Его версия дома (СИ) [Грейвс Хантер] (fb2) читать онлайн

Содержание

Cover Page

Содержание

ВНИМАНИЕ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О КОНТЕНТЕ

Последний шанс сбежать

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1. "СОСЕД" ПО КОМНАТЕ.

ГЛАВА 2. ТАМ, ГДЕ СТЕНЫ ПОМНЯТ

ГЛАВА 3. ПОЧИТАЙ НА ДОСУГЕ

ГЛАВА 4. РУКОПРИКЛАДСТВО

ГЛАВА 5. "ДОЧКА"-ЖЕНА

ГЛАВА 6. АНАТОМИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА

ГЛАВА 7. ЧУВСТВО ДОЛГА

ГЛАВА 8. ЗВОНОК, ИЗМЕНИВШИЙ ВСЕ

ГЛАВА 9. СЛЕПОЕ ПЯТНО

ГЛАВА 10. УЖИН

ГЛАВА 11. ОНА

ГЛАВА 12. ТРЕЩИНА В ОТРАЖЕНИИ

ГЛАВА 13. НОЧНЫЕ ОТКРОВЕНИЯ

ГЛАВА 14. ЛЕГЕНДА: ДОКТОР РИЧАРДСОН

ГЛАВА 15. КАПИТАН НА КРЮЧКЕ

ГЛАВА 16. БРАКОНЬЕР И ЛИСА

ГЛАВА 17. 101 РОЗА

ГЛАВА 18. ЗАПРЕТНЫЙ РИТМ

ГЛАВА 19. ЛИСА ВЫШЛА НА ОХОТУ

ГЛАВА 20. СБИТЫЙ ПРИЦЕЛ

ГЛАВА 21. РЕВНОСТЬ

ГЛАВА 22. ОТМЕЧЕННАЯ

ГЛАВА 23. ДРЕССИРОВКА

ГЛАВА 24. ПОДГОТОВКА

ГЛАВА 25. ЧИСТОТА

ГЛАВА 26. "ПОСЛУШНАЯ" ДЕВОЧКА

ГЛАВА 27. ЦЕПЬ

ГЛАВА 28. ПОСЛЕДНИЙ АКТ

ГЛАВА 29. ФИЗИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ

ГЛАВА 30. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ

ГЛАВА 31. ЦИКЛ

ГЛАВА 32. ОБЛОМКИ

ГЛАВА 33. ВЗЛОМ

ГЛАВА 34. ОПОЗНАВАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК

ГЛАВА 35. УЗНИЦА

Его версия дома

Хантер Грейвс

ВНИМАНИЕ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О КОНТЕНТЕ

Дорогой читатель, эта книга — не для всех. Она для тех, кто способен выдержать взгляд в бездну.

Я обращаюсь к тебе не как автор к аудитории, а как человек к человеку. Возможно, ты встречал на своём пути разные тяжёлые и жестокие произведения, но я искренне прошу: отнесись серьёзно к этому предупреждению.

Твоё душевное равновесие важнее любого чтения. Если в тебе есть хотя бы тень сомнения — возможно, эта книга не для тебя в данный момент. Не испытывай себя. Береги свой внутренний мир.

ЧТО ВЫ НАЙДЁТЕ НА СТРАНИЦАХ:

▻ Детализированные сцены физического и психологического насилия;

▻ Глубокое исследование природы зла через призму больного сознания;

▻ Натуралистичные описания жестокости как инструмент драматургии;

▻ Механику контроля и уничтожения личности;

▻ Тяжёлые, но важные темы: домашнее насилие как система, манипуляция, одержимость;

ЧЕГО ЗДЕСЬ НЕТ:

× Натурализма, порнографии ради возбуждения или сенсации;

× Оправдания или романтизации жестокости;

× Насилия «для галочки» — каждая сцена мотивирована сюжетом;

× Простых ответов на сложные вопросы о природе зла;

ЕСЛИ ВЫ:

- Не достигли 18 лет;

- Имеете травматический опыт, связанный с насилием;

- Находитесь в уязвимом эмоциональном состоянии;

- Ищете лёгкое развлекательное чтение;

ЗАКРОЙТЕ ЭТУ КНИГУ СЕЙЧАС ЖЕ

ДЛЯ ТЕХ, КТО ОСТАЁТСЯ:

Эта книга — не развлечение. Это хирургическое вскрытие человеческой тьмы. Это погружение в ад, созданный человеческим сознанием, где тьма рождается внутри.

Вы станете свидетелем:

- Анатомии зла — как рождается монстр из человеческой боли;

- Цены молчания — как становятся соучастником преступления;

- Пределов человечности — где заканчивается человек и начинается нечто иное;

Продолжая чтение, вы соглашаетесь:

- Принять ответственность за своё психологическое состояние;

- Понимать разницу между изображением и одобрением насилия;

- Осознавать, что эта книга оставляет шрамы.

Но некоторые шрамы помогают понять — где заканчиваются чужие границы и начинаются ваши собственные.

Коул Мерсер — не объект для романтизации.

Это — диагностированное расстройство личности в форме плоти и крови. Его больной мозг придумал образ "семьи", постоянно путает определения "дочери" и "жены". Он больной на голову ублюдок.

Его харизма — не обаяние, а инструмент манипуляции.

Его уверенность — не сила, а симптом патологической нарциссического расстройства.

Его жестокость — не "тёмная сторона", а ядро личности.

Это не "раненый зверь", которого можно исцелить любовью.

Это — психопат с военной подготовкой, видящий в людях расходный материал.

Запомните: перед вами не антигерой.

Перед вами — клинический случай, опасный для окружающих.

Эта книга затрагивает тему домашнего насилия, коррупции и последствия от бездействия окружающих.

Вы предупреждены. Выбор за вами.

Последний шанс сбежать

Дом Коула Мерсера — это не дом. Это клетка.

И каждая стена в нём помнит, как звучало слово «милосердие». Когда он встречает Кейт Арден — двадцатилетнюю дочь генерала, — он видит спасение в её невинности. Она видит в нём первого человека, который по-настоящему обратил на неё внимание. Но у спасителей не всегда есть крылья. Иногда они носят форму, от них пахнет порохом, и они смотрят на тебя так, что хочется убежать. Он хочет назвать её своей женой.

Она просто хочет выбраться отсюда живой.

Предупреждение: в этой истории затрагиваются темы насилия, сексуального контента без согласия или с сомнительным согласием, разницы в возрасте, экстренной контрацепции, абортов, военные действия, графического описания анатомии человека, манипуляций, генерализованного тревожного расстройства, принудительного оплодотворения, беременности, жестокого обращения, употребления наркотиков, токсичных отношений и ограничения свободы. Используются слова детально описывающее не приятные сцены и также нецензурная лексика.

Настоятельно рекомендуется соблюдать осторожность при чтении.

Это произведение — художественный вымысел, не имеющий ничего общего с реальностью. Каждый персонаж, каждая локация придуманы автором, как и ЧВК "Specter Corps". Все герои совершеннолетние.

Автор не романтизирует насилие над женщинами, через взгляд Кертиса Ричардсона, Джессики Майер, вы увидите, насколько Коул Мерсер омерзителен.

Обещаю, этот ублюдок получит по заслугам.

ПРОЛОГ

Коул

“Пока ты не осознаешь свою тьму,

она будет управлять твоей жизнью, и ты

назовёшь это судьбой.”

- Карл Юнг

В раскаленной пустыне Мексики солнце палило так яростно, будто мстило мне лично за что-то. Я смотрел на его ослепительный диск сквозь солнцезащитные очки, чувствуя, как сухой воздух, пропитанный запахами жженой травы, пороха и крови, проникает в легкие. Это был аромат войны.

Мой запах.

Долбанный запах плоти, пороха, еще свежего песка, залитый кровью и внутренностями гражданских, пронизывал мои легкие. Я пинаю чье-то тело, без понятия, кому оно принадлежит. Для меня они не люди, у которых, может, есть дети, семьи. Они – души. За которые я получаю огромные бабки. Минус один свидетель и пятьдесят тысяч долларов как с куста. Идеально, блядь. Сняв очки, я прищуриваюсь, мои морщины от четвертого десятка лет сразу же дают о себе знать. Мои парни разносят все живое, выбивают двери домов.

— Уф, как хорошо, — выдохнул я, и слова растворились в знойном воздухе. Сигарета на губе горько дымила. — Хищник 2-3, соседний дом. Не оставляй грязи.

Он кивнул.

Идеальные солдаты.

Мои солдаты.

Я наблюдал, как догорает хижина на окраине. Пламя лизало глиняные стены с какой-то почти похотливой жадностью. Так и должно быть. Всё, что отказывается подчиняться, должно быть уничтожено. Я не просто исполнитель контракта. Я — судья. Я — последняя инстанция. Я — Бог для этих никому не нужных душ.

Из-за угла горящего сарая вышел Кертис. Вытирал клинок о штаны. На его лице — привычная каменная маска, только в глазах, цвета оружейной стали, плавала тень. Не одобрения. Просто усталого знания.

— Чисто, — сказал он, даже не стараясь сделать радостный голос.

— Вижу, — я ухмыльнулся. Шрам на щеке дернулся. — Чертовски красиво горит...

Кертис молча протянул флягу. Я отхлебнул из холодного металла алкоголь, что так приятно грел горло.

— Это было лишнее, Коул, — наконец произнёс Керт, глядя не на меня, а на дымящиеся руины.

— Лишнее? — я рассмеялся, и звук получился резким, словно кто-то точил нож. — Здесь всё лишнее, братан. Весь этот божий мир. Мы просто приводим его в порядок. Убираем мусор.

Он не ответил. Умный малый. Знает, когда я не в настроении слушать мораль. Особенно его мораль. Особенно сейчас.

Докурил сигарету, швырнул окурок. Он упал в песок рядом с телом уродливого старика. Кричал перед смертью на испанском что-то про больную дочь...

Уголки губ дернулись. Дочь... семья...

Семья это... Это хорошо...

И вдруг пустыня исчезла.

Вместо вони гари — запах её духов. Вместо хруста песка — смех, звонкий и беззаботный. Маленькие тёплые ладони на моей щеке, на шраме: «Пап, а ты возьмёшь меня?»

Её губы, шепчущие моё имя сквозь поцелуй: «Коул, отпусти, ужин подгорит…»

А потом… потом вой.

«УЙДИ! ТЫ — МОНСТР!»

«ТЫ БОЛЬШЕ МНЕ НЕ ОТЕЦ!»

Сильный толчок в плечо вернул меня в ад. В Мексику. К огню. Передо мной стоял Кертис, его тяжёлый взгляд буравил меня насквозь.

— Опять? — спросил он без эмоций. Опять. Словно снова упал в болото. В трясину моей собственной головы.

— Херня, — буркнул я, отряхивая несуществующую пыль с рукава. — Возвращаемся. Пусть добивают.

Кертис не отводил взгляда.

— Когда-нибудь это всё настигнет тебя, Коул.

— Пусть попробует, — прошипел я. — Посмотрим, кто кого сожрёт.

Развернулся и пошёл к вертолёту, чей рёв уже заглушал треск пожара. Песок забивался в сапоги.

Огонь трещит за спиной.

Пора возвращаться.

Куда?

К моей семье.

ГЛАВА 1. "СОСЕД" ПО КОМНАТЕ.

Кейт

«Иногда чудовища живут не под кроватью, а в голове. И чем громче ты просишь их замолчать — тем сильнее они шепчут».

— Аноним.

Детям часто задают вопрос: «О чём ты мечтаешь, малыш?»

Обычно ответы звучат как сказка. Кто-то хочет полететь в космос. Кто-то — встретить Санту Клауса. Кто-то — получить огромный набор «Лего» и построить из него свой идеальный мир.

А я...

Я просто хотела тишины.

«Я хочу закрыть свою голову, — шептала я, задыхаясь от слёз. — На маленький замочек. Чтобы эти противные голоса больше не могли туда попасть».

Мне было шесть.

И я уже знала, что внутри меня что-то живёт. Что-то, что дышит в темноте и шепчет, когда я остаюсь одна.

Первый психотерапевт был мужчиной. Он улыбался слишком часто — как будто боялся, что его улыбка сорвётся и покажет что-то другое, хищное. Он сказал маме, что я «эмоционально восприимчива» и «склонна к навязчивым образам».

Я просто молчала. Потому что если бы я сказала правду, меня бы не отпустили домой.

Так началось моё лечение.

Четырнадцать лет — белые стены, запах антисептика, мягкие кресла и холодные руки, которые проверяют пульс, будто боятся, что я перестану дышать.

Я выросла в стенах клиники, принадлежащей моему отцу — генералу Ардену.

Не дом. Не убежище.

Лаборатория.

Мне давали таблетки — круглые, овальные, розовые, белые. У каждой был свой вкус: мятный, металлический, горький, сладкий. Они обещали покой.

Но покой не приходил.

Сны всё ещё были — липкие, как кровь на ладонях. В них кто-то шептал моё имя. Иногда я видела своё отражение, которое смотрело на меня с другой стороны зеркала и улыбалось, когда я плакала.

За все эти годы я поняла одно: никакие таблетки не могут вылечить голос, если он — часть тебя.

Они пытались заглушить его — я чувствовала, как мой разум вязнет, как будто кто-то закатывает мне вату в уши. Но внутри становилось только тише... и страшнее.

Потому что тишина — не спасение. Это ожидание.

Перед тем, как он заговорит снова.

Каждое утро начинается одинаково — с глухого гула в голове, как будто кто-то там наверху ходит по потолку и шепчет. Не громко, но достаточно настойчиво, чтобы я не могла притвориться, что не слышу.

Психотерапевт говорит, что это — тревога.

Что у каждого из нас есть внутренний "сосед", который иногда шумит, когда ему страшно.

Только мой сосед не просто шумит. Он живёт со мной.

Сидит на стуле, когда я завтракаю, смотрит в зеркало, когда я крашу ресницы, и шепчет, что всё это — ненадолго.

Что спокойствие всегда временное.

Я киваю.

Потому что спорить с ним — бессмысленно.

______________________________________________________________________________

Белый цвет.

Символ жизни, чистоты, нового начала. Так говорят.

Он должен олицетворять невинность — ту самую, что наряжают в кружево и фату, чтобы отвести под венец.

Девушки выходят замуж в белом, будто этот цвет способен стереть всё, что было до: чужие руки, слёзы, ошибки, мысли, которых не должно быть. Белое платье — как попытка выкупить себя у прошлого.

Смешно.

Потому что, если верить этим символам, невинность — не чувство и не выбор, а просто удачно подобранный оттенок ткани.

Белый — значит чистая.

Белый — значит святая.

Белый — значит, что тебя касался только ветер.

А на деле?

Некоторых ветер ласкал слишком часто, и не только он.

Но платье, как и ложь, всё стерпит.

Этот цвет с детства раздражает меня. Он поглощает воздух, мысли и звуки. Он лицемерит. За белым всегда стоит черное, темное и липкое. Потому что он – обман. Белые стены, белый потолок. Стол даже с идеально ровными краями. И эта… чертова ослепительная улыбка доктора, натянутая как стерильная маска. Будто боится, что я увижу его настоящего.

Я – темное пятно на фоне этой мнимой чистоты.

Антисептик, борная вода, сильно пахнущая из другого кабинета клиники, вызывает тошноту и гребанный ком в горле. Будто иду не к психотерапевту, а на ебучую лоботомию. Хотя я и не против. Говорят, десяток лет назад так лечили головную боль. Где можно записаться?

В углу тихо гудит кондиционер, холод накрывает кабинет, заставляя мою бледную кожу стать гусиной. Психотерапевт говорит – «в холоде мозг работает лучше». Такое чувство, что он просто сдох изнутри и пытается поддерживать температуру, чтобы не сгнить в этом кабинете.

На стене висят куча дипломов, сертификаты, благодарности. Врачи, юристы так делают, вроде для того, чтобы клиент или пациент чувствовали себя в безопасности. Но, эй, ты сидишь в кабинете психотерапевта, как можно расслабиться, если в твоем мозгу роются, как в грязной бельевой корзине?

Эти рамки для кого-то – успокоение. Для меня же это факт – они имеют власть надо мной. Чтобы я была послушной.

На полке, среди книжных корешков с названиями вроде “Психика и контроль тревоги” или “Реабилитация личности”, стояла единственная фотография — доктор Хейден с женой и ребёнком.

Все трое улыбаются.

Я часто ловила себя на мысли: улыбается ли он так же, когда возвращается домой после того, как слушает чужие признания о боли и страхе?

Или снимает лицо, как халат, перед сном?

Я сидела в кресле напротив него, поджав ноги и теребя край рукава своего свитера. Я не прячу дерьмо под типу порезов, нет, я до такого еще не докатилась. Многие это делают для того, чтобы избавиться от боли и чувствовать хоть что-то. Мне это не надо. По возможности я бы выбрала эвтаназию.

На подлокотнике — маленькие царапины. Я сама их оставила пару месяцев назад. Тогда, как и всегда я нервничала.

Рука автоматически нашла ту самую отметину, пальцы прошлись по ней — будто напоминание: ты всё ещё здесь.

Хейден вцепился в мои темные, как смоль, глаза своими маленькими и карими, намного светлее, чем у меня. Он заполнял очередную мою амбулаторную карту.

Щёлканье ручки было единственным звуком, кроме мерного тиканья часов.

Тик-так.

Тик-так.

Каждая секунда будто капала мне на нервы, прожигая их. Я попыталась дышать глубже, но воздух был тяжёлым. Слишком чистым. Слишком искусственным.

Иногда мне казалось, что этот кабинет дышит. Что под слоем краски — кожа, а за стенами — кто-то слушает. И каждый раз, когда я начинаю говорить, стены будто наклоняются ближе. Слушают, впитывают, ждут.

Доктор Хейден поднял взгляд.

— Ну что, Кейт, как ты сегодня себя чувствуешь?

И от этих слов — привычных, ритуальных — у меня внутри всё сжалось.

Как будто он спросил не про самочувствие, а насколько глубоко я сегодня готова копать в себе.

— Нормально… — это единственный ответ, который он получит от меня.

Хейден тяжело вздыхает, всем своим видом говоря – «ты самый проблемный пациент». Хоть в чем-то он прав. Я не стараюсь себе помочь, я просто… я просто устала.

Я пыталась представить, что он видит, глядя на меня: двадцатилетнюю девушку с потухшими глазами, сидящую на краю кресла, будто в любой момент готовую сорваться и убежать.

Хотя бежать мне было некуда.

— Кейт, — его голос был ровным, тёплым, натренированным, как у диктора. — Ты снова не спала, да?

Я молчала.

Ответ был слишком очевиден. Под глазами — тени, на губах — привкус ночного страха.

Сон больше не приходил ко мне. Он просто обходил стороной, как будто и он не хотел иметь со мной дела.

— Ты ведь помнишь, что мы обсуждали? Нужно позволить себе чувствовать. Дышать.

Он говорил это так, будто дыхание — это просто. Будто я не считала вдохи, когда накатывало паническое оцепенение, будто не чувствовала, как тело отказывается подчиняться. Будто не слышал того, чего, по его мнению, не существовало.

Я отвела взгляд к окну. За стеклом медленно капал дождь — чистый, идеальный.

И мне вдруг захотелось спросить его:

— А вы верите, что белый может быть грязным? Что под ним всегда что-то гниёт?

Но я не сказала этого.

Доктор Хейден Лейн не любил риторические вопросы. Он любил порядок. Любил отчёты, диаграммы и галочки в графе “стабильное состояние”. Любил отца, потому что тот платил ему слишком много, чтобы он мог позволить себе не замечать очевидное: я не лечусь.

Я просто существую.

Я чувствовала, как по спине медленно скользит холод.

Словно кто-то стоит за мной.

Смотрит.

Ждёт.

И в тот момент я впервые подумала, что, может быть, мой новый сосед по комнате — вовсе не плод воображения.

А моя новая реальность.

ГЛАВА 2. ТАМ, ГДЕ СТЕНЫ ПОМНЯТ

Кейт

«Я живу в замке, но двери всегда заперты изнутри».

— Франц Кафка.

Место, где можно спрятаться от мира, сбросить с себя тяжесть дня, позволить себе просто дышать. Дом — это безопасность. Тепло. Стабильность. Но не для меня.

Особняк Арденов — огромный, величественный, безупречно правильный.

Настолько идеальный, что кажется мёртвым. Он стоит на холме, словно выточенный из холода и гордости, с белыми колоннами, ровными линиями фасада и окнами, в которых отражается не небо — а власть. Здесь всё выверено до миллиметра: ни одной неровной линии, ни одного случайного предмета. Даже свет ложится строго под углом.

Во дворе — аккуратно подстриженные кусты, каменные львы у входа, фонтан, бьющий ровной струёй, будто по команде. Даже природа здесь подчинена уставу. Даже ветер — строевой.

За массивной дубовой дверью начинается музей.

Так я всегда называла наш дом.

Он холоден, без запаха жизни, будто вымыт изнутри антисептиком, как операционная моей матери. На стенах — картины. Большие, вычурные, в позолочёных рамах. Не просто искусство — семейные портреты.

На одной — генерал Джон Арден, мой отец. Прямая спина, тяжёлый взгляд, руки за спиной — будто позирует для военного плаката. Он всегда казался мне не человеком, а памятником самому себе. Стальным, неподвижным, вечным. Герой США, миллион наград за выслугу лет и до сих пор действующий военный.

Рядом — мать. Лидия Арден, знаменитый нейрохирург, лично спасала моего отца, вытаскивала его из лап смерти на своем операционном столе. Врач в личной клинике — отец говорит, так безопаснее. Все анализы, данные о бойцах и о семье генерала под надёжной защитой. Там же и его «больная на голову» дочь. Он не доверяет сторонним докторам, а зря. Кстати, доктор Хейден просто отвратительный врач.

А вот в отличие от него моя мама — профессионал своего дела, идеальная, строгая и холодная.

Каждая прядь волос на месте, улыбка стерильна, как операционная лампа. Рядом с ней — старшая сестра, Хлоя. Та, кто всегда знала, куда идёт.

Учится в интернатуре, идёт по стопам матери, уже в белом халате — гордость семьи. Она чертовски любит меня поучать, думая, что мою голову можно вылечить. Можно. Но оно мне надо?

Я смирилась.

На другой картине — брат.

Дэниел. Средний ребёнок, сын, на которого отец смотрит с уважением. Он служит в армии, подаёт пример, тот, кто оправдал фамилию Арден. В его взгляде — тот же холод, что и у отца. Тот же приказ под кожей: быть сильным, быть идеальным, быть как все. Но никто так и не скажет, что он любитель травки и шлюх по выходным. Самая худшая его часть. Я ненавижу это дерьмо также, как и свои таблетки от психиатра. Дэниел как и Хлоя — идеальный ребенок.

И только я — белая ворона на фоне этой галереи достижений. Кейт Арден, студентка юридического факультета.

Не хирург, не офицер.

Просто юрист.

Просто там, куда позволило пойти здоровье.

Отец называл это компромиссом. Я — поражением.

Иногда я задерживала взгляд на семейных портретах, пытаясь понять: где в этой витрине — я?

В моём детстве не было места случайностям. Я родилась в семье, где любовь измеряли степенями успеха, а привязанность — количеством наград. Где каждый шаг должен быть выверен, каждая улыбка — уместна, каждый взгляд — под контролем.

В холле висел огромный семейный портрет, написанный, когда мне было девять. Мы все стоим рядом: отец — в форме, мать — в белом, дети — послушные, идеальные. И только я — единственная, кто смотрит не в камеру, а в сторону. Художник тогда сказал, что это придаёт композиции «живости».

А отец потом велел переписать картину.

Картина осталась.

Живость — нет.

Я провожу пальцами по позолоченной раме и думаю: странно, как можно быть частью семьи, но чувствовать себя гостем в собственном доме. Может, потому что этот дом никогда не был домом. Он — монумент. Холодный, правильный, идеальный. А я — единственная трещина на его поверхности.

Из моих мыслей меня вырывает знакомый до боли голос моей матери.

— Кейт, ты уже вернулась? Ужин подан, пошли, — ее сухой голос жутко режет мой слух. Но ослушаться нельзя. Тут так не принято. Не принято также быть настоящим.

По коже прошлись мерзкие мурашки. Ведь ужин в доме Арденов — это отчетность, чем мы можем порадовать родителей.

Я вхожу в столовую, и мне хочется разнести все к чертям. Все как по уставу. Белая скатерть, гребаный хрусталь, свечи, блеск серебра. Даже курицу так идеально запекли, будто бы прошла сначала строевую подготовку.

Поднимаю свои темные глаза. Отец всегда говорил, что это… странная генетическая шутка. И Лидия, и Джон — светловолосые, просто в разных оттенках. У моей матери прекрасные шалфейного цвета глаза, а у отца — янтарные, словно мед на свету. Хлоя и Дэниэл унаследовали все самое лучшее. Мне же достались темные волосы, почти иссиня-черные, и такие же глаза. Когда Дэниэл накурился и я его застукала за этим, он сказал, что завидует мне. Если бы я употребляла что-то по типу кокаина, не было бы видно моих расширенных зрачков, они бы просто слились с радужкой. Шутки шутками, а я просто унаследовала свою внешность от бабушки по маминой линии. Вот так решила генетика отлично пошутить надо мной.

Сука.

Отец сидит во главе, ну конечно же. Неподвижно, сосредоточено. Взгляд режет пространство как нож. Рядом мать, также идеально собранная, будто если она улыбнется — это станет главной ошибкой в ее жизни. Хлоя и Дэниел — в своих ролях: идеальные дети, наследники славы.

Я — статист, случайно попавший в кадр.

— Садись, — произносит отец.

Не просьба... Нет. Команда.

Я послушно опускаюсь на место. Вилка. Нож. Салфетка. Всё строго, без лишнего движения. Тишина натянута как струна. Никто не спрашивает, где я была, как себя чувствую, что говорят врачи. Они делают вид, что ничего нет. Что нет и этого — болезни, срывов, бессонницы, разговоров с доктором Хейденом.

Будто если об этом не говорить, оно исчезнет.

Будто я исчезну.

Мама выдыхает, решив первая нарушить тишину. Слава богу, иначе сосед в моей голове взорвал бы мне мозг. Мамин взгляд, зеленый, как утренняя роса, мягко скользит по старшей сестре. Это взгляд, которого я никогда не добьюсь, ни от матери, ни от отца.

— Хлоя, дорогая, как продвигается интернатура? Слышала, доктор Вернанде очень хвалит тебя, милая, — в голосе мамы слышится неподдельная мягкость. Даже отец… смотрел не так холодно.

Сестра мгновенно расправляет плечи, а ее белокурые волосы стянуты в тугой пучок. Мне иногда кажется, что она специально так делает, чтобы выглядеть как мать.

— Все отлично. Доктор Вернанде допустил меня ассистировать на операции по удалению опухоли. Сказал, что у меня хороший разрез и уверенные руки.

Ага. Особенно когда этот Вернанде трахает тебя в рот в сестринской.

«Спасибо» накуренному Дэни, показавшему мне это видео.

Мамин голос льется так звонко, аж уши в трубочку сворачиваются. Она гордо кивает.

— Я и не сомневалась в тебе, Хлоя. Главное, держи себя в тонусе, у хирурга нет права на ошибку, — нотки холода все же проскальзывают в ее голосе.

Отец одобрительно слушает и кивает, поворачиваясь к Дэниелу. Тот, как с картинки, «красавчик по-техасски». Довольно высокий, с неплохим телосложением. Он хоть и любит баловаться всякой дрянью, но держит себя в форме, ибо если ему дадут пизды в армии, то ему лучше молить о смерти.

— Дэниел. Отчёт, — громогласный голос папы раздался по столовой. Дэниэл даже не дёрнулся, он отлично знает свою роль. Если отец позволял себе с Хлоей быть чуточку мягче, то генерал старой закалки был уверен в одном — нельзя нянчиться с мальчиками.

— Всё отлично, сэр. Меня назначают командиром отделения. В следующем месяце, возможно, ротация, — брат отвечает чётко и по делу, за что получает одобрительный кивок от отца. Это наивысшая похвала, что могут получить дети Ардена.

Тишина, мёртвая, тягучая и липкая, сгущается над столом. Все ждут, что разговор продолжится. Но мать просто поправляет салфетку на столе с отпечатком помады кровавого оттенка, а отец отпивает дорогой виски из бокала.

А это значит, что моя очередь отчитываться.

Хлоя смотрит на меня с ноткой раздражения и безразличия, а Дэни старается сдержать смешок. Но под столом он два раза хлопает меня по коленке в знак поддержки. Хоть какой-то маленький якорь в моей жизни.

Мать поднимает глаза, уставшие, словно из нее вытягивают заинтересованность к младшей дочери. Дефектной дочери.

— Кейт, как твой университет? Ты закрыла долги по гражданскому праву?

Я машинально сжимаю вилку в руке. Ну конечно, она уже все узнала через ректора.

— Да, мам, — отвечаю я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

Она даже не утруждает улыбкой, да что уж там, даже не смотрит на меня. Переглядывается с отцом, мол, «прости господи».

— Надеюсь, в этот раз без помощи твоего куратора, — каждое слово пропитано ядом, казалось, я вот-вот пущу его себе по венам.

— Всё сама, мам.

Один кивок. Только и всего.

На лице матери ни удивления, ни гордости — будто она отметила факт: дочь дышит, ест, сдаёт экзамены. Механизм работает исправно, ремонт выполнен, неисправностей нет.

Я опускаю взгляд в тарелку, и на мгновение мне хочется сказать хоть что-то, что заставит их меня услышать.

Не как диагноз.

Как человека. Что я тоже их дочь, что я также нуждаюсь в гребаной поддержке.

— Меня вчера взяли в основной состав команды, — выдыхаю я, едва слышно, но всё же достаточно громко, чтобы она могла услышать. — Волейбол. Университетская лига.

Вилка в её руке замирает на полпути. На долю секунды мне кажется, что она поднимет глаза, скажет хоть что-то вроде: «Молодец, Кейт».

Но вместо этого — короткое «мм» и снова звон фарфора.

— Ты ведь не забываешь про лекарства? — холодно уточняет она, не поднимая взгляда.

Вот и всё.

Вся моя «победа» сведена к таблеткам.

К её любимой теме — «контроль».

— Нет, не забываю, — отвечаю я, стараясь не выдать, как сжимается горло.

— Угу. Ты и так… неважно себя чувствуешь, Кейт. Не стоит… губить себя еще больше ради развлечений. Лучше бы тебе подтянуть «Уголовное право», а не с мячиком по полю носиться.

Развлечение. С мячиком по полю носиться.

Так она называет единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой. Как адреналин бурлит в венах. Вкус победы, соперничества.

— Это не просто спорт, мам, — я поднимаю глаза, голос предательски дрожит. — Меня поставили в основной состав. Я либеро. Это… важно для меня.

Слово «либеро» звучит в этой столовой как ругательство.

Отец даже не поднимает головы.

Хлоя усмехается, словно услышала что-то забавное.

— Либеро? Это вроде как тот, кто подаёт? — уточняет она, не скрывая скуки и своей сучьей улыбки.

— Тот, кто прикрывает спину команды, Хлоя, — тихо поправляю я.

Но… как и полагалось. Уже никто не слушает. Мама уже переключается на Хлою, спрашивает про стажировку в клинике, отец интересуется службой Дэниела. Их разговор течёт ровно, как метроном, чётко и размеренно.

Ни один удар не сбивается.

А я — как всегда — лишняя нота.

Фальшивая.

Я опускаю голову, прокручивая в памяти вчерашний день: звонкий звук мяча, кожа, покрытая потом, адреналин, азарт, этот мгновенный, острый вкус свободы.

Когда я стою на площадке, я не «больная», не «дочь генерала», не «сестра Хлои и Дэниела».

Я просто Кейт. Просто девчонка в спортивной форме, проживающая свою лучшую часть жизни.

Мой взгляд тупит в тарелку, где мясо уже остыло и стало просто отвратительным на вкус. Нет, оно приготовлено идеально. Моя мать отлично готовит. Просто у меня начинается паника.

По венам, словно по трассе "Формула-1" полился холод и противный трепет. Голос моего соседа шепчет в моей голове.

Малышка, пора уходить.

Я резко встаю с места, стул издает скрипучий звук, а я уже почти задыхаюсь.

— Я пойду, мне нужно готовится к завтрашнему экзамену, — но никто даже не обратил внимание. Разве что Дэни на секунду отвел глаза от отца и мельком кивнул.

Дверь моей спальни громко хлопает на втором этаже, когда я захожу в нее. В пустоту, в мой вакуум. И мой сосед по комнате шепчет.

Опять сорвалась, малышка.

С яростью открываю шкафчик, достаю черную спортивную сумку.

Пора на тренировку.

ГЛАВА 3. ПОЧИТАЙ НА ДОСУГЕ

Джессика

«Я посмеялась над её романом. А потом роман начал смеяться надо мной».

– Джессика Майер.

Юридический университет Далласа постепенно пустеет. Дневная суета сходит на нет, студенты быстрым шагом, а некоторые даже бегом испаряются из душного здания. За окном шуршит листва, медленный и редкий дождь барабанит по старым оконным рамам «хранилища знаний и права», как его любит клеймить наш преподаватель по философии. Самый бесполезный предмет, кстати. Воздух пахнет до боли знакомо – смесью кофе из автомата, пылью и мокрого бетона.

Мои белые кроссовки ступают по паркету, я держу путь до спортзала, привычно закинув сумку на плечо. Мои проводные наушники лениво болтаются, иногда путаясь в моей рыжей гриве. Мимо меня проходят последние студенты, а я даже не замечаю их, погрузившись в ожидании очередной тренировки.

Я люблю этот момент, когда ты вот-вот распахнешь двери комплекса и погрузишься в это нереальное чувство драйва. Такое… промежуточное состояние между реальностью и игрой.

– Ага, рыжая малышка, вот ты и попалась!

Я чуть не сдохла от страха и неожиданности. Как я и думала, повернувшись, я увидела загорелую мордашку Мии. Она машет передо мной новой книгой с черепом на обложке, кличущее страшное название.

– Мия, я тебя вроде предупреждала насчет твоих «скримеров», – зло смотрю на нее, но эта сучка знает, я не могу на нее злиться всерьез. Во-первых, она моя подруга, во-вторых, отличный центральный блокирующий. Ни то, ни то потерять я не могу.

Она запыхавшаяся, с легким румянцем на золотых щеках. Ставлю десять долларов на то, что она пропустила автобус и устроила себе тренировку – пробежка по осеннему холоду.

— Я бежала от книжного магазина до кампуса, — сообщает она гордо, будто только что выиграла марафон. — А всё из-за тебя.

— Из-за меня? — Я приподнимаю бровь.

— Да! Ты оставила меня одну с Рэйной и её новыми ногтями. Джесс, я видела больше глиттера, чем в рождественском фильме!

Мы продолжаем идти, чуть сбавив шаг. Чем ближе мы к спортзалу, тем кампус быстрее опустошается. Пальцы Мии ловко листают книжку, ни разу не оторвавшись взглядом от ее страниц.

— Я сегодня спала два часа, — начинает Мия настолько бесстрашно, будто не боится моего гнева. Мои спортсменки должны быть в отличной форме, и все знают, как я отношусь к дисциплине и здоровью.

— Мия, ты опять потратила всю стипендию на посредственный роман про маньяков, — прерываю я ее, зная уже ответ.

— Эй! Это оскорбляет мои чувства как фаната тру-краймов и любителя сталкеров! — восклицает она, отчего мои глаза настолько закатились, будто хочу увидеть свои мозги.

— Он не посредственный! Это целая психологическая драма! Просто там… свои нюансы.

Понимаю, что деваться мне некуда, и киваю головой, обозначающий жест «ну ладно, давай, рассказывай». С визгом ее южный акцент защебетал, а светлые глазки сверкнули в полумраке коридора.

— Там такая жесть! Господи, антагонист… это бог секса. Он случайно видит девушку – Лайлу, и становится ею одержим. И не абы как, а он везде – отслеживает ее по камерам, ночует с ней, когда она об этом не знает…

Я прерываю ее, скрипя дверью раздевалки. Аманда, Роуз уже здесь и вовсю переодеваются. Мия же не унимается, буквально прыгая вокруг меня с куском литературного дерьма.

— И он, и он! — вскрикивает она, пытаясь отдышаться.

— И он, о боги, крадет ее и держит в клетке, да? — немного с издевкой сказала я, на что Мия не как обычно обиженно фыркнула, а помотала головой.

— Не-е-ет… нет, нет, он… вклинивается в ее жизнь. Проникает, как яд по венам, становится самым близким человеком, который постоянно рядом…

Я хлопаю ресницами, вытаращив на нее глаза. Она… реально думала, что меня это впечатлит? Мой звонкий смех разнесся по раздевалке, пока я снимала футболку и натягивала спортивный топ.

— Господи, Мия, — выдыхаю я, закатывая глаза, — ты опять читаешь бред, который должен пугать, но почему-то тебя это заводит. Ей богу, это же ненормально!

— Ничего ты не понимаешь! Потому что это вкусно, Джесс, — шепчет она с какой-то театральной страстью, прижимая книгу к груди. — Это про одержимость, про то, как человек растворяется в другом. Как…

— Как теряет себя, — перебиваю я, натягивая шорты и кидая на скамейку сумку. — Знаешь, звучит не как любовь, а как диагноз. Называется – «я романтизирую убийц, потому что у него милая мордашка».

Мия скорчила рожицу, но, как обычно, не обиделась. Она плюхнулась на скамейку и скрестила руки на груди.

— Все мое представление испортила! Ну, блин, Джесс, тебе разве… ни разу не хотелось, чтобы кто-то настолько сильно сошел с ума из-за тебя? Это же пиздец как сексуально!

Я смеюсь, хлопая дверцу шкафчика. Мия как обычно, только она может считать это «сексуальным».

— У меня хватает психов на площадке, спасибо.

— НУ ЭТО ЖЕ НЕ ТО! — она тычет в меня пальцем. — Я про настоящее! Чтобы человек дышал тобой, жил тобой, не мог без тебя ни секунды! В конце концов, чтобы у него член вставал только на тебя!

— Это называется зависимость, — сухо отвечаю. — Я за здоровые отношения, ты же знаешь.

Моя подруга строит ехидную мордочку и кривит улыбку.

— Ага, точнее, за их отсутствие!

— Ой, иди в задницу, Мия!

Она швыряет в мою сумку этот пафосный роман с настолько похабным выражением лица, что мне захотелось ее треснуть. На моей физиономии было такое выражение, будто бы кошка нагадила туда.

— Почитай на досуге, рыжая. Хватит тебе быть пуританкой! Пора… расширять сексуальные горизонты! — хихикает она.

— Наверное, теперь я должна расцеловать тебя, да? Учти, душить во время поцелуя я тебя не буду.

Раздевалку пронзает наш яростный смех, скорее похожий на то, что стая гиен умирает либо задыхается. Но когда дверь заскрипела вновь, он моментально стихает. В раздевалку самая последняя вошла Кейт. Мы переглянулись с Мией. Она не то, чтобы недолюбливает Арден… просто сторонится. Нет доверия, если сказать сухо и прямо.

— Привет, девочки, — ее хриплый голос разносится по помещению. Кейт ставит спортивную сумку в угол, пока остальные, перешептываются и затем замолкают.

— Привет, Кейт, — спокойно отвечаю я и не даю неловкой тишине повиснуть в комнате. Но могу сказать, что к ней никто из нас плохо не относится. Она просто... всегда сама по себе.

— Так, ладно, до тренировки пять минут, кроссы в зубы и вперед! — мой голос повышается, говоря строго и по делу.

Мия идет первой, я за ней, но краем глаза вижу, что Софи склонилась над Арден, тихо спрашивая о ее самочувствии. Как всегда ее безэмоциональное:

— Все нормально.

Ее «все нормально» звучит как предупреждение, а не ответ. Не то чтобы она явно нуждалась в защите, просто в ней есть что-то, что вызывает осторожность.

— Так, девочки, на площадку! — голос тренера, мисс Риверс, разрезает воздух. Она женщина лет сорока, крепкая, с короткими темными волосами и тем взглядом, от которого хочется расправить плечи. — Хватит щебетать, я не вижу разминки! Майер, возьми инициативу.

— Да, мэм, — отвечаю четко. Мяч в моих руках, команда выстраивается.

— Рэйна, Мия — на подачу! Кейт, ты в приеме, правый фланг!

— Приняла, — тихо кивает Арден.

Тренер наблюдает с краяплощадки, руки за спиной.

— Я хочу видеть концентрацию, а не хаос. Если кто-то устал — у нас есть скамейка.

Мия закатывает глаза, но сразу же прыгает на месте, разминаясь.

— Ну давай, капитан, покажи нам, как надо, — усмехается она, подкидывая мяч.

— Лучше молчи и бей, — парирую я. — С фокусом на технику, а не на эмоциях.

Свисток. Удар. Мяч уходит в сетку.

— Мия! — рявкаю. — Нога, шаг назад, ты завалилась на носок!

— Да знаю я! — ворчит она, отмахиваясь.

— Тогда делай, раз знаешь!

Второй свисток. Мяч летит идеально, и Кейт ловит его, как снайпер. Её передача — чистая, идеально выверенная. Именно поэтому я держу ее в команде. Не важно, что это за человек. Если он профессионал, значит, полезен.

— Отлично, Арден! — мисс Риверс хвалит ее. — Вот это прием! Учитесь у нее!

Кейт кивает, ее лицо остается таким же равнодушным, будто кто-то говорил о погоде или какой-то безусловный факт.

— Видела? — шепчет Мия, наклоняясь ко мне. — Даже когда тренер ее нахваливает, у нее ни один мускул не дрогнет.

— Потому что она сконцентрирована, в отличие от тебя, Мия, — отвечаю я. — Ну, или на крайний случай, она просто не хочет показывать, что ей это в кайф.

— Майер, следи за темпом! — напоминает тренер. — Контроль, связка, движение. Хочу видеть настрой, а не болтовню.

— Есть, мэм, — отвечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Девочки, внимание! Следующий раунд — без остановок! Работаем сериями, без расслабления!

Мяч летит, удары сливаются в один ритм. Но что-то не так. Кейт на задней линии вдруг замирает, её глаза становятся пустыми, как у рыбы.

— Кейт! Ты где?! — кричу я, бросаясь к ней. Ее редко, но бывает, так клинит. Это не создает особых проблем, но пиздец как пугает. Словно в ее мозгу кто-то живет и шепчет ей, что делать. Она моргает, словно вырвалась из транса, и мяч врезается в пол рядом с ней.

— Концентрация, Арден! — рявкает мисс Риверс.

— Я в порядке, — отвечает Кейт ровно, но внутри меня всё сжимается.

Как же это жутко.

— Опять, — думаю про себя, принимая удар мяча на себя и отбрасывая на другую сторону сетки.

__________________________________________________________

Зал наполнился типичным запахом – потом, магнием, резиной от кроссовок и мячей. Паркет дышит под ногами, а в них та самая жгучая и приятная дрожь после хорошей нагрузки на тело. Приятно. Тыльной стороной я вытираю бисеринки пота с лица, опускаясь наконец-то на лавку. Мия кидает мне бутылку воды, я, не смотря на нее, ловлю и обжигаю свое горло ледяной водой. Казалось, что все внутри замирает – от гула кондиционера до тихого смеха девчонок из команды на заднем фоне.

Мия, как заводной попрыгунчик, полна сил и блеска в глазах. Если не ее темные романы, то спорт заводит ее еще сильнее. Звонкий и дерзкий смех разносится и доходит до моих ушей:

— Одно из двух: либо мне нужно смачно с кем-то переспать, либо выпить бокал мохито, чтобы снять это адское напряжение, — ее ехидная улыбочка прямо-таки кричит «я не шучу».

Я хоть и строю недовольное лицо серьезного капитана, но не могу сдержать усмешки, и уголки губ предательски дергаются.

— Тебе для баланса нужен не член или алкоголь, а гребанный экзорцист. Серьезно, откуда у тебя столько сил?

Мия театрально закатывает глаза и, перекинув полотенце через шею, падает на лавку и одаривает меня кошачьей хитростью.

— Из вселенной, где люди умеют расслабляться, Джесс, — протягивает она, обмахиваясь рукой, словно героиня старого фильма. — Тебе туда билет бы не помешал.

Я фыркаю и начинаю разминать плечо, чувствуя, как мышцы приятно ноют.

— У меня нет времени на расслабление. Капитан не может быть примером… алкогольно-сексуального расстройства.

Моя центральная блокирующая со всей силы шлепает меня по плечу, от чего я вскрикиваю, и уже хочу дать ей сдачу, но она ловко уворачивается.

— Господи, какая же ты скучная! В тебе что течет: кровь или протеиновый коктейль?

— Второе. С клубничным вкусом, — отвечаю, глотая воду из бутылки. — Без сахара и драмы.

Она поджимает губы, будто размышляет, потом тихо добавляет, даже неожиданно для нее слишком серьезно:

— Драма иногда делает людей живыми.

Мой смех замирает где-то на полпути. Почему-то ее слова комом осели у меня в горле и заставили на секунду задуматься. Я помотала головой, словно хотела выкинуть эту фразу и вернуться в прежнее русло. Ну уж нет, блядь, только драмы мне не хватало к предстоящим экзаменам и соревнованиям с экономическим университетом.

— Моя рыжая бестия снова впала в транс. Алло, ты на связи? – подразнивает меня Мия, отдернув меня из потока мыслей. Я киваю.

— Так о чем это я… э… О, точно! Душ, а потом в бар, да, девочки?! — На ее громогласный возглас сразу ответила вся команда. Кроме Кейт. Что-то в нашей жизни никогда не меняется. И в жизни нашей команды не меняется она.

— Алкоголь, красивые парни и немного флирта! Командная терапия! — почти хором восклицают мои спортсменки. Как-будто мы не волейболистки, а игроки по литрболу.

— Тебе нужно прописать не терапию, а намордник, — бурчу я, но уголки губ снова дергаются.

Мия довольно щурится.

— Значит, ты не отказываешься. Прекрасно. Я уже чувствую запах греха и лайма.

— Это запах твоих кроссовок, — отвечаю я, поднимаясь.

Она фыркает, а я невольно улыбаюсь — эта девчонка будто создана, чтобы пробуждать жизнь в людях, даже если ты всеми силами пытаешься оставаться камнем.

Я бросаю взгляд на Кейт, что постепенно собирается, почти методично, словно выполняет ритуал.

— Ты идёшь? — спрашиваю, оборачиваясь к ней.

Она не отвечает сразу, только бросает короткий взгляд, усталый, отрешённый.

— Нет.

И снова — целое безмолвие.

— Как хочешь, — произношу тихо и выхожу из зала вслед за Мией.

Мы собираемся, как удивительно, девочкам хватает десять минут, чтобы отправиться в бар. Лучше бы они так торопились не на пьянку, а на тренировку...

Воздух снаружи пахнет предчувствием чего-то грядущего. Как будто этот вечер станет началом чего-то, чего никто из нас пока не понимает.

А книга Мии...

Греет мою сумку.

ГЛАВА 4. РУКОПРИКЛАДСТВО

Джессика

«Познать себя — значит, прежде всего, познать, чего тебе не хватает. Это значит измерить себя Истиной, а не наоборот».

— Франц Фанон

Студенческий бар «Зажигалка» был нашим сакральным местом. Храмом, куда мы несли в жертву остатки нервных клеток, не добитые тренировками, конспектами и вечным чувством долга. Три раза в неделю мы выжимали из себя все соки на паркете, а потом, как по команде, брели сюда — выплескивать наружу то, что внутри превратилось в ядовитый осадок.

Место гудело, как раскаленный улей. Не мелодией, а именно гулом — низким, вибрирующим, сотканным из приглушенных басов, грохота стеклянных бокалов и сливающихся в один хаос голосов. Воздух был плотным и липким, пропахшим дешевым виски, с нотками синтетического клубничного сиропа и, кажется, чьих-то несбывшихся надежд. Для кого-то — вонь. Для нас — бальзам.

Залог хорошего отдыха был простым, как удар мячом в пол: оглушающая музыка, чтобы не слышать собственные мысли; приглушенный свет, чтобы не видеть осуждения в глазах; и стайка своих, таких же вымотанных и готовых забыться.

Признаюсь ли я в этом? В том, что мне, Джессике Майер, старосте и капитану, чей внутренний распорядок строже армейского устава, это громкое, душное и слегка пошлое место чертовски необходимо?

Да пошли вы все на хуй с вашими ожиданиями.

Именно в такие моменты, опираясь локтями о липкую стойку и ощущая, как текила прожигает горло, я позволяла себе быть не образцовой ученицей и не железной капитаншей. Я была просто девчонкой с тяжелой сумкой за плечами и еще более тяжелыми мыслями в голове. И этот бар, со всей его вульгарной искренностью, был единственным местом, где я могла на время эту сумку сбросить.

– Знаешь, если бы жизнь была клубом, ты была бы похмельем, — говорит Мия, перекрикивая музыку.

Вот же сучка.

– Ага, а ты безлимитным абонементом на алкоголь, — фыркаю, поднося бокал к губам, опираясь локтями об барную стойку. В этом и прелесть нашей дружбы.

Ее смех слышен сквозь грохочущие басы, и я все же позволяю себе улыбку, этот звук может вывести человека даже из затяжной депрессии.

Наш стол — это гребаный островок в и так шумном океане. Хохот девчонок из команды сливается с общей атмосферой заведения. Мы вспоминаем нашего тренера, ее вечно серьезное лицо. Я же поделилась мыслью о том, что мне кажется, она что-то замышляет. Мне, как всегда, сказали, что я накручиваю себя.

Ага, только вот мои догадки всегда выстреливали.

Только вот их голоса я воспринимаю словно через пуленепробиваемое стекло. Мои мысли где-то далеко, еще оставались в спортзале.

Кого я обманываю? Мои мысли были о Кейт.

– И вот она снова не пришла... — Рэйна будто прочитала мои мысли, пока в руках крутила соломинку. — Ей бы хоть раз расслабиться.

– Такие люди, как она, держат все внутри себя. В каком-то роде, я могу ее понять, — ответственно заявляет Софи. — Но все же… У меня иногда мурашки от нее. Особенно ее «тупняки» на поле.

– Ага, будто она не студентка, а чувак, пришедший с вьетнамской войны, ловящий флешбэки, — Мия решает вставить свои три копейки в разговор.

Внутри я почувствовала холодный укол. Не знаю почему, мы с Кейт не видимся нигде кроме тренировок, да и она на курс младше меня, вообще не пересекаемся. Я сваливаю это ощущение на свою гиперответственность как капитана. Это просто мое излишнее беспокойство и «комплекс старшей сестры». Это Мия придумала, я за это дерьмо не ручаюсь.

Музыка сменяется на более медленную, мелодичную песню, бар погружается в ленивую атмосферу ночи, вызывая приятные мурашки и хоть как-то вырывая меня из гнетущего водоворота мыслей.

Бар дышит шумом, теплом и светом — всё пульсирует, будто в замедленном танце.

Голоса переплетаются, стекло звенит, музыка будто заползает под кожу.

Мия тянется к небу, поднимает бокал и улыбается — слишком ярко для этого полумрака.

— За нас! За команду и за то, чтобы каждый наш удар попадал точно в цель.

— И чтобы мяч не улетал в ебеня, — добавляю я, и смех взрывается над столом, липкий, искренний.

Текила обжигает, соль режет язык.

Всё вроде бы обычно — но в этом “обычно” есть что-то неуловимо неправильное.

Воздух… почему-то слишком густой. Музыка будто с глухим эхом, словно играет не в помещении, а где-то за стеной.

Я пытаюсь расслабиться, смотрю на Мию — она сияет, живёт, двигается с лёгкостью. И вдруг понимаю, как сильно мы все привязаны к этой видимости нормальности. Как будто все вокруг стараются не замечать что-то общее, что прячется где-то в углу сознания.

— Эй, Майер, не спи! — Мия толкает меня локтем. — Ты будто в другой вселенной.

— Просто думаю, — отвечаю. — Иногда кажется, будто всё слишком спокойно.

— Господи, ты и в баре философ! — хохочет она. — Расслабься, никто за тобой не следит.

Я тоже смеюсь, но почему-то не могу сразу отпустить эту фразу.

Никто не следит.

Мия уходит за очередным шотом, и на мгновение я остаюсь одна. Свет над нами чуть моргает.

Не страшно, нет. Просто как будто кто-то щёлкнул выключателем внутри головы. Мир снова выравнивается, но теперь кажется, будто за этим равновесием что-то дышит.

Тихо, терпеливо, выжидая.

_____________________________________________________________________________________

Дверь за мной тихо захлопнулась, приглушив мир снаружи. Дом встретил тишиной — густой, вязкой, как вечерний мёд. Мама уже спала, и я почти физически чувствовала её дыхание, где-то наверху, ровное и успокаивающее, будто маятник, задающий ритм ночи.

Я старалась ступать мягко, но старые ступеньки всё равно отзывались тихим скрипом, словно шептали: «ты дома».

Скинув с плеча тяжёлую сумку, я наконец позволила телу осесть. Всё — учебники, форма, пот, разговоры, смех — растворилось вместе с глухим стуком, когда она упала на пол.

Тело отяжелело, мышцы гудели от усталости, но внутри всё ещё что-то звенело — от остаточного адреналина, от недосказанных слов, от странного взгляда, пойманного в баре.

Я падаю спиной на кровать, чувствуя, как простыня приятно холодит кожу.

Потолок кажется выше, чем утром. Воздух плотный, как после грозы — свежий, но с чем-то металлическим на вкус. Глаза закрываются, и перед ними всплывает сегодняшний день: огни бара, Мия с её заразительным смехом, липкий от текилы стол, и тот короткий миг, когда кто-то — или что-то — будто посмотрело прямо на меня.

Я заставляю себя выдохнуть.

Это просто усталость. Просто ночь. Просто я.

— Так, надо прекращать пьянки после тренировок… хотя, блять, кого я обманываю… — с усталым вздохом и немного с недовольным бурчанием, заставляю свое тело, как у падшего атланта восстать с мягкой кровати.

Мои руки методично разбирают сумку и ставят все по полках. Учебник по праву, основы государства, высшая математика…

— Блять, — выругалась я вслух, рассматривая паршивенький роман в своей руке. Тот, что подбросила мне Мия.

Моя рука поднялась кинуть сие произведение в рюкзак, чтобы нечто это вернулось в руки хозяйки. Но…

Почему-то я не двигаюсь. Если честно, любопытство всегда играло со мной в дурные игры и я поклялась, что больше не поведусь на этого демона. Но черт возьми…

— Неужели это настолько интересно? — Книга — тонкая, с чёрной матовой обложкой и серебряным шрифтом, будто гравированным лезвием. Череп на обложке блестит в полумраке настольной лампы, а в глазницах отражается тусклый свет.

Пафосное название кричало: “Дыхание Тени”.

Господи, конечно, она выбрала бы что-то подобное. Это же Мия, чем горячее и пафоснее, тем больше шансов, что она потратит всю стипендию в книжном, ошиваясь в углу с темными романами как ошалевшая.

Я сажусь на край кровати, с небольшого балкона за моей спиной лунный свет проникает внутрь, осыпая серебром мои вьющиеся рыжие кудри. Сгорбившись над книгой, мои пальцы скользят по ее корешку, словно это не кусок мертвого дерева, миллион раз переработанный, а бомба замедленного действия. Ну, или кассета с порно, которую я случайно нашла в пятнадцать лет у своего деда.

Открываю первую страницу. Сухой треск переплета разбивается о тишину в моей комнате. Я включаю торшер около кровати и опираюсь спиной об ее изголовье.

Буквы пляшут в желтом свете, первые строки затягивают взгляд, тянут меня внутрь:

«Он наблюдал за ней издалека.

Не для того, чтобы увидеть.

А чтобы запомнить, как звучит её дыхание в темноте.»

Боже, как банально.

Я вслух плююсь, от того насколько же это заезженно звучит. Отвратительно и ужасно.

Но вместо того, чтобы выбросить книгу, желательно в мусорку, я продолжаю бегать глазами по строчкам. Они не пугают, не цепляют – просто… будто проникают внутрь. Сквозь кожу.

Я читаю дальше, ворочаюсь, пытаюсь найти удобное положение. Сонное состояние сняло как рукой. Мышцы ног, еще горячие от нагрузки и танцев в баре, ноют приятной тяжестью. А в горле стоит тот самый привкус металла — смесь текилы и усталости.

«Её страх был густым, как патока. Он чувствовал его на языке, ощущал каждый трепет её ресниц, как будто прикасался к ней губами через всю комнату.»

— Ебануться, — бормочу я, но пальцы сами перелистывают страницу. — Что за бред сумасшедшего…— но если честно, проговаривая это вслух, я звучу не особо убедительно даже для самой себя. Ей богу, если бы здесь была Мия, я бы треснула по ее ехидному лицу.

Предвкушаю ее вопли — «ОЙ, МОЯ РЫЖАЯ ПОДРУЖКА ОТКРЫВАЕТ НОВЫЕ СЕКУСАЛЬНЫЕ ГОРИЗОНТЫ!».

Ну уж нет, такого наслаждения я ей не предоставлю.

Воздух в комнате стал резко гуще. Я чувствую… как футболка, немного пропитанная соленным потом начинает натирать мои соски, что так быстро встали от мурашек. От осознания, что творится с моим телом и в голове подкатывает ком в горле.

Это просто усталость.

Просто бредовая книга.

«Он вошёл в её комнату без звука. Она спала. Её шея была обнажена, как предложение. Как приглашение.»

Мои зеленые глаза раз за разом перечитывают эти строки, словно я хочу выбить их татуировкой на своем мозгу. Я резко переворачиваюсь на живот, прижимаясь лицом к прохладной наволочке. Глупо. Это чертовски глупо. Но между моими бедрами возникает тупая, нарастающая пульсация. Тот же адреналин, что и на площадке, только липкий, тёплый, направленный внутрь.

«Он не тронул её. Не сразу. Он просто дышал с ней в одном ритме, заполняя пространство вокруг неё собой, пока её собственное тело не начало отзываться на его присутствие. Пока она во сне не прошептала его имя.»

— Чёрт, — выдыхаю я, и рука сама опускается на живот. Ладонь прижимается к плоскому, напряжённому низу. Сквозь тонкую ткань шорт жар кажется почти ожогом.

Я ненавижу эти пафосные фразы. Ненавижу этот бред. Но моё тело, уставшее и размягченное алкоголем, не хочет слушать мозг. Оно читает другую книгу — книгу напряжения в мышцах, воспоминания о чужих взглядах в баре, о том, как кто-то высокий и незнакомый посмотрел на меня. Даже если я это сама придумала.

А может и нет.

Я закрываю глаза, и вместо букв вижу вспышки: огни бара, смех Мии, твёрдый взгляд в полумраке. И всё это смешивается с голосом из книги, который теперь звучит в моей голове.

«Он прикоснулся. Не к ней. К краю простыни. И этого было достаточно, чтобы её тело начало гореть. Одного его присутствия хватало ее киске, чтобы начать адски пульсировать.»

Томно прикрываю глаза, а из моего горла вырываются едва слышные стоны, будто против моей воли. Рука скользит под резинку шорт, два пальца оттопыривают край ткани и добираются до трусиков. В свободной руке все еще книга, как греховный грааль, а я уже читаю вслух с придыханием:

«...и он понял, что ее влажность — это единственная молитва, которую он когда-либо хотел услышать... Даже если она против.»

— Бред... — выдыхаю я, но бедра сами собой приподнимаются навстречу моим же пальцам. Кончики скользят по пропитанной шелковой ткани, и все внутри сжимается от одного этого прикосновения. Жарко. Невыносимо жарко.

Я бросаю книгу на одеяло, и она падает раскрытой. Мне нужны обе руки. Нужно заставить это замолчать. Этот шепот под кожей.

Одной рукой я грубо стаскиваю шорты с бедер, другая уже мчится вперед, туда, где пульсирует вся эта глупая, пошлая, невыносимая нужда. Кончики пальцев встречают влажную плоть, и я закидываю голову назад, впиваясь зубами в нижнюю губу, чтобы не кричать.

«Он ввел в нее не себя, а тишину. И она растворилась в ней...» — эта идиотская фраза крутится в голове, пока мой палец скользит внутрь. Да. Именно. Тишина. Вот чего я хочу. Чтобы все замолчало.

Второй палец присоединяется к первому, и я глубже вжимаюсь в матрац. Движения резкие, почти злые. Это не ласка. Это зачистка. Попытка выжечь изнутри эту заразу, эту слабость, это тлетворное желание, которое растеклось по венам от дешевой книги и дорогой текилы.

