, предатель.

И всё же… под кожей тихо жило другое чувство. Тёмное, липкое, упрямое. Будто сам воздух, насыщенный запахом перегретой техники и старой бумаги, намекал: «А вдруг он действительно всё видел заранее?»

Стоило им начать обдумывать новые меры, как сомнение всплывало снова, едва заметно, словно едкий привкус горечи на языке.

— Может, придумать что-то, чего он не сможет предугадать?..

Но сама эта мысль уже была ошибкой. По позвоночнику пробегал холодок: гоняться за призраком Шона означало забыть главное — рынок нужно поднимать, причём срочно. Любая задержка грозила провалом, а провал — это не просто цифры на экране, а ярость миллионов людей, вложивших деньги по призыву государства. Они не могли позволить себе роскошь терять нервы. Американцам только того и надо — чтобы Китай дрогнул.

* * *

А у меня всё шло куда мягче, чем ожидал.

Прогноз за прогнозом — словно аккуратно расставленные домино — падали один за другим, подтверждаясь в реальности. Рынок, казалось, окутало какое-то нереальное, ледяное предчувствие — будто тысячи людей одновременно услышали далёкий раскат грома, ещё прежде чем небо потемнело.

Конечно, они боятся.

Китай делал всё то же самое, что и в моей прошлой жизни. Те же цели, те же исполнители, те же страхи. А когда люди, движимые одинаковой логикой, сталкиваются с одинаковой проблемой, они идут по одной и той же тропе — скрипящей под ногами, с тем же запахом сырой земли и тем же ветром, что однажды уже ударил в лицо.

Разница могла быть лишь в том, с какой скоростью они делают шаги, да насколько твердо ставят ногу. Но направление — неизбежно то же.

И теперь мне помогал один незаметный союзник — телеканал. Нити судьбы, которые тянул, они аккуратно маскировали.

— Они ведь не станут ради рейтингов показывать мои промахи.

Для зрителей сейчас выглядел почти провидцем, человеком, который, не моргнув, предсказывает судьбу рынка. Но в действительности канал просто отбирал те мои версии, которые совпадали с реальными действиями Китая. Я дал им десятки сценариев — они показывали лишь те, которые сбывались. Обычный фокус света: публика видит только то, что освещено.

Тем временем моя репутация росла как на дрожжах.

На форумах гремело:

— Если Делфи сказал — я вхожу по полной. Я вхожу — Китай вводит новые правила. Китай вводит правила — Делфи снова оказывается прав… Бесконечный цикл.

— Китай: «Сегодня мы объявим…» WSB: «Да вы опоздали, святой Шон ещё месяц назад поведал.»

— Профессия божественного уровня: Шон — 100% пророчества, 100% точность.

— А может, он из будущего?

— Если бы он был из будущего, он бы не раздавал бесплатно советы, а вкладывался бы в Теслу и Нвидию, а не спасал народ от Китая.

Непроизвольно усмехнулся, скролля вниз по комментариям. Их бодрая наивность отдавалась смешком где-то под сердцем.

— Типичные розничные инвесторы.

Кажется, уже говорил: мелкие игроки и Уолл-стрит различаются не тем, сколько у них денег. Они по-разному «пьют сок» из рынка. Ритейл сосёт одну ягоду, радостно, если та дала пару капель сока. Уолл-стрит же выращивает целые сады, превращая каждую удачу в серию продуктов, отчётов, стратегий — и только потом снимает сливки.

Так было бы и с Сибирью — настоящие деньги приносили не участки, а отчёты, что рождались вокруг них. И как раз сейчас делал то же самое.

Делфи-отчёт — лишь ступенька. Красивая, яркая, шумная, но всё же не цель. Мой настоящий выигрыш был впереди.

Но уже сейчас отчёт набирал силу, как река после дождей. Его «пророчества» овладевали умами, превращая обычные слова в нечто похожее на заклинания. Люди начинали ждать следующего выпуска с тем же напряжением, с каким кто-то ждёт свиста локомотива в ночи или первого удара грома в летней грозе.

И это было только начало.

Сначала люди лишь переглядывались, недоверчиво морща лбы. Ну кому придёт в голову поверить, что участок земли где-нибудь в Сибири вдруг прыгнет в цене с каких-то трёх миллионов до пятидесяти? Смешно же. Пахнет откровенным бредом, будто жареным пластиком на старом рынке.

Но вот прошла неделя — и воздух наполнился сухим треском новостных сводок.

— Запрет на IPO! Китай замораживает новые листинги ради стабилизации рынка.

— Фьючерсы блокируются! Китай прижимает спекулянтов к полу…

И когда условная земля всё-таки подросла до пяти миллионов, будто её обрызгали бензином и подожгли, — мир вздрогнул.

— Удар по высокочастотникам! Китай вводит бешеные комиссии за алгоритмическую торговлю.

— Полная мобилизация! Государственным компаниям приказано скупать акции?

А когда цена перевалила за десять миллионов, сомнения рассыпались, как сухие листья под сапогами.

Теперь вокруг меня собиралась вполне внушительная группа людей, относившихся к моим предупреждениям так, будто шептал им законы мироздания.

— Ладонь Шона: Греция, Малайзия, Китай — в процессе.

— Что может Китай: остановить пророчество Шона, остановить WSB, следовать пророчеству — нет.

— О великий Шон, ниспошли нам новое предсказание, порази сердце Китая и спаси нас, жалких муравьёв…

— Покидаю Китай. Причина: финансовые трудности — нет, проблемы с работой — нет, вера в пророчество Шона.

— Добро пожаловать в ряды победителей! Для входа — предъявить доказательство шорта!

На WSB даже самопровозглашённые китайские инвесторы начали выскакивать, как грибы после дождя.

Конечно, часть этого была простыми мемами, шумом, субъективным смешком толпы. Но достоверные данные пахли совсем иначе — холодно,металлически, как воздух в серверной.

«Объём торгов обратными ETF вырос на 70%, отношение put/call по CSI 300 подпрыгнуло до 1,9. Кроме того, короткие позиции увеличились в 4–5 раз, достигнув 20%, объём займов ценных бумаг вырос более чем в пять раз, а объём сделок TRS — в шесть…»

Инвесторы уже не просто покидали китайский рынок — они превращались в тяжёлые гири, намеренно тянувшие его вниз.

Сначала люди осторожно выводили средства, прислушивались к ветру. Теперь же всё больше тех, кто ставил прямо на падение, чувствуя сладкий привкус адреналина на языке.

И это были не только частники.

Крупные шорты и TRS — это работа хедж-фондов. Тех самых хищников, что ходят по финансовым тропам без звука, но со стальными зубами.

Иными словами?

Стадо частных спекулянтов и настоящие финансовые гиены уже топтали китайский пузырь, как мягкую кожуру спелой хурмы.

Но.

Китай — не тот противник, который падает от первого толчка.

— Китай ужесточает меры против коротких продаж! Аресты спекулянтов?

Они ввели политику, перекрывающую внутренний шорт как кислород. Чтобы играть на понижение, нужен заём ценных бумаг. А его резали — резко, хлёстко, словно топором.

Некоторых, кто особенно усердно ставил на падение, арестовывали. Называли это «подрывом рынка». Запахло холодным камнем тюремных стен — предупреждение для всех, кто хотел шортить по-крупному.

Но Китай не ограничился угрозами.

— Народный банк расширяет поддержку брокерам… 250 млрд юаней экстренной ликвидности.

— Стоп обвалу! Государственные фонды и банки бросают гигантские суммы на рынок.

— Игра изменилась, — сказал кто-то. — Раньше они ограничивались словами. Теперь похоже, что готовы влить настоящие деньги.

Да, Китай долго избегал применения финансовой «бомбы», но терпение закончилось.

Если они правда вбросят в рынок заявленные 3 триллиона юаней?

Рынок подскочит. Нелепо, безумно, через боль логики. Но Китай способен на такое.

Чтобы противостоять этому, нужны деньги. Много. Деньги, способные выдержать столкновение лбами с китайской государственной машиной.

Но китайские частники слишком напуганы перспективой оказаться в наручниках.

А если собрать всех международных хомяков и гиен, что мы мобилизовали? Всё равно — жалкая доля от этих трёх триллионов.

— Если это перерастёт в капитальную войну, мы проиграем. Разрыв слишком велик.

Даже сила «Доклада Дельф» здесь имела пределы.

Но в реальности лишь слегка кивнул, будто всё это было заранее вписано в тетрадь.

Потому что ждал этого момента.

— Это поле всё равно слишком тесное.

Глава 5

С самого начала было ясно, кто рискнёт поставить свои деньги на китайский рынок, а кто отвернётся. Все, кого мы могли заманить на это поле боя, уже стояли рядом — будто бойцы, выстроившиеся на узкой скользкой тропе, где каждый шаг сопровождается запахом раскалённого металла и тревожным звоном телефонных уведомлений.

И если капитал всё ещё не дотягивал до нужных размеров…

Оставалось только одно.

«Пора расширить поле игры.»

* * *

Через несколько дней наступило утро, в котором воздух будто загустел — в нём слышалось слишком синхронное шуршание газетных лент, сопровождаемое сладковатым запахом свежей типографской краски.

Крупные государственные медиа Китая одновременно выкатили материалы одинакового тона — тяжёлого, как давление перед грозой.

— Правительство Китая готовит особые чрезвычайные меры для стабилизации финансовых рынков…

В статье приводили слова высокопоставленного чиновника, от которых веяло металлом и холодом государственных кабинетов.

— Недавняя турбулентность на финансовых рынках — результат организованного вмешательства внешних спекулятивных сил. Это провокация, бросающая прямой вызов финансовому и экономическому суверенитету Китая… Мы расцениваем это как серьёзную угрозу финансовой безопасности и мобилизуем все ресурсы государства.

Появление выражений вроде «финансовая безопасность» и «суверенитет» означало, что вопрос поднят на уровень национальной угрозы. Почти пахло порохом.

— Мы задействуем все доступные ресурсы для сохранения стабильности рынка и строгого наказания тех, кто стоит за незаконными и аморальными действиями. Комплекс мер защиты финансовой системы будет обнародован в понедельник…

Это был не просто пресс-релиз. Это звучало как удар кулаком по столу. Ультиматум.

Посыл был прозрачным: если мы сами не уйдём до понедельника, последствия будут беспощадными.

Отступать, конечно же, не собирался.

Но мои планы — не планы всей команды.

* * *

В офисе Pareto Innovation стояла такая давящая тишина, что слышно было, как у кофемашины щёлкает реле. Несколько дней подряд сотрудники ходили, будто по краю крыши — лица бледные, пальцы подрагивают, пахнет страхом и холодным потом.

Шёпот тревожных голосов резал тишину:

— Шон, так нельзя…

— Ты же не собираешься идти до конца? Мы ещё можем всё остановить…

На меня смотрели глаза, полные тяжёлой тревоги.

— Это статья — фактически предупреждение войной. Если сейчас уйти, можно хотя бы избежать худшего…

— Нет, всё наоборот. Если мы отступим сейчас — последствия будут куда хуже.

— Я сейчас говорю не о доходности фонда!..

— И я не о деньгах. Если мы свернёмся на полпути, ситуацию уже не сдержать.

Комната затихла. Но тишина не приносила облегчения — лишь сгущала напряжение.

Все понимали: мы зашли слишком далеко. Оскорбили слишком сильно. Вернуться обратно — значит подставить шею.

— Подумайте сами: если драку разрывают на середине, остаётся только ненависть. А если уж сцепились — надо дойти до конца. Иначе конфликт не исчерпан…

Не успел ещё даже продолжить, как в воздухе раздалось:

— Тебя убьют.

Голос Добби прозвучал резко, хлёстко, словно он разбил стекло.

— Будь я на их месте — просто бы убрал тебя и всё. Быстро и эффективно.

Несколько человек молча кивнули. И вот Добби, почувствовав поддержку, поднял голос ещё выше:

— И дело не только в тебе лично. Они могут ударить шире — показать другим, что бывает с теми, кто бросает им вызов. Мы можем оказаться в центре какого-нибудь «случайной утечки газа» в нашем офисе! А ведь здесь нет газа…

— И это ещё не самое страшное. Биологическое воздействие — куда вероятнее…

Он говорил без намёка на шутку. Никто не воспринимал это как преувеличение. От этих слов пахнуло холодом, каким пахнут лабораторные коридоры в фильмах-катастрофах.

Мы уже давно перешли в режим военного положения. Каждое утро нанятая элитная охранная фирма прочёсывала офис — от вентиляции до сортировочных коробок. На входе теперь стояли бывшие спецназовцы — широкоплечие, молчаливые, с выражением лиц, которое убивало любые попытки пошутить.

Несмотря на это, некоторые сотрудники боялись показываться в здании, и нам пришлось срочно организовать удалённый режим.

Но и это было не всё.

Ребята тихонько сбросились и купили мне бронежилет — не рекламную игрушку, а настоящий, тяжёлый, пропитанный запахом армейской ткани.

А Гонсалес пошёл ещё дальше…

Он протянул мне в ладонь холодный, матовый на ощупь предмет и негромко сказал:

— Возьми. Пригодится.

Естественно посмотрел вниз — на столе лежал шлем. Тяжёлый, плотный, будто вобравший в себя запах машинного масла и прохладного металла.

— Шлем? — переспросил, не понимая.

— Да, — кивнул он, проводя пальцем по своей лбу. — Будь я на месте Китая, то целился не куда-то в бок. Я бы бил сразу в точку.

Он слегка улыбнулся, но в этой улыбке слышался сухой хруст тревоги.

— Это противоударный, пулестойкий шлем. Класс NIJ IIIA — держит 9 мм и даже.44 Magnum. Но вот винтовку, увы, не остановит…

Слово «винтовка» прозвучало так, будто воздух в комнате стал плотнее. Я машинально поднял шлем — он тянул руку вниз, тяжёлый, как неуместная мысль.

Носить его, конечно же, не собирался. А аккуратно поставил его обратно. Пах он странно: смесью резины, тёплого пластика и чего-то, напоминающего порох.

— Я публичная фигура. Китай не станет настолько безрассудным, — сказал ему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Но внутри меня скреблось другое знание: рядом со мной постоянно шли телохранители, а машины давно были заменены на бронированные. Всё же проводил черту — шлем пока надевать не собирался.

И всё-таки решение было принято.

— Мы не оставляем наши позиции в Китае, — произнёс тихо, словно ставя печать.

В переводе это означало лишь одно: их ультиматум мы собирались проигнорировать.

Неделя отсрочки истекла. Наступил понедельник.

* * *

Едва рассвело, как Китай включил в действие свои заранее объявленные «чрезвычайные меры» — но их масштаб оказался таким, что у многих на мгновение перехватило дыхание.

Новости обрушились, как град по железной крыше:

— Гонконгские брокеры поднимают планку заемного плеча с 20% до 50%

— Объёмы секьюритизации стремительно падают — стоимость шортов взлетела

— Все иностранные инвесторы обязаны раскрыть позиции

Те, кто не имел прямого доступа к внутренним биржам Китая, обычно заходили через Гонконг. Но за одну ночь там всё перевернули с ног на голову.

Финансовые улицы старого города будто наполнились густым запахом озона — запахом сломанной стабильности.

Раньше Китай вмешивался в свой внутренний рынок, и это считалось делом, которое касается лишь местных. Но сейчас удар пришёлся по всем — по миру, по иностранным фондам, по репутации самого Гонконга, который долгие годы жил образом «тихой гавани».

И это было только вступление.

— Госуправление валютного контроля Китая ужесточает проверки зарубежных переводов

Официально — «временные технические трудности». А по сути — замок на двери. Холодный, тяжёлый, навесной.

— То, что ты заработал в Китае, теперь не покинет Китай без их разрешения.

Поскольку инвесторы уже обязаны были раскрыть каждую свою ставку, Пекину теперь было прекрасно видно, кто играет против китайского рынка.

И, разумеется, никому не позволили бы вывести капитал. Деньги, которые ты вроде бы «заработал», превращались в цифры, нарисованные мелом на асфальте перед тем, как пойдёт дождь.

Эффект не заставил себя ждать — словно кто-то дёрнул общий рубильник:

— Глобальные фонды начинают массовый выход с китайского рынка.

Доходность? Какая разница, если вывести её всё равно невозможно.

Хедж–фонды начали закрываться, спешно и нервно, словно пытаясь успеть захлопнуть дверь до того, как дунет сквозняк беды.

Китайское правительство ответило мгновенно, как человек, который заранее держал в рукаве заготовленную карту:

— Первый транш государственных стабилизационных фондов — 350 млрд юаней

Рынок дрогнул. Воздух в торговых залах стал плотным, горячим и пахнущим резиной новых кабелей, которые не успевали остывать от перегрева.

И было ясно: это только начало большого сражения.

Толчок пришёл сверху — глухо, властно, как удар массивного молота по железной плите. Государственные банки, инвестиционные фонды, пенсионные резервы — все эти огромные, пахнущие бумагой, металлом и чиновничьей краской механизмы вдруг разом двинулись вперёд, ринулись скупать активы по приказу правительства. Казалось, что сама земля под ногами гудит от тяжёлых потоков денег, словно где-то глубоко под городом включили гигантскую турбину.

И китайские власти, будто смакуя эффект, раз за разом подчёркивали слово «первый» — первый этап, первая волна, первый шаг. Намек был настолько прозрачным, что от него веяло ледяным ветром: дальше будет ещё, много, и куда жёстче.

Рынок отреагировал так, будто его ударили током. Шанхайский индекс, который ещё недавно едва держался у отметки 2800, взвился к 3200, словно его подхватил вихрь, пропитанный горячим запахом перегретого воздуха и тревоги. Через пару дней он уже жадно тянулся к 3500 — как будто хотел ухватиться за любую надежду, лишь бы не рухнуть.

А те, кто ставил на падение, смотрели на это с мучительным стоном — будто им под ногти загоняли тонкие холодные иглы.

— Ну здравствуй, маржин-колл! — посмеивались брокеры, но смех этот звучал дребезжаще, нервно, как сорвавшаяся струна.

Счетам инвесторов становилось тесно от красных цифр — они словно истекали кровью, капля за каплей. И надо было решать: выйти сейчас, зафиксировав боль, или стоять, упрямо цепляясь за надежду, как обезьяна за ветку в шторм.

Но чем громче гремели эти экстренные меры, тем сильнее в людях зрела мысль: если дом действительно крепкий, не будут же хозяева носиться вокруг него с молотками, крича на всю округу. Запах паники чувствовался даже через экраны мониторов — терпкий, металлический.

И всё же ожидание обвала и попытка заработать на этом — не одно и то же. Инвесторы метались, нервно постукивая пальцами по столам, оставляя на дереве едва слышный ритм тревоги.

— Когда выходить?

— А вообще выйдём ли? Они же буквально заявляют, что не дадут проводить сделки.

— И сколько мы выдержим, если они поднимут маржу ещё?

— Да рухнет этот дом, конечно рухнет… но когда?

С каждым днём затраты на удержание позиций росли, как снег на крыше перед обвалом. И чем дольше ждали — тем дороже обходилось это упрямство.

Разговоры распадались, мнения сталкивались, как волны о волнорез, но все взгляды неизменно тянулись к единственной фигуре.

К Сергею Платонову.

Экран вспыхнул заголовками:

— Эксклюзив! Сергей Платонов: «Предвидел жёсткую реакцию Китая!»

И в видео он спокойно, почти лениво, как человек, уже заранее собравший пазл, объяснял: да, Китай может пойти дальше — поднять стоимость сделок для иностранцев, усложнить им каждый шаг.

Толпа взорвалась радостными возгласами. Если он предсказал всё до деталей — значит, знает и развязку! Значит, есть путь, выход, спасение!

Но видео внезапно обрывалось, будто кто-то ножницами срезал самое ценное место.

— Они что, серьёзно? Сейчас взяли и выключили? — раздавались возмущённые крики.

В этот момент картинка сменилась. Студия. Строгий свет. И за столом — сам Сергей Платонов, спокойно сидящий, словно перед бурей дышит ровнее, чем все вокруг.

Это было его первое за долгое время живое выступление.

И едва он успел устроиться, как на него со всех сторон посыпались вопросы, словно град — резкий, ледяной, обидный. Особенно старался китайско-американский профессор экономики: тон у него был, как у человека, который заранее выбрал виноватого.

— Многие инвесторы, поверившие вашим прогнозам, сейчас тонут в убытках, — бросил он, будто плюнул словами в лицо.

— Вы прекрасно знали, что произойдёт. Вы вышли из позиций. А они — нет.

Он хотел его прижать к стене. Хотел, чтобы Платонов выглядел как человек, кинувший толпу в яму.

Но Сергей лишь чуть улыбнулся — горько, мягко, с той усталой вежливостью, которая появляется у людей, вынужденных оправдываться за то, в чём они не виноваты.

— Да, мне очень жаль, — тихо сказал он. Голос его звучал ровно, но под ним чувствовалось напряжение, будто натянутая тетива. — Я хотел предупредить людей. Хотел заранее дать сигнал…

Он опустил глаза, будто на секунду позволил себе сожаление.

— Но если скажу хоть слово о будущем рынке — это расценят как манипуляцию. Меня прямо заставили молчать. Таковы правила. Не мои — государственные.

И это была чистая правда. Правда, пахнущая холодом официальных кабинетов и тяжёлыми дверями, которые закрываются изнутри.

За кулисами студии висел плотный, чуть горьковатый запах перегретой техники — словно воздух прогоняли через раскалённые металлические решётки. Свет от софитов бил в глаза жёстко, до рези, и под этим светом каждое движение ощущалось как под прожектором допросной комнаты. А в голове у меня всё ещё висел сухой, неприятный звон от последних слов: расследование комиссии по ценным бумагам плотно дышало в затылок, и любое неверное слово могло обернуться удавкой.

— С этими проверками от SEC мне нельзя сделать ни единого неверного шага, — произнёс, чувствуя, как под пальцами холодеет металлический край стола.

Мои слова улетали в зал вместе с тёплым воздухом студии, пахнущим пылью и озоном.

Потом тихо выдохнул и продолжил:

— И честно говоря, даже не думал, что всё зайдёт так далеко. То, что называют моими «предсказаниями», было всего лишь одной из возможных развилок… Так-то и представить не мог, что именно она воплотится.

Но китайско-американский профессор, сидевший напротив, был похож на человека, которого подогрели перед эфиром — глаза у него блестели, словно у кота, заметившего добычу.

— То есть вы утверждаете, что Pareto не делало ставок, опираясь на эти ваши прогнозы? — спросил он, словно хотел проколоть меня взглядом.

Какой же он приставучий… голоса других участников растекались в зале, но его звучал резко, металлически, будто лезвие по стеклу.

— Мы лишь подстраховались, — ответил ему, спокойно перебирая ладонью холодный гладкий пластик на столешнице. — Как люди покупают страховку от пожара: платят, конечно… но когда дом действительно вспыхивает, всё равно оказываются в шоке.

— Тогда скажите, — профессор наклонился вперёд, запах его одеколона будто резко вспыхнул, — вы успели выйти до того, как этот «пожар» охватил рынок?

Он хотел нарисовать картинку, где Pareto уцелела, а розничные инвесторы — сгорели заживо. Хотел сделать меня лицом чьей-то беды.

Но номер у него не прошёл.

— Нет. Мы продолжаем удерживать наши позиции.

— Что? — профессор дёрнулся, будто его ударили током. Воздух в студии на секунду застыл, как перед грозой.

Ведущий сразу подался вперёд:

— То есть вы по-прежнему уверены, что китайский рынок рухнет?

— Да.

— И когда это, по вашему мнению, произойдёт?

— Пара недель. Максимум несколько.

По студии прошла волна недоверия — как будто кто-то незаметно понизил температуру, и стало зябко. Панелисты переглянулись, ведущий тоже нахмурился.

Профессор снова взял слово, теперь уже со смесью раздражения и превосходства:

— Это абсурд. Да, рынок Китая потряхивает, но при тех усилиях, что сейчас предпринимает правительство, обвала в течение месяца точно не будет. К тому же… — он бросил на меня взгляд ядовито-вежливый, — после такой спекулятивной активности почти никому не хватает маржи, чтобы продолжать атаки. В отличие от вас.

Он был прав в одном: пузырь не лопается сам по себе. Нужны толпы шорт-селлеров, масса игроков, готовых добить рынок. Но Китай выжег для них все мосты, выгнал, как дымом выгоняют осиное гнездо.

И всё же сказал в ответ спокойно, твёрдо:

— Именно поэтому на это уйдёт около месяца. Из-за тех, кто ушёл.

— Что вы имеете в виду?

Чуть подался вперёд, чувствуя, как прохладный стол приятно отдаёт в кожу кистей.

— Рынок держится на спросе и предложении. Сейчас спрос горячий, как раскалённый уголь в горне. Но вот предложение… его просто перекрыли.

Шорт-продавцы не ушли из-за сомнений в падении.

Напротив — их уверенность только окрепла, превратилась в упругую, злую пружину. Но путь для неё заперли.

— Китай закрыл каналы и требует за каждый обход неподъёмные пошлины. Но такие вмешательства всегда работают как плохой клапан: давление растёт.

Ведущий посмотрел на меня, прося объяснить проще — для тех, кто по другую сторону экрана. Сразу ощутил лёгкий запах студийного кофе, напомнивший о ночах без сна, и привёл образ:

— Китай решил, что может остановить реку. Пока воды мало — плотина стоит. Но когда река разольётся…

И оставил фразу висеть. Даже сильнейшая дамба превращается в беспомощную доску. И вода, тяжёлая, мутно-зелёная, пахнущая сыростью и силой, всегда пробьёт себе путь.

— Поток найдёт обход.

— То есть… вы считаете, что инвесторы просто уйдут в обходные структуры? — спросил профессор, голос его дрогнул.

— Именно. Китай может перекрыть фондовый рынок. Но тех, кто хочет поставить против него, сейчас очень много. А если главный путь закрыт… остаётся только один, который Китай не в силах запереть.

И кивнул, чувствуя, как на секунду стихает студийный шум.

— К валютному рынку.

У профессора побледнело лицо, будто кто-то резко выключил в нём свет.

Напряжение в студии сгущалось так плотно, будто воздух стал густым и тёплым, как перед грозой. Казалось, вот-вот что-то треснет, ударит, взорвётся. Все понимали: разговор идёт уже не о простых биржевых играх. Рядом с гудением аппаратуры, шипением микрофонов и лёгким запахом разогретого пластика витало осознание — сравнивать рынок акций с рынком юаня всё равно что сопоставлять пруд во дворе с бушующим океаном.

Подумать только: что больше — тех, кто крутится вокруг китайских акций, или тех, кто так или иначе зависим от юаня? И речь ведь не о хищных валютных спекулянтах с быстрыми пальцами, а о куда более тяжёлом весе. О государствах, суверенных фондах, пенсионных гигантах, которым нужна диверсификация. О странах, что торгуют с Китаем и ежедневно используют юань как привычный инструмент расчётов. Все эти невидимые, но мощные финансовые реки, текущие между континентами, пахли металлом, чернилами свежих контрактов и нервной тревогой.

И что случится, если юань резко рухнет? Грохот такого обвала заглушил бы любой биржевой кризис. Это был бы не обвал стены, а падение целой горы.

Ведущий наконец осторожно нарушил тишину, будто боялся спугнуть опасную мысль:

— Сергей Платонов… вы хотите сказать, что и это вы предвидели? Тогда… Pareto Innovations…?

На это лишь мягко улыбнулся, чувствуя, как в груди расправляется холодный ветер уверенности.

— Да. Месяц назад Pareto открыла короткую позицию против юаня на миллиард долларов.

В тот момент прежняя игра на фондовом рынке превратилась в войну валют.

После моего заявления на Уолл-стрит словно приглушили свет — или наоборот, вспыхнула паника. Люди застывали с телефоном в руке, воздух наполнялся запахом разогретого кофе и едва уловимого страха.

— Он шортит юань?

— Он что, с ума сошёл?..

Даже матерые трейдеры, пережившие десятки финансовых бурь, притихли. Их дыхание звучало громче клавиатур. Все понимали: шаг был безумным… или гениальным.

Причина, по которой Сергей Платонов ударил именно по валюте, была прозрачной. Управлять биржей внутри страны просто: власти могли запретить шорты, закрыть краны капитала, а при необходимости и вовсе выключить биржу. Запах чиновничьих кабинетов, тяжёлые столы, сухие приказы — всё это работало на Китай.

Но валютный рынок? Это уже арена мира. Юань покупали и продавали в Гонконге, Лондоне, Нью-Йорке — и перекрыть эти каналы было невозможно, как невозможно поймать ветер руками.

Трейдеры шептались, и их шёпот звенел, как стекло:

— В валютную войну? Он пытается подражать Соросу?

— Да Сорос не делал ничего настолько безрассудного! Кто вообще сунется в драку с Китаем?

Но ситуация была куда масштабнее, чем история с британским фунтом в 1992 году. Тогда Британия была утомлённым островом с локальной проблемой. А Китай — один из двух экономических титанов планеты, мировой цех, мотор глобальной торговли. Стоит юаню дрогнуть — и вибрации пройдут по всей планете: США, Европа, Япония, Азия, развивающиеся рынки, международные корпорации — все почувствуют удар.

На фоне хрупкого политического равновесия между США и Китаем такой шаг мог стать искрой, падающей прямиком в бочку с бензином. И понятное дело это прекрасно понимал, чувствуя запах этой виртуальной смеси — холодный, металлический, смертельно опасный.

— Он что делает? Это же невозможно просчитать!

— Зачем он это…

Когда политика начинает рулить экономикой, здравый смысл превращается в пепел. Война — будь то валютная или любая другая — вбирает в себя гордость, упрямство и слепую решимость. Это уже не стратегия, а костёр, который разгорается на ветру.

— Ему вообще нужен повод? Он просто безумец.

— Это уже не азартная игра… Даже назвать это трудно.

— Это поджог. Настоящий поджог.

И где-то глубоко в этом грохоте страха и восхищения слышал, как внутри огромного мира что-то скрипнуло — словно гигантская шестерёнка начала поворачиваться в ином направлении.

Но первый шок быстро растаял, словно холодный пар над раскалённой плитой. Мир хедж-фондов, привыкший к внезапным ударам судьбы, вздохнул поглубже, с хрустом костяшек взялся за калькуляторы и начал методично перебирать цифры. Где-то стучали клавиши, где-то тихо шуршали бумаги, пахло кофе, озоном от мониторов и напряжением.

— На всякий случай… — бросал кто-то, машинально чертя столбики цифр.

Любое другое подобное действие они бы тут же отметали, выбрасывали из головы, как очередную выходку сумасшедших. Но Сергей Платонов был особенным. О нём шептались, будто у него есть нечто вроде «Алгоритма Чёрного Лебедя» — почти мифическая вещь, от которой веяло загадкой и страхом. Смешно? Возможно. Но результаты говорили сами за себя.

История с Theranos? Он предсказал крах раньше всех. Вспышка Эбола? Он видел её приближение, когда мир ещё смеялся. Столкновение с Herbalife? Казалось безумием — а он стал победителем.

Каждый раз — события невероятные, словно вырванные из кошмара статистика. И каждый раз он выходил сухим из воды. Как тут отмахнёшься?

Так вскоре офисы хедж-фондов по всему миру превратились в гудящие ульи — рой аналитиков, запах бумаги, горячий воздух серверных. И довольно быстро Уолл-стрит раскололась пополам — на тех, кто верил в поражение Платонова, и тех, кто ставил на его победу.

Скептики выступили первыми, громко и уверенно.

— Китай не одолеть. Китай — это не Британия.

И действительно, некоторые параллели с Британией прошлого века напрашивались сами собой: обе страны переживали экономическое торможение. Китай, привыкший хвастаться двузначным ростом, вдруг опустился до 6–7%. А когда экономика пошатывается, валюта обычно идёт вслед за ней вниз.

Но и Лондон, и Пекин всеми силами держали свои валюты на плаву, словно подпирали гниющую стену толстенными балками.

И всё же… этим сходства и заканчивались.

— Золотовалютные резервы Китая — это даже не уровень Британии. Их просто нельзя сравнивать.

Во времена краха фунта у британцев было жалких $30 миллиардов резервов — вот почему атака Сороса и компании на $10 миллиардов уложила их на лопатки за один день. Слишком мало пороха для сопротивления.

А Китай? У Китая на руках был самый большой заначенный запас валюты на планете: $3,84 триллиона на июнь. Сумма, превышающая объединённые резервы Японии, США, Великобритании, Швейцарии, России и Саудовской Аравии.

И против этого могучего ледяного айсберга Сергей Платонов бросил всего $1 миллиард. Горсть камешков против каменной стены. Большинство уверяло — не поцарапать, не оставить даже трещинки.

— И выносливость у них нечеловеческая, и, главное, у Китая гигантская свобода манёвра в политике.

Британия тогда была скована рамками ERM и не могла даже поднять ставку без разрешения. Китай же мог менять процентные ставки так же легко, как чиновник поворачивает кран с водой. Было в этом что-то тяжёлое, авторитарное, пахнущее кабинетами власти, лакированным деревом и потаённой силой.

Но сторонники Платонова видели картину иначе.

— В обычное время Китай действительно непоколебим. Но только не сейчас. Сейчас — чрезвычайная ситуация.

Внутренний рынок шатался, словно палуба корабля на штормовом море. Кризис, вызванный действиями Сергея, расшатал доверие инвесторов, и иностранный капитал ринулся к выходу, будто из горящего здания. С каждым днём пахло всё сильнее: страхом, отчаянием, злостью.

Средний класс, вдохновлённый пустыми правительственными обещаниями, вдруг понял, что его сбережения могут исчезнуть. Они кипели изнутри, как чайник на пределе кипения, и были готовы взорваться.

— В такой обстановке Китай не может просто так взять и поднять ставки. И даже если у них много резервов, они не могут сжигать их бесконечно.

Формально инструменты у них были, но пользоваться ими свободно — совсем другое дело.

И ещё кое-что.

— И против кого они выступают? Против Сергея Платонова. Да розничные инвесторы уже обезумели!

У Платонова была целая армия поклонников — неукротимая, шумная толпа, которая считала его пророком. Их онлайн-сообщества уже превращались в бурлящий котёл, откуда вылетали искры, крики, угрозы, восторги — настоящий хаос, пахнущий горящим пластиком клавиатур и адреналином.

Так начиналась новая глава этой безумной битвы.

* * *

На кухне пахло жареным луком и горячим маслом, и из-за двери раздался домашний крик, полный нетерпения:

— Еда на столе!

— А, я, минутку! — отозвался, приглушая голос и вжимаясь в кресло, где свет монитора резал глаза. — Я тут, понимаешь, один на один с Народным банком Китая рублюсь…

В сети же тем временем кипела совсем другая жизнь. Короткие, смешные, иногда отчаянные посты гремели словно петарды:

— Как шортить юань?

И кто-то, не моргнув, выкладывал мини-инструкцию для тех, кто ещё боялся заходить на жестокую территорию валютных войн:

— Зарегистрируйтесь в IB.

— Напишите, будто у вас 5+ лет опыта, никто не проверяет.

— Включите опционы и форекс.

— Откройте портфель с маржинальными возможностями.

— И бахните по полной — шорт CNH-фьючерсов до звона в ушах.

А дальше начиналась настоящая комедия, пахнущая безумием и дешёвым энергетиком:

Правила риск-менеджмента для новичков:

1. Стоп-лоссы — для слабаков.

2. Маржин-колл — это просто вежливое напоминание.

3. Если сомневаешься — удвой ставку.

4. Держи кредитку пустой — пригодится, когда брокер позвонит.

Пока одни сочиняли такие пособия, старожилы из WSB уже строили хоровые марши боевого духа:

— Объяснил терапевту, что такое плечо 50х. Он взял бессрочный отпуск.

— Народный банк Китая, у вас $3 триллиона, а мы выросли на ежедневных маржин-коллах!

— Посмотрим, кто кого. Подпись: команда WSB 50х.

— Мне сказали, что студкредиты нужно тратить на образование. А разве обучение валютным спекуляциям — не образование?

— План жизни: шорт юаня с плечом 50х — купить Великую китайскую стену — брать плату с туристов.

Они верили Сергею Платонову безоговорочно, чуть ли не религиозно. Но ставка на падение китайского фондового рынка… была скучновата. Плечо там — жалкие 2–3. А вот валютный рынок… ах, это уже совсем другой запах — острый, металлический, пахнущий огромными деньгами и нервами.

Это была вселенная абсолютной ликвидности, рай для тех, кто любит ощущать на кончиках пальцев дрожь от сверхриска. Форекс-маржа, фьючерсы, опционы — инструменты, сияющие как острые ножи. Плечо — 50х, 100х, а кое-где и выше.

WSB всегда тянуло к разрушительным ставкам — туда, где дрожит воздух, где истерический смех смешивается с отчаянием. И сейчас им выпал шанс, который бывает раз в жизни.

— Если миллионы рядовых трейдеров, следующих за Сергеем Платоновым, вложат хотя бы по $3000 с плечом 10х, получится бомба на $450 миллиардов."

Да, Китай, обладающий триллионами резервов, выдержит удар. Но ранить его — ещё как можно. И именно это твердили сторонники Платонова.

Скептики же стояли насмерть:

— Да они CDS толком открыть не умеют, не говоря уже о NDF. Китай всё равно победит.

— Сейчас умеют. Уронить здоровенного гиганта трудно, но вот пошатнувшегося — можно ткнуть пальцем, и он упадёт.

— Китай не настолько слаб, чтобы падать от пальца. Тут нужен удар покрепче. Если хедж-фонды навалятся, как во времена краха фунта… тогда, может быть…

— Ну… это уже ближе к реалистичному.

Даже те, кто ясно видел проблемы Пекина, признавали: одних розничных игроков мало. Нужны институционалы. Причём не один–два, а целая стая.

И пока кто-то считал дни, пока другие хмыкали и крутили головой, пришла новость, словно гроза разорвала ясное небо:

«Soros покупает шорт юаня на $1 миллиард… Начинается вторая валютная война?»

Трейдеры замерли.

— А это что, тот самый Сорос?

Тот, кто обрушил фунт. Тот, кто стал легендой первой валютной войны. Он сам, лично, ступил на поле битвы.

Да, он не собирался следовать за Сергеем Платоновым — озвучил собственные причины:

— Долг Китая неустойчив. Жёсткая посадка неизбежна…

Но кого волнуют мотивы? Гораздо важнее, что теперь он — на той же стороне.

И следом, словно рой огненных искр, посыпались ещё более громкие заголовки:

«Bridgewater открывает шорт юаня на $1,5 млрд — вступает в валютную войну»

«Пол Тюдор Джонс: „Жёсткая посадка Китая неизбежна“ — входит с позицией в $2 млрд»

В торговом зале пахло горячим пластиком от перегретых системных блоков и терпким кофе, который давно остыл, но всё ещё стоял на каждом столе. Мониторы тихо потрескивали, словно нервничали вместе с трейдерами. Эти ребята, ещё вчера бледные как стены и дрожащие от страха возможного покушения, теперь вдруг будто опьянели собственной смелостью. Кто-то взволнованно постукивал ручкой по клавиатуре, кто-то вжимал в ухо телефон, а кто-то просто стоял, расправив плечи, с какой-то отчаянной готовностью ко всему.

И каждый раз, как только в новостных лентах вспыхивало очередное предупреждение от финансовых титанов… бе-бе-бе-бе!

По офису пронзительно резал воздух свисток. Гонсалес, сияя как человек, нашедший смысл жизни в самых странных местах, взбирался на свой стол, балансируя на нём так, будто родился там, и с диким удовольствием выдувал новый сигнал. Толпа встречала это восторженным ревом, хлопками, свистом — будто это не трейдинг, а футбольный стадион на последней минуте финала.

— Мы идём тропой великих шорт-селлеров! — орали они, топая ногами, гремя стульями и ударяя ладонями по столешницам.

— Мы идём тропой великих шорт-селлеров!

Кто именно придумал этот странный боевой клич, уже никто не помнил. Он просто родился где-то в недрах офиса и пророс в сознание каждого сотрудника, словно сорняк, который невозможно вырвать.

А сам в этот момент смотрел на них и думал: ну всё, эти готовы умереть счастливыми. Совсем свихнулись. Но, по правде говоря, нормальные уже давно ушли — ещё после истории с Herbalife. Те, кто остался, были либо слишком смелыми, либо безнадёжно безрассудными.

— За нашими спинами стоят Сорос! Пол Тюдор Джонс! Далио! Теппер! — кричал кто-то, и толпа взрывалась новой волной восторга.

— Верьте в Pareto и следуйте за нами!

Их глаза сияли так, будто сами легенды Уолл-стрит явились к ним, положили руки им на плечи и сказали: «Мы с вами, ребята». Чувствовалось электричество — густое, липкое, как воздух перед грозой. Это было похоже на объявление войны, после которого вдруг выясняется, что рядом стоят Наполеон и Александр Македонский, и они почему-то готовы сражаться под твоими знаменами.

Но я-то знал правду.

Эти гиганты вовсе не следовали за мной. Они давно наблюдали за Китаем, за его валютой, за утечкой капитала, как охотники, замершие перед кустами, в которых шуршит добыча. Просто первым дернул за нитку, и теперь вся конструкция заскрипела. В обычной ситуации они бы дождались следующего года, но, в данном случае, ускорил их планы, и вот они уже в игре. Не по моему приказу — по своей логике.

Но сотрудникам Pareto этого было не объяснить. Они стояли, дрожали от азарта, будто им на ладони упал билет в бессмертие.

— В Pareto нет слова «невозможно»! Это оправдание для трусов! — кричали они.

— Мы ничего не боимся! Мы уверены, что возможно всё!

Только Крейн, наш невозмутимый операционный директор, как всегда оставалась ледяной. Её голос тихий, ровный, почти шёлковый — но в нём было больше разума, чем во всей визжащей толпе вместе взятой.

— Позволит ли Китай юаню упасть? — спросила она, глядя на меня так пристально, что казалось, она слышит не только мои слова, но и мои мысли.

Китайский режим держал фиксированный валютный коридор. Каждое утро власти устанавливали курс, словно крепили новый замок на двери, позволяя колебаться всего на 2%. Чтобы наш план сработал, Пекину пришлось бы самому сорвать этот замок и признать всему миру: мы сдаёмся.

Но это означало бы потерю лица, доверия, политического веса — и огромный экономический урон. Такая резкая перемена грозила разрушить ту хрупкую иллюзию стабильности, которую Китай выстраивал годами. Именно поэтому большинство экспертов считало, что Пекин будет держаться за свой курс до последнего вдоха.

И всё же в воздухе витал едва уловимый запах грядущих перемен — как металлический привкус перед штормом.

Глава 6

Когда смотрел на всё это безумие, меня пробивало на тихий, почти злорадный смешок: «Все опять думают одно и то же…» — и даже не подозревают, как скоро почва уйдёт у них из-под ног.

В воздухе уже висел запах грядущего перелома, едва уловимый, как озон перед грозой. Ведь хорошо помнил, как это случилось раньше — в той прошлой жизни, которую никто, кроме меня, не мог вспомнить. Именно в этот момент, когда весь мир твердил одно, Китай вдруг сделал невозможное: они сами, своей рукой, толкнули юань вниз. Резко, хлестко, почти с яростью человека, который рубит собственную тень.

В ту августовскую ночь 2015 года, когда влажное пекло Пекина стояло над городом, Народный банк Китая опустил стоимость юаня на 1.9% за один удар. А потом ещё и ещё — и вот уже 3% исчезли, будто испарились в сухом жарком ветре. Мир хрустнул. Фондовые рынки поскользнулись, словно на чёрном льду: Dow Jones рухнул на тысячу пунктов, Nikkei обвалился на 7%, и казалось, что воздух на биржах пахнет горелой изоляцией, как на электроподстанции после короткого замыкания.

Но самой глубокой, самой вязкой болью это ударило по ним же. Внутри Китая поднялась волна паники — богатые, словно стая испуганных птиц, рванули свои капиталы за границу. Денежный поток забурлил, стал мутным, бешеным, пахнущим сыростью банковских хранилищ. Китай, захлёбываясь, сжёг почти триллион долларов резервов — триллион, Карл! — лишь бы остановить кровотечение. Но доверие уже было разбито, будто стеклянная крышка на полу кухни.

А ведь никто не понимал — зачем они это сделали? Зачем сами подарили себе такую рану? Тогда аналитики твердили своё: «Экономика хуже, чем кажется», «Экспорт нужно спасти», «Стагнация подбирается к порогу». И в этих словах был смысл, конечно. Китайская фабрика мира буксовала, и власти пытались поддать жару, опуская курс. Но это был лишь блестящий фантик, прикрывавший гнилую сердцевину.

Правда всплыла только в 2021 году, как тёмная туша кита, внезапно поднимающаяся со дна. В тени, за годами молчания, скрывалась огромная финансовая сволочь — нечто по размеру с экономику Германии, чёрная дыра, готовая проглотить свет. Лишь единицы догадывались, что что-то гниёт. И это не совпадение, что именно тогда легенды Уолл-стрит начали целиться в юань. Они унюхали беду, как акулы кровь в воде. Они знали, что проблема есть — просто не понимали её масштаба.

А я понимал. Понимал до последней гнилой жилки. И знал эту смертельную слабость Китая, ту, о которой они молили небеса, чтобы она оставалась в тени. И знал, что если им придётся обесценить юань, чтобы спрятать её — они сделают это, не моргнув.

Поэтому наша ставка обречена была на успех. Хоть Крейн — холодная, выверенная, как сталь хирургического скальпеля, — и смотрела на меня с тревожной складкой между бровей.

— Я не сомневаюсь в тебе, Шон… но не могу понять, почему Китай добровольно допустит падение юаня. Им это почти ничего не даёт… и потом, они же не станут признавать поражение перед таким молодым фондом, как наш.

Она была права в одном: Китай — страна гордости, густой, вязкой, как смола. Они не склонят голову перед новичком. И уж точно не признают поражение.

А сейчас провёл пальцами по столу, чувствуя подушечками шершавость лака, запах ароматного чая, который давно остыл, но всё ещё отдавал запах. И сказал:

— Ты права. Они не сдадутся. Поэтому сам пойду и договорюсь.

Когда произнёс это короткое слово — «переговоры» — оно будто звякнуло в воздухе, как тонкая ложка о край стеклянного бокала. А Крейн, услышав, мгновенно побледнела, словно из неё вытянули кровь.

— Ты же… не собираешься вести себя так же, как тогда с мистером Пирсом? Ты ведь не думаешь… провернуть что-то подобное против Китая…? — голос её дрогнул, как струна, которая вот-вот лопнет.

Она, как операционный директор, знала слишком много. И уж сцены, связанные с моими «убеждениями» Пирса, точно не выветрились из её памяти. Но при этом её удивление казалось странным. Вроде бы она уже должна была привыкнуть.

— С Пирсом всё же закончилось хорошо, верно? — спросил её прямо, легко и почти лениво.

И это была правда. Во время заварухи вокруг Лау другие банки тонули под волной критики, будто в них швыряли мокрые мешки с грязью. А единственным, кто сохранил лицо, остался «Голдман». Более того, Пирса теперь прочат в будущие главы банка. И всё это — лишь потому, что он в своё время принял мои методы убеждения.

— Я всегда стремлюсь к результату, выгодному всем сторонам, — сказал так спокойно, словно речь шла о том, как делить кусок пирога.

Крейн молчала — плотное, напряжённое молчание, почти слышно, как у неё пересохло горло.

— Если человек не враг… готов делиться. Готов искать общее. Но… — и тут чуть приподнял брови. — Всё зависит от того, как пройдут переговоры. Может случиться и так, что общий язык мы не найдём и разойдёмся врагами.

Она сглотнула. Даже запах воздуха изменился: стал более сухим, плотным, будто офис нагрелся на пару градусов.

Она ясно поняла скрытый смысл: если разговор сорвётся — Китай станет для нас настоящим противником.

— Но можешь не волноваться, — продолжил уже мягче, словно рассказывал, что собираюсь приглушить свет в комнате. — Абсолютно уверен, что смогу уладить всё мирно. Мы решим это через диалог.

— Диалог… то есть… нам стоит связаться с китайским посольством? — осторожно спросила она.

— Нет. Пока рано.

— Рано? — она вскинула глаза.

В ответ улыбнулся, слегка отклонившись назад в кресле, чувствуя под ладонью прохладный, гладкий край стола.

Ведь уже говорил тебе. Наш замысел — это появление Дельфийского Оракула.

— Но… разве мы уже не добились шума? Мир и так на ушах… — она опустила взгляд на газету рядом, будто та сама вызвала у неё озноб.

Полосы кричали жирными чёрными заголовками:

«США и Китай столкнулись лбами… мир вступает в новую фазу борьбы за мировое господство»

«Первая валютная война за 30 лет после кризиса фунта… мировые рынки в красной зоне»

Для неё это уже была вершина. Мировой дебют, фейерверк, аплодисменты. А вот для меня — только увертюра.

— Дельфийский Оракул, — сказал спокойно, ощущая, как эти слова словно вибрируют в воздухе, — делает не просто пророчества.

Есть главное условие: к ней должныприходить правители мира. Лидеры. Люди, принимающие решения, от которых дрожит карта земного шара.

Пока они не пришли — Оракул ещё не родился. Мы должны ждать. Терпеливо. Спокойно. До того момента, когда мир сам постучится в дверь.

* * *

А между тем правительство США кипело, как кастрюля с водой, забытая на сильном огне. Лица чиновников были натянуты, шаги резки, воздух в кабинетах — тяжёлый, пахнущий потом, бумагой и отчаянием.

Как только Сергей Платонов объявил о начале атаки, Китай тут же выпалил ответ, жёсткий, как удар металлической дверью:

— Действия Сергея Платонова представляют собой организованный акт финансового терроризма, угрожающий национальной безопасности Китая. Если правительство США позволит ему действовать, это будет расценено как молчаливое одобрение попыток дестабилизировать китайскую экономику.

Вашингтон вздрогнул.

В официальном заявлении они, конечно, держались благородно:

— США уважают принципы свободного рынка. Неправомерно вмешиваться в решения частных инвесторов и финансовых структур…

Ну да. Если бы они возмущались каждый раз, когда Уолл-стрит что-то шортит, биржа бы просто рухнула. На публике — спокойствие. А за закрытыми же дверями — паника.

— Мы не можем оставлять это без контроля! Надо срочно стабилизировать ситуацию! — крики летали по кабинетам, как испуганные птицы.

В сентябре ждали визита китайского лидера. Всё готовили: улыбки, рукопожатия, прессу, атмосферу примирения… А теперь всё рушилось. Хуже того — могла начаться настоящая цепная реакция.

— Китай держит огромный объём казначейских облигаций США. Если они бросят их на рынок…

— Они могут ввести ограничения для американских компаний на своей территории.

— Это ещё не самое страшное! Главный стратегический ресурс сейчас — редкоземельные элементы. А Китай почти монополист. Если они решат перекрыть нам экспорт…

Чиновники в зале извивались, как люди, оказавшиеся в комнате, где пожар уже подбирается к дверям. Пахло тревогой, горячим пластиком и чем-то металлическим, словно воздух стал тяжёлым от ржавчины.

Правительство металось, словно человек, который пытается схватить дым голыми руками. Они звонили и звонили Сергею Платонову, но в ответ раз за разом слышали ровный, ледяной голос его секретарши — ни дрожи, ни сомнения, будто у неё под кожей не кровь, а прозрачный ледяной поток.

— Разве правительство не заявляло, что придерживается принципа невмешательства в финансовый рынок? — спокойно напоминала она. — В таком случае генеральный директор не видит причин обсуждать свои инвестиционные решения.

Слова её звучали как тихий звон стекла — холодно, твердо, без единой трещинки.

— Но ситуация критическая! — голоса чиновников звенели от напряжения, как ржавый металл, который гнут через силу.

— Сейчас, — продолжала секретарша уже почти устало, — даже если Сергей Платонов отступит, это уже мало что изменит.

И это была правда. Маленький снежок, который он пустил с вершины, теперь мчался вниз как громадный ревущий лавинный вал — одна только мысль о нём вызывала чувство холодка в спине. Даже если он бы попытался остановиться, толпа инвесторов, вцепившихся в шорт, уже не собиралась отступать — они чувствовали кровь в воздухе.

— Мы не пытаемся вмешиваться в инвестиции, — оправдывались чиновники, и от их голоса пахло отчаяньем, кислым, как холодный пот. — Речь идёт о национальной безопасности, о международных отношениях!

Секретарша будто на секунду смягчилась, в голосе появился едва заметный оттенок сочувствия.

— Вы, должно быть, хотите услышать прогноз глобальной экономики. Тогда вам нужно обращаться в Институт Делфи. Pareto занимается инвестициями — политикой занимается Делфи.

И вскоре растерянных представителей правительства провели в кабинет Патриции, директора Института. В комнате пахло бумагой, спокойствием и чем-то едва уловимым — будто теплым молоком с корицей, которое подают тем, кого хотят успокоить.

— Нам нужен прогноз, — едва ли не выкрикнули они. — И меры! Что делать, чтобы это не взорвалось дальше?

Патриция улыбнулась так мягко, что напряжение в комнате на миг растворилось.

— Прошу, не волнуйтесь. Всё разрешится мирно.

— Как?..

Она выждала паузу — такую тяжелую, что за окнами даже ветер, казалось, приглушил дыхание.

— Мы можем предоставить исход. Но детали — только для клиентов. Если вам нужна глубокая консультация, подайте запрос официально.

Она говорила тихо, но в её голосе слышалась уверенность человека, для которого хаос — лишь ещё одна форма порядка. На секунду создавалось ощущение, что она видит то, что скрыто за плотным туманом будущего.

— Если мы подадим запрос, — спросили чиновники, — когда получим результаты?

— Это зависит от сложности. И… желательно, чтобы мы могли поговорить с тем, кто принимает финальные решения. Так влияние нюансов будет минимальным.

Так Институт Делфи стал официальным аналитическим центром правительства, а Патриция — человеком, получившим право личных встреч с президентом.

Платонов сдержал своё слово. Он обещал сделать так, чтобы она стала главой организации, достаточно влиятельной, чтобы её принимали на уровне президента. Он сделал это.

И всё же… Патриция чувствовала странное послевкусие, словно съела что-то сладкое, но в глубине языка осталась горчинка.

— Почему же ощущение, будто он меня обвел вокруг пальца? — мелькнуло у неё.

Но нет — её никто не обманывал. Просто то, что она когда-то приняла за красивую метафору, стало буквально живым. Она превратилась в современную жрицу-оракула, чьи слова о грядущих бедствиях слушают мировые лидеры. И от этого у неё по коже пробежал легкий холодок — почти приятный.

Она только вздохнула, когда в кабинет вошёл её секретарь.

— Президент МВФ и Всемирного банка срочно просят о встрече…

— Хорошо", — ответила она, и её голос был ровным, как гладь тёплой воды.

Обе организации теперь тоже находились у Делфи на консультационном обслуживании. И сейчас они буквально утопали в собственных проблемах. Китай не ограничился дипломатическим протестом — он давил со всех сторон, как медленно сжимающиеся тиски.

— Что нам делать? — спросили представители международных структур.

Патриция, словно мудрая наставница, лишь мягко улыбнулась.

— Вы и так знаете.

Они знали. Просто хотели услышать подтверждение, как человек, который ищет знак в ночном небе.

— Оставайтесь верны своему предназначению, — сказала она спокойно. — Делайте то, ради чего вы созданы как международные организации.

И вскоре по миру разошлось их заявление:

— Мы уважаем принципы свободного рынка. Однако сейчас, как никогда, необходима координация между государствами для сохранения устойчивости мировой финансовой системы.

Слова эти легли на мировые биржи, как тяжёлый, но успокаивающий туман.

По сути это означало одно:

«У нас тоже нет чудесной пули. Мы не можем наказать государства, мы не можем заставить их что-то делать. Всё, на что мы способны, — попытаться хотя бы поговорить.»

И это было единственным, что могли выдавить из себя эти слабые, почти беспомощные международные организации.

Мир начал кипеть.

Страны за странами повышали голос, словно в огромном, пахнущем перегретым металлом зале кто-то сорвал тормоза и дал толпе свободу.

— Падение юаня станет катастрофой для всей Азии! Наши валюты посыплются вслед, как домино…

— Это же очевидная валютная манипуляция, откровенный демпинг! Наш экспорт рухнет!

— Почему вы вмешиваетесь в нашу денежно-кредитную политику⁈

Крики летали по миру, как осколки стекла, режущие слух.

Страны-экспортёры чувствовали приближение беды — им чудился запах дешёвого китайского товара, заполняющего их рынки, как затхлая вода, просачивающаяся под дверь. Те, кто займы брал в юанях, едва не плакали — в их голосах стояла солоноватая горечь страха.

Но сильнее всего всех давила неопределённость. Она расползалась, как холодный туман, покрывающий кожу липким инеем. Никто не понимал, где именно ударит следующий финансовый вал.

И вот в такую минуту… Если бы вдруг нашёлся кто-то, кто мог бы заглянуть за край тумана, увидеть то, что скрыто в завтрашнем дне… Или просто тихо, почти ласково, произнести: «Всё будет хорошо.»

И удобным образом такая дверь в будущее уже существовала.

— Да, Институт политики Делфи слушает.

Делфи превратился в тихий центр мировой нервной системы. Не только американские чиновники или международные структуры — даже лидеры зарубежных государств стали обращаться туда за предсказаниями, словно к древнему храму, где стены помнят шёпот веков.

Казалось, что их звёздный дебют подошёл к финалу.

Но Сергей Платонов лишь покачал головой, и от его слов словно повеяло сыроватым ветром.

— Рано. Нужно подождать ещё немного.

— Подождать? Но ведь главы ведущих держав уже сами приходят к нам…

— Нет. Скоро придут другие.

И ждать действительно пришлось недолго.

Посетители потянулись к Делфи снова — но на этот раз это были не президенты, не министры. Двери открывались, и внутрь врывался запах строгости, дорогих костюмов и перестраховки — пришли монстры финансового мира.

— Мы хотели бы получить консультацию по управлению рисками…

Эти люди не торговали политикой. Они управляли капиталом — огромным, тяжёлым, как океанская толща. Пенсионные фонды, суверенные фонды — массивные структуры, от чьих движений дрожали целые рынки.

— Мы не собираемся на этом зарабатывать, — оправдывались они. — Просто часть наших активов привязана к юаню, и нам нужно понять, стоит ли хеджироваться.

Их интерес был не в прибыли, а в сохранности. Они пахли осторожностью, как страховой агент, который всегда держит под рукой запасной план.

Громадные холдинги в юанях висели над ними тяжёлым грузом. Газеты ежедневно пестрели заголовками о падении китайской валюты — слова будто источали холод железа.

Патриция, та самая новая «оракул», выслушивала всех спокойно, её голос был мягким, как тёплый плед.

— Ситуация скоро стабилизируется. Но хедж — это инструмент, созданный именно на такие времена. Делайте то, что считаете нужным.

Хотя истина была проста — их решение уже было принято.

Хеджирование — это страховка. А тот, кто отвечает за триллионы, купит страховку даже тогда, когда ему скажут: «Пожара нет». Просто чтобы ночью спалось хоть немного спокойнее.

Они сбрасывали юаневые фьючерсы, переводили активы в доллары, приобретали пут-опционы, будто укрывались бронёй, каждый по-своему.

Результат не заставил себя ждать.

«Хеджирование юаневых рисков пенсионными фондами приближается к 2 трлн долларов…»

«Премия по CDS Китая выросла на 30 б. п… Давление на юань усиливается»

Падение юаня ускорилось. Хотя сами пенсионные фонды были вовсе не хищниками — наоборот, огромные и спокойные травоядные. Но иногда именно такие громады опаснее хищников: стоит им двинуться, и земля дрожит.

Дом Китая уже трещал под натиском муравьёв, гиен, львов и тигров. И вот теперь на крышу забрались и слоны, и бегемоты.

И лишь тогда Сергей Платонов тихо произнёс:

— Теперь этого достаточно.

— То есть… настал момент?

— Да. Пора начинать переговоры. Свяжитесь с китайским посольством.

Дебют Делфи состоялся полностью. За короткое время они превратили мировую элиту в своих благодарных клиентов.

Цель была достигнута.

И подошло время решать то, ради чего всё это затевалось.

* * *

В сердце политического Китая, там, где за высокими стенами смешиваются запах старого лака, холодного мрамора и напряжённого человеческого дыхания, кипела суета. Огромный зал, служивший одновременно домом и рабочим логовом высшего руководства страны, был набит чиновниками до отказа. Воздух вибрировал от приглушённых голосов и нервного шуршания бумаг.

Собрание вёл вице-премьер Лю Вэйган — человек, на плечи которого легла задача остановить бурю. Но его лицо, жёстко подсвеченное потолочными лампами, было будто высечено из камня тревоги: губы сжаты, брови сведены, пальцы то и дело нервно касались стакана с остывшим чаем.

— Мы больше не можем тянуть! — сорвался он голосом, в котором звенел металлический надлом. — Чем дольше ждём, тем быстрее разрастаются эти чёртовы короткие позиции. Они растут, как проклятый снежный ком!

Прошло около двух недель с тех пор, как Сергей Платонов объявил о своей массированной атаке. Сначала казалось, что эта игра — лишь развлечение крупных хедж-фондов. Но потом в движении начались тяжёлые шаги: институционалы, фонды, даже консервативные игроки. Масса ставок перевалила за 150 миллиардов — тяжёлый, давящий вес.

Народный банк Китая отчаянно скупал юань, пытаясь удержать курс, будто руками останавливая лавину.

— Мы уже спалили 250 миллиардов! — выкрикнул один из экономических советников, глаза его блестели от бессонных ночей. — Ещё немного, и половины наших резервов просто не станет!

Они тушили пожар, но стены всё равно трещали, и запах гари становился всё резче.

Дипломаты тоже приносили дурные вести.

— Давление растёт, — докладывал представитель МИДа, от волнения дыша так тяжело, будто он бежал сюда всю дорогу. — Торговые партнёры требуют заранее предупреждать, если мы собираемся девальвировать юань…

Китай уже использовал все каналы, проклиная публично «финансовый терроризм Сергея Платонова», но ни разу не сказал ни «да», ни «нет» о возможном снижении курса. Эта туманная тишина только разжигала огонь паники.

Даже союзники начали страховаться — продавали фьючерсы, покупали хедж, будто на всякий случай готовились к шторму. По сути, они тоже становились участниками давления на юань. Предательство? Нет — просто инстинкт самосохранения.

Лю Вэйган стиснул зубы так, что послышался едва уловимый хруст.

— Если бы мы начали раньше…

План Пекина был изначально прост и элегантен: добровольно ослабить юань. Но Платонов оказался быстрее. Теперь всё перевернулось с ног на голову.

— Если снизим курс сейчас… — сказал кто-то, голос дрожал от ярости, — это будет выглядеть так, будто мы прогнулись под западный капитал!

Если бы Китай сделал это первым — можно было бы подать всё, как «стратегическую корректировку ради экспорта». Красивый жест сильной державы.

Но теперь это выглядело бы как знак поражения.

— Мы снова склоняем голову? — гулко отозвался другой чиновник. — Как народ это примет⁈

Тут же, как тень, в воздух поднялось слово, от которого в Китае холодеют сердца: «век национального унижения». Опиумные войны. Навязанные договоры. Пинки колониальных держав. И вот теперь, когда страна наконец поднялась, запах того унижения вдруг снова ощутимо повис в воздухе.

Если бы Китай проиграл сейчас — виновными сделают правительство. И не просто правительство — саму идею силы.

— Так что же вы предлагаете? Держать курс любой ценой? — осторожно спросил заместитель министра финансов, чьи пальцы дрожали, когда он переворачивал страницу отчёта.

Он замолчал, а затем выдвинул главный аргумент — холодный, как сталь.

— Вы ведь не забыли, почему мы вообще заговорили о снижении курса?

В комнате стало так тихо, что было слышно, как гул кондиционера вибрирует в металлической решётке.

— На нас смотрит весь мир. И многие уже почувствовали присутствие «Тени». Если продолжат копать…

— Если раскроют истинную сути «Тени», — сказал кто-то, едва шепча, — рынок рухнет в панике. Нам нужно отвлечь внимание. Срочно.

В этом и заключалась главная причина возможной девальвации — увести взгляды, дать рынку другую цель для обсуждения.

— И потом, — добавили экономисты, — снижение курса — самый быстрый способ заткнуть дыру. Дешёвый юань принесёт валюту через экспорт. Быстрее любых реформ, быстрее любых обещаний.

Им нужно было собрать деньги. Много. Быстро. Чтобы погасить то, что скрывалось в тени.

Из груди Лю Вэйгана вырвался глубокий, глухой вздох, словно из него выкачали воздух.

— Значит… избежать этого нам не удастся…

Решение, казалось, висело в воздухе, густом и душном, словно спертый запах старой бумаги, разогретой настольными лампами. Заместитель министра, скосив глаза на разложенные перед ним папки, говорил твердо, почти сухо, будто стучал костяшками пальцев по деревянной столешнице:

— Если уж идти этим путем, надо хотя бы смягчить последствия.

Он провел ладонью по шероховатой бумаге документов, словно пытаясь стереть тревогу, въевшуюся в строки отчетов.

— Самое разумное сейчас — негласно выйти на переговоры с теми, кто играет на понижение. Договариваться, шаг за шагом опуская курс…

Но едва его голос стих, в воздухе взвилось раздраженное фырканье. Вице-премьер почувствовал, как поднимается жар в груди, и бросил взгляд, полный горькой усмешки:

— Переговоры? Ты забыл, с кем имеешь дело? С Сергеем Платоновым.

Имя прозвучало тяжело, гулко, словно удар по пустой металлической бочке. Разговор оборвался — заместитель министра нахмурился, не найдя слов.

Кто такой этот Сергей Платонов? Человек, который уже однажды смял их фондовый рынок и теперь разжёг валютную войну. Его в коридорах власти называли коротко и неприятно — «бешеная собака». И в этом определении не было преувеличения: кто еще способен наброситься на целую державу без малейшего повода?

Но всё же именно с этим человеком им предстояло бы вступать в переговоры. Представить себе разумный разговор с ним было так же трудно, как представить мирный рык волка, захлопнувшего пасть в сантиметре от лица.

В этот момент кто-то за столом тихо, но отчетливо произнес:

— А что если его просто убрать?

Эти слова проскользнули по комнате, как ледяной сквозняк. Заместитель министра иностранных дел вскочил так резко, что стул жалобно скрипнул по полу:

— Ты что несешь! Сергей Платонов сейчас под пристальным взглядом всего мира! Если он «исчезнет», все пальцем на нас укажут! Мы и так вот-вот входим в корзину СДР МВФ — и тут такое? Хочешь, чтобы на нас повесили ярлык страны, где любой, кто трогает курс, пропадает бесследно? Это будет пожар, который мы не потушим!

Военный, не моргнув, пожал плечами, словно обсуждал не судьбу человека, а неисправный механизм:

— Я не про ликвидацию. Скорее… социальная смерть.

Эти слова, наоборот, зазвучали мягко, почти ласково, но от этого только холоднее стало в комнате. Вице-премьер приподнял голову, и в глазах его мелькнул тонкий, опасный блеск.

Он повернулся к руководителю разведки:

— Ты ведь начал копать под него заранее. Говорил, что у Платонова есть следы хищений?

Вопрос был надеждой, протянутой как спасательная веревка.

Но разведчик тяжело выдохнул, будто нес на плечах каменный мешок:

— Нет… не хищения. Он тратил собственные деньги. Более того… всё ушло на оплату лечения людей без страховки, с редкими заболеваниями.

Комната будто сжалась. Несколько человек переглянулись — недоверие смешалось с растерянностью. В голове никак не укладывалось: человек, развязавший финансовую бурю, тратит миллионы на больных детей и взрослых, о которых никто не вспомнит?

— И это была внушительная сумма, да?

— Остальное, похоже, он вложил в исследования редких болезней. Он влил миллиард долларов в рискованный проект — разработку методов лечения с применением ИИ…

Молчание простерлось над столом, тяжелое, как туман перед грозой.

Нацсоветник первый нарушил его, тихо пробормотав:

— Хитрец.

Он постучал пальцами по столу, будто проверяя его прочность.

— Он специально заранее подготовил все эти «добрые дела». Понимал, что однажды его начнут копать. Это… предупреждение."

— Предупреждение?

— Да. Тихий намек: «Копайте сколько хотите, ничего не найдете».

— Ты уверен, что это предупреждение?

— Посмотрите на его поведение. Он никогда не реагировал пассивно. Только расчет, только инициативные удары. Человек, который первым объявляет валютную войну, — это же не тот, кто будет спокойно сидеть и ждать. Представьте, что он сделает с теми, кто полезет в его прошлое?

По комнате прошел едва уловимый толчок — страх, который никто не хотел показывать, но каждый почувствовал.

Потому что невозможно предсказать, как поведет себя бешеная собака, когда залезут в ее логово.

Кто-то осторожно предложил:

— Тогда… может, ударим по его алгоритму?

— По алгоритму?

— Ну да. Даже если он гений, он не мог построить систему в одиночку. Должны быть разработчики. Через них можно выяснить слабости. Если в системе есть брешь — можно обвинить его в дестабилизации рынка.

Но разведчик, словно уже знал конец этой истории, опустил голову:

— Разработчик умер.

— По крайней мере, удалось узнать, кто он?

— Да. В начале 2014 года Платонов купил ноутбук умершего программиста у семьи за 5 миллионов долларов. Сказал, что когда-то поручал ему важный проект и опасается утечки закрытых данных.

Слова прозвучали так ровно, что стало ясно — след тупиковый.

Разработчик, вероятнее всего, действительно создал этот алгоритм. Но теперь, когда он в земле, любые слабости системы похоронены вместе с ним.

И от этого в комнате снова стало душно, как будто воздух пропитался запахом ржавчины и безысходности.

Тяжелое, тягучее молчание заползало в комнату, будто сырой ночной туман, когда кто-то из сидящих процедил сквозь зубы:

— Черт побери… будь он жив, мы бы, может, и вытянули из него что-нибудь.

Фраза повисла в воздухе, как запах гари после взрыва. Стало еще мрачнее, будто лампы над столом начали тускнеть сами по себе.

И вдруг — резкий, сухой стук.

Кнок-кнок!

Дверь чуть дернулась, потом распахнулась, и на пороге показался молодой секретарь. Он словно привнес с собой порыв холодного воздуха, пахнувшего улицей и мокрым асфальтом.

— Прошу прощения, товарищ вице-премьер, из Вашингтона пришло срочное сообщение.

Лю будто ощутил, как раздражение буквально поднимается по позвоночнику горячей струей. Он отрезал, не поднимая глаз:

— Я же сказал — пускай сами разбираются с дипломатией. У нас сейчас дела есть поважнее…

Секретарь сглотнул, бумага в его руках тихо зашелестела.

— Это… Сергей Платонов из Pareto Innovation. Он связался с посольством.

Тишина упала, как если бы кто-то пустил в комнату тяжелый мешок с песком.

— … Что? Ты сказал… Сергей Платонов?

— Да, все верно.

— И чего же он хочет?

Секретарь выглядел так, будто говорил что-то невероятное:

— Он предлагает перемирие.

Слово «перемирие» будто оттолкнулось от стен и разнеслось эхом. Все лица вокруг мигом изменились — кто распахнул глаза, кто замер с приоткрытым ртом.

* * *

В вашингтонском офисе Pareto воздух был густой от запаха кофе, напряжения и работающих серверов. Секретарь по имени Николь пыталась как можно сдержаннее докладывать:

— Китайская сторона предложила и время, и место. В этот четверг, в их посольстве…

Но договорить ей не дали. Реплики посыпались, как горох по столу.