Дыхание рвется из горла прерывистыми, хриплыми стонами. Глаза закатываются, и перед ними пляшут пятна — неоновые огни бара, насмешливый взгляд Мии, темные глаза Кейт... и чья-то тень. Чья-то сильная, чужая рука на моей шее, будто удерживает меня. На грани с болью и удовольствием. Чей-то голос, который шепчет эти дурацкие, пошлые, пьянящие слова прямо в ухо. Мои два пальца кружат по клитору, с такой не свойственной для меня агрессией.

— Блять, блять, блять! — я старюсь ругаться зло, недовольно… будто хочу убедить себя, что все это неправильно. Мия была права. Я ханжа.

Спина выгибается в судороге, простыни мокрые от пота, а мне не хватает. Я не останавливаюсь, я поднимаю футболку до шеи, и грудь вываливается наружу. Раньше я просто кончала, без всякого фанатизма. Пять минут, семь – и нормально. Но сейчас…

Я сжимаю сосок, и по мне бьёт такой адский разряд, что искры из глаз летят. Рука, которая долбит мою вульву, становится ещё жёстче, и я вгоняю в себя два пальца по самые костяшки. Я никогда не трахала себя так глубоко.

Вот он. Глухой удар прямо в самом нутре. Волна, которая выносит мозг, сносит стыд и всё остальное. На секунду в голове реально пусто. Полная, оглушающая тишина.

Пальцы выскальзывают, мокрые и липкие. Я падаю на кровать, как тряпка, и просто долблюсь взглядом в потолок, пока грудь ходит ходуном.

Книга валяется рядом, страницы помяты.

«Дыхание Тени».

Я с ненавистью на неё смотрю.

– Сука, – сиплю я в тишину. – Ну ты и сука.

Переворачиваюсь на бок и с размаху кидаю ее на пол. Она шлёпается с глухим звуком. Но её слова… её слова уже сидят во мне. И тишина после того как я кончила – это не спокойствие. Это затишье перед бурей.

Я никогда не забуду это ёбаное ощущение

ГЛАВА 5. "ДОЧКА"-ЖЕНА

Коул

«Настоящая семья начинается не с любви. Она начинается с права собственности. Все остальное – вопросы дрессировки».

– Коул Мерсер.

Ритмичное кантри в исполнении Джорджа Джонса наполняло салон моего бронированного «Шевроле Тахо» густым, как сироп, баритоном. Мелодия идеально сливалась с глубоким гулом восьмицилиндрового сердца, выжимающего всю мощь на пустынном шоссе. Это сладкое, знакомое ощущение — стальной конь подо мной, бескрайнее техасское небо над головой и полный контроль над всем этим. Настроение, и так парившее на высоте после подписанного контракта с Арденом, взлетело до стратосферы.

Эти ребята из Детройта знают толк в машинах. Никакие тесные немецкие коробки или вычурные итальянские кабриолеты. Только американское железо. Надежное. Предсказуемое. Как удар кулаком по лицу — без изысков, зато эффективно.

Дорога шумела под колесами, я приоткрыл окно и вдыхал запах Далласа. Как всегда, родной и умиротворяющий.

Старик Джон Арден предложил щедрый контракт даже для него. Да, опять грязная работа — стирать в порошок каких-то повстанцев в забытой богом дыре, но кто я такой, чтобы отказывать герою США? Ну конечно же, я с великодушием возьмусь и не подведу доверие генерала. Особенно, когда за это на мой счет упадет сумма с шестью нулями. Я уже чувствовал этот запах — свежей краски для нового «Апачи» и пороха с оттенком долларов.

Я поглядывал в зеркало заднего вида, ухмыляясь своему отражению. Шрам на щеке дернулся, складываясь в знакомую ухмылку.

Ну что, Коул Мерсер, неплохо для парня из захолустного техасского городишки. Из грязи — в князи, блять. И все благодаря моему единственному таланту — превращать проблемы в прах и денежные поступления.

Внедорожник плавно несся по пустынной дороге, ведущей к моей крепости. Я уже представлял, как захлопну за собой эту дубовую дверь, отрежу себя от всего этого дерьмового мира и буду наслаждаться тишиной.

Своей тишиной.

Именно в этот момент телефон, прикрепленный к приборной панели, начал назойливо жужжать, словесно насилуя приятный голос Джонни.

— Что за нахуй… Я занят, блять, — выругался я вслух, но когда увидел имя «Керт», снова повеселел. Этот черт знает, когда я еду домой, и никогда не звонит просто так. Либо пиздец глобальный, либо новость обалденная. А раз пиздеца не случилось — значит, второе.

Я ткнул по экрану, не сбавляя скорости.

— Говори, Керт. Если ты не звонишь, чтобы сообщить, что мы случайно разбомбили посольство Швейцарии, я тебя расцелую, — я уверен, он прочувствовал мою «акулью» ухмылку.

— Посольство Швейцарии на месте, — голос Керта был ровным, но я уловил в нем редкую нотку удовлетворения. — А вот счёт в швейцарском банке — нет. Только что пришло уведомление. Аванс по контракту Ардена зачислен. Полная сумма, досрочно.

Моя ухмылка в зеркале стала ещё шире. Надо же... Старина Джон иногда умел делать приятные сюрпризы.

— Неужели у нашего дорогого генерала появилась совесть? Или он просто боится, что мы передумаем? — проворчал я в трубку, но внутри всё пело. Эти деньги пахли не просто новым оружием — они пахли возможностями. Возможностью нанять ещё десяток головорезов, купить пару бронированных внедорожников и, может быть, даже позволить себе ту яхту, на которую я заглядывался. И, конечно же… семья.

Я делаю все для своей семьи, чтобы мои дети и любимая жена были в достатке. Я заботливый отец и муж. Я строю для них…

— ПАПА, НЕТ! ОТСТАНЬ! Я БОЮСЬ!

Детский визг, пронзительный и настоящий, будто раздался прямо в салоне. Он ударил по барабанным перепонкам, физически больно.

— Коул, прекрати! Ты пугаешь его! Это уже не нормально! Ты же видишь — он тебя боится!— голос жены, холодный, как сталь, и острый, как бритва.

Мир за стеклом поплыл. Вместо дороги — стена гостиной. Вместо руля — маленькие, трясущиеся плечи сына. Я чувствовал под пальцами ткань его футболки, его содрогание от каждого моего прикосновения. И чем больше я тянусь к своему сыну, тем дальше он… Нет, нет, НЕТ!

— Твою мать! — Моё тело среагировало раньше сознания. Руки дёрнулись, с силой выкручивая руль. «Тахо» рванул влево, с воем сорвался на обочину. Гравий забарабанил по днищу, как пулемётная очередь. Машину развернуло, её занесло, и на мгновение я увидел в боковом окне не пейзаж, а своё собственное искажённое отражение — дикое, обезумевшее.

— Коул! Что случилось!? Ты в порядке?! — Голос Керта в трубке был резким, как команда на поле боя. В нём не было паники, только мгновенная готовность к худшему.

Я судорожно рванул руль обратно, выравнивая внедорожник. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Я дышал так тяжело, что в ушах звенело. В салоне пахло страхом.

Моим страхом.

Я давно отключил это чувство. Вырезал его, как гнилую плоть, и выбросил на помойку вместе с другими ненужными атрибутами слабости — совестью, сомнениями, жалостью. Но ПТСР тебя об этом не спрашивает. Ему плевать на твои решения. Он вгрызается в подкорку, вскрывает давно зарубцевавшиеся швы и выворачивает наружу то, что ты так тщательно хоронил.

— Да, блять… — прошипел я, и мой голос прозвучал не моим — хриплым, надтреснутым, голосом того солдата, который остался там, в пыли и пепле. — Всё... Всё в порядке. Просто... чёртовы... флешбэки. Каждое слово было кляпом, который я выплёвывал с кровью. Унизительные, слабые, непозволительные слова. Слова, за которые в моём мире срывают погоны. А я — не просто солдат. Я — глава ЧВК. Я — кормилец. Тот, кто создаёт семьи, а не разрушает их.

Иронично, Коул.

Тишина в трубке была густой, вязкой, как смола. Она заполняла салон, давила на барабанные перепонки. Кертис молчал, и в этой тишине звучало всё: его диагноз, его пронзительное, хирургическое понимание. Он всё понял. Конечно, блять, понял. Гребанный вояка с дипломом психиатра, который смотрит на тебя не как на командира, а как на клинический случай. Как на экспонат в музее собственных кошмаров.

— Коул, — его голос был тихим, но твёрдым. — Никто не заслуживает проходить через это в одиночку.

— Я не один! — отрезал я, и в голосе снова зазвучала сталь. — У меня есть семья. Обязанности. Я — глава. И я не позволю призракам диктовать мне правила.

Я бросил телефон на сиденье. Дрожь в руках наконец утихла, подавленная силой воли. Да, были моменты слабости. Вспышки. Но разве тот, кто заботится, кормит, защищает — разве он монстр? Нет. Монстр — это тот, кто бросает. Кто уходит. Кто отказывается бороться.

Все они уходили. Слабые. Гнилые. А я оставался. Я — скала, о которую разбиваются их хрупкие миры. Я — огонь в очаге, который никогда не гаснет, даже когда весь дом выгорает дотла. Мужчина? Нет. Я — столп. Тот, кто держит небо, чтобы у них над головой была крыша. Тот, кто пачкает руки в грязи и крови, чтобы их собственные ручки оставались чистыми. Я не просто люблю. Я принадлежу им. Всецело. Без остатка. Это они не понимают. Это они не ценят.

Я таскал этот ад в себе, как раскаленное железо в груди. И за что? Чтобы в конце конца оказаться в пустом доме? С тишиной, которая звенит, как набат сумасшедшего?

НЕТ.

Мой долг — быть счастливым. Моя святая обязанность — иметь семью, которая будет дышать мной, жить мной, будет мной. И если для этого нужно сломать несколько кукол, пока не найдется та, что не треснет… Так тому и быть. Я — алхимик, сплавляющий боль в любовь. Страх — в преданность. Я создам свой Эдем из праха и костей, если понадобится...

Мои руки сжимают руль до боли.

Суставы белеют. Металл скрипит под пальцами. Боль — острая, ясная, честная. Она впивается в нервные окончания и кричит: «ТЫ ЖИВ!» А если ты жив, ты можешь чувствовать. А если ты можешь чувствовать… ты можешь любить.

И я буду любить. Так сильно, что сломаю все кости той, что достанется мне. Так неистово, что выжгу все ее страхи каленым железом своей воли. Так вечно, что даже смерть не разомкнет эти объятия.

Особняк впереди. Не дом. Храм. Храм моей будущей семьи. Моей вечной, насильственной, прекрасной любви.

И я его верховный жрец. И палач. И Бог.

_________________________________________________________________________________

Хорошая дорога кончается, когда я сворачиваю направо и дорожка ведет меня чуть ли не в чащу соснового леса. Деревья здесь до жути высоки, их кроны мешают лунному свету попадать на землю. Одновременно пугающе и волшебно, особенно зимой. Хорошо, что она не за горами. Мои дети обожают это волшебное время года.

Сосны, словно молчаливые стражи, пытаются скрыть то, что находится в их сердце. Но я позволяю им здесь расти. Все, что существует на этой гребанной земле благодаря мне. Потому что я разрешил и позволил.

Тишина здесь – часть меня.

Особняк Мерсер вырастает из чащи внезапно – чертовски огромное и длинное здание из темного стекла, пуленепробиваемого, кстати. Все ради безопасности. Я не позволю старым ошибкам вновь всплыть и сломать меня.

Необработанный бетон цвета мокрого пепла тянется и кажется бесконечным. Архитектор сказал, что «дом должен вырастать из земли, как скала». Я посмеялся над ним, ведь природа творит уродства, а моя крепость это творение моей воли. Вмурованная в плоть леса.

По периметру дома маленькие красные точки, заметны только тогда, когда ты знаешь о них. Камеры.

Я паркуюсь около гаража и с улыбкой выскакиваю из своего автомобиля. Прошло уже два месяца и моя любимая должна меня обрадовать.

– Родная, твой муж дома! – мой звук эхом пронесся, когда я открыл дверь и запер ее изнутри. Знакомый щелчок, наш маленький рай, защищающий нас от хаоса внешнего мира. Слабо горящий свет меня встретил и еле уловимый запах ужина, доносящийся из кухни. Мое сердце так сильно сжалось, казалось, вот оно, мое человеческое счастье, ради которого я построил империю.

Маргарита.

Я радостно сбрасываю куртку, и не торопливым шагом мужчины, что вернулся в свой теплый очаг, иду к ней.

Хрупкая фигурка стояла у плиты и медленно, почти методично помешивала что-то на сковородке. Обвожу ее взглядом и облегченно вздыхаю. Синяки почти прошли на ее коже, чему я безумно рад. Остались лишь желто-зеленые пятна, но она уже умеет их скрывать. «Слава богу» - подумал я про себя. Моя нежная девочка учится. Она хочет подарить мне дом.

Мой мощный корпус прижимается к ее спине и я утыкаюсь носом в ее каштановые волосы. Чуть светлее, чем нужно, но я не хочу портить их. Я запускаю пятерню пальцев, медленно сжимая корни ее шикарной гривы.

– Ты так… очаровательно пахнешь, милая… Но… – я мягко отвел её голову назад, чтобы встретиться с её нежным, янтарным взглядом, мокрыми от слез. Такая чертовски прелестная... Значит, она все таки плакала по мне, когда я был на работе. Как прилежная жена военного.

«Вот ведь ранимая», — с умилением подумал я.

– Мы ведь с тобой учили… что ты должна говорить, когда папочка возвращается домой?

Она молчала, просто глядя на меня. В её взгляде читалась такая глубина чувств, что у меня перехватило дыхание. Она всегда так волнуется, моя девочка. Боится сделать что-то не так, ослушаться.

Это так мило.

– Ну же, жена, я жду, – прошептал я, и улыбка застыла на моих губах, как маска. Молчание всегда бесило меня, и она прекрасно это знала. Мои пальцы скользнули вниз, к подолу её халата – того самого, что я лично выбирал, чтобы он идеально сочетался с оттенком её кожи. Я проверил наличие нижнего белья. Ощутив тонкую ткань трусиков, я нахмурился. Непорядок. Но поговорим об этом позже. Всему своё время.

Она сглотнула, и слёзы потекли ещё обильнее. Моя бедная доченька… О, она самая ранимая из всех.

– Добро... пожаловать... домой... папочка... – выдохнула она, и её голос дрогнул.

Сердце моё наполнилось безграничной нежностью. Я прикоснулся губами к её мокрой щеке, пробуя на вкус её преданность. Затем провёл языком от слезной точки вниз, по едва заметным шрамам на её лице – тем самым, что остались после нашего последнего... недопонимания. Я чувствовал, как она замирает, как её дыхание прерывается, когда я опускаюсь ниже, следуя по пути её слёз. Я не останавливался, пока не достиг её ключицы, оставляя влажный, холодный след на её коже.

Мои руки скользнули под халат, обхватив её бёдра.

– Ты так прекрасна, когда плачешь, – прошептал я, глядя на неё снизу вверх. – Так... чиста. Так... моя.

Мои пальцы впились в её кожу, оставляя красные отметины. Она вздрогнула, но не посмела отодвинуться.

– Папочка очень по тебе скучал, –продолжил я, и мои пальцы сжали её бёдра ещё сильнее. – И сейчас я покажу тебе, как сильно.

– П-пожалуйста… Коул… О-отпусти… – её голосок такой тоненький, как у испуганной птички. Как мило, когда она пытается просить, обожаю ее за это. Я нежно прикусываю её нижнюю губу, чувствуя, как она замирает. Черт, опять переборщил, снова пошла кровь… но я выпью все ее естество.

– Тс-с-с, радость моя, не надо таких слов… Как же ты без папочки, милая? Мир… он опасен для вас… - мои пальцы мягко перебирают ее светлые пряди. Нет, надо будет все же покрасить их.

Я целую её снова, глубоко, по-мужски, чтобы она помнила, кто её муж.

Мои пальцы скользят по её животу, и я чувствую, как она вся сжимается от страха. Это так трогательно…

– Моя хорошая девочка, – шепчу я, целуя её влажные от слёз ресницы. – Не бойся папочку. Ты же знаешь, как я тебя люблю, моя дорогая Маргарита.

Я опускаюсь перед ней на колени, как благоговейный слуга, и прижимаюсь щекой к её животу. Я уже слышу, как мое семя сливается с ее яйцеклеткой и образует новую жизнь. Ее чрево освящено моей спермой… как и все ее тело. Господи, как же ей повезло…

– Папочка здесь, доченька, – говорю я ласково, гладя её по бёдрам. – Здесь… ты подаришь мне малыша. Нашего общего сыночка. Представляешь? Прямо здесь, в этом доме родится еще один Мерсер…

Мне нравится эта мысль – что я одновременно и отец, и муж. Это так... естественно. Так правильно.

– Ты моя лучшая жена, – бормочу я, целуя её живот. – Лучшая дочь. Самая послушная..

– Малышка, ты же… Ты же помнишь как мы играли в папу и дочку, да? Ты же помнишь? – спрашиваю я, проводя языком по шраму. – Ты тогда так мило плакала...

Она беззвучно рыдает, и каждая её слеза – как музыка. Я поднимаюсь и снова целую её, по-отечески нежно, но с намёком на супружескую страсть.

– Не плачь, доченька, – шепчу я.

Муж… сейчас позаботится о тебе. Папочка сделает всё как лучше, папочка знает, как лучше для тебя, свет очей моих.

Мои руки блуждают по её телу – то с отеческой нежностью, то с супружеской ревностью. О, боже…. Мой член в штанах просто разрывается, особенно от осознания, что внутри нее мой ребенок… Я уже представляю, как она будет рожать на моем диване, держать меня за руку и молить, чтобы я трахнул ее во время родов. Как она будет прекрасно выглядеть, пока из одной груди будет кормить моего сына, а к другой прижмусь я и она будет тихо стонать, всхлипывая от счастья.

Она вся моя, в разных ипостасях.

– Скоро у нас будет настоящая семья, –обещаю я, прижимая её к себе.– Мы будем любить друг друга... по-разному. Как папа и дочка. Как муж и жена.

Она падает без сил, и я ловлю её на руки. Такая хрупкая. Такая прелестная в своём страхе.

– Всё будет идеально, – шепчу я, неся её в спальню.– Ведь мы же семья.

– Папочка не сделает тебе больно… – это последнее, что слышала гостиная, когда я закрыл дверь спальни за нами.

Пока что.

ГЛАВА 6. АНАТОМИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА

Коул

«Настоящая женщина — это та, чья матка дышит в такт твоему пульсу. Остальные — биологический мусор.»

— Из дневника Коула Мерсера

Моя прекрасная, невероятная Маргарита дрожит в моих руках. Ее голова прижата к моей груди и я слышу прекрасный звук, исходящий из нее. Всхлипывания от радости. Этот комочек подарит мне семью, ту, о которой я мечтаю. Идеальная, та, что будет дышать мной. А я буду делать все ради них. Если надо, я сломаю любого, убью столько, сколько нужно будет, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась.

– Моя любовь, ты так трепещешь в моих руках… Я понимаю, черт возьми, мне тоже не терпится… Эти три дня без тебя были мукой, – мои губы нежно коснулись ее лба, покрытый испариной.

Я занес ее через порог нашей спальни, все как положено, все на своих местах. Новобрачная. Моя восемнадцатилетняя муза достойна самого лучшего. Комната встречает нас с распростертыми объятиями, той самой тишиной, в которую я вложил уйму денег, заработанные на убийствах гражданских.

Это не просто спальня. Это ядро моего сердца.

Стены окрашены в матовый серый цвет, цвет пороха и пепла. Ничего лишнего, разве что фотографии. Мы с Маргаритой на свадьбе, наше первое свидание… И одна пустая. Для нашего будущего ребенка.

И сто пятьдесят три фотографии УЗИ.

В центре, как прекрасный алтарь, стояла наша кровать. Огромная, королевского размера, с простынями из дорогого шелка, идеально белоснежного цвета. На нем… так красиво смотрятся капли крови, что проливают девственницы при первом контакте с мужчиной. Только такую кровь я приемлю здесь.

Я наклонился с дрожащим комочком на моих руках и ее тело коснулось простыней, от чего ее дрожь только усилилась. Честно? Я чуть не заплакал. Он настолько хотела остаться на моих руках, быть рядом с папочкой, чувствовать мое тепло, что ее пробил озноб.

Напротив кровати во всю стену стояло панорамное, тонированное окно. Сейчас оно было зеркалом, в котором отражалась наша с ней немая сцена — я, стоящий над ее лежащей фигурой. Снаружи, за стеклом, спал лес. Мои владения. Немой страж моей силы.

Справа, за матовой стеклянной дверью, была ванная. Я видел очертания мраморной раковины и душевой кабины без поддона — вода должна была стекать в почти невидимый слив в полу. Все для чистоты. Все для нее.

Я выдохнул. Здесь, в этой комнате, все было под контролем. Каждый предмет, каждый луч света, каждый кубический сантиметр воздуха. Здесь не было места для ошибок. Для слабости. Для грязи.

Я выпрямился и был чертовски очарован тем, что вижу – Маргарита лежит на спине, сложив руки на своем животике, прямо так как я ее учил. Мои губы расплываются в самой теплой улыбке на свете, когда я вспоминаю наши уроки. Малышка сначала… сопротивлялась, но после ошейника с током и употребление моей спермы вместо еды на два дня она быстро научилась. Блядь, я так ей горжусь.

– Милая, ты такая… боже, ты так прекрасна… ­– все мои шесть ке роста осели на край кровати, на уровне с ее головой.

Наклоняюсь к ней, проводя носом по ее холодной щеке и после нежно целую, насколько я могу это сделать. Мои губы оказываются на ее щеках, лбу и носу. Обожаю ее целовать.

– К-коул… - проронила неожиданно Маргарита. Мои брови взметнулись вверх и я довольно хмыкнул.

– Что, любовь моя? У меняотличное настроение, так что, я опущу тот момент, что ты снова называешь меня неправильно.

Моя жена метнулась своими очаровательными, мокрыми от слез счастья глазками и буквально впилась в меня ими. Черт, ей лучше не делать так, я уже возбужден.

– П-прости… п-папочка… – её голос был тихим, срывающимся, словно наполненный битым стеклом. – Я… плохо… себя чувствую…

Её маленькие пальчики впились в край моей рубашки, словно утопленник за соломинку. С меня не сходит улыбка, и я нежно беру её руку, касаюсь губами её костяшек, продолжая смотреть на её личико. Кожа её была липкой, холодной от пота, почти ледяной. Мне… это не особо нравилось, но я понимаю. Это должно быть токсикоз. Кертис мне проводил лекции по моей просьбе, поэтому я всё знаю о беременности и о том, как принимать роды. Всё для неё. Всё для нашего малыша.

– Конечно, плохо, радость моя, – мой голос прозвучал бархатно, я прижал её ладонь к своей щеке, давая ей почувствовать моё тепло, мою силу. – Ты же работаешь на нашего малыша. Это тяжёлый труд. Твой организм перестраивается. Но папочка здесь. Папочка всё знает.

Моя рука скользила по всему ее телу. Медленно отодвинул края халатика, ласкал ее шею, где виднелись уже зашившие следы от пальцев и ремня, дальше к груди, которая вот-вот наполнится молоком. Я слегка помял их, провел большим пальцем по соскам и скользил дальше. Ее все еще плоский животик приветствовал меня сокращениями. Но они… были какими-то не правильными.

– Нет… – неожиданно для меня она раскрыла рот, и в этом слове… было отчаяние, страх, что у меня на мгновение свело скулы. – Не… не надо…

Мои брови нахмурились и я наклонился к ее лицу, прошептав с небольшой агрессией в голосе.

– Не надо? Не надо заботится о моем сыне? О наследнике моей империи?

Моя ладонь плашмя прижалась к ее животу. Еще спазм. Сокращение. Неправильное, резкое, чужое. Не обещанный толчок жизни, а судорожный вздох болезни. И эта ткань… Ткань трусов, которую я почувствовал, когда касался ее.

Мой взгляд, тяжелый и медленный, как расплавленный свинец, пополз вниз по ее телу. По дрожащим бедрам, скрывавшим эту грязную, маленькую тайну. И в этот миг что-то во мне щелкнуло. Не гнев. Не ярость. Нечто более древнее и холодное. Чистая, стерильная необходимость удалить зараженную ткань. Вырезать брак.

Я не закричал. Дыхание даже не участилось. Моя рука — та самая, что только что нежно касалась ее щеки, — взметнулась и впилась в ее волосы. Не в захват. В кулак. Я почувствовал, как тонкие кости ее черепа хрустнули под пальцами. Чертова сука.

И тогда я двинулся. Одним резким, мощным движением, отработанным до автоматизма на бесчисленных тренировках по штурму, я сорвал ее с кровати.

Я не бросил ее. Я швырнул.

Всей силой моего тела, вся ярость от этого предательства вложились в один бросок. Ее фигура, скрюченная и беспомощная, пронеслась по воздуху и с глухим, костяным ударом врезалась в стену.

Тот самый щит из бесчисленных УЗИ-снимков, хроника моих надежд и ее лжи, встретил ее. Хруст лопнувшего стекла рамок слился с приглушенным, захлебнувшимся стоном, вырвавшимся из ее горла. Бумажные снимки, эти призраки наших нерожденных детей, зашуршали, осыпаясь на пол. Она осела по стене на пол, беззвучно дергаясь в конвульсиях шока и боли, залитая осколками наших сломанных будущего.

Я стоял, тяжело дыша, глядя на результат своей работы. На испорченный сосуд, прислонившийся к стене, испещренной свидетельствами его несостоятельности.

Идиллия была мертва. Начиналась хирургия.

Я медленно, с болью в ногах зашагал к ней, пока она как жалкая добыча ползла в угол. Медленно сел на корточки перед ней. Пусть чувствует. То, что она ощутила, когда я бросил ее… эта боль не сравнится и с десятой долей того, что ощущаю я. Предательство. Снова, блять, как и десяток других до нее. Опять.

– Ты… Маргарита… как ты… Как ты смела? – слезы щипали мои голубые глаза, наполненные адскими муками, пока я смотрел как она дрожит в углу.

– К-коул… я… прости… – это единственное, что она смогла выдавить из своего поганого рта. Мои руки вцепились в ее щеки, притягивая к себе, пока я чуть ли не задыхался.

– Я прощал… Маргарита. Прощал. Прощал все, что ты творила… И где твоя благодарность?! ГДЕ ОНА?! МАРГАРИТА, ГДЕ МОЙ СЫН?!

Я тряс её, вкладывая в каждый толчок всю ярость, всю боль. Её голова с глухим, деревянным стуком билась о стену. Стук черепа не успокаивал. Он был как барабанная дробь, отбивающая такт её ничтожества. Он раздражал. Бесил.

Я бросил её на пол. Она рухнула, как тряпичная кукла, издав хриплый, захлёбывающийся звук. Мои пальцы впились в халат – мой халат, на моей жене – и с рыком сорвали его. Тонкая ткань порвалась с треском. Потом очередь дошла до последней преграды. Я запустил пальцы под резинку и, не сводя с неё взгляда, рванул на себя.

И увидел. Испачканную прокладку. Алое пятно на белом фоне. Кровь. Не та, священная кровь невинности, пролитая на брачном ложе. Другая. Грязная. Циклическая. Свидетельство бесплодия. Неправильная кровь.

Я замер, держа в руке этот греховный грааль. Белое нижнее бельё с прокладкой, испещрённой бурыми и алыми разводами. Я поднёс его к своему лицу, вдохнул. Запах железа и чего-то тёплого, органического, отталкивающего.

Маргарита с поросячьим визгом бросилась к моим ногам. Её глаза — те самые, что ещё пару часов назад смотрели на меня с обожанием, любовью, — теперь были наполнены до краёв другим. Страхом. Глубоким, животным, пронизывающим страхом существа, которое поняло: его право на жизнь — призрак, мираж, который вот-вот растает.

– Нет… умоляю, К-оул… – она поперхнулась, ловя ртом воздух, – то есть, папочка! Я не буду так больше! Я-я же твоя жена! Твоя дочка!

Её голос начал сверлить мне мозг. Каждым своим стоном, каждой фальшивой нотой. Как она смеет? Как она смеет произносить эти слова — «жена», «дочка» — теперь, когда её собственная плоть выставила её лгуньей на всеобщее обозрение?

– Я сделаю всё… всё, что ты захочешь! – я наблюдал, как её грязное, обесчещенное тело прижимается к ткани, что стоила, наверное, больше, чем вся её никчёмная, дрянная жизнь.

– Всё… что я хочу? – мои слова прозвучали тихо, почти задумчиво.

Я разжал кулак. Тот самый «греховный грааль» — окровавленное бельё с прилипшей к нему прокладкой — с тихим шлепком упал на кафель между нами. Она уставилась на него широко раскрытыми глазами, будто на чеку выдернутой гранаты, а потом медленно, с невыносимым усилием, подняла на меня свой взгляд. Омерзительный, полный самой гнусной, самой отвратительной лжи.

– Маргарита, — начал я, и каждый слог был обточен, как лезвие. — Я хотел сына. У тебя был год. Целый. Ебаный. Год, мерзкая, никчёмная шлюха. А ты… — я сделал паузу, давая ей прочувствовать вес каждого слова, — …ты даже не смогла дать мне этого.

– Я вымолю его у Бога, папочка! — её голос сорвался на визг, она потянулась ко мне, её тело извивалось на полу в жалкой пародии на мольбу. — Пожалуйста, дай мне ещё один шанс!

У Бога.

Словно удар хлыстом. Единственный Бог в этих стенах — это я. Тот, кто вдыхает жизнь в глину и обращает в прах недостойных. А сейчас мой взгляд скользил по самому жалкому из моих творений — по ней, обнажённой, испачканной в пыли и той самой, блядской, нечистой крови, что без стыда сочилась меж её бёдер, наполняя священное пространство спальни тяжёлым, сладковато-гнилостным смрадом. Запахом тления. Запахом лживой плоти.

Моё тело плавно опустилось в присед. Густой, отравленный воздух, что я вдыхал, сжимал виски стальными обручами, рождая за очами знакомую, пульсирующую боль. Лишь один резкий хлопок ладони — и её бледная щека залилась алым. Мои глаза, обычно цвета ясного неба, теперь пылали ледяным огнём, будто отражение адского пламени.

Каблук моего ботинка из отборной кожи с глухим стуком врезался в её живот, пытаясь разорвать эту оболочку, что оказалась пустой. Она взвыла, скрючившись на кафеле, пачкая мои идеальные полы своими нечистотами. Глупая, никчёмная тварь.

— Ты забываешь своё место, — мой голос прозвучал тихо, но с той силой, что заставляет трепетать землю. — Бог — это я. Ты не имеешь права раскрывать свой лживый рот. Твой Бог, Маргарита… разочарован до глубины души.

Она даже не смотрела на меня, лишь безвольно выла и рыдала, и от этого бессилия я закипал ещё сильнее. Мои пальцы впились в её каштановые волосы — слишком светлые, слишком… чужие. Она снова завизжала, как под ножом, когда я поволок её по полу, прочь из святилища, что она осквернила. Она барахталась, цеплялась, и я дёргал жёстче, вырывая клочья.

— КОУЛ! ОТПУСТИ! — её крик резал слух, её ногти впивались в мою руку.

— Замолчи! — рычал я, и стены, казалось, содрогнулись от моей ярости. — ЗАТКНИСЬ! ТЫ — ПРЕДАТЕЛЬСТВО В ПЛОТИ!

И тогда свежий, холодный воздух ночного леса хлынул навстречу, обжигая лёгкие. Обычно он усмирял мой пыл, остужал ярость, возвращал ясность. Но не сегодня. Сегодня он был лишь фоном, подчёркивающим огненную бурю внутри.

Ещё один год. Ещё один год моей жизни, моих надежд, моих вложений — выброшен в помойное ведро.

Её голое, жалкое тело, уже пахнувшее не просто страхом, а той самой внутренней гнилью, с которой я боролся, шлёпнулось о идеальную брусчатку моего двора. И в этот момент в висках забилось, застучало, взорвалось:

— ПАПА! ОСТАНОВИСЬ!

Гребанный набат в моей голове. Пронзительный, детский визг, который я слышал только в кошмарах. Сам не понимая как, я рухнул на колени. Острый камень впился в плоть, но эта боль была ничто по сравнению с тем, как мой мозг плавился, выкипал из черепа. Нет. Нет. НЕТ!

— Заткнись! — я зарычал сам себе и с размаху ударился головой о камень. Один раз. Другой. Третий. Тупая, сокрушительная боль принесла почти облегчение. Тёплая, густая кровь приятно растеклась по лицу, согревая кожу, остывшую от ночного воздуха. Я провёл по ней пальцами, размазал, прижал ладонь к щеке. Тепло. Больно. Значит, я жив.

Рядом Маргарита, лежа на камнях, судорожно кашляла. Всё её тело била мелкая беспомощная дрожь. Я тут же набросился на неё, впился пальцами в её плечи, начал трясти.

– П-папочка… я… я всё исправлю… – её голос был похож на предсмертный хрип утопающей кошки. – Я буду молиться… буду есть только твою сперму… р-ртом буду вылизывать пол…

Я наблюдал, как её губы, разбитые в кровавую кашу, пытаются сложиться в подобие улыбки. Как пальцы с обломанными ногтями цепляются за швы между плитками моего идеального двора. До смешного жалкая попытка удержаться в мире, который уже перестал для неё существовать.

– Всё исправишь? – я наклонился так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. Моё дыхание смешалось с её хрипами. – Ты не можешь исправить даже собственную вонь. Твоё тело – фабрика по производству дерьма и лжи. Оно не способно даже на правильную кровь.

Я медленно провёл большим пальцем по её окровавленному подбородку, а затем всунул палец ей в рот, разрывая слизистую.

– Молиться? – я вытер палец о её язык. – Твой бог сейчас смотрит на тебя и хочет блевать. Ты – живое оскорбление самому понятию жизни.

Её глаза закатились, но я схватил её за волосы, вынуждая смотреть на меня. В её взгляде плавала та самая, тварь, надежда. Глупая, никчёмная, как и всё в ней.

– Д-дай… шанс… – она выдавила пузырь крови.

– О, я дам, – мой голос стал сладким, как разлагающаяся плоть. – Я дам тебе самый ценный шанс… Стать удобрением.

На мою руку хлынула кровь, смешавшаяся с менструальной грязью. Такая, блять, не правильная, унизительная для женщины. Я толкнул руку дальше, пока клинок не уперся в слепое, тупое сопротивление тканей внутри. И тогда, с силой, я повернул его, разрезая изнутри всё, что встречалось на пути, яростно представляя, как кромсаю ту самую, предавшую меня утробу, что оказалась пустой.

— Смотри, — я дернул свободной рукой за волосы. — Видишь? Ничего. Ни ребёнка, ни будущего. Только гниющее мясо.

Когда её тело обмякло, я встал, вытирая окровавленные руки о её волосы.

— Запомни этот урок, — сказал я уже безразличным тоном, глядя на её неподвижную фигуру. — Следующая будет умнее. Она поймёт, что её лоно принадлежит мне. А твоё... — я лёгким пинком перевернул её тело, — твоё было просто ошибкой природы, которую я исправил.

Я плюнул в ее безжизненное лицо, оно стало постепенно синеть и натягивать на себя трупные пятна. Смерть. То, что меня преследует. Одна лишь смерть.

_________________________________________________________________________________

Я всегда знал, что я сильный человек. Меня предавали слишком часто, чтобы я не научился держать удар. И вот — очередное предательство, самое горькое. Прямо здесь, на моих руках, в моей мастерской.

Сквозь всхлипы, сквозь бесконечные ручьи моих собственных слёз, в моей дрожащей руке зажат скальпель. Я работаю под идеальную музыку — Бетховен, «Лунная соната». Её тягучие, меланхоличные звуки смешиваются с влажным хлюпаньем, с тупым стуком отделяемой плоти. Это дуэт. Дуэт моей боли и её наказания.

Я отрезаю её пальцы один за другим. Методично. Каждый щелчок кости — это такт в нашем с ней последнем танце. В моей ладони оказывается безымянный палец. Тот самый, на который я надел кольцо. На котором до сих пор блестит платина, уродливо контрастируя с синевой омертвевшей кожи.

— Всего этого могло и не быть, милая… — мой голос срывается, проходя сквозь спазмы в горле. Я подношу палец с кольцом к губам, целую его холодную кожу и аккуратно кладу на металлический стол.

Мой взгляд поднимается и цепляется за стоящую в углу колыбель. Я сделал её своими руками. Из тёмного дуба. Для Коула Мерсера Второго.

Часы бьют одиннадцать. Я заканчиваю. На столе остаётся лишь туловище. Без конечностей, без головы. Безликий, анонимный кусок мяса. Я беру в руки хирургический скальпель — тот самый, что я выкрал у Кертиса. Острый, как моя обида.

Кончик лезвия вонзается в брюшную полость. Я не режу — я снимаю. Слой за слоем. Кожа, жир, мышцы. Всё это лишнее. Всё это обёртка для главного. Кишечник, отвратительный, наполненный её последним обедом, с глухим шлёпком падает на пол, растекаясь зловонной лужей. И вот она.

Матка.

Маленькая, сморщенная, пустая. Бесплодная, как выжженная земля. Она кровоточит. Тихо, жалобно.

Я не могу сдержаться. Я прижимаю это тёплое, липкое мясо к своей щеке. Сметаю со стола её обезображенное туловище. Оно с грохотом падает в лужу кишок. Я достаю из чёрного пакета её голову. Волосы слиплись от крови, глаза закатились, рот приоткрыт в беззвучном крике.

И я падаю на колени посреди этого ада. Прижимаю к груди её голову и матку. Обнимаю их. Рыдаю. Надрывно, безутешно. Мои вопли сливаются с возвышенной музыкой Бетховена, создавая мерзкую, кощунственную какофонию. Симфонию моего одиночества, моей сломанной мечты и её ничтожной, утилизированной жизни.

Не знаю, сколько времени просидел на залитом кровью полу, вцепившись в это дерьмовое, ни на что не годное мясо. Когда внутренний визг наконец стих, в мастерской повисла та самая тишина, что звенит громче любого крика. Воздух был густым, как суп — пахло медью, дерьмом и чем-то острым, психиатрическим. Моим любимым парфюмом.

Я поднял голову. В заляпанном кровью скальпеле угадывалось моё ебаное отражение — рожа, будто через мясорубку прокрученная. Но сквозь всю эту кровавую херню я разглядел главное. Силу. Настоящую, выстраданную, выгрызенную из собственного нутра.

Поднялся. Суставы скрипели, спина гудела матом, но в голове — ясность, блять, кристальная. Как после семичасового десанта в ад. Глянул на месиво на полу. И знаете, что почувствовал? Не отвращение. Любопытство. Настоящего исследователя.

Вернулся к столу. Не убираться. Изучать.

Взял её матку — этот сморщенный, бесплодный пузырь — и сунул в банку с формалином. Поставил на полку. Рядом с засушенным цветком, который она когда-то, глупая, назвала «милым». Рядом с окровавленным платком той, чьё имя я даже не стал запоминать. Моя коллекция. Мои блядские трофеи.

Потом взялся за уборку. Это вам не шваброй трясти. Это был ритуал. Я аккуратно, с почти хирургической точностью, разложил её по пакетам. Как мясник на конвейере. Каждый кусок — в свой zip-lock, с биркой. «М.Р. – некондиция, репродуктивная система». Чётко, ясно, без эмоций.

И не было ни горя, ни злости. Одна сплошная, ледяная ясность. Маргарита не предатель. Она — неудачный эксперимент.

Под утро встал под ледяной душ. Смотрел, как вода смывает с кожи розовую пену. Видел своё тело — шрамы, мускулы, выносливая машина. Орудие. А в глазах... в глазах не осталось ничего человеческого. Одна воля.

Вышел, накинул халат и двинул в бар. Налил виски. Подошёл к панорамному окну. За ним — мой лес. Мои владения.

Поднял бокал.

«За опыт, — прошептал в тишину. — За пиздец, который делает нас сильнее. За новый старт».

Глотнул. Огонь по жилам, но внутри — вечная мерзлота. И это хорошо. Холод не даёт ошибаться.

Новая цель? Пока нет. Сначала — усовершенствовать метод. Переписать правила игры. Вербовка, воспитание, контроль... Всё нужно пересмотреть. Маргарита научила меня главному: нельзя давать им надежду. Нельзя позволять им думать, что они что-то значат.

Нужно создать идеальную систему. Такую, где любое неповиновение будет невозможно в принципе.

А уж когда система будет готова... тогда я найду новую. Идеальную. А пока... пока я буду наслаждаться тишиной. И планировать.

Ох, блять, как я люблю планировать.

ГЛАВА 7. ЧУВСТВО ДОЛГА

Кертис

"Не навреди"

— Гиппократ

— Поздравляю тебя, Ричардсон, ты заслужил это.

Голос моего научного руководителя, доктора Элмс — женщины, чье имя в академических кругах произносят с придыханием, — звучал тепло и по-матерински гордо. Она знала о моих... сложных обстоятельствах и всегда ценила моё упорство. В её руках лежал тот самый картон, свидетельство того, что годы в стенах этого университета прошли не зря.

Я принял диплом, ощутив под пальцами шероховатую фактуру обложки. Физически он был легким, но морально — тяжёлым, как свинец. Раскрыв его, я увидел строки, бьющие прямо в душу: Диплом с отличием. Степень доктора медицины по специальности «Психиатрия».

Моя улыбка вышла скромной, но на редкость искренней. В тот момент я верил в это всем сердцем.

— Спасибо, доктор Элмс. Это только начало.

— Да брось, Кертис, не скромничай! — Профессор Риззли, вечно краснолицый и громогласный, с силой хлопнул меня по плечу, едва не выбив драгоценную корочку из рук. — Ты людей насквозь видишь, парень! Такие, как ты, — на вес золота. Это не случайность, — он ткнул пальцем сначала в диплом, а потом мне в грудь. — Это дар.

Дар. Да. Тогда я верил и в это. Смотрел на эту бумажку, этот заслуженный трофей, выстраданный годами ночных бдений, сотнями часов зубрёжки, практикой в палатах среди сломленных духом, воющих от голосов в собственных головах. Тоннами книг и статей, написанных сухим, бездушным языком. Я видел в этом дипломе ключ. Ключ от всех замков, что люди вешают на свои души.

Я был готов спасать. Вытаскивать с самого дна.

— Сорок два...

Мой голос — хриплый выдох, разбивающий звенящую тишину просторной квартиры. Воздух здесь холодный, стерильный, пахнет остывшим металлом турника и одиночеством. С балкона тянется лёгкий сквозняк, но он не приносит облегчения, лишь заставляет моё потное тело покрываться мурашками.

— Сорок три...

Подтягивание даётся легче, чем гулкая пустота после боя. Легче, чем взгляд в остекленевшие глаза того, кого только что не стало. Мышцы спины тянутся и сжимаются, знакомое жжение — единственное, что кажется настоящим. Я чувствую, как напрягается каждый мускул, будто пытаясь сдержать что-то большее, чем вес собственного тела.

— Сорок четыре...

Когда-то я думал, что спасать — это про слова, про терпение, про то, чтобы слушать тишину между чужими фразами. Теперь я слушаю звенящую пустоту после выстрелов. И моё тело, каждый его жест, каждый рельеф — это уже не инструмент врача, а доспехи солдата. Доспехи, которые стали второй кожей.

— Сорок пять...

В зеркале напротив — отражение, которое я уже давно перестал узнавать. Не то чтобы чужое... просто другое. Плечи, которые могли бы нести больше, чем оружие. Руки, которые могли бы держать что-то хрупкое, не ломая. Но это «могли бы» осталось где-то там, за гранью выбора, который я сделал.

— Сорок шесть...

Движение вверх — плавное, почти невесомое, если не считать дрожи в напряжённых мышцах. Я задерживаюсь на секунду в верхней точке, чувствуя, как лопатки сходятся, будто крылья, которые никогда не расправятся. Воздух холодный, но тело горит.

— Сорок семь...

Ещё одно подтягивание. Ещё одно воспоминание. Тот, кем я был, смотрит на меня со стены — с того самого диплома, аккуратно вставленного в рамку. Он бы не узнал себя во мне. Не узнал бы эти руки, эти плечи, этот взгляд.

— Сорок восемь...

Жар под кожей, ровное дыхание. Всё под контролем. Всё, кроме мыслей. Они, как всегда, разбегаются туда, куда не следует. К тем, кого не спасли. К тем, кого пришлось оставить. К тем, кого больше нет.

— Сорок девять...

Последнее усилие. Руки дрожат от напряжения, но я не сдаюсь. Никогда не сдаюсь. Даже когда хочется. Особенно когда хочется.

— Пятьдесят...

Я спрыгиваю, и пол под ногами кажется невероятно твёрдым. Стою, опершись о колени, слушая, как сердце колотится в такт с тиканьем часов на стене. Вдох. Выдох. Все те же мускулы, та же сила, то же тело, которое должно было служить другой жизни.

Вхожу в ванную, и её размеры до сих пор кажутся мне нелепыми. Зачем одному человеку столько пространства? Наверное, тогда, в начале, я ещё позволял себе верить в призрачное будущее. Верил, что эти стены однажды согреются теплом другого дыхания, что это зеркало будет отражать не только моё одинокое отражение.

Ты жалок, Кертис.

Я помню разговоры с женатыми сослуживцами — их вечные жалобы на то, как жёны требуют больше места. Особенно в ванной. И вот я купил свою — огромную, холодную, с кафелем цвета морской глины. Как будто, заполнив пространство камнем и стеклом, можно обмануть пустоту внутри.

Включаю воду. Первые струи обжигают кожу ледяным холодом, и я невольно вздрагиваю. Тёмные волосы, тяжелея, падают на глаза, и я смахиваю их мокрой ладонью. Вода стекает по лицу, и пальцы нащупывают знакомый рельеф — шрам, что тянется от середины лба, рассекает левую бровь и сползает к скуле, будто чья-то рука провела черту между той жизнью и этой. Мой первый подарок от Specter Corps. Не диплом с отличием, не благодарность за спасённые жизни. Всего лишь шрам, вросший в плоть. Метка, которую я принял вместе с решением войти в мир Коула.

И теперь, глядя в зеркало, я вижу не врача, не того, кто лечит души. Вижу человека, чьё лицо стало картой неправильных выборов. А самая страшная ошибка — та, что не оставила шрамов на коже, но ноет глубже любой раны.

Выключаю воду и, не вытираясь, впиваюсь взглядом в запотевшее зеркало. Тот, кто смотрит на меня оттуда, — это я, но будто бы другой. Глаза, цвета стального лезвия, выдают усталость, которую не скрыть ни мощью плеч, ни упругим рельефом пресса. Они видели слишком много — слишком много того, что нельзя забыть.

Эта просторная квартира, эта огромная ванная... Всё это — попытка заполнить тишину, что с каждым днём становится всё громче. С каждым приказом, с каждым молчаливым кивком в ответ на безумие Коула. Но пустота лишь растёт, а шрам на лице напоминает: я остаюсь не из-за денег и не из-за страха. Я остаюсь из-за долга. Перед тем, кем Коул был когда-то. Перед тем, в кого он превратился — отчасти по моей вине.

Отворачиваюсь от зеркала. Пора одеваться. Снова натянуть на себя маску профессионала — солдата, друга, правой руки. Сделать вид, что всё в порядке. Но шрам, притаившийся на щеке, шепчет: ничего не в порядке. И, возможно, уже никогда не будет.

­­__________________________________________________________________________________

Мерзкий ветер задувает под воротник моей формы, он несет с собой запах сырости и плесени, смешавшийся с чем-то кислым. Может, горит пластмасса, может чья-то плоть. А может… разбитые надежды. Заброшенный завод в городе, что стал руинами развалившегося Союза, застряли в лимбе между прошлым и будущим. Этот гигант из ржавчины, бетона и стекла поглощал наше внимание. И смотрел будто бы в ответ, своими устрашающими, пустыми глазницами окон.

Задача до боли понятна и проста. Местный олигарх, чьи интересы явно простирались далеко за пределы любых законов, захотел монополизировать рынок. Обычное дело, избавиться от конкурентов. Как они там любят говорить… Если нет муки выбора, то людям легче жить, да?

«Зачистить объект» - так звучал приказ. Естественно, под «объектом» подразумевались люди. Все, кто находился на территории, куда пускал слюни наш заказчик. И плевать, что у этих людей есть семьи, друзья, родственники… Они – «объект».

Я смотрел на завод через бинокль. Где-то там, в этих бетонных лабиринтах, были люди. Может, такие же наемники, как мы. Может, просто охранники, работающие за гроши. Может, те, кого привезли сюда против их воли. Неважно. Приказ был чистым, безэмоциональным убийством. И я, с моим дипломом врача, дававшим клятву «не навреди», должен был обеспечить его выполнение.

Коул двигался бесшумной тенью, его силуэт сливался с сумерками. Он был сосредоточен, как хищник перед прыжком. Таким я знал его — блестящим тактиком, безжалостным воином. Таким он был до того, как его внутренние демоны начали побеждать. Видеть его таким — собранным, эффективным — было пыткой. Потому что это напоминало мне того человека, за которого я был готов умереть. И того монстра, которого я теперь вынужден был охранять.

И, блядь... Опять мои вечные внутренние терзания. Я презирал то, во что он превращался. Презирал себя за свое молчаливое соучастие. Я думаю об этом каждый ебанный день. И ничего не делаю. Останавливаюсь на рефлексии, страдаю, но бездействую.

Ты подлец, Кертис.

Но я также помнил Афганистан. Помнил, как он, рискуя жизнью, вытащил меня из-под шквального огня, когда я, зеленый лейтенант-медик, застыл в параличе от страха. Его хриплое «Шевелись, Док!» стало тем крюком, на который я попался. Долг. Братство. Искривленная благодарность.

«Шевелись, Док!»

Афганистан. Пыль, въевшаяся в лёгкие. Гулкий вой мины. Я видел, как падают другие, слышал их крики, но не мог пошевелиться. Тело стало тяжёлым, чужим комком плоти.

И тогда он появился из дыма и хаоса. Сержант Коул Мерсер. Он не кричал. Его голос был низким, спокойным и режущим, как лезвие.

— Ричардсон. Ты сейчас либо встанешь, либо я лично вынесу тебя отсюда как груду дерьма.

Его рука впилась в разгрузку на моей груди и рванула на себя. Он потащил меня к полуразрушенному зданию, где стонал раненый солдат. Пули щёлкали по стенам рядом, а он шёл, будто это была утренняя пробежка.

— Вот твой пациент, Док. Делай что должен, — бросил он, занимая позицию у окна.

Мои руки дрожали. Я ронял бинты. А Коул, не отрывая взгляда от улицы, говорил со мной. Чётко, безжалостно:

— Жгут выше. Сильнее. Не смотри на кровь, смотри на рану. Дыши, чёрт возьми, ровно. Ты врач, блять, а не салага.

Его голос был якорем. Он не давал мне сорваться. И в тот момент он был не человеком, а силой. Стихией, которая спасла меня. И к которой я, испуганный и благодарный, прилип, как репейник.

Твою мать. Приди в себя, ублюдок.

И сейчас, прижимаясь к холодной бетонной стене и готовясь снова идти за ним в ад, я чувствовал, как эти невидимые цепи сжимаются. Каждая пуля, выпущенная мной для его прикрытия, приближала тот день, когда его безумие вырвется наружу и поглотит очередную невинную душу.

«Керт, приём!» — его голос в наушнике прозвучал резко, возвращая к реальности.

— Прием, 0-1, — мой голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Статус?

— Да пиздец, скучно, прямо как в твоей стерильной хате! Неси свою задницу на позицию «Бета», будешь моими глазами.

«Будешь моими глазами». Да. Как всегда. Потому что я не могу отказать. Потому что предать его — значит убить последнее, что осталось во мне от того идеалиста с дипломом в руках. И потому что, если не я, то кто встанет между ним и той бездной, в которую он с каждым днем заглядывает все чаще?

Несмотря на внушительный рост и телосложение, я двигаюсь как тень. Бесшумно и быстро. В три шага мне удалось проскользнуть к точке «Бета», что находилась на втором этаже полуразрушенного цеха. Смердело так, что хотелось вырезать себе всю дыхательную систему. Густой, влажный, с примесью чего-то кислого и едкого. Возможно, где-то рядом разлагался труп.

Осмотрев местность, я не увидел то, что могло бы заинтересовать Коула. Только лишь кривые тени от еле светящихся фонарей, мусор, гонимый ветром.

— Прием, Хищник 0-2 на позиции «Бета». Чисто, — доложил я, прижимаясь губами к черному пластику рации.

— Эх, скучно, — голос Коула был искренне разочарованным. — Глухо, будто бы снова на патруле в глухой деревне. Сиди, Док, смотри в оба… А я пока найду себе развлечение.

Он произнес это так… хищно. Самодовольно, с привкусом грядущей охоты.

Я наблюдал за ним. Он идет не как солдат, а как гребанный хозяин этого мира. Всесильный, бессмертный. С прямой спиной, вальяжной походкой, будто гуляет по своему адскому поместью. Для Коула это никогда не было «просто контракт». Это игра, за которую платят огромные деньги. И благодаря ей… он может обеспечить себе самое главное — семью.

Семью в его больном понимании.

Коул заглядывает за каждую дверь, в каждый проем и угол, автомат небрежно болтается на ремне, словно он ему не нужен.

Он замирает. Я буквально чувствую как каждая мышца под его экипировкой напрягается. Это можно сравнивать с дикой кошкой, что замерла и прислушивается, где зашуршало травоядное. Так и он. Медленно оборачивается и не издавая лишних звуков, крадется к углу котельной.

Из-за груды ржавых конструкций показалась фигура. Молодой парень в замасленной спецовке, лицо его было бледным от ужаса. Он пытался спрятаться, прижавшись к стене, но его предательски трясущиеся руки выдавали его с головой.

Коул не спешил. Он приближался к нему мерными, почти ленивыми шагами, наслаждаясь моментом. Охотник, знающий, что добыча уже в ловушке.

— Нет… пожалуйста… — донесся до меня сдавленный, полный отчаяния шёпот.

Коул что-то сказал ему в ответ. Тихим, спокойным голосом, каким говорят с детьми или с животными. Я не разобрал слов, но по тому, как парень затрясся сильнее, понял — это не были слова утешения.

Парень резко дёрнулся, попытался бежать. Это была ошибка.

Коул среагировал мгновенно. Не выстрел. В его руке, словно из ниоткуда, появился нож. Короткий, яростный взмах — и парень рухнул на колени, издав странный, захлёбывающийся звук. Потом безвольно повалился набок.

Я не отводил взгляд. Я был его глазами. И в этот момент я снова почувствовал тошнотворный привкус собственного бессилия. Я наблюдал. Я позволял. Я был соучастником.

— Керт, ты че, уснул? — голос Коула в наушнике вернул меня в настоящее. Мы всё так же были на заброшенном заводе, пахло смертью и ржавчиной.

— Нет. На связи.

— Отлично. Пора уходить, зачистка окончена. Пиздуй на точку сбора, братан.

Я оторвался от колонны, чувствуя, как затекли ноги. Спускаясь по проржавевшей лестнице, я снова увидел того молодого солдата из Афганистана. Его лицо слилось с лицом того парня, которого Коул зарезал здесь, минут двадцать назад. Оба — жертвы. И я в обеих ситуациях был всего лишь пассивным наблюдателем. Сначала из-за страха. Теперь — из-за долга.

Долг. Какое удобное слово. Оно оправдывает всё. Оно позволяет закрывать глаза на то, что твой спаситель медленно, но верно превращается в чудовище. Потому что предать его — значит предать того сержанта, который вытащил тебя из-под огня. Значит признать, что твоё спасение было оплачено чужими жизнями. И их счёт с каждым днём только растёт.

Мы шли к вертолёту. Коул шёл впереди, его поза была расслабленной, почти небрежной. Он что-то насвистывал, какую-то похабную песню. Я шёл сзади, глядя ему в спину. В ней не было и намёка на тяжесть того, что только что произошло. Для него это был просто рабочий день.

«Скольким девушкам... я позволю пройти через ад?»

Мысль пронеслась с новой силой. Маргарита была не первой. Она была просто самой... яркой. Самой долгой. И её судьба легла на мою совесть самым тяжёлым грузом. Я видел, как она менялась. Как гас её взгляд. Как она училась бояться. И я ничего не сделал. Потому что долг. Потому что братство. Потому что та самая, искривлённая, сука, благодарность. Я знал, знал ее судьбу! И в итоге...

Коул обернулся, поймав мой взгляд. Его глаза, голубые и ясные, смотрели на меня с лёгкой усмешкой.

— Что, Док? Опять в себе копаешься? — он хлопнул меня по плечу. Тяжело. По-дружески. — Расслабься. Всё прошло как по маслу. Никаких потерь.

«Никаких потерь». Для него те люди не были потерей. Они были «объектом». Мусором, который убрали.

— Да, — коротко ответил я, отводя взгляд. — Всё прошло отлично.

Я сел в вертолёт, пристегнулся. Коул устроился напротив, достал флягу, отпил и протянул мне. Я взял. Алкоголь обжёг горло, но не смог прогнать вкус пепла.

Я смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни города. Каждый огонёк — чья-то жизнь, чей-то дом. А я летел назад, в ад, который сам же и помогал строить.

Я — не правая рука. Я — сообщник. Каждый мой выстрел, каждое молчаливое согласие — это кирпич в стене его безумия. Самый страшный вопрос даже не в том, скольким я позволю пройти через ад. А в том, когда признаю, что сам давно в аду. И что мой долг — не спасать того, кто когда-то спас меня, а остановить монстра, в которого он превратился.

Но не сегодня.

Сегодня я снова промолчу.

Потому что долг — это проклятие, которое сильнее страха. Сильнее совести.

Сильнее самой смерти.

ГЛАВА 8. ЗВОНОК, ИЗМЕНИВШИЙ ВСЕ

Джессика

«Мы стояли у перекрёстка, и между нами снова выросла невидимая стена»

- Джессика Майер.

Даллас явно на нас обиделся. С начала сентября солнце уже сдулось, будто его и не было. Вместо него — бесконечная хмарь, дождь и серое небо, нависшее стальным колпаком. Сегодня, слава богу, хоть немного отпустило. Парк в такую рань почти пустой — только я, пара фанатиков с собаками и стайка воробьёв, дерущихся за крошку.

Мои кроссовки отбивают чёткий ритм по асфальту, а прохладный воздух обжигает лёгкие — то самое чувство, ради которого стоит тащить себя с кровати в семь утра. Рыжий конский хвост хлещет по спине. Бег — моя личная медитация. Единственное время, когда в голове нет места тактикам, конспектам и вечному внутреннему занудству капитана.

В наушниках обычно у меня играет что-то бодрое и безмозглое, чтобы не отвлекало. Но сегодня...

«...Я не мог больше себя сдерживать. Меня пьянило в ней всё — запах кожи, изгиб талии, этот чёртов смех, то, как непослушные пряди падают на глаза... Я должен был заставить её полюбить меня.»

Грубый, низкий голос диктора вгрызается в мозг. И мурашки по коже — чёрт возьми, точно не от холода.

Дыхание ровное, стабильное, а вот мозг отключился напрочь. Просто бегу, и всё. Аудиокнига накручивает обороты, подбираясь к той самой сцене, и я полностью ушла в неё. Так что столкновение плечом к плечу вышибло меня из колеи по-настоящему.

— Чёрт возьми! — уже собралась разразиться тирадой, отскакиваясь на метр, но тут же заткнулась.

Передо мной была Кейт.

— Блядь, Кейт, прости! — ринулась к ней, она оперлась ладонью о землю, а я помогла ей подняться. На ней был такой же спортивный костюм и кроссовки. Видимо, тоже решила размяться.

Она одарила меня усталой улыбкой, отряхнулась и покачала головой.

— Всё в порядке, Джесс. Ничего страшного.

Мы стояли секунду в неловком молчании. Я вытащила наушники.

— Не думала, что встречу тут кого-то из команды, — проговорила я, всё ещё пытаясь отойти от шока и остатков того голоса в ушах.

— Я тоже, — её голос прозвучал тише, чем обычно. Но в нём не было привычной дрожи. — А ты... часто бегаешь тут?

— Каждое утро, когда погода не совсем говно, — я ухмыльнулась. — Это как перезагрузка. Иначе свихнусь от всей этой учёбы и тренировок.

Кейт кивнула, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Понимаю. Иногда кажется, что голова вот-вот взорвётся.

Мы снова замолчали, но на этот раз тишина была не такой неловкой. Я заметила, что она выглядит... спокойнее. Не такой измождённой, как обычно после тренировок.

— Слушай... — начала я, неожиданно для себя. — Может, пробежимся вместе?

Сейчас как обычно буркнет «нет» и убежит, — промелькнуло в голове. И от этой мысли стало как-то... обидно.

Она удивлённо подняла брови, потом её взгляд смягчился.

— Давай. Только... я не очень быстро бегаю.

Губы сами растянулись в дурацкой, но искренней улыбке. Чёрт возьми, она согласилась.

— Да без проблем! — махнула я рукой, стараясь скрыть неожиданный прилив радости. — После вчерашних нагрузок мне только так и надо.

Мы побежали рядом, и странное дело — тот самый голос в наушниках вдруг показался мне уже не таким уж захватывающим. Реальность, оказывается, могла быть куда интереснее.

Холодный ветер продолжал бить в лицо. Мы в одном темпе бежали мимо людей, что редко встречались, иногда поглядывали на красивый, хоть и пасмурный пейзаж центрального парка Далласа. Тишина была умиротворяющей, но стала давить на мозг. Ни один мускул на лице Кейт не дрогнул, словно запрограммированный персонаж в игре, выполняющий определенную функцию. Хоть румянец появился на бледных щеках от напряжения и морозного воздуха.

— Я довольно часто здесь бываю, но ни разу не видела тебя.

Кейт на секунду помрачнела, но тут же встряхнула головой, словно отгоняя наваждение.

— Сегодня первый день. Терапевт посоветовал. — Она на мгновение задумалась. — Знаешь... это лучше, чем просто лежать и слушать тишину.

Меня слегка перекосило от такой внезапной откровенности. Но странно — не отвернуло, а наоборот, обрадовало. В её голосе не было ни капли жалости к себе, просто сухая констатация факта. Без прикрас.

И тут меня осенило. Мы ведь... никогда по-настоящему не разговаривали. Вот так, просто. Одни мои команды на площадке да её вечное «всё нормально» в ответ.

— Ага, понимаю... Когда от скуки или вечных мыслей начинаю сходить с ума, просто выбегаю из дома, вставляю наушники, включаю музыку и несусь, пока ноги не отвалятся.

Да, я слукавила. Не буду же я позориться и признаваться, что вместо музыки у меня в ушах голос диктора, нашептывающий грязные романы про сталкеров. Нет уж, это мой маленький, постыдный секрет.

Мы свернули на аллею, где кроны деревьев смыкались над головой, создавая зелёный тоннель.

— Знаешь, — Кейт нарушила тишину, и голос её прозвучал приглушённо, — я всегда думала, что ты меня терпеть не можешь.

Я чуть не споткнулась о собственные ноги.

— Что? С чего вдруг?

— Ну... — она отвела взгляд, сосредоточенно разглядывая асфальт перед собой. — Я же вечно всё порчу. Сбиваю настрой. Ухожу в себя.

— Да ну, бред, — отмахнулась я, хотя внутри что-то ёкнуло. — Ты — наш секретный либеро. Без тебя мы бы «Экономисту» давно проиграли. Просто... — я запнулась, подбирая слова. — Иногда ты как будто не здесь. И это... пугает.

Она посмотрела на озеро впереди, и её улыбка потускнела. Словно я нечаянно ткнула пальцем в открытую рану.

— Иногда я и правда не здесь, — тихо призналась она.

Её откровенность приятным, но одновременно тяжёлым грузом легла на душу. Но я понимала — это первый шаг. Изрядно выдохшись, мы плюхнулись на первую попавшуюся скамейку. Я порылась в кармане олимпийки и достала протеиновый батончик, разломив его пополам.

— Держи. Правило капитана — всегда иметь при себе экстренный запас глюкозы.

Она взяла половинку, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. Её холодные пальцы на секунду коснулисьмоих.

— Спасибо, Джесс.

— Не за что, — я ухмыльнулась, пряча внезапную неловкость. — Если честно, я думала, ты откажешься бежать со мной.

— Я и сама думала, что откажусь, — она медленно развернула обёртку. — Но... передумала.

Мы сидели и молча жевали, глядя на озеро. И это молчание было удивительно... комфортным. Никакого напряжения, никаких неловких пауз. Просто два человека, делящие тишину.

Вдоволь наглядевшись на воду, мы одновременно поднялись. И тут моя либеро неожиданно, с тихим смешком, сказала:

— Это был лучший завтрак за последние полгода.

Я уставилась на неё, хлопая ресницами, а на моём лице расплылась такая же дурацкая улыбка.

— Половинка батончика?

— Нет, — она покачала головой, и взгляд её стал серьёзным. — Нормальный разговор.

Меня будто волной окатило. По спине побежал холодок. Она сказала это так... обречённо. Будто это и правда была единственная её радость за долгое время.

Пока мы шли к выходу из парка, я решила рискнуть — раз уж она согласилась побегать, может, согласится и на большее?

— Слушай... Мы сегодня с девчонками собираемся на ночёвку к Мии. — я поджала губы, замирая в ожидании ответа. — Будем сплетничать про твоего брата. Он, кажется, совсем потерял голову от нашей горячей испанки.

Кейт задумчиво обвела взглядом парк, потом посмотрела на меня. В её глазах читалась настоящая внутренняя борьба — желание против привычного страха.

— Знаешь что? Да. Я с радостью, — выдохнула она, и в голосе прозвучала искренняя решимость.

— Супер! Тогда... — я уже собиралась выпалить адрес, как из кармана Кейт раздался настойчивый звонок. Она поморщилась, с извинением глянула на меня и поднесла телефон к уху.

— Да, мам. — Её голос вмиг стал деревянным, почти строевым. Я знала, что она из семьи генерала, но не думала, что это так на ней сказывается. Дэниел-то вон — тот ещё гуляка.

— Мне обязательно... да, я поняла. Да, я скоро буду... — она будто хотела возразить, но тут же сдалась. Просто кивнула, словно мать видела её через экран. Лицо её снова омрачилось — тем самым привычным, закрытым выражением, с которым она ходила всегда.

— Прости, Джесс... — она сунула телефон в карман. — Кажется, сегодня даже судьба против меня.

Я почувствовала, как восторг внутри меня лопнул, как мыльный пузырь. И она это видела — в её глазах читалось такое же разочарование.

— Всё серьёзно? — не удержалась я. — Если не секрет, что случилось?

Кейт махнула рукой и устало фыркнула — жест, который я видела у неё впервые.

— Обычный семейный ад. Родители на совещании, а к вечеру ждут «важных гостей». — Она сделала воздушные кавычки, и в её голосе прозвучала неприкрытая горечь. — Нужно, чтобы дом сиял, стол ломился, а дочь генерала улыбалась и молчала. Стандартная программа.

Мы вышли за ворота парка, и утренняя идиллия начала таять на глазах. Но я не сдавалась.

— Погоди, какие ещё гости? — не удержалась я, ловя её за локоть. — К вам президент что ли приезжает? Или папа Римский?

Кейт горько усмехнулась, и в этом звуке было столько тоски, что мне стало не по себе.

— Хуже. Какие-то деловые партнёры отца, — она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — С важными лицами и скучными разговорами о деньгах и политике. Мне даже имён их запоминать не обязательно — всё равно через месяц будут новые.

— И что, ты обязана там быть? Можешь же сказать, что плохо себя чувствуешь!

Кейт посмотрела на меня с такой усталой жалостью, будто я предложила ей полететь на Луну.

— Ты не понимаешь, Джесс. В нашем доме «плохо себя чувствую» — не оправдание. Это признак слабости. — Она произнесла это с такой автоматической отрепетированностью, будто цитировала семейный девиз, выученный в детстве. — Моя роль — надеть правильное платье, улыбаться и вовремя исчезнуть.

Мы стояли у перекрёстка, и между нами снова вырастала эта невидимая стена — между моим миром, где можно притвориться больной, чтобы не идти на скучную вечеринку, и её, где каждое движение — часть чьего-то сценария.

— Ладно, — вздохнула я, сдаваясь. — Но если что... если станет совсем невмоготу, сбегай к Мие. Хоть в полночь. Дверь открыта. Мы тебе и пижаму найдём, и спальное место.

Она снова улыбнулась — на этот раз по-настоящему, и в её глазах блеснула та самая искорка, что я видела во время пробежки.

— Спасибо. Правда. — Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание добавила: — Может, в следующий раз повезёт.

Я смотрела, как она уходит, и в голове крутилась одна мысль: «Роль... Правильное платье... Вовремя исчезнуть...». Звучало это как-то слишком уж по-казённому. Как будто она не дочь, а статист в чьём-то спектакле.

Внутри меня поселилась тревога.

ГЛАВА 9. СЛЕПОЕ ПЯТНО

Глава 9. Слепое пятно

Кертис

День назад.

«Самые опасные люди — не те, кто кричит о своей силе. А те, кто молча надевает маску, чтобы защитить того, кто даже не знает его имени.»

— Джессика Майер

Виски был омерзительным. Дешёвая, жгучая бурда, что прожигала горло и оставляла на языке привкус жжёной пластмассы и тоски. Двух глотков хватило, чтобы понять — это не напиток, а наказание.

Бар погрузился в свою естественную среду — густой полумрак, призванный скрыть изъяны и придать мнимую таинственность уставшим лицам. Воздух был тяжёлым и липким, пропахшим перегаром, дешёвым парфюмом и человеческим потом. Грохочущий индастриал бил в набат, но не мог заглушить сборище голосов — визгливый, истеричный смех, пьяные споры, притворно-соблазнительные возгласы.

Каждый здесь играл свою роль, отчаянно пытаясь найти забвение, лёгкую добычу или хотя бы иллюзию мимолётной связи. А я сидел среди этого карнавала фальши, чувствуя, как моё собственное отражение в тёмном стекле бокала сливается с общим фоном упадка.

Коул восседал напротив, развалившись в кресле с видом полновластного хозяина. В этом аду из притворства он чувствовал себя как рыба в воде. Точнее, как волк, забредший на незапертую ферму, где стадо без пастуха блеяло, само подставляя шею под острый зуб.

Он не умолкал ни на секунду. Его речь лилась плавно и бархатисто, а на губах играла самая что ни на есть искренняя, обаятельная улыбка. Слушая его, можно было подумать, что он делится забавными историями с охоты или обсуждает планы на выходные.

Если бы не содержание.

— ...а тот, в красной бандане, — он кивнул в сторону невидимого мне человека из вчерашней зачистки, — так смешно упирался. Будто его крики что-то изменят.

Он сделал глоток своей отравы, и его глаза сияли чистым, незамутнённым удовольствием. Ни тени сомнения. Ни искры раскаяния. Лишь лёгкая, почти отеческая снисходительность к тем, кого он называл «некондицией».

— Понимаешь, Керт, в этом их главная ошибка, — продолжил он, отставляя бокал. — Они верят, что их страх, их мольбы имеют значение. Как будто Вселенная взвешивает чьи-то слёзы на незримых весах. Но Вселенная глуха. А я... — он улыбнулся ещё шире, и в его голубых глазах вспыхнул ледяной огонёк, — ...я просто исполняю её волю. Отсекаю слабое. Очищаю мир от тех, кто не заслужил в нём места.

Он говорил об убийствах, о стёртых с лица земли жизнях, с таким же лёгким сердцем, с каким кто-то другой обсуждает смену сезонов. И самое ужасное было не в его словах, а в той абсолютной, непоколебимой уверенности, что излучало всё его существо. Он не был монстром, прячущимся в тени. Он был пророком, возведшим свое безумие в ранг естественного закона. И в этом оголённом, лишённом всякой морали мире бара он был не палачом, а жрецом.

Я лишь кивал, вставляя односложные «угу» и «ага» в паузы его безумной проповеди. Разговор явно катился под откос, и я не хотел быть его пассажиром. Отодвинул от себя стакан — даже моего выносливого организма не хватило, чтобы принять эту отраву. Трезвость была моим последним бастионом, единственным щитом между мной и тем, что сидело напротив.

Коул же пил. Пил много, залпом, с каким-то яростным, почти ритуальным усердием. Он морщился после каждого глотка, словно глотал не виски, а жидкий огонь, но тут же снова подносил стакан к губам. Это был не способ расслабиться. Это было разжигание.

И чем больше градус копился в его крови, тем явственнее проступало скрытое. Тот самый монстр, что обычно дремал под маской харизмы и контроля, начинал шевелиться, потягиваться и требовать своей доли. Его смех становился громче и резче, взгляд — острее и беспокойнее. Он облизывал губы, и в его глазах загорался тот самый хищный, знакомый до тошноты блеск.

Монстр просыпался. А проснувшись, он требовал одного — игры. Новых масок для своей коллекции. Свежей глины для лепки. Ещё одной души, которую можно было бы размять в пальцах, как комок влажной земли, чтобы вылепить из неё своё очередное уродливое подобие семьи.

Его шрам на щеке дёрнулся, застыв в кривой, недовольной гримасе. Он водил по залу тяжёлым, стеклянным взглядом, и я чувствовал странное, уродливое облегчение. Он смотрел на них не как охотник, а как коллекционер, раздражённо отбрасывающий бракованные экспонаты. Ни одна из этих девушек — нет, даже мысленно он бы не назвал их женщинами — не цепляла его внимания хоть на секунду.

Он фыркнул, и этот звук был полон такого леденящего презрения, что казалось, воздух вокруг нас покрылся инеем.

— Боже правый, ты только посмотри на это, — его голос был низким, ядовитым шёпотом, предназначенным только для меня. — Омерзительное зрелище. Ни одной... достойной. Ни искры, ни силы, ни чистоты. Одно сплошное розовое месиво, пустые куклы с намалёванными лицами. Ебаные пустышки.

Он откинулся на спинку стула, и его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели. В его пьяном взгляде читалось не просто отвращение, а глубокая, почти метафизическая обида на весь мир, который не мог предложить ему тот идеальный, вымышленный образ, что он выстрадал в своём больном сознании.

Он бросил на меня взгляд, и его лицо, секунду назад искажённое омерзением, мгновенно расплылось в добродушной, почти братской улыбке.

— Тебе же тоже не нравится, братан? — его голос снова стал тёплым и бархатным, будто мы просто обсуждали погоду.

Я отрицательно помотал головой, стараясь, чтобы в моём взгляде читалось то же снисходительное презрение. Я играл роль его отражения, второго хищника, с высоты своего опыта оценивающего скудность окружающего стада. Но если честно, все эти лица были для меня просто размытым пятном. Я не видел ни «пустышек», ни «шлюх». Я видел людей. Уставших, одиноких, ищущих хоть каплю тепла в этом ледяном мире.

Коул что-то ещё пробубнил себе под нос — пьяную, бессвязную тираду о «чистоте крови» и «гнилой морали». Потом, с трудом подчиняясь законам гравитации, он поднялся со стула, тяжело оперся на стол и похлопал меня по плечу. Удар был таким же увесистым и бесцеремонным, как и всё, что он делал.

— Ничего, братан, — выдохнул он мне в лицо перегаром и дешёвым виски. — Твоё одиночество тоже временно. Обещаю, найду и тебе твою малышку. Самую... послушную.

Он сказал это с таким видом, будто вручал мне ключи от рая. С искренним восторгом в глазах, помутневших от хмеля, но всё ещё пронзительных. В его извращённой системе координат это было высшим проявлением братской заботы.

Потом он развернулся и, слегка пошатываясь, направился к барной стойке, растворяясь в гуще тел и звуков.

И только тогда я позволил себе выдохнуть. Глубоко, с той самой болью, что сидела в рёбрах с тех пор, как я переступил порог своей пустой, нелепо большой квартиры.

Одиночество.

Коул считал его болезнью, которую нужно лечить, подбирая «материал» по своим лекалам. А для меня оно было проклятием, к которому я прикипел. Я ненавидел его. Ненавидел эхо в своих просторных комнатах, это молчание, которое гудело в ушах громче любого боя.

И теперь он, этот пьяный пророк насилия, обещал «вылечить» меня. Его лекарство было хуже любой болезни. Оно пахло страхом.

Женским страхом.

Я сидел и смотрел в свой стакан, чувствуя, как обещание Коула повисает в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Он нашёл мою самую слабую точку — ту самую, человеческую потребность, которую я в себе так яростно подавлял. И теперь он направит на неё всё своё больное внимание. Не чтобы помочь. А чтобы сломать и пересобрать по-своему.

Сделать бы ещё один глоток — и пусть этот бар, его пьяный хозяин, все эти притворные улыбки исчезнут вместе с сознанием. Но даже алкоголь не мог даровать такой милости. Он лишь затуманивал края реальности, оставляя в центре неизменной, жгучей пустоты.

Сквозь нарастающий гул в голове, сквозь грохот музыки, до меня добрался тонкий, робкий голосок, будто птенец, выпавший из гнезда.

— П-привет... Я... Лора...

Я медленно, будто сквозь плотную воду, поднял взгляд. Передо мной стояла девушка. Слишком молодая. Едва окончившая школу, если судить по округлым, ещё детским щекам и слишком наивному блеску в широко распахнутых глазах. Я сознательно удерживал взгляд на её лице, не позволяя ему скользнуть ниже. Видел, как её зрачки, расширенные темнотой и, возможно, страхом, скользят по моим чертам — останавливаются на шраме, на напряжённой линии губ. В её взгляде читалась не просто неуверенность — в нём была та самая, опасная искра наивного интереса к тому, что казалось ей «запретным».

...И тогда мои глаза, против воли, метнулись за её спину. У стойки бара, кучка её подружек — таких же юных, таких же размалёванных — подавляла хихиканье, наблюдая за нами. Они подталкивали друг друга, их взгляды были полны жестокого, стайного веселья. Они устроили это. Бросили самую беззащитную из своего выводка на заклание, словно на спор. И теперь ждали представления.

Мерзость.

— Слушай… ­— голосом уставшего ветерана, что старше этой девчонки почти в два раза, я хотел уже мягко послать ее, но…

Краем глаза я поймал движение.

Коул.

Он всё так же сидел за барной стойкой, ожидая свой очередной напиток, но его поза изменилась. Расслабленная небрежность исчезла, сменившись напряжённой собранностью хищника, учуявшего запах крови. Его взгляд, тяжёлый и прицельный, был прикован не ко мне, а к ней.

К Лоре.

Он изучал её с холодным, почти клиническим интересом — оценивал хрупкость костей, податливость молодой кожи, испуг в слишком широких глазах. Его губы медленно растянулись в знакомой до оскомины улыбке, но на этот раз в ней не было ни капли притворного братства. Это была улыбка голодного волка, увидевшего ягнёнка, отделившегося от стада.

Внутри всё оборвалось, сжалось в ледяной, болезненный ком. Инстинкт закричал: «Спасай!» Разум холодно констатировал: «Любое твоё движение против него — её смертный приговор. И твой тоже».

Я видел, как его пальцы постукивают по столешнице, отбивая неторопливый ритм. Видел, как его плечи напряглись, готовясь подняться. Он собирался подойти. Сейчас. Чтобы «познакомиться». Чтобы втереться в доверие своей убийственной харизмой. Чтобы увести её в ночь, из которой она не вернётся.

«Не сегодня, Коул.»

Мысль пронеслась обжигающей молнией, выжигая всё остальное — и страх, и отвращение, и жалость. Оставалась только ясная, холодная необходимость. Правила игры диктовал он. Значит, нужно играть.

Я повернулся к Лоре. Моё лицо, только что искажённое внутренней борьбой, расслабилось. Мускулы щёк привычно выстроились в ту самую, немного усталую, немного хищную ухмылку, которую я так часто видел на его лице. Я почувствовал, как маска прирастает к коже.

— Лора… — мой голос, который секунду назад готов был сорваться на предостерегающий шёпот, стал низким, обволакивающим, с лёгкой, притворной хрипотцой, выдавленной сквозь зубы.

Она вздрогнула, услышав эту перемену, и инстинктивно отступила на полшага. Идеально.

Я не стал ждать, пока её испуг перерастёт в панику. Моя рука, лежавшая на столе, плавно поднялась, и я похлопал ладонью по сиденью рядом со мной. Жест был не приглашающим, а властным. Приказом.

— Садись. Не стесняйся, — произнёс я, и в голосе моём зазвучали нотки, не терпящие возражений.

Она замерла в нерешительности, оглядываясь на своих подруг. Но те, увидев перемену в моём поведении, уже перестали хихикать. Они смотрели с замиранием сердца, как их подруга оказывается в ловушке, которую они сами и расставили.

Я не стал повторять. Просто поднял бровь, и этого оказалось достаточно. Она, словно ошпаренная, робко подошла и опустилась на край стула, сохраняя между нами жалкие сантиметры дистанции. Дрожь мелкими мурашками пробежала по её рукам.

Я медленно, демонстративно, положил свою ладонь ей на талию. Кожа под тонкой тканью платья была холодной. Я почувствовал, как всё её тело напряглось, превратившись в струну. Затем, без усилия, но и без возможности сопротивления, я притянул её ближе, сократив дистанцию до нуля. Она вжалась в меня боком, затаив дыхание.

Но я смотрел не на неё. Я смотрел через её плечо.

Прямо на Коула.

Наши взгляды встретились. В его глазах — удивление, быстро сменившееся одобрением, а затем и чистейшим, неподдельным восторгом. Он увидел то, что хотел увидеть: своего брата. Хищника. Человека, который наконец-то перестал бороться с природой и взял то, что ему причитается.

Он медленно поднял руки в шутливом жесте капитуляции, его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке. Он явно, почти театрально, кивнул мне, его губы беззвучно сложились в слова: «Она твоя».

Правило было нерушимым. Коул никогда не будет трогать то, что не было изначально его. А теперь она была «моей». Отмеченной. Взятой под защиту моего мнимого права собственности.

Я ответил ему едва заметным кивком, сохраняя на лице маску удовлетворённого охотника. Внутри же всё выло от бессилия и гнева. Чтобы спасти её, мне пришлось надеть его шкуру. Чтобы вырвать её из его пасти, мне пришлось притвориться, что я вожак этой стаи.

И самое ужасное было в том, что у меня это получилось. Слишком хорошо.

Я повернулся к Лоре. Её лицо было бледным, губы подрагивали. Она смотрела на меня, как кролик на удава — загипнотизированная страхом, не в силах пошевелиться.

Моя рука на её талии оставалась неподвижной, тяжёлой и властной. Я удерживал её там, на безопасном расстоянии, не позволяя себе ни на миллиметр опуститься ниже. Эта точка соприкосновения была границей, барьером, который я не мог и не хотел пересекать. Я чувствовал под пальцами тонкий стан, хрупкость, которая вызывала во мне не желание, а щемящую, почти отеческую тревогу. Ей восемнадцать, не больше. А я… я никогда не приму партнершу, которая моложе меня на столько, что между нами пролегает пропасть из двух десятилетий и совершенно разных жизней. Мысль о таком неравенстве, о такой уязвимости, была отвратительна.

Но спектакль требовал жертв.

Я наклонился к ней. Медленно, нарочито неспешно, давая ей и ему прочувствовать каждый градус сокращающегося расстояния. Мой взгляд скользнул по её щеке к мочке уха, туда, где золотистые детские волоски смешивались с запахом дешёвых духов.

Мои губы оказались в сантиметре от её кожи. Я чувствовал исходящее от неё тепло и дрожь.

— Красивое имя… — прошептал я. Мой голос был нарочито низким, обволакивающим, он вибрировал в тишине, что установилась между нами, словно заменяя собой грохот музыки. Я вложил в него всё, чему научился за годы наблюдения за Коулом — лёгкую насмешку, намёк на одобрение, тень опасности. — …Тебе идёт.

Она беззвучно выдохнула.

Я отклонился назад, чтобы видеть её лицо. На её щеках проступил румянец, глаза были по-прежнему полны смятения, но в них уже не было желания сбежать.

Я снова бросил взгляд на Коула. Он наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием, попивая свой виски. Его план сработал. Его ученик превзошел ожидания.

Игра в кошки-мышки только началась, и от моего следующего хода зависела не просто её честь, а её жизнь.

— Спа-си-бо... — её голосок сорвался, разбившись о внутреннюю дрожь. Она пыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое, нервное подёргивание уголков губ. Её взгляд метался, цепляясь за всё вокруг — за пятна на столе, за блики на стакане, за тени в углу, — лишь бы не встретиться с моим. Словно прямой контакт мог её испепелить. — Я... как... твоё имя?

Я видел, как предательски вздрагивает её кадык при каждом глотке воздуха. И представил на её месте другую. Любую из тех, что уже прошли через частную мясорубку Коула. Представил этот же испуг, умноженный на тысячу, в глазах, которые уже ничего не видят.

— Кертис, милая, — произнёс я, и мой голос прозвучал нарочито бархатно, с лёгкой, дразнящей хрипотцой, будто мы делились какой-то своей, особой тайной. Я наклонился чуть ближе, сокращая и без того ничтожную дистанцию, позволяя ей ощутить исходящее от меня тепло и скрытую угрозу. — А тебе какое дело? Уже решила, как назовёшь наших детей?

Стыд, смущение, дикий, животный испуг — всё смешалось в один коктейль.

— Тут так шумно, да? — продолжал я, мой взгляд скользнул по её раскрасневшимся ушам, затем медленно, оценивающе, вернулся к её глазам. Я наконец разглядел их цвет — серо-зелёный, как мутное море в пасмурный день.

— Музыка оглушает. Воздух спёртый. Не могу даже толком рассмотреть, какая ты красивая.

Я ловко поймал её взгляд и не отпускал, заставляя тонуть в этой липкой паутине лжи и игры. Её зрачки были расширены, и в их глубине читалось полное подчинение и растерянность.

— Может, выйдем подышать на улицу? — предложил я, и в голосе моём зазвучали обертоны заговорщицкого намёка. Я чуть приподнял брови, взгляд стал томным, обещающим. — Тише. Свободнее. У меня тут тачка скучает на парковке. Я обещаю, будет интересно.

Последнюю фразу я произнёс почти шёпотом, вложив в неё всю ту двусмысленность, которую только можно себе представить.

Она замерла, её дыхание застряло где-то в груди. В её глазах боролись инстинкт самосохранения и пьяное любопытство, подогретое моим спектаклем. Я видел этот внутренний поединок, видел, как страх понемногу отступает, уступая место чему-то более опасному — доверию к тому, кто казался ей сейчас меньшим из зол.

И всё это время я чувствовал на себе тяжёлый, одобрительный взгляд Коула, прожигающий спину. Он видел, как я мастерски веду свою добычу. И он аплодировал мне стоя, даже не вставая с места.

Под его прицельным взглядом, тяжёлым и одобрительным, как поглаживание по голове перед казнью, Лора покорно поплелась за мной. Её крошечная фигурка, едва доходившая мне до груди, казалась совсем хрупкой на фоне моей тени, поглотившей её целиком.

Она на мгновение оглянулась, бросив последний взгляд в сторону своих подруг. Но те уже растворились в полумраке и гуле музыки, превратившись в безразличные силуэты. Их вечер продолжился. Игрушка, которую они бросили в клетку, их больше не интересовала.

Я повёл её не к главному выходу, а к чёрному — узкому, плохо освещённому коридору, пахнущему хлоркой и затхлостью, что вёл мимо зловонных туалетов. Коул, всё ещё сидевший за столиком, проследил за нами взглядом. Когда я бросил на него последний взгляд через плечо, он подмигнул и сделал откровенно неприличный жест, ясно давая понять, что, по его мнению, меня ждёт дальше.

Я в ответ мельком, по-братски, усмехнулся ему, изображая понимающего собутыльника, и тут же рванул за собой дверь, скрываясь с добычей в прохладной темноте переулка.

Воздух снаружи ударил в лицо, как ушат ледяной воды. Он был резким, чистым и безжалостным. И в тот же миг с моих плеч свалилась невидимая тяжесть.

Когда я опустил ее руку, моё лицо было другим. Маска «хищника» испарилась, обнажив усталые, обветренные черты. Взгляд, ещё секунду назад игриво-опасный, теперь был плоским и потухшим, как пепел после пожара. Я посмотрел на неё, на эту перепуганную девочку, которая смотрела на меня, всё ещё ожидая продолжения игры.

— Всё, — мой голос прозвучал хрипло и устало, без единой нотки прежнего бархатного тембра. — Представление окончено.

Она заморгала, не понимая.

— Звони родителям, — сказал я коротко, выуживая из кармана пачку сигарет. — Скажи, что заблудилась. Или что подруга напилась. Неважно. Просто чтобы за тобой приехали. Сейчас же.

— Ч-что? — её голосок прозвучал тонко и потерянно. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалась не просто непонимание, а полный отказ осознать происходящее.

Во мне что-то ёкнуло — не злость, а тягостное, усталое раздражение.

— Я сказал, звони родителям, — буркнул я, и мой голос прозвучал резко, почти по-отцовски сурово. Я скрестил руки на груди, бессознательно приняв позу недовольного взрослого. Эта роль была отвратительна, но она была безопаснее. Лучше уж выглядеть в её глазах уставшим, брюзжащим занудой, чем позволить ей и на секунду подумать, что её доверие ко мне было чем-то иным. — Скажи, что тебя нужно забрать. Они ведь не знают, где ты, верно?

Последнюю фразу я всадил как отточенный нож, целясь в самое больное место. Я видел, как мои слова достигают цели. Видел, как пьяный туман в её глазах стал рассеиваться, уступая место медленному, леденящему ужасу.

Она обернулась. Её взгляд скользнул по грязной кирпичной стене, по тёмному, зияющему провалу чёрного входа. И тогда её руки — те самые, что всего минуту назад робко теребили край куртки, — затряслись. Сначала едва заметно, а потом всё сильнее. Дрожь перекинулась на плечи. Она смотрела на эту дверь, словно видя в ней портал в самое пекло.

Медленно, почти невероятно медленно, она потянулась к своей маленькой сумочке. Молния заедала, и ей пришлось дёрнуть её несколько раз, прежде чем она поддалась с тихим, скрипучим звуком. Её пальцы, всё ещё трясущиеся, пошарили внутри, нащупывая знакомую форму. Наконец, она извлекла телефон. Розовый чехол, украшенный блёстками, выглядел нелепо и пронзительно грустно в этом тёмном переулке, в её дрожащих руках.

Она попыталась разблокировать его. Палец скользнул, не попав в цель. Вторая попытка. Снова мимо. На третьей раз дрожь немного утихла, будто всё её существо сосредоточилось на этом единственном, простом действии. Она прикусила губу, и на экране, наконец, вспыхнул домашний экран.

— Алло... пап... — её голос сорвался на самом первом слове, превратившись в жалобный, виноватый скулеж. На том конце провода послышался мужской голос — не сердитый ещё, но уже напряжённый, настороженный. Время было не слишком позднее, так что он ответил быстро.

— Ты можешь... забрать меня? — выдохнула она, и в этой фразе был весь её мир — страх перед родительским гневом, стыд, облегчение от того, что её услышали.

Я стоял, курил и смотрел в темноту, слушая этот односторонний разговор. Как же подростки боятся родителей, — промелькнула во мне горькая мысль. Они дрожат от голоса отца, от материнского взгляда, от мысли о наказании. Но они даже не понимают, не ценят этого благословенного страха. Они не знают, какое это благо — когда тебе есть кому звонить. Когда в мире есть хотя бы один человек, чей гнев вызван заботой, а не холодным расчётом. Когда у тебя есть дом, куда можно вернуться, а не пустая, звонкая квартира-склеп.

Разговор был коротким, обрывистым. Она что-то бормотала в ответ на вопросы, кивала, потом просто сказала: «Да. Жду.» и бросила телефон в сумку, словно от греха подальше. Молния застегнулась с резким, финальным звуком.

В этот момент из-за угла, из того самого чёрного входа, повалила кучка шпаны. Пьяные, громкие, с сигаретами в зубах и пустыми глазами. Их смех, резкий и непристойный, прорезал ночную тишину. Лора вздрогнула, как от удара током. Её испуганный взгляд метнулся к ним, а потом — ко мне. Но в её глазах теперь не было того гипнотического страха, что был в баре. Не было и намёка на пьяное любопытство или смущённое влечение. Она смотрела на меня так, как смотрит потерявшийся ребёнок на внезапно появившегося полицейского. С надеждой. С доверием. С обретённым, хрупким чувством безопасности. Слава богу.

Я сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о подошву ботинка.

— Не бойся, — сказал я, и мой голос снова был ровным, усталым, но теперь в нём не было ни капли притворства. — Я сначала должен убедиться, что тебя отец заберёт. Я подожду с тобой.

Я отошёл на несколько шагов в сторону, к стене, давая ей пространство, но оставаясь в поле зрения — и её, и любой приближающейся машины. Я был её щитом сейчас. Молчаливым, неловким, но щитом. И в этой роли, как ни парадоксально, я чувствовал себя менее фальшиво, чем в любой другой за последние годы. Я не спасал её. Я просто возвращал на место выпавший из гнезда птенец, пока его не растоптали. И в этой простой, человеческой задаче было больше смысла, чем во всех контрактах «Specter Corps», вместе взятых.

Спустя минут десять, которые показались вечностью, в конце улицы вырос свет фар. Старый, видавший виды красный пикап резко притормозил у тротуара, грузно осев на подвеске. Дверь со скрипом распахнулась, и из машины буквально выпорхнул мужчина. Не вышел, не вылез — именно выпорхнул, всем телом выражая порыв тревоги.

Он был чуть старше меня, лет сорока пяти, в рабочей рубашке с закатанными до локтей рукавами, словно застыв на полпути между работой и сном. Его лицо, освещённое уличным фонарём, было бледным, а взгляд — не злым. Он был испуганным. Глубоко, до дрожи в пальцах, испуганным. Таким бывает взгляд, когда понимаешь, что твой ребёнок был в одном шаге от пропасти, о которой ты и не подозревал.

Я, до этого стоявший в тени, сделал шаг вперёд, к Лоре. Она инстинктивно придвинулась ко мне, и мы вместе пошли навстречу отцу. Я шёл не как её «ухажёр», а как свидетель, как страж, возвращающий потерянное имущество законному владельцу.

— Боже правый, Лора! — его голос сорвался на высокой ноте, в нём смешались облегчение, гнев и неподдельный ужас. Он схватил её за плечи, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы убедиться, что она цела, что это не мираж. — Ты же сказала, что идёшь к Марте на ночёвку!

Его взгляд, дикий и бегающий, скользнул по её лицу — по размазанной туши, по неестественному румянцу на щеках, по тому, как она не могла поднять на него глаза. Потом его глаза метнулись к зловещему чёрному входу в бар, месту с такой дурной репутацией в Далласе, что о нём в приличных домах говорили шёпотом. И, наконец, этот взгляд упёрся в меня.

Он замер, оценивая мою внушительную фигуру, шрам, усталое, ничего не выражающее лицо. Я видел, как в его глазах зажигается искра непонимания, а затем — холодный, родительский страх. Кто я? Тот, кто спас? Или тот, от кого пришлось спасать? В его напряжённой позе, в сжатых кулаках читался немой вопрос, полный подозрения: «Что ты делал с моей дочерью?»

Лора оторвалась от отца, её плечи всё ещё вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, словно захлёбываясь собственным стыдом, и сквозь слёзы, густо застилавшие её зрение, проронила:

— Пап... там девчонки... — её голос сорвался, и она снова сглотнула ком в горле, пытаясь выговорить самое горькое признание. — Послали меня... на спор...

Каждое слово давалось ей с невероятным усилием, вырываясь наружу рваными, болезненными кусками. Она смотрела в сторону тёмного переулка, словто там, в этой тьме, всё ещё маячили призраки её мнимых подруг, наблюдающие за её позором.

Но затем её взгляд, мокрый от слёз, медленно пополз ко мне. И в нём произошла едва уловимая перемена. Паника и стыд не исчезли, но к ним примешалось нечто иное — хрупкое, едва зародившееся понимание. Осознание того, что в этом кошмаре нашлась неожиданная точка опоры.

Она снова повернулась к отцу, её пальцы вцепились в его рубашку, ища защиты и прощения.

— Это Кертис... — она кивнула в мою сторону, и в её голосе, наконец, пробилась первая, слабая нить ясности. — Это он... заставил меня позвонить тебе...

Она не сказала «спас». Не сказала «помог». Слово «заставил» было выстрадано и выжжено в её сознании той немой сценой принуждения, что разыгралась в баре. Но в её глазах, когда она снова мельком взглянула на меня, читалась не ненависть к принуждению, а смутная, детская благодарность за этот жёсткий, но спасительный толчок обратно в реальность.

Отец Лоры мягко прикоснулся губами к её макушке, и в этом жесте было столько облегчения и прощения, что воздух, казалось, наконец сдвинулся с мёртвой точки. Его взгляд, до этого напряжённый и подозрительный, смягчился, растаяв под напором слез дочери и безмолвных свидетельств этой ночи. Он увидел то, что искал — в моей позе, в усталой линии плеч, в отсутствии какого-либо интереса в глазах, когда они скользили по его дочери. Он увидел не хищника, а такого же измотанного жизнью взрослого, который, вопреки всему, сделал то, что должен был сделать.

Он не сказал ни слова. Ни «спасибо», ни «кто ты такой». Просто шагнул ко мне, и его рука, шершавая и сильная, обхватила мою. Рукопожатие было не формальным, а крепким, почти судорожным — безмолвным мужским признанием, кратким и ёмким, как выстрел. В нём было всё: «Я понимаю». «Я в долгу». «Этот разговор окончен».

Лора, уже сидящая в пассажирском кресле пикапа, украдкой, исподлобья бросила на меня последний взгляд. Не испуганный, не влюблённый — виноватый. Словно она осознала всю глубину своей глупости и ту цену, которую за эту ночь заплатил не только её страх, но и моё спокойствие. Потом она отвернулась, уткнувшись лицом в стекло.

Её отец, обходя машину, на секунду задержался, встретившись со мной взглядом. Короткий, твёрдый кивок. Не прощание, а точка. Знак, что инцидент исчерпан. Дверь захлопнулась, двигатель взревел, и красный пикап медленно тронулся с места, поглощаясь ночью. Фонари выхватывали из темноты его блеклый кузов, пока он не растворился в потоке огней, не оставив после себя ничего, кроме гула мотора и тяжёлого, гнетущего чувства выполненного долга, которое не принесло ни облегчения, ни покоя.

Я вернулся в бар тем же путём — через чёрный вход, пахнущий отчаянием и хлоркой. Каждый шаг по липкому полу отдавался в висках тяжёлым стуком. Я знал, что меня ждёт. Коул потребует отчёт. Ему нужны будут грязные, унизительные подробности, которыми он сможет упиться, как дорогим виски.

Идя по тёмному коридору, я нарочито, на глазах у нескольких курящих у мусорных баков завсегдатаев, сделал несколько жестов, будто поправляю ремень и застёгиваю ширинку. Театр должен был быть убедительным до конца.

Я вышел в основной зал. Коул всё так же сидел у стойки, но теперь его поза выражала нетерпеливое ожидание. Он увидел меня, и его взгляд, острый и цепкий, сразу же отметил мою развязную походку и мои «последние штрихи». Он облокотился на стойку, его лицо расплылось в широкой, непристойной ухмылке.

— О, братан! — он громко рассмеялся, и его голос перекрыл грохот музыки. — Да ты в ударе сегодня! Ну что, как тебе эта малышка?

Я подошёл ближе, чувствуя, как по спине ползёт холодная слизь. Я фыркнул, изображая на лице брезгливость и разочарование — ту самую гримасу, которую он так часто корчил, говоря о «некондиции». От слов, которые я сейчас должен был произнести, у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Мне захотелось развернуться и врезать кулаком в стену. Или ему. Или самому себе.

— Хуйня, — выдохнул я с пренебрежением, опускаясь на соседний барный стул. Я сделал глоток из его стакана, морщась от вкуса дешёвого виски, но это было частью образа. — Слаба на передок. Размякла, едва начал. Сопли, слёзы, истерика.

Я посмотрел на него, вложив в свой взгляд всю ту ложную усталость разборчивого клиента, которому подсунули некачественный товар.

— Даже презерватив использовал, побрезговал, — добавил я с таким видом, будто сообщал о чём-то само собой разумеющемся, и махнул рукой, отводя взгляд. — Зачем такие нужны? Одни проблемы.

Коул закатился своим громким, лающим смехом, хлопая меня по плечу.

— Понимаю, братан, понимаю! — он всё ещё смеялся, его глаза блестели от удовольствия. — Первая всегда такая — нервная. Ничего, привыкнешь. Следующую найдём покрепче. Послушнее. Здесь вечно… один сброд. Надо найти новое место.

Он был счастлив. Счастлив, что я, наконец, «вошёл во вкус». Счастлив, что его ученик не просто последовал за ним, но и начал разделять его интересы. Он купился на эту грязную ложь, на этот спектакль, разыгранный среди вони и мрака.

А я сидел и чувствовал, как грязь его мира медленно, неотвратимо покрывает меня изнутри. Каждое произнесённое слово было ещё одной каплей яда, разъедающей душу. Но это была цена. Цена за то, чтобы в эту ночь хрупкая девочка по имени Лора уснула в своей постели, а не стала очередным экспонатом в коллекции Коула. И пока эта цена была хоть сколь-либо адекватна, мне приходилось её платить. Снова и снова.

Мы покинули это злополучное место, этот ад из притворного веселья и настоящей гнили. Я почти вёл Коула, придерживая его под локоть — он заметно перебрал, и его обычно чёткие движения стали размашистыми и неуверенными. Его тело было тяжёлым, инертным грузом, висящим на моём плече, воплощением той моральной тяжести, что давила на меня всю ночь.

Я втолкнул его на пассажирское сиденье своего «Доджа», и он грузно рухнул на кожу, бессвязно бормоча что-то о «слабых шлюхах» и «правильном выборе». Воздух в салоне быстро наполнился сладковатым перегаром и запахом его дорогого одеколона, смешавшимся в тошнотворный коктейль. Я завёл двигатель, и в тот же миг из кармана его кожаной куртки раздался настойчивый, вибрирующий звонок.

Коул с трудом сфокусировался, сгребая пальцами карман. Он вытащил телефон, его взгляд поплыл, пытаясь поймать бегающие по экрану буквы. С третьей попытки ему удалось разблокировать аппарат. Его губы растянулись в пьяной, кривой усмешке, лишённой всякой радости.

— Ну блять, — хрипло выдохнул он, тыкая пальцем в подсвеченный экран. — Эта ночь явно нам решила поднасрать до конца. Арден звонит.

Он принял вызов, и его лицо мгновенно преобразилось. Алкогольная влажность в глазах сменилась стальным блеском, голос выровнялся, став низким и уверенным, хотя лёгкая хрипота выдавала усилие.

— Да, генерал, рад слышать! — прозвучало так искренне, что можно было бы обмануться, не зная, что творится у него в голове. Его гримаса, однако, говорила о другом — о раздражении, прикрытом профессиональной вежливостью.

Я смотрел на дорогу, но вслушивался в каждый звук. Голос Ардена в динамике был ровным, металлическим, без эмоций.

— Ага, ну как же... — Коул кивал, глядя в потолок. — Всё прошло идеально, держим планку.

«Идеально». Слово повисло в салоне, тяжёлое и ядовитое. Идеально убили. Идеально стёрли жизни. Идеально выполнили грязную работу. Мой собственный спектакль с Лорой казался детской игрой по сравнению с этим холодным, оптовым убийством.

— Чёрт... завтра, да? — лицо Коула на мгновение исказилось, но он тут же взял себя в руки. — Да, конечно, буду. Ваша семья — моя семья, генерал.

Он произнёс это с такой лёгкостью, с такой отработанной, почти сыновней теплотой, что у меня похолодело внутри. «Ваша семья — моя семья». Он говорил о Хлое — амбициозной карьеристке, которая была для него слишком сильной и «взрослой», чтобы вызывать какой-либо интерес. И о Дэниеле — солдате, которого он, без сомнения, считал потенциальным конкурентом или, в лучшем случае, полезным инструментом.

Он закончил разговор и бросил телефон на торпедо. Машину наполнило тяжёлое молчание, нарушаемое лишь шумом двигателя. Затем он медленно повернул ко мне голову. Его глаза, ещё несколько минут назад мутные от выпивки, теперь были острыми и ясными. В них читалось нечто новое — не пьяный восторг, а холодный, стратегический интерес.

— Слышал? — его губы растянулись в ухмылке, лишённой всякой теплоты. — Завтра у нас семейный ужин. Генерал настаивает.

Я дернул уголками губ в подобии улыбки, чувствуя, как на душе появляется призрачное ощущение спокойствия. Хотя бы на один вечер этот монстр будет прикован к генеральскому столу, разыгрывая из себя примерного партнёра. Пусть Арден сам разбирается со своим «почти сыном».

— Я пас, Коул. Я не переношу этого старика.

Коул фыркнул, откинувшись на подголовник.

— Твоя потеря, братан. Его коньяк двадцатилетней выдержки того стоит.

Он закрыл глаза, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора. Я смотрел на убегающую в темноту дорогу, наивно полагая, что эта ночь, наконец, отпустила нас.

Если бы я только знал...

ГЛАВА 10. УЖИН

Кейт

«Он был первым, кто увидел во мне не диагноз. И это чувство — быть наконец увиденной — было настолько головокружительным, что я готова была простить ему всё. Даже тот холодок страха, что бежал по спине, когда он улыбался.»

— Кейт Арден.

Звуки «Лунной сонаты» стелились по особняку, моей единственной броней против тишины. Мягкий свет от торшеров обволакивал углы, превращая холодный блеск хрусталя в тёплые искры. Это был мой свет — не клинический, не парадный. Он прогонял призраков.

На кухне я готовила ужин — это был ритуал, а не привычная суета. Лёгкий стук ножа, шипение масла. Аромат тушёных овощей и мяса в медовой глазури вытеснял вездесущий запах полыни и антисептика. Это был запах жизни. В мышцах ног приятно ныло после утренней пробежки с Джессикой, и я ловила себя на том, что трогаю щёку — будто там остался отпечаток её смеха, чего-то лёгкого.

За окном начался дождь. Капли стекали по стеклу, искажая свет фонарей, превращая чёткий мир в акварельный пейзаж. Их стук влился в музыку, создавая живой ритм. Этот дождь был не изгоем, а союзником. Он отсекал особняк от мира, создавая внутри наш тёплый кокон из звуков, запахов и света.

И в этом коконе происходило чудо. Мой «сосед» — тот вечный шёпот в затылке, чувство чужого дыхания на шее — молчал. Не притих, а спал.

Это был один из редких моментов, когда я чувствовала себя дома. Не в музее или клинике. Не в клетке разума. Просто дома. В своём теле.

Я знала, это ненадолго. Скоро вернутся родители с их тяжёлым молчанием, проснётся «сосед» в затылке. Но сейчас, под музыку и стук дождя, можно было просто быть.

Этот хрупкий мир был создан из чётких действий: пузырьков на соусе, корочки на картофеле, симметрии приборов. Я была дирижёром этого тихого оркестра. Мой силуэт в тёмном платье мелькал между кухней и столовой — поправить салфетку, сдвинуть вазу. Каждое движение было заклинанием против хаоса. Пока я контролировала этот маленький мир, я была не Кейт Арден, дочь генерала. Я была просто Кейт.

Мои руки, натиравшие бокал на момент замерли. В идеальную ткань вечера — музыку, дождь, шипение плиты — врезался резкий звук. Дверной звонок. Не мягкий перезвон, а настойчивый, режущий слух. В спине выстроился ледяной хребет тревоги.

Я поставила бокал. Звук был слишком громким в новой тишине.

«Тихо», — приказала я себе, но сердце уже колотилось в висках. Взгляд на часы — на сорок минут раньше, чем полагалось.

«Чёрт», — беззвучно вырвалось у меня. Всё внутри сжалось. Я потянула край чёрного платья с открытыми плечами выше — внезапно оно показалось слишком лёгким, беззащитным.

Времени не было. Задержка — слабость. Я сделала глубокий вдох и заставила себя двинуться. Шаги по паркету звучали громко, как удары сердца, заглушая сонату. Свет люстры отбрасывал вперёд длинную, искажённую тень — тень хозяйки, дочери, безупречной картинки.

С каждым шагом «сосед» в глубине сознания начинал шевелиться, пробуждаясь от этого неправильного звонка.

Холодная латунь замка под пальцами стала единственной точкой опоры. Я натянула на лицо улыбку — гостеприимную и сдержанную.

Я распахнула дверь, и мир сузился до фигуры на пороге.

Мужчина. Один. Высокий, плечистый, заслонявший собой свет фонаря и пелену дождя. Моя дежурная улыбка внезапно сползла. Отец говорил: «будет несколько человек». А здесь стоял один-единственный незнакомец.

Но и на его лице читалось то же недоумение. Он смотрел на меня так, будто я была случайной прохожей в чужом доме.

Первой очнулась я. Воспитание сработало быстрее инстинкта.

— Здравствуйте! Проходите, пожалуйста, — мой голос прозвучал отточенно и чуждо.

Он колебался мгновение, словно проверяя ловушку, и переступил порог. Его присутствие в холле стало физически ощутимым — он занял слишком много пространства.

Пока он вытирал ноги, я наконец позволила себе разглядеть его.

Свет падал прямо на него. Небесно-голубые глаза. Неожиданно ясные, будто вымытые дождём. Они не улыбались. Они изучали.

И шрам. Чёткий, бледный, от скулы к углу рта, будто на этом лице начертили границу. Он не уродует, нет... Он довершает.

Я бы не сказала, что он до безумия красив. Красота — это что-то нежное, что-то для портретов в золочёных рамах. В нём было другое. Он источал энергию. Не яркую и жгучую, а тяжёлую, плотную, поглощающую. Как гравитация. От него исходила тихая уверенность, которая не кричала о себе, а просто была — как факт, как закон природы. Он вошёл, и мой уютный, выстроенный из света и музыки мир слегка дрогнул, будто под его весом просел пол.

— Ох, чёрт… — произнёс он наконец, и его голос оправдал всё первое впечатление. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, будто от давнего кашля или от привычки говорить сквозь зубы. Он не звучал, он обволакивал. Ласкал слух, даже когда в словах сквозила лёгкая растерянность. — Если честно, я подумал, что попал не туда. Это… точно дом генерала Ардена?

Он произнёс фамилию отца с лёгким вопросительным подъёмом, но не так, как это делают курьеры или мелкие просители — с подобострастием. Скорее, как человек, проверяющий координаты на карте, которую ему дал кто-то не слишком аккуратный.

— Вы ничего не перепутали, — я старалась держать голос ровным, но при этом дружелюбным, вкладывая в него всю ту лёгкость, которой не было внутри. Где-то под рёбрами зашевелился холодный червь сомнения.

Я прошла в глубь холла, и он последовал за мной, тяжёлый, уверенный шаг по мрамору звучал глухо, не так, как мои лёгкие, быстрые шажки. Краем глаза я ловила, как его взгляд — тот самый, аналитический, пронзительный — скользит по стенам, лепнине, запертым дверям кабинетов.

Я повела его не в холодную, парадную гостиную для приёмов, а туда, откуда ещё струился теплый свет и живой запах — на кухню. Здесь было безопаснее. Здесь пахло моим розмарином, запечённым мясом и сладковатой нотой моих вишнёвых духов, смешавшихся с паром от плиты. Здесь были знакомые предметы, мой мир. Здесь я могла хоть как-то дышать.

Он остановился, заполнив собой проём. Его взгляд, став целенаправленным и острым, обошёл комнату и вернулся ко мне.

— Дико извиняюсь за свою реакцию, — его голос звучал почти смущённо. — Просто, насколько я знаю… у генерала нет прислуги. Тем более… — он запнулся, взгляд скользнул по моим плечам, — …такой симпатичной.

Слова повисли в воздухе. Не комплимент, а констатация факта. «Погода дождливая».

— Вы родственница Арденов? — в его тоне появилась игривая нота. — А где Хлоя? Дэниел? Те самые наследники империи?

Вопрос ударил в самую трещину. Воздух вышел из лёгких разом. Отец не упомянул обо мне. Ни единым словом.

Внутри всё сжалось в ледяной ком. «Сосед» беззвучно усмехнулся.

— Да, сегодня у всех планы... — мой голос прозвучал ровно и бесцветно. — Хлоя на дежурстве. Дэниел в казарме.

Я отвернулась к плите, делая вид, что поправляю полотенце. Главное — не выдать взгляд. Не показать ту глухую обиду, что поднималась горьким привкусом во рту. Словно меня и не существует.

За спиной стояла наэлектризованная тишина. Я чувствовала его взгляд между лопаток.

— Я Кейт. Младшая дочь, — добавила я в пространство. Потом, собравшись, обернулась. Натянула вежливую улыбку. — А вы вот не представились.

Он стоял, прислонившись к косяку, с расслабленной уверенностью. Его глаза встретились с моими — без смущения, без извинений.

— Коул Мерсер, — произнёс он просто. Имя прозвучало твёрдо, как отчеканенная монета.

Оно ему подходило. Короткое. Звучное. Опасное. Оставляло вкус металла и тёмного леса. Чужое. И оттого ещё более притягательное. Он позволил имени повиснуть в воздухе, затем добавил с одобрительным удивлением:

— Генерал не говорил, что у него есть третий ребёнок. Похоже, самое главное сокровище под строжайшей охраной.

Я не ожидала этих слов. И уж точно не ожидала, что они так заденут — как прикосновение к онемевшему месту. Тёплая волна смыла на миг ледяной ком обиды. «Сокровище. Под охраной». В его устах это прозвучало не как насмешка, а как констатация факта. В этой прямолинейности было что-то приятное. Освобождающее.

Я потянулась к мини-бару, чувствуя, как его взгляд следит за каждым движением.

— Вы просто рано приехали... — заговорила я, пытаясь вернуть разговору лёгкость. — Не успела всё приготовить. Может, хотите выпить? Чай, кофе, виски?

Мне отчаянно хотелось увести всё в безопасное, проторенное русло. Музыка за спиной растворилась, стала просто фоном перед его сосредоточенным вниманием.

Он не ответил сразу. Его глаза скользнули по бокалу в моей руке, потом вернулись к моему лицу.

— Виски, — сказал он наконец. — Если это не будет слишком большой наглостью.

— Да что вы... — я автоматически повернулась к полке, взяла отцовскую бутылку с тёмно-янтарной жидкостью. — Он хранит его для особых случаев.

Налила, как делал отец для важных гостей, и протянула бокал. Лёд тихо зазвенел.

Он забрал бокал, его взгляд не отрывался от меня. Он оперся о кухонный островок и просто наблюдал. Не оценивал, как отец. Просто внимал. Как будто в мире не существовало ничего, кроме кухни, виски и меня.

Отпив, он издал удовлетворённый звук где-то в горле — низкий и тёплый, как мурлыканье крупного зверя.

— Твой отец знает толк, — констатировал он обычным голосом. И смотрел на меня не как на статиста в семейной пьесе. Просто как на человека. В этой простоте была разоружающая ясность.

— А где родители? Или у них тоже внезапные планы? — он отпил ещё глоток, и его губы дрогнули в непринуждённой, кривой улыбке. Искренней, как то самое мурлыканье.

— Они на совещании по поводу клиники... — начала я заученную отговорку. — Задержатся. Ещё раз простите...

Мой голос, вначале пытавшийся быть уверенным, к концу предательски дрогнул и сжался в шёпот. Стыд вспыхнул под кожей. Непорядок. Слабость. Опять.

Он будто почувствовал это кожей. Его улыбка не исчезла, но в глазах промелькнуло что-то мгновенное — не жалость, а понимание. Быстрое, как вспышка.

— Эй, малышка, всё в порядке, — его голос стал на полтона мягче, без панибратства. — Я подожду. Тем более в компании милой девушки.

Последнюю фразу он произнёс с игривой интонацией, и от абсурда ситуации — я, дрожащая в своём доме, он, утешающий меня с бокалом виски, — мы одновременно похихикали. На миг возникло странное ощущение — будто мы знаем друг друга сто лет.

Но смешок замер так же быстро. Он покачал головой.

— Чёрт, извини старика. Я веду себя как последний козёл. Если честно... семья генерала всегда была и моей семьёй тоже.

Он сделал паузу, его взгляд стал пристальным.

— А тут оказывается, у нас есть ещё одна дочка, — закончил он тихо. Не с вопросом, а с принятой к сведению констатацией. В его устах это не звучало как что-то лишнее. Звучало как неожиданное, но принятое дополнение.

Я не ответила. Воздух загустел вокруг этих слов. Но чёрт возьми… это было просто по-человечески приятно. Не «проблемная», не «младшая». Дочка. В его произношении это слово лишилось привычной горечи.

Я машинально заправила прядь за ухо. Щёки горели. Я опустила взгляд не от стыда, а от странного ощущения — будто меня только что признали членом клуба, о котором я не знала.

— Раз у нас есть время, расскажи о себе, — сказал он. Не требовал, а предлагал. Как будто в самом деле хотел знать.

Обычно такая просьба заставляла меня внутренне съёживаться. Но от Коула исходила другая энергетика. Острая, всё видящая — и в то же время создающая почти физическое ощущение безопасности.

— Мне двадцать, учусь на юрфаке… — слова полились сами, ровно и чётко. Во мне не было привычного зажима. Какая-то непривычная лёгкость наполнила грудь.

— Что ещё? — прямо спросил он, без пауз.

— Занимаюсь волейболом, играю в университетской лиге, — выпалила я, внутренне готовясь к привычному обесцениванию.

Но его реакция была иной. Его лицо озарилось.

— А я, если честно, гадал в уме, — признался он с лёгкой игривой нотой. — Волейбол или лёгкая атлетика.

Его взгляд, тёплый и оценивающий, скользнул по мне — не похабно, а с профессиональным интересом. Он видел не просто девушку в платье. Он видел плечи, привыкшие к подачам.

— У тебя прекрасная фигура, Кейт. Сильная. Собранная. Видно, что работаешь.

Эти слова прозвучали в тишине как откровение. Никто никогда не говорил о моём теле в таких терминах. «Хрупкая», «бледная» — да. Но «сильная»? Его слова задели глубоко внутри струну гордости. И от этого стало одновременно тепло и не по себе. Если он видит это, то видит, наверное, и всё остальное.

Воздух между нами, заряженный этой новой откровенностью, требовал продолжения.

— А вы? — спросила я тише, но без дрожи. Настоящий интерес пробивался сквозь осторожность. — Что вы о себе расскажете?

Мы стояли напротив друг друга, и только широкая, полированная столешница кухонного островка разделяла нас. Он облокотился на неё, его большие ладони легли на холодный камень. Его взгляд неотрывный, изучал моё лицо, будто оценивая искренность вопроса. И, кажется, остался доволен.

Он не стал уклоняться.

— Я владелец ЧВК.

Три слова.

ЧВК.

Частная военная компания.

Что-то из приглушённых разговоров отца за закрытой дверью. Смутное, далёкое, опасное.

Мои губы замерли в немом «о». Он… не просто партнёр. Теперь я понимала, зачем он здесь.

Он наблюдал за моим лицом. И в его глазах не было вызова — была настороженность, почти забота о том, какое впечатление это произведёт.

— Кейт… — его голос стал чуть глуше. — Я знаю, какие слухи ходят о частных армиях.

Он сделал паузу, ища мой взгляд.

— Но уверяю, я… — он запнулся, что было на него непохоже. — Я не такой.

Я поморгала, смущённо махнула рукой.

— Нет, боже мой, я ничего плохого не подумала…

Он почти облегчённо выдохнул. Улыбка, появившаяся у него в ответ, была искренней, тёплой и очень усталой.

— Хорошо… я рад.

Он провёл ладонью по лицу, грубым движением, словно стирая неловкость и глубокий, въевшийся налёт. Без своей защитной улыбки он выглядел измученным. Не физически — чем-то внутри. Сердце болезненно сжалось за него — странная жалость, смешанная с острым любопытством.

Его взгляд, ища опору, метнулся по кухне. И зацепился.

За небольшой букетик нежно-розовых роз в вазочке на подоконнике. Моя маленькая победа над ненавистной белизной.

Он наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло что-то, заставившее мою кровь похолодеть. Не опасность. Почти… узнавание.

— Ухажер? — спросил он тихо. В одном слове — и лёгкая ревность, и насмешка, и внезапная заинтересованность.

Я чуть не выронила стакан.

— Нет, — выдохнула я слишком резко и покраснела. — Я сама купила. Просто… чтобы не было так пусто.

Тишина за моей спиной стала густой. Я чувствовала его взгляд на затылке.

Затем я услышала, как он отставляет бокал. Звук был твёрдым, финальным. Его шаги приблизились. Он остановился в паре шагов.

— Розовые, — произнёс он наконец. Его голос был низким, задумчивым. — Цвет первой любви. Благодарности. Нежности. Гораздо лучше белого.

Я медленно обернулась. Он стоял, глядя на розы. Его профиль в полумгле был жёстким, но в уголке рта дрогнула невысказанная мысль.

— Они тебе идут, — добавил он просто, переводя взгляд на меня. В его голубых глазах не было жалости. Было холодное и точное признание. Он видел не просто цветы. Он видел жест. И одобрил его.

Воздух между нами стал сжиматься, становясь плотным и звонким, как натянутая струна.