— В посольстве? Да вы что, с ума сошли!

— Ну ладно вам, что они там сделают? Если захотят что-то провернуть, они это сделают не там…

— Да вы подумайте! Они же его не отпустят! Шагнет туда — и всё, останется там навсегда!

— Сначала задержат, потом будут давить… возможно, и пытки…

Сотрудники Pareto фантазировали об ужасающих вещах с такой легкостью, будто обсуждали кино. Я — Сергей Платонов — не вмешивался в этот хор страха и нервов, а повернулся к Николь:

— Они хоть как-то давили? Звучали агрессивно?

— Нет. Наоборот. Гарантировали безопасность, и даже сказали, что готовы изменить место, если мы не уверены.

То есть — блефовали. Вызывали меня к себе, будто заманивали в логово, надеясь, что сам клюну на приманку.

Естественно, идти в «их» территорию даже и не собирался.

Посольство — вроде американская земля, но по факту их дом со своими законами. Если бы что-то произошло, они бы спокойно сказали: «По нашим законам это не преступление».

Нет уж.

— Тогда место выбираем мы.

Но в голове не вспыхнуло ни одной подходящей локации. Каждое место либо слишком публичное, либо слишком изолированное, либо слишком предсказуемое. Безопасность должна быть абсолютной, а встреча — тихой, без лишних глаз.

Я уже начал перебирать варианты, когда Гонсалес поднял голову:

— Могу заняться этим.

Честно говоря, напрягся. Интересы Гонсалеса в основном вращались вокруг выпивки, женщин и азартных игр. Трудно было ожидать, что его источник даст место, где тебя не похитят между вторым и третьим этажом.

Но…

— Есть агентство, которым моя семья всегда пользуется в Штатах.

Фраза прозвучала неожиданно солидно. Если уж состоятельная латиноамериканская семья кому-то доверяла вопросы безопасности, значит, люди там серьезные.

— Ладно. Поручаю это тебе.

* * *

Прошло несколько часов, прежде чем в офис вошел массивный мужчина. С порога чувствовалось, как его присутствие меняет воздух: пахло кожей, оружейным маслом и чем-то металлическим, едва уловимым. На руках — шрамы, выглядывающие из-под формы; на лице — спокойствие человека, который видел слишком много.

Гонсалес сиял, словно представлял суперзвезду:

— Тим Слэйер. Он будет отвечать за безопасность Сергея на всей встрече.

И принялся перечислять его боевую биографию — впечатляющую, как список подвигов из военной хроники.

Бывший боец спецназа США. Участвовал в операциях против южноамериканских картелей. Работал в частных армиях на Ближнем Востоке. Знал тактическую работу так же уверенно, как другие знают таблицу умножения.

Он стоял спокойно, выпрямившись, будто уже оценивал обстановку — вентиляцию, возможные укрытия, углы обзора.

И от этого запах опасности и профессионализма стал почти осязаемым.

Он вошёл так, будто вместе с ним в помещение прокатилась невидимая волна холода. Казалось, что воздух уплотнился, стал вязким, словно густой туман перед рассветом. В тот момент поймал себя на мысли: «Да он же сам ходячее оружие.» В нём ощущалась тишина хищника, который слишком хорошо знает, как выглядит последняя секунда на лице врага. Даже запах от него был особым — смесь металла, машинного масла и свежего кожаного снаряжения.

Слэйер молча развернул огромную карту; краешки её чуть поднялись, и едва слышно хрустнула плотная бумага. Свет лампы поблёскивал на её лаковом покрытии, будто на гладкой поверхности воды.

— Если мне скажут похитить вас в Нью-Йорке, — произнёс он тоном врача, ставящего диагноз, — скажу, что это возможно где угодно. Тут, — он стукнул пальцем по карте, — человек может исчезнуть в толпе, как капля дождя на мокром стекле. И никто не заметит.

По спине пробежал неприятный холодок, будто кто-то приложил к позвоночнику ледяную монету.

— В похищениях важно не предотвратить сам момент, — продолжил он, — а обеспечить возможность вытащить вас обратно. А для этого нужна абсолютная видимость. Представьте голую равнину, где нет ни одного дерева.

— И есть что-то похожее рядом с Нью-Йорком? — спросил его, хотя уже начинал догадываться.

— Есть аналоги.

Он ткнул в карту в сторону голубой, почти сияющей области.

— Море.

* * *

Через двое суток всё было готово.

Место встречи — океанская гладь, бескрайняя, пахнущая солью, водорослями и чем-то свежим, почти металлическим. Ветер срывал с волн белую пену, и она летела в воздухе, щекоча кожу.

По плану Слэйера процедура встречи была намеренно запутанной, как старинный шпионский ритуал.

Сначала яхта уходила ровно на ту точку, что была заранее согласована, и замирала там, покачиваясь на мягких волнах. Затем две группы — наша и китайская — подходили на отдельных катерах. Моторы гулко урчали, отдавая вибрацией в грудную клетку.

Обе команды безопасности поднимались на борт, будто врывались в стерильную лабораторию, и прочёсывали яхту от носа до кормы. Экипаж — проверенный, нервный, с запахом солнцезащитного крема и морской соли на одежде — пересаживали к нам.

И только затем я и китайские представители должны были ступить на яхту. Так, чтобы остались только мы — без свидетелей, без лишних ушей. Лишь шум волн о корпус и далёкий крик чаек.

От Китая приехали двое.

Первый — спокойный, словно утренний туман, мужчина с мягким голосом и аккуратными жестами. Второй — средних лет, с острым, цепким взглядом, будто он режет собеседника глазами.

Более приветливый мужчина протянул руку:

— Посол Ян Цингуй. А это…

— Знаю. Вице-премьер Лю Вэйган, верно?

То, что человек его уровня приехал лично, говорило одно: дело пахло политическим керосином.

— Хорошо. Значит, будут полномочия решать на месте.

Это было даже выгодно мне: сегодня мне предстояло не только убедить их, но и попросить кое о чём. Если бы пришёл один посол, ему пришлось бы писать наверх. А Лю решал судьбы быстрее, чем некоторые заполняют документы.

Я улыбнулся, протягивая руку:

— Рад познакомиться.

Но Лю даже не дрогнул. Его глаза были холодные, как стекло в мороз. Он резко бросил пару фраз на китайском, словно сматерился:

«…»

Посол тут же перевёл:

— Вице-премьер говорит, что раз встреча неприятная, он предлагает перейти сразу к делу.

— Неприятная? Значит, моё предложение вы поняли не до конца. Я ведь предложил перемирие.

Лю ответил ещё несколько резких слов.

Пока перевод шёл туда-сюда, внимательно следил за выражением его лица. Сначала скука. Потом, увидел это отчётливо, в глазах сверкнула лезвием настороженность.

— Он говорит, что перемирие предлагают только по двум причинам: когда поражение неизбежно или когда победа обеспечена. Но сейчас ни одно из этих условий не выполнено.

Посол чуть наклонился:

— Значит, остаётся третье объяснение. У вас есть козырь.

Конечно. Политики не дураки. Они всегда мыслят на два хода вперёд.

— Козырь… — повторил я, будто пробуя слово на вкус.

— Он спрашивает, есть ли он у вас.

— Есть нечто мощное. Но это не оружие. Не для атаки.

Посол начал переводить, но я резко поднял ладонь, останавливая его. Повернулся прямо к Лю, взгляд в взгляд, дыхание в дыхание.

— Дело в том, что знаю о Тени.

Каюта мгновенно наполнилась абсолютной тишиной. Даже шум волн будто приглушился.

На лице Лю дёрнулся едва заметный нерв. Я же ухмыльнулся уголком губ.

— Ты ведь понимаешь английский, верно?

Глава 7

В ту же минуту, когда Сергей Платонов произнёс своё тихое, но звенящее в воздухе «Я знаю о Тени», вице-премьер Лю Вэйгань едва заметно дёрнулся, будто кто-то ударил его под дых. Он попытался скрыть смятение за стеклянным блеском своих аккуратных очков, но пальцы, лежавшие на подлокотнике, выдали лёгкую дрожь.

Ещё миг назад он был уверен, что всё идёт по привычному сценарию. Морской ветер лениво бился в стены каюты, пахло тёплой солью, машинным маслом и дорогим одеколоном — аромат, который обычно помогает ему держать голову ясной. Он был убеждён: сейчас Платонов начнёт торговаться о курсе валют, намекать на закулисный союз, предлагать ту самую схему, которую китайская сторона так жаждала — согласованный обвал курса ровно на пять процентов, чтобы потом остановиться и устроить красивую имитацию противостояния.

В такой игре у каждой стороны была бы своя выгода. И, конечно, Платонов непременно потребовал бы баснословную компенсацию за участие в «театре», а значит — за преступное вмешательство в экономику государства. Именно поэтому очки вице-премьера были вовсе не очками, а высокотехнологичным устройством прослушки, созданным секретным бюро военной науки. Он собирался поймать Сергея на шантаже, получить запись, прижать к стенке — и держать под контролем хоть всю жизнь.

Но теперь всё пошло к чёрту. Всего одно слово перевернуло стол.

Тень.

Лю Вэйгань судорожно втянул воздух, ощущая, как запах морской воды стал резче, а воздух вокруг — будто холоднее. Он даже не сразу понял, что задержал дыхание. Платонов же смотрел на него спокойно, почти насмешливо, словно видя сквозь слой дипломатических масок.

— Ты ведь понимаешь английский, верно? — мягко спросил Сергей, словно констатировал очевидный факт.

Вице-премьер едва заметно щёлкнул глазами. Он выдал себя мгновением раньше, чем переводчик успел открыть рот. Но он нашёл в себе силы вернуть лицу прежнюю невозмутимость и ответил уже по-английски, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Откуда вы узнали? О том, что я говорю по-английски.

Его тон был почти обиженным — будто его застали за школьной шпаргалкой, а вовсе не потому, что Сергей случайно коснулся темы, которой касаться никто не должен.

Платонов улыбнулся — тепло, почти дружелюбно.

— По вашему выражению лица. Когда переводчик повторял то, что вы и так поняли, вы выглядели скучающим. А когда переводили ваши слова… вы смотрели так, будто проверяете чужую домашнюю работу.

Слегка презрительный смешок дрогнул в уголках губ Лю Вэйганя.

— Ловко подмечено. И как думаете, почему предпочёл притвориться, будто английского не знаю?

— Причин может быть много, — Сергей чуть наклонился вперёд, и стул под ним тихо заскрипел. — Это может быть попытка психологического давления. Желание скрыть часть информации — ведь тон, выбор слов, даже паузы многое выдают. А может, вы просто пользуетесь временем перевода, чтобы выстроить мысли.

Тонкая тень уважения сверкнула во взгляде вице-премьера.

— Проницательно.

Он всё ещё старался выглядеть спокойным, но внутри него бешено работал холодный, натренированный ум. Играть на опережение было невозможно — слишком опасный термин прозвучал из уст Платонова. Слишком тайный. Слишком разрушительный.

И сейчас Лю Вэйганю нужно было одно — время. Хоть несколько секунд тишины среди запаха солёного ветра и приглушённого гула дизелей, чтобы решить, что же ему говорить дальше.

Тишина в каюте будто стала плотнее, словно воздух сам насторожился. Морская волна за бортом мерно шлёпала в корпус яхты, разливая в воздухе запах соли, водорослей и влажного металла. Вице-премьер Лю Вэйгань сидел неподвижно, но напряжение исходило от него, как жар от раскалённого камня. Удивительно, как быстро в комнате сменился аромат: тёплый древесный одеколон начал тонуть под острым запахом тревоги, едва услышанной только теми, кто сидит рядом.

«Пока… это, скорее всего, просто разведка», — прозвучало внутри будто чужим голосом. Возможно, у Платонова была лишь крошечная зацепка, и этим разговором он пытался прощупать почву, определить реакцию китайского правительства, посмотреть, где промнётся металл.

Если так, оставалось одно: выглядеть равнодушным. Показать, что сказанное — мелочь, буря в стакане. Вдохнуть терпкий запах морского воздуха и изобразить скуку. Стоило сделать вид, что слова о Тени не имеют веса — и Сергей Платонов, вероятно, перестал бы давить, решив, что вопрос пустяковый.

Ведь невозможно, чтобы он знал, кто именно скрывается за этим именем.

Но следующая фраза разрезала воздух, как острый нож по тонкой плёнке поверхности воды:

— А разве не любопытно, кого именно имел в виду, говоря о Тени?

Слишком прямой удар. Слишком точный. Притвориться глухим теперь казалось неестественным, фальшиво-картонным.

— Тень… слишком расплывчатое слово, — прозвучало ответом, сопровождаемое ленивым взмахом руки. — Неясно, о чём речь. Это может быть что угодно: нелегальные фонды, серые политические фигуры…

Платонов слегка улыбнулся, словно уже знал, что собеседник блефует, и заговорил размеренно, с той опасной мягкостью, которой обладают только уверенные люди.

— Скоро Институт Дельфи опубликует отчёт о китайской экономике. Точнее — о теневом банкинге.

Сердце Лю Вэйганя почти ухнуло вниз, оставив тёплый след под рёбрами. Но долгие годы в политике вылепили ему лицо, способное каменеть по желанию. Он опустил взгляд, будто размышляет о чём-то незначительном, и пробормотал, точно обсуждал погоду:

— Теневой банкинг, значит…

— Это система неофициального кредитования, не отражённая в финансовых документах, — лениво уточнил Платонов.

— Знаком с понятием. Но почему это должно быть для меня чем-то примечательным?

Рука вице-премьера безразлично скользнула по столешнице, под пальцами хрустнула песчинка соли. А Платонов продолжил, будто рассматривал интересного жука:

— Раз знакомы — прекрасно. А то была мысль, что публикация отчёта может, знаете… задеть Китай. Но раз особых проблем нет, отчёт отправим в мировые СМИ, как и планировали.

Спокойный тон звучал как издевательство.

Но равнодушие теперь не спасало. Пришлось задать вопрос:

— Тем не менее… стоит выслушать. На всякий случай. Что именно будет в этом отчёте?

* * *

Арочный проход каюты отбрасывал на стол дрожащую полоску света — волны мягко покачивали яхту. Гул двигателя под полом был похож на далёкое ворчание зверя. Пальцы касались холодной металлической ручки кресла, и в этом холоде ощущалась странная ясность.

— Знаете о том, что в Китае сейчас бешено растёт популярность WMP — инвестиционных продуктов? — спросил Платонов как бы между прочим.

— Инвестиционные… конечно знаком. Обычные финансовые инструменты, — прозвучало в ответ, всё ещё в тональности наигранного непонимания.

Знакомая реакция человека, чью слабость невежливо вытащили на свет. Такое встречалось не раз. В такие моменты люди инстинктивно закрываются, будто перья у птицы встали дыбом.

Но уступать сейчас означало бы потерять всё.

— Как известно, WMP продаются банками как привлекательная альтернатива обычным вкладам, — голос Платонова был спокойным, тёплым, но от этого лишь опаснее. — Процент по вкладам — около 2% в год, а WMP дают от 4 до 6, иногда и 8%. Потому народ их и обожает.

Сквозь иллюминатор тянуло сыростью, двигатель вибрировал под ногами, будто напоминая: всё происходит прямо сейчас, далеко в море, где никто не поможет.

— А какое отношение это имеет к этому вашему теневому банкингу?

На это Платонов только чуть качнул головой — мол, всё впереди.

— Большинство думает, что WMP — это те же вклады, только с большими процентами. Но это не депозиты. Это инвестиции. Потеря капитала возможна. И никто не обязан компенсировать убытки.

Слова ударили в пространство, как струйный порыв холодного ветра.

И ведь правда — вклады защищают, а WMP нет.

Но люди этого не понимают.

И это было лишь началом.

Тяжёлый воздух в каюте будто дрожал, пропитываясь запахом солёного ветра, влажного металла и той нервной горечи, что исходит от людей, привыкших скрывать страх под слоями дипломатической выдержки. За тонкой переборкой глухо перекатывались волны, мягко, но настойчиво ударяясь в корпус яхты, словно напоминали: вокруг — пустота, простор моря, где любое слово звучит громче, чем на суше.

— Почему? — этот вопрос прозвучал будто невысказанным эхом, колыхнув воздух.

Да потому что WMP продают государственные банки. Когда такие банки улыбаются и рассказывают людям о «надёжных и доходных» продуктах, толпа верит без колебаний: раз государство рядом, значит, деньги в безопасности. Запах парфюма чиновников будто смешивается с ароматом доверия, которым пахнет любая государственная структура для простого человека.

Гул мотора смягчился, и в звенящей тишине вновь прозвучал голос:

— Знаете, какого объёма достиг рынок этих продуктов?

Ответ вице–премьера Лю Вэйганя медлил, словно застрял в горле.

Словно ему приходилось вытаскивать его из себя пинцетом.

— Это…

— А наши оценки, — мягко, но отчётливо произнёс Сергей Платонов, — ставят его на уровне примерно 3,5 триллиона долларов. Почти целая экономика Германии.

Словно кто-то приоткрыл иллюминатор, и порыв холодного ветра ударил в комнату: тишина после этих слов была именно такой — хлёсткой и ледяной.

Наконец раздалось натужное:

— И что? Китай — экономическая сверхдержава.

— Величина сама по себе не беда, — продолжил Платонов, и в его голосе чувствовалось лёгкое сочувствие, от которого метал внутри только сильнее дрожал. — Главное — куда течёт этот океан денег. По нашим оценкам, около 60% оседает в корпоративных займах. Остальное уходит в недвижимость и инфраструктуру. И всё это записано как инвестиционные продукты, а не как кредиты.

Под пальцами вице-премьера скрипнула крошечная песчинка соли, будто подчёркивая масштабы: невидимые, но острые.

А значит, объём неконтролируемого кредитования равен экономике Германии. И это всего один вид теневого банкинга.

Если добавить остальные серые схемы — сумма поднимается выше восьми триллионов. Огромный, тяжёлый, вязкий поток денег, текущий в темноте.

— Но самое неприятное другое, — едва слышно продолжил Платонов. — Значительная часть этой конструкции работает почти как пирамида.

Стул вице–премьера слегка скрипнул, будто отпрянул от этих слов.

— Что⁈

— Нет-нет, — руки Платонова легко рассекли воздух, словно успокаивали. — Это не мошенничество. Активы реальные. Но структура движения средств до боли напоминает классическую финансовую пирамиду.

Море за бортом в этот момент качнулось чуть сильнее, и яхту повело едва заметной дугой. Тонкая дрожь прошла по полу, как нервный тик.

— Видите ли, — голос Платонова стал тише, будто рассказывал секрет, — WMP обычно живут около года. А вот строительные проекты возвращают деньги через пять, а то и десять лет. Получается, чтобы выплатить старым инвесторам, приходится брать деньги у новых.

Запах сырой древесины, которой были отделаны стены каюты, будто стал резче.

Классическая схема: перекладывание долга с одной руки на другую.

От этого мостик держится… пока держится. Но стоит ему ослабеть — и всё летит в пучину.

— Допустим, — пробормотал вице-премьер, — проекты в итоге окупаются…

— Вот только беда в том, — Платонов сделал короткую паузу, позволяя звукам моря заполнить тишину, — что рынок недвижимости рушится.

Картина всплыла сама собой: бетонные коробки на горизонте, холодные и пустые, затянутые пылью; города без людей, дома без света, улицы без шагов. Те самые призрачные города, появляющиеся один за другим.

Когда-то государство само разогнало этот маховик: после кризиса — массированные вложения, строительный бум, бешеный рост. Цены взлетали — вдвое, втрое за один год. Пахло свежим бетоном и лёгкими деньгами.

И тогда разработчики ринулись строить. Десятки, сотни, тысячи проектов.

А потом перебрали с мощностью.

Предложение распухло до болезненного вздутия: городов стало больше, чем людей, способных в них жить.

И вот — теперь, когда рынок захлёбывается от избытка, когда очевидно, что спрос иссяк… застройщики не могутостановиться. Они завязли, как в трясине: бросить — значит утонуть; продолжить — тоже путь ко дну.

Банки смотреть на это не хотят. Слишком рискованно давать кредиты тем, кто стоит на грани.

И тогда они идут в тень.

И вот где начинается настоящее гниение.

— То, что похоже на пирамиду, — хотя и держится на реальных активах, — всё же требует, чтобы в конце был доход, — голос Платонова стал странно мягким, почти сочувственным. — Но что произойдёт, если проекты достроят… а прибыли не будет?

Где-то в глубине корпуса мягко ударила волна.

Система рухнет. Неудержимо. Неотвратимо.

И никакая тень уже не спрячется.

Глухой, почти вязкий воздух кабинета словно напрягся, когда произнёс:

— В тот момент всё станет ничем не лучше обычной пирамиды.

Слова повисли, будто тяжёлые капли перед грозой. Потом медленно вдохнул — в нос ударил запах тёплого чая, застоявшегося на столе, и лёгкой пыли, которой пропитаны старые бумаги.

— Мы стоим только в самом начале этого обвала. Через три-пять лет ситуация станет куда мрачнее.

Говорил ровно, но в груди уже нарастало ощущение, что мир слегка покачивается. Под тяжестью цифр даже воздух становился плотнее.

— Крупные строительные концерны и мелкие региональные банки, вовлечённые в этот круговорот, один за другим начнут рушиться.

Скрипнула ручка кондиционера — будто в подтверждение моих слов. Но, конечно, ничего не случится прямо сейчас. Машина идёт на полной скорости, и её инерция велика.

— Мы хотим предупредить о надвигающейся буре.

В голосе звучала твёрдость, почти нравственная уверен­ность. На секунду мне даже показалось, будто под ногами вибрирует пол — настолько ощутимым было напряжение.

— Это ничем не отличается от финансового кризиса. Это пирамидальная структура — простите, прозвучало жёстко — пирамида, куда бездумно загоняются рисковые деньги, оседающие в недвижимости.

В этот момент вице-премьер резко поднял ладонь, призывая меня замолчать. Его лицо стало пепельно-серым, словно его только что окатили холодной водой.

— Вы хотите сказать… что собираетесь официально выпустить доклад, где сравните теневой банковский сектор Китая с ипотечным кризисом и… с финансовой пирамидой?

— Это пирамида в структуре, а не в умысле. Разница есть.

— Да какая, чёрт возьми, разница сейчас⁈ Вы понимаете, какие последствия вызовет такой доклад⁈

Естественно прекрасно понимал. Даже сквозь ровный гул кондиционера чувствовалось, как падает температура в комнате.

Если Институт Делфи, который когда-то предсказал дефолт Греции, назовёт это пирамидой — кто рискнёт оставить там свои деньги?

Инвесторы в эти продукты бросятся забирать средства, как люди бегут из горящего здания.

А структура WMP держится ровно на том, что внутрь постоянно вливают новые деньги. Приток прекратится — и всё рухнет.

А вместе с этим рухнут и девелоперы, которые уже давно не могут получить кредиты в обычных банках и держатся только на теневых схемах.

— Это неизбежное будущее: волна банкротств.

Она всё равно накроет всех — я лишь предлагаю ускорить приближение того, что уже предрешено.

Но тут взгляд вице-премьера стал ледяным, почти убийственным.

— Вы… вы что, шантажируете нас?

Он так сверкнул глазами, будто готов был схватить меня за горло. Я поднял руки — жестом человека, который и мухи не обидит.

— Шантаж? В реальности лишь хочу донести до инвесторов правду и помочь им уменьшить потери…

— Не несите чушь! Вы собираетесь разнести по миру разрушительные сведения — как это не шантаж⁈ Для этого вы меня вызвали? Чтобы мы вам заплатили за молчание⁈ Думаете, вам это сойдёт с рук⁈

Я изобразил искреннее возмущение, даже обиду.

— По-моему, вас кто-то ввёл в заблуждение. Институт Делфи — это аналитический центр. У нас есть два направления работы. Первое — бесплатное: мы публикуем отчёты с информацией о так называемых «Чёрных лебедях» — то есть о рисках, которые мир обязан знать. И публикуем их свободно.

Лицо вице-премьера перекосилось, будто начал рассказывать о погоде в самый неподходящий момент. Но всё равно продолжил, даже чуть наклонившись вперёд, чувствуя запах лака от его массивного стола.

— Второе направление — это платные консультации. Мы разрабатываем индивидуальные решения и стратегии, которые помогают государствам проходить сквозь кризисы.

Вот мы и подошли к самому важному.

Вице-премьер наконец уловил смысл происходящего. В его тяжёлом дыхании слышалась смесь ярости и осознания.

— Вы… хотите сказать…

— Да. Именно это. В сложившейся ситуации подумал, что вам может понадобиться наша платная работа. Поэтому и попросил о встрече. Никакого шантажа.

Тут же мягко улыбнулся. Понимаете, действительно пришёл не шантажировать.

А пришёл продавать.

Институт Делфи должен стать тем советником, к которому обращаются самые сильные державы мира. И если смотреть на карту глобальной экономики трезво, очевидно: без Китая — одного из её главных двигателей — такой список клиентов будет неполным. Именно поэтому с самого начала рассчитывал, что рано или поздно они окажутся у меня за столом переговоров.

Но разговор пошёл иначе.

— Вы хотите, чтобы мы пользовались консультациями Института Делфи?

Вице-премьер произнёс это так, будто обсуждал не стратегию спасения экономики, а бессмысленную трату времени. И, честно говоря, его можно было понять. Сейчас весь мировой зверинец, благодаря моим же усилиям, танцевал чечётку по крыше китайского дома. Не самая подходящая атмосфера для того, чтобы подписываться на дорогостоящее обслуживание.

— Сначала вы даёте яд, а потом предлагаете противоядие — так?

На это лишь пожал плечами и ответил спокойно, почти лениво, хотя в комнате уже витал терпкий запах нервного пота и электрического напряжения:

— Лучший антидот всегда делает тот, кто готовил яд. Если противоядие создано тем же мастером, разве не логично доверять именно ему?

Он молчал, сжав губы в тонкую линию.

— И разумеется, вовсе не варил ваш яд. И не создавал ваш теневой банковский сектор. Не подталкивал людей к покупке этих чертовых WMP.

Но факты оставались фактами: китайская конструкция покачивалась, как старый шкаф, забитый слишком тяжёлыми вещами.

И всё же, когда закончил своё краткое изложение, ответ прозвучал коротко и жёстко:

— Мы отказываемся.

Но отступать от такого вовсе не собирался. Под ногами будто ощущалась дрожь — не землетрясение, а предчувствие, как перед тем, как обрушивается ледяная глыба.

Китай должен стать моим клиентом. Точка.

— Вы, конечно, вольны отказаться. Но если вы это сделаете, вся информация, о которой уже упоминал, будет опубликована для мировой общественности совершенно бесплатно.

Лицо вице-премьера вспыхнуло, как если бы его ударило горячим паром из чайника.

— И вы ещё смеете утверждать, что это не угроза? Немыслимо!

После этого тихо вздохнул. В воздухе запахло чем-то металлическим — смесь раздражения и паники.

Они, конечно, видят в этом угрозу. Когда аргументы слишком убедительны, их часто принимают за шантаж. Да, метод спорный. Да, на грани. Но иногда нажим — единственный способ сдвинуть неповоротливую махину.

Однако проблема была в другом.

— Мы не намерены вести переговоры с человеком, который держит нож у нашего горла. Это позиция Китая.

Теперь он смотрел на меня так, будто перед ним террорист.

И тут до меня дошло: он попросту пропустил главный смысл моих слов.

Потому сделал невинное лицо и наклонился вперёд — стол пах лаком, бумагами и лёгкой ноткой табака, въевшегося в древесину.

— Нож у горла? Вы опять неправильно поняли сказанное вам. Вовсе не собираюсь просто выбросить опасную информацию в мир. А сначала предложил вам решения. Конкретные меры. Полный комплекс — от взрывоопасной проблемы теневого банковского сектора до вопроса юаня.

Он нахмурился:

— Решения?

— Да. Полный пакет. Всё, что нужно, чтобы разминировать этот склад пороха, причём аккуратно.

В этот момент говорил уверенно, и это чувствовалось даже в том, как вибрировал воздух между нами. Поскольку знал эту сферу. Мой послужной список говорил сам за себя.

Институт Делфи предсказал кризис МДБ, предсказал греческий дефолт. А главное — уже раскопал то, что Китай предпочёл бы спрятать под бетонной плитой. Да, им это не нравилось. Но это означало лишь одно: мои возможности не мираж.

— И вы даже не хотите выслушать меня — просто потому, что не испытываете к нам симпатии?

Повисла долгая тишина. Слышно было, как тихо гудит кондиционер и как тонкая стеклянная чашка потрескивает от остывающего чая.

Наконец, вице-премьер, переварив всё, что ему сказал, произнёс глухо, с неохотой:

— Хорошо. Я вас выслушаю.

Тоже мне, снизошёл. Но ничего на это не сказал, а просто кивнул мгновенно, будто давно ожидал этих слов.

— Мудрое решение. Но оплата — авансом.

Молчание стало тяжёлым, как влажный воздух перед грозой.

— …

— Понимаю, что вы работаете с информацией и предпочли бы сначала посмотреть товар. Но это так не работает. Это всё равно что прийти в ресторан и попытаться расплатиться обещанием, что рассчитаетесь когда-нибудь потом и вообще у вас еда невкусная.

В комнате пахло терпением, которое подходило к концу, и растущей неизбежностью сделки, которой он так не хотел — но которая была единственным выходом.

Когда он нахмурился, в складках на лбу легла тень, но спустя мгновение прозвучал тяжёлый вздох, словно из глубины груди вырвался тёплый пар.

— И сколько? — спросил он, будто через силу, будто это слово жгло язык.

Перед глазами будто возникли невидимые весы, на которые сейчас укладывались не монеты, а будущие катастрофы и способы их избежать. Голос прозвучал ровно, почти шёпотом, как когда описывают рецепт от яда:

— Если вопрос решается примерно за три месяца — 70 миллионов долларов за один пункт. Если речь о проблемах средней тяжести, которые можно закрыть за год — 200 миллионов. За долгосрочные структурные трещины, где уже пахнет обвалом, — 500 миллионов. А если нужна постоянная диагностика и наблюдение — 300 миллионов ежегодно. В данном случае, поскольку ситуация относится к разряду «тяжёлый кризис», цена — 500 миллионов, или 800, если хотите и мониторинг.

Вице-премьер кивнул медленно, будто его шея превратилась в тугую металлическую пружину. Похоже, позволить он это мог. Но разговор, насыщенный запахом нервами и приглушённым гулом кондиционера, на этом не заканчивался.

— Однако это — только плата за информацию. Учитывая особенности вашего случая, могут возникнуть дополнительные расходы. Прошу заранее отнестись с пониманием.

После этих слов взгляд вице-премьера стал таким, будто перед ним мошенник, торгующий чудодейственными снадобьями на пыльном рынке.

— Это обычная практика Института Делфи?

— Нет. Это не для Делфи. Скорее, плата за сотрудничество с «Pareto Innovation».

Имя компании повисло в воздухе, словно холодная капля. Pareto Innovation уже объявила Китаю короткопродажную войну. Другими словами, чтобы достичь нужного результата, им требовалось участие не только Института Делфи, но и той самой Pareto Innovation.

Он стиснул зубы — звук был почти слышен, как скрежет фарфора.

— И чего вы хотите?

— Денег не прошу.

— Ха!

Смеялся он резко, насмешливо, почти нервно — но внутри не было и тени шутки.

— Любая сделка должна предусматривать равноценный обмен. Иначе позже возникают проблемы. Τо, что предлагается, сложно оценить деньгами, поэтому предпочёл бы компенсацию не в виде денег.

— И что же это?

— Доступ к геномной базе данных BG Group.

Он замер. Даже воздух в комнате словно стал плотнее, пахнул химически-чистым холодом лабораторий.

Генетическая база Beijing Genome Group — крупнейшее хранилище ДНК в мире, стратегический ресурс страны. Доступ иностранцам запрещён, как доступ к секретным военным архивам.

— Невозможно. Мы не можем предоставить американцу генетические данные сотен миллионов наших граждан.

— Вы знаете, хорошо осознаю это. Поэтому и прошу исключение.

— И зачем вам это?

— Хочу обучить медицинский AI.

Самое важное для искусственного интеллекта — качественные обучающие данные. И получить их лучше всего можно было в Китае, где бюрократические стены и нормы о конфиденциальности не наползали на исследователей, как в США или Европе.

— Разумеется, как стратегический ресурс, этот массив данных нельзя вывозить. Предлагаю создать совместное предприятие прямо в Китае. Исследования будут вестись только на вашей территории.

Развитие той самой AI-системы уже шло полным ходом: механизм отработан на животных, алгоритмы адаптированы. Но для применения к людям нужна человеческая база — её не добыть на Западе из-за законов. В Китае же двери при определённом подходе открывались легче.

Если бы удалось получить доступ, создание медицинского диагностического ИИ заняло бы всего несколько лет. Это ускорило бы разработку лекарств. И позволило бы предсказывать исходы у пациентов «русской рулетки» до того, как они умирали, снижая смертность.

Долго тянулась тишина. Пахло чаем, чуть засохшими чернилами в протоколах, и медленным, как песок, размышлением.

Наконец он заговорил:

— Да… ценность действительно не измерить деньгами. Но без знания вашего решения не могу дать согласие.

Кивок последовал спокойно.

— Понимаю. Тогда сначала разберём моё решение. Но прежде — подпишем контракт.

Документы мягко легли на стол. Бумага шелестела, как пересохшие листья. Подписи оставили свежий аромат чернил.

Копии обменяли, затем ему передали краткое описание решения.

Шур-шур-шур.

Пальцы листали страницы. Гулкий звук бумаги словно наполнил комнату. И по мере того как он читал, его глаза становились шире, как у человека, который внезапно увидел свет в тоннеле, но ещё не уверен — спасение это или иллюзия.

Возвращаясь к документам, он сначала быстро пробежался взглядом по страницам, но почти сразу вернулся к началу — теперь уже медленно, вдумчиво, будто ощупывая каждую строчку пальцами. Шуршание бумаги звучало особенно сухо в тишине кабинета, и пахло от неё смесью типографской краски и чего-то металлического, словно она впитала в себя напряжение последнего месяца.

Он поднял глаза, ожидая реакции.

— Ну? Как тебе?

Ответа не последовало. Лишь едва слышный выдох.

Тишина давила так сильно, что воздух, казалось, густел.

— В нынешних условиях, — продолжил спокойно, — лучшего варианта просто нет.

Молчание тянулось. И уже чувствовал, как нетерпение зудит под кожей.

— Если тебе это настолько не по душе, можем всё откатить назад…

Потом потянулся забрать бумаги, но заместитель премьер-министра резко перехватил мои руки.

— Нет.

Голос у него был хрипловатый, будто он всю дорогу проглатывал пыль. Он придвинул документы ближе, словно опасался, что решение может выскользнуть у него из пальцев.

— Но один такого решения принять не могу.

— Разумеется. Тут нужен человек уровня главы государства. Надеюсь, решение будет быстрым.

* * *

В самолёте, что уносил его обратно в Китай, он сидел у окна, глядя на ночное небо, где звёзды напоминали раскалённые иглы. Двигатели гудели низко и равномерно, но внутри у него всё колотилось. Мысли не умолкали.

Слова Сергея Платонова, сказанные будто между делом, засели в голове как заноза:

— Сначала вам нужно проиграть войну за юань.

Проиграть… добровольно? Перед всей планетой? Перед какими-то финансовыми хищниками? Это было сродни тому, чтобы выйти на площадь и признаться в собственной слабости. Национальная гордость была бы растоптана.

Но Платонов продолжал звучать в голове:

— Когда тебе уже хочется расплакаться, иногда легче получить пощёчину. Признай: вы ведь тоже хотите ослабить юань.

И это было правдой.