Мы просто смотрели друг на друга. Его аура не давила теперь. Она обволакивала. Тёплой, тяжёлой волной, в которой умещались и лёгкость от смеха, и горечь его признаний, и это новое, щемящее понимание. Она давала опасное, хрупкое утешение. В том, что я не одна вижу абсурд этого дома.

Но, как всегда, всему хорошему приходит конец.

Из коридора, как удар топора по тишине, послышался взрывной голос отца:

— Чёрт возьми, долбанные либералы!

Мы с Коулом одновременно перевели взгляды на дверной проём. В этом синхронном движении была почти интимность. Мы оба ощутили, как наша хрупкая связь дрогнула. В наших взглядах, встретившихся на долю секунды, промелькнуло одно и то же чувство. Быстрое, как вспышка, и безмолвное, как вздох.

В проёме показалась мама с каменным лицом. За ней шагал отец, яростно набирая сообщение.

Но всё изменилось в одно мгновение. Как только его взгляд наткнулся на Коула, гневная маска сменилась неестественно радушной улыбкой.

— Сынок! — воскликнул он, шагая вперёд с распростёртыми руками. — Прости старика! Но ты, я вижу, не скучал!

Его взгляд, скользнув по мне, не задержался и на секунду. Всё его внимание было приковано к Коулу. «Сынок». Слово прозвучало фамильярно, грубо — уродливая попытка приближения, которую он никогда не позволял себе с нами.

Коул преобразился мгновенно. Всё человеческое, что было в нём секунду назад, испарилось. На лицо вернулась лёгкая, контролируемая улыбка делового партнёра.

— Джон, — его голос зазвучал бархатно и ровно. — Ничего страшного. Ваша Кейт оказала мне образцовый приём.

Он произнёс это с непринуждённой лёгкостью, вложив в слова нотку почти отеческой похвалы. Отец фыркнул одобрительно и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Удовлетворение — не мной, а тем, что я не подвела.

— А как ты думал? — отец хлопнул себя ладонью по груди. — Моё воспитание!

Коул издал короткий, хриплый смешок — не искренний, а тот, что положен в ответ на браваду. Я видела, как его глаза стали стеклянными. Он играл свою роль. Безупречно.

— Кейт, — отец рявкнул уже в мою сторону, тон снова стал властным. — Давай быстрее, накрывай на стол! Ярость пробуждает аппетит в мужчинах!

Я кивнула, опустив глаза. Механически принялась делать то, что было доведено до автоматизма. Мои движения были точными, выверенными, пустыми.

Отец, хлопнув Коула по плечу, направился к выходу.

— Пойдём, сынок, покурим. Обсудим кое-что на свежем воздухе.

Коул кивнул, бросив на меня последний, быстрый взгляд. В нём не было ничего личного. Только нейтральная вежливость гостя. Затем он развернулся и последовал за отцом.

В кухне осталась мама. Она не помогала. Она инспектировала. Её холодные глаза скользили по каждой вилке, каждому ножу. Воздух вокруг неё был стерильным и тяжёлым.

Затем, не глядя на меня, она произнесла ровным, не терпящим возражений голосом. Голосом главного врача, выносящего вердикт.

— Кейт.

Я замерла с графином в руках.

— Ты разговаривала с Коулом в первый и последний раз.

Её слова повисли в воздухе, не приказом, а приговором.

Но в этот раз что-то внутри дрогнуло — не привычное сжатие, а горькая, тлеющая искра. И слово сорвалось с губ прежде, чем я успела его удержать. Оно прозвучало тихо, но с непривычной твёрдостью.

— Почему?

Мать медленно обернулась, её движение было плавным, как поворот хирургического ланцета. Брови приподнялись ровно настолько, чтобы выразить не раздражение, а холодное недоумение перед внезапным сбоем в работе механизма.

Я продолжила, голос всё ещё дрожал, но в нём уже не было страха. Была выстраданная, почти наглая ясность.

— Мистер Мерсер показался мне… достойным собеседником. Он вёл себя прилично и был искренне интересен. Я не понимаю, что в этом неправильного.

Я сказала это и ощутила странное, головокружительное освобождение. Не потому что надеялась на понимание. А потому что впервые за долгое время слова, которые я произносила, были моими.

Мать не ответила сразу. Её взгляд, холодный и плоский, как лезвие, впился в меня. Она не подняла голос. Она его придавила, превратив в тихое, шипящее лезвие, которое резало воздух точнее любого крика.

— Потому что я так сказала.

В этих пяти словах не было объяснения. Не было логики. Не было ничего, кроме голой, абсолютной власти. Власти, которую не нужно обосновывать. Которая существует, как закон тяготения. И моё «почему» было не вопросом, а дерзкой попыткой оспорить саму гравитацию. Головокружительное освобождение, что секунду назад наполняло грудь, схлопнулось. Не от страха. От более горького чувства — от полного, оглушающего понимания. Я стояла не перед матерью, а перед стержнем, на котором держался весь этот дом, вся моя жизнь. Перед «потому что», у которого не было второй части.

_________________________________________________________________________________

Ужин превратился в странную, выхолощенную пантомиму. Мать сияла ледяной, отрепетированной улыбкой, превратившись из хирурга с ланцетом в изысканную хозяйку салона. Отец был полностью поглощён своими мыслями, его речь была тяжёлой, насыщенной мрачным энтузиазмом, словно он обсуждал не контракты, а священную миссию. Он резал мясо с тем же сосредоточенным видом, с каким, должно быть, изучал карты боевых действий. Я сидела, отведя взгляд в тарелку, но всем существом ощущала напряжённую, почти физическую ауру, исходившую с другого конца стола. Коул. Он откинулся на спинку стула с непринуждённостью хищника в зоопарке — поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась скрытая пружина. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу у горла, натягивалась на мощных плечах, когда он брал бокал.

Он почти не ел, медленно вращая вилку в пальцах. Его тяжёлый взгляд скользил между генералом и скатертью, будто он видел не ужин, а расстановку фигур на невидимой карте.

— Коул, — отец продолжал диалог. — Что там в итоге с Мексикой? Операция чистая?

Все замерли. Коул перестал вертеть вилку. Он поднял глаза — в них была абсолютная, ледяная ясность.

— Чистая, Джон. Не о чем беспокоиться.

Отец удовлетворённо промычал, кивнув, будто услышал об удачной поставке бумаги.

— Отлично. Значит, можем двигаться к следующему этапу. Швейцарский счёт ждёт.

— Ждёт, — коротко парировал Коул. Но прежде чем вернуться к отцу, его взгляд задержался на мне. Не ледяное касание, а нечто тёплое, почти одобрительное. Как будто мы делили маленький секрет посреди этого спектакля.

Мать мягко, но властно вернула разговор в безопасное русло, заметив наш безмолвный обмен.

— Кейт, кстати, на этой неделе закрыла сессию без пересдач. Правда, милая?

Я кивнула, но всё моё внимание было приковано к Коулу.

— Да, мам... Мне... закрыли один зачет автоматом, команду освободили в пятницу — у нас соревнования.

Мать поморщилась, отец бросил холодный взгляд. И только глаза Коула блестели.

— Ого, важное событие, Кейт, — его голос прозвучал тепло, перебивая натянутое молчание. — Наверное, вся семья придет поболеть за тебя, да?

Его слова повисли в воздухе, мягкие и колкие одновременно. Мгновенная тишина стала гуще.

Отец медленно поднял глаза, его брови сошлись в тяжёлую складку. По спине побежали мурашки — от жгучего, неловкого стыда. Коул ткнул пальцем в самую болезненную точку. В нашем доме не «болели».

— Ну, Кейт… она же знает, что у нас очень плотный график, — мать натянула стеклянную улыбку. — Мы, конечно, будем мысленно с тобой.

«Мысленно». Кодовое слово для «никогда».

И только Коул не отводил глаз. Его взгляд, тёплый и внимательный, был прикован ко мне. В нём было понимание. Глубокое, обжигающее понимание того, что он только что осветил прожектором пустое место.

— Жаль, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Я, например, помню, как моя мать, даже с двумя работами, всегда находила час, чтобы посмотреть, как я играю в бейсбол. Даже если я был запасным.

Мать побледнела. Отец перестал жевать.

А я смотрела на него, и в горле стоял ком. Он не просто понял.

Он заступился.

— Мистер Мерсер... — начала мать ледяным тоном, но он мягко поднял руку.

— Прошу прощения, Лидия. Просто услышал о соревнованиях и вспомнил, как это важно — чувствовать поддержку. — Он снова посмотрел на меня, и в его глазах горел живой интерес. — Так ты либеро, да? Защита. Самая ответственная позиция.

Он знал. Он запомнил.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Когда соревнования? — спросил он с искренним любопытством.

— В пятницу. В семь, — прошептала я.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему.

— Я приду, Кейт.

Он произнес это тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что слова прозвучали как обещание, высеченное в камне.

Затем его взгляд, всё ещё тёплый, медленно скользнул к моим родителям. В нём не было вызова. Была вежливая учтивость, скрывающая стальную волю.

— ...Родители ведь не будут против?

Я металась глазами от отца к матери, и боже, я никогда не видела такого выражения лица на их лицах. Он обезоружил.

Мать первой нашла голос. Он прозвучал тонко, как надтреснувший хрусталь.

— Мистер Мерсер, это… совершенно не обязательно. Мы ценим вашу занятость...

— Я не спрашивал, обязательно ли это, Лидия, — мягко, но неумолимо перебил он. — Я спрашивал, не будете ли вы против.Каждое его слово было ударом молотка, вбивающим гвоздь в гроб родительского равноправия. Он ставил их в ловушку.

Отец прокашлялся, его лицо приобрело оттенок вынужденного согласия.

— Ну, Коул, если ты… действительно свободен в пятницу... Мы, конечно, не против.

— Я всегда интересуюсь тем, что имеет потенциал, Джон, — ответил Коул, и его взгляд снова, на секунду дольше, задержался на мне. — А Кейт, как я вижу, полна потенциала. И не только на площадке.

Моя мать чуть не взорвалась от такой наглости, она все пыталась безмолвно достучаться до отца, но ничего не выходило. Это был выигранный раунд.

И я была чертовски восхищена этим.

Он поднялся, его движения были плавными и уверенными.

— Тогда договорились. Пятница, семь. Удачи в подготовке, Кейт.

______________________________________________________________________________

Коул под конец ужина с почтительным, но не лишённым собственного достоинства жестом пожал руку генералу, чей хриплый голос уже гремел в трубке нового звонка, и учтиво склонил голову в сторону матери, погружённой в бесшумное устранение следов трапезы с безупречной скатерти. Следуя неписаному протоколу, я проводила гостя в прихожую, где его куртка висела, как тёмная тень, на вешалке. Мои пальцы, почти не дрожа, сняли её и протянули ему.

Именно тогда, в полумраке холла, под приглушённый гул отцовских разборок и тихий звон фарфора из столовой, он наклонился ко мне. Не нарушая дистанцию, но сокращая её до интимного, почти невидимого зазора, через который просочился его шёпот — низкий, наполненный беззастенчивым, весёлым озорством.

— Можно тебя украсть на пять минут?

Атмосфера вокруг нас словно сгустилась, наполнившись внезапной, запретной возможностью. Это было не предложение, не просьба — это была игривая провокация, щекотка для души, уставшей от церемоний. И эта игривость оказалась удивительно заразительной, пробудив во мне давно забытое, детское чувство тайного сговора. Мельком, краем глаза, я оценила обстановку: отец, увлечённый своим телефонным сражением, был глух ко всему; мать, вытирая бокал, повернулась спиной. Сердце ёкнуло где-то в основании горла, смесь страха и чего-то остро-сладкого, запретного. Прикусив нижнюю губу, я позволила себе крошечную, почти невесомую паузу — и затем кивнула, один раз, быстро, словно боясь, что передумаю.

Ночной воздух за порогом обрушился на нас — не просто холодный, а живой, резкий, обжигающий лёгкие и смывающий с кожи затхлый запах дома, запах притворства и старых правил. Это была не просто шалость, не мимолётный каприз. Это было похищение. Кража нескольких минут из уставленного графиками и ожиданиями мира — для чего? Для тишины? Для слов, которые нельзя было сказать при свете люстры? Каждый вдох, наполненный ароматом мокрой листвы и далёкого дыма, будоражил кровь, вызывая странное, головокружительное брожение где-то глубоко внутри — смесь трепета, неповиновения и той самой, давно утраченной, лёгкости.

— Ну и зануда твой отец.

Слова сорвались с его губ так просто, так небрежно, словно он констатировал погоду. Без намёка на почтительность, без тени дипломатии, которой он только что щеголял за столом. Голая, ничем не прикрытая правда, прозвучавшая с лёгкой, почти дружеской усмешкой в голосе.

Меня это выбило из колеи настолько, что я застыла, уставившись на него широко раскрытыми глазами. А потом… потом это прорвалось. Смех — не тот сдержанный, приличный смешок, который полагается дочери генерала, а настоящий, живой, звонкий смех, который я давно забыла, как издать. Он вырвался наружу, заставив меня судорожно прикрыть рот ладонью, но сдержать его было невозможно. Он лился, покачивая плечами, смешиваясь с парой от дыхания в холодном воздухе.

Я закивала, всё ещё давясь смехом, чувствуя, как слёзы от напряжения и неожиданной разрядки щиплют уголки глаз.

— Боже, — выдохнула я, давясь смехом. — Не ожидала это услышать от владельца ЧВК. Но вы чертовски правы.

Мы стояли перед особняком, и весь тяжёлый мир ужина рассыпался в прах.

Он улыбался, глядя на мою реакцию, и в его глазах было живое удовольствие.

— Владельцы ЧВК тоже люди, Кейт. И у нас бывает аллергия на занудство.

Это было так легко. Слышать такую простую, человеческую иронию.

— Он… не всегда такой, — неуверенно начала я.

— Ага, — протянул он. В этом звуке было больше понимания, чем в тонне моих оправданий.

Он посмотрел на освещённые окна дома, и его лицо стало серьёзным.

— Ты знаешь, Кейт, мир полон людей, которые будут пытаться загнать тебя в рамки своих ожиданий. — Его голос приобрёл оттенок заботы. — Самое сложное — не дать им убедить тебя, что их правила — единственные.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Они падали в тишину ночи, как тёплые камни в холодную воду, создавая круги на поверхности моего сознания.

— Интересно... Вы умный, но в отличие от моего отца вы не зануда. Сколько вам лет, если не секрет?

Слова сорвались с губ прежде, чем я успела обдумать их уместность. Мне не хотелось, чтобы этот странный, тёплый пузырь, в котором мы оказались, лопнул. Хотелось продлить этот миг, когда границы между «вами» и «мной», между «гостем» и «хозяйкой» растворились, оставив лишь двух людей, смеющихся в ночи над абсурдом жизни.

Я покачивалась на месте, чувствуя под ногами не твёрдый мрамор порога, а какую-то новую, зыбкую уверенность. Вопрос висел в воздухе, прямой и немножко наивный, как и всё, что происходило в последние полчаса.

Коул не ответил сразу. Он смотрел на меня, и в его глазах, которые секунду назад светились почти отеческим наставлением, промелькнула искра совсем иного, более тёмного и живого интереса.

И тогда раздался его смех. Не тот одобрительный звук, а низкий, хриплый, исходящий из самой глубины груди. Он не просто развеселил — он обнажил. Что-то дикое, не укрощённое светскими манерами, что-то очень старое и очень мужское. Этот звук просквозил тонкую ткань моего свитера, прошёлся по коже, заставив мурашки встать дыбом, будто по команде «смирно». Это была не дрожь страха. Это было что-то другое — электрический разряд, прошедший от макушки до пят, пробуждая каждую клетку.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь той новой, хищной улыбкой, которая преобразила всё его лицо.

— У меня есть татуировки старше тебя, малышка.

О, черт.

Жар хлынул по всему телу. Это было так неправильно, неприлично, опасно. И от этого — в сотни раз интенсивнее.

Я почувствовала себя обнажённой перед его опытом. Пальцы нервно вплелись в прядь у виска.

Из горла вырвался сдавленный, нервный смешок. Я отвела взгляд, но чувствовала его на себе. Тяжёлый, оценивающий, наслаждающийся моей реакцией.

Тогда он, без тени стеснения, сделал шаг вперёд. Его тёплая рука легла мне на плечо. Прикосновение было уверенным, но от него пробежала новая волна жара.

— Детка, я не кусаюсь, не нервничай так, — его голос был полон тёплого юмора. — Вот что…

Он достал из кармана визитку. Тёмная, матовая бумага. Только имя: КОУЛ МЕРСЕР. И один номер.

Он протянул её мне. Бумага была тёплой от его тела.

— В любое время, — сказал он серьёзно. — Вдруг старик будет досаждать. Ну, или просто станет скучно.

Он предлагал не помощь. Он предлагал побег. Линию жизни.

— Не стесняйся, хорошо?

Визитка в моей руке казалась раскалённым угольком. Я закивала быстро, часто, как верная собачонка.

— Ох, да… спасибо большое, мистер Мерсер!

Он покачал головой с терпеливой снисходительностью.

— Коул, — поправил он мягко, но твёрдо. — Просто Коул.

Одно слово стёрло последнюю формальность.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, фиксируя этот миг.

— До пятницы, Кейт. — Он произнёс это как неотвратимый факт. — Я приду.

И добавил, уже поворачиваясь, бросив через плечо:

— Обязательно.

Дверца захлопнулась, и огни фар растворились в ночи.

Я стояла одна на пороге, но внутри всё пылало. Коул. Просто Коул.

Визитка в моей руке стала тёплым талисманом. Я прижала её к груди.

Он придёт. Обязательно.

И пока я шла обратно в дом, навстречу ледяным взглядам, эти два слова грели меня изнутри.

Они были моим щитом.

Моим секретом.

Моим первым, по-настоящему взрослым и по-настоящему опасным выбором.

ГЛАВА 11. ОНА

Коул

«Одержимость — это не болезнь. Это ясность. Только когда весь мир сжимается до одного имени, одной формы, одного желания — ты наконец понимаешь, чего хочешь по-настоящему.»

- Из дневника Коула Мерсера

Я буквально запрыгнул в машину, дверь захлопнулась с глухим, оглушительным ударом, словно я запирал за собой прежний мир, оставшийся за спиной. Ключ в замке зажигания дрожал. Проклятая дрожь шла изнутри, из какого-то глубинного центра. Зазор между металлом, мной и всем остальным вдруг исчез. Я был оголённым нервом.

Кейт.

Её имя выжжено в черепе раскалённой иглой. Не мыслью — физической болью.

Я вдавил газ в пол. «Тахо» рванул с места с визгом шин, сорвавшись с идеальной брусчатки подъездной дороги. Скорость не приносила облегчения. Она лишь сильнее вбивала в меня этот образ. Каждый удар сердца гнал по венам не кровь, а её имя.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Кейт.

Руки на руле были чужими. Правая — та самая, что лежала у неё на плече, — горела. Я сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась. Отлично, это боль. Боль – значит я чувствую. Мне казалось, я до сих пор ощущаю под пальцами тонкую ткань её платья, а под ней — хрупкую, но упругую кость. Холодок её кожи, проступивший сквозь материал. Этот контраст — внешняя прохлада и та внутренняя, дикая жизнь, что должна в ней пульсировать.

Она вырезала скальпелем всех из моего сознания. Маргарита, Милена, Блейк, Мария, Стефани, Шарлотта, Эмми, Амелия… Всех этих жалких, треснутых, ненужных кукол. Их лица расплылись, как грязь под дождём. Осталась только она. Чёткая, ясная, как отпечаток на сетчатке после вспышки.

Я ехал по тёмной дороге, но перед глазами стояла не дорога. Её лицо. Не просто красивое — идеальное. Не в том прилизанном, кукольном смысле, как у её сестры. Нет. Идеальное в своей… завершённой недосказанности.

Тёмные волосы. Не просто чёрные. Иссиня-чёрные, как крыло ворона под полярной ночью, такие густые, что, кажется, в них можно утонуть. Они хранили в себе всю тьму мира, всю ту тишину, о которой я мечтал.

И глаза. Боже правый, эти глаза. Глубокие, как колодцы в забытой деревне. В них не было дешёвой наивности. Была искренность, выстраданная, как шрам. И за ней — боль. Не кричащая, не истеричная. Тихая, древняя, въевшаяся в самый фундамент души. Боль, которая не ломает, а закаляет. Которая превращает человека не в жертву, а в… в материал. В самый совершенный материал.

Я почти услышал её голос снова, тихий, ровный, без дрожи: «Мне двадцать лет. Учусь на юрфаке…»

Каждая клетка моего тела отозвалась на эту фразу судорогой желания. Двадцать. Самый расцвет. Тело, отточенное спортом — я видел это в линиях её плеч, в упругости, с которой она держалась. Волейбол. Значит, сильная. Выносливая. Может выдержать.

Мои мысли понеслись вперёд, опережая машину, грязным, лихорадочным потоком.

Её рост. Невысокая. Хрупкая на вид. Но это обман. Я видел бедра, даже скрытые тканью платья. Крепкие, округлые, созданные природой не для бега по полю с мячом, а для одного. Широкий, правильный таз.

Идеальный сосуд.

Она может рожать. И не одного. Много. Целую плеяду сыновей. Моих сыновей. С её выносливостью, с её молчаливой силой, с её тёмными, непроницаемыми глазами — и с моей волей, с моей кровью, с моим наследием.

Я представил это с такой ясностью, что в паху туго и болезненно дернулось. Её живот, округлый, тяжёлый, полный моим семенем. Её грудь, налитая молоком. Она стоила бы на кухне моего дома, у моей плиты, тихая, послушная, её тело отмеченное моими знаками, распухшее от моего плода. И та самая боль в её глазах — она бы нашла наконец свой смысл. Стала бы не просто страданием, а почвой. Плодородной, тёмной почвой, в которую я посеял бы свою династию.

Она была бы не как другие. Она не сломалась бы от первого же перелома. В ней была глубина. Запас прочности. Такая выдержит не просто роды. Выдержит воспитание. Выдержит тот процесс, когда я буду лепить из наших сыновей настоящих мужчин. Она бы молча наблюдала, её нет, не карие, черные глаза впитывали бы каждое моё действие, и в этой тишине было бы понимание. Не рабское — стратегическое. Она бы знала, что является частью чего-то великого. Моей семьи.

Она была бы не просто женой. Не просто матерью. Она была бы монументом. Живым доказательством того, что я, Коул Мерсер, могу найти в этом гнилом мире не просто глину для лепки, а готовый, безупречный шедевр и сделать его краеугольным камнем своей империи.

Я свернул на свою дорогу, ведущую в чащу. Сосны, мои немые стражи, мелькали за окном. Но сегодня они не давали ощущения власти. Они казались просто декорацией. Фоном для той одной, главной картины, что засела в моей голове.

Возбуждение было таким плотным, таким всепоглощающим, что граничило с тошнотой. Это не был просто сексуальный голод. Это была жажда присвоения на молекулярном уровне. Вдохнуть её запах, вписать её ритм дыхания в свой, заставить её клетки делиться под диктовку моих хромосом.

Я представил, как её тёмные волосы растекаются по моим подушкам. Как её бледная кожа контрастирует с серыми шелками моей постели. Как она лежит неподвижно, только грудь поднимается и опускается, а я стою над ней и просто смотрю. Изучаю. Наслаждаюсь фактом её существования. Фактом того, что она теперь здесь. Моя.

А потом… потом процесс. Не насилие — освящение. Превращение её естества в храм для меня. Методично, не спеша, с той же холодной точностью, с какой я собираю и разбираю оружие. Чтобы она не просто приняла меня, а поняла. Чтобы каждая клетка её тела узнала своего хозяина. Чтобы боль в её глазах растворилась, уступив место другому чувству — осознанию своей истинной функции.

Ворота закрылись с тем самым, знакомым щелчком — звуком отрезания. Отрезанияменя от мира, мира от меня. Но сегодня этот звук был не финальным аккордом. Он был прелюдией.

Я заглушил двигатель. Тишина, обычно густая и самодовольная, на этот раз не навалилась. Она приникла. Прислушалась. Наполнилась низким, нарастающим гулом — не извне, а из самой глубины моего черепа. Это гудело моё безумие, которое десятилетиями металось в клетке, а теперь, наконец, уткнулось мордой в прутья и увидело её. Идеальную точку приложения. Идеальный выход.

Я не мог пошевелиться. Не мог оторвать спину от кожи сиденья. Руки, ещё секунду назад сжимавшие руль с силой, способной согнуть сталь, вдруг обмякли. Я сидел в темноте салона, в тени своего же бетонного чудовища, и понимал, что первый раз в жизни… я заразился.

Это была не жажда. Не голод. Это было благоговение. Отвратительное, липкое, утробное благоговение.

Я хочу поклоняться ей.

Мысль пронеслась не словом, а всем существом. Меня вывернуло наизнанку. Я, который сам был для себя и богом, и жрецом, и жертвенным алтарём — я хотел пасть ниц. Не перед её личностью. Перед её сущностью. Перед этой совершенной, божественно-больной пустотой, которая ждала, чтобы её заполнили. Мной.

Моя рука — правая, та самая — медленно, как в тягучем кошмаре, соскользнула с руля. Я поднёс её к лицу. Пальцы дрожали. Я видел их в тусклом свете приборной панели: сильные, исчерченные шрамами, пахнущие порохом и чужим потом.

А теперь они пахли ею.

Едва уловимый, холодный, чистый запах. Кожа. Мыло. И что-то под ним… что-то горькое и сладкое одновременно… запах вишни. Запах молодости. Запах не тронутой, но уже готовой плоти.

Я вдохнул. Сначала медленно, пробуя. Потом резко, глубоко, вжимая ладонь и пальцы в нос, в рот, втирая этот запах в кожу лица. Аромат будущего, которое вот-вот станет моим.

— Кейт… — вырвалось из меня хриплым шёпотом. Горло сжалось. — Кейт… что ты со мной сделала…

Фраза была бессмысленной. Она ничего не сделала. Просто стояла. Просто была.

Другая рука, левая, сама, помимо моей воли, поползла вниз. Движения были отрывистыми, нервными, как у вора при свете фонарика. Пальцы нащупали пряжку ремня. Металл был холодным. Я дёрнул. Резко. Ремень со свистом выскользнул из шлевок.

Внизу, в темноте, под тканью дорогих брюк, пульсировала боль. Не просто эрекция. Это была демонстрация силы. Каждая вена налилась кровью, каждая мышца сжалась, требуя выхода, утверждая право собственности ещё до того, как собственность была получена.

Я не мог терпеть. Мысль о том, чтобы войти в дом, подняться в спальню, лечь на ту пустую, стерильную кровать — была невыносима. Это должно было произойти здесь. В этой металлической скорлупе, пропитанной её запахом. Первое жертвоприношение. Первое освящение.

Я расстегнул ширинку. Змейка разошлась с тихим, пошлым звуком. Ткань отпала. И он вывалился наружу — тяжёлый, влажный от предэякулята, тёмный и злой на вид, как дубина. Он жил своей собственной жизнью, подёргиваясь в такт бешеному стуку сердца.

Я не убрал правую руку от лица. Я вжимал её в себя, втирая в поры остатки её прикосновения, её ауры. Левой же, дрожащей, я обхватил себя у основания. Кожа была горячей, почти обжигающей.

И я начал.

Не мастурбацию. Ритуал.

Я водил по головке, болезненно возбужденной медленно, с давлением. Представляя, что это не кожа, а её бедро. Тонкая ткань платья. Потом сама кожа — бледная, гладкая, холодная снаружи и тёплая изнутри. Я слышал в голове её тихий, ровный голос: «Мне двадцать лет». И представлял, как этот голос сорвётся на стон. Не от боли. От осознания. От понимания того, кто теперь является центром её вселенной.

— Моя… — прошипел я в ладонь, пропитанную её запахом. — Моя. Моя. Моя.

Каждое слово было толчком. Рука двигалась быстрее. Грубо, без изысков. Это было не для удовольствия. Это было для метки. Для утверждения. Я покрывал пассажирское сиденье своей липкой, пахнущей медью смазкой, помечая территорию. Её будущее место. Место, где она будет сидеть, пока я буду везти её сюда, домой. Место, которое уже будет знать запах её нового хозяина.

Дыхание стало рваным, хриплым. В глазах поплыли тёмные пятна. Я видел не салон автомобиля. Я видел её.

Её живот, плоский сейчас, но который я сделаю круглым, тяжёлым, полным. Её бёдра, которые будут раздвинуты для меня, всегда, когда я того пожелаю. Храм, построенный из её костей и плоти. И я — единственный прихожанин. Единственный бог.

Спазмы накатили волной, свинцовой и безжалостной. Я вдавил лицо в свою же ладонь, вонзился зубами в мякоть у основания большого пальца, чтобы не закричать. Горло издало дикий, животный звук, заглушённый кожей и плотью.

Это не был оргазм. Это было извержение. Вулкана желания, копившегося всю жизнь и нашедшего, наконец, свой кратер.

Я кончил. Безудержно, обильно, с судорогой, выгибающей спину. Тёплая, липкая жидкость заляпала сиденье, брюки, мою руку. Запах спермы, густой и терпкий, смешался в салоне с её призрачным ароматом, создав новую, чудовищную смесь. Запах обладания. Запах начала.

Я сидел, обмякший, дрожащий мелкой дрожью, как после долгого боя. Воздух был спёртым, сладковато-отвратительным. Свет от луны, пробивающийся через лобовое стекло, падал на белесые брызги на чёрной коже сиденья.

Я медленно отнял руку от лица. На коже остались красные отметины от моих же пальцев и отпечаток зубов. Я посмотрел на свою левую руку, липкую, испачканную. Потом на сиденье.

И тихо, очень тихо рассмеялся. Хриплый, безумный звук, сорвавшийся с губ.

Всё было правильно. Совершенно.

Я не просто захотел её. Я освятил место для неё. Принес первую жертву. Начал строить алтарь.

Я вытер руку о брюки, не глядя. Достал из бардачка упаковку влажных салфеток — на случай, если придётся оттирать кровь. Сегодня они оттирали другую биологическую жидкость. Я методично, с холодной, вернувшейся сосредоточенностью, вытер сиденье. Не дочиста. След должен остаться. Напоминание.

Потом вытер себя.

Я вышел из машины. Ночной воздух ударил в горячее лицо, смывая последние следы лихорадки. Я был спокоен. Решителен.

Теперь мой особняк это не просто дом. Это был ковчег. Ковчег, который скоро примет на борт моё самое ценное приобретение. Мою святыню. Мою Кейт.

Я пошёл к дому, твёрдым шагом. Внутри всё ещё бушевало пламя, но теперь оно было заключено в стальную печь моего намерения.

Всё только начинается. Сначала — наблюдение. Изучение. Потом — планирование. Безупречное, как часовой механизм. И наконец — действие. Тихий, неотвратимый захват.

Она станет моей религией. А я — её пророком, жрецом и единственной реальностью.

И горе тому, кто встанет на нашем пути.

ГЛАВА 12. ТРЕЩИНА В ОТРАЖЕНИИ

Кертис

«Самая страшная тюрьма — это не та, куда тебя посадили. Это та, которую ты построил вокруг себя из собственных принципов. И самая страшная пытка — осознать, что ты стал своим же надзирателем. И начал наслаждаться видом со сторожевой башни.»

- Кертис Ричардсон

Вода била с неумолимой, стальной струёй. Ледяные иглы впивались в напряжённые мышцы спины, но не смывали. Они замораживали — снаружи. Внутри же всё горело. Горело ядом осознания.

Рука, впившаяся в кафель, побелела в суставах. Другая ползла по лицу. Не ладонью — костяшками пальцев. Они скользили по мокрой коже, ища… что? Знакомый рельеф шрама? Да. Он был там, грубая граница между «до» и «после». Но я искал не его. Пальцы сползли выше, к виску, к краю челюсти — будто пытаясь нащупать линию отрыва. Шов. Зацепку. Ту самую, невидимую границу, где сегодня вечером закончилась моя кожа и началась маска.

Маска Коула. Его ухмылка. Его прищур. Его бархатный, не терпящий возражений тон. Она легла на меня, как вторая кожа. И снялась с таким треском, словно отдирали вместе с верхним слоем плоти.

От этой мысли тело выгнулось в судорожном спазме. Рёв, глухой и яростный, застрял в горле. Я выхватил с полки мочалку — не мягкую губку, а ту самую, жёсткую, из грубого волокна, что скорее скребок, чем средство для мытья. Щетина впилась в ладонь.

Я начал тереть. Не мыться. Сдирать.

Сначала шею, где вены вздулись от немой ярости. Грубая ткань прошлась по коже, оставляя мгновенные алые полосы. Боль — острая, чистая, честная. Я зажмурился, вжимая щётку глубже. Потом — плечи, бицепсы, грудь. Движения были резкими, механическими, лишёнными всякого смысла, кроме одного: стереть. Стереть след чужого прикосновения? Нет. Стереть след собственного превосходного подражания. Стереть то удовлетворение, что мелькнуло в глубине, когда я увидел, как работает его метод. Как страх становится рычагом. Как воля ломается под тяжестью правильно подобранного тона.

Кровь выступила моментально. Сначала капли, потом тонкие струйки, смешиваясь с ледяной водой. Под ногами в слив утекала уже не просто вода — розоватая, мутная жижа. Грязь снаружи смешалась с грязью изнутри и смывалась в чёрную дыру.

Но чувство… это липкое, гнетущее чувство узнавания — не смывалось. Оно сидело глубже. В мышцах, запомнивших новую позу. В голосовых связках, нащупавших новый тембр. В самой логике, которая без моего ведома приняла правила его игры и нашла их… эффективными.

Нет, — простонал я, но звук потерялся в шуме воды и скрежете щетины по коже. — Нет, нет, НЕТ!

Я бросил окровавленную мочалку. Она шлёпнулась о пол, издав влажный, неприличный звук. Я стоял под ледяным душем, дрожа, с телом, исполосованным в кровь, с головой, полной отвратительного, невыносимого озарения.

Я не просто притворился. Я на секунду стал тем, кого всю жизнь анализировал, чтобы держать на расстоянии. И эта секунда оставила шрам глубже любого на лице.

Я осел на пол душевой кабины, холодный кафель впивался в кожу, но эта боль была ничем. Раздавленный. Словно весь груз лет наблюдений, молчаливого согласия и чудовищного мастерства подражания обрушился на меня одной лавиной.

Нет. Нет, всё под контролем.

Скованными, деревянными пальцами я потёр лоб.

Я не он. Это был лишь инструмент. Тактический ход. Ни одна девушка не пострадает от меня.

Тихий, ядовитый голос в глубине черепа прошипел, как змея:

«Они уже страдали, Кертис. А ты лишь наблюдал. Или прибирал за ним».

— БЛЯДЬ! — Хриплый, надорванный рёв вырвался из груди, ударившись о кафельные стены и вернувшись ко мне жалким эхом. Я подорвался с места, будто дно кабины стало раскалённым. Резко, с такой силой, что чуть не сорвал рычаг, вырубил воду.

Тишина навалилась мгновенно, оглушающая. Только тяжёлое, свистящее дыхание и звон в ушах.

Я схватил чёрное полотенце — оно впитало влагу, стало тяжёлым, как свинцовый плащ. Прижал к исполосованной, жгущей коже.

В зеркале, затянутом паром, проступало лицо призрака. Бледное. С глазами, в которых плавала не усталость, а нечто худшее — узнавание. Искажённое гримасой, которая была ни улыбкой, ни гримасой боли. Нечто среднее. Больная, кривая ухмылка глубочайшего презрения.

— Врач, — прошипел я хриплым шёпотом, глядя в глаза своему отражению. — Который косвенно калечит. Надо же. Какая ирония.

Ухмылка стала шире, обнажив сжатые зубы. Искривлённая. Больная.

Проклятый мозг, предательский орган, принялся вновь и вновь крутить тот момент. Не спасение. Реакцию. Мгновение, когда её испуганный, пьяный взгляд встретился с моим — с тем, что я для неё приготовил, — и в нём… проскочила искра чего-то другого. Не только страха. Неловкого, порочного интереса. И в ответ, где-то в самых тёмных, запретных глубинах, куда даже я боялся заглядывать… что-то отозвалось. Краткий, поганый всплеск чего-то тёплого, липкого, властного. Чувство, что это… работает. Что я держу её на крючке не силой, а игрой. Его игрой.

Спазм подкатил к горлу, горячий и кислый. Меня вывернуло. Сухо, мучительно, беззвучно. Я согнулся пополам над раковиной, упираясь ладонями в ледяной фарфор. Тело выкручивало волнами, выжимая изнутри не пищу, а саму суть. Чувство предательства. Предательства собственных принципов, которые оказались бумажным щитом. Предательства того врача, что когда-то принимал клятву.

Когда судороги отпустили, я остался стоять, обвисший, смотря в сливное отверстие. И прошептал в тишину, в пустоту, в своё же оправдание, которое рассыпалось в прах:

— Это был спектакль… — голос сорвался, стал тихим, детским. — Просто… чтобы спасти.

Но слова повисли в воздухе мокрыми, грязными тряпками. Они ничего не весили. Потому что я помнил не результат. Я помнил процесс. И процесс этот пах не спасением. Он пах соблазном. Соблазном тёмной, простой, животной власти, которую я так боялся и так досконально изучил, что теперь мог воспроизвести с пугающей точностью.

Я выпрямился, с трудом. Посмотрел в зеркало ещё раз. Ухмылка сползла. Осталось только пустое, измождённое лицо человека, который только что заглянул в бездну внутри себя и увидел, что бездна… улыбнулась ему в ответ. И этот образ, этот отпечаток, было уже не смыть никакой водой.

Холодный воздух обдал влажную кожу, выгоняя меня из плена кафеля и пара в еще более масштабную тюрьму – гостиную. Я остановился на пороге, тяжелое дыхание разрывало грудь, и я оглядел эту вымершую, безжизненную зону комфорта, построенную на пепле наивных надежд. И тут до меня дошло кое-что, что было похуже всех моих внутренних тирад о растущем сходстве с Коулом.

Здесь, в этих идеально выверенных, пустых квадратных метрах, не было даже возможности спасения. Не было тихого голоса, который окликнул бы меня с кухни, спросил, почему я мокрый, или просто заметил бы странный, отрешенный блеск в моих глазах. Не было чьего-то дыхания в такт моему, чьего-то тепла в другом конце дивана, чьего-то невинного смеха, способного разбить ледяную скорлупу моих мыслей.

В моей проклятой, выжженной жизни был только один человек. Тот, кто не ушёл, не сломался, не отвернулся. Не из благородства — из простой, животной логики стаи. Он вошёл в мою жизнь, когда она уже почти превратилась в статистику, и прирос ко мне, как вторая половина чудовищного целого. Не брат. Не друг. Соучастник. И спаситель.

Память накрыла меня внезапно, как песчаная буря — не картинками, а ощущениями. Невыносимая жара, въевшаяся в лёгкие навсегда. Запах пыли, пота и чего-то сладковато-гнилого на ветру. Гул. Постоянный, низкий гул тревоги и далёких взрывов.

Афганистан.

Уверенность — коварная штука. Она не делает тебя неуязвимым. Она заставляет забывать, что ты вообще уязвим. Я уже не был лейтенантом Ричардсон, дрожащим над жгутом. Я был капитаном Ричардсон. Солдат-врач. Тот, кто и спасал, и убивал, потому что в том дерьме грань стиралась до состояния туманной дымки на горизонте. Я выжил в десятках патрулей, в нескольких засадах. Научился читать тишину, как книгу. Думал, что прочел её до конца.

Мы возвращались на базу после трёхдневного рейда в горах. Усталые, пропахшие потом и порохом, но целые. Расслабленные. И это была ошибка. Самая древняя и самая смертельная.

Снайперский выстрел не похож на звук из кино. Это не громкий хлопок. Это короткий, сухой щелчок, будто ломают толстую ветку где-то очень далеко. И только потом приходит понимание.

Он попал мне в бок, чуть ниже разгрузки. Не в сердце, не в позвоночник. Война редко бывает милосердной, но иногда она просто небрежна. Удар был тупым, сокрушительным, как удар кувалдой. Я не упал сразу. Стоял, глупо глядя на быстро расползающееся тёмное пятно на камуфляже, пытаясь сообразить, откуда взялась эта внезапная, леденящая слабость в ногах. Потом колени подкосились, и я рухнул на острые камни склона.

Боль пришла позже. Сначала был только шок и странная ясность. Я слышал крики своих ребят, беспорядочную стрельбу вверх по склону. Второй выстрел рикошетом ударил в камень рядом с моей головой, осыпав лицо осколками.

Мысль была холодной и чёткой: «Вот и всё. Нелепо. Пиздец, как нелепо». Не страх смерти глодал, а гнев на собственную глупость. И странное облегчение, что, кажется, будет не больно. Просто темнота.

И тогда, сквозь нарастающий гул в ушах, я услышал не крики, а действие. Тяжёлые, уверенные шаги по щебню. Кто-то бежал навстречу выстрелам, а не от них.

Коул. Он шёл не ползком, не короткими перебежками. Он просто шёл, низко пригнувшись, его M4 в положении ready, ствол метаясь из стороны в сторону, выискивая дымку, блеск стекла, любое движение. Он выглядел не как герой, бросающийся в огонь. Как мусорщик, идущий за своим имуществом. Раздражённый. Сосредоточенный.

— Прикройте его, блять! Дымовую! — его голос, хриплый от пыли, прорезал хаос. Он даже не смотрел на меня, пока не рухнул рядом на колени, его тело прикрывая меня от направления выстрела.

— Ну что, Док, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только холодная, клиническая констатация. — Решил проверить, насколько новая пластина держит удар, а? Не бойся, сейчас подлатаем тебя.

Его руки, сильные и быстрые, как у хирурга, а не солдата, порвали камуфляж. Он посмотрел на рану, и его лицо оставалось каменным. — Сквозное. Кишка цела, почка, похоже, тоже. Повезло, ублюдок. Теперь помалкивай и не двигайся.

Он даже не стал делать полноценную перевязку на месте. Просто вдавил в входное и выходное отверстие, достал тампон из своей аптечки, обмотал всё это с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Это не было лечение. Это была консервация до лучших времён.

— Ты весишь как мой бык на ранчо, — проворчал он, перекидывая мой автомат через плечо. — Попробуй помочь, если не хочешь, чтобы мы оба здесь остались.

Он впился мне под мышки и рванул наверх. Боль была ослепительной, белой. Я застонал, закусив губу до крови. Он не обратил внимания.

— Молчи и шевели ногами, Ричардсон. Хоть изображай, что они тебе ещё нужны.

И мы пошли. Вернее, он потащил меня, а я, стиснув зубы, пытался перебирать ногами. Каждый шаг отдавался огненной молнией в боку. Свист пуль вокруг казался уже чем-то второстепенным. Весь мир сузился до жгучей боли, до запаха его пота и пороха, до невероятной, звериной силы, которая тащила мою почти бесчувственную тушу вниз по склону к укрытию.

Он не бросался под пули. Он их игнорировал. Как дождь. Как неудобство. Всё его внимание было на движении: на выборе пути, на моём весе, на необходимости не упасть. Он был машиной по эвакуации активов. И я был активом.

Когда мы, наконец, свалились за броню БТРа, и ребята втащили нас внутрь, он отдышался, вытер лицо рукавом, и только тогда посмотрел на меня. Не с облегчением. С оценкой.

— Кровотечение под контролем. Доберёмся до лазарета — выживешь. В следующий раз, Док, смотри под ноги, а не в облака.

И он отвернулся, чтобы отдать приказы водителю. Дело было сделано.

В тот день он спас меня не из жалости. Не из братской любви. Он спас инвестицию. Опытного медика, офицера, человека, который знал, как он работает, и который был ему полезен. Он вложил в меня свои пули, своё время, свой риск. И теперь я был должен. Не абстрактным «товарищам по оружию». Конкретно ему. Коулу Мерсеру.

Это был долг, высеченный не на бумаге, а на кости и плоти. Долг, который нельзя было простить или забыть. Его можно было только обслуживать. Выплачивать кровью, молчанием, соучастием. С каждым выполненным приказом, с каждым закрытым глазом на его выходки, с каждым разом, когда я прибирал за ним, я делал очередной взнос.

И теперь, стоя в пустоте своей купленной в кредит жизни, я понимал, что расплачиваюсь до сих пор. Проценты набегали в виде тишины, которая гудела всё громче. В виде маски, которая всё лучше прилегала к лицу. В виде тёмной части души, которая, однажды увидев, как работает механизм спасения-порабощения, теперь тихо спрашивала: «А когда начнёшь собирать свои долги?»

Он был единственным, кто не ушёл. Он вошёл и прирос, как раковая опухоль — часть меня самого, неотделимая, питающаяся моей силой и моей совестью. И чтобы вырезать её, пришлось бы убить половину себя.

А я, как выяснилось, был к этому не готов. Пока что.

Завтра. Завтра всё вернётся в свою колею. После Маргариты, после такого… провала, Коул ещё как минимум на полгода заляжет на дно. Он будет анализировать ошибки, пересматривать критерии, искать более совершенный «материал». Он педантичен в своём безумии. Полгода тишины. Полгода, когда я смогу просто быть солдатом, а не соучастником. Полгода, чтобы мои нервы, обожжённые сегодняшним спектаклем, могли хоть немного зарубцеваться.

Я обвёл взглядом эту пустую, звонкую коробку. В полугодовой тишине, возможно, даже эхо моих шагов перестанет звучать как приговор. Это была слабая, жалкая надежда, но цепляться было больше не за что.

Мои надежды были призрачными.

ГЛАВА 13. НОЧНЫЕ ОТКРОВЕНИЯ

Кейт

"Тревога спит, когда смеется брат. Но просыпается, стоит подумать о нем"

- Кейт Арден

Сон, как обычно, не приходил. Он давно перестал быть гостем в этой комнате, превратившись в редкого, нежеланного мигранта, который являлся лишь затем, чтобы оставить после себя горький привкус усталости и разбитых сновидений. Но теперь у меня была… приятная причина для бессонницы. Причина с ледяными глазами и шрамом, который дергался, когда он улыбался.

Коул.

После того вечера прошло два дня. Сорок восемь часов, которые растянулись в странную, вязкую субстанцию, где каждая минута была наполнена навязчивым эхом его голоса. Он обещал. Сказал это так, между делом, будто обсуждая погоду, но в его словах прозвучала стальная уверенность, не оставляющая места для сомнений: он придет на мои соревнования. Не спросит, можно ли. Не поинтересуется, хочу ли я этого. Он придет.

Я ворочаюсь в постели, простыни, холодные и скользкие, путаются между ног. Лунный свет, бледный и безжалостный, пробивается сквозь щель в шторах, рассекая темноту моей комнаты острым серебряным лезвием. Он ложится на комод, на груду учебников, на экран моего телефона, который я сжимаю в потных ладонях.

Я снова искала его имя в интернете. Скупые строчки: «Основатель Specter Corps, ЧВК». Одна-единственная фотография. Деловой костюм, но взгляд — не бизнесмена. Холодный, решительный, будто он уже все за тебя решил.

Осторожней, Кейт. — шептал внутри меня тот самый, противный голос. Я пыталась его заглушить. Вспоминала тот вечер.

«Можно украсть тебя на пять минут?» — спросил он тогда. Никто так со мной не говорил. Не просил, не требовал — предлагал игру.

«У тебя отличная фигура, Кейт. Ты сильная.»

Голос низкий, бархатный, обволакивающий. Эти слова, простые и такие прямые, обожгли меня изнутри. Я не слышала их даже от Дэниела в его редкие моменты братской снисходительности. Ни от кого. В нашем мире ценятся достижения, титулы, безупречность. Не сила, скрытая в хрупких, на первый взгляд, плечах либеро. Он увидел её. Увидел меня. Не больную дочь, не бледную тень сестры-хирурга, а девушку, чье тело может быть не просто сосудом для тревоги, а инструментом, гибким и упругим.

И потом… потом было самое сокрушительное.

«У меня есть татуировки старше тебя, малышка»

Сорок два года. Цифра мелькает в сознании, выхваченная из той же безликой интернет-бездны. Между нами — пропасть в два десятилетия. Целая жизнь, прожитая им в каком-то ином, жестоком и непостижимом для меня измерении. Эта мысль должна была отталкивать, вселять отвращение. Но вместо этого… вместо этого она лишь прибавляла весомости его вниманию. Он не мальчишка, заигрывающий на дискотеке. Он — состоявшаяся сила. И с этой силой, с ним, в те несколько украденных минут я почувствовала себя… парадоксально, немыслимо, невозможно — дома. Не в музее Арденов, не в клинике, а в неком условном, давно утерянном «доме», где тебя видят. Где твоя хрупкость не вызывает раздражения, а интерес. Где твоя сила замечается и почти… одобряется.

Кейт, Кейт...

Я снова помотала головой, пытаясь согнать навязчивый шёпот. «Сосед» опять давал о себе знать. Телефон полетел на кровать, экран погас.

До соревнований ещё так долго. А там — он. Теперь я ждала не победы, не адреналина... а того чувства странной, почти абсолютной безопасности, что ощутила рядом с ним.

Решила не валяться — вышла в сад подышать ночным воздухом. Но едва ступила на прохладную плитку террасы, поняла: не получится. В беседке, освещённой голубым светом экрана, сидел Дэниел. В руке у него дымился косяк самокрутки, запах сладковатой травы нёсся ко мне по влажному воздуху.

Мы сегодня одни. Хлоя, наконец-то став «окончательно взрослой», выпросила у отца отдельную квартиру. Теперь наша семейная стерва будет появляться ещё реже. Круто.

Я ненавижу, когда Дэниел курит. Не из-за морализаторства — просто от этого запаха тошнит, и это убивает его лёгкие, и нет этому оправдания, хоть он их постоянно придумывает. То «для концентрации», то «от стресса», то «это новый сорт, он медитативный».

Он, увидев меня, растягивается в улыбке во все тридцать два зуба — белых, идеальных, как у идиота с рекламы зубной пасты — и свистит, подзывая, будто я собака.

— Сестрёнка! Иди сюда, мне одному скучно!

Я иду к нему с нарочито недовольным лицом, ещё на подходах начинаю размахивать рукой, будто отгоняя мошкару. Только мошкара эта — сладковатый, въедливый запах его травы.

— Опять эту херню куришь, — бурчу я, садясь на холодное каменное сиденье рядом с ним. Дэниел делает вид, что потрясён до глубины души. Прикладывает руку к груди, где под майкой угадывается рельеф мышц, заработанных в академии, а не в спортзале.

— Херню?! — изумлённо протягивает он. — Кейт, ты ранила меня в мое техасское сердце! Это священный ритуал познания Вселенной. Я тут, понимаешь, медитирую. Просветляюсь. Он затягивается, выпуская колечко дыма, которое тут же разрывает ночной бриз.

— И что, дзен познал? — спрашиваю я, подпирая подбородок ладонью.

— Абсолютно, — кивает он с важным видом. — Понял, что мир — иллюзия. Особенно мир, в котором нужно рапортовать перед папашей. И что твоя испанская подружка по команде… — он закатывает глаза, изображая экстаз и делает отвратительный жест, будто он мастурбирует, — …это не иллюзия. Это, сестрёнка, самое что ни на есть настоящее произведение искусства. Ее задница, словно все латиноамериканские боги старались над ней. А как она кричит на площадке... ммм..

— ...у меня в штанах шевелится, — закончил он с довольным видом, как будто сообщил о великом философском откровении.

Я закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. Иногда он вел себя как полное животное, но я знала, что так он может шутить при друзьях или со мной, но никогда при девушке, что нравится ему.

— Ты невозможен, — простонала я. — Идиот.

— Зато честный идиот! — парировал он, делая очередную затяжку. — Лучше быть честным идиотом, чем как наш отец — идеальным солдатом с гнильцой внутри. Кстати, о гнили...

Он внезапно притих, отложил косяк. Всё его шутовство разом испарилось, и в янтарных глазах, чуть покрасневших от дыма, появилось что-то острое и серьёзное. Он наклонился ко мне, и в запахе травы теперь прорезался другой — холодный, металлический, как сталь. Адреналин трезвой тревоги.

— Почему не спишь? — спросил он тихо, пристально глядя на меня. — Опять твой... — он стукнул себя пальцем по виску, — «сосед» шумит?

Тяжело вздохнув, я не стала обижаться. Дэниел единственный, кто не считал меня «больной на голову». Для него мой «сосед» был просто частью меня, как его дурацкая привычка курить.

— Я... нет, не в нём дело, — выдохнула я, чувствуя, как щёки предательски заливает жар, видимый даже в лунном свете. — Я хотела спросить... Ты же наверняка знаешь... Коула Мерсера.

Дэниел хмыкнул, оскалившись в ухмылке, снова поднося косяк к губам.

— Угу, прикольный мужик, меня и Хлою хорошо знает — бросил он небрежно, сделав затяжку. — Виделись на отцовских совещаниях. Говорит, у меня отличные данные, боевой дух. — Он наклонился ко мне ещё ближе, и мне в лицо ударил сладковатый запах мяты и травы. — По секрету, сестрёнка, — прошептал он с хитрой улыбкой, — как корочку из академии получу — он обещал меня к себе забрать. В «Specter Corps». Буду такие бабки рубить, что папаша обзавидуется.

Мои глаза округлились от шока.

— Ты… правда? — прошептала я, и внутри что-то ёкнуло — странной смесью тревоги и любопытства. Мой брат… будет работать с ним?

Дэниел откинулся, выпустив дым в ночное небо с видом победителя.

— А то! Это ж не какая-то скучная армейская рутина. Это «Specter»! Ты хоть представляешь, что это такое? — Его глаза загорелись азартом, как у мальчишки, рассказывающего о супергероях.

— Это не солдаты. Это… тени. Легенды. Их нанимают, когда всё уже настолько плохо, что официально ничего сделать нельзя. Они работают там, куда обычные войска не сунутся. И Мерсер — он там Бог. Основатель. Человек-легенда.

Он говорил с таким жадным восхищением, что моя собственная тревога начала растворяться, уступая место этому странному, новому чувству. Коул был не просто харизматичным мужчиной. Он был частью какого-то невероятного, запретного мира.

Дэниел снова посмотрел на меня, и его взгляд смягчился, стал почти проницательным, заботливым.

— Хм, а ты чего прицепилась к этой теме? Зачем спрашиваешь?

Кровь снова хлынула к моим щекам, и я отвела глаза, уставившись на темный контур магнолии в саду.

— Он… недавно был у нас на ужине, — тихо проговорила я. — Хлоя была на дежурстве, а ты в казарме.

Дэниел хмыкнул, скрестив руки на груди. В его позе читалась и лёгкая насмешка, и капелька внимания.

— Ну и? Редкий гость за нашим парадным столом. Что в этом такого?

— Просто… он не такой, как другие военные, которых отец приводит, — выдохнула я, пытаясь поймать мысль, ускользающую, как лунный зайчик на воде. — В нём нет… этой показной выправки. Нет игры в генеральскую важность. Он просто… есть. И этим всё заполняет.

Дэниел коротко кивнул, уголок его губ дрогнул в ухмылке.

— Есть такое. Он не выпендривается. Не играет в солдатики для папаши. Он из тех, кого называют «своим в доску» — без дураков, без масок. В нём есть… честность разрушения. Если он что-то говорит — значит, так и есть.

Я сделала глубокий вдох ночного воздуха, пахнущего сырой землей и его травой, и решилась выговорить самое главное.

— Он сказал, что придёт на мои соревнования.

Брат замер на секунду, его янтарные глаза прищурились в размышлении. Но лицо не исказилось ни тревогой, ни осуждением. Он лишь медленно, почти философски пожал плечами.

— Коул всегда хорошо относился к нам, детям, — произнёс Дэниел задумчиво. — Ко мне, к Хлое… Может, в нас он видел что-то ещё не испорченное всей этой фамильной мишурой. А теперь увидел тебя. Наверное, проникся. У него такое бывает — он умеет замечать тех, кого другие предпочитают не видеть.

Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни капли насмешки.

— Хороший мужик, — повторил Дэниел просто, как констатацию факта. — Суровый, конечно. С характером. Но если уж он обратил на тебя внимание, то это… это что-то да значит.

«Что-то значит...» — эти слова, такие простые и тёплые, опустились в самое нутро, как тяжёлый, но желанный якорь. В них не было оценок, диагнозов или обязательств. Только факт. Факт, от которого стало спокойнее.

Дэниел потянулся и обнял меня за плечи — небрежно, по-братски. Я почувствовала, как его грудная клетка расширилась под майкой, когда он сделал глубокий вдох ночного воздуха, смешанного с запахом сырой земли и остатками дыма.

— Не загружай свою бедную голову, сестрёнка, — прохрипел он, и его голос был уже не философским, а снова привычно глупым и заботливым. — Она у те и так всё время работает, как перегруженный компьютер. Глючит, бедняга. Лучше думай о хорошем.

Он отпустил меня и встал, потягиваясь так, что суставы хрустнули. Потом повернулся, и на его лице расцвела та самая, наглая, бесстыжая ухмылка.

— Кстати! Ты там передай своей подружке, той испанской богине в шортах… — он сделал многозначительную паузу, подмигнув, — …что у тебя есть горячий, готовый к подвигам брат. И что он с величайшим удовольствием и почтением предоставит её божественной… э-э-э… задней архитектуре… самое почётное место для восседания. А именно — своё лицо. Со всеми удобствами!

Он закончил эту тираду с таким торжественным видом, будто объявлял о важнейшей дипломатической миссии, а потом разразился громовым, раскатистым хохотом. Его смех разорвал ночную тишину сада, спугнув с ветки какую-то сонную птицу. Это был звук такой бесшабашной, чистой, идиотской радости, что я не смогла удержаться — тихое, фыркающее смешение вырвалось и у меня. Щёки снова загорелись, но теперь уже от смеха, а не от смущения.

— Ты придурок, — выдохнула я, качая головой.

— Да-да, — согласился он, всё ещё хихикая, и потрепал меня по волосам, прежде чем повернуться к дому. — Но я твой придурок. Не забывай. А теперь марш спать. А то завтра на тренировке будешь как сонная муха, и твоя капитанша меня за это прибьёт.

Он ушёл, насвистывая какую-то похабную песенку, оставив меня одну в беседке. Но одиночество теперь не давило. Оно было лёгким. Слова «что-то значит» и этот дурацкий, но искренний смех стали буфером между мной и навязчивым шепотом в голове. «Сосед» притих, будто оглушённый этим грохочущим весельем.

Я подняла голову. Луна выглянула из-за облаков, залив сад холодным серебром. До соревнований ещё несколько дней. Несколько дней, чтобы попытаться понять, что же это «что-то» на самом деле значит. И теперь это ожидание было окрашено не только тревогой, но и тёплой, братской улыбкой и диким смехом, которые незримо витали в ночном воздухе.

ГЛАВА 14. ЛЕГЕНДА: ДОКТОР РИЧАРДСОН

Кертис

"Я согласился. Не потому что верил в его богиню. А потому что перестал верить в возможность сказать "нет".

- Кертис Ридчардсон

Дорога до базы была моим личным, ежедневным ритуалом очищения. Длинная, прямая лента асфальта, разрезающая рыжие, выжженные техасские пустоши, вела в единственное место, где правила были хоть сколь-либо предсказуемы. Здесь, в рокоте двигателя «Доджа», под монотонный вой ветра в стёклах, можно было попытаться заглушить внутренний гул. Но сегодня даже это не помогало. Усталость въелась в кости глубже дорожной пыли. Ужасно клонило в сон. Я мотал головой, выгоняя дурман, сосредотачиваясь на трещинах в асфальте, на ритме белых линий. Взгляд сам собой скользнул на пустое пассажирское сиденье, и в тишине салона прозвучал не мой собственный, а какой-то другой, насмешливый внутренний голос: «Все еще мечтаешь, Кертис? О тихом кабинете? О чьем-то дыхании на подушке рядом?». Я резко выдохнул, с силой сжав руль, пока костяшки не побелели. Сегодня не было вылетов, никаких «спецопераций». Только рутина. Бумаги, логистика, отчеты. И эта мысль, парадоксально, была единственным лучом слабого, утешительного света.

База «Specter Corps» возникала из пустыни не постепенно, а как мираж — сразу и целиком. Сначала просто высокая, серая стена, сливающаяся с цветом иссушенной земли. Затем — вышки по углам, утыканные камерами, их стеклянные глаза холодно поблескивали на солнце. Подъездная дорога вела к массивным, отлитым из стали воротам, на которых не было ни названия, ни опознавательных знаков — только матовая, непроницаемая поверхность, отражающая небо и приближающуюся машину.

Я подъехал к шлюзу. Над кабиной, невидимо, щелкнула система распознавания. Медленно, беззвучно, с легким шипением гидравлики, ворота раздвинулись, впуская меня внутрь. По периметру стояли ангары из гофрированного металла, их двери наглухо закрыты. Между ними сновали люди в одинаковой камуфляжной форме без опознавательных знаков — движущиеся части одного огромного, бездушного механизма.

Войдя внутрь здания, я погрузился в другую реальность. Воздух был искусственно охлажден до температуры, при которой мозг работает на пределе, но не потеет. На стенах — ни картин, ни плакатов. Только экраны с картами, телеметрией и бегущими строками данных. Здесь царил идеальный, стерильный порядок. И именно эта стерильность была самой отвратительной ложью, потому что каждый байт данных на этих экранах, каждая зеленая точка на карте означали приказ, выстрел, смерть. Это был храм эффективного насилия, и я, в своем усталом безразличии, был одним из его жрецов.

Мой путь лежал в сердце этого храма — кабинет Коула. С каждой секундой, с каждым шагом по бесконечному, отражающему потолок коридору, тяжесть в груди нарастала.

Я единственный, кто мог позволить себе входить сюда без стука. Другому бы за такую наглость уже выкрутили руки в плечевых суставах. И сделал бы это, по приказу Коула, скорее всего, я сам. Дверь отворилась беззвучно.

Он не сидел за своим исполинским стальным столом. Он метался по кабинету, от стены к огромному панорамному окну, за которым лежала подконтрольная ему пустошь. Его движения были резкими, отрывистыми, плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Загнанный лев в клетке из стекла, бетона и собственного величия.

— Коул, — произнёс я, и мой голос, ровный, как поверхность озера перед штормом, заставил его шаг замедлиться.

Он сначала остановился, спиной ко мне, и я увидел, как сжимаются мышцы на его шее. Потом медленный, почти театральный разворот. Его лицо было бледнее обычного, а на щеке подозрительно дёргался шрам. Но не от улыбки. От нервного тика.

— Блядь, братан, ты будто чувствуешь меня! — выдохнул он, и голос его действительно звучал хрипло, надсадно, будто он не спал не сутки, а неделю. В нём была хрупкая, опасная смесь восторга и истощения. — Ты так вовремя...

— Что случилось, Мерсер? — спросил я тихо, намеренно используя его фамилию, а не позывной. Попытка дистанцироваться, напомнить о субординации, о реальности за стенами этой комнаты. — Ты не спал?

Он уставился на меня взглядом, в котором не осталось ничего от знакомого командира или даже от изворотливого друга. Это был взгляд фанатика, одержимого, прозревшего.

Нет, нет.

Внутри всё сжалось. Он должен был продержаться еще полгода. Хотя бы полгода. Так говорили все предыдущие циклы. Но я не выдал своего страха, заставив лицо оставаться каменной маской, отражающей лишь настороженное внимание.

— Кертис… Кертис… — он повторял моё имя, как заклинание, и в его голосе слышалось хриплое, почти детское ликование. — Я… я наконец-то… Я нашёл. Я нашёл, Кертис!

Он впился в мои плечи, словно хотел вытащить из транса. Я нервно сглотнул, чувствуя, как под его пальцами немеют мышцы.

— Кого, Коул? — спросил я, и каждый слог давался с усилием. — Я ничего не понимаю.

Он засмеялся. Это был не смех, а какой-то гортанный, торжествующий звук, сорвавшийся из самой глубины его израненной души. Он отпустил меня, отшатнулся назад и раскинул руки, будто обнимая весь мир, всю эту мрачную, стерильную комнату, всю свою галлюцинацию.

— Кого? — повторил он, и его глаза сверкали мокрым, нездоровым блеском. — Её.

Ответ.

Искупление.

— Живое, дышащее доказательство того, что всё было не зря! Она — это то, ради чего я… мы… всё это терпели. Терпели грязь, кровь, предательства!.

Коул схватил одну из фотографий со своего стола и всучил мне.

Девушка. Лет девятнадцать, от силы двадцать. Бледная, почти фарфоровая кожа, резко контрастирующая с темнотой. Темнотой волос, тяжелой, прямой гривой спадающих на тонкие плечи. Темнотой глаз — огромных, почти черных, как два глубоких колодца, в которые уже смотрелась пустота. В них читалась не просто грусть, а та самая, знакомая мне по сотням историй болезней, оторванность. Взгляд, смотрящий сквозь объектив, сквозь время, в какое-то своё внутреннее никуда.

И тогда, холодной волной, меня накрыло. Не сходство — тождество. Очертания скул, разрез глаз, даже эта привычка чуть приподнимать подбородок, будто ожидая удара. Она была почти точной копией. Моники.

Его жены.

Той, что сбежала от него, прихватив сына, и оставила в нём эту зияющую, кровоточащую рану, которая теперь гноилась вот таким, извращённым образом.

О, нет. Нет, нет, нет.

— Откуда… — мой голос сорвался, предательски дрогнув, выдав внутреннюютрещину. Я заставил себя выдохнуть, впиваясь взглядом в Коула. — Кто это?

Я не притворялся. Я действительно не знал её. Она не была в наших досье, не всплывала в отчётах.

Он поднял на меня взгляд, и его голубые глаза сияли фанатичной убеждённостью. — Это Кейт Арден. Младшая дочь нашего дорогого генерала. Та самая, о которой никто не говорит.

Я отложил фотографию, Коул же схватил папку, вытряхивая из неё кипу бумаг: выписки, распечатки, даже, кажется, страницы из электронной медицинской карты. — Я изучал её, братан. Годы терапии. Тревожное расстройство. Одиночество в собственной семье. Она выработала иммунитет к обычному миру. А значит, она готова для мира нового. Для моего мира.

Тошнота, густая и едкая, подкатила к горлу. В голове с грохотом, как щелчки затвора, сложились куски пазла. Тот ужин. Проклятый ужин, на который я не пошёл. «Почти как семья», — говорил Коул. Я думал, он льстит генералу, втирается в доверие к Хлое или Дэниелу. Я понятия не имел… Блять. Я понятия не имел, что у Ардена есть третья дочь! Спрятанная настолько хорошо, что даже я, прошёл мимо неё.

Я сжал челюсти до хруста, чувствуя, как напряглись мышцы шеи. Внутри всё кричало. Но снаружи — только лед. Один сплошной, непробиваемый холод. Он должен был остаться моим щитом.

— Вижу, ты уже всё изучил без меня, — произнёс я, и мой голос прозвучал ровно, почти безучастно, как будто мы обсуждали новую модель винтовки. Внутри билась лишь одна мысль, примитивная и отчаянная: «Не впутывай меня. Хотя бы в это. Хотя бы сейчас».

Коул хрипло рассмеялся, и этот звук был похож на сухой кашель. Он тяжело опустил ладонь мне на плечо, похлопал — жест, полный фамильярного, братского ужаса.

— Братан, как я мог оставить тебя в стороне?! — воскликнул он с наигранным упрёком, в глазах плясали весёлые, безумные искорки. — Ни в коем случае! Ты… будешь моими глазами. Моими ушами. Ты же наш лучший наблюдатель. Тихий, незаметный, всё схватывающий. — Он придвинулся ближе, и его запах — кофе, порох, безумие — ударил мне в лицо. — Я что, зря тогда в Эфиопии тебе ложкой пулю из ключицы выковыривал, а? Зря кровь свою за тебя проливал? Это ж судьба, Керт! Ты всегда рядом, когда нужно самое важное.

Он произнёс это с такой искренней, искажённой убеждённостью, словно предлагал мне величайшую честь, а не роль сталкера в его больном спектакле. И самый страшный гвоздь вбил последней фразой.

«Свою кровь за тебя».

Это был не просто упрёк. Это была петля на моей шее, туго затянутая годами назад. Он не просил. Он напоминал о долге. И в его изуродованном мире долг за кровь означал участие в самых тёмных ритуалах.

Холод внутри начал трескаться, обнажая дно, полное беспомощной ярости и отвращения. Но я кивнул. Один короткий, резкий кивок солдата, принимающего невозможный приказ.

— Что нужно сделать, — сказал я, и это не был вопрос. Это была констатация неизбежного.

Коул одобрительно улыбнулся, разглядывая фотографию Кейт. Его взгляд был не просто заинтересованным, а погружённым в странное созерцание, будто он видел не лицо девушки, а символ, судьбу, отражённую в потускневшей бумаге. Он водил большим пальцем по контуру её щеки, и в этом жесте была какая-то неуместная, почти болезненная нежность.

— Я снимаю тебя со всех текущих контрактов, — произнёс он задумчиво, не отрывая глаз от снимка. — На неопределённое время. Все дела передашь Гриффину, он справится.

Он наконец поднял на меня взгляд, и в его голубых глазах светилась та самая, знакомая мне по бессонным планеркам, холодная решимость стратега, оценивающего решающий ход.

— Но не ссы, братан, — добавил он, и его улыбка стала чуть шире, почти дружеской, что было страшнее любой угрозы. — Твои бабки при тебе. Даже… приумножу. В два раза. Это того стоит. Для главного проекта.

Он говорил о деньгах так, будто они были единственной понятной валютой, универсальным языком, на котором говорит мир. Мне вдруг стало смешно до горького спазма в горле. На что мне тратить эти «умноженные» бабки? На очередную пустую квартиру? На коллекцию дорогого виски, которую я буду пить в одиночестве, слушая, как эхо разносится по голым стенам? Деньги потеряли для меня вес много лет назад. Они были просто цифрами на экране, подтверждением того, что я всё ещё жив, всё ещё полезен, всё ещё погребён в этой яме по собственному выбору.

Я снова кивнул. Единственный доступный мне жест. Принятие. Капитуляция. Ещё один шаг вглубь трясины.

— Университет… — протянул он, глядя в потолок. — Нужен ключ. Легальный, естественный. Без лишнего шума. Ты же у нас, — он качнул подбородком в мою сторону, — не только стрелять, но и головой работать умеешь. Диплом-то пылится? Психиатрия…

Он сделал паузу, давая мне осознать направление его мыслей. Потом продолжил, уже более уверенно, будто картинка складывалась у него на глазах.

— У меня тут один… знакомый ректор в долгу сидит. За одно дельце в прошлом году. Можно протолкнуть временную позицию. Приглашённый специалист. Для студентов. Стресс, тревожность… всё такое. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался уже не фанатик, а тактик. — Ты войдёшь, как врач. Ты будешь смотреть, слушать, оценивать. Не как охранник, а как… союзник. Тот, кому можно довериться.

Он встал и снова подошёл к окну, к своему царству пустоты.

— Подумай, Керт, — сказал он тихо, почти про себя. — Как лучше? Направить её к тебе «по рекомендации»? Или… дать ей самой найти тебя? Чтобы она почувствовала, что это её выбор. Её рывок к спасению. Это ведь важно, да? Ощущение контроля.

Он повернулся ко мне, и на его лице застыло выражение хирурга, выбирающего между скальпелем и лазером. Не было спешки, только расчётливое, леденящее душу удовольствие от планирования.

— Пока обдумай. Детали уточним. Главное — ты теперь свободен для этой работы. Полностью. — Он вернулся к столу и накрыл ладонью фотографию Кейт, будто накладывая печать собственности. — Начни с изучения её среды. Университет, расписание, окружение. Всё. Без контакта. Пока. Я дам тебе пару дней.

Его слова повисли в воздухе — не приказ, а прелюдия к нему. Стратегия только вырисовывалась, и я, его главный ресурс, должен был молча ждать, пока архитектор безумия закончит чертёж.

— Ты… говоришь мне проникнуть в университет и слушать… студенческие сопли? — мои собственные слова повисли в воздухе, грубые и нелепые, как тупой сапог в хрустальной лавке. Я даже сам не поверил тому, что сказал. Это звучало как пародия, гротескное снижение всей моей жизни до уровня дешёвой шпионской комедии.

Коул медленно повернулся ко мне. На его лице не было ни тени насмешки. Было нечто худшее — разочарование учеником, который не понял гениальности замысла. Он тихо вздохнул, как терпеливый учитель, и подошёл так близко, что я снова почувствовал его лихорадочное тепло.

— Сопли, Керт? — он произнёс шёпотом, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Ты, с дипломом психиатра, называешь это «соплями»? — Он покачал головой. — Это не сопли. Это сыворотка правды. Страхи, мечты, комплексы, связи — всё то, что люди тщательно прячут под масками взрослости, у студентов вываливается наружу с первой же порцией дешёвого пива или стресса перед экзаменом. Это самый чистый, нефильтрованный образ человеческой души. А душа, братан…

Он отступил на шаг и обвёл рукой свой кабинет, это святилище силы и контроля.

— …Душа — это самое уязвимое место. Сильнее любой брони. Умнее любой охраны. Если хочешь контролировать человека — контролируй его страх. Если хочешь сломать — найди его мечту и растопчи. А университет, Керт… — его губы растянулись в холодной, понимающей улыбке, — …это фабрика по производству и того, и другого. И наша девочка сейчас находится прямо на конвейере.

— Ты будешь слушать не «сопли». Ты будешь картографировать ландшафт её изоляции. Кто с ней говорит? Кто отводит глаза? Кто может стать её слабостью, а кто — щитом? Подруги, товарищи по команде, одногруппники…

Коул положил ладонь мне на плечо. Прикосновение было тяжёлым, властным.

— Ты не будешь слушать. Ты будешь диагностировать. Как врач. Как лучший в нашем деле специалист по ранам, которые не видно под кожей. Потому что именно такие раны и убивают в итоге чаще всего. — Он сжал моё плечо. — Или ты забыл, чему тебя учили?

Я выдохнул, поджав губы, заставляя все внутренние протесты сжаться в тугой, молчаливый узел где-то под рёбрами.

— Понял.

Вот так. Одно слово. Капитуляция, оформленная как принятие задачи. Я согласился. Согласился проложить удобную дорожку в ад для девочки с потерянными глазами. Стать проводником монстра к его жертве, прикрываясь дипломом, который должен был обязывать меня к обратному.

Коул тяжело вздохнул — звук облегчения и триумфа, смешанных воедино. Он перекинул руку через мою шею, грубо, по-братски, и повернул меня к огромному окну, за которым лежало его выжженное царство. Его ладонь лежала на моём плече, влажная и горячая, как клеймо.

— Ничего, ничего, понимаю тебя, Керт, — прохрипел он рядом с моим ухом, и в его голосе звучала неподдельная, искренняя жалость. Жалость палача к своему помощнику, который ещё не вкусил радостей казни. — Однажды… ты найдёшь и свою богиню. Будешь также одержим, как и я. Увидишь в ком-то не просто тело, а… миссию. Судьбу. И поймёшь, ради чего стоит пачкать руки. Это освобождает, братан. Очищает.

Он потрепал меня по плечу и отпустил, отступив назад. Я продолжал смотреть в окно, но видел уже не пустошь, а отражение в тёмном стекле: его фигуру за моей спиной, довольную, умиротворённую, и своё собственное лицо — измождённую маску с пустыми глазами, в которых уже не осталось даже тени возмущения.

Он нашёл свою «богиню». А мне предстояло стать её палачом-исповедником. И самое страшное было в том, что в его извращённой логике это действительно звучало как дар. Как путь к спасению. От одиночества, от пустоты, от самого себя.

— Держи меня в курсе, — бросил он уже деловым тоном, возвращаясь к своему столу. — И, Керт… не переживай. Всё будет идеально.

Я кивнул, не оборачиваясь, и вышел из кабинета. Скрип моих берцев по коридору звучал уже не как вызов, а как мерный отсчёт шагов к очередной, самой страшной черте. Его богиня. Моё проклятие. И где-то там, в мире лекций и волейбольных площадок, девушка по имени Кейт даже не подозревала, что её одиночество уже нашло своего покупателя. А я стал его курьером.

ГЛАВА 15. КАПИТАН НА КРЮЧКЕ

Джессика

«Сильные девушки падают реже. Но когда падают — падают навсегда. Нужно просто вовремя оказаться под ними».

— Из дневника Коула Мерсера

Мои уши уже вянут от бесконечных разговоров Мии. Серьёзно, её горячие испанские переливы, в которые то и дело вплетаются похотливые подробности о сталкинге, маньяках и больной романтике — ещё то испытание для моей и без того перегруженной головы. Я прислонилась плечом к прохладной стене в коридоре, делая вид, что слушаю, а сама мысленно прокручиваю план сегодняшней тренировки.

— Ну и зря ты её не прочитала! Ханжа! — с долькой не настоящего, а скорее театрального яда процедила Мия.

Я ей тогда, неделю назад, торжественно вручила её потрёпанный томик обратно, заявив, что мои мозги — не помойка для таких сюжетов, и чтобы она больше ко мне не подходила с этим дерьмом. Гордая, принципиальная, непоколебимая Джессика Майер.

Враньё.

Потому что в тайне, той же ночью, я полезла в онлайн-магазин. А потом, когда мне курьер принёс завёрнутую в тёмную бумагу посылку, я прятала её под кроватью, как украденный труп. Не электронные файлы — бумажные копии. Две толстые книги в мягких обложках, пахнущие свежей типографской краской и чем-то греховным. Их шершавые страницы я листала по ночам, держа в одной руке, а вторая была... Неважно. Бумага шелестела громче, чем любой звук в наушниках. И этот шелест был обвинительным.

— Мия, прекращай, они на тебя плохо влияют… — попыталась я вернуть свою заезженную пластинку, но голос звучал не так уверенно, как раньше. Словно между мной и моими принципами встали те самые прочитанные строчки, низкий, бархатный голос моего воображения, читающий их вслух:

"Какая ты плохая девочка, Джесс. Плохих девочек наказывают."

Я невольно, резко сжала бёдра, чувствуя, как по внутренней поверхности пробежала предательская дрожь.

— Ой, да ладно тебе! — Мия махнула рукой. — Влияют, не влияют… Зато я теперь знаю, как распознать маньяка по взгляду. Полезный навык!

Я наматывала прядь рыжего локона на палец, продолжая изучать лицо подруги. В её глазах плескалось столько возмущённой радости от собственной «просвящённости», что хотелось ткнуть её в реальность.

— Переключилась бы ты на реальных парней, — фыркнула я.

— Вон, брат Кейт, Дэниел, так по тебе и сохнет. Ходит вокруг да около, как пёс на привязи. Вот тебе и готовый сюжет для романа — солдат и строптивая спортсменка. Без сталкинга и трупов. Мия уже открыла рот, чтобы разразиться тирадой о том, что он не в её вкусе, слишком наглый и вообще придурок, но её слова застряли в горле.

Нас перебила… Кейт.

Она подошла к нам по коридору — не кралась вдоль стены, как обычно, а прямой, лёгкой походкой. И заговорила. Первой. Будто это было самое обычное дело в мире.

— Ага, — сказала она своим тихим, но теперь твёрдым голосом, и в уголках её губ дрогнула едва заметная, живая улыбка. — Дэниел как раз хотел тебе передать, Мия, что он с нетерпением ждёт твоего… э-э-э… седалища у него на лице. — Она сделала крошечную, ироничную паузу, глядя на нашу ошеломлённую физиономию.

— Так, кажется, он выразился. Привет, девчонки.

Она остановилась рядом. В её движениях не было ни скованности, ни желания сжаться в комок. Она просто стояла. С нами. Мия аж закашлялась, давясь собственным возмущением и диким удивлением. Я же не смогла сдержать короткий, хриплый смешок. Она не только заговорила, но и пошутила. Пусть и чужой, похабной шуткой.

— Боже, Мия, ну он же прямо милашка! — фыркнула я, глядя, как подруга с яростью тыкает в телефон, заливаясь испанской тирадой в адрес Дэниела. Но мой взгляд уже уплывал от неё и цеплялся за Кейт.

Она стояла ровно. Плечи, обычно сведённые от напряжения, были расправлены. И эта улыбка — крошечная, едва заметная, но самая настоящая, живая. В её чёрных глазах не было паники. Была… лёгкость. Та самая, которую я видела у неё только на корте, в редкие секунды полного погружения в игру, когда она забывала обо всем на свете.

Моё сердце сделало что-то вроде сальто от неожиданной, тёплой радости. Наконец-то. Словно кто-то открыл окно в душной комнате, где она задыхалась.

— Скоро еще один турнир против экономистов, — переключила я тему, глядя на Мию, но боковым зрением все еще ловя новую, непривычную осанку Кейт. — Их куколки в чате визжат, что размажут нас.

— ¡MIERDA! (Блядь!) — рявкнула Мия, оторвавшись наконец от экрана, и ее гнев мгновенно переключился на абстрактных соперниц. — Я им лично каждую косточку на площадке пересчитаю!

Кейт потерла шею — старый нервный жест, но сделала это как-то легко, почти неосознанно. И главное — она не опустила взгляд.

— С таким капитаном, как ты, Джесс, мы точно не продуем, — сказала она просто. Тихо, но так, что было слышно.

И… ауч.

Этот простой, прямой удар в самое сердце моей ответственности. Не комплимент. Констатация факта. От нее. От Кейт, которая еще вчера боялась собственной тени.

У меня в горле резко встал ком. Глаза предательски заныли. Я отвернулась, сделала вид, что поправляю ремешок сумки, и быстрым движением смахиваю с ресниц какую-то несуществующую пылинку.

«Только не сейчас, Майер. Соберись, дура», — мысленно рявкнула я на себя.

Уголки губ Кейт дрогнули — она-то уж точно заметила мою дурацкую вспышку. Черт. К счастью, спасительный звонок на пары резко врезался в воздух, разрывая неловкость.

— Ладно, до вечера, девочки, — её голос по-прежнему звучал ровно и спокойно, обволакивая, как тёплый пар. — Увидимся на тренировке.

И она ушла так же легко, как и появилась — без суеты, не растворяясь в толпе, а будто просто выйдя за её рамки.

Мы с Мией молча смотрели ей вслед, пока её фигура не исчезла в дальнем конце коридора. Мия тут же тыкнула меня локтем в бок.

— Эй. Это мне померещилось, или с ней правда что-то…случилось? — в её голосе не было тревоги, лишь живое, ошеломлённое любопытство.

Я медленно моргнула, всё ещё ощущая на языке привкус недавнего кома в горле и лёгкую дрожь в кончиках пальцев.

— Не знаю, — честно сказала я наконец, поворачиваясь к подруге. И не смогла сдержать широкую, неподдельную улыбку. — Но мне это определённо нравится.

______________________________________

Перед самым началом я собрала их в круг — сосредоточенных, с глазами, полными вопроса.

— Девочки, — моё лицо расплылось в хищной, почти волчьей улыбке. — Перед тем как начать рвать, нужна правильная мотивация. Прямо из первых рук.

Я выдержала паузу, чувствуя, как нарастает всеобщее любопытство, а потом достала телефон. Яркий свет экрана выхватил из полумрака зала их лица, когда я медленно провела гаджетом перед каждой парой глаз.

— Полюбуйтесь, что наши драгоценные «экономистки» творят в общем чате. Что они нас «размажут по стенке». Что мы — «куколки на шпильках». И что ваш капитан, — я ткнула пальцем себе в грудь, — слишком много о себе возомнила.

Тишина в круге стала густой, электрической. Но это была не тишина обиды. Это была тишина перед ударом грома. Я видела, как в их глазах — у Мии, у других — вспыхивали не оскорблённые искорки, а ровные, холодные языки пламени. Ту самую чистую, спортивную злость, на которой и выигрывают чемпионаты.

— Так что сегодня, — мой голос упал до низкого, почти интимного шепота, который был слышен в самом дальнем углу зала, — мы тренируемся не просто для игры. Мы отрабатываем концерт. Устроим для них экскурсию по самой глубокой яме ада. И билет, — я щёлкнула пальцами, — будет у них только в один конец. Всё поняли?

Ответом был не крик. Это был низкий, сдавленный, единодушный рёв. Рёв прайда, которому показали добычу.

И тренировка… Тренировка пошла на этой волне. Это был не просто огонь — это было пламя, ровное, жаркое и всепожирающее. Каждая связка, каждый пас, каждый удар — отточенные, яростные, безупречные. Воздух дрожал не от нервотрёпки, а от чистой, концентрированной силы.

А Кейт… Чёрт возьми, Кейт. Она была не просто на уровне. Она была на высоте. Не та робкая тень, а живое, собранное оружие. Её движения — не осторожные тычки, а резкие, уверенные выпады. И когда после идеального приёма сложнейшей подачи она обернулась, поймала мой взгляд и её лицо озарила быстрая, как вспышка, настоящая улыбка… Сердце ёкнуло. Не просто от радости за неё. От гордости. От того, что я здесь не просто так. Что её улыбка, эта редкая, драгоценная монета, — и моя заслуга тоже. Льстит ли это мне? Ещё бы. Потому что это и есть моя самая главная победа — не в таблице, а вот здесь, на этом паркете.

Крик Мии эхом бился о стены зала — не просто радостный, а ликующий, дикий, как выстрел. Она только что в прыжке врезала по мячу в пол, и этот удар отдался во мне победной дрожью.

— ¡Les vamos a dar una paliza de la hostia! (Им пиздец!)— прорычала она, и по её лицу было видно — она уже мысленно размазывает этих «экономисток» по стенке.

Следующая же связка — это уже поэзия. Кейт, быстрая и неуловимая, как тень, принимает подачу, едва не падая, но мяч летит точно, по дуге, в зону связующей. Софи, наша тихая и хитрая Софи, даже не смотрит на сетку. Её пальцы лишь слегка касаются кожи мяча, но это прикосновение — чистая магия. Он не летит, а исчезает у неё за спиной и появляется уже передо мной, в идеальной точке для удара.

Время замедляется. Я чувствую каждую мышцу в толчке, каждый сантиметр полёта. Мяч плывёт ко мне, и весь мир сужается до этого оранжевого шара и квадрата пола по ту сторону сетки. Я бью не просто рукой. Я вкладываю в удар всю злость из чата, всю гордость за Кейт, всю свою ярость и концентрацию. Удар получается не просто мощным — он свирепым. Мяч врезается в пол с таким глухим хлопком, будто лопается воздух.

— ГООООЛ! — это уже кричит не я, а вся команда хором. Адреналин бьёт в виски сладкой, пьянящей волной.

Мы играем не на пределе — мы играем за пределом. Это тот редкий день, когда каждый пас — это мысль, каждое движение — продолжение мысли другого. Мы дышим в одном ритме, как единый, многоголовый зверь. Даже наши ошибки сегодня какие-то полезные — не сбои, а данные для мгновенной корректировки.

Я ловлю взгляд тренера у боковой линии. Она не улыбается — он смотрит с таким сосредоточенным уважением, с каким смотрят на стихию. И я понимаю: сегодня мы не просто готовимся. Сегодня мы заявляем. Себе, друг другу, всем, кто сомневался. Что мы — не куколки. Мы — гроза. И завтра эта гроза обрушится на головы тех, кто посмел нас недооценить.

Мы не останавливались. Девчонки отказались от перерыва. Даже я, увлекшись, потеряла контроль над временем, над усталостью, над всем, кроме этого сладкого, жгучего кайфа от идеальной игры.

— Софи! Давай ещё, на тройку! — выкрикнула я хрипло, и моя связующая лишь молча, деловито кивнула, уже закладывая мяч для паса.

Разбег. Мощное отталкивание. Всё тело, как туго сжатая пружина, взмыло вверх. Я чётко видела траекторию — прямую, как луч лазера. Уже чувствовала знакомую шершавость кожи мяча под ладонью. Это был бы гол в учебнике.

Но графика — это одно. А реальность — та ещё сука. Даже у самых хороших игроков бывают осечки. Глупые, идиотские, блять, осечки.

Мой расчет оказался на волосок длиннее. Мяч, вместо того чтобы вписаться в ладонь, лишь шлепком задел кончики пальцев и беспомощно пролетел мимо. А мое тело, лишенное точки приложения силы и уже шедшее на снижение, понеслось вниз в нелепом, неконтролируемом вращении. Не туда, где лежали мягкие маты, а прямо на голый, злой линолеум.

Мозг за долю секунды прочертил диагноз: «Вывих. Растяжение. Турнир под вопросом. Идиотка».

Я зажмурилась, втянув голову в плечи, готовясь к удару.

Но удара не было.

Вместо жесткого пола — резкая, но плотная остановка. Опора. Тепло, пробивающееся сквозь тонкую ткань майки. И руки. Огромные, твердые, как стальные захваты, которые схватили меня в полете, обхватив под плечи и коленями, приняв на себя всю силу падения. От неожиданности у меня вырвался короткий, задыхающийся выдох.

Меня не поймали.

Меня перехватили.

ГЛАВА 16. БРАКОНЬЕР И ЛИСА

Кертис

«Я был послан наблюдать за тенью. А коснулся пламени.»

- Кертис Ричардсон

Боже, ну и унижение.

Мысль ударила, тупая и резкая, как только я переступил порог. Замер в дверях, позволяя взгляду медленно, с отвращением скользить по будущему кабинету.

Пыль. Она висела в луче света из окна, оседая на дешёвых лакированных полках, доверху забитых потрёпанными брошюрами о «стрессе первокурсника» и «здоровых отношениях». Воздух пах старым деревом, затхлой бумагой и тщетными надеждами. И теснотой. Чёртовой, душащей теснотой. Я чувствовал, как стены давят на виски. Всё здесь было крошечным: стол, за которым мои колени упрутся в ящик, стул, что скрипит дешёвой фанерой.

Здесь я должен был играть роль целителя душ. Сидеть и выслушивать всхлипывания о несданной сессии и несчастной любви, в то время как настоящий кошмар бродил за стенами этого уютного ада. И приводил сюда меня.

Дверь за моей спиной скрипнула. Я не обернулся, лишь почувствовал, как в комнату вплывает запах дешёвого одеколона и пота — ректор.

— М-мистер Ричардсон, — его голос прозвучал неестественно громко в тишине кабинета, пробуя его на прочность. — Вы… вы наше спасение! Мы так долго искали замену, наш прошлый психолог… — он откашлялся, и в этом кашле слышалось что-то липкое, недоговорённое. — Короче говоря, он резко исчез. Личные обстоятельства. Надеюсь, вам у нас понравится.

Я наконец медленно повернулся к нему. Он был немолод, одет в потёртый, но старательно выглаженный костюм. Его пальцы теребили края папки. Не ректор. Марионетка. Должник. Один из тех, чьи «личные обстоятельства» Коул умел организовывать с пугающей эффективностью, чтобы расчищать путь.

Мне хотелось схватить его за лацканы и трясти, вытряхивая правду: «Знаешь, для кого расчистил место? Знаешь, чьё кровавое поручение я выполняю в стенах твоего мирного университета?»

Вместо этого я лишь слегка кивнул, вложив в жест всю холодную, вежливую отстранённость, которая заставляла нервничать даже не таких пугливых людей.

— Условия более чем… аскетичные, — произнёс я ровно, давая ему понять, что вижу нищету этой затеи. — Но должностные обязанности, как я понимаю, остаются прежними. Наблюдение. Консультации. Отчёты.

— Совершенно верно! — он закивал так усердно, что щёки затряслись. — Полная свобода действий в рамках методик! Абсолютно! Главное — стабильность, понимаете? Чтобы студенты чувствовали… опору.

Он говорил об опоре, но сам стоял, будто вот-вот готов был сползти по косяку. Его пальцы барабанили по обложке папки, которую он прижимал к животу.

— Стабильность, — повторил я без выражения, глядя на его пальцы. Нервный тик. Страх. «Что они сделали с прошлым психологом, старик? Или что обещали сделать с тобой?»

— Именно! — он крякнул, словно поймал спасительную нить. — Мы ценим… дисциплину. И лояльность. Очень. Университет — это большая семья. И иногда главе семьи приходится просить о… об особом внимании к некоторым ситуациям. К некоторым именам в списках.

Он сделал паузу, заглядывая мне в глаза, пытаясь прочитать, понимаю ли я. Я не моргнул. Мы оба знали, что «глава семьи» — не он. И что «просьба» была приказом, доставленным через него.

— В вашем договоре есть пункт о конфиденциальности и… гибкости, — он произнёс последнее слово с особой, жёсткой интонацией. — Иногда благо студента требует нестандартного подхода. Вне протокола. Мы доверяем вашему профессиональному суждению в таких… деликатных случаях.

Он умолк, и в тишине кабинета его тяжёлое дыхание стало вдруг очень громким. Он не назвал ни одного имени. Он просто очертил пустое пространство, в которое я должен был сам поместить нужную фамилию.

Я медленно кивнул, разрывая этот тягостный взгляд.

— Профессиональное суждение, — произнёс я ровно, — всегда включает в себя оценку всех обстоятельств. Даже тех, что не вписаны в официальные протоколы.

Ректор просиял, как будто я только что произнёс волшебное парольное слово. В его взгляде мелькнуло животное, невероятное облегчение.

— Вот! Именно! Я так и знал, что вы — тот, кто нам нужен! Так… может, у вас есть ещё вопросы, мистер Ричардсон?

Я окинул взглядом эту убогую коробку — свою новую клетку, свой наблюдательный пункт.

— Пока нет, — сказал я тихо, поворачиваясь спиной к нему и снова глядя в окно-бойницу. — Всё предельно ясно.

Дверь за его спиной тихо закрылась. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом в моих ушах. Гул был знакомый. Это был звук очередной сделки с совестью. Тихий, привычный, фоновый шум моей жизни.

______________________________________________________________

Я склонился над столом, резким движением ладони смахнув пыль. Она взметнулась серой дымкой, закрутилась в луче света из окна-бойницы и медленно осела обратно — на руки, на бумаги, на всё. Символично.

Достал папку, перевязанную бечевкой. «Список для первичного наблюдения». Бюрократическое обозначение для будущих жертв. Я раскрыл её, и мои пальцы начали механически перебирать листы. Студент, студент, студент… Ничего, кроме безликих фото и сухих диагнозов: «тревожное расстройство», «адаптационные сложности», «депрессивные эпизоды». Пыльный запах бумаги смешивался с запахом тоски. Моя рука непроизвольно потянулась к переносице, я с силой растер её, пытаясь прогнать тяжесть бессонной ночи и глухое раздражение. Меня до сих пор клонило в сон — не физический, а тот, душевный ступор, в который впадаешь, совершая привычное зло.

И тогда взгляд зацепился.

Не за фото. Фото было стандартным, даже скучным. Темные волосы, темные глаза, нейтральное выражение. За фамилию. Арден, Кейт. Она была напечатана тем же шрифтом, что и все остальные, но буквы будто жгли бумагу. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Это была не просто студентка. Это была мишень. Объект. Цель.

Пальцы, вопреки какому-то глухому внутреннему сопротивлению, всё же разогнули скоросшиватель. Первая страница — личные данные. Рост, вес, адрес. Адрес совпадал с тем, что был в досье Коула. Вторая — медицинская справка. Сухой врачебный язык: «Генерализованное тревожное расстройство. Рекомендованы регулярные сеансы психотерапии». Третья — характеристика от куратора. «Тихая, замкнутая, на контакт идёт с трудом. Успеваемость удовлетворительная».

Я читал, и каждый сухой факт обрастал в моём сознании плотью. Тихая. Значит, не будет кричать. Замкнутая. Значит, у неё нет близких друзей, которые быстро заподозрят неладное. Тревожное расстройство. Значит, её страхи легко выдать за паранойю, если она вдруг начнёт говорить о наблюдении.

Идеальная жертва. Коул, как всегда, точен в выборе.

Я откинулся на стуле, и скрип фанеры прозвучал оглушительно громко в давящей тишине кабинета. Передо мной лежала не просто папка. Лежала чья-то сломанная жизнь, в которую мне предстояло аккуратно, профессионально вставить свой палец, чтобы Коул мог разорвать всё окончательно.Я закрыл обложку. Но тёмные глаза с той фотографии уже въелись в сознание. Безликие. Беззащитные. Пустые. Идеальный чистый холст для больной фантазии Коула.

Тишина в кабинете стала физической. Давящей. Она вобрала в себя скрип стула, моё дыхание, даже биение сердца. И в этой вакуумной тишине из глубины поднялась мысль. Не мысль даже. Вздох. Признание поражения, обращённое к фотографии.

Прости.

Одно слово, выжженное кислотой вины где-то в грудной клетке.

Прости, что твоя фамилия — Арден. Прости, что твой отец — трус и подлец, который продаст что угодно, даже тебя, чтобы сохранить свой фасад. Прости, что у тебя тревожное расстройство, и это делает тебя идеальной. Прости, что ты тихая и замкнутая, и никто не придёт тебя искать, пока не станет слишком поздно.

Мой взгляд упал на собственные руки, лежащие на серой обложке папки. Руки, которые должны были лечить. А теперь они лишь изучали досье, чтобы подготовить почву для насилия.

Если бы я был тогда рядом…

Призрачное «тогда». Момент в прошлом Коула, когда его собственная жена, Моника, сбежала, сломав его. Момент, которого я не застал. Момент, после которого всё пошло под откос. Я всегда думал: если бы я был там, когда он начал терять берега, я бы мог его остановить. Удержать. Спасти его от него самого. И, возможно, спасти всех, кто пришёл после.

Но я опоздал. Тогда. И теперь это «тогда» навсегда определяло «сейчас».

Я снова открыл папку, мои пальцы легли на чёрно-белое изображение её лица.

Ты слишком похожа на неё.

Тёмные волосы. Тёмные глаза. Хрупкость, спрятанная за нейтральным выражением. Коул не искал просто девушку. Он искал реинкарнацию. Призрак. Сосуд для призрака своей разрушенной семьи. В его изуродованной психике это было не похищение, а… возвращение. Восстановление справедливости.

И в этом была самая чудовищная ирония. Судьба не просто подкинула ему лёгкую жертву. Она подкинула ему копию. Это уже не было просто заданием. Это было его личной, больной одержимостью, и миссия по наблюдению за Кейт превращалась в соучастие в его психозе.

Я резко захлопнул папку, звук хлопка гулко разнёсся по кабинету. Но избавиться от ощущения уже не получалось. Я только что не просто изучил досье. Я поставил психиатрический диагноз собственной миссии: бесполезная, фатальная попытка исправить одну ошибку прошлого, совершая новую в настоящем.

Я был не спасителем. Я был похоронной командой, которая приходит заранее, чтобы измерить размеры гроба.

Волейбол.

Скупая строчка в разделе «Внеучебная активность». Университетская сборная. Либеро. Это означало не просто «играет для галочки». Это означало регулярные тренировки, расписание, обязательства. Это означало, что где-то в её искалеченной тревогой психике теплился крошечный, но живой уголок дисциплины и воли. Место, где её «сосед» не был полноправным хозяином.

И это была проблема. Серьёзная.

Потому что волейбол — это команда. А команда — это структура. Это люди, которые ждут тебя в определённое время в определённом месте. Тренер, который отметит отсутствие. Товарищи, которые могут позвонить, написать, забеспокоиться. «А где Кейт? Она же никогда не пропускает без предупреждения».

Это был рычаг, который мог сорвать всю тихую, аккуратную операцию. Коул любил чистые изъятия: человек исчезает из своей обычной, одинокой жизни, и звонок о пропаже раздаётся слишком поздно. Но здесь… здесь была встроенная система оповещения. Примитивная, но существующая.

Я мысленно прокручивал возможные сценарии. Придётся не просто наблюдать за ней. Придётся изучить график, понять динамику её отношений в команде. Выяснить, кто из этих «товарищей по мячу» может стать проблемой. Кто тот человек, который побежит её искать первым, вместо того чтобы пожать плечами.

Возможно, это тренер-педант. Или какая-нибудь надоедливая, гиперсоциальная однокомандница. Или, что хуже всего, кто-то, кто искренне заботится. Таких нейтрализовать сложнее всего.

Я откинулся, и стул снова жалобно скрипнул. Миссия, которая казалась прямой и ясной — наблюдение за одинокой, уязвимой девушкой, — внезапно обросла неприятными и неудобными боковыми ответвлениями. Придётся работать тоньше. Аккуратнее. И быть готовым к тому, что на пути встанет чья-то чуждая, настырная обеспокоенность.

Одним движением я собрал все бумаги обратно в папку. Чувство было такое, будто я разминировал не бомбу, а гнездо шершней. Тишину можно обеспечить. Но чтобы заглушить коллективный, инстинктивный гул тревоги… для этого нужен был иной подход.

И первым шагом должно было стать посещение спортивного зала. Не как наблюдателя со стороны. А как часть системы. Чтобы увидеть всё своими глазами. Чтобы понять, с чем именно мне предстоит иметь дело.

_________________________________________________________________________

В спортивном зале пахло потом, резиной и сладковатым ароматом спортивного напитка. Гул голосов, стук мяча о пол, скрип кроссовок. Я стоял у стены, стараясь быть невидимым, но тренерша — женщина лет пятидесяти с пронзительным голосом и взглядом орлицы — уже успела меня засечь.

— И всё же я не понимаю, зачем девочкам потребовался психолог? — её голос, пронзительный и не терпящий возражений, резанул по слуху. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня не как на специалиста, а как на досадную помеху. — У них и так голова забита: учёба, тренировки, соревнования. А тут ещё и сеансы какие-то. Они что, с ума посходили все разом?

Господи, дай мне сил, — промелькнула мысль, но на лице осталась лишь профессиональная, вежливая маска.

— Современные нагрузки, особенно в спорте высоких достижений, требуют не только физической, но и ментальной подготовки, — ответил я ровным, безличным тоном, который обычно усмирял самых беспокойных. — Речь не о «сходивших с ума». Речь о профилактике выгорания, работе с давлением, умении концентрироваться. Это повышает эффективность.

Тренерша фыркнула, не купившись на академическую трескотню.

— Эффективность? Моя эффективность — это когда они на площадке пашут до седьмого пота, а не копаются в своих чувствах! Последний раз, когда у нас был психолог, Лиза Роджерс после трёх сеансов заявила, что «теряет связь с мячом из-за экзистенциальной тревоги» и ушла из сборной! — она говорила так, будто я был лично ответственен за ту самую Лизу и её экзистенциальный кризис.

Мой взгляд автоматически скользнул по залу, выискивая тёмные волосы и хрупкую фигуру. И нашёл её. Кейт. Она была на дальней стороне зала, отрабатывала приёмы. Её движения были чёткими, отточенными, лицо — сосредоточенным. Ни тени той «тихой и замкнутой» девочки из досье. Здесь она была на своей территории. В своей стихии.

— Я не буду вмешиваться в тренировочный процесс, — поспешил я заверить тренершу, переводя взгляд обратно на неё. — Моя задача — наблюдать, оценивать общую атмосферу в команде. Выявить потенциальные точки напряжения. Чтобы предотвратить потерю ценных кадров, а не спровоцировать её.

Этот аргумент, казалось, слегка её обезоружил. Она ценила своих «кадров».

— Напряжение… — она провела рукой по коротко стриженным волосам.

Немного успокоившись, махнула рукой в сторону своего столика у стены.

— Там на корочке висит. Берите. Только, ради бога, без сюрпризов. Чтобы никаких разговоров о «потере связи с мячом».

— Без сюрпризов, — подтвердил я, уже мысленно отмечая, что первая разведка прошла успешно. Я получил доступ. Легитимное основание быть здесь.

Женщина наконец-то отстала от меня, с головой уйдя в крики и свистки. Мой взгляд утонул в расписании, приколотом к её доске. Матчи, турниры. Совсем скоро — игра против экономистов. Я отмечал даты, мысленно строя график, когда команда, а значит и Кейт, будет наиболее уязвима или, наоборот, под максимальным наблюдением.

Тренер резко свистнула, и зал вновь наполнился рёвом, скрипом подошв и глухими ударами мяча о ладони. Я стоял почти в тени, прислонившись к прохладной стене. Возможно, пара девушек краем глаза заметила незнакомую фигуру в рубашке, но их внимание было там, на площадке. Я был фоном.

— ЕЩЕ РАЗ!

Свирепый, хриплый крик, перекрывший все остальные звуки, заставил меня инстинктивно поднять глаза.

И это стало моей главной ошибкой.

Главной и окончательной.

Её голос был не просто громким — это был рёв. Воплощённая воля, которая не просила, а перекраивала пространство вокруг себя. Он бил по барабанным перепонкам, заставляя содрогаться рёбра, и в этом гуле не было ничего человеческого. Только сила.

И эта сила была отлита в форму, от которой у меня предательски сжалось всё внутри.

Она была высокая. Самая высокая из всех, и в этом не было нескладности — только владение пространством. Не худощавая девчонка-подросток, как те, что сводили с ума Коула своим хрупким видом. Нет.

Это был воин.

Я позволил — нет, я не позволил, я был вынужден, я был прикован — скользнуть взглядом по ней. И с каждой деталью ненависть к себе нарастала, вставая комом в горле, потому что я не мог остановиться.

Крепкие, широкие плечи, на которых лежала некая тяжесть. Не изящный изгиб, а мощный каркас. Сильный, плотный торс, собранный в тугой узел мышц под мокрой майкой — не для красоты, а для удара, для прыжка, для того, чтобы выдерживать и давить. И бёдра… Боже, эти бёдра. Широкие, мощные, натренированные до состояния живой стали. Основание, из которого рождалась вся её разрушительная мощь. Это не было то, что воспевали в глупых журналах. Это была архитектура силы. Священная геометрия абсолютной, физической доминации.

И это… это сводило с ума. Потому что я, Кертис Ричардсон, который годами оттачивал в себе ледяное безразличие, который презирал слабость и превозносил контроль, смотрел на неё и видел не объект. Видел идеал. Извращённый, невозможный, порочный идеал всего, что я должен был презирать, но что теперь притягивало с силой гравитационной чёрной дыры.

Я ненавидел себя. Лютой, молчаливой ненавистью. За этот взгляд. За эту слабость. За то, что мой разум, заточенный под анализ угроз, теперь анализировал изгиб её позвоночника, когда она наклонялась, готовясь к приёму.

Но я не мог. Я просто, блять, не мог отвести глаз.

Потому что она была не просто девчонкой. Она была живым укором. Воплощением той самой, неукротимой и опасной жизни, которую я давно променял на долг в тени монстра. И теперь, увидев её, я уже не мог не видеть. И не мог забыть.

Единственное, что вырвало меня из этого парализующего созерцания — её же собственный, оглушительный, яростный мат. Она пропустила мяч. Идеальная машина дала сбой. И её тело, только что бывшее воплощением силы и контроля, внезапно обмякло, потеряв равновесие, и понеслось вниз, к жестокому полу.

Я не думал. Не анализировал. Не контролировал.

Мое тело — выдрессированное годами на реакцию, на спасение, на перехват — взвелось с места еще до того, как сознание отдало команду. Оно опередило меня, предав все принципы, всюосторожность, всю миссию.

Я рванулся вперед, рассекая пространство зала. Время сжалось в точку. Были только я, стремительное расстояние и она, падающая.

И вместо холодного дерева её тело — теплое, плотное, отдающееся глухим ударом — встретилось с моими руками. Мои пальцы впились в молодое тело, ощущая под ней жар, упругость мышц и быстрый ритм сердца. И её глаза… Они лишь на секунду задержались на мне. Распахнутые, изумлённо-зелёные, но без тени страха. Ни паники, ни благодарности. Только мгновенная, животная оценка ситуации. Она проморгала — длинными, каштановыми ресницами, с которых слетела капля пота — и в её взгляде прочёл лишь одно: «Почему ты здесь?»

— Ты… — начал я, но голос застрял где-то в груди.

Вес, что так приятно, так правильно давил на мои руки, исчез в ту же секунду. Она вывернулась ловким, резким движением, оттолкнувшись от меня, будто от неудобной помехи. Мои ладони повисли в воздухе, внезапно пустые, обманутые.

Я почувствовал себя браконьером, упустившим диковинную, огненную лису. Не добычей — силой природы, которую на миг удалось коснуться, но не удержать.

Она ничего не сказала. Ни слова. Просто сорвалась с места и побежала вновь на поле — не к стене, а обратно, в самый центр хаоса. Тренер что-то крикнула, но она уже ловила летящий мяч, её крик — «ДАВАЙ!» — снова разрезал воздух, стирая сам факт падения, стирая и меня.

Этого будто и не было. Ни падения, ни моих рук, её ловящих. Она вновь вцепилась в игру, вернула себе ту самую стальную концентрацию, и её взгляд больше не скользил в мою сторону ни на миг. Я стал для неё пустым местом.

Я опустил глаза и посмотрел на свои руки.

На ладони, что секунду назад держали её вес. На пальцы, что всё ещё чувствовали память о том жаре.

Не той сломанной, испуганной, что прячется в тени, за которой я был послан. А другой. Пламенной. Молодой. Яростной и цельной. Жизни, которая бьётся, кричит, падает и поднимается сама, не прося и не принимая помощи. Жизни, которая сжигает себя, чтобы светить.

И это прикосновение — мимолётное, нелепое, ненужное — обожгло меня. Потому что оно было настоящим. А всё остальное — долг, миссия, тёмные комнаты и шёпот в наушниках — вдруг показалось холодной, мёртвой бутафорией.

Я медленно сжал ладони в кулаки, пытаясь поймать и удержать это ускользающее ощущение. Но остался лишь солёный пот на коже да глухой гул в ушах — эхо от её крика, который уже принадлежал не мне, а игре.

Я коснулся жизни.

И теперь боялся, что это единственное, что будет иметь для меня значение

ГЛАВА 17. 101 РОЗА

Джессика

"У любого цветка... есть срок годности"

- Аноним.

— Эй, сучка, это че за нахер такое было? — голос Мии, полный дикого восторга, врезался в мою попытку прийти в себя. Тренировка закончилась, а щёки всё ещё горели. И не только от нагрузки.

— Ты о чём? — буркнула я, пряча лицо в полотенце. Сама знала, о чём. О его руках. О том, как он меня поймал, будто я была не человеком, а чем-то… лёгким и беспомощным. И как пахло его кожей вблизи — не парфюмом, а чем-то резким, мужским, опасным.

— О том, что тебя поймал безумно сексуальный незнакомец! — Мия взвизгнула, и я набросилась на неё, зажимая ей рот.

— Тихо ты! — прошипела я, чувствуя, как жар разливается по всей шее. — Он просто… стоял там. Никто его не звал.

— Стоял и ждал, когда ты красиво слетишь к нему в объятия? — она вырвалась, её глаза блестели от неподдельного веселья. — О, Джесс, да ты вся пылаешь!

— Да иди ты! — огрызнулась я, но голос прозвучал слабее, чем хотелось. Потому что часть моего мозга, та самая предательская часть, что зачитывалась по ночам дурацкими романами, уже рисовала абсурдные картинки.

Резкий свисток тренера спас меня от дальнейшего расспроса.

— Не расходимся, девочки!

Я подняла голову. Тренер стояла в центре, а рядом — он. Стоял так спокойно, будто не переживал из-за того, что все на него смотрят. Будто он здесь хозяин.

— Знакомьтесь, — тренер махнула в его сторону. — Доктор Ричардсон. Новый психолог. Будет с вами работать. Так что... не позорьтесь.

Психолог.

Слово повисло в гулкой тишине зала. Потом раздался сдержанный ропот, пара недоумённых взглядов.

Мия наклонилась ко мне так близко, что её губы почти коснулись моего уха, и прошептала с абсолютной уверенностью:

— Ага, он кто угодно, но не психолог. Разве что из порно вылез. С такими-то руками и шрамом. Он... выглядит так, будто знает, где спрятаны тела.

Я подавила дикий, неуместный смешок, который рвался наружу, и толкнула её локтем в бок. Но она была права. В нём не было ничего от тех уставших, добродушных тётенек с очками, что обычно вели у нас лекции о «стрессе». Он был… другим. Слишком собранным. Слишком наблюдающим. Слишком физическим.

Он, казалось, проигнорировал наш шёпот и, слегка кивнув, обратился к команде. Голос его был ровным, профессиональным, но звучал он как приказ.

— Моя задача — помочь вам справиться с давлением перед соревнованиями. Наблюдать за групповой динамикой. Если у кого-то есть личные трудности, мешающие игре, моя дверь открыта. — Его взгляд скользнул по лицам и на долю секунды — не больше — задержался на Кейт. Потом перешёл на меня.

— Я так понимаю, вы и есть капитан?

Голос был ровным, без намёка на насмешку, но от этого только хуже. Я почувствовала себя полной дурой. Идиоткой, которая упала. Которая молчала, когда он её ловил. Которая даже «спасибо» не сказала. Которая сейчас стоит, красная как рак, и не может связать двух слов.

Софи тихо ткнула меня в бок, пытаясь вывести из ступора. Мия за её спиной беззвучно хихикала, изображая обморок.

— Нет… — выпалила я и тут же спохватилась, чувствуя, как жар поднимается к самым корням волос. — То есть… да. Да, я капитан. Джессика Майер.

Он слегка кивнул, будто поставил галочку в невидимом отчёте.

— Капитан Майер. Отлично. Особенно с теми, кто склонен брать на себя слишком много, мне предстоит работать плотнее. Иногда падение — не трагедия, а своевременный сигнал к перераспределению нагрузки.

Он говорил на казённом, психологическом языке, но каждый его шифр я расшифровывала мгновенно. «Я видел твою потерю контроля. Я считаю тебя проблемой. Я буду за тобой следить».

— Поняла, — выдавила я, и моё собственное «поняла» прозвучало как вызов.

Он удержал мой взгляд ещё на секунду — долгую, невыносимую — затем коротко кивнул тренеру и развернулся к выходу. Его уход был таким же бесшумным и неоспоримым, как появление.

И как только дверь за ним закрылась, зал взорвался.

— Охренеть, — выдохнула Мия, вытаращив глаза. — Он тебя, кажется, только что вызвал на дуэль. Сексуальным психологическим оружием.

— Заткнись, Мия, — пробормотала я, но её слова уже вибрировали где-то глубоко внутри, смешиваясь с гневом и чем-то новым, острым и совершенно непрофессиональным.

Он вызвал. И теперь я, сама того не желая, приняла этот вызов.

________________________________________________________________

После тренировки и этого представления вся раздевалка гудела не о предстоящем турнире, а о… блять, о нём. И о моём падении.

— Жуть, у меня от него мурашки, — поморщилась Рэйна, втирая в плечи крем. — С таким шрамом и взглядом. Будто насквозь видит.

Мия тут же швырнула в неё мокрым полотенцем.

— Ты просто ничего не понимаешь в настоящих мужчинах! Он не жуткий, он... загадочный! Как будто сошёл со страниц чего-то очень интересного.

А я молчала. Что я могла сказать? Обычная колкость, отбривающая всех, не лезла в горло. Я нервно запихивала вещи в сумку, чувствуя, как стены и гам голосов давят на виски. Нужно было вырваться на воздух. Я будто задыхалась, а в глазах всё стояло одно и то же: расплавленный свинец его взгляда, пригвоздивший меня к месту.

— Девочки! Слушайте сюда!

Голос тренерши, пробившийся сквозь гул, прозвучал отдалённо и раздражённо. Мы все замолчали, переглянувшись, не понимая, о чём речь.

Она стояла в дверях, держа в руках то, что в этой потной, пропахшей потом раздевалке выглядело абсолютно нелепо. Огромный, пышный, идеальный букет. Нежно-розовые розы, каждая — размером с кулак, упакованные в шелестящую бумагу и шёлковую ленту. Девочки ахнули хором. У почти всех, даже у прагматичной Софи, загорелись глаза. Это был не просто букет. Это был подарок. Гребанный, роскошный, кричащий букет из 101 розы.

Тренерша с неприязненным видом, будто держала в руках не цветы, а улику, сделала шаг вперёд.

— Видимо, у кого-то появился поклонник с деньгами и без вкуса. На будущее — подарки в раздевалку не носить! Отвлекаетесь! — она тяжёлым взглядом обвела нас и, наконец, вынесла приговор. — Арден. Это тебе.

В наступившей тишине было слышно, как падает бутылка с водой. Все взгляды разом устремились на Кейт. Она стояла у своего шкафчика, всё ещё разгорячённая после игры. Её глаза, цвета тёмной ночи, распахнулись от удивления, когда она с лёгким смешком приняла огромный букет, который казался почти такого же размера, как она сама.

— Ой! — только и выдохнула она, заваливаясь немного назад под его тяжестью.

Тренер лишь покачала головой с ухмылкой и удалилась, а её тут же обступили со всех сторон.

— Кейт! Вот тихушница! — взвизгнула Мия, прыгая вокруг неё. — Мы думали, ты в сторону парней только учебники кидаешь, а тут на тебе — целая оранжерея!

— Признавайся! — подхватила Рэйна, сияя. — Где такого щедрого принца откопала? Нам тоже срочно нужен!

Кейт покраснела, как маков цвет, и не смогла сдержать широкую, смущённую улыбку. И я рассмеялась вместе со всеми — это было так мило и неожиданно.

— Девочки, да вы что, это наверное ошибка… — она залилась смехом, пока её пальцы нащупали среди стеблей маленькую, изящную записку.

Она развернула её, и улыбка на её лице стала ещё лучезарнее.

— Ну что там? Читай! — хором потребовали от неё.

Кейт сделала вид, что серьёзно прочищает горло, и прочитала с наигранной торжественностью, сияя:

— «Я всегда рядом.».

Раздался дружный, восхищённый вздох и аплодисменты.

— О, черт, я завидую! — воскликнула Софи.

— Самый преданный болельщик! Как в кино! — захлопала в ладоши Рэйна.

Кейт прижала букет к груди, сияя, а её щёки горели румянцем от всеобщего внимания и такого неожиданного, красивого жеста.

— О, боже... — смущенно сказала она. — Но теперь мне нужно как-то донести это до дома…

Мы с Мией хихикали, наблюдая, как наша крошка либеро, переодевшись, с трудом, но гордо поволокла свой трофей к выходу, будто неся королевскую мантию.

И как только дверь за ней закрылась, моя латинка тут же повернулась ко мне, и её лицо снова озарила та хитрая, похабная ухмылка, от которой у меня ёкнуло в животе.

— Ну, а теперь, mi querida, — она прошипела, придвигаясь так близко, что я почувствовала запах её яблочного шампуня, — мы наконец-то поговорим о тебе, рыжая лиса. И о твоём личном спасателе в костюме.

О, нет.

ГЛАВА 18. ЗАПРЕТНЫЙ РИТМ

Кейт

«Это наш маленький секрет. Между мной и моей хорошей девочкой»

— Коул Мерсер

Я тащу этот невероятно тяжёлый и пахучий букет к выходу из кампуса. Сердце колотилось, смешивая смущённый восторг и лёгкую тревогу в странный, сладкий коктейль. Я не сказала им про инициалы в углу записки — выведенные твёрдым, уверенным почерком: К.М.

Коул Мерсер.

Я не думала… что заслуживаю такого. Мне впервые дарили цветы. И уж тем более такой ослепительный, королевский букет. В памяти всплывал он. Его массивная, но изящная фигура за столом, пронзительный, но такой… добрый взгляд, когда он смотрел на меня, будто видел что-то, чего не видели другие.

Это… отеческий жест? Или он… ухаживает за мной? От этой мысли дыхание спёрло. Нет, не может быть. Я, наверное, всё выдумываю. Но щёки предательски горели.

— Кейт!

Голос, такой знакомый и неожиданный, прозвучал так чётко, что на секунду я подумала — галлюцинация. От волнения. Но нет.

Я обернулась. Коул. Он стоял около огромного черного автомобиля, и на его обычно уверенном лице читалось искреннее, почти мальчишеское смущение.

— Чёрт, я старый идиот, — сказал он, подходя. Его голос звучал виновато, тепло. — Я не подумал, что тебе будет тяжело таскать эту оранжерею. Совсем не сообразил.

Без лишних слов он легко, почти небрежно взял букет из моих рук, как будто в нём не было веса. Я просто стояла, наблюдая, чувствуя, как тревога тает под лучами его внимания. Он заботился. Он заметил.

— Да что вы! — вырвалось у меня, голос прозвучал тоньше и жалобнее, чем я хотела. — Я бы справилась! Вы и так, так постарались…

Он покачал головой, и в его лазурных глазах мелькнула та самая опасная, но сейчас такая безобидная улыбка.

— Даже не вздумай, Арден. Я уже чувствую себя виноватым. Пойдём, я отвезу тебя.

Он сказал это так просто, так естественно, как будто это было самое разумное решение в мире. И прежде чем я успела что-то возразить — а собиралась ли я? — он уже открывал пассажирскую дверь своего автомобиля, жестом приглашая меня внутрь.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Запах кожи салона и дорогого парфюма смешался с ароматом роз. Это было неправильно? Но он же друг семьи. Он просто помогает.

«Сосед» в моей голове молчал. Глухо, настороженно, но молчал. И в этой тишине голос Коула звучал так убедительно.

Дверь мягко закрылась за мной, заглушая звуки улицы.

В машине было очень тепло и тихо. И так чисто, будто здесь никогда никого не было. Только на моём сиденье — странное, полупрозрачное пятно, будто кто-то пролил йогурт и не до конца вытер. Я сидела, стараясь не ёрзать, чувствуя себя неловко. И он, кажется, тоже. Его пальцы слегка постукивали по рулю.

Он нарушил тишину первым, голос стал мягче, чем я помнила.

— Как прошёл день, малышка?

Малышка. Эта его привычка называть меня так ласково заставляла сердце ёкать от смущения и… чего-то ещё. Тёплого и пугающего одновременно. Так мог бы говорить отец. Но у моего отца никогда не было такого тона.