В США начали поднимать ставки. Юань, привязанный к доллару, тянуло вверх, как воздушный шар, который вот-вот вырвется из рук. Если позволить этому продолжиться, экспорт рухнет, а экономика и так вязла в замедлении, будто в тягучей глине.

Чтобы спастись, нужно было снижать ставки быстрее американцев.

Но был один коварный момент: цена за это была чудовищной.

— Мир ополчится на нас… — пробормотал он себе под нос.

В США их немедленно назовут манипуляторами валюты, в Европа начнут грозить тарифами. Капитал рванёт из страны, а там и до торговой войны рукой подать. Или до кризиса посерьёзнее.

Поэтому чиновники и держали коридор девальвации крохотным — те самые 2–3%, не больше.

Но Платонов сказал и другое:

— Не перживайте, могу помочь вам опустить курс на 7%.

Семь. Это звучало так, будто он предложил провернуть землетрясение вручную. Такой удар по мировой финансовой системе мог заставить посыпаться биржевые своды.

И это было не всё.

— Внутри страны вы сможете делать всё, что необходимо, — без оглядки на то, кто что подумает.

А внутри страны… царила разруха.

Перегретый рынок недвижимости лопнул, и его осколки летели до сих пор. Чтобы залатать дыры, они пустили в рост теневой банкинг, который разросся, как плесень под ковром. Потом, чтобы отвлечь граждан, их подтолкнули на фондовый рынок — и тот обвалился, оставляя за собой запах горелой резины и горечь разорённых семей.

Нужны были решительные меры, жёсткие, почти хирургические.

Но действовать открыто нельзя. Если начать чинить трещины в стенах слишком рьяно, все сразу поймут, что дом держится на честном слове.

Поэтому они и тормозили. Не решались на глубокую девальвацию.

Но теперь…

Он сжал подлокотник кресла, чувствуя под пальцами шершавый пластик.

Теперь этот запрет казался ему чем-то вроде старой ржавой цепи, которую можно и нужно разорвать.

Он сидел, упершись ладонями в виски, будто пытаясь удержать мысли, рассыпающиеся в темноте, где пахло перегретой проводкой и выдохшимся кондиционером. Слова Сергея Платонова, мягкие, почти ленивые, но при этом пронзающие, как холодный игольчатый ветер, вновь всплывали перед ним. Если его метод действительно сработает…

Этот «если» звенел, как капля, падающая в глубокий колодец.

И в какой–то момент замминистра понял: самому это не решить.

* * *

Вернувшись в Пекин, он даже пальто не снял — сразу направился к связи, чтобы доложить наверх. Уже через несколько часов коридоры власти гудели, словно огромный улей. Назначили экстренное совещание: представители Центральной комиссии по финансовым и экономическим делам, Нацкомитета по развитию и реформам, Минфина, Народного банка, торговых ведомств — все, кого обычно собирают только в дни, когда земля под ногами начинает скрипеть.

В просторной зале, где воздух пах свежей бумагой и горячим чаем, раздавали распечатанные материалы Платонова. Шуршание листов разом захлестнуло пространство.

Первые реакции были, как взрыв.

— Это безумие?

— Мы что, должны сами бросить щит в валютной войне?

— А национальная честь? Вы о ней хоть помните?

Но замминистра, стоявший у стола, был спокоен как камень, обточенный десятью тысячами волн.

— Не торопитесь. Прочитайте всё. До конца.

И снова наступила тишина — только страницы шелестели, словно сухая трава под ветром.

Сначала все бегло пролистали, потом вернулись к началу, и уже тогда в воздухе появились приглушённые выдохи, сдавленные смешки, фразы, произнесённые сквозь зубы:

— Чёрт…

— Это же… сумасшествие…

Когда каждый раздел прошёл через их руки раза три, разговор возобновился.

— Ну? Какие мысли?

Ответов не было. Многие уже кивали — тихо, почти незаметно, — но никто не хотел быть первым, кто скажет вслух то, что уже созрело в голове.

— Министр финансов? — обратился замминистра.

Тот вздрогнул, поднял голову, медленно сдвинул очки и наконец заговорил:

— План дерзкий, слишком дерзкий… но вариант неплохой. Если следовать этим шагам, «фактор риска Китая» в глазах мира уменьшится — отток капитала тоже снизится.

Министерство иностранных дел поддержало:

— Шум будет, дипломатический, громкий. Но зато появится пространство для манёвра.

Министерство коммерции подчёркнуто кивнуло:

— Если не решить это сейчас, через десять лет эти же проблемы будут гнить ещё глубже.

Однако наиболее довольны были люди из Центрального пропагандистского управления.

— Когда есть внешний враг, — сказали они, и в голосе зазвенела уверенность, — внутренняя сплочённость крепнет. Для общественного мнения это почти выигрышная конструкция.

Стены тихо дышали согласием.

И всё же один вопрос висел в воздухе, как пыль в солнечном луче:

— А возможно ли это вообще?

Этот же вопрос грыз замминистра. Весь план выглядел фантастическим, почти нелепым — как прыжок с крыши в надежде, что на лету вырастут крылья.

Но он глубоко вдохнул и произнёс то, что все знали, но боялись напомнить:

— Конечно, шанс очень мал… Но человек, который это предложил, — Сергей Платонов.

Комната изменилась. Настолько ощутимо, будто температуру воздуха подняли.

У всех перед глазами пробежало: Как он, зелёный новичок, кромсал слова гигантов с Уолл–стрит в прямом эфире. Как поднял на ноги умирающую пищевую компанию и превратил её в символ гордости для чёрного сообщества. Как вывел на чистую воду гигантскую аферу Theranos. Как сумел поднять армию розничных инвесторов и ударить по Акману, сминая его позиции. Как бросил вызов целой державе.

И как теперь принёс «лекарство» — после того, как дал «яд».

Кто-то в углу тихо проворчал:

— Иногда даже бешеная собака бывает полезным союзником… если она кусает на твоей стороне.

Лёгкий смешок прокатился по залу — не весёлый, а нервный, но полный признания.

В итоге проект прошёл на ура — без сопротивления. Даже Постоянный комитет Политбюро его одобрил.

Страна приняла решение. Они выбрали путь.

Теперь оставалось только ждать сигнал от человека, который умел превращать невозможное в реальность.

Глава 8

Мир еще не успел перевести дыхание, когда по лентам новостей прокатилось глухое, вибрирующее эхо: будто кто-то сбросил с небес огромный камень, и земля под ногами дрогнула. Все издания, от самых солидных до желтолицых таблоидов, наперебой кричали одно и то же:

«Pareto Innovation настаивает на семипроцентном падении юаня».

Словно горячий ветер из раскалённой кузни, эта новость ворвалась в информационное пространство, прожигая каждую щель. Казалось, воздух пропитался металлическим запахом напряжения — таким же, каким пахнет воздух перед грозой, когда небо тяжелеет и давит на плечи.

Имя Сергея Платонова — того самого, кто уже превратился для толп в полубога, для аналитиков в головную боль, а для финансистов в ночной кошмар — снова оказалось на первом плане. Его «белая книга», тонкая на вид, но тяжёлая, как свинец, разошлась быстрее дыма после взрыва. В ней Платонов без колебаний говорил о необходимости семипроцентного ослабления юаня, и говорил так уверенно, будто видел будущее собственными глазами.

То, что раньше обсуждали полушепотом в кабинетах с плотными коврами и тяжёлым дубовым запахом старой мебели, теперь вынесли на свет прожекторов. Он не намекал, не оставлял двусмысленных формулировок — он вбил цифру в головы людей, как гвоздь в стол. Это было дерзко, почти вызывающе. И слишком конкретно, чтобы мир мог отмахнуться.

Аудитории ревели по-разному. Уолл-стрит пожимала плечами и фыркала, как над дерзким подростком. Старые фонды бормотали, что такая девальвация слишком радикальна, слишком политически токсична, слишком… невозможна. В их голосах слышался скепсис, но под ним пряталась тревога: та, что пахнет холодным потом под костюмом и слегка дрожащими пальцами, играющими с ручкой.

Даже те, кто стоял на стороне Платонова в войне против Китая, осторожно отодвинулись:

— Мы согласны с анализом, но эта цифра… слишком большая.

И только один лагерь встретил слова Платонова с тем восторгом, с каким толпа приветствует своего пророка. Американские розничные инвесторы — эта разношёрстная армия в толстовках, с пивом на столе и мечтой о лёгких миллионах, — загудела так, что загудел и интернет. Комментарии сыпались, как искры из костра:

— Если Шон сказал 7% — значит так и будет!

— Физика — от людей. Экономика — от людей. А пророчества Delphi — от вселенной!

— Хотел вступить в группу «Те, кто не слушает Сергея Платонова», но она пуста. Все вышли — разорились!

Да, их вера была почти религиозной. Но у веры, как у огня, есть проблема — ей нужно топливо.

Американские «робингуды» уже ввалили в шортование юаня всё, что могли: накопления, кредиты, продажу машин, иногда — родительских реликвий. Их кошельки звенели пустотой. Однако коллективный разум — штука изворотливая. И вот кто-то предложил:

— Если своих мало — пусть весь мир встанет рядом!

И поток хлынул. Японцы, обожающие азарт и риск, зависли на форумах, слушая легенды о Платонове — «самурае Уолл-стрит». Французы пересылали друг другу мемы о том, что их доходы поднимутся выше Эйфелевой башни. Испанцы и португальцы распространяли переведённые трофейные скриншоты прибылей — пахнущие цифровой перчинкой, как морской воздух у оглушённых волной туристов.

Интернет превратился в гудящий улей: шуршание клавиатур, вспышки уведомлений, смех, ругань, восторг. Люди из разных стран, с разными привычками и разными ароматами жизни — от кофе по-турецки до японской лапши, от французских круассанов до пряных индийских специй — все смешались в единый поток, стремящийся ударить в одну точку.

И за считаные дни новый шторм денег — ещё 50 миллиардов долларов — обрушился на рынок, словно море на скалы.

Но Китай смотрел на это с ледяным спокойствием. Для него это была просто возня. Сборище разрозненных муравьёв, которые пытаются прогрызть каменную стену. Даже смех вызывало — тихий, снисходительный, будто взрослый смотрит на ребёнка, который пытается кулаками сломать железные ворота.

Тогда Пекин распрямил плечи — так тяжело, что в этом движении словно треснул воздух — и начал действовать.

В новостях прошелестело, как порыв северного ветра:

«Китай вводит в оборот 500 миллиардов долларов для защиты юаня».

И стала ощутима настоящая мощь государства: Холодная, ровная, как сталь. Безэмоциональная. Неспешная, но подавляющая.

Они больше не стояли в обороне. Они подняли щиты, достали копья и пошли в наступление.

Государственные банки рванули в атаку так резко, словно им дали команду «огонь» прямо в ухо: они яростно сметали с рынка офшорные юани CNH в гонконгских торговых залах. Воздух там будто наполнился озоном, как перед грозой, а биржевые мониторы вспыхивали резкими всплесками графиков. На следующий же день HIBOR взвился почти вдвое — словно кто-то дернул его за скрытую пружину. Юань, который ещё вчера валился вниз, будто камень в колодец, теперь рывком пошёл вверх, а мелкие трейдеры, зажатые в тисках хлипкой маржи, один за другим слышали хлёсткий, холодный звук: «Margin call». И их короткие позиции закрывало так же беспощадно, как захлопываются стальные двери хранилища.

Это был удар без жалости. Удар, от которого у неподготовленного простолюдина побелели бы костяшки пальцев, а под коленями мгновенно бы подломилась земля.

Но…

— Не паниковать! Держите кредитки наготове, новички!

— Мы это заранее просчитывали!

— Истинный последователь Делфи выживает минимум пять маржин-коллов!

— Первый — посвящение, второй — крещение, третий — взросление!

— Пацаны, меня увезли в больницу после приступа, но я сбежал от врача — даже если сердце остановится, позицию не закрою!

Эти люди не дрогнули. Не побежали, не взвыли. Шум их клавиатур стал ритмичным, как барабанный бой перед боем. Они уже давно не были «крестьянами». После мясорубки вокруг Valeant и Herbalife их кожа стала толще, а нервы — тверже от закалки.

И главное… у них была «пророческая» цифра Сергея Платонова — «7%». Она будто светилась на внутреннем табло, едва заметно мерцая под напряжённой кожей их висков. Эта цифра держала их, как запах крепкого кофе держит человека на ногах после бессонной ночи.

Пока ритейл-инвесторы шумели, настоящие охотники — хедж-фонды — готовили удар. Не грубый, не слепой — точно выверенный, холодный, как хирургический скальпель.

В Гонконге они обрушили шквал продаж фьючерсов на юань, словно перегружая рынок взрывными пакетами. В воздухе будто чувствовался металлический запах, как перед пожаром. В то же время в спотовом сегменте они обливали рынок враждебной ликвидностью, разгоняя волатильность, будто стегали её плёткой.

В Нью-Йорке они тихо закупали горы пут-опционов, распространяли холодок паники, как сквозняк в старом, плохо утеплённом доме.

В Сингапуре они заранее скупили ключевые облигации, намертво зажав ликвидность китайских банков — словно перерезав армии линейку снабжения.

Это была уже не манёвренная стычка — а многослойный авиаудар, после которого земля вибрирует у тебя под ногами ещё долго.

Китай пошёл в оборону, бросая ресурсы туда, где зияли дыры — ведь их пробивали и «муравьи», и маститые фонды. Даже самые глубокие резервы начинают истончаться, когда с двух сторон их едят без остановки. А каждая новая «лата» на защиту обходилась всё дороже, словно стены крепости трещат, и каждый камень приходится укреплять золотом.

И тогда последовало решение, которое пахло отчаянием и порохом.

«Китай применяет шоковую меру… ставка повышена на 2% для прямой борьбы со спекуляциями».

Повышение ставки — как поднять мост над крепостным рвом. Да, оно усиливало спрос на юань, заставляло шортистов платить за вдох каждый день всё тяжелее. Но вместе с этим тысячи китайских компаний захлебнулись под тяжестью долгов. Их словно прижали к земле мешками с песком, и они почувствовали, как хрустит позвоночник.

Хедж-фонды почуяли запах крови.

«Pareto Innovation начинает атаку на корпоративный долг Китая… гигантские ставки по CDS. Уолл-стрит открывает второй фронт — цель: корпоративный сектор».

Во главе с Сергеем Платоновым фонды изменили направление удара. Если раньше они били по валюте, то теперь входили в самое сердце города — в долг компаний. Это было как обойти стены крепости, проникнуть внутрь и начать выбивать купцов и ремесленников налетевшими долговыми требованиями.

Компаниям было невыносимо: вчера — повышение ставок, сегодня — удар по их облигациям, завтра — угроза банкротства.

Но Китай не собирался просто стоять и смотреть.

Он собирался отвечать.

И запах этого ответа уже витал в воздухе — тяжёлый, горячий, как металл, разогретый перед ковкой.

Китай метался, пытаясь залатать трещины, которые росли быстрее, чем их успевали чинить. Сквозь эти трещины тянуло сквозняком — холодным, влажным, пахнущим тревогой. И тогда власти решили бросить на амбразуру последний защитный ресурс: государственные банки. Через них страна распахнула свою казну и начала раздавать компаниям дешёвые кредиты, словно подносила к губам умирающим воду, чтобы лишь бы те протянули ещё немного.

Фирмам это дало передышку — короткую, ломкую, как хрупкий вдох после долгой пробежки. Но за этим выдохом следовал новый кашель: каждое такое «спасение» вытягивало силы из государственной казны, будто огромная незаметная пиявка присосалась к сердцу национальных резервов.

А снаружи всё продолжало греметь.

Муравьи — эти одержимые своим «7%» фанатики — сыпали по стенам замка песком и камешками, но делали это так упорно, что внизу уже собирались целые кучи обломков. А сверху по крепости били тяжёлые снаряды хедж-фондов, от которых воздух вибрировал, как если бы по нему прошёлся целый полк барабанщиков.

Страна устала до дрожи в коленях. Шагнула назад, тяжело выдохнула, словно сняла с плеч броню, и позволила себе болезненный, но неизбежный ход.

«Китай снижает курс юаня на 2%… мировые валютные рынки потрясены?»

Это выглядело так, будто крепость открыла сундук и выбросила наружу горсть золотых монет — мол, возьмите, только отступите. Может, захватчики удовлетворятся? Может, решат, что добыча неплохая, и уйдут?

Но из-за стен послышался визгливый хохот:

— 7% или смерть! — Вены мои текут не кровью, а шортами по юаню! — Я детей назвал Семь и Процент, и не шучу!

Среди муравьёв «7%» было не цифрой — скорее, религиозным откровением, запахом ладана, высеченным на внутренней стороне черепа заветом.

А хедж-фонды? Они-то планировали урвать свои скромные 2% и свалить. Но когда ветер перемен ударил им прямо в паруса, когда стало ясно, что крепость дрогнула, никто даже не подумал уходить.

— Зачем? — спрашивали они друг друга, чувствуя напряжённый запах победы.

И в этот запах было подмешано тошнотворное, но сладкое предвкушение наживы.

И пошёл новый вал ударов.

Но тут на поле боя проявилась новая трещина — уже внутри самой крепости.

«Последствия девальвации юаня… Real estate и строительный сектор погружаются в кризис».

Компании, сидящие на долларовых долгах, закричали от боли — курс прыгнул, и их долговая петля затянулась так резко, что многие едва не задохнулись. Особенно тяжелее всего пришлось гигантам стройки и недвижимости — те, что и раньше едва держались на ногах. Теперь им просто поднесли приговор, написанный чёрными чернилами на белой бумаге.

Китай снова бросился тушить очередной пожар. Он раскрыл очередные закрома, заставив госбанки хлынуть потоком дешёвых кредитов в строительный сектор, словно поливая водой пылающий дом. Но вода превращалась в пар, а казна таяла, как лёд под солнцем.

Хедж-фонды не прекращали обстрел. Их снаряды рвали воздух, как хищные птицы, с воплями пикирующие на бегущую добычу. Каждый день казна Китая худела, словно больной под капельницей, у которого переливание идёт быстрее, чем кровь успевает прибывать.

И тогда Китай пошёл на шаг, от которого даже стены задрожали.

«Крупнейшая корректировка курса за всю историю… девальвация юаня на 5%».

Вот он — жест отчаяния, почти крик: «Этого вам хватит?» Но с башен снова полетел визг муравьёв:

— 5%? Святой Шон сказал

— 7%! Остаток неизбежен, как закат!

— Держим линию!

— Каменные руки, братья!

Они не умели быть довольными. Они хотели только одного — 7%. Как будто сама природа от них этого требовала.

А хедж-фонды увидели в этом новую возможность. Если враг откатывается, значит, надо давить дальше. Страшного запаха поражения не было — наоборот, пахло лёгкой добычей.

Но тут, как если бы кто-то открыл огромную дверь и выпустил наружу тысячи шагов, ударил новый эффект девальвации:

«Компании со всего мира начинают массово выводить капитал из Китая».

Началась новая волна, и она пахла не дымом войны, а чем-то ещё хуже — запахом бегства, металла, выносимого за границу, и офисов, где в спешке сворачивают провода, тушат свет и закрывают ставни.

И Китай понимал: каждый новый шаг стоит всё дороже. Каждый вдох становится тяжелее.

И война ещё не закончилась.

Из-за стен, где раньше царила уверенная тишина, вдруг пополз шорох — быстрый, нервный, похожий на шелест золота, которое пытаются спрятать в последний момент. Иностранные компании, что обосновались внутри крепости, ринулись к выходу, будто в замке вспыхнул пожар. Они судорожно сворачивали свои активы в тугие финансовые узлы, отгоняя от себя запах приближающегося обрушения. Юань падал, как камень в мутную воду, и каждая корпорация, каждый гигант старался успеть конвертировать своё богатство, пока его не сдало ветром вниз.

И запах паники быстро стал невыносимым.

Но утечки капитала были лишь первой трещиной. На экранах новостных лент вспыхивали заголовки с резким, металлическим блеском:

«Волатильность юаня бьёт рекорды… мировые инвесторы массово хеджируются от китайских рисков.»

Стоило юаню пошатнуться, как дрогнули и ближайшие страны, и глобальные фонды — осторожные, прагматичные, зажатые в костюмах, пахнущие кофе и страхом. Все они прекрасно понимали: если курс свалится к 7%, убытки будут такими, что даже сталь скривится.

И они ринулись покупать защиту.

Но эти игроки были не муравьями и даже не хедж-фондами.

Это были слоны. Огромные, неторопливые, тяжёлые. Их шаги, хоть и не направленные на атаку, сами собой вызывали дрожь в земле. Когда сотни таких слонов двинулись по мостовой, стены застонали, воздух стал вибрировать, как натянутая струна. И даже самая прочная цитадель не могла устоять бесконечно.

Китай, измученный, был уже словно кожа, натянутая на барабан — тонкая, потрескавшаяся, звенящая от каждого удара. Муравьи долбили стены снизу, хедж-фонды продолжали рвать их сверху, казна истекала день за днём, спасая то торговцев, то банкиров, то строителей… и вот теперь толпа огромных слонов, ринувшихся за страховкой, добавила последний слой хаоса.

Страна держалась. Она действительно могла ещё стоять. Но стоять означало выжать казну досуха, до последней капли.

И тогда перед Кремлём Запретного города, в прохладном воздухе, пропитанном запахом бумаги, чернил и усталости, возник единственный возможный ответ:

— Нет.

И Китай поднял белое знамя.

— Китай прекращает защиту курса… официально объявлена девальвация юаня на 7%.

Это звучало как глухой удар гонга, от которого по стране разошлась круговая волна. Снаружи сразу началось отступление: муравьи, исполняя свой странный культ «7%», удовлетворённо растворились в тумане победы. Хедж-фонды, набив карманы больше, чем ожидали, быстро закрыли позиции — ловко, умело, с лёгким запахом дорогого алкоголя и триумфа. А гигантские слоны, почуяв, что земля под ногами перестала вибрировать, перестали топтать проходы и тоже успокоились.

Война стихла так же внезапно, как и началась.

Мир взорвался радостным эхом. На Уолл-стрит звенели бокалы, трейдеры орали друг другу в лицо, словно древние воины, вернувшиеся с триумфа. Они наслаждались не только прибылью — этот день пах историей.

— Мы поставили Китай на колени! — кричали они, расплёскивая шампанское.

— Их три триллиона резервов оказались бумажным драконом!

— В девяносто втором мы разнесли фунт, в пятнадцатом — юань… рынок всегда прав, и все ему подчиняются.

— Это новая эпоха! Новый порядок! Новый финансовый мир!

Для них это было как выбить новую строку в учебниках экономики — и подписью поставить собственные имена.

Тем временем на просторах WSB творилось безумие.

— Мы предсказали 7%, пошли ва-банк и победили! — ревели муравьи, стуча по клавиатурам так, что казалось, пластику больно.

— Мы — армия! Мы — новая империя мира!

— Поверили в 7%! Сделали ставку! Победили! Народный банк Китая — мой личный банкомат!

— Я был банкротом, кредитные организации меня проклинали, а теперь миллионер! Шон — мой небесный терапевт и спаситель моего кошелька!

Их трясло от счастья, азарт пах сладко, почти как карамель, липко, головокружительно. Они не только праздновали — они издевались.

— Уволили весь отдел по китайским облигациям, открыли вакансии для членов WSB, ха-ха! Требования:

1) сертификат Каменной Руки

2) минимум пять пережитых маржин-коллов

3) знать наизусть все цитаты Сергея Платонова.

— Говорят, глава китайского Центробанка пытался вступить к нам — забанили его по IP. В клуб берём только победителей!

— В Пекине выехало 200 грузовиков собирать слёзы!

Муравьи были уверены: Китай сейчас истекает отчаянием, словно раненый зверь.

Но они даже представить себе не могли, насколько ошибались.

Потому что глубоко внутри крепости, в тишине, где пахло зелёным чаем, старой древесиной и облегчением, высшие чиновники Китая поднимали бокалы и негромко чокались.

Их улыбки были спокойными.

Их тосты — тихими.

Их настроение — совсем не тем, каким его представляли победители.

После того как финансовая буря стихла, казалось бы, воздух должен был очиститься. Но мир дрожал — дрожал так, будто под землёй ещё тлели раскалённые угли, готовые в любой момент вспыхнуть. Обрушение юаня на 7% не было сухой цифрой в отчётах, оно ощущалось почти физически — как глухой удар, отдающийся в каждом мировом рынке, будто кто-то со всей силы хлопнул дверью в огромном стеклянном зале.

На валютных площадках стоял нервный гул — напряжённый, высокочастотный, словно лёгкое дребезжание металла. Панические шёпоты брокеров смешивались со стуком клавиш, в воздухе чувствовался запах озона от беспрерывных сделок. Инвесторы, боясь, что «развивающиеся рынки всё ещё шатки», рвали деньги из фондов и облигаций, словно вытаскивали руки из кипятка.

От Бразилии до Индии, от влажных рынков Юго-Восточной Азии до строгих финансовых центров Европы — обменные курсы метались, как птицы, испуганные внезапным выстрелом. На эту суматоху тут же набросились спекулянты, и волны колебаний стали ещё выше, тяжелее, плотнее — будто ветер усилился до шторма.

И неудивительно, что вскоре загремели возмущённые голоса. Они разносились по миру, резкие, как удары молота:

— Китай своими односторонними действиями рушит мировой рынок!

— Это попытка обратить курс в оружие! Это безрассудство, угрожающее всей финансовой системе!

Обычно такие претензии звучали от стран, которые сами то и дело качались на экономических волнах. Но теперь даже Европа, обычно сдержанная, и Япония, предпочитающая говорить намёками, заговорили резко и жёстко. Конечно, речь шла вовсе не о заботе о чьей-то стабильности — просто удешевлённые на 7% китайские товары пахли слишком сильной угрозой.

Соединённые Штаты, как всегда громко и уверенно, произнесли свой вердикт:

— Мы никогда не допустим искусственной манипуляции рынком. Это прямой путь к санкциям и к признанию Китая валютным манипулятором!

Но Китай ответил просто, будто выдохнув облако холодного пара:

— Вы думаете, мы этого хотели? Мы бились до последнего, влили в оборону триллион долларов… и всё равно рынок нас сокрушил.

Слова прозвучали мягко, но за ними чувствовалась сталь. И критики замолчали. Все видели, что Китай действительно боролся, что он почти истощил свои запасы. Никто не мог отрицать очевидного — борьба была отчаянной.

Но затем последовал второй удар — неожиданно искусный и тонкий.

— А теперь скажите… разве это не результат того самого «свободного рынка», который вы превозносите? Кто начал этот хаос? Американские спекулянты. Так почему же виноваты мы?

Разговор будто развернулся вспять. Теперь США пришлось оправдываться, объяснять, уводить глаза. А Китай вдруг оказался в роли жертвы, которой приходится терпеть обвинения, хотя вина очевидно лежит на другой стороне.

И да, этот манёвр не был случайностью. В его основе лежала холодная, расчётливая логика Сергея Платонова:

«Главное —представить себя пострадавшим. И переложить всю ответственность на США.»

План сработал без сучка и задоринки. Пока американский представитель сбивчиво пытался объяснить, что случилось и почему, китайский делегат заговорил тихо, вежливо, даже немного устало, будто после бессонной ночи.

— Скажу откровенно… падение на 7% — это и по нашим оценкам слишком много. Если бы вмешательство было вовремя, мы рассчитывали на 4%.

— А почему не откорректировать сейчас?

— Мы бы с радостью. Но рынок ещё полон спекулянтов. Малейшее движение — и начнётся новая война.

Голос звучал искренне беспомощно, почти человечно.

— Но не волнуйтесь. Как только обстановка уляжется, мы сразу поднимем курс.

И действительно — через месяц они сделали именно это. Юань укрепили, оставив итоговое снижение на уровне 5%.

Но подозрения не исчезли. Они сгущались, как туман после дождя.

— И 5% — слишком много! И вообще… вы правда хотите убедить нас, что всё совпало случайно?

Сердцевиной скандала стал момент времени.

— Сентябрь! Самый важный месяц для экспортёров! И вы оставили курс на уровне 7% именно тогда?

Осень для западных покупателей — время, когда заключаются последние сделки перед зимой, когда в воздухе пахнет будущими подарками, раскалёнными складами и суетой праздничной торговли.

И Китай получил от мира неожиданный подарок — гигантскую скидку в 7% ровно в тот момент, когда миллиарды долларов летели в заказы.

И заказы пошли — как лавина.

Слишком гладко всё вышло. Слишком аккуратно, будто по чертежу, — так идеально, что верилось в случайность едва ли. Но Пекин, словно не замечая ни тени подозрений, держался невозмутимо и уверенно. Китайский представитель, чуть сдвинув очки и невинно моргнув, произнёс сухим, спокойным голосом, в котором не дрогнуло ни одной нотки тревоги:

— Мы признаём, что совпадение вышло, мягко говоря, эффектным. Но в коротких продажах лидировали не мы. И цифру в 7%, и момент атаки выбрали не мы.

От этих слов тянуло холодком, будто в помещении приоткрыли незаметную щель в окне и впустили зимний сквозняк. Формально всё звучало логично. Формально… но раздражение не исчезало. Американская делегация буквально кипела. В воздухе вокруг них стоял тяжёлый запах злости — будто раскалённый металл, который только что вытащили из печи.

— Ну, так совпало, — повторили китайцы.

Слово упало как камешек в непроглядно тёмную воду, и круги на поверхности лишь усилили бурю.

США не собирались оставлять всё как есть. Они уже сверкали взглядом, будто готовили удар, который должен был отозваться эхом по всему миру. И выбрали арену, где никто не ожидал сражения. Международный валютный фонд.

* * *

Китай давно и настойчиво тянул руку к престижному клубу валют — SDR, корзине специальных прав заимствования. Это был статус, дающий валюте нечто вроде «золотой визитки» мирового значения. Пахло высшей лигой, стоило только попасть внутрь. Юань давно считался почти принятым — дело казалось решённым, будто пирог уже вынут из духовки и достаточно дать ему остыть.

И тут Соединённые Штаты резко рванули скатерть со стола.

— SDR включает валюты, которые играют центральную роль в мировой экономике. Последний кризис ясно показал: юань пока не заслужил доверия и не продемонстрировал стабильности, необходимых для такого статуса.

Американский представитель говорил ровным, почти ласковым тоном, но в его словах слышался скрип льда — хрупкого, опасного, обещающего провалиться в любой момент.

— Игнорировать фундаментальные проблемы в Китае невозможно. Перегруженность корпоративными долгами, кризис в строительном секторе… Неужели вы вправду считаете, что такая экономика готова стать опорой мирового рынка?

В зале повисла тишина. Чуть слышно шелестели бумаги, кто-то тихо щёлкнул ручкой, рядом едва ощутимо пахнуло дорогими духами — смесь бергамота с чем-то древесным, едким. И вдруг…

— Мы признаём, что проблемы были, — неожиданно спокойно ответил китайский представитель.

Ни дрожи, ни попытки защиты — будто речь шла о погоде, а не судьбе национальной валюты.

— Однако эти компании уже переведены в стабильную государственную систему кредитования. Мы уже укрепляем экономику на фундаментальном уровне.

Во время валютного кризиса Китай провёл масштабную реорганизацию, отыграв опасные долги в более безопасные государственные. Официально — всё стабилизировано. Формально — США опоздали. Но американцы не собирались сдавать позиции.

— Этого мало. Это — словно пластырь на колени, которые уже не держат вес собственного тела. Коллапс лишь вопрос времени.

— У вас есть доказательства такой уверенности?

— Разве вы не видели, что едва не рухнуло всё на глазах?

— То была беспрецедентная внешняя атака, — тихо и ровно произнёс китайский дипломат.

И ведь истина в том, что рухнула бы экономика или выстояла — мы уже никогда не узнаем. Эту историю оборвал Сергей Платонов. Он споткнул гиганта раньше, чем тот успел упасть сам.

— Если бы мы действительно рухнули, тогда да — разговор был бы другим. Но судить нас по фантазиям несправедливо.

— Кто сказал, что не случится такое снова? — спросил американский представитель, и в голосе его слышался металлический звон, будто по мраморной плите скатился упавший шарик подшипника.

И в этот момент уголки губ китайского представителя чуть дрогнули. Он медленно кивнул, словно смакуя момент, и улыбнулся — тихо, едва заметно, но от этой улыбки тянуло холодом.

Дождь над Вашингтоном не шёл — он висел. Воздух был пропитан влагой — как тряпка, выжатая, но не просохшая. В зале заседаний МВФ пахло старым деревом, бумагой и тёплым кофе, который уже никто не пил. Свет люстр лежал на столе ровными пятнами, отражаясь в очках делегатов, в кольцах, в мокрых следах от чашек. Кто-то нервно постукивал ручкой — тихо, настойчиво, как метроном перед катастрофой.

Американский представитель сидел, не шевелясь. Глаза — на стол. Пальцы — сжаты на коленях. Он не смотрел на китайца, но чувствовал его голос — не громкий, не агрессивный, а точный, как скальпель.

— Если вы настаиваете, что китайская экономика небезопасна из-за долгов и недвижимости, — сказал он, — тогда по тем же меркам доллар США не может считаться эталоном стабильности.

В зале стало тише. Не потому что кто-то велел молчать. А потому что все вдруг вспомнили — 2008 год. Ипотечные облигации. Банкротства. Людей, выставленных на улицу с чемоданами. Lehman. Развал. Страх, который тогда пронёсся по миру, как эпидемия.

Никто не произнёс этих слов. Но они висели в воздухе — тяжёлые, как свинец.

Кто-то скрипнул креслом. Кто-то сглотнул. Кто-то посмотрел в окно, где за стеклом мокли фонари, и капли медленно ползли вниз — как слёзы.

Американец молчал. Он понял — его загнали не аргументами, а смыслом. Китай не защищался. Он просто переставил доску.

И в этот момент — всё изменилось.

Решение приняли тихо. Без голосования. Без огласки. Просто кто-то кивнул, кто-то положил ручку поперёк блокнота — знак. Юань входит в корзину SDR.

За стенами здания — никто не узнал об этом сразу. Ни полицейский у входа, ни водитель лимузина, ни уборщица в подвале. Но в этот момент мировая финансовая система слегка дрогнула — как будто кто-то переставил тяжёлую мебель в тишине.

* * *

В Пекине было утро.

Туман окутал город, как старое одеяло. На улицах — привычный гул: велосипеды, автобусы, крики торговцев, запах жареных булочек, масла, чеснока. Где-то ребёнок смеялся. Женщина звала сына к завтраку.

В кабинете — тишина.

Вице-премьер Люй Вэйган сидел у окна. Перед ним — газета. Заголовок — крупно: «МВФ официально включил юань в корзину резервных валют».

Он не читал. Он смотрел.

Потом — тихий смешок. Не радостный. Ошарашенный. Как у человека, который годами ждал письма и вдруг получил его — но не верит, что оно настоящее.

Он поставил чашку с чаем. Фарфор был тёплым. Ладонь чувствовала тепло — живое, настоящее.

Рядом — замминистра. Обычно лицо — как камень. Сейчас — глаза блестели. Не от слёз. От облегчения.

— Курс — это победа, — сказал он. — Но главное — теневой банкинг.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время.

Они знали — это невозможно. Рубить теневые кредиты — значит вызвать панику. Люди снимут деньги. Банки обанкротятся. Строительные компании рухнут. Экономика — в штопор.

А не рубить — значит позволить раку расти.

И тогда появился Сергей Платонов.

Он не сказал: «Надо резать». Он сказал: «Сделайте так, чтобы резали не из-за страха перед раком — а из-за пуль. Чтобы все думали — это экстренная операция по поводу ранения, а рак убрали тихо, по ходу дела.»

И они сделали.

Во время валютной войны — когда весь мир кричал:

— Китай падает Курс рушится!

Правительство в тишине рубило триллионы теневых кредитов. Закрывало WMP. Выводило деньги в свет.

Никто не успел испугаться. Потому что все боялись другого.

* * *

Где-то в Нью-Йорке — дождь.