— Очень… хорошо, — выдавила я, глядя в окно на мелькающие огни. — Я сегодня… — я замолчала, не решаясь рассказать о своём маленьком «подвиге» — о том, что сама подошла к девочкам, сама заговорила. Это звучало бы так глупо. — Тренировка прошла хорошо. Все выложились на все сто.

Я сделала паузу, думая, чем заполнить тишину, и неосторожно выпалила первое, что пришло в голову:

— Только вот Джессика, наш капитан, чуть ногу не повредила. Упала. Но… слава богу, наш новый психолог был рядом. Он её поймал. Такой быстрой реакции я ещё не видела...

Слова сорвались, и я сразу же пожалела. Зачем я это сказала? Теперь он подумает, что у нас в команде одни проблемы.

Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было освещено неоновыми отблесками с улицы. Улыбка не исчезла, но в его глазах что-то изменилось. Они стали острее, внимательнее. Как будто я случайно нажала на невидимую кнопку.

— Психолог? — переспросил он мягко, почти небрежно. — В университете? Интересно. И как же его зовут, этого… спасителя?

— Мистер Ричардсон, — я позволила себе тихий, смущённый смешок, вспоминая взволнованные лица подруг. — Девочки после тренировки только о нём и болтали.

Коул улыбнулся — шире и искреннее, чем до этого. В его глазах вспыхнул одобрительный, почти гордый огонёк.

— Ричардсон? Ого, да вам повезло... Слышал о таком, прекрасный специалист, — сказал он ободряюще. — Именно такой человек и нужен вам, спортсменкам. Чтобы помогать справляться с давлением, концентрироваться.

Он слегка повернулся ко мне, и его голос стал мягче, задушевным.

— Знаешь, малышка, это даже к лучшему, что он оказался рядом. Если у тебя бывают… трудные моменты, — он сделал лёгкую, тактичную паузу, — то теперь есть к кому обратиться. Профессионалу. Куда лучше, чем держать всё в себе.

Его слова были такими тёплыми, такими правильными. Они снимали чувство вины за мою тревогу. Как будто он давал мне разрешение быть слабой, но — с правильным человеком.

— Я… я не знаю, — неуверенно сказала я. — Мне бы не хотелось… отнимать у него время. И…

— И что? — мягко подбодрил он.

— И это немного неловко. Говорить о таком с… незнакомцем.

Коул кивнул, его выражение стало понимающим, почти отеческим.

— Конечно, поначалу всегда странно. Но иногда именно с незнакомцем говорить проще, чем с теми, кого знаешь всю жизнь. У него нет предвзятости. А я слышал, он умеет располагать к себе. — Он встретился со мной взглядом, и в его голубых глазах была полная поддержка. — Обещай мне одно, малышка. Если станет слишком тяжело… дай ему шанс. Сходи на одну консультацию. Ради меня. Я буду спокоен, зная, что о тебе заботится лучший специалист. Это ведь и есть настоящая забота — обеспечить тебе правильную помощь, а не просто окружить цветами.

— Хорошо, — тихо согласилась я, чувствуя странное облегчение. — Я подумаю.

— Умница, — сказал он, и в его голосе прозвучало глубокое удовлетворение.

Всю дорогу мы болтали. Просто обо всём. О тренировке, о Мии и её бесконечных историях, о том, как тяжело давались первые прыжки, как я выиграла первый турнир. Коул слушал так внимательно, задавал такие точные, простые вопросы, что я сама удивлялась, как легко и тепло становилось на душе. Казалось, он искренне хочет знать каждую мелочь моего мира.

Внутренне я понимала — скорее всего, он просто проявляет заботу, как друг семьи. Но внутри… что-то маленькое и тихое начинало шевелиться, греть щёки и заставлять сердце биться чуть быстрее, когда он смотрел на меня, смеясь над какой-нибудь моей наивной фразой.

Машина уже сворачивала на нашу улицу, когда это накопившееся, смутное чувство вырвалось наружу неуверенным вопросом.

— Коул… а мне… мне перед тем ужином говорили, что придут трое… но тогда пришли только вы один… — я запиналась, чувствуя, как слова становятся тягучими и неловкими. — Я думала… обычно…

Я не могла договорить. Это звучало бы глупо. Навязчиво.

Он повернул ко мне голову, и в его глазах, обычно таких ясных, мелькнуло что-то сложное — быстрая тень, которую я не успела расшифровать. Но голос его остался тёплым, заинтересованным.

— Обычно? — просил он продолжить.

Я сделала глубокий вдох, глядя на свои руки.

— Обычно папины коллеги приходят с… женами.

Он не ответил сразу. Машина плавно остановилась у нашего дома, но двигатель он не заглушил. Тишина в салоне стала вдруг очень громкой, насыщенной. Я боялась поднять на него глаза, чувствуя, как от моих неуклюжих слов всё тепло между нами куда-то утекает.

— Жена… — наконец произнёс он, и его голос прозвучал как-то… отдалённо. Не холодно, но так, будто он говорил о чём-то, что находится в другой комнате, за закрытой дверью. — Моника. Её звали Моника.

Он повернулся ко мне, и его лицо было спокойным, но в глубине голубых глаз бушевала целая буря — боль, тоска, что-то сломанное и острое.

— Она… не с нами. Уже давно. — Он сделал паузу, и его пальцы сжали руль так крепко, что кожа на костяках натянулась. — А дети… они уехали. С ней.

Он сказал это просто. Без подробностей. Но в этой краткости была такая бездонная пустота, что у меня в горле встал ком. Это объясняло так много. Ту особую, почти болезненную сосредоточенность, с которой он смотрел на меня. Не как мужчина на женщину — а как человек, отчаянно ищущий в темноте утерянный силуэт.

— Ох, Коул, простите, я не… я не знала, — прошептала я, чувствуя себя ужасно неловко и грубо.

Он покачал головой, и его улыбка вернулась — но теперь она была другой. Печальной. Усталой. Настоящей.

— Не извиняйся, малышка. Ты не могла знать. — Он вздохнул и потянулся, чтобы открыть мою дверь. — Просто… иногда одиноким людям особенно приятно бывать в домах, где ещё чувствуется семья. Даже если она немного… — он метнул взгляд на наш мрачный, холодный особняк, — …разлажена. Ты даришь этим вечерам немного света, Кейт. Больше, чем думаешь.

И почему-то это знание не отпугнуло. Наоборот. Оно сделало его ближе. Человечнее. И то тёплое, пугающее чувство в груди стало ещё сильнее, смешавшись с острой, щемящей жалостью.

На этом моменте, печальном и неловком, он остановил машину у нашего тёмного, холодного особняка. Я мельком глянула на заднее сиденье — там лежал тот самый огромный букет, ждавший меня. А мне в этот момент так хотелось, чтобы эта поездка длилась всю ночь. Чтобы не нужно было возвращаться в тишину своего дома.

— Спасибо за цветы… и что подвезли, — пробормотала я, не решаясь посмотреть ему в глаза.

Я потянулась к ручке двери, но он остановил меня — не прикосновением, а тишиной. Я обернулась.

Он повернулся ко мне вполоборота. Та тень глубокой грусти, что была на его лице секунду назад, уже таяла, как лёд под солнцем. На её место возвращалась привычная мягкая сила, но теперь она казалась другой — более личной, более… предназначенной мне.

Он позволил себе жест — осторожный, почти невесомый. Поднял руку и убрал выбившуюся прядь моих волос за ухо. Его пальцы едва коснулись кожи, но на том месте будто остался след — тёплый и живой.

— Ты можешь просить меня о чём угодно, — сказал он тихо. Его голос был низким, обволакивающим, как обещание. — В любое время. Мой номер у тебя есть. Даже если это будет середина ночи. Даже если тебе просто станет скучно. Или страшно.

Он смотрел на меня так, будто я была центром всей этой тёмной, холодной вселенной вокруг. В его глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Было нечто гораздо более сложное и пугающее: полная, абсолютная сосредоточенность.

Я не смогла ничего ответить. Просто кивнула, чувствуя, как комок в горле становится ещё больше. От страха? От благодарности? От этого странного, щемящего тепла, что разливалось по груди?

— Спокойной ночи, малышка, — он наконец откинулся на своё сиденье, давая понять, что момент закончен. Но его слова, его прикосновение, его взгляд — всё это уже поселилось во мне. Как семя. Как тихий, настойчивый звонок, на который рано или поздно придётся ответить.

Я вышла из машины, забрала свои розы и, не оглядываясь, побежала к крыльцу. А чёрный автомобиль медленно и бесшумно растворился в ночи, увозя с собой человека, который только что стёр границы в моей жизни. И я не знала, хорошо это или ужасно.

_______________________________________________________________________________________

Как Коул и предсказывал — ночью мне было и страшно, и скучно. В особняке все видели второй сон, но только не я. Тишина здесь была не мирной, а давящей, полной призраков прошедшего дня и монотонного гула тревоги.

Нет, я так больше не могу.

Я прошла в ванную комнату, самую отдалённую от всех спален, заперла дверь на ключ и села на холодный бортик ванны. Рука потянулась к крану, я пустила воду — один из немногих способов просто заглушить шум в голове и в доме, устроить маленькое, тёплое убежище. В другой руке я вертела телефон, глядя на яркие цифры: 01:32.

Отлично. Просто замечательно. Вся жизнь впереди — бессонная ночь и тяжёлое утро.

Кейт, Кейт…

Снова этот противный, знакомый шепот в голове. «Сосед» будто понимал наперёд, чего я хочу, и издевательски комментировал каждый шаг. «Куда собралась? Утонуть в своих глупых фантазиях?»

Я сбросила мешковатую одежду на холодный кафель и погрузилась в воду. Она была приятно горячей, почти обжигающей, и на секунду я смогла выдохнуть. Тело расслабилось, мысли поплыли. Можно было хотя бы попытаться оставить житейские проблемы за бортиком ванны и подумать о чём-то хорошем.

Чёрт возьми. О нём.

С того дня, с той поездки, с тех цветов и того взгляда — Коул занял все мои мысли. Не нарочно. Он просто врывался в каждый промежуток тишины. Его голос, спокойный и бархатный. Его руки, ловко державшие руль. Его печаль, скрытая за улыбкой, и та тень одиночества, что делала его таким… понятным. Таким близким.

Я закрыла глаза, и вода смыкалась над головой, заглушая звуки. В тишине под водой он был ещё яснее. «Ты можешь просить меня о чём угодно. В любое время».

Палец сам потянулся к экрану телефона, лежавшего на бортике. Я вынырнула, отдышалась, вытерла руку. Цифры всё те же — 01:34. Ничего не изменилось. Ничего, кроме растущего, тёплого и одновременно леденящего желания нарушить это правило. Нарушить тишину. Позвонить. Просто чтобы услышать его голос. Просто чтобы…

Я потянулась к телефону. Экран засветился, ослепляя в темноте. Контакты. Буква «М». Мерсер, Коул.

Палец замер над именем. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь стены.

«Сосед» в голове затих, будто затаившись, наблюдая. Ждущий моего решения

Корпус телефона нагрелся от моей ладони, почти обжигая пальцы. Время уже позднее, вдруг он спит?

«Звони в любое время».

А вдруг он сказал это просто из вежливости? Пустая формальность, как «заходи в гости»? Но из вежливости не дарят букет из сотни роз. И не смотрят так, будто ты единственный свет в тёмной комнате. И не говорят о своём одиночестве так, словно доверяют тебе самое сокровенное…

Просто маленький шаг к нарушению правила. Один раз… Ничего страшного.

Палец дрогнул и нажал. Гудок, раздавшийся в трубке, был оглушительно громким в тишине ванной. Один. Два. Моё сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Малышка?

Голос. Его голос. Не сонный, не раздражённый. Хриплый, низкий, ласкающий слух, будто он ждал этого звонка. И в нём не было удивления. Только… ожидание.

У меня перехватило дыхание. Какой-то детский, истеричный смешок рванулся наружу.

— Откуда вы узнали, что это я? Вы ведь не знаете мой номер…

На другом конце линии послышался мягкий, тихий звук — то ли смех, то ли вздох.

— Ты была чертовски задумчивой в машине, когда я сказал эти слова. А когда я произнес «звони в любое время», твои очаровательные глазки засияли так, будто я подарил тебе ключ от секретной комнаты. Я просто… надеялся.

Опять он меня раскусил! Словно читал страницы книги, которую я сама ещё не успела дописать. От этой мысли стало одновременно неловко и безумно приятно.

— Я… я не разбудила вас? — выдавила я, чувствуя себя полной дурой, сидящей голой в ванне в два часа ночи.

— Ты разбудила меня от гораздо более скучного занятия, — ответил он, и в его голосе я услышала улыбку. — Рассказывай. Что случилось? Или просто… не спится?

Зубы уже терзали нижнюю губу до боли. Я подняла руку из воды, и кончики пальцев, холодные на горячей коже, провели по коленям, размазывая капли. О чём ему сказать? Что именно? Что не отпугнёт его, не заставит подумать, что я сумасшедшая, звонящая ночью из-за ерунды?

— Переживаю. Скоро же соревнования… — выпалила я первое, что пришло в голову, глупое и безопасное.

— Врёшь.

Он прав. Блять, прав. От его резкой, отрезающей интонации кожа покрылась мурашками, несмотря на обжигающую воду. Он не дал спрятаться. Он с первого слова отсек ложь.

— Н-не вру! — попыталась я, но мой голос, дрожащий и слабый, говорил обратное.

В трубке повисла тишина. Гнетущая, вязкая, будто он взвешивал что-то на другой стороне. Я уже подумала, что вот он — конец. Он разочаруется, вежливо попрощается и больше никогда…

Но вместо этого его голос вернулся. Не громкий. Не сердитый. Он понизился, стал гуще, бархатнее, проникновенным.

— Будь милой куколкой и скажи дяде Коулу правду.

Слова обожгли. Не «скажи мне». Не «признайся». «Скажи дяде Коулу». Это было… властно. По-детски. Странно обжигающе. Тупая, тёплая пульсация ударила где-то глубоко внизу живота, заставив сжаться всё внутри.

— Я хотела рассказать… — голос сорвался в шёпот. Я зажмурилась, будто от боли. — Я сегодня сама… сама подошла к девочкам. И заговорила. Первая.

Боже, как стыдно. Как будто я похвасталась, что научилась завязывать шнурки. Но это было так важно для меня. Больше, чем любая победа на площадке.

Я ждала насмешки. Обесценивания. Лёгкого «молодец».

В трубке снова тишина. Но на этот раз она была другой. Насыщенной. Внимательной.

— Расскажи, — сказал он наконец. Тихо. Серьёзно. Без единой нотки снисхождения. — Расскажи мне всё. Как это было. Каждую секунду. Я хочу это услышать.

Я задохнулась от неожиданности. Он не просто принял это. Он... жаждал услышать. Как будто я рассказала не о какой-то глупой детской выходке, а о чем-то действительно важном. Для него.

Вода вокруг внезапно показалась прохладнее. Я прижала телефон к уху, закрыла глаза и позволила словам вырваться наружу, тихим, сбивчивым потоком.

— Я... просто подошла. В коридоре. Мия говорила что-то громкое, как всегда, а Джессика слушала... — я описала сцену, каждую деталь, которую помнила. Дерзкую шутку про Дэниела, которую я повторила. Как Мия чуть не поперхнулась. Как Джессика смотрела на меня — не с жалостью, а с удивлением, а потом с этой тёплой, настоящей улыбкой. — И я не убежала. Я просто... осталась. Стояла с ними. И это не было страшно. Немного... неловко, да. Но не страшно.

Я замолчала, переводя дыхание. Своими же словами я заново переживала этот крошечный триумф, и от этого он становился ещё больше, ещё реальнее.

— И что же ты почувствовала в этот момент, малышка? — его голос в трубке был мягким, но в нём чувствовалась стальная нить внимания. Он не просто слушал. Он вёл. Вытягивал из меня каждую эмоцию. — Когда поняла, что не убежишь?

Я задумалась на секунду, впервые задавая себе этот вопрос по-настоящему.

— Свободу, — выдохнула я, и само слово показалось волшебным. — Как будто... я на секунду перестала быть просто проблемой. Для них. И для себя. Я стала просто... Кейт. Которая может пошутить. Которая может быть рядом.

— Просто Кейт, — повторил он, и в его голосе послышалась странная, глубокая удовлетворённость. Как будто я только что подтвердила какую-то его самую важную теорию. — Это прекрасно. Я горжусь тобой.

Он гордится мной. Эти слова попали прямо в солнечное сплетение, вытеснив остатки стыда и наполнив грудную клетку чем-то лёгким и сияющим. Никто никогда...

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская капля — смесь пота и слёз облегчения.

— Не благодари, — он сказал это так, будто это было его право — гордиться мной. — Это только начало, Кейт. Ты даже не представляешь, на что способна. А я... я буду рядом, чтобы видеть каждую твою победу. Даже самую маленькую. Особенно самую маленькую. Потому что они самые важные.

Я больше не слышала слов. Спустя двадцать секунд его монолога я перестала понимать смысл. Я впитывала только голос. Его тембр, низкий и бархатный, играл на самых потаённых струнах внутри, задевая что-то тёмное, дремлющее и запретное. Он был так спокоен, так уверен, так... всевластен в этом ночном пространстве между нами.

— ...и вот ещё что, малышка...

Он продолжал говорить. Уверенно, плавно, убаюкивающе. А моё тело, будто отозвавшись на какой-то скрытый приказ в этом тоне, начало действовать само. Бессознательно. Словно кто-то другой вёл мою руку под водой.

Я замерла, когда кончики пальцев скользнули по внутренней поверхности бедра. Дыхание перехватило. Это было неправильно. Так неправильно. Он говорит о гордости, о поддержке, а я...

— ...ты должна помнить, что я всегда...

Я сжала веки, пытаясь отогнать наваждение, но голос в трубке был сильнее. Он проникал под кожу, заполнял пустоту, вытеснял всякую мысль. Палец, предательски тёплый и живой, медленно, с мучительной нерешительностью, провёл по самому чувствительному месту.

Тихий, подавленный стон застрял у меня в горле. Я прикусила губу до боли, чтобы не издать ни звука. Стыд пылал на щеках, но волна тёплой, густой слабости, поднимавшаяся из низа живота, была сильнее. Сильнее разума. Сильнее страха.

Он всё ещё говорил. Его слова теперь были лишь фоном, ритмом, под который билось моё сердце и пульсировала кровь. Я двигалась под водой — робко, неловко, сгорая от осознания того, что делаю, и не в силах остановиться. Потому что в этот миг его голос, его внимание, его абсолютная власть над этой ночью и над моим одиночеством были самым сильным афродизиаком, который я когда-либо знала. Голос в трубке изменился. Он не оборвался. Он стал... внимательнее. Острее. Как будто он уловил этот едва слышный звук сквозь ночь и сотни метров. Не просто услышал — проанализировал, разложил на частоты и понял.

— Малышка? — он повторил, и в его тоне уже не было только забота. Появилась тень чего-то иного. Любопытства? Контроля? — У тебя... всё хорошо?

Вопрос повис в воздухе, обжигающе прямой. Я замерла, палец всё ещё внутри моей киски, тело напряглось, как струна. Стыд накрыл с новой, удушающей силой. Он знает. Он что-то понял.

Я не могла ответить. Горло было сжато. Я лишь судорожно сглотнула, и этот звук, должно быть, тоже донёсся до него.

— Кейт, — теперь в его голосе прозвучала мягкая, но неумолимая настойчивость. — Ты не одна? Там... кто-то есть?

Ты не одна? Вопрос был шифром. Он спрашивал не о физическом присутствии. Он спрашивал о том, что происходит в темноте со мной. И о том, принадлежу ли я в этот момент ещё кому-то, кроме него.

— Н-нет... — прошептала я наконец, голос сорванный, чуждый. — Я... одна.

Наступила пауза. Глубокая, звенящая. Я чувствовала, как он взвешивает мои два слова, мой подавленный стон, тишину вокруг.

— Ясно, — сказал он наконец. И в этом слове была целая вселенная понимания. Не осуждения. Понимания. Как будто он только что получил доступ к самой сокровенной части меня и принял её. Без вопросов. Без шока. — Ты просто... расслабляешься. После тяжёлого дня. Это нормально, куколка.

Его голос снова стал бархатным, но теперь в нём была новая нота. Причастность. Близость. Он не просто слушал мои слова. Он слушал меня. Всю.

— Не стесняйся, малышка, — продолжил он, тише, интимнее. — Ты в безопасности. Ты можешь... выдохнуть. Я никому не расскажу. Это наш маленький секрет. Между мной и моей хорошей девочкой.

Слова «хорошая девочка» прозвучали как поглаживание и как приказ одновременно. Разрешение и одобрение, смешанные с абсолютной властью. Мой стыд под этим тоном не исчез, но... преобразился. Стал частью чего-то большего. Частью этой странной, тёмной близости, что теперь связывала нас.

Я не ответила. Но моё дыхание, которое я пыталась сдерживать, вырвалось глубже, сдавленнее. И я знала — он слышит. Слышит каждый мой вздох, каждое движение воды. И разрешает.

— Спокойной ночи, Кейт, — произнёс он наконец, и в его голосе была та же глубокая, довольная удовлетворённость, что и раньше, но теперь она отзывалась эхом во всём моём теле. — Спи. Я с тобой.

Он положил трубку.

Я сидела в остывшей воде, дрожа от стыда, от страха, от дикого, запретного облегчения. Телефон выскользнул из мокрых пальцев и с глухим стуком упал на кафель. Но его голос, его последние слова, висели в тишине ванной, как физическое прикосновение. Он не просто услышал. Он впустил. И теперь часть его всевидящего, все позволяющего сознания навсегда осталась здесь, со мной. В темноте. Там, где раньше была только я и мой «сосед».

Теперь нас было трое.

ГЛАВА 19. ЛИСА ВЫШЛА НА ОХОТУ

Джессика

«Я теперь знала одно — его безразличие заставляет меня думать о нём чаще».

— Джессика Майер

Я всегда говорила и буду говорить — любопытство это грех. Самый настоящий, карающий и бесполезный грех. Из-за него только одни проблемы. Потеря контроля. Непростительные ошибки. Оно провоцирует спонтанность. Абсолютное зло, особенно для такого человека, как я. Мне нельзя подрывать свой авторитет, свой образ собранной, железной девушки, которая не теряет голову ни при каких обстоятельствах.

А потом появился он.

И весь мой контроль будто смыло внезапным ливнем. Всё, что я выстраивала годами — дисциплину, рациональность, холодную дистанцию — рассыпалось в один миг. Почему? Почему я не могу выкинуть его из головы? Что в нём такого особенного? Я видала достаточно парней — наглых, самоуверенных, даже опасных. Но он… Он другой. Он не кричит, не доказывает. Он тихий, ледяной гул под землёй, который чувствуешь ногами, даже когда вокруг тишина.

И у меня нет ответа. Только это противное, липкое «потому что…», которое никуда не ведёт.

Я взглянула вперёд. Надпись на двери: «Кабинет психолога. Мистер Ричардсон».

От одной его фамилии по спине пробежал электрический разряд, смешанный с волной стыда. Господи, я вспомнила, как тупила перед ним. Как стояла, красная и неловкая, не зная, что сказать. И от этих воспоминаний ненависть к себе нарастала, подпитывая неловкость ещё сильнее.

Что я, чёрт возьми, здесь делаю? Я сама не поняла, как тут оказалась. Будто ноги привели меня сами. Если меня сейчас увидит Мия… От её похабных шуток и всевидящего взгляда я не отмоюсь до конца сезона.

Моя рука то тянулась к ручке, то отдергивалась, как от огня. Что я ему скажу, когда войду? «Вы странный, вам не место здесь»? «Откуда вы взялись?» «Зачем вы меня поймали?»

Поймал. Именно. Всё сводится к этому. Ладно. Я просто скажу «спасибо» и уйду. Быстро, деловито, без этих дурацких пауз.

Я потопталась на месте ещё несколько секунд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Нет. Нет, Джессика. Любопытство — это зло. Разве ты не помнишь, куда оно тебя уже занесло? Как минимум, в тайные объятия литературного шлака про маньяков с кубиками на животе.

Интересно, а у него…

Нет! Я резко помотала головой, будто отгоняя рой навязчивых образов. Я развернулась, дабы сбежать. Прочь от этой двери, от этого коридора, от этой слабости.

— Что же тебя заставило передумать?

Голос.

Он ударил меня в спину, тихий, ровный и неожиданно близкий. Всё внутри сжалось в один ледяной, болезненный комок — от внезапности, от стыда и от дикого, предательского всплеска того самого адреналина.

Я медленно обернулась.

Он стоял в тёмном углу коридора, в нескольких метрах от меня, прислонившись к стене. Университет уже опустел, лишь пара студентов мелькала в дальнем конце. Свет из окна падал на него по диагонали, выхватывая острые скулы и оставляя в тени ту самую часть лица со шрамом.

Сколько он там стоял? Сколько он наблюдал за моей немой борьбой с дверью и с самой собой?

Его лицо ничего не выражало. Ни насмешки, ни интереса. Только спокойное, выжидающее внимание. Как будто я была интересным симптомом, который он изучал, не вмешиваясь.

Я открыла рот, но звук не шёл. Горло было пересохшим. Всё, что я готовила сказать — «спасибо», «вы странный», любые слова — испарились, оставив после себя только пустоту и гулкий стук собственного сердца.— Я не…

Слова застряли в горле, превратившись в хриплый выдох. Кертис оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Даже в полной неподвижности от него веяло чем-то тяжёлым, плотным — не физическим весом, а тяжестью молчаливого контроля. Ни один психолог в мире не выглядел так. Он выглядел как сторож на границе чужой территории.

— Я хотела сказать…

Он сделал ещё шаг. Дистанция между нами сократилась до той критической точки, где уже чувствуется тепло чужого тела, но физического контакта ещё нет. Он не нарушил мое пространство. Он обозначил его границы, встав прямо перед ними.

А может, лучше бы нарушил?

Чёрт! ЧТО ЗА МЫСЛИ?!

Я ждала, что он поможет — перебьёт, задаст вопрос, снимет это давящее напряжение своей профессиональной болтовнёй. Но он молчал. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд — тяжёлый, неспешный, аналитический — скользил по моему лицу, будто считывая каждую микроскопическую реакцию: панику, стыд, это дурацкое возбуждение, которое пробивалось сквозь всё. Он не «пожирал» меня взглядом. Он препарировал. И в этой тишине мои собственные мысли звучали оглушительно громко.

Блять, Джесс, ну скажи что-нибудь!

Но язык стал ватным, а в ушах гудело от напряжения. Воздух между нами сгустился, стал вязким, как сироп. Всё, что я могла — это держать его взгляд, чувствуя, как под этим стальным давлением всёвнутри меня сжимается и одновременно раскаляется дотла.

— Я тебя не съем, Джессика.

Моё имя в его устах прозвучало как разряд тока. Он знает его? Конечно, знает, он же спрашивал! Но слышать, как он его произносит этим низким, почти интимным тоном, — это было другое. Я почувствовала себя обнажённой. Как будто он мог прочесть каждый мой тайный, постыдный трепет, каждый нервный импульс, который сейчас сотрясал моё тело — тот самый трепет, который я знала только по ночам, втайне ото всех, при свете фонарика над страницами книг.

Красная ли я сейчас? Чёрт, конечно, красная. Он видит. Он наверняка видит всё.

Я заставила себя не отводить взгляд, пытаясь изобразить ледяное равнодушие, которого не было и в помине.

— Съедите? — сорвалось у меня, голос хриплый от сдавленного дыхания. — А вы… можете?

Я тут же зажала рот ладонью, глаза распахнулись от ужаса. Что это было?! Какая-то идиотская, дешёвая провокация, вырвавшаяся из самого темного, запретного уголка сознания. Флирт? С ним? Я сошла с ума. А вдруг он женат? Или просто рассмеётся?

Но он не рассмеялся. Он даже не улыбнулся. Только одна тёмная бровь, та самая, что над шрамом, чуть дрогнула и поползла вверх. Единственный признак того, что мои слова вообще до него дошли.

— Я многое могу, — ответил он наконец. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, но от этого каждое слово обретало чудовищную весомость. — Но теперь моя очередь задавать вопросы. — Он сделал микроскопическую паузу, и в его взгляде появилась та самая холодная, безжалостная ясность. — Ты что-то хотела?

Я стыдливо опустила глаза. Со сверстниками, с тренерами, даже с профессорами я держалась почти на равных. Но перед ним я чувствовала себя букашкой под лупой учёного — маленькой, прозрачной и совершенно незначительной.

— Хотела… сказать «спасибо», — выдавила я, глядя на его туфли, такие безупречно чистые на пыльном полу коридора. — За то… что поймали.

Ноль эмоций. Ни тени удовлетворения, снисхождения или даже вежливой отмашки. Просто короткий, почти незаметный кивок.

— Не за что.

У меня отвисла челюсть. И всё?! Это всё, что он мне скажет после той… атмосферы, что висела между нами? Он сжимал меня так, будто хотел раздавить или утащить с собой в какую-то тёмную бездну! Или… я опять всё надумала?

Я облизнула пересохшие губы и, почти расстроенная, кивнула ему в ответ — такой же нелепый, бессмысленный жест. Затем развернулась и зашагала прочь, стараясь уйти как можно быстрее, чтобы скрыть охвативший меня приступ полной, оглушительной глупости.

— Майер.

Его голос догнал меня, врезавшись в спину, как ледяная игла. Я замерла, потом медленно обернулась, стараясь выстроить на лице каменную маску безразличия.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к полу, в полуметре от того места, где я только что стояла.

Там лежала моя спортивная сумка.

Твою мать.

Вся кровь отхлынула от лица, чтобы через секунду прилить обратно таким жгучим, унизительным румянцем, что в ушах зазвенело. Я подбежала, нагнулась, схватила дурацкую сумку, сжав ее так, что ремешок впился в ладонь, и, не поднимая глаз, рванула к выходу, почти не видя дороги от стыда. Но я теперь знала одно — его безразличие било по мне сильнее любого интереса. Оно было как вызов, брошенный в пустоту. И мой мозг, ненавидящий нерешённые задачи и игнорирование, зациклился на нём с новой, навязчивой силой.

_____________________________________________________________________

Я ненавижу электронные книги. Всей душой. Мне нужна тактильность — чтобы пальцы чувствовали вес, шершавость или гладкость обложки, тонкость страницы, которую можно перелистнуть с едва слышным шелестом. Мне нужен запах. Запах свежей типографской краски, старой бумаги, пыли и чего-то… вечного. Запах тайны.

На самой окраине города, зажатый между прачечной и закрывшимся автомагазином, ютится «Книжный охотник». Маленький, неказистый, выживающий чудом. И в его дальнем, самом пыльном углу, за стеллажами с классикой и детективами, томятся Они.

Мои «греховные сокровища». Злобные, ужасные, отвратительные книжонки в соблазнительных обложках.

Я натянула чёрный капюшон, даже несмотря на то, что на улице уже стемнело. Чувство было таким, будто я иду не за книгой, а за дозой. За чем-то по-настоящему запретным, что не должен увидеть свет.

Дверь магазина звякнула колокольчиком. Тёплый, густой воздух, пропахший бумагой и старым деревом, обнял меня. Я не стала здороваться с бородатым продавцом, который вечно читал за прилавком. Он лишь кивнул в мою сторону, давно меня узнав, и снова уткнулся в свою книгу. У него было правило: не судить.

Я прошла мимо полок, почти на автомате. Классика, нон-фикшн, фантастика… Всё это осталось где-то на периферии сознания. Мои ноги сами несли меня туда, в тот самый угол, где воздух казался гуще, а тени — длиннее.

И вот он. Мой «уголок похоти». Не яркий, не кричащий. Стеллаж с надписью «Мелодрама», но каждая, кто сюда заглядывала, знала — это ширма. Я провела пальцами по корешкам. Здесь были истории не о любви. Здесь были истории о владении. О опасных, доминантных мужчинах с тёмным прошлым и железной хваткой. О женщинах, которых эта хватка не ломала, а… зажигала.

Я взяла одну. Обложка была тёмно-бардовой, с рельефным, почти осязаемым силуэтом мужских плеч. Название — «Тень твоих правил». Дешёвка. Откровенная, безвкусная дешёвка. От неё веяло дешёвым шаблоном, как от плохого сериала.

Я перелопатила ещё пару томов. Молодой мафиози, заточающий героиню в золотую клетку. Наследник империи с садистскими наклонностями. Преследующий маньяк с поэтичной речью.

Нет.

Раньше это работало. Раньше эти картонные злодеи и предсказуемые сюжеты щекотали нервы, давали безопасную порцию адреналина. Сейчас они казались плоскими, фальшивыми, как дешёвый грим.

Такое меня уже не трогало.

«Наблюдатель»

Тихий, кроткий, почти скучный заголовок зацепил взгляд там, где кричащие обложки уже не работали. Он стоял отдельно, будто стесняясь своего соседства. Я наклонилась и вытащила книгу.

Она была непривычно тонкой и лёгкой в руке. Никаких глянцевых соблазнов, кровавых оттенков или соблазнительных силуэтов. Просто тёмно-серая, матовая обложка, холодная на ощупь, как камень.

Это не обещало яркой страсти. Это обещало... тихого азарта, охоты.

Я приоткрыла книгу. Шрифт был мелким, абзацы — длинными и плотными.

«08:47. Объект вошла в кафе. Заказала чёрный кофе. Села у окна. Смотрела не на людей, а на их отражения в стекле. Рука, держащая чашку, — устойчива». Ни одного лишнего движения. Он ждёт. Но не выглядит нетерпеливым. Нетерпение — это слабость. Он просто… присутствует».

Мурашки пробежали по коже. В этом не было ничего сверхъестественного. Никакого насилия. Но было что-то… знакомое. Та же неестественная собранность. Та же способность растворять своё присутствие, становясь частью фона, пока ты изучаешь других.

Я перевернула страницу, уже не замечая пыльного воздуха магазина. Герой не преследовал женщину. Он фиксировал её маршрут, привычки, «зоны комфорта и дискомфорта».

«Она трогает цепочку на шее, когда лжёт. Дыхание сбивается на третьем этаже лестницы. Боится закрытых пространств или высоты? Требует уточнения».

Это было не романтично... не то, что зажигает. Это... пугало. Но этот страх, был таким сладким... И от этого становилось не по себе. Но вместо того чтобы отложить книгу, я вчитывалась глубже. Потому что в этом бесстрастном, аналитическом взгляде на мир была сила. Сила того, кто видит не то, что показывают, а то, что скрыто. Сила, которая пугала и… притягивала. Как пропасть.

И вот тогда, среди этих строчек, мой мозг, уже отравленный навязчивой идеей, подкинул мне картинку. Не из книги. Из жизни.

Его глаза, скользящие по мне в зале, быстрые, как сканер. Его вопрос: «Ты что-то хотела?» — заданный не из вежливости, а как запрос к базе данных. Его умение одним молчаливым взглядом заставить меня почувствовать себя раздетой догола — все мои сомнения, весь стыд, всё это глупое возбуждение, выставленными на всеобщее обозрение.

«Он просто стоял под её окнами, но не подходил ближе. Дистанция. Только дистанция. Капли дождя ударялись об его мышцы, напряжённые, словно вылепленные не в модном спортзале, а под наковальней и молотом жизни».

Дыхание в груди стало частым, поверхностным. Кертис тоже… он не просто высокий. Он огромен.

«Он не чувствовал холода. Единственное, что его волновало — жажда. Дерек снимает промокшую насквозь футболку и проводит ладонью по чёрным, как смоль, волосам, откидывая их назад. Мышцы играли под лунным светом, капли спускались вниз по рельефу пресса, попадая под…»

— Ахуеть.

Женский голос, полный неподдельного, почти благоговейного изумления, врезался в ход моих мыслей, как нож в масло. Я дёрнулась, сердце дико стукнуло о рёбра, и я резко, почти инстинктивно, повернулась, заслоняя книгу собой.

Передо мной, скрестив руки на груди и опёршись на соседний стеллаж, стояла Мия. Её глаза, широко раскрытые, не были прикованы ко мне. Они были прикованы к обложке книги, которую я сжимала в руках. К той самой обложке без картинок, только со словом «Наблюдатель». А на её лице была написана не насмешка, а чистое, неподдельное потрясение.

— О, — она протянула, и в её голосе послышался оттенок чего-то, что звучало почти как уважение. — Нет, серьёзно. Ахуеть, Джесс.

Она медленно выпрямилась, и её взгляд наконец-то поднялся на меня. В нём не было привычного хищного блеска охотницы за сплетнями.

Торжествующая улыбка на лице испанки зрела, как переспелый, ядовитый плод.

— Mi amor… — она прошептала с театральным придыханием, делая шаг вперёд. Я инстинктивно отступила назад, прижимаясь к стеллажу. — Как же я не поняла этого раньше…

— Э-э… Мия, это не… — я заикалась, чувствуя, как жар стыда сменяется ледяной паникой. Это провал. Полный, абсолютный провал.

— «Фу, Мия, как ты читаешь этот шлак!» — она передразнила мой голос, идеально копируя мою брезгливую интонацию. Её глаза сверкали теперь не пониманием, а чистой, неразбавленной радостью охотника, нашедшего самое уязвимое место. — «Боже, убери от меня этот кусок литературного дерьма!»

Она замолчала, давая своим словам врезаться в меня. Обычно это я читала ей нотации, морщилась и отворачивалась. Теперь у неё был карт-бланш. И она намерена была воспользоваться им по полной.

— Ты, блять, рыжая сучка! — завопила она, но улыбка не сходила с её лица, делая ругательство почти ласковым. В её голосе не было злобы — только дикий, неконтролируемый восторг от открытия. Одного позора с Кертисом мне было мало. Этот день твёрдо решил меня добить.

— О, боже… — простонала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Моя, — Мия сделала паузу для драматического эффекта, её глаза стали круглыми, как блюдца, — невинная, принципиальная, праведная рыжая подружка… — она растягивала каждое слово, смакуя, — …расширяет свои сексуальные горизонты! И не абы как! Сразу на самую глубокую, самую извращённую полку!

Она хлопнула в ладоши, и звук гулко отдался в тихом магазине.

— Я так горжусь тобой! Серьёзно! Это прогресс! От учебника по биологии с пестиками и тычинками к… к чему это? — она наклонилась, чтобы прочесть название на корешке. — «Наблюдатель»…

Она без спроса выхватила книгу из моих рук и принялась листать её, глаза бегали по строчкам. Выражение на её лице из восторженного сменилось на ещё более хитрое, понимающее.

— Ах ты извращенка! — прошипела она, не отрываясь от страниц. — Тебя, что, возбуждают тихие сталкеры? ! ¡Dios mío, Джесс! Ты даже в извращениях выбрала самый сложный уровень!

— Поэтому я тебе и не говорила! — выпалила я, чувствуя, как щёки пылают. Я пыталась хоть как-то защитить свои руины, но это было бесполезно. — И вообще, это не твой район, что ты тут забыла?!

Мия лишь махнула рукой, отмахиваясь от моего вопроса, как от надоедливой мухи. Она наконец-то оторвалась от книги и посмотрела на меня, и в её глазах читалась неподдельная усталость от чего-то другого.

— Ай, не спрашивай. Меня опять в книжном около дома поджидал Дэниел, этот cabrón. Конкретно достал, честное слово. Как проклятая тень. — Она скривилась, но в её тоне не было настоящей злости, скорее привычное раздражение. — Пришлось сбежать через чёрный ход и сделать крюк. Зашла сюда отдохнуть от его «любезностей». А нашла тебя и твоё… новое хобби. — Она снова ткнула пальцем в обложку. — Так что, считай, мы квиты. Ты — моя отмазка от братца Ардена, а я… — она зловеще ухмыльнулась, — …твой личный консультант по тёмной стороне силы. Договорились?

Я кивнула, понимая, что отступать некуда. Теперь мой грязный секрет будет общим. Мия продолжала листать книгу, прищурившись, словно учёный, изучающий древний манускрипт.

— Молчаливый, серьёзный, холодный… Ну и скукотень, — пробормотала она. — Хотя описан… сексуально. Неплохо. — Она вдруг замерла, и её брови поползли вверх. — Кого-то он мне дико напоминает…

Мне пиздец.

Её светлые, слишком проницательные глаза медленно оторвались от страницы и скользнули ко мне. Ей-богу, её испанская кровь и любовь к драме сведут меня в могилу раньше времени. Выражение на её лице сменилось с задумчивого на ошеломлённо-торжествующее.

— Да ты же... — выдохнула она, и её шёпот был громче крика. Она ткнула пальцем в книгу, потом в меня. — ДА ТЫ ЖЕ НА НАШЕГО ПСИХОЛОГА ДРО…

Я не дала ей договорить. Рука сама взлетела и отвесила ей короткий, звонкий подзатыльник. Книга выпала у неё из рук и шлёпнулась на пол.

— Ой! — Мия аж подпрыгнула, хватая себя за затылок, но её глаза не потухли. Наоборот, в них вспыхнул азарт настоящей охоты. — Ага! Значит, угадала! Если ты меня бьешь, значит я права!

Она пригнулась, подобрала книгу, прижимая её к груди как трофей, и, отступив на шаг, чтобы быть вне зоны доступа моих рук, продолжила в прерывистом, сдавленном от восторга шёпоте:

— Так это правда он? Тот самый мрачный красавчик со шрамом? Ты на него… запала? Серьёзно? О, Джесс, это же… это же идеально! Это лучше любого романа! Капитан и таинственный незнакомец! Ты должна всё рассказать! Каждый взгляд! Каждое слово! Он как? Он…

Я просто стояла, чувствуя, как от стыда и ярости у меня вот-вот лопнут сосуды в глазах. Остановить эту фурию было невозможно. Она была как заведённая машина, выпускающая клубы дыма от перегрева. И хуже всего было то, что в её визге сквозь весь этот идиотский восторг я слышала нотку искреннего, почти завистливого любопытства. Потому что в её мире вымышленных страстей я, сама того не желая, отыскала самую сочную, самую реальную историю.

И теперь мне с этим жить.

Мы покинули магазин, я сжимала в руке чёрный пакет с покупкой. На улице уже сгустились сумерки, редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт. Мия шла рядом, всё ещё пытаясь отдышаться и прийти в себя после шока.

Я рассказала ей о сегодняшней встрече с Ричардсоном. Не всё, конечно. Только самое «безобидное»: как он стоял и молча смотрел, как я опозорилась, забыв сумку. Этого хватило, чтобы она чуть не обрушила ближайший стеллаж в магазине, хватая себя за голову.

— Джесс, я сейчас умру, — выдохнула она, остановившись посреди тротуара. В её глазах бушевала буря эмоций. — То ли от зависти, то ли от возбуждения. Это же… это же…

— Это глупо, — резко прервала я её, пытаясь заглушить собственный стыд.

— Нет! — она резко помотала головой, и её тёмные волосы разлетелись вокруг. — Это не глупо! Это… откровение! Тебя, наконец-то, кто-то зацепил! Не просто так, на пару дней. А по-настоящему! Ты же у нас вся такая непокорная львица, неприступная крепость… — она вдруг сделала шаг ко мне, и её голос упал до хриплого, проникновенного шёпота, в котором не было уже ни смеха, ни игры. — А оказывается, ты, сучка больная, просто ждала того, кто тебя динамит!

Последнее слово она выкрикнула уже почти на всю улицу, и я инстинктивно оглянулась, не появился ли кто. Мия не обращала внимания. Её глаза горели не просто весельем. В них читалось некое дикое, почти философское прозрение.

— Ты же сама не видишь! — продолжала она, тыча пальцем мне в грудь. — Ты пришла туда не поблагодарить. Ты пришла, чтобы он на тебя посмотрел! Чтобы он снова тебя «поймал» своим взглядом! Тебе нравится эта… эта игра на грани! Когда он тебя видит насквозь, а ты пытаешься делать вид, что нет! Это же самая натуральная, самая дикая химия!

Она замолчала, переводя дух, и смотрела на меня так, будто только что разгадала величайшую тайну вселенной. И самое ужасное было в том, что в её истеричном, испанском монологе проскальзывали крупицы жуткой, неудобной правды. Правды, которую я сама себе боялась признать.

— Завтра соревнования! — Мия вдруг выпалила, хлопнув себя по лбу, как будто только сейчас сообразила. Её глаза засверкали с новой, коварной силой. — И он будет там! Я уже представляю это… — она обвела меня оценивающим взглядом, и на её губах расплылась похабная, довольная ухмылка. — Ты в этих узких чёрных шортиках, вся такая… молодая, спортивная, свежая. А он… опытный. Солидный. И будет сидеть где-то на трибуне и наблюдать. За тобой. За каждым твоим движением. О, Джесс, это же…

Она задохнулась от восторга, не в силах подобрать слов. Потом резко выдохнула, и её выражение сменилось на командное, почти воинственное.

— Ты. Завтра. Утром. Перед самой разминкой — заглянешь к нему. Поняла?!

— Что?! — я остолбенела. — С ума сошла? Зачем?!

— Зачем?! — она посмотрела на меня, как на самую тупую ученицу в классе. — Чтобы задать тон, idiota! Чтобы он знал, что ты его видела. Что ты его помнишь. Не какую-то там застенчивую студентку, а капитана. Который сам решает, когда и куда заходить. Ты просто зайдёшь, скажешь что-то вроде… «Доктор, надеюсь, вы придёте поболеть за нас. Будет интересно». И уйдёшь. Быстро. Не давая ему опомниться.

Она говорила это с такой уверенностью, будто планировала военную операцию.

— Это же… провокация, — неуверенно пробормотала я, но где-то внутри что-то ёкнуло в ответ на её безумный план. Ёкнуло тем самым запретным, азартным интересом.

— Это не провокация! Это — заявление о присутствии! — Мия воздела руки к небу. — Ты же хочешь понять, что он за фрукт? Так дай ему понять, что ты — не просто фрукт в салатнице! Ты — целый гребаный ананас с колючками! И если он думает, что может просто смотреть и молчать, то пусть посмотрит, как ты сама можешь войти в его пространство и выйти из него, когда захочешь!

Она замолчала, тяжело дыша, а потом добавила уже тише, почти по-дружески:

— И, cariño, если он хоть на секунду дрогнет… если в его этих ледяных глазах что-то мелькнёт… то ты уже будешь знать, что игра стоит свеч. А если нет… — она пожала плечами, — …ну, значит, он просто кусок льда. И ты сможешь наконец выкинуть его из головы. Выиграешь в любом случае.

Я стояла, слушая её, и чувствовала, как по мне пробегают мурашки — уже не от стыда, а от этого нового, опасного возбуждения. Это было безумие. Чистейшей воды безумие.

Но оно имело странный, извращённый смысл. И, чёрт возьми, это было похоже на вызов. А я никогда не умела отказываться от вызовов.

Блять, любопытство опять взяло вверх.

ГЛАВА 20. СБИТЫЙ ПРИЦЕЛ

Кертис

"Я пришёл охотиться по приказу. А лиса своей рыжей шкуркой ослепила меня, сбила с пути. Хитро. Очень хитро".

— Кертис Ричардсон

Голос Коула в трубке был не голосом, а навязчивым, пронзительным гулом, врезавшимся прямо в висок. Он звучал ещё более безумно, чем обычно. Единственным проблеском относительного спокойствия было то, что он сейчас далеко, в другом городе, занятый своим кровавым ремеслом — выуживанием «правды» из тех, кого к утру уже перестанут считать людьми. Но это спокойствие было призрачным, потому что вечером он будет здесь. Его физическое присутствие, насыщенное этой же самой нестабильной энергией, будет висеть в воздухе, и от этой мысли в груди сжимался холодный ком.

— Керт, ты меня слышишь?! — его крик, искажённый помехами и рёвом вертолётных лопастей на заднем плане, был не вопросом, а приказом, высеченным из гранита его одержимости. — Позвони сейчас же тому ублюдку из клиники! Пусть с сегодняшнего дня ломает её схему ещё больше! Это же ускорит процесс, да? Это сделает её… податливее? Готовой?

Он не спрашивал моего врачебного заключения. Он требовал сакрального подтверждения своей больной теории, чтобы снять с себя последние сомнения.

Я стоял, прижав телефон к уху, и смотрел в окно на пустынный утренний кампус, пытаясь отгородиться от далёкого запаха пыли, крови и пороха, который, казалось, просачивался сквозь спутниковую связь. Долг, тот самый, что когда-то спас мне жизнь, а теперь медленно выедал душу, снова сомкнул свои тиски вокруг горла.

— Кардинальное снижение фармакологической поддержки приведёт к резкой измене центральной нервной системы. Это выльется в гипертрофированные эмоциональные реакции, обострение базовой тревоги до почти панического уровня, критическое снижение способности фильтровать стрессовые стимулы. Она станет предельно восприимчивой к любому внешнему воздействию, её психический ландшафт превратится в открытое, незащищённое поле, где любой, кто окажется рядом в момент пика уязвимости, будет воспринят не просто как поддержка, а как единственное возможное спасение от внутреннего хаоса.

Какое-то время в трубке стояла тишина, если можно назвать тишиной гул рассекаемого воздухом вертолёта и далёкие, приглушённые помехи. Потом раздался короткий, хриплый звук — не то смешок, не то одобрительное кряхтение.

— Ебать ты умный, братан, — произнёс Коул, и в его голосе сквозь усталость и шум пробилось что-то вроде почтительного изумления перед непонятной ему наукой. — Но я нихуя не понял.

Я зажмурился, чувствуя, как подступает тошнота от необходимости упрощать медицинское преступление до удобоваримых тезисов для безумца.

— Проще говоря, — мой голос стал ещё более монотонным, безжизненным, — её мозг, лишённый химического щита, начнёт бушевать. Она будет испытывать страх, панику, дезориентацию. И в этом хаосе она инстинктивно начнёт искать точку опоры, источник спокойствия и контроля извне. Того, кто сможет этот хаос… остановить.

В трубке снова наступила пауза, на этот раз тяжёлая, насыщенная.

— Понял, — наконец сказал Коул, и его голос приобрёл ту самую мягкую, опасную бархатистость, которая появлялась у него, когда все детали складывались в желанную картину. — Значит, всё идёт по плану.

Он положил трубку, не попрощавшись. Связь прервалась, оставив в ушах звенящую, гулкую тишину, которая была громче любого рёва. Я опустил телефон и снова посмотрел в окно. Сегодня день соревнований.

Словно по зову, в дверном проёме стояла Кейт. Ещё в своей обычной, мешковатой одежде, но что-то в ней изменилось. Пальцы теребили край свитера не с привычной нервной замкнутостью, а с новой, лихорадочной неусидчивостью. И глаза… Они больше не были такими бездонно-грустными, как на той фотографии в деле. Сейчас они горели — не здоровым огнём, а испуганным, взбудораженным блеском, как у животного, почуявшего близкую грозу. Первые звоночки. Система начала давать сбой.

Я без слов кивнул на стул напротив. Она и так прекрасно знала процедуру. Пока она двигалась, я встал перед своим столом, слегка опершись на него ладонями, создавая пространство, которое было не слишком давящим, но и не панибратским. Нужен был баланс между врачом и… соучастником.

— У меня… — начала она, голос срывался.

Я мягко, но уверенно поднял руку, останавливая её. Избавляя от мучительной необходимости выкладывать предысторию, которую я и так знал наизусть.

— Дорогая, я всё знаю, — сказал я, и мои слова прозвучали не как грубое вторжение, а как обещание избавить от лишней боли. — Я внимательно изучил твоё дело. Все детали. Поэтому давай сэкономим время и силы. Не на протоколах. На сути.

Она облегчённо выдохнула, и в её взгляде мелькнула слабая, благодарная искорка. Ей не нужно было заново переживать унижение своих диагнозов. Я дал ей понять, что мы уже прошли этот этап.

— Кейт, — мой голос стал чуть твёрже, направляющим. — Давай сразу к делу. Опиши, что происходит сейчас. В эту самую минуту. Что чувствуешь? Что изменилось с последнего раза?

Я был напорист. Чётко, почти жёстко задавал вектор. Но я делал это сознательно. В её состоянии размытости и нарастающей тревоги ей нужна была не мягкость, а структура. Чёткие вопросы, на которые можно опереться.

— Я в первые почувствовала влечение.

Я замер. Такая прямая, обнажённая откровенность ударила неожиданно, выбив меня из роли бесстрастного аналитика на долю секунды.

Она смотрела на меня, ожидая реакции, а её собственный взгляд был полон смятения.

— Но он… — она поднесла палец к виску и дважды, отчётливо постучала, — …говорит, что это плохо. Что это ловушка.

Персонифицированная тревога уже выносила вердикты, строил оборонительные рубежи. Её внутренний защитник работал на износ, а значит, потребность во внешнем «спасителе» росла.

Я медленно кивнул, принимая эту информацию как важный клинический факт, а не как личное откровение.

— "Он" часто пытается защитить тебя, предупреждая об опасности, — сказал я, тщательно подбирая нейтральные, не осуждающие слова. — Особенно когда речь идёт о новых, сильных чувствах. Страх и влечение… они часто идут рука об руку. Одно кажется угрозой порядку, который выстроило другое.

Я сделал паузу, позволяя ей обдумать.

— Скажи, Кейт, это влечение… оно вызывает у тебя страх? Или, может быть, чувство вины?

Я задавал вопрос, на который уже знал ответ. Вина и страх были топливом для зависимости.

Я медленно, не нарушая её пространства, опустился на корточки прямо перед стулом. Это был выход за рамки профессиональной дистанции, сознательный и рискованный жест. Слишком личный, почти отеческий. Но именно это сейчас и требовалось — создать иллюзию близости, доверия, чтобы мои слова проникли глубже.

Теперь её испуганные, широкие глаза смотрели на меня почти на одном уровне. Она перестала ерзать, застигнутая врасплох этой внезапной близостью.

— Точно… точно не страх, — повторила она шёпотом, как будто проверяя это на ощупь. — Что-то иное. И я не понимаю, что.

— Иногда мы не можем понять чувство сразу, — сказал я тихо, голосом, который в этой близости звучал не как голос врача, а как голос союзника. — Особенно если оно новое. Оно может ощущаться как… трепет. Волнение. Как прыжок с высоты, когда в животе замирает. Страшно, но в то же время… неудержимо. — Я подбирал слова, которые описывали не просто абстрактное чувство, а то самое, что она могла испытывать к Коулу. — И голос в голове, твой «сосед», он пугается этого свободного падения. Потому что он — часть системы контроля. А новое чувство — это всегда его потеря. На время.

Я смотрел ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд понимание и… разрешение.— Это не плохо, Кейт. Это значит, что ты жива. Что ты становишься сильнее, чем твои страхи. Просто сейчас тебе нужен… якорь. Что-то стабильное, за что можно держаться, пока привыкаешь к этому новому ощущению полета. Или падения.

Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от моего лица. Её дыхание стало чуть ровнее, но пальцы всё так же цепко впивались в колени, будто она всё ещё держалась за край обрыва.

— Якорь, — повторила она тихо, и в этом слове был вопрос и слабая, робкая надежда.

— Да, — подтвердил я, оставаясь на одном уровне с ней. — Кто-то, кто поможет тебе разобраться в этих новых ощущениях. Кто не осудит и не испугается. Я сделал паузу, давая ей переварить.

— Ты сказала, что это впервые. Это очень важно, Кейт. Твоё тело, твоя психика открываются чему-то новому, прорываются через барьер страха. «Он» в твоей голове сопротивляется, потому что это неизвестная территория. Но я здесь как раз для того, чтобы помочь тебе исследовать её безопасно. Чтобы ты не делала это в одиночку.

Я видел, как в её глазах что-то сдвинулось. Смятение не ушло, но к нему добавилась капля любопытства, завороженности перед собственной смелостью.— А что… что если это действительно плохо? — спросила она, и её голос дрогнул. — Если «он» прав, и это ловушка?

— «Он» не хочет выходить из зоны комфорта, — сказал я, и мой голос стал чуть ниже, почти интимным в тишине кабинета. Я осторожно, как бы между делом, положил свою руку поверх её холодных пальцев, всё ещё вцепившихся в колени. Её кожа дрогнула под моим прикосновением, но она не отдернула руку. — Он хочет сидеть на одном месте, там, где якобы безопасно, милая. Где всё предсказуемо. Даже если это место — та же самая тёмная комната.

Я мягко сжал её пальцы, просто прикрывая их своим теплом. Жест не терапевтический. Слишком личный. Именно то, в чём нуждалась сейчас её запутавшаяся душа.

— Но ты же уже сделала первый шаг. Ты почувствовала что-то за пределами этой комнаты. И «он» кричит не потому, что ты идёшь к чему-то плохому. А потому, что ты идёшь к чему-то новому. И для него новое всегда равно опасность. Даже если это... свет.

Я посмотрел ей прямо в глаза, удерживая её взгляд, чтобы она видела не врача, а человека, который понимает. Который, может быть, сам когда-то боялся выйти из своей клетки.

— Страх — не всегда страж. Иногда он — тюремщик. А смелость — это не отсутствие страха, Кейт. Это чувство чего-то настолько важного, что ради него страху говорят: «Подвинься».

Я медленно убрал руку, оставив на её пальцах призрачное тепло и ощущение внезапной пустоты там, где только что была связь. Её глаза были прикованы ко мне, широко раскрытые, в них плавали слёзы — не от паники, а от переизбытка, от прорыва плотины, которую она сама считала нерушимой.

— А как... как узнать? — прошептала она. — Как понять, что это... то самое важное, а не ловушка?

В её голосе была мольба, детская, беспомощная надежда на то, что у меня есть ответ. А он у меня был. Ложный, отравленный, но идеально упакованный.

— Ты не поймёшь сразу, — признался я, и в моей искренности была самая опасная часть лжи. — Никто не понимает. Но есть один признак. Это чувство... оно не просто пугает. Оно и пугает, и манит одновременно. От него трудно дышать, но и не дышать им — тоже невозможно. Как будто в тебе просыпается что-то давно спящее. И это «что-то»... оно чувствует себя живым. Впервые за долгое время.

Я видел, как по её лицу пробежала волна узнавания. Да. Именно так. Это описание подходило и к влечению, и к панической атаке, и к ощущению перед прыжком с обрыва. Универсально. Убедительно.

— Доверься этому чувству, — сказал я, подчёркивая каждое слово. — Не «ему» в голове. А тому, что ты чувствуешь здесь. — Я чуть тронул кончиками пальцев место над её свитером, где должно было биться сердце. Не прикасаясь к коже, лишь указывая. Её дыхание перехватило.

— Он будет кричать. Это его работа. Но твоя работа — слушать тишину после его крика. То, что остаётся.

Сеанс должен был закончиться на этой ноте — обнадёживающей, открывающей двери, но оставляющей ключ от них у меня. Кейт посмотрела на меня таким наивным взглядом, и от моей же лжи горло сжалось, будто руки правосудия душили. Ее облегченный голос добил меня окончательно.

— Вы... не такой, как остальные психологи... Спасибо вам, мистер Ричардсон...

— Зови меня Кертис, — поправил я её, и моя улыбка ощущалась как маска из застывшего воска. — Между нами не должно быть формальностей. Особенно сейчас.

Она кивнула, и в этом движении была такая детская, беззащитная благодарность, что у меня в груди сжалось так, будто кто-то взял сердце в ледяную рукавицу. Она доверяла. Она верила в этот мираж спасения, который я так искусно выстроил из полуправд и профессионального холодного расчёта.

— До скорого, Кейт, — сказал я, и голос прозвучал чуть хрипло.

Она ушла, тихо прикрыв дверь, оставив после себя тишину, густую и тяжёлую, как смог. Я сидел, не двигаясь, слушая, как её лёгкие шаги затихают в коридоре.

Мои пальцы сами потянулись к нижнему ящику, к блокноту. Рядом с именем Кейт моя рука будто сама вывела: «Создан терапевтический альянс. Доверие установлено. Процесс “размягчения” идёт по плану. Открыта к внешнему руководству». Для отчёта Коулу.

А потом, чуть ниже, дрогнувшей рукой, я добавил уже для себя, мелко, почти нечитабельно: «Слишком похожа на Сару. Те же глаза. Тот же испуг перед собственным пробуждением».

Сара. Одна из первых. Чья фотография до сих пор лежала между страницами, пожелтевшая и безмолвная. Ручка скользила по бумаге, выводя клинические термины, пока тишину не разорвал резкий, не терпящий возражений звук — дверь не открылась, её чуть ли не вырвали, ударив о стену. Сердце ёкнуло дикой, животной надеждой — не он, только не он... господи, он же в другом городе...

— Мистер Ричардсон!

Это был не голос. Это было рычание — женское рычание. И я сразу понял. Только одно существо в этом университете могло так ломать двери и правила.

Она стояла в проёме, залитая косыми лучами утреннего солнца, что пробивались из окна за моей спиной. Её рыжие волосы, собранные в беспорядочный конский хвост, светились, как тлеющие угли. Она была раскрасневшейся — то ли от смущения, то ли от чистого, неразбавленного адреналина. Ноздри раздувались, ловили воздух, мелкие веснушки на переносице и скулах подрагивали от сдерживаемого напряжения.

Лиса.

Мысль пронеслась обжигающим и невыносимо точным укором.

Джессика Майер была в обычной спортивной форме — майка и шорты. Но на её теле, крепком, выточенном волейболом и волей, любая одежда выглядела бы как вызов. Как подчёркивание силы, здоровья, неумолимо настоящего, которой в этом кабинете, пропитанном ложью и манипуляциями, не было места.

Соберись, Кертис. Ей двадцать один. Она студентка. Ты не смеешь. Её не существует.

Мой взгляд, предательски быстрый, скользнул по линии её плеч, упрямого подбородка, сжатых кулаков. Я отвёл глаза, чувствуя, как под маской холодного профессионализма вспыхивает что-то дикое и абсолютно неуместное.

— На этот раз придумала новую причину для явки? — мой голос прозвучал, но он был не резким, как я планировал. Он был глухим, приглушённым внезапной сухостью во рту. — Или пары сегодня настолько неинтересны, Майер?

Она не двинулась с места, застыв в дверном проёме, словно решая, стоит ли ей вообще заходить или лучше, развернувшись, унести свой гнев куда подальше. Её грудь быстро вздымалась под тонкой тканью майки, а в зелёных глазах бушевала настоящая буря.

— Джессика, — продолжил я, намеренно переходя на имя, чтобы звучало чуть менее формально, но от этого, кажется, становилось только хуже. Я сдержанно кивнул в сторону её одежды. — У тебя же соревнования только вечером. Разве в такое время положено разгуливать по кампусу… в этом? И срывать дверь с петель?

Мой тон был окрашен фальшивым, натянутым спокойствием, попыткой выступить в роли строгого, но справедливого взрослого. Получалось неестественно и сухо, как будто я читал заученные строки из чужой пьесы. Казалось, от каждого моего слова она закипала сильнее, готовая стать краснее, чем чернила в моей ручке.

Она всё же сделала шаг вперёд, приблизившись к столу. На один шаг. Но в этой маленькой дистанции был вызов, которого раньше не было. Сегодна она смелее, — отметил я про себя с холодным, аналитическим интересом. Что тебе нужно, лисичка? Капитан волейбольной команды, пришедшая ко мне с плохо скрываемой нервозностью. Неужели ты думаешь, что тебя может привлечь... это? Мысль была настолько абсурдной, что я тут же отогнал её, как назойливую муху. Я — мужчина с разбитой жизнью и шрамом на пол-лица, маскирующийся под психолога. Ты — молодая, яркая, полная жизни. Между нами — пропасть. И моя задача — следить, чтобы её подруга, Кейт, в эту пропасть шагнула.

— Хотела спросить... точнее, попросить... — начала она, и я сразу уловил лёгкую хрипотцу в её голосе, попытку взять уверенный, деловой тон, которая разбивалась о внутреннюю неуверенность. Она тут же, будто для подкрепления своих слов, добавила: — И вообще-то у меня были тренировки с утра!

— Тренировки? — переспросил я, один уголок губ непроизвольно дрогнул. Это было не смехом, а скорее короткой, беззвучной вспышкой чего-то похожего на удивлённую усмешку. Она пыталась врать. Плохо. Почти по-детски.

— Да! — выпалила она.

— Джессика, — мои слова прозвучали тихо, но с убийственной ясностью. — Я сегодня с утра беседовал с Кейт Арден. У вашей команды не было утренних тренировок по расписанию.

Эффект был мгновенным и почти осязаемым. Я не знал, что человек может покраснеть так быстро. Алая волна затопила её шею, щёки, даже кончики ушей. Она стояла, словно парализованная, её глаза, широко раскрытые, на миг наполнились чистейшим, животным ужасом от того, что её поймали на вранье. Это был не гнев, не вызов. Это было оглушительное, беззащитное смущение.

На секунду в кабинете воцарилась тишина, густая и неловкая. Она дышала часто и поверхностно, глядя куда-то мимо меня, явно собираясь с мыслями и пытаясь восстановить хоть какое-то достоинство.

Я дал ей эту паузу. Потом мягко, уже без тени насмешки, нарушил молчание:

— Давай опустим этот момент. — Мой голос стал нейтральным, почти профессиональным, давая ей возможность отступить и сохранить лицо. — И перейдём к сути. Что ты хотела попросить, Джессика?

Я видел, как она мялась, её пальцы нервно теребили край майки, будто пытаясь прикрыть хотя бы сантимтер кожи. Ей некомфортно, — констатировал я про себя. И тут же, как предательский удар под дых, в мозгу вспыхнула другая, абсолютно чужая мысль: А зря. Её тело — это то, что скрывать нельзя. Это оружие, дар, трофей. Будь я моложе… будь я другим… я бы заставлял её носить только самое откровенное, чтобы каждый, кто смотрит, сходил с ума от зависти и понимал, что это — моё.

Твою мать, Кертис.

Я резко встряхнул головой. Эти мысли не были моими. Это был голос Коула, его токсичная, собственническая философия, въевшаяся в меня за годы рядом с ним. Я не смел смотреть на неё так. Не смел даже думать.

Но она прервала этот ядовитый поток, выпалив, наконец, то, зачем пришла:

— Вы придете сегодня на соревнования?

Слова вылетели стремительно, одним выдохом, и она тут же замерла, сжимая кулаки, явно не выдерживая давящей тишины, которая последовала за её вопросом. Я не ответил. Просто медленно поднял одну бровь, давая ей понять, что жду продолжения, объяснения.

Она проглотила комок в горле и, опустив взгляд, пробормотала:

— Это… это мисс Риверс спрашивала… Наш тренер…

Уголок моей губы дрогнул, а затем расплылся в короткую, почти незаметную ухмылку. Она была так плоха во лжи. Так прозрачна. Это было одновременно смешно и… чертовски притягательно. Эта её неуклюжая попытка прикрыться авторитетом тренера.

Я медленно поднялся с кресла, наклоняясь немного вперёд, сокращая дистанцию. Её взгляд, полный смеси надежды и ужаса, приковался к моему лицу.

— Ну, — произнёс я, растягивая слово, наслаждаясь моментом, — если мисс Риверс просила…

Она замерла, затаив дыхание.

— …тогда, пожалуй, не приду.

Искра погасла. Её лицо стало абсолютно пустым от разочарования и растерянности.

Блять, моё сердце аж защемило. Острая, глупая боль где-то под рёбрами. Она просто стояла, пытаясь сохранить достоинство, но её глаза… в них было столько разочарования, что я почувствовал себя последним подонком.

— Да? Хорошо, — голос её дрогнул, но она тут же выпрямилась. — Я передам тренеру.

Она, видимо, не любит показывать, что расстроилась. Но я видел. Видел, как дрожат её ресницы, как она изо всех сил сжимает губы, чтобы они не задрожали. Видел эту маленькую, грустную мордашку, которую она пыталась скрыть под маской равнодушия.

И тогда я сломался. Позволил себе жест, на который не имел права. Ту эмоцию, что давно похоронил под тоннами долга и вины.

Моя рука сама потянулась вперёд. Я коснулся её подбородка кончиками пальцев — легко, почти невесомо, — и мягко приподнял его, заставив снова встретиться со мной взглядом. И рассмеялся. Коротко, хрипло, по-своему, но это был самый искренний звук, вырвавшийся из меня за долгие месяцы.

— Ладно уж. Шучу. Приду, — сказал я, и голос мой звучал непривычно мягко. — Передай своему «тренеру»…

Она поняла. Стыдливая, быстрая улыбка мелькнула на её губах, и она закивала, снова и снова, не в силах вымолвить слова. Её щёки снова порозовели, но теперь уже от другого — от смущённой, детской радости.

А я всёпытался смотреть ей только в глаза. Только в эти зелёные, слишком искренние глаза.

Не получалось. Мой взгляд, предатель, сам сползал вниз — к её пересохшим от волнения губам, к линии упрямой челюсти, к биению пульса на шее, таком быстром и живом. К каждому изгибу её молодого, крепкого тела в этой дурацкой, откровенной спортивной форме, которая вдруг перестала быть просто одеждой, а стала ее частью, частью этого взрыва жизни, что ворвался в мой кабинет.

Я резко убрал руку, отступив на шаг назад, будто обжёгшись. Пространство между нами снова стало прохладным и пустым.

— Беги, — сказал я, и мой голос снова стал тем, чем и должен был быть — ровным, профессиональным, почти безличным.

Она кивнула в последний раз, и её взгляд на мгновение задержался на моём лице, будто пытаясь запечатлеть эту странную перемену. Потом развернулась и выскользнула за дверь, на этот раз почти бесшумно.

Я остался один. Прикосновение к её коже всё ещё горело на кончиках пальцев, как ожог. Глухой, нелепый восторг от того, что заставил её улыбнуться, тут же был раздавлен гнетущей тяжестью. Что я наделал? Я дал ей надежду. Я переступил черту. Я впустил её чуть ближе, чем должен был.

Это была ошибка. Опасная, непростительная ошибка.

ГЛАВА 21. РЕВНОСТЬ

Джессика

"Если хорошие девчонки не бывают одержимы, то мне хронически не везёт. Или, если посмотреть иначе, — невероятно везёт."

— Кертис Ричардсон

— Сучка, от тебя пахнет сексом! — выпалила Мия, впиваясь мне в щёки цепкими, как щупальца, пальцами. Я вылетела из кабинета Ричардсона, точнее — я сбежала, с диким стуком сердца и пылающим лицом, забежав в пустую аудиторию, где меня ждала подруга.

— Что ты несешь?! — фыркнула я, пытаясь высвободить лицо, но она только сильнее сжала пальцы. — Я просто… просто поговорила с ним!

— ¡Claro que sí, solo hablaron! (конечно, да, просто разговаривали),— передразнила она меня, и её светлые глаза сверкнули дьявольским огнём.

— Ну давай, рассказывай! Мой план по тому, чтобы одеть тебя как волейболистку из фетиш-сайтов, сработал?! Он сожрал тебя прямо на столе?!

Она чуть ли не подпрыгивала на месте, её энергия била через край. И, к своему собственному ужасу и восторгу, я рассказала. Всё. Каждую деталь. Как он сидел за столом, весь такой замкнутый и недоступный. Как его взгляд, холодный и тяжёлый, прошёлся по мне, словно снимая мерки. Как я пыталась врать про тренировки, и как он раскусил меня с одного взгляда. Как я готова была провалиться сквозь землю от стыда, и как он… коснулся меня. Кончиками пальцев. Подбородок. И этот хриплый, неожиданный смешок. «Приду». Я говорила, сбиваясь, краснея ещё сильнее, и чувствовала, как по телу пробегают мурашки от одного только воспоминания.

— И самое главное, — прошептала я, наконец вырвавшись из её хватки и отвернувшись к окну, — он понял. Понял, что я оделась вот так… ради него. Эта чёртова майка, эти шорты… Господи, я ещё так не позорилась...

Мия слушала, затаив дыхание. Но её обычный хихикающий азарт не погас — он воспылал с новой, ослепительной силой.

— Нет, нет, нет! Ты идиотка, Джесс! Полная идиотка! — выкрикнула она, и в её глазах горел не просто восторг, а торжество человека, разгадавшего сложнейший шифр.

— Как ты не видишь?! Ты его зацепила! Сильнее, чем любая дура с откровенным декольте! Он же понял, что ты врешь! И он придёт! Не из-за тренера, не из вежливости! Из-за тебя! Потому что ты сыграла дурочку, которая пытается казаться развратной, а сама краснеешь, как школьница!

Она отпустила меня и сделала несколько шагов по аудитории, размахивая руками, будто разгоняя туман моей глупости. — Он ведь мог просто посмеяться и выгнать тебя! Или проигнорировать! Но нет! Он решил поиграть! Тронул тебя! Пообещал прийти! Это не отказ, Джесс! Это... это аванс! Плата за хорошее шоу! Он купил билет на твоё следующее представление!

Я стояла, пытаясь переварить её слова. Стыд, который только что душил меня, начал медленно рассеиваться, уступая место странному, щекочущему нервы пониманию. Она была права. Он не оттолкнул. Не проигнорировал. Он... вступил в контакт. На моих условиях. Пусть и ненадолго.

— Ты думаешь... он просто развлекается? — неуверенно спросила я. Мия остановилась и посмотрела на меня так, будто я только что спросила, мокрый ли снег зимой.

— А вот и нет! Кертис Ричардсон, судя по всему, не тот человек, который тратит время на пустые развлечения. Если он вложил в это своё внимание, свою... эту чёртову, тяжёлую улыбку... значит, ты для него интересна. Не как студентка. Не как тело. А как... вызов. Как новая головоломка, которую хочется разгадать.

— Это тупизм, это пиздец. — но мой же голос прозвучал жалко и беззубо, как у котёнка, который пытается шипеть.

— ¡Ay, por favor! — Мия закатила глаза так, что стали видны одни белки, и схватилась за голову, будто от физической боли от моей тупости. — Ты слышишь себя?! «Тупизм»! Да это же гениально! Он же не какой-нибудь заумный профессор, который будет разгадывать твои хитрые намёки! Он мужик! Опасный, видный мужик со шрамом! И ты пришла к нему вся такая… такая… ¡Dios mío! — она зажмурилась, будто вспоминая что-то блаженное. — Ты была как подарочек в спортивной обёртке! И ты думаешь, он не оценил? Оценил, ещё как!

Она вскочила и забегала по аудитории, жестикулируя так, что чуть не снесла стопку учебников с ближайшей парты.

— Он тронул тебя! За подбородок! Это же не «до свидания, мисс Майер»! Это «привет, интересная штучка»! Это как поставить лайк, только в тысячу раз горячее! — она вдруг остановилась как вкопанная и уставилась на меня, её глаза стали круглыми.

— О БОЖЕ. Джесс. Он же будет на игре. Он будет СМОТРЕТЬ. На тебя. На твою попу в этих чёрных шортах для соревнований! На твои ноги, когда ты будешь прыгать! Он будет видеть, как ты потеешь!

От её слов у меня в животе ёкнуло что-то тёплое и запретное. Я попыталась снова возмутиться:

— Мия, прекрати нести эту…

— НЕТ! — она перебила меня, подбежав вплотную и ткнув пальцем мне в грудь. — Ты сейчас пойдёшь в раздевалку, наденешь эту форму, выйдешь на площадку, и ты БУДЕШЬ ЗНАТЬ, что он где-то там, в толпе, и не сводит с тебя глаз!

— Мия, зачем оно мне нужно?! — выпалила я, яростно дергая молнию на сумке. — Он старше меня почти в два раза! А что потом? Чего я добьюсь?! — голос мой звучал резко, но в нём слышалось не убеждение, а отчаянная попытка заглушить тот самый навязчивый внутренний голос, который шептал: «А что, если?..»

Мия, не обращая внимания на мой всплеск, ловко взгромоздилась на ближайшую парту, свесив ноги. Она смотрела, как я стаскиваю топ и достаю обычную рубашку, и её лицо выражало не сочувствие, а неподдельное, почти антропологическое любопытство.

— О, опять твое «добьюсь»! — передразнила она, растягивая слово. — Всегда тебе нужно чего-то добиваться! — Она склонила голову набок.

— Может тебе надо просто… получить? Удовольствие. Впечатления. Взрыв адреналина в крови, от которого потом трясутся коленки вовсе не от бега...

Я сжала ткань в руке.

— Это инфантилизм. Безответственность.

— Это жизнь, дура! — Мия хлопнула ладонью по столешнице. — Которая проходит мимо, пока ты строишь планы на пять лет вперёд и боишься сделать один шаг в сторону! Он старше? Отлично! Значит, не будет ныть, ревновать к команде и таскаться за тобой хвостом, как щенок. Значит, всё будет чётко, ясно и… — она закатила глаза, изображая блаженство, — …профессионально.

— О, и я представляю! Он же, наверное, даже раздеваться будет методично, как будто операцию планирует… — Мия закатила глаза, изображая томление, но затем её выражение сменилось на заговорщицкое. — Кстати, я тут слышала сплетни. Кажется, он раньше был плотно связан со службой. Не какой-нибудь там офисной, а… Ну, ты поняла.

Я застыла, не в силах пошевелиться. В одной руке — рубашка, другая инстинктивно прикрывала грудь. Я смотрела на неё с ошарашенными, широко раскрытыми глазами, будто она только что объявила, что Кертис Ричардсон — инопланетянин.

— МИЯ!

— ЧТО?! — она развела руками, изображая полную невинность.

— Кошмар, вот что! — голос мой сорвался на визгливый шёпот. — Ты на что намекаешь?! Чтобы я с ним встречаться начала?! Или… или прыгнула к нему в постель?! Ты с ума сошла?!

— Ну, а что такого? — Мия пожала плечами, как будто речь шла о походе в кино. — Ты же взрослая девушка. Он — взрослый мужчина. Очень, очень взрослый, интересный и, судя по всему, с богатым опытом. Разве это плохо? — Она подмигнула. — Может, как раз то, что тебе нужно. Немного… экстрима. Без обязательств. Чтобы встряхнуться.

— Это не экстрим, это самоубийство! Ты сама только что сказала — «связан со службой»! Это же не шутки! Это не какой-нибудь бармен с татуировкой! Это… это…

— Это ахуенно сексуальный мужик! — перебила меня Мия с неподдельным энтузиазмом. — Если бы не ты, я бы сама за ним приударила. Но я уже вижу, как твоя киска течёт по одному только его взгляду!

Я задохнулась от этой откровенной, грубой фразы. Моя подруга никогда не умела выбирать выражения. Жар хлынул мне в лицо таким потоком, что в глазах потемнело.

— Что здесь происходит?

Я инстинктивно повернулась, всё ещё в одних чёртовых шортах.

Мистер Ричардсон.

Я вскрикнула и резко отвернулась, подставив ему голую спину. На заднем фоне Мия издала злобное, сдавленное хихиканье.

Твою. Мать.

Тишина повисла густая, давящая. Я чувствовала его взгляд на своей спине — не жаркий, не похотливый, а холодный, аналитический, будто изучающий новый, неожиданный симптом. Он даже не смутился. В его молчании не было ни капли замешательства. Только это ледяное, всевидящее наблюдение.

Мия, справившись с приступом хихиканья, кусая нижнюю губу, кокетливо промурлыкала:

— Ой, мистер Ричардсон, а за девочками нельзя подглядывать. Особенно когда они… обсуждают важные жизненные вопросы.

Я зажмурилась, желая провалиться сквозь пол. Её «кокетство» звучало настолько фальшиво и вызывающе, что стало только хуже. Казалось, ещё секунда — и воздух в аудитории взорвётся от напряжения.

Но Кертис Ричардсон не взорвался. Он даже не среагировал на её слова. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользнул по Мии, будто отметив и тут же отбросив как несущественную помеху, и остановился на мне. На моей голой спине, на дрожащих плечах. Видимо, он решил не усугублять мой позор. Вместо ответа он спокойно, без лишней спешки, прошёл мимо нас, как мимо мебели, и направился к учительскому столу в глубине аудитории.

Каждый его шаг отдавался в тишине глухим стуком. Он подошёл к столу, открыл ящик, вынул оттуда тонкую синюю папку и, не глядя на нас, произнёс ровным, деловым тоном:

— Майер.

Я вздрогнула, как от удара током. Голос его звучал так, будто ничего не произошло. Как будто он не застал меня полуголой, не слышал похабных разговоров.

— Будь хорошей девочкой и передай Арден, что завтра с утра я жду её у себя. Восемь тридцать. Не опаздывать.

Он закрыл ящик, повернулся и, держа папку в руке, снова прошёл мимо. На этот раз его взгляд на мгновение задержался на мне. В этих стальных глазах не было ни намёка на смущение, ни злорадства, ни даже того хищного интереса, который я видела утром. Была лишь холодная, бескомпромиссная ясность — и что-то ещё. Что-то, похожее на… оценку. Оценку моего унижения и того, как я с ним справляюсь.

— Понятно? — уточнил он коротко, уже у двери.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Хорошо.

И он вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Аудитория снова погрузилась в тишину, но теперь она была другой. Она была пропитана им. Его присутствием. Его приказом. Его спокойной, всесокрушающей силой, которая только что без единого лишнего жеста превратила нашу истеричную сцену в ничего не значащий эпизод.

— БЛЯДЬ... — вырвалось у меня, когда дверь захлопнулась. Я быстро, с дрожащими пальцами, застегнула рубашку до последней пуговицы и уставилась на Мию.

И увидела, что с ней творится.

Её лицо было искажено не болью от падения, а чистейшим, неподдельным экстазом. Глаза закатились, она билась в тихом конвульсивном хихиканье, лёжа на полу и не собираясь вставать.

— МАЙЕР, БУДЬ ХОРОШЕЙ ДЕВОЧКОЙ! — она завизжала, задыхаясь от восторга, и закатилась ещё пуще, бьётся об пол, как рыба. — Ты слышала?! О, Господи, Джесс, ты СЛЫШАЛА?! Он же говорит как те самые мужики из наших романов! Только в тысячу раз лучше! Потому что он НАСТОЯЩИЙ!

Она приподнялась на локтях, и слёзы от смеха текли у неё по щекам.

— «Будь хорошей девочкой»... боже, боже, я сейчас умру! Это же идеально! Это не «не опаздывай»! Это — ПРИКАЗ! С оттенком... снисхождения! И угрозы! И ещё чего-то такого... ммм! — Она застонала, снова повалившись на спину. — Он смотрел на тебя, когда это говорил? Смотрел? Конечно, смотрел! Он же давал команду тебе! Ах ты рыжая сучка, тебе выпал главный приз!

Я стояла над ней, чувствуя, как смесь унижения, ярости и того самого запретного трепета бурлит у меня внутри. Её истерика была отвратительной. И невыносимо заразительной. Потому что она была права. Эти слова, сказанные его низким, не терпящим возражений голосом, врезались в память намертво. Они звучали не как просьба. Они звучали как установка нового правила. И часть моего мозга, отравленная её книжками, уже рисовала картины, от которых становилось жарко и стыдно одновременно.

— Встань, идиотка, — процедила я, но без прежней силы. — Нас сейчас ещё кто-нибудь застукает.

— Пусть! — выдохнула она, наконец поднимаясь и отряхиваясь. Её глаза сияли, как у маньяка. — Это того стоило! Это было лучше любого порно! Ты видела его лицо? Ни одной эмоции! Ни одной! — она схватила меня за плечи, и её пальцы впивались в кожу, — он же не просто так это сказал. Он тебя тестировал. Смотрел, как ты отреагируешь.

Она отпустила меня и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но её грудь всё ещё вздымалась от возбуждения.

— Так что всё, капитан. Теперь у тебя две миссии. Первая — выиграть матч. Вторая — передать его послание Кейт. И сделать это нужно... с должным выражением лица. Поняла? Как хорошая девочка.

Последние слова она произнесла, пародируя его интонацию, и снова захихикала

Я же смотрела на дверь, из которой он вышел. На фоне Мия всё ещё задыхалась от смеха или от возбуждения, но я уже думала о другом.

— Кстати, а ты не замечала... — голос мой прозвучал тихо, будто я боялась, что слова снова призовут его сюда. — Мистер Ричардсон не так долго у нас, но Кейт... вроде часто к нему ходит...

Почему-то от этой мысли внутри стало неприятно. Не просто щемяще, а холодно и тревожно, как будто я наткнулась на что-то важное, но не смогла разглядеть в темноте.

— И сегодня... я зашла после неё, — добавила я, и это прозвучало как признание в чём-то постыдном.

— Так она же вроде часто ходила к нашему бывшему мозгоправу, — сказала Мия, её лицо стало задумчивым, потеряв минутную игривость. — Сама же знаешь, у неё проблемы с головой.

А, ну да. Как я могла забыть?

Слова Мии должны были успокоить. Объяснить всё просто: пациент и новый врач. Логично.

Но они не успокоили. Наоборот, вколотили этот факт в сознание с новой, отвратительной силой. Кейт нуждается в нём. В его внимании. В его спокойном, уверенном присутствии, которое я только что ощутила на себе — и которое одновременно притягивало и пугало. Это не просто мимолётный интерес. Это… система. Расписание. Регулярность.

«Восемь тридцать. Не опаздывать.»

Ревность, которую я только что признала, вспыхнула с новой, ядовитой силой. Она была уже не просто щемящим чувством к привлекательному мужчине. Она была грязной, удушающей волной, потому что теперь у неё было основание. Он уделял Кейт время. Структурированное, важное время. А что я? Минутный перерыв между пациентами? Неловкий инцидент, который он мастерски обернул в поручение? «Будь хорошей девочкой и передай».

Мия смотрела на меня, и её задумчивость сменилась пониманием. Она видела, как меняется моё лицо.

— Ох, — тихо сказала она. — Так вот оно что. Тебе не просто кажется, что он ей интересуется. Тебе не нравится, что у неё есть на это право. Потому что ты-то пришла как шутка, как провокация. А она приходит по-настоящему. У неё причина. И он её… принимает. Серьёзно.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Ком в горле стоял колючий и горячий. Именно так. Он принимает её серьёзно.

Хорошо.

Хорошо, мистер Ричардсон.

Я медленно выпрямила спину, сглатывая ком в горле. Глаза, ещё минуту назад полные паники и стыда, стали сухими и твёрдыми. Я посмотрела на дверь, за которой он исчез, и мысленно проговорила то, что никогда не решусь сказать вслух:

Я буду хорошей девочкой, мистер Ричардсон. Самой лучшей. Такой послушной, такой предсказуемой, такой… удобной. Я передам ваше сообщение. Буду улыбаться. Буду кивать.

А потом…

Внутри, в самой глубине, где тлели остатки стыда, разгоралось новое пламя. Не отчаяния. Не ревности в её инфантильном виде. Это был холодный, безжалостный огонь амбиций и вызова.

…потом я сделаю так, что вы забудете о существовании всех своих пациенток. Вы будете видеть только меня. Хотеть только меня. И к тому времени, когда вы это поймёте, будет уже слишком поздно играть со мной, как с глупым ребёнком.

Я взяла свою сумку, повернулась к Мии и сказала голосом, в котором не дрогнула ни одна нота:

— Пойдём. У меня пара. А потом — игра.

Мне есть, что ему доказать

ГЛАВА 22. ОТМЕЧЕННАЯ

Кейт

"Либеро не забивает победные мячи. Либеро — щит в самой глубине."

— Мисс Риверс.

Зал гудел, как гигантский разгневанный зверь. Сине-черные всплески наших цветов, алая агрессия «экономистов» — всё это мелькало перед глазами, сливаясь в пульсирующее пятно. Я стояла на площадке, в своей зоне, машинально переминаясь с ноги на ногу в разминке. Руки сами по себе делали привычные движения — пасы, легкие подбросы мяча, но разум был где-то далеко, застряв в тихом, прохладном кабинете.

После разговора с Кертисом… нет, с Кертисом, он сам поправил, — всё внутри перевернулось. Стало не легче. Стало иначе. Будто он взял и аккуратно снял ту плотную повязку, которую на меня годами наматывали другие психологи. И теперь я ощущала каждое дуновение воздуха на своей сырой, незажившей чувствительности. Он не пытался заглушить голос в моей голове. Он… признал его. Даже как будто проявил к нему уважительный интерес. И в этом была странная, леденящая душу свобода. И невыносимая уязвимость.

Свисток тренера вернул меня в реальность. Девочки из команды, одна за другой, выходили из раздевалки на разминку, шумные, заряженные адреналином. Я успела перекинуться парой слов с Софи, и даже получила одобрительный хлопок по плечу от одной из диагональных. Я старалась. Потихоньку налаживала это хрупкое, внеурочное общение. В раздевалке я была не белой вороной, а просто тихой Кейт, и это было… почти нормально.

Неприятная, резкая боль отдалась в плече — кто-то прошёл мимо, будто случайно, но с такой силой, что я едва удержала равновесие. От неожиданности я вскрикнула:

— Ой!

Я обернулась, уже готовая извиниться, но слова застряли в горле. Передо мной стояла Джессика. Её лицо, обычно открытое и решительное, сейчас было искажено холодным, почти презрительным раздражением. Она смотрела на меня не как на подопечную, допустившую оплошность, а как на что-то неприятное и мешающее.

— Смотри, куда идёшь, Арден, — бросила она сквозь зубы. Фраза прозвучала язвительно, как укол булавкой. Затем она резко развернулась и прошла дальше, её прямая спина и жёсткий шаг будто оставляли за собой след из обжигающего льда.

Я стояла в полном замешательстве, чувствуя, как жар стыда и непонимания разливается по щекам. Это была не случайность. Это был удар. Намеренный. Но... за что? Что я сделала? Я машинально потерла ушибленное плечо, продолжая смотреть ей вслед, пытаясь разгадать её стремительно удаляющуюся фигуру. Это была она, наша капитан, наша опора? Или кто-то совсем другой, чужой, с глазами, полными неприкрытой неприязни?

Вокруг меня продолжалась предматчевая суета: смех, крики, шлёпанье по мячам. Но для меня всё это внезапно заглушилось. В ушах гудели только ее слова, а в груди клубился холодный комок недоумения и зарождающейся тревоги. «Он» в моей голове, обычно такой болтливый, вдруг притих, насторожившись, уловив новую, реальную угрозу.

— Кейт, всё в порядке? — чей-то голос, кажется, Мии, донёсся как будто издалека.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, и медленно направилась к своей позиции на площадке, ощущая на спине невидимый, колющий взгляд Джессики. Игра ещё не началась, а я уже чувствовала себя проигравшей в чём-то, чего совсем не понимала.

***

Оставались несчастные пять минут до начала. По ту сторону сетки на нас скалились соперницы, те самые, что называли нас в своём чате «стервами» и «куклами». Их взгляды были откровенно враждебными, заряженными желанием растоптать. Может, Джессика из-за них так взъелась?

Однако мысли о ней быстро стали улетучиваться, вытесняемые другим, более навязчивым поиском. Мои глаза, будто против моей воли, скользили по рядам трибун, выискивая в пестрой толпе одно лицо. Высокий рост, короткие светлые волосы, тот самый шрам, который можно разглядеть даже издалека... Его не было. Или я просто не вижу? Пустота на месте, где он должен был сидеть, отзывалась странным щемящим разочарованием, смешанным с облегчением. С одной стороны — не будет его тяжёлого, всевидящего взгляда. С другой — а вдруг он и не собирался приходить? Вдруг его обещание было просто вежливой формой отделаться?

Я нервно подбрасывала мяч в воздух, ловила его, стараясь этим монотонным движением собрать рассыпающиеся мысли. Сосредоточься, Кейт. Сегодня важная игра. У экономисток сильная нападающая, но и наша Джесс не промах. Наша защита...

Руки — крепкие, сильные, неожиданные — обхватили меня сзади, врезаясь в рёбра. Испуганный вскрик застрял в горле. Инстинктивно, я рванулась, пытаясь вырваться, но хватка была стальной. И тут же его нос уткнулся в мою шею, горячее дыхание обожгло кожу.

— Малышка! — его голос, хриплый от бега или волнения, прозвучал прямо в ухо.

Он пришёл.

— О, боже, вы меня напугали... — выдохнула я, всё ещё чувствуя на шее призрачное жжение от его прикосновения.

Мы стояли у самого края площадки, в двух шагах от трибун. И мне вдруг показалось, что все глаза в зале — зрителей, моих растерянных подруг, язвительных соперниц — прикованы к нам. К этой странной, слишком личной сцене посреди всеобщей суетой.

Коул, казалось, вообще не замечал окружающих. Его голубые глаза, яркие и невероятно сосредоточенные, сканировали моё лицо, будто ища ответы на вопросы, которые ещё не задал.

— Прости, прости, не смог удержаться, — сказал он, но в его тоне не было и тени раскаяния. Была лишь лихорадочная, почти мальчишеская торжественность. — Я же не опоздал? Всё только начинается? — Его взгляд скользнул по площадке, по девушкам в синей форме, и на мгновение в нём вспыхнуло что-то тёмное, оценивающее. Затем он снова посмотрел на меня. — Как ты? Готова?

Я нервно потерла шею, где ещё пылало воспоминание о его дыхании. Его внезапная волна внимания смущала, заставляла чувствовать себя на виду у всех. Но сквозь смущение пробивалось другое чувство — тёплое, щекочущее. Оно льстило. Безумно льстило.

Особенно глядя на него. Он стоял здесь, в простых джинсах и тёмной футболке, которая подчёркивала ширину плеч, но выглядел так, будто сошёл с обложки какого-то дорогого журнала про стиль и власть. Небрежная стрижка, вечная опасная улыбка, лёгкая небритость на щеке со шрамом... Он казался таким настоящим. Не похожим на мальчишек из университета, которые либо паясничали, либо вечно тупили. В нём была какая-то... гравитация. Сила притяжения, от которой трудно было оторвать взгляд и хотелось, чтобы он смотрел только на тебя.

— Да, вроде... готова, — выдохнула я, заставив себя улыбнуться.

Он улыбнулся в ответ, и эта улыбка стала мягче, почти нежной.

— Тогда беги. Покажи им, на что способна моя девочка.

Его ладонь легла мне на поясницу — теплое, властное прикосновение, которое на мгновение парализовало. Большой палец мягко, почти неощутимо, провёл по узкой полоске оголённой кожи между краем майки и шорт.

Вся кожа на спине вспыхнула, а дыхание перехватило. Это было слишком. Слишком интимно, слишком... лично для публичного места. Смущение накрыло с новой, горячей волной, но смешалось с чем-то ещё — с острым, почти болезненным трепетом. Никто, никто так ко мне не прикасался. С таким сочетанием нежности и абсолютной уверенности в своём праве.

— Коул...

Он наконец убрал руку, но ощущение его прикосновения, жгучее и чёткое, осталось на коже.

— Вперёд, — сказал он тихо, но уже с той самой командной нотой, которая не оставляла места для возражений. — Они ждут.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, и, почти спотыкаясь, побежала на свою позицию. Голос «соседа» в голове завопил что-то о нарушении границ, о опасности, но его крик был далёким и неважным.

По сравнению с теплом, которое всё ещё пылало у меня на пояснице, всё остальное казалось бледным и несущественным. Игра, соперницы, даже странный холод Джессики — всё это отступило на второй план. Оставалось только это: ослепительное, пугающее осознание, что я только что была отмечена. И что часть меня — та самая, что всегда боялась и пряталась — отчаянно хотела, чтобы это повторилось.

***

Капитаны подошли к сетке. Рукопожатие. Я видела, как пальцы Джессики сжались так, что кости побелели, а капитанша «экономисток» лишь стиснула зубы, пытаясь не показать боли. В воздухе запахло порохом ещё до первого свистка.

Но мои глаза уже не могли удержаться на площадке. Они сами потянулись вверх, на трибуны. Там, на самом верху, сидел Коул. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, будто луч целеуказателя, я чувствовала даже отсюда.

А потом я увидела и его — мистера Ричардсона. Он сидел один, в тени, прямая и неподвижная фигура. Его взгляд, холодный и аналитический, тоже был направлен сюда. На меня.

И странное дело — в их двойном присутствии я почувствовала не панику, а странное спокойствие. Будто два противоположных, но одинаково мощных силовых поля — обжигающее внимание Коула и ледяная отстранённость Ричардсона — нейтрализовали друг друга, создав вокруг меня зону невозмутимости.

Свисток. Первые подают они.

Их подающая, высокая брюнетка с хищной улыбкой, вышла на линию. Её взгляд, полный презрения, скользнул по нашей защите и остановился на мне. На слабом звене.

По крайней мере, это она так думала.

Я приняла низкую стойку, но краем сознания всё ещё чувствовала два луча внимания, сходящихся на мне сверху и снизу. «Он» в моей голове пищал о страхе, но его голос был приглушённым. Как будто даже он понимал: сейчас на кону не просто удачный приём. Сейчас на кону — чьё-то одобрение. Или разочарование.

Мяч взмыл в воздух и с силой, от которой зазвенело в ушах, ударил точно в угол моей зоны. Это было послание. Рассчитанное на то, чтобы я опоздала, спасовала, показала свою слабость на глазах у всего зала. И на глазах у двух совершенно разных, но одинаково внимательных наблюдателей.

Время замедлилось. Я услышала крик Джессики — не подбадривающий, а резкий, командный. Увидела, как сбоку метнулась Мия, но было уже поздно. Мяч был мой. Только мой.

Вместо того чтобы отпрыгнуть в сторону, я бросилась вперёд, в низком, почти касаясь паркета в выпаде. Руки сложились в платформу инстинктивно, тело повиновалось многолетней мускульной памяти. Не было места страху, были только траектория, скорость, точка контакта.

Удар пришёлся в предплечья, отдался звонкой болью в костях, но мяч, послушный и упругий, отскочил высоко и точно — прямо в зону пасующей.

Я поднялась с пола, отряхнула колени, чувствуя, как адреналин горячей волной растекается по венам. Первый тест пройден. Краем глаза я увидела, как Джессика, готовящаяся к атаке, кивнула мне — коротко, без улыбки, но это было признание. А потом мой взгляд сам потянулся вверх.

Коул не аплодировал. Он сидел, слегка наклонившись вперёд, его локти уперлись в колени, а лицо освещалось экраном телефона, который он держал в руках. Но я знала — он видел. Его внимание было таким плотным, что казалось физическим. И где-то внизу, в своей тени, замерла другая фигура — Ричардсон. Неподвижная, как статуя.

Игра закипела с новой силой, но где-то внутри у меня теперь горел маленький, твёрдый уголёк уверенности. Я только что доказала, что на меня стоит смотреть. Для одного — как объект восхищения. Для другого — как успешный эксперимент.

А для себя… для себя я только что доказала, что могу.

***

Счёт был почти равным, и воздух трещал от напряжения. Джессика не играла — она вела войну. Каждый её взгляд, каждый мускул был наполнен сконцентрированной, почти злой энергией. Это было не похоже на неё. Это было что-то... личное.

Когда мяч полетел в нашу зону, она даже не стала ждать. Её рука за спиной мелькнула — два согнутых пальца, резкий взмах. Синхронная атака. Рискованный, почти наглый вызов, который мы редко решались использовать.

И она его провела. Не просто провела — она его высекла из воздуха.

Пас на Мию был идеальным, но все глаза были прикованы к Джессике. Она взмыла вверх не просто для удара. Она взлетела для казни. Её тело в прыжке вытянулось в тугую, мощную струну, рука замахнулась не для силы, а для скорости — короткий, хлёсткий, неотразимый взмах кистью.

Удар прозвучал не глухим стуком, а звонким, влажным шлёпком, будто она не ударила по мячу, а дала пощёчину всей команде соперниц. Мяч, будто пригвождённый, врезался в пол в самом центре их зоны, даже не дав им шанса на реакцию.

Тишина. На миг воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, будто зал выдохнул разом. А потом его разорвал рёв — не просто аплодисменты, а вопль восхищения и шока. Это был не гол. Это было заявление. Беспощадное, виртуозное и бесконечно дерзкое.

Джессика приземлилась на слегка согнутых ногах, даже не дрогнув. Она не улыбалась, не кричала. Она лишь медленно выпрямилась и отвела взгляд с площадки.

Этот удар повис в воздухе, как отпечаток её воли.

***

Соперницы взяли тайм-аут. Мы, запыхавшиеся, потные, подошли к мисс Риверс. Она была довольна, её глаза горели азартом, она быстро, чётко скорректировала расстановку, ободрила нас парой сильных фраз и дала минуту перевести дух.

Я отошла чуть в сторону, к краю площадки, вытирая потное лицо полотенцем. Я мельком увидела, как к группе девушек подходит мистер Ричардсон. Он что-то говорил капитанам, его поза была спокойной, а голос, наверное, таким же ровным и убедительным, как в кабинете. У него это отлично получалось — приводить чувства в порядок, находить нужные слова. Его взгляд скользил иногда по залу, а затем заедржался на мне. В глаза цвета свинца горело одобрение.

Но это мимолётное тепло тут же было раздавлено. Я почувствовала на себе другой взгляд — тяжёлый, колющий. Джессика. Она стояла чуть поодаль, глотая воду, и смотрела не на Ричардсона, а на меня.

— Чёрт возьми, малышка, игра просто огонь!

Голос Коула, громкий и восхищённый, разрезал напряжённую тишину вокруг меня. Он уже спустился с трибун и сейчас протягивал мне бутылку с водой. Жидкость внутри была чуть мутноватой, а на этикетке я разглядела надписи про электролиты. Забота в деталях. Я с благодарной, немного смущённой улыбкой приняла бутылку и сделала несколько жадных глотков. Прохладная влага была бальзамом для пересохшего горла.

— Это точно, — выдохнула я, вытирая губы. — Джессика сегодня просто…

— Ваша рыжая стерва? — перебил он, и в его голосе звучала лёгкая, почти ласковая насмешка. Он сделал шаг ближе, понизив голос так, что его слова были слышны только мне. — Нет, нет, малышка. Не переоценивай её. — Его глаза стали серьёзными, проникновенными. — Половина команды сегодня — это ты. Я видел. Каждый твой пас, каждый бросок. Ты держишь их сзади. Без тебя эта вспыльчивая капитанша давно бы уже проиграла на эмоциях. Ты — их тихий стержень. Их темная лошадка. И моя самая приятная неожиданность.

Он слегка коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев — быстро, почти невесомо, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Так что не сомневайся в себе. Играй дальше. Для меня.

Свисток оповестил об окончании тайм-аута. Коул отошёл, дав мне пространство, но его слова, тёплые и весомые, остались со мной, создавая вокруг невидимый, оберегающий кокон. И даже ледяной взгляд Джессики где-то там, на краю поля, уже не мог пробить эту новую, хрупкую броню уверенности.

Игра не окончена.

ГЛАВА 23. ДРЕССИРОВКА

Коул

«Ты искупаешь не свои грехи, Керт. Ты искупаешь мои. Ты принимаешь на себя грязь, чтобы я мог оставаться чистым в своих намерениях.»

Коул Мерсер

Экран телефона был моим единственным маяком в этом бушующем море идиотского шума, дешёвого фона для быдла, которому непременно нужно кричать, чтобы почувствовать себя живым. Мои пальцы уже летали по стеклу.

Х-01: Братан, че за муть в бутылке?

Внизу, в тени западной трибуны, я знал, Кертис достанет свой телефон. Экран вспыхнул почти сразу.

Х-02: Скоро узнаешь.

Я усмехнулся про себя, оценивая его скрытность. Всегда с этими тайнами, будто мы не делим одну душу на двоих. Самое главное — она доверяет мне.

Х-01: Не сомневаюсь в тебе, Док. Ты гений у нас.

Я уверен, его обычно каменное лицо, смягчилось на долю секунды. Он любил, когда я признаю его заслуги, как верный пёс, которому чешут за ухом, только мой пёс был с дипломом психиатра и мог разобрать чей-то мозг на составляющие за пять минут.

Х-02: Это не гениальность. Это биохимия. И она — живой человек, Коул.

Начинается. Вечное морализаторство, этот его внутренний судья, который вечно шептал ему что-то о совести. Как будто у нас с ним когда-то была на неё скидка. Я ткнул в экран, чувствуя знакомое раздражение, смешанное с братской снисходительностью. Нужно было вернуть его в реальность. Нашу реальность.

Х-01: Блядь, не еби мне мозги, а. Ты такой злой, потому что тебе некуда член сунуть. Спускайся в раздевалку после матча, познакомлю с парой гимнасток.

Я отправил сообщение и позволил себе широкую, неприличную ухмылку. Через грубость я напоминал ему, кто мы есть. Не философы, не спасители. Охотники. И даже если он временно заигрался в доктора, суть от этого не менялась.

Ответ пришёл не сразу. Я видел, как внизу, в тени, светится экран его телефона. Долго светится. Он что-то печатал, стирал, снова печатал. Наконец, уведомление.

Х-02: Фу.

Да он что, блядь, издевается? Я уставился на этот одинокий слог, чувствуя, как привычное раздражение закипает в груди. Всё, хватит. Он слишком забылся в своей роли скромного интеллигента.

Х-01: Пидор.

Х-02: Я просто избирательный.

«Избирательный». Вот как он это называет. Не «я устал», не «мне противно». Как будто выбирает вино к ужину, а не развлечения после бойни.

Это было так на него похоже. Такой выхолощенный, стерильный способ сказать, что мир ему осточертел, но признать это прямо — ниже его достоинства. Он всегда был таким — заворачивал свои червоточины в красивые обёртки из правильных слов. «Избирательный».

Чёрт побери, я обожаю этого психа.

Я мельком всё же наблюдал за игрой. Пусть моя малышка пока развлекается. Скоро всё это закончится. Идеальная мать должна думать о потомстве, а не о волейболе. Сейчас же… сейчас это была прекрасная возможность разглядеть податливость её тела, ту силу воли, что таилась за этим вечно грустным, испуганным взглядом. Скоро она будет счастлива. По-настоящему.

— Арден! Глаза разуй, блять!

Женский рёв, грубый и злой, заставил мои пальцы замереть над клавиатурой. Я медленно поднял голову, нахмурившись.

На площадке, прямо перед сеткой, стояла та самая рыжая — капитан, Джессика Майер. Она была вся в напряжении, как готовая к удару змея, и тыкала пальцем почти в лицо моей Кейт. Та съёжилась, её плечи поднялись к ушам, взгляд уставился в пол. Зрелище было отвратительным. Не потому что её унижали — с этим я разберусь. А потому что это была грязь. Хаос. Неконтролируемая вспышка в моём идеально выстроенном плане.

Я схватил телефон.

Х-01: Я что-то нихуя не понял. Рыжая всегда такая? Кейт рассказывала мне, что она вроде хорошо к ней относится.

Х-02: За всё время впервые вижу её такой.

Значит, Кейт не врала. Просто мир вокруг неё изменился. Я оторвал взгляд от телефона, переведя его на Кейт, а затем — на Джессику. Рыжая отходила, но её спина была жёсткой, кулаки сжаты. В её уходе не было покаяния. Была сдержанная, кипящая ярость. Что, чёрт возьми, произошло с тобой, сука? — пронеслось у меня в голове.

С одной стороны, это хорошо. Меньше подруг — меньше постороннего влияния. Меньше людей, которые могут увести её мысли в сторону. Но с другой... Тот тон. Тот грязный, унизительный палец, тыкавший в воздух перед лицом моей девочки. Этот образ врезался в мозг, как осколок стекла. Я почувствовал не просто раздражение. Я почувствовал холодную, почти обезличенную злость, которую обычно испытываю, когда кто-то портит моё имущество.

Мои пальцы снова задвигались по стеклу.

Х-01: Замечал за ней странное поведение? Не просто же она злится.

Я отправил и пристальнее всмотрелся в нее. Она уже вернулась в игру, но её движения были резкими, угловатыми. Она не просто играла. Она вымещала что-то на мяче. И её взгляд, вместо того чтобы следить за соперником, снова и снова возвращался к Кейт.

Х-02: Наблюдаю. Аффект не соответствует ситуации. Это больше, чем спортивная злость. Похоже на реакцию на внешний триггер. Возможно, она видит изменения в Арден и не может с ними смириться. Чувствует потерю контроля.

Контроль. Вот оно. Ключевое слово. Моя брат-психопат, как всегда, попал в самую точку. Она теряла контроль над своей подопечной. И это сводило её с ума.

Х-01: Понял. Но с этой сукой я лично разберусь.

Х-02: Нет.

У меня дёрнулся глаз. Чего, блядь? Может, у меня галлюцинации?

Х-01: Повтори.

Я не сводил взгляда с телефона, потом переводил его на Кертиса внизу. Он сидел неподвижно, но его поза, обычно расслабленная, теперь казалась неестественно прямой.

Х-02: Ты всё испортишь, если влезешь. Тяжёлый случай. Я сам разберусь.

Сообщение появилось на экране, но что-то в нём было не так. Мои инстинкты, те самые, что не раз вытаскивали меня из-под пуль, зашевелились, будто учуяли металлический привкус крови в воздухе. Он был прав, формально — он доктор, он должен разбираться. Но в этих словах не было его обычной ледяной, профессиональной уверенности.

Код был нарушен. Мой брат начал играть в какую-то свою игру. И я пока не понимал правил.

Я медленно, с расстановкой, набрал ответ. Не угрозу. Констатацию факта. Самый страшный вид обещания.

Х-01: Запомни, братан. Если она хоть раз ткнёт своим грязным пальцем в моё имущество снова, она пополнит мою коллекцию. Не как пациент. Как экспонат.

Я отправил, выключил экран. Игра внизу подходила к концу, свистки, рёв, но всё это уже не имело значения. Корпус телефона нагрелся от моей руки.

Моего члена хватит, чтобы разъебать этой рыжей шлюхе глотку.

***

Когда я встречался взглядом с моей девочкой, мое сердце сжималось в странном, почти болезненном спазме. Такие наивные, добрые глаза. Глаза, которые ещё не видели настоящего мира. Я хотел в них утонуть, захлебнуться этой чистотой. Но нельзя. Нельзя пугать её, нельзя спугнуть. Никто, кроме меня, не позаботится о ней как следует.

Матч набирал обороты, и яедва сдерживал себя, чтобы не сорваться с места, не спуститься на паркет и не увести её прочь отсюда. Но эта игра была важна для нее. Я видел, как она сосредоточена, как вкладывается в каждый пас, как её хрупкое тело становится оружием на площадке. Видеть её такой — разгорячённой, быстрой, живой — было особым наслаждением. Настоящим. Может, я и правда позволю ей немного позаниматься волейболом. Пусть укрепляет тело. Для будущего.

Свисток судьи разорвал воздух — последняя решающая партия. Я следил только за ней. За своей маленькой звёздочкой. Как она, забыв обо всех своих страхах, превращалась в щит своей команды. Каждое её движение было грациозным и решительным одновременно. Настоящая женщина. Та, что умеет защищать, что может быть стержнем.

Это зрелище омрачали лишь взгляды — наглые, влажные, похабные взгляды юных мальчишек с трибун, которые глазели не на игру, а на её кремовую кожу, на изгибы её тела в спортивной форме. Белая, горячая ярость подкатила к горлу. Вырежу им глаза позже, — пообещал я себе с ледяной ясностью. Каждому. Это будет уроком.

— Шанс-бол!

Чёрт возьми, провальная атака. Хотя, если рассуждать цинично, поражение её команды открывало определённые перспективы. Я смог бы утешить её, оказаться рядом в момент уязвимости, когда разочарование и усталость сделают её мягче, податливее…

— Кейт!

Мяч описывал в воздухе явно безнадёжную траекторию, направляясь за пределы поля. Но она видела иную реальность. Абсолютно никто не шелохнулся, застыв в ожидании свистка, кроме неё одной.

Она рванула вперёд, набирая бешеную, отчаянную скорость, в то время как мяч, казалось, уже был физически недостижим. Её ноги мелькали, тело напряглось, как тетива. И затем — прыжок.

Она вытянулась в воздухе в одну идеальную, отчаянную линию и на самом пределе, кончиками растянутых пальцев, вышвырнула мяч назад, в самое сердце игры. Это было невероятно. Безумно. И в этой безумной отваге — прекрасна.

Но физика неумолима. Импульс, сообщённый её телу, продолжил нести её вперёд с той же чудовищной скоростью. На группировку, на безопасное падение не осталось ни миллисекунды.

Она кувыркнулась, нелепо и страшно, и всем телом, с глухим, костным стуком, врезалась в неподвижную бетонную стену, окаймлявшую площадку. Звук удара, тяжёлый и окончательный, прокатился по залу, на мгновение заглушив все остальные шумы. И затем она осела на пол, беззвучно и неестественно, превратившись в маленький, безжизненный свёрток на фоне грубой серой поверхности.Девочки из её команды, казалось, не сразу осознали случившееся, увлечённые агонией последнего розыгрыша. Джессика с той же нечеловеческой яростью вколотила решающий мяч в пол — оглушительная победа. Зал взорвался рёвом, смешавшимся с её собственным победным криком. В этом хаосе ликования тело у стены казалось лишь тёмным пятном, забытой деталью.

Я уже подорвался с места, сердце колотилось где-то в горле, готовый снести всё на своём пути. Но тут…

— Всё в порядке!

Её голос. Не тихий, не дрожащий, а звонкий, чёткий, полный неожиданной силы. Голос, которого я от неё никогда не слышал.

И прежде чем растерянные медики с носилками успели добежать, она сама двинулась. Резко, почти отчаянно оттолкнувшись от пола, она вскочила на ноги, слегка пошатнувшись, но удержав равновесие. Она стояла, опираясь ладонью о холодный бетон, грудь быстро вздымалась под спортивной майкой, а по её лицу стекала тонкая струйка крови из рассечённой брови. Но глаза… её глаза не были стеклянными от шока или полными слёз от боли. Они горели. Каким-то диким, лихорадочным, почти торжествующим огнём. Она сделала это. Она спасла мяч. И она встала.

Её взгляд метнулся по залу, будто искал кого-то, и на миг — всего на миг — остановился на мне. В её взгляде не было страха или мольбы. Было что-то иное. Вызов? Отчёт? Видел?

А потом она повернулась и, слегка прихрамывая, но с невероятно прямой спиной, пошла к своим ликующим подругам, сливаясь с общей волной победы.

Я замер на ступеньке, одна рука всё ещё вцепившись в поручень, и почувствовал, как бешено колотящееся сердце медленно, болезненно опускается обратно в грудь. Ужас отступал, оставляя после себя странную, щемящую пустоту, смешанную с чем-то вроде… восхищения. И новой, более острой и безотлагательной яростью. Она не сломалась. Она встала. Моя хрупкая, трепетная девочка оказалась крепче, чем я думал.

И теперь мне нужно было ее утешать. Мне нужно было переписать все планы. Потому что только что она показала мне не только свою уязвимость, но и свою силу. И эта сила делала её в тысячу раз ценнее. И в тысячу раз опаснее, если её не возглавить, не направить в нужное русло.

Я уже ждал её внизу, у выхода со спортивного ядра, когда она вырвалась из круга подруг. Она бежала ко мне, не обращая внимания на хромоту, с лицом, сияющим от восторга и боли, смешанных воедино.

— Ты видел?! Видел?! — её голос сорвался на визгливый, счастливый смех, а зрачки были расширены не только от адреналина, но и от какого-то дикого, первобытного торжества.

Она обняла меня первой, вцепившись с силой, которой я от неё не ожидал. Её тело, горячее и влажное от пота, дрожало от переизбытка чувств. Я обнял её в ответ, крепко, почти болезненно, проводя носом по её потной шее, вдыхая запах соли, крови и этой её невероятной, живой победы. Первобытный инстинкт ударил в виски тяжёлым молотом — я хотел сжать её так, чтобы наши кости хрустели, хотел затащить в самое тёмное место и заполнить собой всё это ликующее, хрупкое тело, накормить каждую её дырку своей спермой, чтобы она навсегда запомнила, кому принадлежит её триумф.

— Солнышко, — прошептал я ей в волосы, голос мой был хриплым от сдержанной ярости и чего-то ещё, более тёмного. — Я уже собрался разнести весь этот чёртов зал вдребезги, когда ты упала. Но ты… ты встала. Это было нечто.

Я отодвинул её на расстояние вытянутой руки, держа за плечи, и внимательно, почти клинически, осмотрел её лицо. Рассечённая бровь, ссадина на щеке, взгляд, полный звёзд.

— Ты вся в крови, малышка. И все еще невероятно красива. Пойдём, я отвезу тебя. Ты заслужила самый лучший уход.

Кейт закивала, слизывая с губ капельку крови, смешанную с потом, и это простое движение казалось мне откровенно эротичным. Она была такой... заряженной. Наэлектризованной жизнью, которая била из неё ключом, смывая все её привычные страхи и тревоги.

— Да, да, — торопливо согласилась она, её глаза бегали, не в силах сосредоточиться на чём-то одном. — Только я переоденусь! Я быстро!

Я всунул ей в руки бутылку с водой, она взяла её, не глядя, и сделала несколько длинных, жадных глотков, не переставая болтать, слова вылетали из неё пулемётной очередью.

— У меня... у меня внутри будто что-то зажглось! — выдохнула она, и её голос дрожал от переизбытка чувств. — Я будто на каком-то допинге! Я чувствую всё так... так остро! Каждый мускул, каждый удар сердца! И этот шум... и боль... она такая... настоящая! Я ничего подобного никогда не чувствовала!

Она снова посмотрела на меня, и в её расширенных зрачках я увидел не просто возбуждение. Я увидел прорыв. Тот самый, о котором говорил Кертис.

Я был здесь, я видел её триумф. Я был частью этого кайфа.

Идеально. Даже лучше, чем я планировал.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал я тихо, проводя большим пальцем по непоражённой щеке, стирая следы пыли и пота. — Это и есть настоящая жизнь, солнышко. Не та, что прячется в таблетках и страхах. А эта. Громкая, болезненная, прекрасная. И она теперь твоя.

Я видел, как мои слова падают на благодатную почву. Она слушала, заворожённая, ловя каждое слово как обещание.

— А теперь иди, переодевайся, — мягко, но неоспоримо подтолкнул я её в сторону раздевалки. — Я буду ждать тебя у машины. Мы отпразднуем эту победу как следует. Только мы двое.

Она кивнула, ещё раз сияюще улыбнулась мне и, прихрамывая, но с невероятной лёгкостью в движениях, рванула в раздевалку, унося с собой это сияние и этот дикий, неукрощённый огонь.

Я проводил её взглядом, и улыбка медленно сползла с моего лица. Эйфория пройдёт. На смену ей придёт опустошение, усталость, боль. И когда она придёт, именно я буду рядом. Чтобы подобрать её на самом дне. Чтобы снова стать её якорем. Единственным, кто понимает эту грань между болью и экстазом.

Я отошёл в тень за колонной, где к стене, скрестив руки, прислонился Кертис. Я оглядел его с ног до головы. Непривычно было видеть его не в камуфляже или строгом костюме, а в этих тёмных штанах и простой футболке. Гражданка сидела на нём как-то чужеродно, подчёркивая его отстранённость от всего этого шумного, мирного мира.

— Тебе идёт, — процедил я, останавливаясь перед ним. — Выглядишь как тот самый профессор из сериалов для девочек-фетишисток. Знаешь, холодный, неприступный, со шрамом и тайной в глазах.

Он даже не шевельнулся. Только его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по мне.

— Да пошёл ты, — ответил он тихо, беззлобно. Но внутри у меня что-то ёкнуло.

Это было не наше обычное братское бурчание. Это было что-то другое.

Я сделал шаг ближе, сократив дистанцию до угрожающей. Воздух между нами стал густым, как перед грозой.

— Что за хуйня с тобой происходит, Керт? — спросил я уже без тени насмешки, голос низкий, на грани рыка.

Он медленно поднял на меня глаза. В них не было привычной вины или скрытой ярости. Была только та самая, гнетущая, всепоглощающая усталость, и что-то ещё — горькое, окончательное решение.

— Коул, всё, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень. — Давай заканчивать. Я устал от этой... грязи. Я бы лучше вновь с автоматом по пустыне бегал, чем продолжал этот цирк. С больными девочками, с их сломанными головами, с твоими... экспериментами.

Он оттолкнулся от стены, выпрямившись во весь свой немалый рост, и теперь смотрел на меня не как подчинённый, а почти как равный. В его позе читался вызов. Не активный, а пассивный. Вызов отчаяния.

— С Арден покончено, ты получил, что хотел. Завтра утром — последний сеанс. Формальность. И всё. Я выхожу из игры, Коул. Можешь искать нового психа для своих грязных дел.

Тишина, повисшая после его слов, была громче любого взрыва. Я смотрел на него, на своего брата, на единственного человека, которого когда-либо считал близким, и чувствовал, как подступает не ярость, а нечто более холодное и страшное. Предательство. Но не его. Моё. Предательство моей веры в то, что мы — одно целое. Что его долг передо мной сильнее всего.

Я сделал шаг вперёд, входя в его личное пространство, и положил ладонь на его плечо — то самое, из которого когда-то, под свист пуль и вонь пороха, выковыривал шальную пулю ложкой, потому что инструментов не было. Я сжал. Несильно, но так, чтобы он почувствовал вес и давление.

— Керт, — сказал я, и мой голос стал тихим, проникновенным, лишённым всякой издёвки. — Совсем немного осталось. Ты же понимаешь, мы создаём будущее. Мы создаём поколение, которое будет жить и процветать. Не в этом дерьме, не в хаосе, а в порядке. В нашем порядке. Они будут чистыми. Сильными. Нашими.

Он сжал зубы, резко выдохнув через нос, но не отстранился. Терпел. Как всегда. Я наклонился ещё ближе, так что наше дыхание смешалось в узком пространстве между нами.