Сергей Платонов сидит у окна. Не пьёт. Не курит. Не улыбается.

Он знает: ты не побеждаешь, когда кричишь. Ты побеждаешь, когда входишь тихо — и оставляешь за собой только следы, которые никто не может объяснить.

Юань — не просто валюта. Это — признание. А теневой банкинг — не просто проблема. Это — бомба, которую разминировали, пока мир смотрел в другую сторону.

И когда ты становишься тем, кого не вызывают — а кого просто боятся не слушать, ты уже не человек.

Ты — голос. Тень. Предчувствие. То, что шепчет в тишине:

— Если не сделаешь — будет хуже.

И все — слушают. Даже если молчишь.

* * *

Дождь пошёл неожиданно — как будто небо вдруг решило вымыть грязь с улиц, с душ, с прошлого. В Пекине он шумел по жестяным крышам, стекал по стеклу окон, сбегал в канализацию с шепотом, похожим на разговоры за спиной. Воздух стал тяжёлым — пропитанным пылью, бензином, влажной землёй. Где-то в переулке скрипнула дверь, и на улицу вышел старик с зонтом — медленно, будто боясь спугнуть тишину, которая повисла после грома.

В кабинете — тепло. На столе — остывший чай в фарфоровой чашке. Его рука коснулась края — тёплый, но уже не греет. Как воспоминание.

Замминистра сидел, откинувшись на спинку кресла. Глаза — в потолок. Губы — чуть приоткрыты. Он не спал. Он вспоминал.

— Получается… — прошептал он, — … он не просто спас экономику. Он её переродил.

Тишина. Только дождь. И где-то вдалеке — вой сирены, тонущий в каплях.

Всё, что было — тень. То, что сделали — свет. Но никто не видел, как они перешли из тени в свет.

Теневой банкинг — как рак. Долгие годы — рос. Молча. Под кожей. Но если сказать — «у нас рак», — начнётся паника. Люди побегут. Будут кричать. А если не сказать — он сожрёт всё изнутри.

И тогда появился Сергей Платонов.

Он не сказал: «У нас рак». Он сказал: «Нас ранили». И пока весь мир смотрел на кровь — хирурги в тишине вырезали опухоль.

— Это… — замминистра покачал головой, — … как фокус.

Не трюк. Не обман. А — искусство. Когда зритель смотрит на левую руку, а правая — уже достаёт кролика из шляпы.

— И никто не заметил, — прошептал он. — Ни СМИ. Ни инвесторы. Ни аналитики. Даже наши лучшие умы — не придумали бы. А он — сразу.

Он улыбнулся. Не радостно. С восхищением.

— И самое главное — он не нарушил систему.

Он её обошёл. Спасение — не стало прецедентом. Никто не скажет: «А в прошлый раз нас вытащили — значит, и сейчас вытащат». Потому что в прошлый раз — «спасали страну от внешней атаки». А не от собственных ошибок.

— Никто не почувствовал морального риска, — сказал он. — Потому что риска не было. Все поверили: это — война. А в войну — делают, что надо.

Он посмотрел в окно. Дождь не стихал. Но уже не казался угрозой. Он смывал. Очищал. Как будто природа знала — страна пережила операцию.

— Он сделал невозможное… — прошептал он. — И сделал это — невидимо.

Но потом — голос стал тише. Глаза — тяжелее.

— Только… цена…

Он замолчал. Не потому что не знал, как сказать. А потому что чувствовал.

Триллион долларов. Из золотовалютных резервов. Прямые потери. Не скрыть. Не списать. Не объяснить.

— Это как… — он провёл ладонью по лицу, — … как если бы ты вырезал опухоль, но потерял пол-организма.

Да, выжил. Но — какой ценой?

Он посмотрел на коллегу. Тот молчал. Но в глазах — не страх. А — ожидание.

— А вы думаете… — тихо спросил он, — … всё пойдёт по его плану?

Пауза. Длинная. Как нота, затянутая до боли.

Потому что все знали — Сергей Платонов не оставляет дыр. Если он теряет триллион — значит, уже знает, как вернуть.

— Кризис — это шанс, — вспомнил он его слова. — А если кризис неизбежен — лучше, чтобы он пришёл извне. Враги за границей — лучший способ объединить страну.

И это сработало.

СМИ ревели.

«Западные хищники снова бросились на добычу!»

«Хотят повторить век смирения!»

«Весь мир против нас — но мы не сломаемся!»

Соцсети кипели. Люди писали, кричали, плакали.

— Пусть только попробуют.

— Мы не позволим им разграбить страну.

— Вспомните, как они скупали наши активы в 98-м.

Гнев — был. Огромный. Но — направленный.

На Запад. На спекулянтов. На «внешнего врага».

А что было внутри? Кто виноват в теневом банкинге? Кто годами закрывал глаза? Кто подогревал рынок, как котёл перед взрывом?

Об этом — молчали все.

— Он увёл внимание, — прошептал замминистра. — Не отвлёк. Не запутал. Он — перенаправил. Как реку. Всю ярость — в одно русло. А сам — чинил плотину.

Он откинулся назад.

— И знаете… — улыбнулся он, — … он уже знает, как вернуть деньги.

— Откуда?

— Потому что он так сказал. «Кризис всегда приносит возможности.» «И если уж он случился — пусть хотя бы принесёт прибыль.»

Он замолчал. Потом — вспомнил.

— Он ещё спросил… — прошептал он. — «Вы слышали о кампании „Сбор золота“ в Южной Корее?»

Тишина. Дождь. И где-то вдалеке — первый луч света, пробившийся сквозь тучи.

Как надежда. Как начало. Как сигнал — что война не кончилась.

А только что началась.

Глава 9

По всем просторам Китая прокатилась волна «патриотической инвестиционной лихорадки». Сам воздух, казалось, гудел от этого всепоглощающего порыва. В новостных лентах, на улицах, в переполненных вагонах метро — везде звучали одни и те же слова: национальное возрождение, защита юаня, общее дело.

Увидев заголовок о том, что в «Фонд национального возрождения» и «Фонд защиты народной валюты» влилось уже двадцать миллиардов долларов, я не смог сдержать тихой, удовлетворённой улыбки. В уголках губ чувствовался знакомый привкус сладостного предвкушения.

«Идеально. Всё идёт строго по плану».

Этот всеобщий энтузиазм, этот огонь в глазах — всё это было частью решения, рождённого в моей голове. Силу патриотизма никогда нельзя недооценивать. Я знал это по недавней истории всё той же Республики Корея. Память тут же услужливо подсунула картинку из прошлого: золотосбор там во время того кризиса. Помню, как люди, даже никогда не вывешивавшие национальный флаг в праздники, с твёрдым, почти суровым лицом отдавали золотую цепочку своей матери — «ради страны». Вот она, суть этого чувства. Оно дремлет в будничной суете, но стоит появиться образу «внешнего врага», как оно вспыхивает яростным, ослепляющим пламенем, способным затмить холодный расчёт и заставить людей добровольно расстаться с самым дорогим.

«Если в Корее это было так мощно, то каким же шквалом оно обрушится на Китай?» — подумал прикидывая сценарии развития событий. Страна, вознесшая себя на пьедестал экономического могущества, только что получила болезненную оплеуху в финансовой войне. От этого удара зазвенело в ушах, а в груди закипела обида и жгучее чувство уязвлённой гордости. Именно этот сорвавшийся с цепи патриотизм и полыхал теперь повсюду, раздуваемый государственными медиа. В эфире то и дело звучали отсылки к грабительскому давлению Запада, к тому самому корейскому сбору золота. Лейтмотив был прост и гениален: «Настал и наш черёд проявить ответственность!». И народ откликался.

Так на свет появился «Патриотический фонд». Почему не сбор золота? Потому что Китай 1997-го — это не Корея тех лет. «У них до сих пор полные закрома долларов», — прошептал, усмехнувшись про себя, мысленно перебирая стопки хрустящих банкнот. Тогда у Кореи иссякли резервы, а здесь — два триллиона в загашнике. Проблема была в ином: капитал, как испуганная мышь, бежал из страны. После недавних потрясений иностранцы распродавали активы в юанях, а свои, местные толстосумы, уже навострили лыжи, переводя деньги за рубеж. Нужно было не собирать валюту, а наглухо запереть капитал внутри. «Патриотический фонд» и стал таким замком.

По сути, он работал так: «Фонд возрождения Китая» — «Сильный Китай построим своими руками!» — вкладывай в гособлигации и стратегические проекты на десять лет. «Фонд защиты народной валюты» — «Мы отстоим ценность юаня!» — вкладывай в юаневые облигации, золото и активы, привязанные к валютным резервам, на пять лет. Досрочный выход? Забудьте. Разве что с огромными, разорительными штрафами…

И что же? Он продавался с дикой скоростью. «Патриотические инвестиции бьют рекорды: Фонд защиты юаня достиг цели в 50 миллиардов досрочно!» — кричали заголовки. «Десять миллионов подписчиков присоединились к Фонду обороны экономики!» — вторили им. Соцсети гудели, как растревоженный улей, заполняясь скриншотами квитанций. «Только вложил 10% зарплаты в Фонд возрождения. Вместе мы непобедимы!» — и пиксельное изображение перевода. «Пока другие покупают сумки из последней коллекции, я инвестирую в будущее своей страны». «Отправил в Фонд защиты половину денег на учёбу детей. Истинное будущее для них — только в сильной державе!». Выкладывать селфи на фоне банковского терминала с подтверждением инвестиции стало модным трендом, жестом доблести.

«Неплохая мощь», — оценил улыбаясь и слыша в воображении звон монет и шелест купюр. Конечно, это не совсем то же, что сдавать семейное золото… Но суть продукта — не главное. Важно лишь одно: создание той самой непередаваемой атмосферы всеобщего порыва, того густого, как смог, настроения, когда отказываться от участия — просто неприлично, когда фраза «каждый должен встать на защиту страны» витает в самом воздухе, смешиваясь с запахом уличной еды и гарью мегаполиса.

Разумеется, одних вложений рядовых граждан, этих сбережений, пахнущих потом и надеждой, недостаточно, чтобы остановить бегство капитала.

Конечно, главные виновники крупных переводов — не простые люди, щёлкающие кошельками на рынках, а корпорации и толстосумы, чьи капиталы тихо уплывают за рубеж, будто по накатанной, маслянистой трубе. Их деньги не пахнут потом и надеждой — они отдают холодом стали и безликой электроникой банковских систем.

Но и этот социальный порыв, этот всеобщий трепет, оказался бесценным инструментом. Он создал ту самую плотную, почти осязаемую атмосферу, в которой можно было развернуть что угодно. Например — запустить «корпоративные патриотические фонды» как логичное продолжение. Или позволить государственным СМИ с торжественной важностью обнародовать списки компаний, примкнувших к общему делу. Заголовки гремели, как литавры: «Huaai Group вкладывает 22 миллиарда юаней в „Фонд стабильности юаня“… „Поддержка китайской экономики!“„, "Saw Electronics направляет 510 миллионов в "Фонд защиты промышленности Китая“… „Сохраним производственные цепочки!“». Каждый взнос, даже самый скромный, освещался с придыханием.

И тогда на компании, всё ещё остававшиеся в стороне, стала опускаться тень. В соцсетях, там, где ещё вчера обсуждали рецепты и мемы, поползли ядовитые строки: «Разочарование дня: Changdong… Почему компания с триллионными оборотами игнорирует патриотический фонд?», "Внимание! Эти фирмы до сих пор не подтвердили участие. Дважды подумайте, прежде чем покупать их товары.

«СРОЧНО! У этих компаний высокий процент иностранных акционеров, и они НЕ инвестировали в фонд! Список прилагается».

Когда простой уличный торговец, пахнущий луком и чесноком, отрывает от сердца пятьсот юаней, как могут молчать гиганты с их несметными сокровищами? Их, конечно, начали сторониться. Зашептались, стали обходить стороной их продукцию на полках, а где-то уже заполыхали первые, робкие призывы к бойкоту.

Под этим шквалом, под этим всевидящим, осуждающим оком общества, компании бросились записываться в ряды патриотов, словно спасаясь в последнее убежище. Это позволило нам надёжно привязать изрядную долю их капиталов внутри страны. Но и это было ещё не всё. Волна «патриотических инвестиций» стала той самой плодородной почвой, на которой новые жёсткие регуляции всходили мгновенно, будто ядовитые, но нужные грибы после дождя.

«Правительство вновь снижает лимиты на вывоз валюты… „Экономическая стабильность — главный приоритет“»

«Рассматривается запрет на крупные инвестиции в зарубежную недвижимость… Полный блок, кроме самых необходимых сделок».

Кто посмел бы возмутиться теперь? Возражать — значило пойти против воли самого народа, против того священного трепета, что витал в воздухе. В результате отток капитала удавалось сдерживать вполне стабильно.

«Всего за полмиллиарда долларов… Это окупилось с лихвой», — подумал довольно, слыша мысленно лёгкий шелест пачек банкнот. Уложить в эту сумму и стратегию контроля за капиталом, и лечение… Услуги института «Дельфи» принесли Китаю поистине колоссальную ценность.

В эту самую секунду дверь в гримёрную с лёгким скрипотцей приоткрылась, и в проёме показалось лицо ассистентки.

— Шон! Площадка готова.

* * *

Я находился в самой гуще съёмки для обложки «Time». Одна концепция уже осталась позади, вспышки камер ещё стояли в глазах, но раз уж здесь, то решено было сделать ещё один сет в иной стилистике. Пока пробирался к новой площадке, мимо ярких ламп и чёрных кабелей, ко мне подошёл главный редактор, лично присутствовавший на съёмках. От него пахло дорогим парфюмом и старой кожей портфеля.

— Надеюсь, мы не слишком вас загрузили? Но подумали — раз уж вы здесь, и впереди вас ждёт ещё больше дел, лучше сделать всё разом.

Он многозначительно подмигнул, и его голос стал чуть тише, доверительнее:

— Если, конечно, мир не перевернётся с ног на голову, похоже, вы попадёте и на апрельскую обложку.

Апрельский номер «Time». «Самые влиятельные люди мира». Ничего не подтверждено, но намёк был прозрачнее горного воздуха. Моё имя рассматривали среди тех, кто способен вершить судьбы.

«Что ж, в этом есть логика», — пронеслось у меня в голове. В конце концов, сейчас — тот самый человек, который поставил Китай на колени.

После щелчков затворов и команд фотографа последовало короткое интервью. Редактор, откинувшись на спинку стула, улыбнулся:

— Вы знали, что ваше имя теперь стало глаголом?

Для меня это было новостью.

— «Шонить» — публично вступать в конфликт и доминировать над оппонентом, захватывать контроль над повесткой, унижать или делать пророческие предсказания, которые сбываются…? — естествнено рассмеялся. — Звучит как неудобоваримая словесная каша.

— На самом деле, привыкнув, употребляют весьма бойко, — парировал он. — Например: «Наша местная пиццерия выпустила новинку и просто „прошонила“ всех конкурентов». Или: «В последнюю ночь зубрил, но мне повезло, и „прошонил“ этот экзамен».

Вариации и правда были забавными. Выслушав пару примеров, однако заметил, как выражение лица собеседника стало серьёзнее, а в глазах появился деловой, цепкий блеск.

— Но, конечно, не все новости столь безоблачны. Что вы думаете о том, что вам официально запретили въезд в Китай — навсегда?

В КНР стал врагом государства номер один. На это лишь легко пожал плечами, чувствуя, как ткань дорогого пиджака скользит по плечам.

— Очень жаль. Всегда мечтал хотя бы раз увидеть Великую стену.

— Вы выглядите… удивительно спокойным. Вы не боитесь ответных мер со стороны Китая?

Опять улыбнулся и слегка склонил голову в сторону — туда, где в нескольких шагах, стараясь быть незаметными, замерли мои сопровождающие из службы безопасности. Но редактор лишь махнул рукой, и его золотой запонок блеснул в свете софитов.

— Нет-нет, я не об этом. А говорю о давлении на вашу карьеру, ваш бизнес.

Честно говоря, если бы Китай действительно вознамерился меня достать — у него бы определённо нашлись для этого возможности.

Конечно, они могли прибегнуть к крайним мерам. Например, запретить вход на свой гигантский, лоснящийся от денег рынок любой компании, в которую бы вложил хотя бы юань. Представьте эту картину: тяжёлые, резные двери захлопываются перед носом, слышен глухой стук щеколды, а за ними остаётся лишь пряный, дразнящий запах немыслимых возможностей, смешанный с гарью миллионов кухонь.

Но меня это нисколько не тревожило. Мысль была твёрдой и гладкой, как отполированный камень: «Ценный клиент никогда не пойдёт на такое». В конце концов, Китай совсем недавно приобрёл годовой пакет премиум-обслуживания от «Дельфи». Разумеется, наши соглашения были обёрнуты в непробиваемый кокон конфиденциальности, скреплённый такими юридическими формулировками, что от одного их звука хочется вздрогнуть.

— Так полагаю, люди неправильно понимают Китай, — сказал задумчиво, и мой голос прозвучал спокойно и убедительно. — Искренне не верю, что они зайдут так далеко.

— Хм, это неожиданно, — редактор приподнял бровь, и его перо зависло над блокнотом. — Тогда позвольте переформулировать. Pareto Innovation сейчас на пике популярности. Есть ли у вас особые критерии при найме сотрудников?

— Критерии… — в этот миг сделал театральную паузу, дав повисеть в воздухе лёгкому напряжению. — В последнее время самое важное — адаптивность.

— Адаптивность?

— Именно. Атмосфера в нашем офисе… слегка уникальна. Чтобы задержаться, нужно уметь к ней приспосабливаться.

— И что это за атмосфера? — в его голосе зазвучало неподдельное любопытство.

На это лишь улыбнулся, и в уголках глаз собрались лучики смешинок.

— Это довольно сложно описать словами.

* * *

После съёмок сразу вернулся в офис Pareto Innovation. Воздух здесь был другим — прохладным, стерильным, пропахшим озоном от работающей техники и едва уловимым ароматом качественного чая. Едва переступил порог, как все сотрудники, словно по невидимой команде, разом поднялись со своих кресел.

Один из них, Добби, издал громкий, ликующий возглас, от которого зазвенели стеклянные перегородки:

— О! Шон! Ты как раз вовремя!

По привычке бросил взгляд на шедевр часового искусства у себя на запястье… Ровно четыре часа дня — время закрытия торгов.

— Сегодня тебе выпала честь нанести первый сокрушительный удар, Шон! — Добби уже тащил меня за рукав.

Он привёл меня прямиком к банкомату. Да-да, к самому настоящему, тяжелому, утыканному кнопками аппарату. Это был один из «трофеев» Гонсалеса. «Где он только выкапывает подобное?» — мелькнуло у меня в голове. Аппарат, пахнущий пылью и старостью, был выкуплен у какого-то затерянного сельского банка. На месте логотипа красовалась надпись: «Народный банк Китая».

— Давай же! Быстрее! — вокруг собралась толпа, глаза горели азартом.

Что ж, отказываться не было причин. Потому вставил в щель протянутую Добби пластиковую карту. Механизм жужжал, клацал, и с легким шелестом «выплюнул» пачку купюр. Для справки — купюры были фальшивыми. Эти парни заранее набили банкомат поддельными юанями, и каждый день после закрытия биржи устраивали нечто вроде «похорон национальной валюты».

Но сегодня были не похороны.

— Это казнь! Публичная казнь! — гул голосов прокатился по open-space.

Рефлекторно обернулся… На столе у Гонсалеса красовалась миниатюрная, тщательно выполненная гильотина. «Ну серьёзно, где он это достаёт?» — не переставал удивляться. Пока размышлял, Добби уже схватил свежеиспечённую пачку «денег» и водрузил её под остро заточенное лезвие.

— Снести ему голову!

— Конец юаню!

Щёлк-тук!

Лезвие гильотины стремительно рухнуло вниз, рассекая пачку ровно пополам. Персонал взорвался ликующими криками, сметая клочья «денег» в массивный, чёрный гроб, установленный посреди офиса. И один человек наблюдал за всем этим сюрреалистичным действом с выражением глубочайшего удовлетворения на лице… Это был Гонсалес.

«У этого парня определённо творческий подход к трате денег», — подумал я.

Наверное, те, кто родился в шелках, со временем просто пресыщаются обычной роскошью и ищут острых, странных ощущений.

Потом понаблюдал за странным ритуалом ещё несколько минут, пока интерес не сменился лёгкой усталостью, и наконец развернулся, чтобы уйти. Направляясь к кабинету генерального директора, заметил за стеклянной стеной фигуру ожидающего гостя.

За стеклянной стеной, в тишине приёмной, застыла знакомая фигура. Это был Джерард. Он стоял, слегка склонив голову, и наблюдал за безумным карнавалом в основном зале — тем самым, где только что «казнили» юань. Его отражение в стекле казалось бледным и размытым на фоне ярких пятен света и движения.

— У вас в офисе… всегда такая праздничная атмосфера? — спросил он, не отрывая взгляда от гильотины, на лезвии которой ещё поблёскивал отблеск софитов.

На его слова лишь легко пожал плечами, ощущая, как идеально сшитая ткань пиджака скользит по спине.

— Ну, сегодня — особый случай. Такой стоит отметить.

Если говорить начистоту, то команда, наверное, изрядно перетрусила за время этой войны. Нервы были натянуты, как струны, а воздух в операционном зале пахтал потом, адреналином и горьким кофе. Слава всем богам, мы победили. А если бы проиграли? Дело было бы не только в потере денег — эти люди могли бы навсегда угодить в чёрные списки Китая, и их карьеры рассыпались бы в прах, словно высохшая глина.

— Иногда людям просто необходимо дать немного… отдушины. Чтобы могли выдохнуть и двигаться дальше, — произнёс тише.

Джерард повернулся ко мне. На его лице читалась тяжёлая, неразрешённая дума. Он помедлил, будто перекатывая на языке неудобные слова, и наконец выдохнул:

— Неужели всё действительно должно было зайти так далеко?

И тут же, словно спохватившись, поспешно добавил, понизив голос до почти шёпота:

— Не пойми превратно, не жалуюсь. Просто… всё это вышло далеко за любые рамки. Совсем.

Хорошо понимал его. Ведь вся эта эпопея начиналась как скромный проект по возведению Джерарда в кресло генерального директора. С его точки зрения, он попросил меня помочь ему завладеть троном одного маленького, пусть и богатого, королевства. А я в ответ привёл на поле боя мировые державы и развязал международную финансовую войну, от гула которой, казалось, задрожали стены. Весь мир перевернулся из-за него — конечно, он был в шоке. Честно говоря, на протяжении всего конфликта он названивал мне по нескольку раз на дню, и в трубке слышалось лишь его прерывистое, нервное дыхание и вопрос: «Новости есть?». Он был так настойчив, что мне в конце концов пришлось его номер заблокировать — иначе работать было невозможно.

Джерард тяжело вздохнул, и этот вздох был слышен даже сквозь приглушённый гул празднующего офиса.

— Если бы знал, что всё так обернётся… Я бы не стал просить. Просто думал, можно решить всё… потише.

— Более тихий путь, конечно же, существовал, — заметил на это спокойно.

— Что? Тогда почему же ты…?

На самом деле, тихих путей было множество. Будем откровенны, просто не выбрал ни один из них. По самой простой причине.

«Зачем?» — именно так звучала мысль в моей голове, чёткая и холодная.

И ведь уже говорил об этом. Создатель королей действует не для счастья принца. Ведь не просто помогал Джерарду, одновременно прокладывая ту тропу, что была наиболее выгодна лично мне. Ни больше, ни меньше.

Без лишних предисловий перешёл к сути. Его визит в такой час был красноречивее любой речи.

— Тот факт, что ты здесь сейчас, означает, что завтрашнее собрание, вероятно, пройдёт не слишком гладко.

Завтра должно было состояться квартальное собрание семейного совета Маркизов. Именно на нём планировалось официально внести предложение о назначении Джерарда постоянным генеральным директором. Для успеха нужны были голоса большинства, а значит — требовалась поддержка как минимум одного из его дядек.

— Твой старший дядя всё ещё против? — спросил его, и в голосе моём прозвучало лёгкое удивление.

Ведь уже предельно ясно дал ему понять: «Дельфи» стоит за Джерардом". Учитывая демонстрацию возможностей, которую «Дельфи» только что устроила на мировой арене, был уверен, что старик согласится, не моргнув глазом.

— Вообще-то… да. Против, — Джерард потёр переносицу, устало сглатывая. — Говорит, что нам не стоит связываться с такими… безумцами. То есть, опасными людьми.

Вот оно как. Эффект оказался обратным. Это определённо создавало проблему. Без голоса старшего дяди никак не мог сдержать своё слово. Впрочем, ситуация не была чем-то, с чем не мог бы справиться.

Потому бросил взгляд на своё запястье, где под рукавом угадывались точные контуры сложного механизма.

— Он поздно ложится?

— Что?

— Подумал навестить его. Прямо сейчас.

— Сейчас⁈ — в глазах Джерарда мелькнула тревога, смешанная с непониманием.

В ответ широко, почти по-кошачьи, улыбнулся и медленно, очень медленно кивнул.

— Да. Похоже, требуется небольшой… разъяснительный разговор.

* * *

Тетерборо, частный аэропорт. Мои шаги сегодня непривычно пружинисты, будто иду не по холодному, шершавому асфальту рулёжной дорожки, а по упругому мху. Воздух пахнет авиационным топливом, сладковатой пыльцой с близлежащих полей и свободой.

И на то была веская причина. «Сегодня ты лечу на личном самолёте».

Наконец-то его получил. Реактивный самолёт, сконструированный исключительно для меня. Не вообще, а само нутро, фарш, так сказать. Изначально из-за очередей ждать пришлось бы целый год, но благодаря нескольким точечным, щедрым «смазкам» нужных ладоней, доставку удалось ускорить вдвое. Это влетело в копеечку, но каждая копейка того стоила. В конце концов, сэкономил полгода ожидания — полгода томления, которое теперь растворилось в лёгком предвкушении.

— Ты кажешься возбуждённым. Непохоже на тебя, — прокомментировал Джерард, и я едва успел собрать своё лицо в привычную маску.

Если честно, реально был на взводе. Это был первый личный самолёт в моей собственности — за все две жизни. В отличие от арендованных, этот лайнер можно было обставить строго по своему вкусу. И первая особенность открылась, едва переступил порог.

Прямо у входа — прозрачная цилиндрическая кабина. «Это дезинфекционная камера. Она удаляет все виды загрязнений, вредные микроорганизмы и бактерии с тела и одежды за три секунды». Ну не мог допустить ни единой крупицы нечистоты в святилище своего самолёта.

«Дезинфекция завершена.»

Лёгкий, едва слышный шипящий звук, запах озона, и дверца отъезжает. За ней меня встречают белоснежные, аккуратно выставленные тапочки из мягчайшей овечьей шерсти. Сменив обувь, наблюдаю, как стюард с почти религиозным благоговением помещает мои туфли в отдельную стерилизационную капсулу. Да — никакой уличной обуви на борту. Никаких следов пыли, грязи и микробов с тротуаров мегаполиса.

— Ты что… мизофоб? — в голосе Джерарда слышалось неподдельное изумление.

Невольно скривился. А ты знаешь, насколько отвратительна на микробиологическом уровне подошва любой обуви? Ходить по дому в том, что топтал асфальт и пол общественных туалетов — для меня это за гранью понимания. Сглотнув эти слова, выдавил мягкую, снисходительную улыбку.

— Мизофоб? Вовсе нет. Просто считаю, что в поддержании чистоты нет ничего плохого.

Сегодня был готов быть снисходительным к любой реакции Джерарда. Ведь это был исторический первый полёт моего собственного крылатого дома.

— В любом случае, не хочешь осмотреть интерьер? — предложил ему, и мы двинулись вглубь салона, где каждый сантиметр был продуман до мелочей.

— Вот это — кислородный бар.

Я указал на стойку, установленную у борта. На ней — несколько хромированных баллонов и сложная система трубок, переливающихся мягким синим светом.

— Вдыхание очищенного кислорода, чья чистота на порядок выше обычного воздуха, снимает усталость и повышает концентрацию. И кислород бывает разный. Можно выбрать воздух, собранный в Альпах, на побережье Средиземного моря или на плато в Гималаях…

И это было только начало.

— Вся кожа для сидений — эксклюзивный заказ у Ferrari. Почувствуй разницу сам — это иной уровень по сравнению со стандартной кожей, — с этими словами провёл ладонью по прохладной, бархатистой поверхности кресла. Джерард молча кивнул, пальцы его скользнули по материи без особого энтузиазма.

— Акустическую систему настраивал главный инженер студии Abbey Road. Колонки делали на заказ — в их состав входит пыль лунного реголита для создания максимально чистого, кристального звука.

Кульминацией экскурсии стала спальня в хвостовой части. Дверь отъехала бесшумно, открывая взору величественную кровать king-size, возлежащую, словно трон.

— Кровать Hästens Vividus. Ручная работа шведских мастеров, таких делают всего несколько штук в год. Наполнитель — исключительно натуральные материалы. Даже конский волос используется для набивки — он создаёт неповторимое ощущение невесомости, словно спишь на облаке.

Эта кровать стоила четыреста тысяч долларов. Звучит как безумие, но стоит только прилечь — и всё встаёт на свои места. Она способна расплавить даже самое тяжёлое бессонное напряжение за десять минут.

Однако, увидев всё это, Джерард остался невозмутим. Лишь слабая тень вежливого интереса промелькнула в его глазах.

— А… да, впечатляет.

Что ж… Это немного сбивало настрой.

Всё же изо всех сил сохранил сияющую улыбку и предложил:

— Может, после взлёта попробуешь кислородный бар? Невероятно освежает.

— Нет, вообще-то просто хотел спросить тебя про китайскую сделку… — начал он, и ещё до того, как шасси оторвались от земли, Джерард погрузился в деловое обсуждение, не прекращая его и тогда, когда самолёт уже поймал восходящий поток и пошёл в набор высоты, а в иллюминаторах поплыли ватные облака.

— Из-за тебя у меня там теперь работы — непочатый край! Клянусь, мне нужно пять тел, чтобы со всем этим справиться! — его голос, полный беспокойства, заглушал даже ровный, убаюкивающий гул турбин.

Хотя Джерард и жаловался, всё его лицо излучало энергию. Глаза горели, на щеках играл румянец, а жесты были резкими и уверенными. Казалось, роль генерального директора пришлась ему как нельзя кстати.

— Особенно когда заявил, что мы не будем конвертировать активы в юанях — на меня ополчились все и вся… В итоге просто поставил их на место. Спросил:

— Вы готовы взять на себя ответственность? А я — готов.

Он был полон уверенности, будто никогда в жизни не знал, что такое сомнение или манипуляция. Что ж, рад за него…

Но честно говоря, в моей голове стучала лишь одна мысль: «Не надо было его брать». Наш путь лежал в Вирджинию. Полёт был коротким — едва ли час. А это означало, что времени насладиться ни одной из роскошных опций моего самолёта просто не оставалось… А он всё твердил о своих скучных деловых проблемах.

«Больше он на борт не поднимется», — бесповоротно решил про себя. Он не достоин моего самолёта.

Едва сформулировал это решение, как Джерард внезапно сменил тему. Его голос, только что звучавший напористо, стал осторожнее.

— Кстати, насчёт того, что ты говорил… «уговорить дядю Руперта»…

— А, это? Не беспокойся. Я всё улажу.

— Ты же не планируешь снова его… скажем так, припугнуть? — в его вопросе слышался отчётливый подтекст.

Удивлённо посмотрел на него. Серьёзно, что с ним такое? Почему он постоянно ведёт себя так, будто перед ним — рецидивист? И что значит «снова»?

— Не угрожал никому и никогда в жизни, — произнёс с лёгкой, почти невинной укоризной.

— Эх… Ладно, допустим. Но даже если твои намерения чисты, другой человек может всё равно воспринять это как угрозу, верно?

— Да, такие недоразумения порой случаются, — согласился с ним, разглядывая узор на стакане с водой.

— … Я говорю о том, чтобы дядя Руперт не misunderstand. Если это выльется в проблему на семейном совете… — он явно беспокоился, что простая «ошибка восприятия» может перерасти во что-то большее.

Но на это лишь сияюще улыбнулся, и свет от бра в салоне отразился в моих глазах.

— Всё будет в порядке. Руперт пообещает нам свой голос.

— Почему? У него нет никаких причин для этого.

— Создание этих причин и есть суть убеждения, не так ли? Тебе не о чем волноваться. О, и ещё… что бы я ни говорил, Джерард, тебе лучше помалкивать.

— Ч-что ты собираешься сказать?.. — начал он, но в этот момент мягко прозвучал звонок салонного интеркома.

«Мы скоро приземлимся в аэропорту Манассас. Пассажиров просят пристегнуть ремни.»

* * *

— Если вы пришли насчёт завтрашнего собрания — мне нечего сказать.

Как и ожидалось, Руперт встретил нас с порога, и его тон был подобен опущенной железной решётке. Он стоял в дверях своего кабинета, и от него пахло старым деревом, дорогим виски и непоколебимой уверенностью. Скрещённые на груди руки говорили сами за себя: он не намерен был слушать.

Тем не менее, заговорил спокойно, мягко, почти ласково:

— Как уже упоминал, «Дельфи» заинтересована в построении отношений сотрудничества с будущим генеральным директором Маркизов. И мы надеемся, что этим директором станет Джерард…

— Это ваша забота, а не моя. И потому имею право голосовать так, как считаю нужным, — отрезал он, и его слова повисли в воздухе, холодные и острые, как осколки льда.

Он был совершенно неуступчив. Посыл был ясен: «Если хотите моего голоса — делайте, как скажу».

Что ж, у Руперта были все основания для уверенности. «Он, наверное, думает, что у нас нет иного выбора», — промелькнуло у меня. Чтобы сделать Джерарда генеральным директором, требовалось большинство голосов семейного совета. А распределение было таким:

Боковая ветвь семьи: 20%. Управляющий трастом: 20%. Дядя Руперт: 30%. Дядя Генри: 30%.

Голоса боковой ветви я уже заручился через Патрицию, а управляющего трастом склонил на свою сторону, предложив ему несколько исключительно выгодных инсайдерских инвестиционных идей. Но даже вместе это составляло лишь 40%. В конечном счёте, Джерарду нужно было завоевать хотя бы одного из двух дядей. Это понятно любому, ну, кто хоть немного в теме.

Однако… «Десмонд никогда не проголосует за Джерарда». Дядя Десмонд, продвигавший в наследникисобственного сына, изначально не был жизнеспособным вариантом. Оставался только один путь — старший дядя. Руперт прекрасно это видел и теперь использовал свою позицию как рычаг давления.

Так что тихо, почти нежно вздохнул, и этот вздох прозвучал как шелест страниц в полной тишине библиотеки.

— Позвольте поинтересоваться… почему вы против Джерарда?

К моему удивлению, Руперт ответил без малейших колебаний. Его слова вырвались резко и чётко, будто отточенные лезвия, разрезая тяжёлый воздух кабинета, наполненный запахом старой кожи и воска для мебели.

— Джерард слишком самостоятелен. Он мне даже не кровный родственник, зачем мне поддерживать такого преемника?

— То есть, вам нужен тот, кто будет следовать вашим указаниям, — мягко констатировал, ощущая под пальцами прохладную гладь деревянного подлокотника кресла.

— Именно так. Предпочту кого-то, возможно, менее искушённого, но зато послушного моим инструкциям".

Он хотел марионетку, которая танцевала бы под его дудку. Когда-то он, кажется, надеялся, что Джерард станет ею. Но теперь, когда Джерард обрёл собственную волю, Руперт больше не мог им управлять.

Спокойно кивнул, и мой взгляд скользнул по полкам, уставленным тяжёлыми фолиантами в одинаковых переплётах.

— Итак, вы хотите влияния… В таком случае, что насчёт такого варианта? Джерард мог бы навещать вас раз в неделю, чтобы выслушивать ваши мудрые советы".

Руперт уставился на меня так, будто предложил ему выпить мышьяку. Его брови сдвинулись, образуя глубокую, гневную складку.

— Вы серьёзно называете это сделкой?

— Почему нет? Мне кажется, это вполне достойное предложение.

— Приезжать каждые выходные, чтобы слушать мои наставления? Он пропустит их мимо ушей — в чём тогда смысл? — его голос зазвенел, словно лопнувшая струна.

На это спокойно кивнул ещё раз.

— Да, с точки зрения реального влияния это, возможно, немного. Но со стороны это будет выглядеть так, будто мудрый дядя наставляет племянника.

— Даже так у меня не будет реальной власти!

— Значит, вы отказываетесь?

Он фыркнул, и звук этот был полон презрения.

— Это даже не стоит обсуждения.

Я вздохнул с лёгкой, почти художественной досадой. Звук вышел тихим, но отчётливым в внезапно наступившей тишине.

— Очень жаль. Мы надеялись уладить этот вопрос быстро.

Затем посмотрел ему прямо в глаза — спокойно, без вызова, почти с сочувствием.

— Если вы настаиваете на этой позиции, у меня остаётся лишь один вариант. Мне придётся поговорить с Десмондом.

— Этот негодяй никогда не проголосует за Джерарда… — прошипел Руперт, и его пальцы непроизвольно вцепились в ручки кресла, побелев в суставах.

— Нет, не проголосует. И это знаю. Но это не важно.

—???

— А что, если мы просто поддержем сына Десмонда в качестве следующего преемника? По крайней мере, вопрос о новом генеральном директоре решится быстро.

— Что вы сказали? — лицо Руперта исказилось ещё сильнее, краска прилила к щекам, затмив обычную его бледность. Даже воздух в комнате, казалось, загустел от этого всплеска эмоций.

Джерард тоже, казалось, слегка вздрогнул, но, помня моё предупреждение, сохранил каменное выражение лица.

И продолжил ровным, методичным тоном, словно объясняя аксиому.

— Как уже и сказал, наша цель — просто обеспечить назначение следующего генерального директора. Мы предпочитаем Джерарда, потому что хорошо сработались. Но это не обязательно должен быть он.

Как только ясно дал понять, что готов бросить Джерарда, кровь отхлынула от лица Руперта, оставив его серовато-пепельным. Потому что это меняло всё.

— У меня есть сорок процентов голосов.

Если бы присоединился к стороне Десмонда, их победа была бы несомненной. Да, не мог сделать генеральным директором Джерарда с сорока процентами, но сделать преемником сына Десмонда — определённо мог.

— Чепуха! — выкрикнул Руперт, и его голос сорвался на хрипоту. — Вы никогда не бросите Джерарда! Если бы вы собирались это сделать, вы бы изначально его не поддерживали!

На это лишь легко пожал плечами, и ткань моего пиджака мягко зашуршала.

— Как уже говорил, предпочитаю Джерарда. Но я тоже не связан с ним кровными узами. У меня нет причин слепо его поддерживать.

Это была чистая правда. У меня не было никаких обязаств нести убытки и городить огород ради Джерарда.

— Всё, что мне нужно будет сделать — сказать Джерарду «сожалею». И точка. А что насчёт вас?

Тишина в ответ была красноречивее крика. У Руперта были отвратительные, пропитанные многолетней желчью отношения с братом Десмондом. И если сын Десмонда стал бы генеральным директором… Он потерял бы не просто влияние. Его могли вытеснить на самую обочину, в небытие.

— Не лучше ли выбрать Джерарда? Так вы, по крайней мере, останетесь мудрым наставником и советником.

— В-вы…! Это шантаж! — вырвалось у него, и слюна брызнула на полированную столешницу.

Невольно, прежде чем смог сдержаться, испустил утомлённый вздох. Подобные обвинения уже начинали порядком надоедать.

— Это не шантаж. Никого ни к чему не принуждаю. Выбор полностью за вами.

Никогда никого не заставляю. Ведь правда же. А значит, это и вправду не шантаж.

Чётко обозначив свою позицию, перенёс взгляд на произведение искусства у себя на запястье. Холодный блеск сапфирового стекла отразил тусклый свет лампы в кабинете.

— Однако буду признателен, если вы примете решение сейчас. В случае отказа мне придётся навестить Десмонда сегодня же — а наносить визиты слишком поздно считается невежливым.

Прошло некоторое время — тишину нарушало лишь тяжёлое, хрипловатое дыхание Руперта и тиканье маятниковых часов в углу. Но в конце концов, он сделал «рациональный выбор», выдав это скрипучим, побеждённым голосом.

Успешно «уговорив» его, снова ступил на борт своего самолёта. На этот раз — без Джерарда. После взлёта, едва успев насладиться парой минут невесомого покоя и направившись к своей роскошной кровати, почувствовал навязчивую вибрацию в кармане.

Бззззз.

Звонил не кто иной, как Большая Белая Акула. И почти безошибочно угадал, о чём пойдёт речь.

— Клуб «Треугольник», да?

Это было тайное собрание топовых управляющих хедж-фондами с Уолл-стрит. Некоторые называли его финансовым аналогом саммита. Незадолго до этого Акула приглашал меня на встречу. Но лишь в качестве гостя. Чтобы стать полноправным членом, требовалось одобрение действующих участников — утомительное условие. Поэтому отказался, вернее, откладывал ответ уже несколько месяцев.

— Тогда у меня не было выбора.

В то время был в самой гуще войны с Китаем. Посещать в таких условиях сходку хедж-фондов было бы безрассудством. Люди могли легко неправильно понять и решить, что «Сергей Платонов всё организовал в сговоре с финансистами». Закон — забавная штука. Подстрекать людей по телевизору или в СМИ совершенно законно, но делать то же самое на приватной встрече? Внезапно это становится противозаконным.

Так или иначе…

— Ты теперь немного более свободен? — раздался в трубке его низкий, узнаваемый голос, похожий на скрип старого дерева.

— Да, думаю, смогу выкроить время.

— Тогда насчёт той встречи, о которой я говорил ранее…

Как и ожидалось, речь шла о клубе.

— В последнее время был очень занят… Но если примете — с радостью приду.

— Понимаю.

В трубке повисла краткая, но красноречивая пауза, заполненная лишь лёгким шипением связи. Затем Большая Белая Акула продолжил:

— Но на этой встрече есть одно правило.

— Правило?

— Да. От новичков требуется представить инвестиционную идею, чтобы доказать свою квалификацию.

— Доказать свою состоятельность, значит… — и позволил лёгкой иронии зазвучать в голосе.

По тому, как он замолчал, было ясно — ему немного неловко это говорить. В конце концов… Я — тот, кто поставил на колени Китай, и меня уже выбрали «Человеком года» по версии TIME. Говорить о «квалификации» с таким человеком? Это звучало несколько нелепо. Даже в голосе Акулы слышалось смущение, когда он добавил:

— В общем, правила есть правила.

— Не беспокойтесь. Понимаю. Правила есть правила — потому приду подготовленным.

Едва мы завершили разговор…

Дзинь!

Зажёгся знак «Пристегните ремни». Мы уже готовились к посадке. Из-за звонка не получил и пяти минут сна в небесах. «Что ж, ничего не поделаешь…» — мысленно вздохнул. Перелёт и так был недолгим — всего тридцать минут прыжка из Вирджинии.

«Вскоре мы прибудем в Филадельфию.»

Однако…

В ту же секунду, как услышал «Филадельфия», моё настроение бесшумно и безостановочно пошло ко дну, словно камень в тёмную воду. Воздух в салоне внезапно показался спёртым. Сюда, в этот город, меня приводила лишь одна-единственная причина.

Появился новый пациент для «Русской рулетки».

Глава 10

Когда сошёл с трапа личного самолёта, и вечерний воздух Филадельфии, густой от влаги и городских запахов, обнял меня. Пахло асфальтом после недавнего дождя, выхлопами и далёкой рекой. Моя тень, вытянутая под острым углом заходящим солнцем, упёрлась в чёрный бок бронированного внедорожника. Стёкла, толстые и матовые, тускло отражали огни взлётной полосы. В салоне, пропахшем кожей и озоном кондиционера, рядом со мной беззвучно устроился телохранитель, его массивная фигура почти не шелохнулась.

Путь лежал в госпиталь Университета Пенсильвании. Когда машина, шины которой тихо шуршали по мокрому гравию подъездной дорожки, остановилась у главного входа, там, как всегда, уже ждал Дэвид. Но на его лице застыла не привычная деловая собранность, а какая-то виноватая, напряжённая улыбка, кривая и неловкая.

— И снова ты здесь.

Он сделал паузу, вдохнул прохладный, пахнущий антисептиком воздух больничного порога и добавил осторожно, подбирая слова:

— Невероятно рад тебя видеть, но… учитывая обстоятельства, трудно сказать это искренне.

— Взаимно, — отозвался на его слова, и звук собственного голоса показался мне глухим.

Так было всегда, каждый раз, когда мы оказывались лицом к лицу в подобной ситуации. Всякий раз, когда появлялся пациент для «Русской рулетки». Мы не могли обмениваться улыбками, когда на кону висела человеческая жизнь, да ещё и отмеренная столь чудовищным способом.

— Может… сперва увидим пациента? — привычный вопрос Дэвида повис в воздухе.

На миг замедлил шаг. В голове мелькнул быстрый, холодный вопрос: а в чём вообще смысл этой личной встречи? Однако уклониться от неё было нельзя. Этот пациент тоже был тем, кому предстояло крутить барабан.

— Конечно, — согласился в итоге, и мы двинулись по длинному, бесконечному коридору, где пол блестел от частой уборки, а в воздухе висел стерильный, тошнотворно-сладковатый запах хлорки и болезней.

С каждым шагом мои мысли становились всё тяжелее, будто наливаясь свинцом.

— Естественно знал, что скоро появится следующий, но… надеялся хотя бы на несколько месяцев отсрочки. Если бы они у меня были, то мог бы собрать больше инструментов.

Естественно, инструмент на основе ИИ, над которым так упорно работал, ещё не был готов. Хотя мне с огромным трудом удалось получить доступ к китайской базе данных ДНК и геномов, полноценное обучение даже не начиналось. «Если бы только поторопился чуть больше… Нет. Даже в этом случае на создание бета-версии ушёл бы ещё год или два. А пациенты для „Русской рулетки“ будут появляться и в это время».

Пока был погружён в эти мрачные размышления, Дэвид нарушил гулкую тишину коридора.

— Этот пациент… самый сложный тип.

Его лицо в тусклом свете люминесцентных ламп казалось темнее и более усталым чем обычно.

— Ни одна из теорий и инструментов, что мы построили до сих пор, не сработает. Придётся отбросить все существующие методы.

С каждым новым случаем «Русской рулетки» мы копили данные. Из них удавалось выудить мелкие закономерности, выработать некое подобие ноу-хау. Но здесь, в случае этого пациента, даже вся наша система и накопленные данные, скорее всего, окажутся бесполезны.

Причина была в… Дэвид замялся, потёр переносицу и признался честно, почти шёпотом:

— Если честно, даже не был уверен, стоит ли вызывать тебя. Как ты знаешь, этот случай…

Он внезапно замолчал и остановился. Мы оказались перед дверью в палату. Сквозь узкое стеклянное окошко было видно, что внутри уже собралось много людей: медики в белых и голубых халатах и, судя по всему, семья пациента. И, как всегда, у самой кровати была Рейчел.

— Шон, ты приехал? — она заметила меня и попыталась улыбнуться. Но сегодня её улыбка была особенно печальной, лишь слегка тронув уголки губ, не дойдя до глаз.

Рейчел мягко отступила в сторону, дав мне проход, и жестом показала на больного, лежащего на кровати.

— Познакомься. Это Майло.

Я не мог разглядеть пациента за её спиной. «Так и есть, словно предчувствовал…» — мелькнуло во мне. Но он оказался даже меньше, чем я представлял. Примерно размером с больничную подушку. Да.

На этот раз пациентом «Русской рулетки»… Был трёхлетний мальчик.

Майло не был похож ни на одного пациента, с которым мне прежде доводилось сталкиваться. И дело было не только в его возрасте.

— Нет отёков.

Все пациенты с болезнью Каслмана, которых видел до сих пор, имели тела, раздутые, как воздушные шары, наполненные водой. Их почки не справлялись с выводом жидкости, и всё тело отекало, становясь бледным, глянцевым, болезненным на вид. Но тело Майло не демонстрировало ни одного из этих признаков. Скорее наоборот — он был пугающе худ. Крохотные ручки и ножки выглядели хрупкими, почти как у птички, а рёбра проступали под тонкой, почти прозрачной кожей.

Но понял причину слишком поздно. «Потому что он ребёнок…»

Симптом «водяного шара» возникает из-за дисфункции почек. Но это касается взрослых. Взрослый организм может какое-то время держаться даже при отказывающих почках. Иными словами, даже раздуваясь, они достаточно сильны, чтобы оставаться в живых. Но дети — другие. У ребёнка снижение функции почек может быстро привести к метаболическому шоку и смерти. То, что может вынести взрослый, ребёнок — не может. Если тело взрослого — это воздушный шар, способный удержать форму, то тело ребёнка — как пузырь жвачки, готовый лопнуть от малейшего давления.

«Так вот что Дэвид имел в виду под "отбросить всё»«. Та самая "чистая доска», о которой он говорил. Теперь-то понимал, что это по-настоящему значит. Все симптомы, течение болезни, методы лечения и побочные эффекты Каслмана, которые знал… были основаны исключительно на взрослых пациентах. Ничто из этого не работало для Майло.

Но это была не единственная проблема.

— Не надо уколов… — его круглые, как спелые ягоды, глаза дрогнули, когда он посмотрел на меня снизу-вверх.

Должно быть, он подумал, что пришёл сделать ему укол. Его испуганные маленькие ручки крепко вцепились в потрёпанного зелёного плюшевого динозавра, ворс на котором уже истёрся от частых объятий.

— А где мама? А папа? — голосок был тоненьким, с лёгкой хрипотцой.

— Они разговаривают с врачом. Скоро вернутся, — мягко ответила Рейчел.

— Нет! Сейчас!

Рейчел попыталась успокоить его, нежно проводя ладонью по его влажным от пота волосам, но ребёнок в конце концов разрыдался. Тихие всхлипы переросли в громкий, отчаянный плач, от которого зазвенело в ушах. Родственники, сидевшие неподалёку, поспешили к нему, пытаясь утешить, но рыдания не стихали. Рейчел бросила мне виноватую, растерянную улыбку.

— Он боится незнакомых. Через несколько дней, может, станет немного спокойнее.

Все пациенты «Русской рулетки», с которыми мы встречались до сих пор, легко открывали свои сердца Рейчел, но Майло был другим. Он был ещё слишком мал. Три года. Возраст, когда связать в предложение даже три слова — уже подвиг. Он даже не знал, что болен. Нет, он, возможно, даже не понимал, что значит «быть больным».

— Где сейчас родители ребёнка? — тихо спросил окружающих.

В тот момент выражение лица Рейчел едва заметно, но изменилось. В глазах промелькнула тень. Небольшая заминка. Этот короткий провал в беседе сказал мне всё.

— Ну… они поехали за вторым мнением…

Родители не доверяли медицинской команде. А это, скорее всего, означало, что они не согласились и на лечение «Русской рулеткой». «Что ж, полагаю, это естественная реакция», — подумалось мне. Каждая семья пациентов, с которой мы сталкивались, реагировала одинаково. Они были против, утверждая, что это слишком опасно. Но их возражения не имели значения.

Ведь сами пациенты этого хотели. И в конечном счёте, право распоряжаться собственной жизнью принадлежало им. Но случай с Майло был иным. Он ещё ничего не мог понять. И право принимать медицинские решения полностью лежало на его родителях. «Всё становится только сложнее…» — пронеслось у меня в голове, тяжёлое и безрадостное, будто камень на дне.

В этот момент дверь палаты с тихим скрипом отворилась, и в проёме появился молодой врач, его белый халат хрустел накрахмаленной складкой.

— Вы здесь. Я пришёл проводить вас. Заседание мультидисциплинарной команды вот-вот начнётся…

MDT — встреча, на которой эксперты из различных областей собирались, чтобы обсудить план лечения. Но для MDT по Майло присутствовало всего пятнадцать медицинских специалистов. Воздух в конференц-зале был прохладен и стерилен, пах озоном от проектора и слабым ароматом кофе. Свет был приглушён, лишь луч от проектора выхватывал из полумрака серьёзные, усталые лица.

— Это профессор Патель, лечащий врач, детский гемато-онколог.

Эксперты из других областей также присутствовали: детская реанимация, иммунология, нефрология, инфекционные болезни, неврология, фармакология, молекулярная патология… Если бы пациент был взрослым, хватило бы трёх-четырёх специалистов. Но детские пациенты — другие. Тело ребёнка гораздо более хрупкое и нестабильное, чем у взрослого. Одно неверное движение, один неверный расчёт — и незначительное изменение могло привести к катастрофическому ухудшению, а отказ одного органа — спровоцировать системный коллапс. Вот почему с самого начала требовался многосторонний подход.

Лечащий врач заговорил первым. Его голос, негромкий и усталый, нёсся в тишине зала.

— Пациент был госпитализирован пять дней назад с симптомами: лихорадка, затруднённое дыхание, сильная слабость. Первоначальные анализы показали уровень СРБ в 210 мг/л и ферритина в 15000 нг/мл, что указывало на тяжёлый цитокиновый шторм. Биопсия лимфоузла подтвердила диагноз — мультицентрическая болезнь Каслмана, поэтому мы назначили тоцилизумаб, ингибитор ИЛ-6.

Тоцилизумаб. Основное лечение болезни Каслмана. Если бы оно подействовало, жар должен был спасть, а маркеры воспаления — снизиться в течение сорока восьми часов. Однако…

— Спустя сорок восемь часов уровни СРБ и ферритина не изменились. Мы констатировали отсутствие реакции на ингибирование ИЛ-6 и решили перейти на рапамицин, ингибитор mTOR".

Они попробовали второе лечение. Но результаты…

— После введения у пациента развились гипергликемия, гипертриглицеридемия и метаболический ацидоз. Функция почек стремительно ухудшилась: скорость клубочковой фильтрации упала до 20 мл/мин/1,73 м². Анализ мочи показал протеинурию и микрогематурию, что указывает на острое повреждение клубочков".

Первое лечение провалилось. И второе — тоже. Согласно системе, которую мы выстроили, следующий шаг был очевиден. Попробовать смелое новое лечение. Иными словами — «Русскую рулетку». Но… Такое решение нельзя было принимать так легко, когда пациент — ребёнок.

Почему? Потому что даже предыдущие неудачи нельзя было со стопроцентной уверенностью назвать неудачами.

«Нам нужно попробовать ингибитор ИЛ-6 снова», — выступил вперёд детский иммунолог.

Он настаивал на повторном назначении уже провалившейся терапии первой линии.

— Слишком рано делать вывод, что ИЛ-6 не является центральным механизмом. Гораздо вероятнее, что дозировка была недостаточной, а не препарат неэффективен.

Майло не получил необходимой дозы. Почему? Потому что он ребёнок.

— Ингибиторы ИЛ-6 обычно дозируются по весу, но этот пациент получил лишь 70% от необходимого количества. У детей ИЛ-6 также играет ключевую роль в развитии иммунной системы и защите от инфекций. Слишком сильное ингибирование может резко повысить риск заражения. Даже при сниженной дозе у него уже проявились признаки сепсиса.

Взрослые могут в определённой степени переносить подавление ИЛ-6. Но для ребёнка риск инфекции взлетает до небес. Поэтому полную дозу дать не могли, и это, вероятно, привело к неэффективности.

— Статистически, одна треть случаев болезни Каслмана управляется ИЛ-6. Мы должны полностью исключить эту возможность. Я предлагаю ввести полную требуемую дозу, параллельно назначив профилактические антибиотики и Г-КСФ для управления риском инфекции.

С другой стороны, детский нефролог был категорически не согласен. Его голос, низкий и спокойный, врезался в напряжённую атмосферу зала, словно тяжёлый булыжник, брошенный в гладь пруда.

— После введения ингибитора ИЛ-6 не последовало никакой воспалительной реакции. Сложно считать это лишь вопросом дозировки. Рапамицин выглядит более вероятным вариантом.

— Но разве рапамицин тоже не смог снизить маркеры воспаления?

— Это потому, что для его действия требуется больше времени. Согласно клиническим данным, рапамицину обычно требуется как минимум две недели лечения, чтобы проявить эффективность. В этот раз его отменили всего через три дня.

И на то была веская причина прекратить лечение так быстро.

— Потому что у пациента развилась внезапная метаболическая дисфункция и ухудшение состояния почек.

В очередной раз детский организм не смог вынести лекарство. На этот раз пострадали регуляция инсулина и почечный кровоток.

— Нам нужно вводить его непрерывно в течение двух недель. Комбинируя с метформином для улучшения чувствительности к инсулину и используя ингибиторы АПФ или БРА…

«Сложная ситуация», — пронеслось у меня в голове, холодной и тяжёлой мыслью. Стоит ли повторно пробовать первый препарат? Или снова рискнуть вторым? Любой из вариантов мог быть тем, что нужно Майло. Но ни в чём не было уверенности.

А затем… существовала и третья возможность, которую мы не могли игнорировать. «Русская рулетка». Новый путь, который Дилан с риском для жизни помог нам обнаружить. Нам также следовало рассмотреть путь PI3K/AKT и другие. Но врачи даже не рассматривали эту опцию.

— В диагностике вы начинаете с исключения наиболее вероятных механизмов. Преждевременно пытаться применить экспериментальное лечение, не проверив до конца ИЛ-6 и рапамицин.

Они были не неправы. Согласно канонам, третий вариант рассматривается только после того, как варианты один и два окончательно исчерпаны. Значит, нужно было заново исследовать первый и второй.

Однако…

— Ингибитор ИЛ-6 уже вызвал сепсис.

— Если говорить о рисках, разве рапамицин не опаснее? Я бы сказал, повреждение почек — более серьёзная проблема.

Оба несли высокий потенциал тяжёлых побочных эффектов. Врачи разделились. Но правильного ответа не существовало. Это не было тем, что можно разрешить одной лишь теорией. В конечном счёте, лечение нужно было провести и наблюдать за результатами.

«Если бы у меня сейчас был ИИ… Если бы мы могли смоделировать побочные эффекты в детском организме, скорость метаболизма препаратов, время, необходимое для проявления эффективности… Если бы все эти переменные можно было промоделировать на основе клинических данных…»

Но было бессмысленно зацикливаться на этом. Такой технологии всё ещё не существовало. «Если бы только был способ найти какую-нибудь зацепку…»

Как раз в этот момент мой взгляд упал на циферблат часов. Было почти полночь. В тот миг, когда стрелки коснулись двенадцати, как всегда, в моём поле зрения возникло полупрозрачное окно.

«Время смерти: 11 марта 2023 года»

«Осталось времени: 2 682 дня»

«Вероятность выживания: 24,2%»

То же самое предупреждение о смерти, что и всегда. Пока смотрел на него, голоса врачей на заднем плане продолжали звучать.

— Тогда начнём с ингибитора ИЛ-6.

— Кажется, это лучшее решение.

Решение было принято. Медицинская команда наконец определилась с направлением.

Но в этот самый момент… С моим предупреждением о смерти произошло нечто, чего никогда раньше не случалось.

«Время смерти: 11 марта 2023 года»

«Осталось времени: 2 682 дня»

«Вероятность выживания: 24,0% (-0,2%)»

Число изменилось.

Тем временем в зале был тот, кто не мог скрыть своего растущего беспокойства на протяжении всей встречи. Это был Дэвид. Он сидел чуть в стороне, и его пальцы нервно постукивали по глянцевой поверхности стола, издавая тихий, навязчивый стук.

— Тогда начнём с ингибитора ИЛ-6.

— Кажется, это разумнее.

Даже профессор-нефролог, который так настаивал на рапамицине, изменил своё мнение.

«Если так пойдёт и дальше…?» — мысль Дэвида была острой, как щепка.

Ингибитор ИЛ-6 будет введён первым. Но он не мог просто сидеть и наблюдать. Потому что процесс выбора лечения для Майло слишком напоминал ему его собственный прошлый опыт. Горький, болезненный, прожитый на собственной шкуре.

Скр-р-р.

Он тихо, но решительно поднял руку. Однако никто не повернулся в его сторону. Или, точнее, все делали вид, что не замечают. «Ну вот, началось», — с горечью подумал Дэвид. В больнице его всегда тихо, но неизменно отодвигали в сторону именно так. Для врачей Дэвид был не профессором и не практикующим врачом — а всего лишь «представителем фонда, курирующим клинические испытания».

Конечно, врачи не проявляли к нему открытой враждебности или дискриминации. «Скорее уж… можно говорить о полном отсутствии какого-либо внимания», — думал он. Взгляд профессоров на Дэвида ничем не отличался от взгляда на неопытного студента-медика. Но если всё пойдёт так, они снова применят ингибитор ИЛ-6.

Грохот!

В конце концов Дэвид резко встал, отодвинув стул с таким звуком, что все невольно вздрогнули и повернулись к нему.

— Пациент уже сильно физически ослаблен и может не выдержать двух попыток. В этой ситуации считаю, что немедленное назначение рапамицина было бы лучшим вариантом… — его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал, слегка дрожа от внутреннего напряжения.

Он предлагал пропустить ингибитор ИЛ-6 и перейти сразу ко второму варианту.

— Когда мы использовали ингибитор ИЛ-6 в прошлый раз, он не смог остановить судороги и не улучшил маркеры воспаления. Не было бы разумнее попробовать рапамицин, который, по крайней мере, не вызывал судорог?

Услышав это, доктор Патель, лечащий врач, испустил едва слышный, утомлённый вздох. Звук этот, лёгкий и раздражённый, был ясно слышен в внезапно наступившей тишине.

— Судороги не прекратились потому, что дозировка была недостаточной, — произнёс доктор Патель, и в его голосе зазвучали отчётливые нотки нетерпения, будто он объяснял очевидную истину упрямому ребёнку.

— Даже так, разве мы не должны были увидеть хотя бы малейшее улучшение в уровнях СРБ или ферритина? — не сдавался Дэвид, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Нет.

Один из профессоров, сидевший слева, резко перебил его и продолжил, не глядя в его сторону. Его голос был сухим и безличным, как текст в учебнике.

— Когда вы блокируете ИЛ-6, организм компенсирует это, активируя новый иммунный путь, на стабилизацию которого требуется около сорока восьми часов. Если препарат отменяют до этого срока, терапевтический эффект, конечно, не проявится.

Объяснение было теоретически безупречным.

— Статистически, вероятность того, что ИЛ-6 является ключевым для болезни Каслмана, превышает тридцать процентов. В то время как рапамицин даже не является устоявшимся методом лечения. Если у нас есть только одна попытка, ингибитор ИЛ-6 — более безопасный и рациональный выбор.

Лечащий врач был не неправ. И всё же причина, по которой Дэвид продолжал упорствовать, была в другом. «Это не чисто медицинское решение». Весь этот процесс казался до боли знакомым. Инерция, катящаяся вперёд, подобно силе тяготения. Лечение, определённое этой инерцией. «Тогда было точно так же…» — пронеслось в голове Дэвида. Он сам прошёл через лечение ИЛ-6 целых три раза. Оно не сработало совершенно. Но врачи верили, что это — единственно верный путь.

Видя выражение лица Дэвида, будто он мог угадать его мысли, лечащий врач заговорил твёрдо, положив руки на стол.

— Это не тот же случай, что ваш. Этот пациент ещё даже не получал адекватной дозировки.

Затем врач смягчил тон, добавив с лёгкой, почти снисходительной улыбкой:

— Я понимаю, почему вы так активно выступаете за рапамицин. Вы лично выздоровели с его помощью, и это должно внушать вам глубокое доверие.

Иными словами, Дэвид потерял объективность, слишком увлёкшись личным опытом.

Дэвид не мог прямо это отрицать. «Возможно… возможно, это правда». Может, Дэвид проецировал свой опыт на Майло. Хотя ситуация Майло была совершенно иной. В таких случаях следование стандартному протоколу — правильный путь. И всё же…

Внутреннее чутьё Дэвида отчаянно сопротивлялось. Оно настойчиво твердило, что это решение нужно пересмотреть. «Но… а если нет, то что?» — пронеслось в его голове. Отвергнуть устоявшийся протокол лишь из-за предчувствия? Это было невозможно. «Медицинский консенсус… это непреодолимая стена».

И в тот самый момент, когда знакомое, давящее чувство беспомощности начало заползать в грудь, словно холодный туман, — рядом с ним прозвучал чёткий, твёрдый голос.

— Я тоже считаю, что рапамицин был бы лучшим вариантом.

Мгновенно все взгляды, острые и тяжёлые, как скальпели, устремились к говорившему. Это был Сергей Платонов.

— Если, конечно, вы примете во внимание моё мнение, — добавил он, и его слова повисли в внезапно наступившей гробовой тишине.

Лица профессоров застыли, словно высеченные из камня. Та лёгкая, снисходительная уверенность, с которой они общались с Дэвидом, испарилась без следа, уступив место напряжённости, от которой воздух в зале стал густым и тяжёлым, будто перед грозой.

Обычно право убеждать врачей здесь проистекало исключительно из «медицинских знаний» говорящего. Но что, если говорящий — Сергей Платонов?

Он был известен и раньше… Но в последнее время аура вокруг Платонова достигла совершенно иного уровня. Человек, который вступил в валютную войну с Китаем и победил. Благодаря этому Платонов перестал быть просто «компетентным» — он превратился в того, с кем лучше не связываться.

Платонов спокойно переплел пальцы, и этот неспешный, осознанный жест приковал к себе всё внимание.

— В любом случае, поскольку мы также несём весьма значительные расходы в этом деле, полагаю, что имею право высказать своё мнение.

Разумеется, Платонов оплачивал лечение Майло. Но то, о чём в первую очередь подумало большинство присутствующих при слове «расходы», было вовсе не стоимостью терапии. Это было огромное пожертвование, которое Платонов пообещал выделить на строительство нового больничного корпуса.

«Неужели он намекает, что отзовёт пожертвование, если его не послушают?» — эта мысль, тяжёлая и неудобная, уже закрадывалась в умы всех присутствующих, хотя Сергей Платонов никогда не говорил ничего подобного напрямую.

— Но лечебный протокол… — попытался возразить лечащий врач, и его голос прозвучал немного слабее, чем прежде.

— Все процедуры допускают интерпретацию, — отрезал Платонов, не дав ему договорить.

Его слова были короткими и острыми, как удар хлыста.

— Если нет реакции даже после введения семидесяти процентов от рекомендованной дозы, разве это не основание считать лечение неудачным? Если бы было тридцать или сорок — ещё куда ни шло, но речь о семидесяти процентах.

В его тоне чувствовалось неоспоримое давление. Тяжёлое, гнетущее молчание повисло в зале, давя на барабанные перепонки. «Правильно ли это?» — пронеслось у кого-то в голове.

По правде говоря, Платонов не выдвигал необоснованных требований. Минимальное оправдание существовало — Майло не ответил на первое лечение. Однако одного этого было недостаточно, чтобы перечеркнуть протокол, и поэтому Платонов пытался склонить чашу весов, используя вес своего «щедрого пожертвования».

Дэвид не был шокирован таким подходом Платонова. Тот заявил об этом ещё на их первой встрече:

— «Я хочу решить это с помощью денег».

И действительно, «деньги» обрели колоссальную силу. Если задуматься, единственная причина, по которой Дэвид и Платонов, оба посторонние, вообще были допущены на это мультидисциплинарное совещание, заключалась в финансовом влиянии Платонова.

И всё же… «Неважно, насколько это необходимо… Разве правильно, чтобы такое важное решение зависело от денег?» — в голове Дэвида боролись противоречивые мысли.

Пока Дэвид размышлял об этом, на лицах врачей тоже читалась явная внутренняя борьба. Они не могли игнорировать процедуру или легко отказаться от своих убеждений. Однако они также не могли просто отмахнуться от мнения благотворителя, предлагающего построить новый больничный корпус.

— В подобных ситуациях окончательное решение остаётся не за нами, — в конце концов один из профессоров вытащил мощный защитный аргумент.

Его голос прозвучал сухо и официально.

— Это должны решить родственники пациента.

Щелчок. Люк захлопнулся. Ответственность была торжественно, с каменными лицами, переложена.

* * *

В маленькой комнате для родственников пахло дешёвым кофе из автомата и слезами. Женщина, мать Майло, сжала в белых, исхудавших пальцах бумажную чашку так, что она смялась. Её муж стоял у окна, спиной к комнате, глядя в чёрную квадратную тьму ночного неба. Им зачитали оба варианта. Слова «статистика», «ИЛ-6», «рапамицин» повисли в воздухе непонятным, пугающим туманом.

— Мы… мы выбираем то первое. Ингибитор, — выдохнула она наконец, голос — тоненькая, надтреснутая ниточка. В её глазах читался не выбор, а капитуляция перед самым громким, самым авторитетным, самым часто повторяемым словом. Словом, которое твердили все эти серьёзные люди в белых халатах. Безопасное слово. Протокольное слово.

Узнав об этом, откинулся на спинку кресла в пустом коридоре. Глухой, свинцовый звук вырвался у меня из груди — не вздох, а беззвучное, яростное цоканье языком о нёбо. Предчувствие, холодное и отчётливое, как лезвие, коснулось шеи. Статистика только что победила интуицию. Игра началась не с той фигуры.

Глава 11

Невероятно.

Это слово прозвучало внутри глухо, будто крышка гроба легла на место с коротким деревянным стуком. Цифры в уведомлении о смерти изменились — и вместе с ними словно просел пол под ногами. Шанс выжить уменьшился. Не резко, не драматично, но достаточно, чтобы стало трудно дышать.

Иначе говоря…

Лечение Мило ингибитором IL-6 напрямую влияло на вероятность выживания.

Если бы первый курс сработал как надо, Мило продолжили бы лечить тем же препаратом, и тогда наши судьбы больше никогда бы не пересеклись. Никакой связи. Никакого влияния. Цифры застыли бы на месте.

Но они изменились.

А значит, Мило всё-таки задел эту тонкую, почти невидимую нить. Это означало только одно — он мог быть пациентом «русской рулетки». Тем самым редким случаем, когда стандартные схемы лечения не просто бесполезны, а опасны своей предсказуемостью.

Сколько попыток выдержит его организм? Сколько раз можно ошибиться, когда перед тобой трёхлетний ребёнок?

Мило был крошечным и хрупким, как кусочек жевательной резинки, растянутый до предела. Тонкие руки, тёплая кожа, запах детского шампуня и лекарств. Его нельзя было просто оставить и позволить врачам идти по протоколу, который с высокой вероятностью не сработает.

Поэтому и была попытка убедить больницу.

Но больница спряталась за бронёй формулировки «выбор пациента».

— Тогда мы последуем решению семьи. Повторное введение ингибитора IL-6 начнём завтра в 14:00.

Лечащий врач сказал это быстро, почти буднично, бросил короткий взгляд — и вышел, оставив после себя запах антисептика и ощущение окончательности.

Что теперь?

О смерти говорить было нельзя. Даже намёком. Оставался только один путь — убедить семью. Спокойно. Разумно. Человечески.

Но способна ли логика изменить решение, от которого зависит жизнь?

Первой заговорила Рейчел. Её голос был мягким, словно тёплое одеяло, наброшенное поверх страха.

— Я понимаю, почему вы выбрали ингибитор IL-6. Это проверенное лечение.

Она говорила медленно, подбирая слова.

— Когда стоишь перед запертой дверью, рука сама тянется к ключу, который есть у всех. Даже если он не подошёл с первого раза, кажется, что просто не так повернули. Но что, если этот ключ изначально не для этой двери?"

— Возможно, дело было в дозировке… — возразили родители.

— Да, это возможно. Я не утверждаю, что знаю правильный ответ.

Рейчел не вставала ни на чью сторону. У неё была другая цель.

— Меня тревожит другое. Кажется, вы исходите из мысли, что раз так сказали врачи, значит, это единственно верно. Но правда в том, что болезнь Кастлмана до сих пор плохо изучена. Даже нынешнее лечение — это не точечный удар, а следование общим протоколам.

Рядом с ней заговорил Дэвид. Его голос был грубее, в нём слышалась усталость человека, который уже смотрел смерти в лицо.

— Мне тоже кололи ингибитор IL-6. В правильной дозе. Три раза подряд. Никакого эффекта. В итоге я рискнул и пошёл другим путём. Если бы не это, меня бы сейчас здесь не было.

Слова человека, пережившего то же самое, весили много. Но…

— Вы — не Мило. В его случае препарата изначально было недостаточно. Неудивительно, что он не подействовал.

Авторитет врача перевешивал чужой опыт. Это было ожидаемо. Проверенное лечение против неизвестности. Почти каждый выбрал бы безопасность. Тоже был готов согласиться — до тех пор, пока не увидел, как меняются цифры в том уведомлении. Теперь позволить этому лечению начаться было невозможно. Если бы дело касалось только больницы, всё решилось бы деньгами. Достаточно было бы напомнить о пожертвованиях. Но передо мной были родители.

— Вы хотите сказать, что ваша поддержка лечения может зависеть от нашего решения? Мы, конечно, очень благодарны вам… но это то, что мы должны решить сами.

Мать Мило сказала это тихо, но твёрдо. Она всё поняла.

Попытка давления оборвалась, не успев начаться. И стало ясно — дальше любое слово может лишь навредить. Если бы это была схватка равных сил, обвинения в шантаже ничего бы не значили. Общественное мнение легко встало бы на мою сторону.

Но здесь были родители, которые могли потерять трёхлетнего сына. Если они увидят в убеждении принуждение — это конец. Не только разговора, но и репутации. Ни в коем случае не пытаюсь на вас давить. Какое бы решение вы ни приняли, его уважаю.

Рейчел посмотрела на мать Мило с искренним сочувствием.

— Просто… попробуйте отбросить мысль, что врачи знают всё, и сами взвесьте риски. Как я уже говорила, попыток здесь не бесконечно много.

— Мы долго думали. Для нас безопасность — превыше всего. Мы не можем выбрать более опасный путь.

В их голосах не было сомнений. Риск… Это слово болезненно отозвалось воспоминанием.

Когда-то, в другой жизни, я умолял дать мне хотя бы экспериментальный препарат. Любой. Но мне отказали. Слишком опасно. Так думают те, кто смотрит со стороны. Они видят только угрозу. А тот, кто стоит в центре, видит другое. Выживание. Жаль, что Мило был слишком мал, чтобы это понять.

Повернул голову и увидел, как он спит, утонув в куче плюшевых динозавров. Тихо сопит, прижав щёку к мягкой ткани. Он больше не плакал. Он любил динозавров. Поэтому телохранитель вычистил ближайший магазин игрушек подчистую. И это сработало — слёзы исчезли, уступив место спокойному сну.

— Надеюсь, вы поймёте и нас тоже. Мы просто хотим отдохнуть…

Нас почти вытолкали из палаты.

Спустя некоторое время, уже в больничном холле, Рейчел устало выдохнула:

— Может быть… ингибитор IL-6 всё-таки подействует.

Хотелось верить.

Мило был слишком мал для русской рулетки. С Диланом было иначе — там ощущалось странное родство, общее поле боя.

А Мило… Он был просто ребёнком, оказавшимся на войне. Но болезнь не делает различий. Мило уже был на поле боя. И опасное лечение должно было начаться завтра.

Последнее слово осталось за семьёй пациента. И они выбрали неверно. Остановить это было невозможно — решение уже легло на стол, как подпись под приговором. Но это не означало, что можно просто откинуться в кресле и наблюдать, как всё катится под откос.

Что делать? В мире инвестиций нет безвыходных ситуаций. Бывают только плохо просчитанные. Даже там, где кажется, что стены сомкнулись, всегда остаётся лазейка. Нужно лишь найти её. А находится она всегда в одном месте. В ликвидности.

Если поток уже запущен, если течение изменилось, бессмысленно цепляться за старые берега. Нужно войти в воду и искать возможности внутри нового русла. Ответ пришёл неожиданно быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Решение оформилось чётко и холодно. Взгляд упёрся в Дэвида.

— Сейчас у нас есть только один путь.

Он нахмурился, словно не поверил услышанному.

— У тебя есть решение? Какое ещё решение…?

Кивок был коротким.

— Пока продолжаем вводить ингибитор IL-6.

— Что?

— И параллельно вытаскиваем Мило обратно.

Дэвид моргнул.

— Ты предлагаешь не предотвращать, а подавлять?

— Именно.

— Подавлять…? — почти одновременно переспросили Рейчел и Джесси.

Им всё равно пришлось бы объяснять это семье, поэтому пришлось развернуть мысль до конца.

— Если продолжить вводить ингибитор IL-6, Мило окажется на очень тонкой грани.

Ингибитор подавляет IL-6 — один из ключевых элементов иммунного ответа. Когда этот баланс рушится, организм начинает метаться, судорожно и вслепую ища обходные пути. В такие моменты другие цитокины — TNF-a, IL-1B — взлетают вверх, как стрелки приборов при аварии. А болезнь Кастлмана — это и есть состояние, при котором переключатель «иммунное безумие» застревает во включённом положении.

Что произойдёт, если дёрнуть этот рычаг в самый разгар хаоса? Ответ очевиден.

— Разразится цитокиновый шторм.

Приступ болезни Кастлмана — это шторм. Он налетает внезапно, ревёт, рвёт ткани, как ураган, и пожирает пациента без разбора.

Предложение было простым и страшным одновременно.

— Нужно поймать его до того, как это станет ураганом. Увидеть порыв ветра — и сразу прижать.

Проще сказать, чемсделать. Дэвид понял это мгновенно.

— Для этого нужно в реальном времени видеть эпицентр шторма.

Именно. Чтобы этот метод сработал, необходимо постоянно отслеживать, как меняются уровни цитокинов в организме Мило.

— Но стандартный ELISA-анализ даёт результат только через шесть часов. Это бесполезно…

Шесть часов — вечность. К тому моменту данные будут уже мёртвыми, а шторм либо стихнет, либо уничтожит всё. Но решение было.

— Есть другой вариант. Я уже упоминал метод микрофлюидного иммуноанализа.

Это микрочип, способный измерять концентрацию цитокинов по крошечной капле крови.

— Но это ведь не коммерческая технология…

— Верно. Её используют только в исследовательских центрах — вроде Гарварда или Стэнфорда. Зато результат можно получить за 5–10 минут.

Если задержка настолько мала, можно реагировать мгновенно — в тот самый момент, когда шторм только поднимает голову.

— Это лучшее, что у нас есть.

Дэвид задумался, потом усмехнулся с горечью.

— Достать такое устройство будет непросто. И стоить оно будет…

Он замолчал, явно поняв, насколько бессмысленно сейчас считать деньги.

— Ладно. Даже если забыть о цене — как мы вообще добудем некоммерческое оборудование за одну ночь? Оно нужно к завтрашним двум.

Я поднялся.

— Это беру на себя. А вы объясните план семье и получите согласие. Думаю, они не откажутся.

У семьи не было причин отказываться. Им предлагали то, за что они готовы были бы заплатить любые деньги — и бесплатно.

— Я займусь устройством.

— Прямо сейчас?

На часах было два ночи.

— Да. Прямо сейчас.

К счастью, частный самолёт уже был в моём распоряжении. На арендованном пришлось бы ждать утра — но не сегодня. Курс — Массачусетс. Стоило ли попытаться поспать? Полёт займёт около полутора часов.

В спальне джета было тихо, пахло свежим бельём и лёгким металлом корпуса. Обычно это место гасило бессонницу, как выключатель. Сегодня — нет. Даже кислородный бар не помог. Странно.

В Массачусетс прилетел, так и не сомкнув глаз. Целью была резиденция президента Гарварда. Найти её оказалось несложно — у старых университетов есть традиция селить руководителей прямо на территории кампуса.

— Вы уверены, что можно просто… вот так? Без предупреждения? — настороженно спросил охранник.

— Я специально не предупреждал, — ответ был прямым.

— Простите? Почему…

— Кто обрадуется звонку среди ночи, да ещё с просьбой, от которой невозможно отказаться?

Отказ был бы гарантирован.

— Но всё же стоило договориться заранее…

— Если бы это сделал, к моему приезду уже был бы готов идеальный список причин, почему мне нельзя помочь.

Именно поэтому нужен был эффект внезапности. Тут же нажал на кнопку звонка — без стука, без пауз, без возможности подготовиться.

— Кого ещё принесло в такое время…!

Дверь распахнулась, раздражённый голос оборвался — глаза напротив расширились.

— Вы… этого не может быть!

Меня узнали мгновенно — стоило только переступить порог. Взгляды вспыхнули, будто щёлкнули вспышки камер, хотя вокруг было полутемно и пахло ночной прохладой, свежей листвой и дорогим деревом крыльца.

— Здравствуйте. Меня зовут Сергей Платонов. Прошу прощения за столь поздний визит, но ситуация экстренная. Мне нужно поговорить с вами. Недолго.

— Что? Какая ещё экстренная…?

— На кону жизнь трёхлетнего ребёнка.

Дальше тянуть смысла не было. Потому сразу перешёл к сути и озвучил просьбу — временно предоставить оборудование, находящееся в распоряжении Гарварда. То самое, экспериментальное, ещё не ушедшее в коммерцию.

Президент университета растерялся. Это было видно по тому, как он машинально поправил манжет рубашки, как на секунду сжал губы.

— Как бы ни было срочно, мы не можем просто так вывозить исследовательское оборудование. Это собственность университета. К тому же…

— Я слышал, вы начинаете строительство нового научно-инженерного комплекса, — перебил я. — Я пожертвую на него 300 миллионов долларов.

Слово «пожертвую» сработало почти физически. Воздух будто сдвинулся. Глаза президента расширились, дыхание сбилось.

— Т-триста миллионов?..

— Да. Формулировка простая — «Вдохновлён ценностями Гарварда, ставящими человеческую жизнь превыше всего».

По тону было ясно — решение уже принято. Это не предложение, а условие. Он понял это сразу. Но всё же попытался выиграть время.

— В таком случае… я должен обсудить это с факультетами и ответственными профессорами. Утром. В рабочее время.

То есть — позже. Слишком поздно.

— Секунды имеют значение, — ответил я спокойно. — Оборудование должно работать сегодня к 14:00. Перевозка сложная, поэтому заберу его на своём частном самолёте.

Переводить не пришлось. Смысл был очевиден.

Президенту ничего не оставалось, кроме как начать экстренные звонки ещё до рассвета. Телефон за телефоном, приглушённые голоса, запах крепкого кофе, который принесли наспех.

В итоге, после нескольких нервных разговоров и одного особенно долгого, удалось уговорить профессора, отвечающего за установку. Более того, с нами согласились лететь два исследователя, которые умели с ней работать.

— Так это… частный самолёт Шона?

— Ничего себе…

В их голосах звучало искреннее изумление, но времени разглядывать интерьер не было.

— Я объясню ситуацию по дороге.

Когда они поняли, о чём речь, лица у них посуровели.

— Остановить цитокиновый шторм в реальном времени?.. Это вообще возможно?

— Мы не знаем, — ответ был честным. — Никто раньше этого не делал. Значит, будем первыми.

Когда они увидели Мило собственными глазами, разговоры о теории исчезли сами собой. Перед ними был не абстрактный случай, а маленький мальчик с тёплыми ладонями и слишком большими для него глазами.

Собравшись, они начали устанавливать оборудование рядом с кроватью. Белый корпус тихо загудел, издав мягкий, почти кошачий звук. Мило, прижимая к себе плюшевых динозавров, с любопытством наклонил голову.

— Это что?

Даже уже собирался ответить, но он вздрогнул. Дети редко тянутся ко мне. Да и если честно, не слишком умею с ними обращаться.

Рейчел пришла на помощь. Её голос был тёплым, спокойным, словно укрывал.

— Это специальная машинка. Она поможет тебе стать сильнее.

— Как динозавр?

— Да. Как динозавр.

— Динозавр!!!

Один из исследователей подошёл ближе и показал маленькое гладкое устройство, похожее на ручку. Внутри скрывалась микроскопическая игла, рассчитанная на забор крови каждые пять минут.

Мило крепче обнял игрушки и зажмурился.

— А это трубочка?

Он указал на тонкий шланг, и Рейчел снова мягко улыбнулась.

— Да. Волшебная трубочка.

— Сок?

— Угу. Особенный сок. Он сделает тебя сильным, как динозавра.

— Как Ти-Рекса?

— Да. Как Ти-Рекса.

Мило нахмурился, лобик сморщился.

— А больно будет?

Рейчел на секунду замялась, потом честно ответила:

— Чуть-чуть. Но если хочешь стать Ти-Рексом, нужно быть храбрым. Если не хочешь — мы не будем.

Даже сейчас она дала ему выбор.

Мило задумался. Посмотрел на брахиозавра, потом на Ти-Рекса. И выбрал.

Сжимая игрушку, он протянул крошечный палец.

— Я хочу быть Ти-Рексом!

Это было его решение. Пусть он не понимал всей глубины происходящего, но по-своему он проявил смелость.

14:00.

Лечащий врач переводил взгляд с аппарата на исследователей и обратно, не находя слов.

— Что это такое?..

— Система мониторинга в реальном времени.

Врач выглядел напряжённым. Если уж совсем честно, даже они не были до конца уверены в эффективности ингибитора IL-6.

А я был уверен в обратном. Настолько уверен, что привёз неутверждённое оборудование, чтобы справиться с последствиями.

— … Понятно.

Он явно хотел сказать больше, но лишь кивнул. Вот почему полезно делать регулярные пожертвования. Налоговые вычеты, влияние, негласное «понимание» — полезная вещь.

— Начинаем.

Препарат ввели. Лекарство медленно разливалось по организму Мило, а я не отрывал взгляда от экрана.

— Обновление данных — каждые пять минут.

Ровно через пять минут монитор ожил графиками и цифрами.

«IL-6 снизился на 40%».

Ожидаемо. Именно для этого препарат и существовал. Настоящая борьба начиналась сейчас. Иммунный баланс был нарушен, и система начала искать обходные пути.

— IFN-γ относительно стабилен… TNF-α вырос на 20%… IL-1B, IL-10 и IL-8 увеличиваются. MCP-1, GM-CSF, CXCL9 — тоже идут вверх.

Цифры ползли, линии на экране поднимались. Шторм собирался.

Иммунная система металась в полном беспорядке. Это ощущалось почти физически — будто в тесном помещении одновременно открыли все окна и двери, и сквозняки рвали воздух на клочья. В этом не было ничего неожиданного. Мы именно к этому и готовились. Вопрос заключался лишь в одном — какой из факторов станет тем самым спусковым крючком, с которого сорвётся шторм.

Мы наблюдали. Секунда за секундой. Экран мерцал мягким холодным светом, аппараты негромко гудели, в палате пахло антисептиком, пластиком и нагретой электроникой. Сначала это напоминало просто усиление ветра — тревожное, но ещё терпимое.

— TNF-α растёт быстрее расчётного. IL-1B удвоился. IFN-γ резко пошёл вверх… MCP-1 увеличился втрое.

— Рост MCP-1 означает приток моноцитов. Пока это не критично.

— CXCL9 растёт слишком быстро. И IL-4 тоже.

— Скорость активации B-клеток аномально высокая.

Пока ещё не предел. Максимум — сильный порыв. Но внутри всё сжималось. Это было не похоже на наблюдение за лёгким бризом над спокойным полем. Скорее, напоминало попытку выбрать одно-единственное опасное течение среди десятков хаотичных, сталкивающихся воздушных потоков.

И вдруг…

— D-dimer и ферритин тоже резко растут.

Маркер свёртывания крови и показатель воспаления взлетели одновременно. Это был тревожный знак. Шторм был уже близко. Он собирался, закручивался, поднимал давление изнутри.

— Я думаю, нам стоит остановиться… — осторожно прозвучало предложение.

Медицинская команда переглянулась. На лицах — сомнение, напряжение, усталость.

— Чтобы объективно оценить эффективность ингибитора IL-6, требуется минимум 48 часов введения. Такая нестабильность ожидалась. Главное — сформируется ли после хаоса новая, рабочая иммунная конфигурация.

Если остановиться сейчас, всё придётся начинать заново. Значит, выбора не было. Мы не могли предотвратить шторм. Мы могли лишь позволить ему начаться — и вмешаться в ту самую секунду, когда он ударит.

Где вспыхнет сигнал тревоги?

Пока следил за экраном, тело Мило стало горячим на ощупь, дыхание участилось и стало поверхностным. Показатели колебались, дразня границу допустимого, но ни один ещё не пересёк критическую черту. А потом — словно кто-то щёлкнул рубильником.

— IL-1B и TNF-α резко вверх!

Цифры рванули, линии графиков полезли вверх, теряя форму. IFN-γ, CXCL9, MCP-1, CCL5, IL-8 — весь воспалительный каскад взлетел одновременно.

Иммунная система сорвалась в неконтролируемую гиперреакцию.

Шторм пришёл.

— Остановить ингибитор IL-6! Анакинра — 2 мг на килограмм внутривенно, болюс, немедленно!

Сейчас самым опасным фактором был IL-1B. Его нужно было задавить, иначе вихрь разорвал бы всё.

Но ситуация продолжала ухудшаться.

— VEGF и D-dimer продолжают расти!

— Температура — 38,9! Давление 70 на 40!

— Устанавливаем центральный венозный катетер!

Палату заполнили резкие сигналы аппаратуры. Писк, тревожный и непрерывный, резал слух. Медицинская команда ворвалась внутрь, а мы с исследователями отступили к стене, чувствуя себя лишними и беспомощными.

— Центральное венозное давление — 2 мм рт. ст.! Синдром капиллярной утечки прогрессирует!

Это было опасно. Крайне опасно. Воспаление разрушало эндотелий, жидкость уходила из сосудов. Это уже был не просто вопрос иммунного ответа.

— Быстрое болюсное введение физраствора!

Несмотря на скорость инфузии, давление не поднималось.

— SpO2 — 89%! Входим в гипоксическую зону!

— Фиксируем артериальную линию! Газовый состав крови — срочно!

— Есть результаты! pH 7,25, лактат 5,8, PaO2 — 58! Метаболический ацидоз с гипоксией!

Гипоксия. Кислорода не хватало тканям.

— Норэпинефрин 0,1 мкг на килограмм в минуту! Контроль давления!

— Периферическое охлаждение усиливается, пульс 140, на ЭКГ — синусовая тахикардия!

— Он входит в шок!

— Повышение мышечного тонуса, клонические судороги!

Септический шок. Крошечная рука Мило задрожала, пальцы сжались, тело напряглось, словно струна.

— Мидазолам 0,1 мг на килограмм внутривенно!

— Потеря защитных рефлексов дыхательных путей!

— Готовим интубацию! Быстрая последовательная индукция!

Секунды тянулись мучительно долго.

— Судороги купированы. Пока стабилизируется.

Мы вытащили его. Чудом. Буквально выдернули обратно с той стороны, где заканчиваются слова и остаётся только тишина.

Но радоваться было рано.

— Критических повреждений жизненно важных органов нет, но тромбоциты упали до 50 тысяч, давление держится на 70 на 40. Из-за гипоксии есть ишемическое повреждение почек и печени.

Последствия приступа были тяжёлыми. Неврологические осложнения всё ещё оставались под вопросом. И всё же надежда появилась. Потому что цифры в уведомлении изменились.

«Дата смерти: 11 марта 2023»

«Оставшееся время: 2 677 дней»

«Вероятность выживания: 29,8% (+5,8 п. п.)»

Шанс вырос. Заметно.

Это означало одно — Мило выиграл время.

— Проблема в том, что риск повторного приступа остаётся. Если шторм вернётся…

Следующий раз он может не пережить. Нужно было срочно найти правильное лечение.

— Нам нужно быстро восстановить его силы и ввести рапамицин.

Возможно, второй препарат сработает. По крайней мере, цифры выглядели обнадёживающе.

Я верил в это. Иначе не имело смысла продолжать.

— Давайте все немного отдохнём и соберёмся утром.

Мы не спали почти трое суток. Продолжать в таком состоянии означало совершить ошибку.

Мило нужно было спасать рапамицином. А если и он не поможет — искать следующий выход, немедленно.

Настоящая война начиналась завтра. Она обещала быть долгой.

Нам нужно было сохранить силы. Поэтому мы покинули больницу.

Утро встретило не светом и не шумом коридоров, а фразой, от которой внутри всё сразу обрушилось.

— Мило… скончался сегодня рано утром.

Слова прозвучали глухо, будто сквозь вату. Без пауз, без эмоций — как сухая строка в отчёте. Совершенно неожиданная. Неправильная. Чужая.

* * *

Тело Мило уже увезли в морг. Палата опустела почти мгновенно, словно мальчика здесь никогда и не было. На больничной койке остались только игрушки — пластмассовые динозавры, неуклюже раскинутые на белой простыне. Один лежал на боку, другой упёрся мордой в подушку. Их пустые глаза смотрели в никуда.

По комнате суетились родственники, собирая вещи — одежду, детские книжки, какие-то пакеты с едой, забытые на тумбочке. Всё происходило быстро, неловко, с нервным шуршанием пакетов и приглушёнными голосами. Палату нужно было освободить — сюда уже готовили нового пациента.

А посреди этого беспорядка стояли родители Мило.

Они словно застыли. Не плакали. Не говорили. Просто стояли, глядя на кровать, на игрушки, на пустоту. Когда взгляды пересеклись, мать не выдержала. Лицо исказилось, губы дрогнули — и слёзы хлынули сразу, без сдержанности, без попытки сохранить достоинство.

— Почему мы вас не послушали? Если бы мы тогда согласились… этого бы не случилось.

Голос срывался, слова путались, превращаясь в хриплый, рваный поток боли. В конечном счёте, лечение IL-6, на котором они настаивали, стоило их сыну жизни.

Сквозь рыдания прорвалось обвинение — кривое, отчаянное, рождённое не злобой, а бессилием.

— Почему вы тогда не остановили нас жёстче? Почему не настояли? Если бы вы… если бы вы только…

Даже в этот момент Дэвид лишь опустил голову. Плечи у него дрожали, будто на них навалили непомерный груз.

— Мне правда очень жаль.

И после этих слов они оба разрыдались снова. Громко, безутешно. Палата наполнилась чужим горем — густым, липким, как тяжёлый запах лекарства и слёз. Люди пытались утешать друг друга, кто-то обнимал, кто-то тихо шептал слова, которые ничего не могли исправить.

Я тоже молча подставил плечо.

И всё же, даже тогда, в голове крутилась одна-единственная мысль. Почему он умер?

Не в философском смысле — конкретно. Физиологически. Где именно всё пошло не так. Но задавать такие вопросы родителям было невозможно. Не сейчас.

Ответ нашёлся только спустя час — в разговоре с лечащим врачом.

— Острое лёгочное кровоизлияние. Картина напоминала ARDS, но с атипичным ДВС-синдромом. Мы пробовали антикоагулянты, переливание тромбоцитов, инфузии для поддержки давления, но…

Он говорил спокойно, устало. Всё, что он перечислял, было сделано по протоколу. Правильно. Безупречно — для обычного пациента.

Но не для этого случая.

При болезни Кастлмана чрезмерный иммунный ответ разрушает сосуды ещё сильнее. В такой ситуации требовалась агрессивная иммуносупрессия — высокие дозы стероидов, дополнительные иммуномодуляторы. Этот шаг был упущен.

Причина смерти стала очевидной.

— Вы не распознали болезнь Кастлмана, верно?

Врач кивнул, не поднимая глаз.

— Да. Мы не ожидали такого исхода…

И всё же обвинять медицинскую команду не поднималась рука. Болезнь была редкой, сложной, практически неизвестной в клинической практике. Мы понимали её только потому, что уже сталкивались с подобными пациентами. Видели это своими глазами.

Проще говоря, мы были единственными, кто действительно знал, как можно было спасти Мило. И именно в решающий момент все мы ушли.

А человек, предложивший всем покинуть больницу…

Это был я.

— Мне нехорошо… поеду в отель.

И ушёл почти бегом. Лифт, коридор, улица — всё слилось в серую, шумную полосу. В отеле попытался собраться с мыслями, но в голове билось одно слово.

Ошибка.

— Я неправильно истолковал показатель выживаемости…

Тогда, увидев цифру в уведомлении, расслабился. Но этот процент был не Мило.

Это был показатель выживаемости Барона — Сергея Платонова.

— Независимо от того, что случилось с Мило, число всё равно выросло.

Мы вели непрерывный мониторинг, фиксировали судороги, собирали массив данных — бесценный, уникальный. Эти данные станут основой для будущих методов лечения. Именно поэтому показатель вырос.

Но я ослеп от этой цифры. Принял рост за победу. И поспешно распорядился эвакуироваться. В итоге ребёнок стал источником данных — и остался один на последний бой.

— Если бы хотя бы один из нас остался…

Возможно, Мило был бы сейчас жив.

Эта мысль врезалась в голову тупым, тяжёлым ударом и уже не отпускала. Ошибка была совершена. Фатальная. Та, которую невозможно ни отменить, ни исправить, ни переписать задним числом.

И расплатился за неё не тот, кто её допустил. Расплатился трёхлетний мальчик.

— Ф-фух…

Из груди вырвался долгий, пустой выдох. Руки сами потянулись к мысли о спиртном.

Гостиная люкса встретила мягким светом, приглушённым запахом дорогого дерева и холодным блеском стеклянных бутылок, выстроенных в идеальный ряд. Пятизвёздочный отель, разумеется, был укомплектован по высшему разряду — коньяки, виски, ромы, всё на любой вкус.

После короткой паузы выбор пал на водку.

Любимым напитком она никогда не была. Но сейчас не хотелось ни вкуса, ни нюансов, ни удовольствия. Нужно было что-то прямое, грубое, жёсткое. Что-то, способное хотя бы попытаться смыть это липкое, тошнотворное ощущение внутри.

Прозрачная жидкость плеснулась в стакан. Холодное стекло обожгло ладонь. Глоток — и сразу всё, до дна.

Жгучая волна прокатилась по горлу, оставляя за собой огонь, будто внутренности обдали антисептиком. Казалось, что что-то внутри обеззараживают, выжигают.

Но легче не стало. Ни на йоту.

Постепенно взгляд зацепился за гостиничный блокнот, аккуратно лежащий на столике рядом с ручкой. Белые страницы выглядели вызывающе чистыми.

— Может, стоит сделать хоть что-то полезное.

Рука потянулась к блокноту почти автоматически. Лист за листом начал заполняться резкими, нервными строчками. Записывалось всё, что всплывало в памяти. Каждый сигнал. Каждый тревожный всплеск. Все признаки надвигающейся бури.

Те бешеные ветра, что рвали организм Мило изнутри.

IL-1B. CXCL9. MCP-1. IL-8.

Строки ложились неровно, с нажимом, будто ручка пыталась продавить бумагу насквозь.

— Если…

Если именно такие ветра стабильно появляются у пациентов, которым необходим третий вариант лечения…

Если именно так выглядит их паттерн…

Тогда данные, добытые этой ценой, были поистине бесценными.

Они могли стать эталоном. Чётким маркером, позволяющим заранее определить тех, кому действительно нужна эта русская рулетка терапии. Сейчас пациенты доходили до неё только после того, как почти погибали, пройдя через Первый и Второй варианты лечения.

Но если этот шаблон удастся закрепить?

Можно будет нажимать на спусковой крючок, не заставляя людей проходить через смертельные испытания.

— Вот почему показатель выживаемости вырос.

Информация была чудовищно ценной. Слишком ценной, чтобы не понимать, какой ценой она досталась.

Мысль о том, что платой за это стала жизнь ребёнка, царапала изнутри, как ржавый гвоздь.

— И всё же… нельзя ведь просто выбросить данные, добытые такой ценой, верно?

Кто-то должен выжить. И в конечном итоге этот показатель спасёт куда больше жизней.

Даже пытаясь убедить себя в этом, ощущение тяжёлой мутной жижи в груди никуда не уходило. Она будто оседала на дне, густая, липкая, не давая вдохнуть полной грудью.

Ещё один глоток водки. Потом ещё. Алкоголь обжигал, но не очищал.

И когда в бутылке осталось примерно половина, тишину внезапно разорвал резкий звук дверного звонка. Короткий. Настойчивый.

— Кто это, чёрт возьми, в такое время…

Вариантов было всего два. Дэвид или Рейчел.

Но реальность оказалась другой.

На пороге стояли все трое. Дэвид. Рейчел. И Джесси.

— Рейчел переживала, что ты останешься один, Шон…

— Мы можем войти?

Честно говоря… Радости это не вызвало. Но и приличного повода отказать не нашлось.

— Заходите.

Отступая в сторону, чтобы впустить их, добавилось почти машинально:

— Только, пожалуйста, разуйтесь.

Спустя час стало ясно — это было ошибкой.

— Вау! Пентхаус — это, оказывается, вообще другой мир!

Квартира наполнилась голосами, движением, звуками шагов, смехом и хаотичной энергией. Намного более шумной и беспорядочной, чем ожидалось.

Тишина исчезла. А вместе с ней — иллюзия, что можно побыть наедине со своей виной.

Особенно Джесси.

До этого момента между ней и Шоном существовала странная, негласная дистанция — тонкая, почти осязаемая. Они сходились только тогда, когда запускали свою опасную карусель под названием «Русская рулетка». Во всём остальном предпочитали держаться по разные стороны коридора, словно оба инстинктивно понимали: совместимость у них сомнительная.

Джесси плохо чувствовала чужие границы.

И сейчас это проявилось во всей красе.

Окрылённая масштабами пентхауса, она бродила по комнатам, трогала всё подряд, заглядывала в углы, будто оказалась в музее, открытом специально для неё. Воздух наполнился её быстрыми шагами и возбуждёнными возгласами.

— А это можно посмотреть?

Вопрос прозвучал уже тогда, когда было поздно. Тонкие пальцы ухватили блокнот.

Тот самый.

На страницах ещё оставались свежие следы мыслей — сухие схемы, обрывки формул, стрелки, подчёркивания. Размышления о том, как использовать смерть Мило. Какие закономерности удалось вытащить из хаоса. Как превратить трагедию в инструмент.

Раздражение поднялось где-то в горле, вязкое и горячее, как желчь.

Но если сейчас рвануть блокнот обратно, вспылить, показать нервозность — всё станет только хуже. Подозрения, взгляды, ненужные вопросы.

Шон опустился на край дивана, заставляя лицо застыть в нейтральной маске, и лихорадочно прикидывал, как выбраться из этой неловкой ловушки.

— Если они решат, что перед ними социопат… это будет проблемой.

Подсчёты и аналитика ещё до похорон ребёнка — со стороны выглядело именно так. Если не суметь объяснить происходящее, отношение к нему изменится мгновенно. А за этим потянутся осложнения — ненужные, тяжёлые, мешающие работе.

Но вместо ожидаемого напряжения раздался спокойный голос.

— Это впечатляет. Ты всё это запомнил, Шон.

Он поднял взгляд.

Дэвид.

— Я тоже пытался прокрутить всё в голове, но, честно говоря, почти ничего не смог восстановить… А если мы действительно найдём этот паттерн, разве мы не сможем заранее определять пациентов для Русской рулетки?

Это было неожиданно. По-настоящему.

Даже Дэвид — человек, который переживал чужую боль так, будто она была его собственной, — рассуждал в том же направлении.

— Где, по-твоему, находится этот переключатель, Шон?

— Я склоняюсь к инфламмасоме. Судя по гиперактивации IL-1B.

— Правда? А мне казалось, что дело в цепи макрофаг–Th1. TNF-alpha и IL-12 стимулируют Th1-клетки, дальше идёт лавина IFN-gamma… возможно, именно там всё и сорвалось.

Разговор вспыхнул, словно искра упала в сухую траву. Слова посыпались быстро, с напором. Они спорили, перебивали друг друга, рисовали в воздухе невидимые схемы, обсуждали, где именно скрывался тот самый рубильник безумия — и чем он на самом деле был.

— Больно осознавать, что эти знания достались нам ценой жизни такого маленького ребёнка… — тихо сказал Дэвид. — Но если мы хотим отдать этому хоть какой-то смысл, мы обязаны спасти с их помощью как можно больше людей.

Это поразило.

Даже он — человек, который плакал у больничной койки, — сейчас думал так же хладнокровно, как и Шон.

— Значит… моя реакция не была чем-то из ряда вон?

Похоже, нет.

Тем более что и Рейчел уже прокручивала в голове, как применить эти данные. Правда, её подход оказался совсем другим.

— Если мы сможем использовать это как скрининг перед Русской рулеткой… — задумчиво произнесла она. — Может, назвать это «Тест Мило»? В знак благодарности.

Имя повисло в воздухе. Они не пытались нажиться на смерти ребёнка. Но боль всё равно прорвалась.

— Почему именно Мило⁈ Почему этот чёртов мир такой жестокий⁈

Где-то сбоку Джесси не выдержала и разрыдалась, всхлипывая, проклиная всё подряд — небо, судьбу, саму реальность.

Разговор стал тяжелее, гуще, как воздух перед грозой.

— Мы поступили неправильно, уйдя все вместе. Хоть кто-то должен был остаться…

Эти слова были адресованы самому себе.

И всё же Шон был готов к обвинениям. Ведь именно он предложил всем покинуть больницу.

— Прости. Это моя вина.

Но извинение прозвучало не от него. Рейчел.

— Я представитель пациента. При любых обстоятельствах должна была ставить его интересы выше всего. Если бы настояла — кто-то остался бы.

— Почему ты берёшь это на себя? — возразил Дэвид. — Проблема в том, что никто из нас об этом не подумал.

— Да… — устало добавила Джесси. — Мы просто вымотались и обрадовались, что всё вроде бы стабилизировалось.

Никто не указывал пальцем. Ошибку приняли как общую. Рейчел продолжила, уже спокойнее:

— Это была системная ошибка. Нам вообще нужно было работать всем вместе? Если бы мы разбились на смены…

— Точно, — кивнул Дэвид. — С этого момента вводим ротацию. Я с Джесси, Шон с Рейчел. Одна команда всегда остаётся с пациентом.

— Если бы мы поняли это чуть раньше…

Имя Мило снова прозвучало, и лица потемнели. Кто-то шмыгнул носом, кто-то замолчал на полуслове. А потом они вытерли глаза и начали говорить о будущем.

— Нужно опубликовать кейс. Симптомы, побочные эффекты — врачи в других клиниках должны знать.

— С текущим штатом фонда мы не справимся. Придётся нанимать людей.

Атмосфера была странно живой — почти слишком. Не потому, что кто-то относился к происходящему легкомысленно. Просто каждый раз, когда звучало имя Мило, комната снова наполнялась тяжёлым молчанием и глухими всхлипами, словно его присутствие всё ещё витало между ними.

Тень смерти Мило лежала под каждым словом, под каждым взглядом, под каждым глотком алкоголя. Она была густой, тяжёлой, как запах йода и стерильных простыней, въевшийся в память. И всё же — странное дело — под этим гнётом продолжала пульсировать жизнь. Разговоры не умирали, смех иногда срывался, стаканы звякали о стеклянный столик, а время, вопреки всему, продолжало течь.

Рейчел отключилась первой. Её дыхание стало ровным, тёплым, почти детским, когда она уснула, уронив голову на спинку кресла. Следом сдался Дэвид — тяжело, неуклюже, словно человек, который слишком долго нёс чужую боль на собственных плечах.

И, к сожалению… остались только двое. Джесси и Шон.

«Стоит, наверное, сделать вид, что тоже пьян, и уснуть», — мелькнула спасительная мысль.

Но, разумеется, Джесси не дала ей воплотиться.

— Шон, скажи… у тебя есть чувства к Рейчел?

Что?

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Врёшь. Всё ты понимаешь.

Вот именно поэтому с ней так сложно. Границы для Джесси — понятие сугубо теоретическое. Но игнорировать её нельзя. Им ещё работать вместе. Много. Долго.

— Она хороший человек.

— То есть… ты её любишь?

Отрицать было бы бесполезно. Она всё равно не поверит. Да и если быть честным — внешне Рейчел идеально вписывалась в список личных предпочтений. Но…

— Мы не подходим друг другу. Мы слишком разные. И у нас и так слишком много общего — работы, ответственности, рисков. Не хочу всё это усложнять.

Это была чистая правда. Достаточно вспомнить семью Маркиз. Джерард, Рэймонд, дядья — один этот клубок связей вызывал мигрень. А теперь представить Рейчел внутри этого хаоса?

— У меня банально нет времени на отношения.

— Вот и славно.

Облегчение? С чего бы это?

— Ты просто не похож на человека, способного долго быть с кем-то. Ты ведь ни с кем не встречался больше года, да?

Ответ застрял в горле. Джесси прищурилась, довольная.

— Ладно, полгода?

Тишина.

— Месяц?

— …

— Серьёзно⁈

Она — катастрофа. Шон с силой упёрся ладонью в край дивана, сдерживая раздражение. Джесси же радостно хлопнула в ладоши.

— Я так и знала! Но ты подумай. Если бы вы с Рейчел начали встречаться, а потом расстались — нам всем стало бы адски неловко, правда?

— Этого бы не случилось.

— Вот именно! Поэтому я и рада!

Её искренняя радость действовала на нервы.

— Тогда зачем вообще было об этом спрашивать?

Джесси осушила бокал, стекло тихо звякнуло.

— Знаешь… вообще-то это Рейчел предложила прийти сюда сегодня. Она переживала, что ты останешься один. Сказала, что ты обязательно возьмёшь всю вину на себя — и хотела, чтобы ты знал: мы все в этом вместе.

Да. Это было очень похоже на Рейчел.

— Она бы сделала это для кого угодно. Не только для меня.

— Вот это и странно!

— … ?

— Она относится к тебе как к обычному человеку! Ты вообще понимаешь, насколько это ненормально?

Началось.

— Дэвид — самый добрый человек из всех, кого я знаю. Он заботится о людях автоматически, на уровне рефлексов. Но даже он считает, что с тобой всё будет в порядке. Потому что ты — такой. Самодостаточный. Непробиваемый.

И это было правдой. Завтра всё будет как всегда. Сам. Без помощи.

— А вот Рейчел ведёт себя так, будто ты нуждаешься в заботе! Ты понимаешь, сколько вообще людей на планете могут видеть тебя таким? Даже Дэвид не видит! А она видит. Человека, который способен перевернуть государства, — и при этом считает, что его нужно беречь. Это же ненормально!

Проще говоря, Рейчел обладала пугающе глубокой эмпатией. И, возможно, только она могла принять кого-то вроде него.

Джесси, уже порядком пьяная, снова и снова возвращалась к этой мысли, оборачивая её разными словами, словно пробуя на вкус.

— Когда это закончится…

И тут — спасение. Экран телефона загорелся мягким светом. Письмо. Идеальный момент.

— Извини, на секунду. Рабочее письмо…

Шон выскользнул из разговора, будто из липкой паутины, и взглянул на экран. Отправитель — Алекс, основатель Next AI. Содержимое письма заставило напрячься.

«Мы получили инвестиционное предложение от Аарона Старка.»

Глава 12

В тот момент вышел на террасу, и прохладный воздух сразу коснулся лица, пахнул влажным камнем и городским вечером. Где-то внизу гудели машины, звякала посуда из соседнего ресторана, а над всем этим висел мягкий, ленивый шум большого города. Потом достал телефон, экран на мгновение холодно упёрся в ладонь, и тут же набрал Алекса.

То, что он рассказал, на первый взгляд звучало почти буднично, но за этой простотой чувствовалось напряжение.

Без предупреждений, словно хозяин, Старк просто ворвался к ним, усмехнулся, будто заранее знал ответ, и, не тратя времени на прелюдии, вытащил чек на сто миллионов долларов. Бумага тихо шуршала в его пальцах. А потом, будто этого было мало, он небрежно бросил фразу о том, что готов вложить больше миллиарда, если речь идёт о «этичном развитии ИИ». Сказано это было таким тоном, словно он предлагал кофе, а не деньги, от которых у многих дрожат колени.

Но, как рассказал Алекс, он отказал. Спокойно, без лишних слов. У него была договорённость с Шоном, и он собирался её сдержать.

Естественно это знал. И уже обеспечил Алекса всем необходимым финансированием, выдвинув лишь одно особое условие — никакого сотрудничества со Старком ни в каком виде. И Алекс слово сдержал.

Настоящие сложности начались потом.

После отказа Старк только криво усмехнулся, прищурился и бросил:

— Ну что ж, похоже, Святой уже благословил вас.

В его голосе звенела насмешка, словно он щёлкнул ногтем по стеклу.

«Святой». Так меня называют на WSB.

Иначе говоря, Старк уже понял, кто стоит за инвестициями.

Тогда спросил Алекса, что он ответил. Тот признался, что сделал вид, будто не понял намёка. Тогда Старк рассмеялся снова — коротко, сухо — и начал спрашивать, не объединился ли Алекс с кем-то, кто умеет творить чудеса или заглядывать в будущее.

Он так и не задал прямого вопроса о личности инвестора. Вместо этого он швырялся мемами, один за другим, делая разговор всё более неловким. Давление чувствовалось даже через телефон.

По словам Алекса, это было настоящее представление. Старк выдал больше тридцати мемов подряд. Он спрашивал, не является ли инвестор морским млекопитающим, живущим в чёрно-белом, пятнистом океане, не любит ли суп из акульих плавников, и ещё десятки странных, едва понятных отсылок. Алекс говорил, что в какой-то момент уже просто перестал понимать, где шутка, а где издёвка. Старк и правда был именно таким — странным, резким, непохожим ни на кого.

К тому моменту сомнений не оставалось. Он был уверен, что за всем стоит Касатка.

Алекс пытался выкрутиться, сгладить углы, но Старк держался уверенно, будто пазл у него в голове уже сложился. Это было почти неизбежно. В последние годы имя Шона в Кремниевой долине звучало слишком громко, чтобы его можно было не заметить.

Даже невольно переспросил: «Я?»

Алекс ответил утвердительно. После проекта Moonshot в индустрии ИИ не осталось никого, кто бы не знал Шона.

На это тихо усмехнулся. Да, именно об этом.

Проект Moonshot — тот самый план, который объявил во время прошлого визита в Кремниевую долину. Тогда публично заявил, что готов вложить миллиард долларов в стартап, который объединит ИИ–технологии и лечение болезни Кастлемана.

До этого все гонялись за беспилотниками и чат-ботами, но после моего заявления рынок заметно качнулся. Компании одна за другой начали смотреть в сторону медицины и здравоохранения.

В 2015 году индустрия ИИ ещё была небольшой, почти камерной. И я бросил в этот тихий пруд камень весом в миллиард долларов.

Неудивительно, что меня стали считать самым тяжеловесным инвестором в этой сфере.

А в такой ситуации, как справедливо заметил Алекс, если кто-то отказывается от чека на сто миллионов и следом отклоняет предложение ещё на миллиард, мысли сами собой приводят к Шону.

Непроизвольно вздохнул, глядя на тёмное небо над Филадельфией. Так себе попытка остаться в тени.

Но всё равно надеялся, как можно дольше не пересекаться со Старком, но, похоже, это было самообманом. Нас интересовали одни и те же технологии, а значит, наши пути рано или поздно должны были пересечься.

Впрочем, пересечение не обязательно означало столкновение. Способы избежать прямого конфликта всё ещё существовали.

Просто это был разговор не на сегодня.

Сейчас передо мной стояли куда более срочные и важные задачи, навалившиеся одна за другой.

В итоге задержался в Филадельфии ещё на четыре дня.

Я приехал сюда отчасти ради похорон Майло, но не только из-за этого. Было ещё одно дело, тяжёлое и неприятное, которое нельзя было откладывать. Оно тянуло внутри холодным узлом, напоминало о себе в тишине гостиничного номера и в гуле больничных коридоров.

Нам был нужен образец биологической ткани Майло. Сказать это вслух оказалось куда проще, чем сделать.

Чтобы получить такой материал, требовалось вскрытие. Эти слова повисли в воздухе, как металлический скрежет. Родители Майло отказались сразу и жёстко. Их можно было понять без объяснений. Речь шла о том, чтобы разрезать тело их ребёнка, который ещё совсем недавно дышал, смеялся, сжимал пальцами игрушки.

Мать прижимала к груди носовой платок, пропитанный запахом дешёвых духов и слёз, и шептала, едва выговаривая слова:

— Пожалуйста… пусть наш ребёнок наконец отдохнёт. Он ведь был совсем маленьким…

Это был естественный, человеческий отказ. И всё же у нас тоже не было права отступить.

— Именно потому, что Майло был ребёнком, мы можем получить ключевые зацепки", — спокойно, почти шёпотом сказала Рейчел. Её голос звучал ровно, но всё равно чувствовал, как она сдерживает напряжение.

Данные, полученные от детского организма, несоизмеримо ценнее, чем от взрослого. Болезнь Кастлемана у детей встречается крайне редко. В подавляющем большинстве случаев она проявляется уже во взрослом возрасте. Это значит, что болезнь запускается не врождённой поломкой, а приобретёнными факторами — инфекциями, окружающей средой, образом жизни. Год за годом эти мелочи подтачивают иммунную систему, пока в какой-то момент не срабатывает тот самый безумный переключатель.

Рейчел объясняла, шаг за шагом, не повышая голоса. Современные методы секвенирования позволяют отследить повреждённые участки генов, восстановить цепочку и, возможно, добраться до первопричины болезни. Но лица родителей оставались настороженными, словно они защищались от каждого слова.

— Разве недостаточно анализов крови и тех тканей, что уже есть? — спросил отец, глядя в пол.

— К сожалению, нет, — ответила Рейчел. — Нам нужны конкретные ткани — лимфатические узлы, селезёнка, костный мозг.

Мать судорожно вдохнула.

— Но Майло… это так жестоко. Он и так столько перенёс. Я не думаю, что мы сможем…

И в этот момент взгляд Рейчел изменился. В нём исчезла сухая научная отстранённость.

— Я не хочу помнить Майло просто как бедного, несчастного ребёнка.

Её голос дрогнул, но в нём появилась твёрдость, почти сталь.

— Он больше всего на свете хотел стать сильным. Как тираннозавр.

Она замолчала, перевела дыхание, словно проглатывая ком в горле, и продолжила:

— Для нас, взрослых, это может звучать как глупая фантазия. Но для него это было всерьёз. И сейчас Майло способен спасти больше людей, чем многие взрослые. Я искренне верю… он бы этого хотел. Он мечтал стать сильным и до самого конца был смелым ребёнком.

Это звучало эгоистично, даже жестоко. Но у меня перед глазами всплыл Майло, который, сжав кулачки, говорил с серьёзным лицом:

— Я стану ти-рексом.

Он не был вечно плачущим и испуганным. Он находил в себе силы бороться со страхом и тянуться к чему-то большему.

Родители тоже это вспомнили. Я видел, как они переглянулись, и в следующую секунду оба разрыдались — тихо, беззвучно, как будто воздух вышел из них разом.

Прошло много времени. Слишком много. Наконец они кивнули.

— Да… мы согласны.

Так, в итоге, получил нужный ответ, но внутри не было ни облегчения, ни удовлетворения. Только тяжесть.

И поэтому сделал всё, что было в моих силах, чтобы помочь семье Майло — так, как умел и как считал правильным.

Сначала я пробыл на похоронах от самого начала и до последнего звука. Стоял под низким серым небом, вдыхал запах влажной земли и свежих цветов, слышал, как ветер шуршит в кронах деревьев и как где-то вдалеке скрипит гравий под чужими шагами. Люди подходили один за другим. Многие узнавали меня, тихо называли по имени, осторожно заводили разговор. Честно отвечал всем, кому мог, мягко, без спешки, будто слова могли хоть немного приглушить эту тягучую боль.

То, что Сергей Платонов отложил всю работу и остался рядом с ребёнком до самого конца, для многих оказалось важным знаком. И естественно видел это по взглядам, по сдержанным кивкам, по тому, как люди сжимали губы, будто стараясь не расплакаться.

Но на этом не остановился. А помог родителям Майло найти новый дом. Старый был переполнен воспоминаниями — запахом его одежды, следами маленьких ладоней на стенах, эхом шагов, которых больше не будет. Жить там дальше означало каждый день снова и снова проживать утрату.

Кроме того, решил, что отделение, которое собирался пожертвовать больнице Пенсильванского университета, будет носить имя «Майло Т-рекс». Это имя звучало дерзко, почти вызывающе, и в нём была та самая сила, о которой он мечтал.

А потом вернулся в тату-салон, где уже бывал раньше. В помещении пахло антисептиком и свежими чернилами, машинка тихо жужжала, вибрация отдавалась в костях. И попросил набить имя Майло на внутренней стороне запястья. Но на этот раз добавил ещё одну просьбу.

— Пожалуйста, добавьте ещё и тираннозавра.

Он получился крошечным, размером с ноготь, но выглядел гордым и сильным. Будто всем своим видом заявлял: «Мне не нужна ваша жалость».

Конечно, Майло вряд ли думал о таких вещах. Трёхлетний ребёнок не понимает, что такое жалость, не рассуждает о символах и смыслах. Если быть честным до конца, это было всего лишь моё оправдание, способ немного приглушить собственное чувство вины.

И всё же…

— Я стану Т-рексом!

Тот его крик, произнесённый с детской серьёзностью, дал мне право думать именно так. Этот маленький динозавр на запястье стал для меня знаком благодарности за это разрешение.

Вернувшись в Нью-Йорк, сразу же с головой ушёл в работу, не оставив себе ни минуты на передышку. Самымсрочным было исследование образца Майло. Именно через него должен был отыскать тот самый «переключатель безумия» болезни Кастлемана.

Но реальность быстро дала о себе знать.

— Текущая эффективность захвата РНК при секвенировании составляет всего около 5–10%, — сказали мне.

Технологические ограничения упёрлись в нас, как бетонная стена. Даже если начать анализ прямо сейчас, мы получили бы лишь крошечную часть общей картины экспрессии генов. Полноценное исследование стало бы возможным только после серьёзного технологического скачка.

К тому же мне напомнили, что технология пространственной транскриптомики, о которой говорил, на тот момент разрабатывалась лишь в Швеции и находилась на стадии исследований.

Обычное РНК-секвенирование показывает, какие молекулы присутствуют в клетках, но не даёт понять, где именно в организме они находятся. Пространственная транскриптомика сохраняет эту привязку, а без неё найти «переключатель безумия» практически невозможно.

Мысленно скрипнул зубами. Значит, ждать ещё год или два.

Реальный прогресс в этой области начнётся только после 2017 года. Сейчас существовал всего один небольшой шведский стартап, который пытался вывести технологию на рынок, но из-за нехватки финансирования двигался мучительно медленно.

Оставался единственный способ ускорить процесс.

— Давайте выкупим их через Quantum Genome.

Quantum Genome была одной из компаний, в которые уже вложился, и со временем ей предстояло стать одним из лидеров в области пространственной транскриптомики. Если встроить шведскую разработку в её структуру, исследования пошли бы куда быстрее.

— Они, скорее всего, будут только рады. Им явно не хватает денег, так что мы предложим финансирование. Разумеется, в обмен на долю.

Так мы могли частично решить проблему анализа генов.

Но главный барьер всё ещё оставался впереди.

— Даже после этого нам понадобится ИИ, чтобы отследить иммунные пути и точно выделить нужную информацию.

Переключатель безумия не возникает из-за одной-единственной мутации. Это результат сложного переплетения множества генетических сбоев, сплетённых в одну опасную систему. Чтобы добраться до сути, нам предстояло перелопатить миллиарды наборов данных, выискивая скрытые связи, тонкие совпадения, которые не видны человеческому глазу. Это была работа не для интуиции и не для одиночных расчётов. Здесь без глубинного обучения было не обойтись.

Проблема заключалась в том, что в 2015 году deep learning ещё не стал модным словом, которым размахивали на каждом углу. Им всерьёз занимались лишь несколько гигантов из мира больших технологий да университетские лаборатории, где исследования велись осторожно и в ограниченных масштабах.

И тут поймал себя на мысли, что мне снова придётся сдвинуть будущее ближе, как минимум на год или два.

Одними деньгами эту задачу было не решить. Прежде всего нужна была подходящая аппаратная база.

— С теми чипами, которые сейчас есть на рынке, невозможно вытянуть объёмы вычислений, о которых говорит Шон, — сказали мне прямо.

В мире ИИ всё упирается в скорость вычислений, а она напрямую зависит от графических процессоров. Рынок GPU фактически держала в руках Envid. Но их ключевые продукты создавались для игр и развлечений, а не для изнурительных вычислений глубоких нейросетей. В них не хватало нужных функций, архитектура была заточена под яркие картинки, а не под математику.

— У архитектуры Maxwing есть пределы. Через несколько месяцев они обещают выпустить продукты на базе Parsa…

Мне же нужна была следующая ступень — архитектура Bolton. Та самая линейка, которая появится лишь в 2017 году. Только с ней на сцену выйдут Tensium-ядра и долгожданное ускорение вычислений в формате FP16 — именно то, без чего мои планы оставались лишь теорией.

Ирония заключалась в том, что об этом знал только я.

В то время само выражение «ускорение FP16-вычислений» ещё даже не существовало.

— Мы рассматривали вариант оптимизации GPU под глубокое обучение, — продолжали мне объяснять, — но чёткого ответа от Envid нет. С их точки зрения это слишком рискованно. Вкладываться в продукт без гарантированного спроса опасно.

Рынок deep learning был крошечным. Зато игровые видеокарты приносили более восьмидесяти процентов всей выручки Envid и оставались их главной дойной коровой. Разумеется, приоритеты компании лежали именно там.

А мне, напротив, нужно было заставить их посмотреть в другую сторону — в сторону вычислений для ИИ.

Задача была крайне непростой.

И потому прекрасно понимал, в чём корень проблемы. Envid была публичной компанией. Большинство фирм, владевших технологиями генетического анализа, оставались частными. Там всё решалось просто: становишься крупным акционером, убеждаешь руководство, и процесс идёт.

Но здесь всё было иначе.

У меня было всего восемь процентов акций. Формально считался значимым акционером, но этого было явно недостаточно, чтобы диктовать стратегию.

— Мы назначили встречу с генеральным директором, — сообщили мне, — но трудно сказать, насколько он будет готов сотрудничать.

Вероятность того, что CEO безоговорочно примет мои предложения, была ничтожно мала. Если бы он резко сменил курс, опираясь лишь на мои слова, остальные акционеры подняли бы шум. В худшем случае это могло стоить ему кресла.

— Сейчас у них просто нет причин делать ставку на GPU для глубокого обучения…

Это было справедливое замечание. Но…

— Ничего страшного. Иногда умею быть очень убедительным.

Если причины не существует, её можно создать.

Приняв решение, сразу же вылетел в Калифорнию, чтобы заняться этим самым «убеждением». Самолёт приземлился поздно вечером. Было около одиннадцати ночи, когда, уставший, с гулом в голове и сухостью в горле, вошёл в холл заранее забронированного отеля. В воздухе стоял запах полированного камня и свежего кофе, где-то тихо звенел лифт.

И тут услышал за спиной:

— Шон?

Естественно обернулся. С дивана в лаунж-зоне поднялся мужчина и направился ко мне уверенным шагом. Мы никогда не встречались лично, но в прошлой жизни он был настолько известен, что узнал его мгновенно.

— Святой Шон, верно?

Он усмехнулся уголком рта и протянул руку. Жест был уверенный, отточенный, ладонь тёплая, крепкая, с едва заметной сухостью кожи человека, привыкшего жать руки каждый день.

— Приятно познакомиться. Аарон Старк.

* * *

В то же самое время Аарон Старк жил с ощущением тревожного электрического гула под кожей. Он чувствовал, как по Кремниевой долине проходит новая волна — невидимая, но плотная, как горячий воздух перед грозой.

— Неужели начинается очередной бум?

Подобные всплески здесь случались регулярно. Когда-то, во времена взлёта Facebook, долина буквально кипела людьми, мечтающими стать следующим Цукербергом. В кафе Пало-Альто пахло пережаренным кофе и амбициями, а слова «рост пользователей», «API платформы», «MAU» витали в воздухе, словно кислород. Фразы вроде «я ушёл из Google ради нового социального стартапа» звучали по несколько раз на дню, между глотками латте и стуком клавиатур.

Теперь всё было иначе.

На этот раз лихорадка захватила медицинский ИИ. Где бы Старк ни оказался — в лифте, в баре, на парковке — отовсюду летели термины «анализ медицинских изображений», «персонализированные диагностические алгоритмы», «телемедицина». Каждые выходные появлялись новые хакатоны, посвящённые здравоохранению, а митапы и семинары с вывеской «ИИ плюс медицина» росли, как грибы после дождя.

— Само по себе это не так уж плохо…

Его беспокоил не ажиотаж. Его тревожил источник, тот самый искровой разряд, с которого всё началось.

Сергей Платонов.

Легендарный Касатка, имя которого уже давно гремело далеко за пределами Уолл-стрит.

Старк пытался отмахнуться, сделать вид, что ему всё равно, но мысль о Сергее Платонове грызла, не отпускала, возвращалась снова и снова. Дошло до того, что тот начал сниться ему по ночам, появляясь между обрывками деловых разговоров и биржевых графиков.

— Да не может он быть просто благотворителем.

Репутация у Платонова была странная — человек, якобы работающий «на благо общества». Но Старк слишком хорошо знал Уолл-стрит. А Сергей Платонов был плоть от плоти именно оттуда — классический финансист, который умеет превращать любые идеалы в прибыль. Без скрытого расчёта такие люди не действуют.

Значит, он что-то задумал.

И, что ещё хуже…

— Я не ожидал, что Уолл-стрит среагирует так быстро.

Обычно крупные деньги входили в игру лишь тогда, когда технология уже доказала свою зрелость. Но сейчас всё шло наперекор привычной логике. Финансовые гиганты лезли в медицинский ИИ, едва он начал оформляться. И вишенка на торте…

— Next AI?

Компания Next AI была редким исключением. Почти анахронизм. В мире, где все считали прибыль до последнего цента, она упрямо держалась за идею полного open source. Чистая, принципиальная, почти наивная.

Именно туда Старк и пришёл с предложением инвестиций.

Ответ был холодным и коротким.

— Извините. Мы не можем принять ваши деньги.

Отказ. В тот самый миг в голове Старка вспыхнуло имя. Сергей Платонов.

— Это тот самый, который, говорят, «пробил Великую стену»?

— Тот, от одного появления которого рушатся целые экономики?

Старк сначала отнёсся к этому как к шутке. Он отпускал мемы, один за другим, проверяя реакцию. Но Алекс, основатель Next AI, раз за разом делал вид, что не понимает, о чём речь. Слишком последовательно. Слишком аккуратно.

Не один раз. Не два. Больше десяти. Всегда одинаково. Тут уже не оставалось сомнений — он притворяется. За всем этим точно стоял Сергей Платонов.

— Он хочет монополизировать рынок ИИ.

План был прозрачен, как стекло. Скупить перспективные стартапы, а заодно выжать досуха экосистему открытого кода, подмяв её под себя.

И тогда Старк решил действовать.

Он пошёл на мелкую, но эффективную подлость. Подкупил менеджера отеля, в котором Платонов останавливался раньше, и оставил чёткую инструкцию — если Сергей Платонов появится снова, сообщить немедленно.

И наконец это случилось. После долгого ожидания он появился.

— Святой Шон?

Сергей Платонов остановился на полушаге, как только заметил Старка. На мгновение в его взгляде мелькнуло удивление — едва уловимое, но вполне читаемое.

— Ну конечно, он будет поражён, — отметил про себя Старк.

В конце концов, человек, которому он старательно перекрывал пути, пришёл к нему сам.

Старк двинулся вперёд без колебаний. Массивный телохранитель рядом с Сергеем Платоновым шагнул наперерез, плечом перекрывая дорогу, от него пахло дорогим одеколоном и холодным металлом. Но Платонов едва заметно махнул рукой, и охранник тут же отступил.

— Я много о вас слышал. Забавное совпадение — встретиться здесь вот так, — сказал Сергей спокойно, с лёгкой улыбкой, будто речь шла о случайной встрече старых знакомых.

— Это не совпадение, — жёстко ответил Старк.

Он намеренно подчеркнул каждое слово, давая понять: я здесь не случайно, и пришёл давить. Но Платонов лишь улыбнулся шире, словно услышал удачную шутку.

— Если это не совпадение, значит, встреча ещё приятнее. Так что привело вас сюда?

— Вы и так знаете, — Старк склонил голову. — Как насчёт выпить? Говорят, коктейли здесь отличные.

Он нарочно предложил бар, а не номер Сергея Платонова. Публичное место. Открытое пространство.

Платонов сначала нахмурился, будто не сразу понял замысел, но уже через секунду кивнул.

Бар при отеле встретил их плотным шумом голосов, звоном бокалов и тёплым запахом алкоголя, цитрусов и лакированного дерева. Сегодня здесь было особенно многолюдно.

«Потому что я об этом позаботился», — отметил про себя Старк.

Пока он ждал Платонова, выложил несколько фотографий заведения в соцсети. В деловом мире его имя давно стало магнитом для внимания. Любой, кто находился поблизости, просто не мог не заинтересоваться.

Шёпот прокатился по залу, словно волна.

Стоило им войти, как взгляды сошлись на них сами собой. Один Аарон Старк уже был событием, но рядом с Сергеем Платоновым этот дуэт выглядел почти скандально.

— Слухи разлетятся мгновенно.

В Кремниевой долине слухи всегда летят быстрее ветра. Именно поэтому Старк и выбрал такое место.

— Любое место подойдёт? — бросил он небрежно.

И, не дожидаясь ответа, уселся прямо в центре зала. Не в приватной зоне и не в тихом углу — в самой открытой точке, где их было видно всем.

Когда официант поставил на стол бокалы, лёд тихо звякнул о стекло, Старк не стал тянуть.

— Это вы заблокировали мои инвестиции в Next AI?

* * *

В этой жизни были два человека, с которыми не хотел бы столкнуться ни при каких обстоятельствах.

Один вскоре станет президентом этой страны.

А второй сидел сейчас напротив меня.

Оба были эмоциональны, обожали скандалы и намеренно устраивали спектакли, чтобы потом разнести их по соцсетям. В этом они были пугающе похожи.

— Не думал, что он действительно придёт ко мне.

Промах.

Оглядываясь назад, это было абсолютно предсказуемо. Такой любитель драмы просто не мог оставить всё как есть.

В последнее время слишком часто ошибаюсь.

— Ну что ж… видимо, иначе и быть не могло.

Последние дни спал меньше четырёх часов в сутки, полностью растворившись в делах Майло. Тело жило на кофе и адреналине, мысли путались, в висках ныла тупая усталость, а кожа на кончиках пальцев постоянно ощущала холод стекла и металла — экраны, пробирки, документы.

Но сейчас это было неважно.

Раз уж Старк уже стоял передо мной, выбора не оставалось — с ним придётся разобраться прямо сейчас.

К тому моменту он намеренно выбрал место, где вокруг толпились люди, и задал свой вопрос громко, так, чтобы услышали не только мы.

— Это вы заблокировали мои инвестиции в Next AI?

Слова прозвучали прямо, почти вызывающе. Но злости в его лице не было ни капли. Напротив — на губах играла лукавая, почти детская улыбка. Старк явно наслаждался происходящим, ловил боковым зрением взгляды, вслушивался в шёпот за соседними столиками, в приглушённый гул чужого любопытства.

«Он что, специально разгоняет слухи?»

Ответ был очевиден.

Старк хотел, чтобы по долине поползла фраза: «Сергей Платонов заблокировал инвестиции Старка в ИИ». А дальше всё пойдёт само собой — «почему?», «с какой стати?», «что он скрывает?». Бесконечная, бесполезная возня, где меня быстро запишут в образ таинственного кукловода, дергающего за ниточки из тени.

Утомительно.

Обычно такие игры с общественным мнением были моей стихией, и потому знал, как в них выигрывать. Но сейчас всё это казалось не просто лишним — раздражающим. Настолько, что внутри хотелось поморщиться.

Работы было слишком много. Времени — слишком мало. И участвовать в его маленьком спектакле у меня не было ни желания, ни сил.

— Я не могу представить никого, кроме вас, кто мог бы это сделать, — продолжил он, не сводя с меня взгляда.

И по его глазам было ясно — тихо он расходиться не собирается. В них мелькало возбуждение, предвкушение конфликта, новой сцены, ещё одного повода выложить эффектный пост в соцсетях.

«Если начну отрицать, сыграю ему на руку».

Стоит мне сказать «нет», и он тут же побежит рассказывать, что Сергей Платонов явно что-то скрывает. Слухи разрастутся, обрастут фантазиями, и остановить это будет сложнее.

Нужно было перекрыть ему кислород сразу. Самый надёжный способ в такой ситуации…

— Да. Это я. Настоятельно рекомендовал исключить Старка при любых обстоятельствах.

Просто признаться.

На мгновение Старк растерялся. Улыбка исчезла, будто её стерли влажной тряпкой. Он явно не ожидал такого ответа. Но уже через секунду он собрался, прищурился и задал следующий вопрос:

— Почему вы меня исключили?

— Прежде чем отвечать, задам вам встречный, — спокойно сказал ему. — У вас есть действительно веская причина участвовать именно в Next AI?

Он ненадолго замялся, потом заговорил, словно читал давно отрепетированную речь.

— Годами я твержу об опасности ИИ. Если его не контролировать, искусственный интеллект способен привести человечество к катастрофе. Это технология куда опаснее ядерного оружия. Иллюзия, что мы можем держать её под полным контролем, — не более чем самообман. Это всё равно что призывать демона.

Старк всегда говорил об ИИ в крайних, почти истеричных тонах. Будто ожидал восстания машин прямиком из фантастического фильма. Впрочем, умение будоражить публику громкими, пугающими образами — тоже своего рода талант.

— Но сейчас эта крайне опасная технология сосредоточена в руках нескольких крупных корпораций, — продолжал он. — Технология страшнее ядерного оружия. Они одержимы прибылью, игнорируют социальные и этические риски, вопросы безопасности. Они не раскрывают, чем именно занимаются и какие меры защиты применяют, прикрываясь коммерческой тайной.

Он говорил долго, с нажимом, размахивая словами, словно лозунгами. И лишь под конец подвёл итог:

— Это нужно остановить. Технология должна быть демократизирована, доступна всем и находиться под строгим контролем, чтобы никогда не выйти из-под управления. ИИ должен служить всему человечеству, а не узкой группе. Именно поэтому такие открытые организации, как Next AI, обязаны быть в центре.

Классический ответ Старка.

Как «нетипичный» лидер, он обожал примерять на себя роль человека, несущего ответственность за всё человечество сразу, размахивать глобальными идеями и громкими словами.

На это лишь тихо выдохнул.

«Мы действительно не сработаемся.»

Никогда не любил людей, которые с упоением строят грандиозные фантазии, щедро приправляя их апокалиптическими образами. От таких речей обычно пахнет не истиной, а театром. Но в этот раз спорить не имело никакого смысла.

Любое возражение стало бы для Старка подарком. Он бы только оживился, подался вперёд, уловил бы искру конфликта и тут же раздул из неё очередное представление, пригодное для ленты новостей и социальных сетей.

В подобных ситуациях существовал куда более эффективный приём.

— Да. Я тоже считаю, что искусственный интеллект — чрезвычайно опасная технология.

И согласился без тени сомнения, мягко, почти буднично, словно речь шла о погоде за окном.

«Вот и всё. На этом драма умирает.»

Любой скандал питается столкновением взглядов. Чтобы возник конфликт, нужен противник, который упирается, спорит, сопротивляется. Но если полностью принимаю его позицию, если подставляю плечо вместо баррикады, то сама конструкция конфликта рассыпается, как карточный домик.

Потому сознательно встал на его сторону. И даже решил не останавливаться на этом.

— С искусственным интеллектом нужно быть предельно осторожными. Это настоящая шкатулка Пандоры. Открой её неосторожно — и человечество может захлестнуть волна бедствий. В худшем случае мы вообще рискуем оказаться на грани вымирания.

И хорошо видел, как Старк насторожился, но продолжил, углубляя тему.

— Люди даже не представляют, с какой скоростью развивается ИИ. Нам кажется, будто мы держим его на поводке, но через десять лет… нет, через пять он может нас обогнать. Более того — начать нами управлять. Если довести мысль до крайности, через пять лет он может относиться к людям как к домашним животным. Нельзя исключать и появление бессмертного диктатора, навязанного всему человечеству.

По сути, говорил его же словами. Теми, которые он уже произносил раньше или произнёс бы позже. И лишь аккуратно доставал их из будущего и выкладывал перед ним, одну за другой.

— И это вовсе не шутка. Представьте: мы создаём ИИ, чтобы он фильтровал спам в электронной почте. А он приходит к выводу, что самый эффективный способ борьбы — уничтожить источник спама. А источник спама, по его логике, — человечество. Стереть проблему под корень.

И сделал паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, смешаться с тихим звоном бокалов и приглушённым гулом бара.

— Даже если предположить, что контроль возможен, это всё равно опасно. Потому что этот контроль окажется в руках корпораций. А если крупные технологические гиганты монополизируют ИИ, получат почти божественную власть и превратят её в диктатуру?

И продолжал с упоением, не меняя тона, будто обсуждал не конец света, а очередной бизнес-план.

— Звучит абсурдно, но представьте, что топ-менеджеры первыми подключат себе нейроинтерфейсы, улучшат тела, станут киборгами, трансгуманами. А потом установят власть элиты над остальным человечеством.

На этом потоке мрачных рассуждений Старк уже не скрывал растерянности. Он смотрел на меня так, будто внезапно увидел собственное отражение в зеркале — слишком точное, слишком пугающее.

— Это… поразительно, — пробормотал он. — Никогда не думал, что в этом мире найдётся человек, который мыслит настолько же, как я…

Он замолчал и ушёл в себя.

Молчание затянулось. Минуты тянулись вязко, почти ощутимо, как густой сироп. Прошло около семи минут. Он думал, не обращая внимания ни на меня, ни на окружающий шум, ни на собственный недопитый стакан.

Наконец он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— В таком случае… нет причин меня исключать, верно? Всё, что вы сказали, — это именно то, о чём я твержу уже много лет. Честно говоря… это даже пугающе похоже.

В его голосе больше не было вызова. Похоже, от конфронтации он отказался. Зато возникла новая угроза.

«Он что, решил записать меня в союзники?»

Как и планировал, конфликт рассыпался. Но на его месте тут же возникло другое — невысказанное предложение: «Встань рядом. Будь со мной».

Этого допустить тоже не мог. Мне совершенно не хотелось плыть с ним в одной лодке.

— Я всегда считал безопасность ИИ приоритетом. И, полагаю, полностью заслуживаю права участвовать в Next AI. Вы ведь так не думаете?

В ответ позволил себе короткую, горькую улыбку.

— Мне жаль, но это невозможно.

Старк наклонил голову, словно не расслышал.

— Почему же?

— Вы сами только что назвали причину.

— Я?

— Да. Разве вы не утверждали, что мощный искусственный интеллект никогда не должен быть сосредоточен в руках нескольких крупных технологических игроков?

И посмотрел ему прямо в глаза и произнёс это вслух, чётко, без намёков и недосказанностей.

Конец девятой книги. Продолжение: https://author.today/work/523856

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12