— Керт, Керт, — повторил я, почти шёпотом, заставляя его встретиться со мной взглядом. — Посмотри на меня. Афган. Афган помнишь? Ту дыру, где небо было цвета пепла, а земля воняла смертью и пылью? Помнишь, как ты лежал в той глинобитной халупе, истекая кровью, а я сидел над тобой с этой чёртовой ложкой? Ты смотрел на меня тогда такими же глазами. Глазами, в которых не было надежды. Только пустота. И я сказал тебе тогда. Я сказал: «Не сдавайся, братан. Мы отсюда выберемся. И построим что-то своё. Что-то стоящее».

Я видел, как в его глазах, стальных и уставших, что-то дрогнуло. Не согласие. Боль. Боль от вскрытой старой раны, которая, казалось, никогда не заживёт до конца.

— Мы вырвались, Керт, — продолжал я, не ослабляя хватку на его плече, словно пытаясь через прикосновение передать свою уверенность. — Мы выжили. И теперь мы строим. Это наша миссия. Наше искупление за всё то дерьмо, что мы видели и делали. Ты не можешь сойти с дистанции сейчас. Не тогда, когда мы так близко. Эта девочка… она часть плана. Нашего плана. Ты сам её готовил.

Он медленно, очень медленно, поднял свою руку и накрыл ею мою, лежащую на его плече. Его пальцы были холодными.

— Это не искупление, Коул, — его голос звучал глухо, как эхо из той самой афганской дыры, но в нём появилась трещина, тонкая и опасная. — Это блять война! Война! П-против детей! Против тех, кто даже не понимает…

Я не дал ему договорить.

Мои руки — быстрые, не оставляющие выбора — впились в его лицо. Ладони плотно обхватили его скулы, пальцы врезались в кожу у висков, за уши, фиксируя, заставляя смотреть только на меня. Я притянул его голову к себе, резко, до хруста в собственной шее, и прижался лбом к его лбу. Наши взгляды слились в упор, сантиметр за сантиметром. Я видел, как его зрачки, расширенные от шока, сужаются, как у зверя в капкане. Видел, как под моими пальцами дергается мускул на щеке, поросший щетиной. Видел ту самую, глубоко запрятанную трещину в его броне, из которой сочилась паника.

— Вспомни, — прошипел я, и мой голос стал низким, густым, как смола, липнущей к сознанию. Мое дыхание, горячее и влажное, било ему в лицо. — Вспомни не пустыню. Вспомни звук. Тот грохот, после которого наступила тишина. И потом — крик. Не взрослого мужчины. Тоненький, пронзительный, как стекло. Помнишь?

Я чувствовал, как всё его тело напряглось до предела, как будто по нему пропустили ток. Его глаза замерли, в них поплыли тени.

— Ты тогда сказал мне: «Коул, он же ребёнок». А я тебе ответил: «Здесь нет детей. Здесь есть угроза. И ты, медик, будешь смотреть, как я её устраняю. Чтобы ты навсегда запомнил, что такое настоящая война. Чтобы твоя жалость сгорела дотла».

Я придвинулся ещё ближе, почти стирая границу между нами.

— И ты смотрел. Смотрел, как я делаю это. И ты выжил. Потому что я этого захотел. Потому что я увидел в тебе не слабака, а инструмент. Самый совершенный, какой только может быть — инструмент со своей болью, со своей совестью, которой можно управлять. Ты искупаешь не свои грехи, Керт. Ты искупаешь мои. Ты принимаешь на себя грязь, чтобы я мог оставаться чистым в своих намерениях. Чтобы я мог строить. Это твоя священная миссия. Единственный смысл твоего второго шанса. Ты думаешь, тебе дали жизнь, чтобы ты щемился из-за какой-то девочки в спортивных шортах? Нет. Тебе дали жизнь, чтобы ты обеспечивал будущее. Будущее, где таких случайных детей не будет. Будущее, где будут только желанные. Тщательно отобранные.

Слёзы — не от жалости, а от непереносимого внутреннего давления — выступили у него в уголках глаз, но не скатились. Он не мог даже моргнуть. Он был заперт в клетке моего взгляда, моего прикосновения, моих слов.

— И эта девочка, Кейт… она не жертва. Она — избранная. А ты — её проводник в новый мир. Ты дашь ей то, чего у неё никогда не было: цель, порядок, отца её детей. А потом… потом ты сможешь отдохнуть. Я обещаю. Но не сейчас. Сейчас ты сделаешь для неё последний, самый важный сеанс. И ты сделаешь его безупречно. Потому что ты мой брат. Потому что ты должен. Потому что без этого весь тот ужас, что ты видел, вся та кровь на твоих руках… всё это не имело никакого смысла. И твоя жизнь — тоже.

Я медленно, очень медленно, ослабил хватку, но не отпустил его лицо. Мои большие пальцы провели по его мокрым от слёз вискам с почти нежным, противоестественным жестом.

— Ты со мной, братан? — спросил я тихо, уже без шипения, но с той же неумолимой силой. — Или тебе нужно ещё раз всё вспомнить, с самого начала?

Он не ответил. Он просто стоял, дыша часто и прерывисто, глядя сквозь меня в какую-то свою внутреннюю пустоту. Но его поза, его молчание — это уже была капитуляция. Медленная, мучительная, но капитуляция.

Моя улыбка, широкая и довольная, снова расползлась по лицу. Ничего, ничего страшного. Я выжгу из него эту ересь, эту временную слабость. Я сделаю его таким же твёрдым и послушным, как и прежде. Нужно просто найти правильную точку давления. Правильную… уязвимость. Моя рука уже потянулась, чтобы похлопать его по плечу в знакомом, братском жесте, который теперь означал бы победу и возвращение контроля.

— МИСТЕР РИЧАРДСОН!

Голос. Громкий, звонкий, без тени сомнения или страха. Он прорезал гулкую тишину нашего угла, как нож. Я замер, рука зависла в воздухе, и медленно, очень медленно, повернул голову.

Рыжая проблема.

Она даже не успела сделать и пары шагов в нашу сторону, как Кертис взорвался движением. Это не был его обычный, сдержанный уход. Это был резкий, почти инстинктивный порыв. Он шагнул вперёд, перекрывая мне обзор, и его рука — большая, с чёткими сухожилиями — схватила Джессику за локоть, с такой силой, что даже она, крепкая и спортивная, дёрнулась от неожиданности.

— Идём, — прозвучало из его уст. Одно слово. Голос был низким, сдавленным, но в нём слышалась не привычная холодная команда, а что-то другое. Срочность. Почти паника.

Он не стал ждать её ответа, не стал объяснять. Он просто развернулся и потащил её за собой, уводя прочь от меня, в противоположный конец пустого теперь коридора. Его спина, прямая и напряжённая, была обращена ко мне, как щит.

Джессика на мгновение потеряла дар речи, её лицо выражало чистейшее изумление, смешанное с нарастающим гневом. Она попыталась вырвать руку, но его хватка была железной.

— Эй, что вы… — начала она, но он её не слушал. Он просто вёл её, почти бежал, будто уносил от пожара, от эпицентра взрыва. От меня.

Я остался стоять на месте, наблюдая, как они удаляются. Моя улыбка не исчезла. Она лишь застыла, став холодной и неподвижной, как маска. Рука, которую я протянул, чтобы похлопать брата по плечу, медленно опустилась вдоль тела, пальцы непроизвольно сжались в кулак.

О, мой дорогой брат.

— Коул?

Голос сзади был мягким, чуть вопрошающим. Мгновенно, без малейшего усилия, маска растаяла, сменившись тёплой, обволакивающей улыбкой. Я развернулся.

Кейт стояла в нескольких шагах, переодетая в простые джинсы и свитер, волосы ещё влажные от душа. На её лице сияли следы недавнего триумфа и усталости, а на брови краснела аккуратная полоска пластыря. Она смотрела на меня с таким безграничным, наивным доверием, что внутри что-то сладко и болезненно сжалось.

— Солнышко моё, — мой голос стал низким, бархатным, полным обожания. Я закрыл расстояние между нами в два шага и мягко, но властно положил ладонь ей на поясницу, чувствуя под тонкой тканью тепло её тела и упругость мышц. — Я уже начал скучать. Всё в порядке?

Она кивнула, и её взгляд на мигу скользнул за мою спину, в пустоту коридора, где только что скрылись Кертис и Джессика. Но я лёгким движением руки повернул её к выходу, отсекая ненужные вопросы, направляя её внимание только на себя.

— Тогда поехали. Твой личный праздник ждёт.

Я провёл её к выходу, и моя рука на её спине была не просто жестом. Это была печать. Напоминание. Граница между её новым миром, где есть только я и её боль, смешанная с восторгом, и тем старым, где рыжие капитаны и братья со сломанной волей пытались играть в свои жалкие игры.

Начинается первый акт.

ГЛАВА 24. ПОДГОТОВКА

Кейт

«И тогда я поняла: он и вправду весь мой на этот вечер. Каждую секунду. Каждое решение. Каждое движение. До самого конца.»

— Кейт Арден.

Внутри меня бушевал ураган — такой стремительный и всепоглощающий, что, казалось, он вот-вот вырвется наружу сквозь кожу. Я чувствовала себя наэлектризованной, сверх живой, будто каждый нерв пел от напряжения. Даже воздух в салоне машины казался гуще, насыщеннее, и каждый вдох обжигал лёгкие холодом и свободой.

— Я даже боли не почувствовала! — вырвалось у меня, и мой голос прозвучал странно — звонко, почти ликующе, перекрывая тихий гул двигателя. Мои пальцы сами собой потянулись к пластырю на лбу, но вместо боли под подушечками пульсировало лишь тепло, смутное напоминание о столкновении, которое уже казалось не реальностью, а ярким сном.

Коул, не сводя глаз с тёмной ленты дороги, позволил себе мягкую, одобрительную улыбку, которая на миг смягчила жёсткий контур его челюсти. Он плавно увеличил скорость, и городские огни мелькавшие за окном, начали редеть, уступая место сплошной чёрной глади полей и призрачным очертаниям придорожных деревьев.

— Это потому что в тот момент не было места ни для чего постороннего, детка — сказал он, и его слова, спокойные и размеренные, удивительным образом вписались в хаотичный вихрь моих мыслей, придав ему некое подобие порядка. — Ни для страха, ни для сомнений. Была только цель и твоя воля её достичь. Редкое и прекрасное состояние.

Он был прав. В тот миг, в полёте, не существовало ни «соседа» в голове, ни тревожного холодка в груди, ни оценивающих взглядов трибун. Была только я, мяч и необходимость его спасти. И я это сделала. Тело ныло приглушённой, далёкой болью, но это было приятное, почти гордое нытьё — отметина, свидетельство свершившегося.

И тут, как будто на смену отступающей волне адреналина, из глубины поднялось что-то знакомое и удушающее. Лёгкая дрожь в кончиках пальцев, внезапно вспотевшие ладони, учащённый стук сердца, который уже не был ликующим, а стал неровным и тревожным. Сосед просыпался, напоминая о себе привычной, изматывающей паникой. А что теперь? Что скажут? Ты чуть не убилась на глазах у всех. Надо вернуться к нормальности. Сейчас. Нужно позвонить...

Инстинктивно, почти что спасаясь от этого накатывающего внутреннего шторма, я потянулась к телефону, лежавшему на сиденье между нами.

— Мне нужно... нужно позвонить родителям... — проговорила я, и мой голос, ещё секунду назад звучавший так уверенно, вдруг стал тише, потерянней. — Сказать, что я... что мы...

Коул не стал перебивать. Он позволил мне договорить, а затем мягко, почти задумчиво, покачал головой.

— Знаешь, я уже позвонил, пока ты переодевалась, — сказал он, и в его тоне не было ни упрёка, ни торжества. Лишь простая констатация факта, произнесённая с лёгкой, усталой теплотой. — Твоя мама как раз заканчивала операцию, отец был на совещании. Я сказал, что ты в порядке, немного потрясена, но счастлива, и что я позабочусь... о тебе.

Он сделал паузу, и в салоне повисло густое, тяжёлое молчание.

— И знаешь, что они ответили? — его голос приобрёл странный, горьковатый оттенок. Он усмехнулся, коротко и беззвучно, а затем похлопал меня два раза по бедру — жест одновременно покровительственный и странно интимный. — «Хорошо, спасибо, Коул». Точка. Они даже не спросили, где ты, куда я тебя везу. Не поинтересовались подробностями. Ничего. Как будто это было… само собой разумеющимся...

Он повернул голову, и его голубые глаза в полумраке казались почти прозрачными, ледяными.

— Представляешь, Кейт? Оказывается, ты уже взрослая девушка. — Он закончил с лёгкой, но отчётливой издевкой, от которой у меня внутри всё съёжилось от жгучего стыда.

Но его рука, всё ещё лежавшая на моём бедре, была тёплой и тяжёлой. И это прикосновение… странным образом успокаивало. Противоречие между язвительностью его слов и физическим утешением его ладони сбивало с толку, парализовало волю. Слова засели глубоко, как осколки стекла. Родители. Те самые, что отслеживали каждый шаг Хлои, Дэниела и мой в детстве, требовали отчётов за каждую минуту опоздания. Те, чьё молчаливое неодобрение было страшнее крика. Они так легко… разрешили? Не спросили? Просто сдали с рук на руки, как ненужный груз?

Может… он прав? Не в своей жестокости, а в самом факте. Я уже не ребёнок. И они это наконец-то увидели? Я медленно убрала руку от телефона, словно он внезапно стал раскалённым. Взрослая. Самостоятельная. Свободная. Эти слова кружились в голове, смешиваясь с горечью и странным, щемящим облегчением. Если я действительно свободна… то сегодняшний вечер — мой. Мой триумф, моя боль, моё решение.

— Тогда… я не хочу домой... Точно не сегодня! — выпалила я, и слова прозвучали неожиданно гордо, даже для меня самой.

Коул медленно прикусил нижнюю губу, и в его глазах промелькнуло что-то вроде восхищения. Я не могла оторвать от него взгляд — он был таким реальным в полумраке салона, таким твёрдым и уверенным, пока мой мир трещал по швам и складывался заново.

— Ого, — он прошептал, и его тихий, хрипловатый смешок обжёг меня, как прикосновение. — Кейт Арден и вправду уже взрослая девочка. Осмелилась заявить о своём желании.

— Но ты можешь не волноваться, котёнок, — его голос стал низким, убаюкивающим, словно он говорил с испуганным животным. — Я уже всё решил. Уже приготовил для тебя место, где можно отпраздновать эту победу по-настоящему. Без звонков, без вопросов. Просто ты, твои эмоции… и моя благодарность за то зрелище, которое ты подарила.

Всё решил.

Эти слова осели внутри тяжёлым, двойным грузом. С одной стороны — щемящий укол. Он даже не спросил. Не поинтересовался, куда я хочу. Он просто… решил. Взял на себя право распоряжаться моим вечером, моим праздником, мной.

Но с другой стороны… какое облегчение.

Он снял с меня бремя решений. Сложное, мучительное бремя, под которым я прогибалась годами. Что сказать? Как поступить? Что подумают? Он взял его — легко, небрежно, как будто оно и правда было ничтожным. И оставил мне только одно — право чувствовать. Чувствовать эту дикую радость, эту боль, эту свободу. Он создал для неё безопасный контейнер — себя.

Я смотрела на его руки на руле — широкие, с чёткими сухожилиями, способные и на нежность, и на жестокость. Руки, которые только что отняли у меня телефон, а теперь обещали отнять все заботы. Это было страшно. Это было пьяняще.

— Всё… решил? — тихо переспросила я, и в голосе прозвучал не протест, а робкое любопытство.

Коул повернул голову, и его взгляд, тёплый и непроницаемый одновременно, скользнул по моему лицу.

— Всё, солнышко, — подтвердил он мягко. — От тебя сейчас требуется только одно. Расслабиться и позволить себе получить то, что ты заслужила. Доверишься мне?

Я кивнула. Всего один раз. Коротко. Окончательно.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему, и в этот момент выглядел почти мальчишкой, добившимся своего. Потом вернул взгляд на дорогу. Лес по бокам сомкнулся в сплошную тёмную стену. Мы ехали в неизвестность, которую он для меня приготовил. И странным образом, в этой капитуляции было больше силы, чем во всех моих прошлых попытках бороться. Потому что это был мой выбор — перестать бороться. Отдаться течению, которое было сильнее меня. И довериться тому, кто, казалось, знал течение это наизусть.

***

Особняк Коула произвел на меня... неоднозначное впечатление. Мы проехали по длинной, идеально прямой аллее, выстланной тёмным гравием, которая вывела нас к дому. Но домом это назать сложно, скорее это... крепость. Могущественная, тёмная, встроенная в саму гору, словно выросшей из скалы. Под покровом ночи он именно этим и завораживал — не уютом, а абсолютной, безжалостной силой.

Коул вышел из машины, обошёл капот и открыл мне дверь, протянув руку. Его ладонь была тёплой и сухой, пальцы уверенно обхватили мои, помогая выбраться.

— У вас... красивый и довольно пугающий особняк, Коул...

Наверное, это было грубо, но это была правда. В голове тут же зазвучал голос мамы: «Кейт, как ты можешь!», а Хлоя бы презрительно фыркнула. Но Коул лишь ласково посмеялся. Не обиделся. Не сделал вид, что не заметил. Его смех был низким, приятным, будто я сказала что-то не глупое, а проницательное.

— Спасибо, — сказал он, не отпуская мою руку. — «Пугающий» — это лучший комплимент, который он мог получить. Он должен внушать уважение. Даже... лёгкий трепет. Так гости ведут себя подобающе.

Он произнёс это спокойно, как констатацию факта. Это был не дом в обычном понимании. Это было продолжение его воли, воплощённое в камне и бетоне. Место, где правила устанавливал он, и где понятия «уют» или «гостеприимство» имели совсем иное, более жёсткое значение.

— И что же, — спросила я, всё ещё не сводя глаз с угрюмого фасада, — гости тут бывают часто?

Коул повёл меня к массивной дубовой двери с чёрной железной фурнитурой, его шаги по гравию были чёткими и уверенными.

— Избранные, — ответил он просто, и в его голосе прозвучала та же твёрдая интонация, что и раньше. — Те, кто понимает цену тишины и порядку.

Дверь бесшумно отворилась сама, как по волшебству, открывая просторный, холодный на вид холл. Внутри пахло старым деревом, кожей и чем-то ещё — чистотой, стерильной и безжизненной. Всё было безупречно: тёмный паркет, минималистичная мебель, несколько картин в строгих рамах на стенах. Ни пылинки, ни намёка на беспорядок.

Я робко, почти осторожно сделала несколько шагов по огромной гостиной. Пол под ногами был таким твёрдым и холодным. Всё вокруг было выдержано в холодных, глубоких тонах: угольно-серый, тёмный орех, чёрная сталь. Даже огромный камин на дальней стене, сложенный из чёрного мрамора, выглядел как декорация, а не источник тепла.

Наш особняк был чуть скромнее, но он хотя бы был... тёплым? Более-менее. Он все еще напоминал мне музей, но все же, отдаленно веел домашней аурой. Дом Коула же был обогрет, но всё равно озноб пробирал до кожи. Ни одной забытой книги, ни случайно брошенной на столе чашки. Ни одной семейной фотографии. Только... пустые фоторамки.

Я остановилась посередине комнаты, ощущая себя крошечным, чужеродным пятнышком в этой безупречной геометрии. И вдруг почувствовала на себе взгляд.

Коул стоял у входа в гостиную, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он наблюдал за мной. Не следил, а именно наблюдал — с тем же сосредоточенным, оценивающим интересом, с каким я рассматривала его дом.

— Нравится? — спросил он, и его голос, мягкий, но отчётливый, отозвался эхом в пустом пространстве.

Я повернулась к нему, и после пары секунд молчания... отрицательно помотала головой, сдерживая глупую ухмылку.

— Нет...

Слово повисло в стерильном воздухе, грубое и детское. Я ждала, что его лицо замрёт, что в глазах мелькнёт холод или раздражение — та самая реакция, которую я видел на лицах родителей или Хлои, когда я говорила не то, что от меня ждали.

Но вместо шока, вместо неприязни, Коул громко рассмеялся. Не короткой усмешкой, а искренним, глубоким смехом, который разлился по каменным стенам, наполнив пустоту живым, почти невероятным звуком.

— Ох, Кейт... — он вытер несуществующую слезу с уголка глаза, всё ещё смеясь. — Боже мой. Ты... я обожаю тебя. Искренность — это роскошь, которую здесь ещё никто не мог себе позволить.

Он сделал несколько шагов ко мне, и его смех сменился тёплой, сияющей улыбкой. Он не выглядел оскорблённым. Он выглядел... восхищённым. Как будто я только что преподнесла ему бесценный подарок.

— «Нет», — повторил он, и слово звучало на его языке как высшая похвала. — Никаких слащавых комплиментов. Никаких попыток угодить. Просто чистая, неприукрашенная правда. Знаешь, сколько людей приходило сюда и пыталось найти хоть что-то, за что можно уцепиться в своих лестных отзывах? Ты первая, у кого хватило смелости просто сказать «нет».

Он стоял теперь совсем близко, и его голубые глаза изучали моё лицо с таким интересом, будто я была самой увлекательной загадкой на свете.

— Этот дом не создан для того, чтобы нравиться, солнышко, — прошептал он, и его голос стал тихим, доверительным. — Он создан для того, чтобы быть. Как скала. Как закон природы. И то, что ты это видишь... то, что ты это чувствуешь и не боишься сказать... — он медленно покачал головой, и в его взгляде была неподдельная нежность, смешанная с чем-то более тёмным, более жадным. — Это доказывает, что я был прав. Ты не такая, как все. Ты настоящая.

Его слова обрушились на меня лавиной, смывая остатки смущения и страха. Вместо осуждения — принятие. Вместо насмешки — восхищение. Он не просто разрешил мне быть несогласной. Он возвёл моё «нет» в ранг доблести. И в этом был такой извращённый, пьянящий смысл, что у меня перехватило дыхание.

Я смотрела на него, на этого человека, который смеялся над моей грубостью и видел в ней силу, и чувствовала, как внутри что-то окончательно и бесповоротно смещается.

Он мягко надавил на мою поясницу, указывая к лестнице, и разбил своим голосом неловкую паузу.

— Иди, чемпионка, прими душ, а я приготовлю для тебя победный ужин. Всё, что нужно, в ванной есть.

Его прикосновение было твёрдым, направляющим, но не грубым. И это прозвучавшее слово — «чемпионка» — ударило теплом прямо в солнечное сплетение.

Я послушно сделала шаг, потом другой, поднимаясь по широкой мраморной лестнице.

Ванная комната, в которую я вошла, оказалась такой же огромной и пугающе чистой, как и всё остальное. Всё блестело: матовый мрамор, хром, огромное безрамочное зеркало. На полке, как он и сказал, лежало всё необходимое — плюшевые полотенца, зубная щётка в упаковке, даже маленький прозрачный флакон с гелем для душа с едва уловимым ароматом кедра и чего-то тёплого, пряного. Всё новое, нетронутое, будто ждало только меня.

Я сняла спортивную форму, и в зеркале мелькнуло моё отражение — бледная кожа, тёмные круги под глазами, ярко-алая ссадина на плече. Но в глазах... в глазах всё ещё тлели остатки того урагана. И странное спокойствие. Я включила воду.

Шум воды был единственным звуком, заглушающим гулкую тишину дома. Горячая вода смывала пот, пыль площадки, остатки адреналина. Я стояла, уставившись в кафельную стену, и чувствовала, как напряжение постепенно покидает мышцы, оставляя после себя приятную, глубокую усталость. И вместе с ней возвращалось осознание.

Я была в доме Коула Мерсера. Одна. Я отказалась ехать домой. Я сказала «нет» его особняку, и он... рассмеялся. Он готовил мне ужин. Этот факт был настолько нереальным, настолько выбивающимся из всей канвы моей жизни, что мозг отказывался его принимать целиком.Я не стала долго задерживаться. Выключила воду, подошла к зеркалу и аккуратно отлепила со лба намокший пластырь. В запотевшем отражении я видела не ту изможденную девушку, которая по привычке была готова свалиться без сил. Да, усталость была, но странная — приятная, будто каждая мышца благодарно ныла после честно выполненной работы. Я чувствовала себя… лёгкой. Вымытой изнутри и снаружи.

Рука автоматически потянулась туда, где обычно висела спортивная сумка. Пустота. Конечно. Я приехала с ним налегке, в порыве, не думая о сменной одежде. Глупо. По-детски.

Вот чёрт.

Я накинула на себя большое банное полотенце, плотно завернувшись, и осторожно выглянула с лестничного пролёта. Снизу доносился согревающий душу запах — что-то жарилось, пахло чесноком и травами, — и тихое, размеренное бормотание Коула. Он что-то напевал себе под нос.

Голос, когда я попыталась окликнуть его, снова стал тихим, зажатым, будто я просила чего-то неприличного.

— Коул… я могу…

Я сжала кулаки под полотенцем, злясь на себя. Нет, не так.

— Могу взять твою футболку?! — выпалила я громче, чем планировала, и звук моего голоса отдался эхом в пустом холле. — Мне нечего надеть!

Снизу на секунду воцарилась тишина, а затем донёсся его смешок — низкий, бархатный, полный какой-то тёплой, снисходительной усмешки.

— Говоришь, как будто ты уже моя жена, милая, — прозвучал его ответ, и от этих слов по моей коже побежали мурашки. — Возьми что-нибудь моё из спальни. Дверь прямо напротив.

Кровь прилила к щекам. Его тон был таким… обыденным. Как будто в том, что я сейчас, завернувшись в полотенце, пойду рыться в его гардеробе, не было ничего из ряда вон выходящего. Как будто это было естественным продолжением вечера.

***

— Выглядишь просто изумительно, — без тени сарказма сказал он, поставив передо мной тарелку.

Я сидела за огромным дубовым столом, с влажными тёмными волосами, без какого-либо макияжа, утонув в его огромной чёрной футболке. Ткань была мягкой, выстиранной, и пахла им — тем же кедром и чистым мужским теплом, что и в его гардеробной. Запах обволакивал меня, как невидимое объятие. Я поджала босые ноги на холодном стуле и молча наблюдала, как он ловко раскладывает ужин — стейк с розмарином, овощи-гриль, соус, от которого щекотало в носу.

Он двигался на кухне с той же уверенной экономией движений, что и везде. Не суетился. Каждое действие было выверенным, точным. Я смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под тонкой тканью рубашки с закатанными рукавами, и чувствовала, как внутри меня разгорается странная, тихая уверенность. Не та воинственная эйфория после игры, а что-то более глубокое и спокойное. Право на существование. Здесь и сейчас.

— Я почти уверена, — сказала я, подперев подбородок ладонью, — что вы ни разу не готовили ужин для Хлои или Дэниела.

Голос звучал ровно, почти задумчиво. Не упрёк, а просто констатация гипотезы.

Коул не обернулся сразу. Он аккуратно положил щипцы, вытер руки полотенцем и только потом медленно повернулся, облокотившись о столешницу. Его голубые глаза изучали меня с тем же мягким, одобрительным интересом.

— Ты права, — признал он просто. — Не готовил. Да они и не нуждались бы в этом. У твоей сестры, я уверен, давно составлен график ужинов с нужными людьми. А брат… — он слегка пожал плечами, — думаю, его больше интересуют другие способы заполнить вечер. Они… самодостаточны. В своём роде.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по мне, по непомерно большому вырезу футболки, оголившему мое плечо, по моим босым ногам.

— А ты, солнышко, — продолжил он тише, — пришла с пустыми руками. Без плана. Просто как есть. Усталая, победившая, нуждающаяся в простых вещах. В горячей воде. В чистой одежде. В тишине. И в том, чтобы кто-то накормил тебя после долгого дня. — Он оттолкнулся от столешницы и подошёл к столу, заняв место напротив. — Это гораздо честнее. И, скажу по секрету, гораздо приятнее для того, кто готовит.

Он протянул руку через стол и легонько провёл костяшками пальцев по моей щеке, там, где не было ссадины. Жест был поразительно нежным.

— Так что да, Кейт. Это первый и пока единственный победный ужин, который я готовил в этом доме. И он твой.

Пока он гладил мою щеку, я окончательно растаяла. Внутри не осталось ни острых углов, ни привычной тревожной настороженности. Была лишь глубокая, почти болезненная уверенность, прозвучавшая в голове с неопровержимой ясностью: это не просто «друг семьи». Он как… как отец. И как влюблённый мужчина. Обе роли сплелись в нём воедино, создавая невыносимо притягательное, абсолютное противоречие.

Когда он отстранился, сердце болезненно сжалось. Опустошение, снова. Резкое, как обрыв в темноту. Его внезапная близость, этот первобытный жест — всё это было слишком, и теперь его отсутствие оставляло за собой вакуум, в котором снова зашевелилась старая, знакомая тоска.

И он будто почувствовал это. Не взглядом, не словом — каким-то животным, мгновенным чутьём.

— Не бойся, — сказал он, и его голос был уже не хриплым от волнения, а низким, бархатным, обволакивающим. Он не отодвинулся дальше. Наоборот, его рука снова легла на стол, его пальцы совсем близко коснулись моих. — Я весь твой на этот вечер. Каждая минута. Здесь нет никого, кроме нас. Ни расписаний, ни долгов, ни прошлого. Только эта победа. И то, что мы с ней сделаем.

Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и его взгляд был не диким, а сосредоточенным. Как будто он брал на себя ответственность не только за ужин, но и за моё внезапное смятение. Забирал его у меня.

— Теперь ешь, чемпионка, — он кивнул в сторону моей тарелки, и в его улыбке снова появилась та самая, опасная и тёплая усмешка. — Пока не остыло. А я пока расскажу тебе историю про один совершенно идиотский прыжок, который я совершил лет двадцать назад… кончилось всё, скажу я тебе, гораздо хуже, чем шишкой на лбу.

Он начал говорить — лёгким, почти беспечным тоном, подмигивая, жестикулируя вилкой. И это было так… нормально. Так по-человечески. Он намеренно создавал мостик обратно, к простому, почти дружескому общению, давая мне время прийти в себя, но при этом не отпуская ни на миллиметр — оставаясь «весь твой». Контролируя не только пространство, но и темп, и настроение. Даря безопасность, которая была такой же головокружительной и неоднозначной, как и всё остальное в нём.

Постепенно монолог Коула становился каким-то отдаленным. Я сделала глоток воды. Она была прохладной, с едва уловимым металлическим привкусом на языке. Через пару минут тепло начало растекаться по жилам, но это было не то приятное расслабление после душа.

— Устала? — его голос прозвучал прямо у меня в ухе, хотя он всё ещё сидел напротив.

class="book">Я вздрогнула. Я не слышала, как он встал и подошёл. Он стоял теперь рядом, слегка наклонившись, и его лицо было слишком близко. Его глаза сканировали моё лицо, будто считывая показания.

— Всё плывёт, — пробормотала я, и язык казался чужим, непослушным.

— Естественная реакция, — отозвался он, и его рука легла мне на лоб, как будто проверяя температуру. Его пальцы были прохладными. — Шок, адреналин, падение. Ты перенапряглась. Нужно отдохнуть.

Он взял меня под локоть и помог встать. Пол ушёл из-под ног. Я едва удержала равновесие, ухватившись за его руку. Он не просто поддерживал — он держал. Его хватка была стальной, не оставляющей возможности вырваться, даже если бы у меня были силы.

— Спокойно, я тебя не отпущу, — прошептал он, и его губы коснулись моей щеки. Жест был стремительным, влажным, больше похожим на метку, чем на поцелуй.

Он повёл меня, но не в гостиную. Он повёл меня обратно, мимо лестницы, в сторону другого крыла дома — туда, где не горел свет. Мои ноги заплетались, я спотыкалась о собственные ступни. Он нёс почти весь мой вес легко, без усилий, и от этой жуткой, животной силы по спине пробежал ледяной пот.

— Ко… Коул, куда… — я попыталась протестовать, но голос был слабым, прерывистым.

— Тише, солнышко, — он прижал меня к себе, его рука сжимала мой бок так, что стало больно дышать. — Всё хорошо. Я позабочусь. Ты в безопасности. Просто доверься мне.

Его слова звучали как заклинание, монотонно, убаюкивающе, но в них не было утешения. Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть, куда мы идём, но он мягко, но неумолимо прижал моё лицо к своему плечу. Я могла только чувствовать: холодный воздух нового коридора, запах старой пыли и чего-то ещё… медицинского, сладковатого. Как в кабинете у стоматолога.

Он остановился перед дверью. Не массивной дубовой, а лёгкой, белой, с маленьким окошком наверху. Щёлкнул замок. Он толкнул дверь, и мы вошли.

Комната была маленькой, почти пустой. В центре — кушетка с клеёнкой. Медицинский столик с лотком. Полка с пузырьками и коробками. И окно с решёткой, через которое падал тусклый свет уличного фонаря.

Это была не спальня. Это было что-то вроде… изолятора. Или процедурной.

Всё остаточное тепло от воды, от ужина, от его слов испарилось, сменившись леденящим, пронзительным ужасом. Химическая вата в голове вдруг пронзилась острой, кристально ясной мыслью.

Это неправильно. Это совсем неправильно.

Я попыталась отстраниться, вырваться, но мои мышцы не слушались. Я была тряпичной куклой в его руках.

— Нет, — хрипло выдохнула я. — Пожалуйста…

— Тс-с-с, — он прижал палец к моим губам, заглушая протест. Его лицо в полумраке было серьёзным, почти скорбным. — Тебе нужен покой, Кейт. Настоящий, глубокий покой. И я дам его тебе. Я обещал позаботиться. И я сдерживаю обещание. Всегда.

Он подвёл меня к кушетке. Его движения были методичными, точными. Как у хирурга, готовящего пациента к операции. Он усадил меня, и его руки на моих плечах были тяжёлыми, как гири.

— Ложись, — сказал он тихо, и в его голосе не было места для обсуждений.

Я посмотрела в его глаза — голубые, ясные, и всё тепло, всё подобие заботы, что светилось в них за ужином, будто вымерло разом. Осталась лишь плоская, холодная поверхность. Не пустота, а нечто хуже — полная концентрация, от которой кровь стыла в жилах. Он больше не играл. Не убеждал. Он просто смотрел на меня, как на задачу, которую предстоит решить.

И затем, пока этот взгляд пригвождал меня к месту, пока я застыла в параличе между ужасом и химическим туманом в голове, я услышала звук. Не громкий, не грубый. Почти деликатный.

Это был лёгкий, скользящий шуршащий звук — совсем не похожий на металлический щелчок замка или звяканье инструментов.

Это был звук расстёгиваемого ремня.

Неуверенный, нежный, будто он делал это не спеша, одной рукой, не отрывая от меня этого ледяного, изучающего взгляда. И в этой обыденности, в этой тихой, бытовой детали на фоне его абсолютно бесчеловечного выражения, крылся такой невыразимый, леденящий душу ужас, что мир сузился до этой одной точки.

До этого звука. И до понимания, что сейчас начнётся то, после чего ничего уже не будет прежним.

ГЛАВА 25. ЧИСТОТА

Коул

«Самый страшный грех часто начинается с ощущения святости совершаемого.»

— Джон Арден.

Холодный свет операционной лампы выбеливал её кожу до фарфоровой хрупкости, превращая живую плоть в идеальный объект. Я смотрел на неё, на мою Кейт, распростертую на гинекологическом кресле с мягкими, но неумолимыми фиксаторами на запястьях и лодыжках – для её же безопасности, разумеется, чтобы не упала во сне. Моя футболка на ней, была задрана до самого низа грудной клетки, обнажая плоский живот и тот изгиб таза, который с биологической точки зрения был создан для одного. Под тканью не было ровным счётом ничего. Это открытие, сделанное мной минуту назад, всё ещё жгло сознание кислотным восторгом. Она пришла ко мне пустая. Готовая. Даже не подозревая об этом. Хорошая, чистая девочка.

Воздух в стерильной комнате пахнет антисептиком и чем-то ещё — её собственным, тёплым, сладковатым запахом, который пробивается сквозь химическую чистоту. Этот контраст сводит с ума. Я стоял над ней, и моё тело, предательское и требовательное, откликалось на эту картину первобытной, унизительной яростью. Член, тугой и болезненный, будто налитый свинцом, отчаянно пульсировал в тесном пространстве брюк, требуя немедленного, грубого присвоения. Но я сжал кулаки до хруста в костяшках, впиваясь ногтями в ладони. Боль была якорем. Я не стану животным. Не здесь. Не сейчас. Это — таинство.

Моя рука нащупала в кармане ткань. Её трусики. Маленькие, ничтожные, пропитанные историей сегодняшнего дня — потом, адреналином, пылью площадки, её страхом перед прыжком и липким ужасом падения. Они были материальным свидетельством её старой, грязной жизни.

Я опустился на вращающийся табурет перед креслом, и моя рука сама потянулась к ширинке. Освободив себя, я обхватил член, уже липкий от предсеменной жидкости, и сдавленное рычание вырвалось из моей груди. Другая рука, всё ещё сжимая её белье, прижала эту влажную, пахнущую ею ткань к носу и рту.

— Вот… вот так… — я задыхался, двигая кулаком вдоль всей длины, грубо, без изысков, глядя на то, что было передо мной. — Блядь, Кейт… ты даже не знаешь… не знаешь, какую святую грязь ты принесла в мой дом…

Я не сводил глаз с её лона. Свет лампы отражался в каплях прозрачной смазки, выделявшейся из её неподвижного, безвольного тела. Её плоть реагировала, даже когда разум отключён. Готовилась. Это было прекрасно.

Я бросил тряпку, уже не в силах терпеть. Обеими руками я раздвинул её половые губы, обнажив розовую, блестящую плоть. И тогда я приник к ней ртом.

Это не было лаской. Это был акт поглощения, исследования, опознавания своей собственности на вкус. Я водил языком по каждой складке, вылизывал её сок, впитывая её чистый, незамутнённый химией вкус, солоноватый и сладковатый одновременно. Я сосал её клитор, пока челюсти не свела судорога, я вгонял язык глубже, пытаясь проникнуть в самую суть, выскрести, вылизать начисто, пометить каждую клеточку своим слюнями.

Всё это время моя рука яростно работала между моих же ног, ритм дрочки совпадал с ударами сердца, отдававшимися в висках оглушительным гулом. Мир сузился до этого треугольника: её беззащитное тело, мои жадные губы и моя кулак, сжимающий мою же плоть в последнем, унизительном и всепоглощающем усилии обладания.

— Кончаю… — хрипло простонал я в её кожу. — Кончаю на тебя… моя… моя девочка…— хрипло простонал я в её кожу.

Опустошение длилось мгновение. Его тут же сменила новая, острая волна одержимости. Я встал и подошёл к её лицу. Безмятежному. Чистому. Это требовало исправления.

Она лежала, слегка запрокинув голову, губы приоткрыты в беззвучном вздохе. Я обхватил свой ещё пульсирующий член и выжал из него густые капли прямо ей на губы. Они скатились по подбородку, растеклись по щеке, затекли в складку у носа. Несколько капель упало на веки. Прекрасная. Помеченная. Осквернённая и вознесённая.

Я отпустил себя, позволяя увянуть, и глубоко выдохнул. Вкус её был у меня во рту, запах нас обоих — в ноздрях. Я посмотрел на палец, испачканный смесью её смазки и моей спермы, и медленно поднёс его к её приоткрытым губам. Аккуратно, как причастие, протолкнул палец ей в рот, размазав липкую субстанцию по языку.

— Боже, — прошептал я, голос сорвался. — Я сейчас расплачусь.

В груди сжалось что-то горячее и болезненное, подступив к горлу. Слишком чисто. Слишком правильно. Слишком моё.

— Звал?

Голос сзади был обыденным, низким, без интонации. Без стука, без предупреждения.

Я не обернулся. Продолжал смотреть на Кейт, на своё семя на её лице.

— Угу, — хрипло отозвался я, вынимая палец из её рта. Облизал его и медленно повернулся.

Кертис стоял в дверях, его фигура заполняла проём. Лицо, изрезанное шрамом, было пустым. Его глаза, холодные и тяжёлые, провели быстрый, безошибочный маршрут: мои запачканные брюки, мои руки, затем — Кейт. Её испачканное лицо. Раздетое, зафиксированное тело. Следы моих пальцев на её коже. Мне не нужно было ничего объяснять. Его взгляд, как сканер, считал всю картину целиком за долю секунды.

— Блять, Коул... — вырвалось у него, но это не был вопрос или осуждение. Это был низкий, уставший выдох, полный того самого старого, гнетущего знания. Знания о том, на что я способен. И о том, что он уже здесь, а значит, снова в этом участвует.

Он не стал ждать ответа. Не стал читать нотаций. Его лицо снова стало непроницаемым. Он просто двинулся к умывальнику, обработал руки, с характерным щелчком натянул стерильные перчатки и уже через мгновение склонился над ней, начав первичный, беглый осмотр — проверяя пульс, зрачки, состояние кожи. Его движения были быстрыми, точными, абсолютно профессиональными и бездушными. Он делал свою работу.

Он начал с ее тела, задрав футболку так высоко, что обнажил всю грудь и живот. Его движения были быстрыми, выверенными, но когда его взгляд скользнул мимо её тела к её лицу, он замер. Его лицо, обычно каменное, исказила гримаса чистого, глубокого отвращения.

— Фу, нахуй... — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, насыщенным такой глубокой, органической брезгливостью, что это кольнуло меня даже сквозь моё опьянение. — Протри ей лицо. Я зарекся, что не буду больше в жизни трогать твою сперму. Даже в перчатках!

Он отвернулся, но не для того, чтобы взять инструмент. Он стоял, сжав кулаки, и его плечи дёргались от подавленной тошноты. Когда он заговорил снова, слова вылетали тихо, сдавленно, будто их вытаскивали клещами из самой тёмной ямы памяти.

— Мне хватило на всю жизнь, когда ты решил трахнуть тот полуразложившийся труп Сары в Кабуле, а мне потом пришлось выскабливать из неё твоё «достояние» и жечь всё дотла, чтобы твоего ДНК не нашли в комиссии. До сих пор этот запах гнилой плоти и хлорки мне снится. Так что убери свою плоть с её лица. Сейчас.

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Даже для меня, привыкшего ко всем его тёмным углам, это было жестоким, слишком откровенным напоминанием. Сара. Да, было дело. Та самая «ошибка», что чуть не стоила нам всего. И он, мой брат, моя правая рука, мой личный гробовщик, вычистил тогда последствия моего помешательства. Как всегда.

На секунду его отвращение, такое живое и старое, пробило броню моей эйфории. Я посмотрел на Кейт, на своё семя, засыхающее на её щеке, и внезапно увидел не символ обладания, а именно то, о чём он сказал — грязь. Пятно. На ней.

— Чувствительный ты у меня, — пробурчал я, но всё же взял влажную салфетку. Я подошёл к Кейт и стал вытирать сперму с её щеки, губ, век. Делал это медленно, почти нежно, снимая с неё последние следы моего минутного животного ослепления. — Видишь? Чисто. Как новенькая. Твои священные перчатки в безопасности.

Я выбросил салфетку и повернулся к нему. Его лицо всё ещё было искажено. Но теперь в его глазах, помимо брезгливости, читалось что-то ещё — предостережение. Не словесное, а глубинное. Напоминание о той цене, которую он уже платил за мои «увлечения». И о том, что эта, новая, может потребовать от него ещё большего.

Я кивнул, как будто принимая это негласное условие.

— Осматривай. И забудь про Сару. Это другое. Она живая. И она... особенная.

Он тяжело выдохнул, некоторое время молча смотрел на меня, а потом, безмолвно, всё же надел новые перчатки и подошёл к креслу, чтобы продолжить работу. Но напряжение в воздухе не исчезло. Оно висело между нами, как призрак той самой сожжённой в печи девочки.

— Ну что, доктор? Годная? — спросил я, возвращая нас к делу.

Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились под тяжестью неизбежности.

— Анатомически в норме. Для её параметров всё… функционально. Царапину зашью. — Он сделал паузу, и следующую фразу выдавил наружу, как признание в соучастии.

Затем он добавил то, от чего меня парализовало.

— Только похоже... она невинна. Определить это наверняка нельзя, но такое чувство, что гимен не поврежден. Всё выглядит... нетронутым.

Гул в ушах заглушил всё — тиканье часов, собственное дыхание. Я уставился на него, потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на неё. На её спящее лицо. На её тело, всё ещё распростёртое на кресле.

Невинна.

Слово прозвучало не как медицинский термин. Оно прозвучало как гонг, отозвавшийся в каждой пустой зале моего существа. Это было не просто отсутствие опыта. Это было... совершенство. Абсолютная, нетронутая чистота. Та самая, которую я искал, но уже почти не надеялся найти в этом прогнившем мире.

Внезапно всё обрело новый, ослепительный смысл. Её тревожность, её отстранённость, её неумение постоять за себя — это были не недостатки. Это были стены. Стены, охранявшие сокровище. И она принесла его мне. Доверчиво, сама того не зная.

Во рту пересохло. Сердце забилось с такой силой, что я почувствовал его удары в висках. Это было больше, чем я мог себе представить. Больше, чем я смел надеяться.

Я заставил себя сделать шаг к нему. Голос, когда я заговорил, был чужим, натянутым от сдерживаемой бури внутри.

— Ты... уверен? — спросил я, и это был не вызов. Это была мольба о подтверждении чуда.

Кертис смотрел на меня, и в его усталых глазах промелькнуло что-то вроде... жалости. Не к ней. Ко мне.

— На сто процентов без её согласия и аппаратуры — нет. Но признаки... да. Всё указывает на это. — Он отвернулся, снова потянувшись к инструментам, чтобы начать накладывать швы на лоб. — Поздравляю, Коул. Ты нашёл единорога.

Пока я погружался в водоворот собственных мыслей, пытаясь ухватиться за хоть какую-то опору в этом новом, головокружительном знании, Кертис заканчивал свою работу. Его движения стали механическими, отточенными годами практики, и я смутно осознавал, как он накладывает последние, невидимые швы на её лбу, превращая окровавленную царапину в аккуратную медицинскую метку.

— Керт... Керт... — мои слова были скорее бессвязным шёпотом, обращённым в пустоту, попыткой выговорить наружу тот хаос из благоговейного ужаса и ликования, что бушевал у меня внутри. — Блять, блять... Это же... У меня это в голове никак не укладывается.

Но он уже перестал меня слышать, отгородившись той самой профессиональной холодностью, которую я в нём так ценил и в данный момент ненавидел. Его телефон, лежавший на инструментальном столике, завибрировал, издав короткий, настойчивый звук. Он взглянул на экран, и всё его существо, и без того напряжённое, словно сжалось в один болезненный комок. Его лицо, обычно являвшее собой маску вынужденного спокойствия, посерело, став на мгновение почти прозрачным от какого-то внутреннего удара. Не говоря ни слова, он порывисто сдернул стерильные перчатки, швырнул их в жёлтый контейнер для опасных отходов и начал с нехарактерной, почти панической поспешностью скидывать халат, сбрасывая с себя всю эту отвратительную для него процедуру вместе с одеждой.

— Чёрт, Коул, я закончил, — его голос прозвучал резко, сдавленно, будто ему не хватало воздуха. — Всё зашито, обработано. Препараты для седации оставил на столе в коридоре, дозировку и график написал на листке. Мне нужно ехать. Срочно.

Я едва воспринимал его слова, моё сознание всё ещё цеплялось за одно-единственное, невероятное слово, звучавшее в голове навязчивым звоном. Невинна. Я лишь машинально махнул ему рукой в сторону двери, даже не повернув головы, всем своим существом продолжая вглядываться в её спящие черты.

— Угу, — буркнул я куда-то в пространство, мой взгляд прилип к её лицу, очищенному теперь от следов моего минутного животного ослепления и отмеченному лишь тонкой, хирургически точной линией. И уже когда его шаги, тяжёлые и быстрые, начали удаляться по гулкому коридору, я бросил ему вдогонку фразу, не повышая голоса, но выговаривая каждое слово с ледяной, не терпящей возражений чёткостью: — Только имей в виду, послезавтра у тебя вылет в Эфиопию, там нужно сопроводить конвой с грузом, я лично не могу отлучиться. А в университете для всех, естественно, у тебя будет значиться научная конференция. Не подведи нас, профессор.

И тогда я остался наедине с ней. С моим нетронутым сокровищем, чья ценность только что возросла до небес. Первоначальный шок, подобно отступающей волне, начал рассеиваться, и на его место медленно, но неумолимо стала прибывать новая волна — тихая, кристально ясная и всепоглощающая решимость. Всё изменилось. Каждый следующий шаг должен был быть выверен до миллиметра, ибо ставки в игре, которую я затеял, взлетели до небес.

Я осторожно подошёл к креслу, мои пальцы, ещё минуту назад дрожавшие от волнения, теперь действовали с нежной, почти отеческой точностью, расстёгивая мягкие, но надёжные фиксаторы на её запястьях и щиколотках. Затем я бережно, как бесценную реликвию, поднял её на руки. Она была невесомой в своей беспомощности, хрупкой и в то же время невероятно значимой. Я не понёс её в ту комнату, что приготовил изначально — нет, эта комната уже не подходила, она была недостаточно хороша. Я направился в свою собственную спальню, в самое сердце моей крепости, где воздух был пропитан моим запахом и где царил абсолютный, контролируемый мною порядок.

Уложив её под тяжёлое шёлковое одеяло, я опустился на край кровати и просто смотрел. Следил за ритмичным, медленным подъёмом её груди, за малейшим движением ресниц на бледных щеках, за той тонкой нитью шва на её лбу, который теперь был не просто следом травмы, а знаком её перехода, её посвящения. Моя будущая жена. Совершенная. Нетронутая. Моя. И план, который зрел у меня в голове, обрастая новыми, ещё более изощрёнными деталями, уже не был просто планом обладания. Теперь это был план сохранения, защиты и возведения на пьедестал, с которого никто и никогда не сможет её свергнуть.

ГЛАВА 26. "ПОСЛУШНАЯ" ДЕВОЧКА

Джессика

«Иногда мы принимаем за страсть то, что на самом деле является старым, невылеченным страхом, наряженным в кружева навязчивой идеи.»

— Аноним.

Шум в доме Мии обрушился на меня тяжёлой, липкой волной — смех, ор, грохочущий бас, звон разбитого стекла. Победа. Мы должны были ликовать. Я сидела, зажатая между колонкой и окном, с тёплым стаканчиком колы в руке, и изображала на лице правильную гримасу: уголки губ вверх, брови расслаблены. Внутри была одна сплошная белая дрожь, как после ледяного душа.

Мои мысли не здесь. Они там, в гулком полумраке пустого коридора у спортзала. Там, где я сейчас и нахожусь по-настоящему.

«— Майер, чтобы я больше не видел такого поведения!»

Этот голос. Он режет память не словами, а тембром. Низкий, сдавленный, с рваными краями — голос человека, который привык отдавать приказы, а не отчитывать студенток. И в нём — не раздражение. Ярость. Такая густая и настоящая, что я до сих пор чувствую её вкус на языке — горький, как полынь.

Я прижалась спиной к стене тогда. Не от страха, нет. От шока. Шока от того, что я это вызвала. Что я заставила эту каменную глыбу, этого «мистера Ричардсона», треснуть.

Он стоял передо мной, заслоняя весь свет, и казался вдвое больше. Его шрам в полутьме не был шрамом — это была трещина в броне, из которой сочилось что-то дикое и опасное. И глаза… Боже, глаза. Не стальные. Раскалённые. В них бушевал неконтролируемый шторм, и в самой его сердцевине я увидела это — чистый, животный ужас. Он боялся. Я была в этом уверена.

«Ты кто такая, чтобы вмешиваться в разговор?!»

— У, капитанша, похоже, уже напилась, — Софи врезалась в моё поле зрения, её лицо расплылось в пьяной ухмылке.

Я моргнула, пытаясь силой воли выдернуть себя из того холодного, гулкого коридора и впихнуть обратно в эту душную, трещащую по швам от криков комнату. Воздух здесь пах перегаром, потом и дешёвым дезодорантом — полная противоположность тому чистому, горькому запаху, что до сих пор стоял у меня в ноздрях.

— Ещё нет, — ответила я, и мой голос прозвучал странно ровно, как будто его отчеканил кто-то другой. — Просто думаю.

— О чём это наша железная леди может думать в такой шикарный вечер? — Софи плюхнулась рядом, её дыхание пахло текилой. — О призе? О мальчиках? О том красавчике, что увёл нашу Кейт?

— Че? — вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я хотела.

Мия громко захохотала в унисон с другими девчонками, её смех был влажным и немного гнусным. Она плюхнулась рядом со мной на диван, притянув к себе бутылку сидра, и обняла за плечи, пахнущее сладким алкоголем и ванильным парфюмом.

— Ой, да брось, Джес, ты ж сама его видела! — прошипела она мне на ухо, хотя кричала на всю комнату. — Белобрысый, огромный, как скала! Глаза-то ледяные, а? Кейт, похоже, та ещё тёмная лошадка. Какой-то взрослый мужик, и сразу после игры — хвать, и увез. Небось, свой «победный» приз уже получает где-нибудь в шикарном номере.

Мия, шатаясь под рваные ритмы музыки, поднялась с дивана. Она наклонилась вперёд, упершись руками в колени, приняв позу, не оставлявшую сомнений в её намёке. Софи, хихикая, встала сзади нее и начала делать нарочито грубые, утрированные толчковые движения, воссоздавая похабную пантомиму того, как, по их мнению, «развлекается» Кейт. Смех девчонок снова залил комнату, густой и неумный. Они переговаривались, перекрикивая музыку, выкрикивая обрывки фраз: «…а я говорю, он на неё ещё на трибунах смотрел как…», «…представляю, какой у него…».

Я сидела, сжимая стаканчик, пока пластик не затрещал. Их хохот и эти тупые домыслы резали не просто слух. Они резали что-то внутри, как наждак по стеклу. Потому что в этой пошлости была какая-то своя, уродливая правда. Но не вся.

— С чего это вы взяли, что они трахаются? — мой голос прозвучал резко, отрывисто, перебив общий гвалт.

Все взгляды устремились на меня. Мия выпрямилась, её пьяное лицо выражало глупое удивление.

— Не тупи, — фыркнула Софи. — Мужик, машина, ночь после победы… Какие ещё нужны доказательства?

— Именно, — подхватила Мия, снова сев рядом. — Я же видела, как он её ждал. Не просто ждал — стоял как столб. Не улыбался, не болтал по телефону. Просто стоял и смотрел на дверь, за которой она была. Ждал, когда мышка выскочит. А когда она вышла… — Мия сделала драматическую паузу, — он даже шаг навстречу сделал. И руку ей на плечо положил. Не обнял. Положил. Как хозяин поводок надевает. И она не дёрнулась.

— Пф. если б меня такой мужик встречал, я бы сама на себя поводок надела! — воскликнула Рэйна, выпивая остатки алкоголя на дне.

Они снова засмеялись, но их слова теперь били в одну точку. «Хозяин». «Поводок». «Ждала этого». Они видели внешнюю картинку и натянули на неё свою пошлую версию. А я видела то, что было рядом с этой картинкой. Видела Кертиса. Видела, как он сжался, когда этот мужчина появился. Как его взгляд, обычно рассеянный, стал острым. Как потом, в коридоре, он шипел на меня, а в его глазах бушевала не просто злость — паника за неё.

— Может, он просто друг семьи, — пробормотала я, но уже без веры в голосе. — Ответственный взрослый.

— Ответственный взрослый не смотрит на двадцатилетнюю девчонку так, будто решил, где они будут жить, — цинично парировала Мия, делая глоток из бутылки. — От него же веет вайбом — «я тебя уже купил, просто ещё не распаковал».

Её слова, грубые и точные, как удар ножом, вонзились в самое сердце моей тревоги, но та уже успела переплавиться во что-то более сложное и едкое — в ядовитую, разъедающую изнутри ревность. Потому что да, Кертис, судя по всему, искренне волновался за неё — эта неконтролируемая паника на его обычно каменном лице была слишком настоящей, чтобы быть простой профессиональной обеспокоенностью. Она для него явно была больше, чем просто пациентка из университетского списка. А я? Я оставалась всего лишь помехой, назойливым фактором, которого можно было грубо отшвырнуть в сторону и оставить на память лишь несколько синеватых отпечатков на коже.

Я машинально провела пальцами по внутренней стороне локтя, где его пальцы впились в меня тогда с такой силой, что казалось, сломят кость. Синяки уже поблекли, почти исчезли, но ощущение — это странное, болезненное и при этом невероятно живое доказательство его присутствия, его физического воздействия — оставалось, как клеймо. Оно связывало меня с ним куда прочнее, чем любое слово, которое он мог сказать.

И эта связь, эта метка на моей коже, с неумолимой ясностью вызывала в памяти образы из той самой книги, которую я проглатывала украдкой, сгорая от стыда и странного возбуждения. Тот вымышленный монстр, Дерек, сначала просто следил за героиней, а потом тоже оставлял на ее теле следы — не любовные укусы, а знаки собственности, ярости, одержимости, которые она ненавидела и которым втайне предавалась. Я читала и чувствовала жгучую неловкость, потому что где-то в самых тёмных уголках сознания понимала притягательность этого абсолютного, пусть и ужасающего, поглощения.

И теперь он, Кертис Ричардсон, вполне реальный человек с дипломом психолога и пустым взглядом, невольно повторил этот жест. Не из страсти. Из гнева. Из паники. Чтобы отстранить, устранить, заставить замолчать. Но результат был тем же — на моей коже остался его след. И в этом следе, в его чрезмерной, неконтролируемой силе, я с ужасом и ликованием читала ту же истину: я его задела. Не как студентка, не как посторонняя. Я вторглась в его пространство, в его тайну, в его искажённые чувства к Кейт, и он отреагировал не отстранённо, а по-звериному, по-настоящему.

Значит, между нами теперь существовала эта уродливая, извилистая нить. И пока остальные праздновали победу на площадке, моей настоящей победой становилось это открытие. Чтобы держаться за эту нить, чтобы тянуть её на себя, заставляя его снова и снова оборачиваться в мою сторону — даже с ненавистью, даже со злостью, — мне нужно было идти туда, куда он так отчаянно не пускал.

***

Вкус водки обжигал горло, но не мог заглушить ход мыслей, ставших навязчивыми и всепоглощающими. Каждая ночь, с того самого момента, как я осознала эту одержимость, превращалась в пытку. Ни мастурбация под тусклый свет ночника, ни дорогие, бесчувственные игрушки из силикона не приносили облегчения. Они были просто действиями, механическими и пустыми, неспособными дотянуться до того лихорадочного напряжения, что сковало меня изнутри. Я никогда раньше не желала мужчину с такой голой, необузданной страстью, которая была больше похожа на болезнь. Желала его тело, его реакцию — любую, кроме этого ледяного безразличия. Желала снова увидеть ту трещину в его броне, которую мне удалось проделать, и в эту трещину влезть, чтобы разорвать его изнутри, заставить увидеть, почувствовать, заметить.

— Ебать, ну и отстойно у вас тут, — раздался грубый, знакомый голос из прихожей, перекрывая музыку.

— О, dios, нет! Ты что тут забыл, cabron?! — взвизгнула Мия, но её попытка выдать возмущение прозвучала фальшиво и слишком уж оживлённо.

Дэниел, игнорируя всех, прошёл через комнату, его глаза сразу зацепились за Мию, которая, пьяная и развязная, на этот раз не отворачивалась, а смотрела на него с ленивым, заинтересованным вызовом. Они застыли в этом немом обмене взглядами — он, накуренный и разгорячённый, она, пьяная и доступная. Сегодня, под воздействием алкоголя и всеобщего развала границ, эта их игра висела на волоске.

— О, dios, да! Моя испанская богиня, — раскатисто повторил он, и его шатающаяся походка привела его прямо к ней. Он попытался обнять её за талию, и на этот раз Мия не вывернулась. Она лишь закинула голову и фыркнула, но её рука не оттолкнула его.— Как я мог не поздравить мою самую любимую волейболистку?!

— Поздравления приняты, солдат, — протянула она, и её голос звучал игриво. — А теперь угощай, если пришёл.

Теперь тусовка приобрела новую, густую атмосферу. Народу стало больше, мужская компания разбавила наш девичник, и воздух теперь был насыщен сладковатым, тяжёлым запахом марихуаны. Рядом со мной на диване сидел Дэниел, его движения стали плавными и замедленными, а на его коленях, свернувшись калачиком, лежала Мия. Её глаза были закрыты, дыхание ровное — она либо засыпала, либо просто отдавалась кайфу, позволив своему телу обмякнуть на нём. Завтра, когда она протрезвеет, на неё нахлынет стыд и ужас, и она снова будет его панически избегать. Но мне нравилось в Дэниеле одно — хоть он и был придурком, но никогда бы не тронул её против воли. В его глупой, настойчивой влюблённости была какая-то своя, грубая честность.

— А где моя звёздочка-либеро? — протянул он, его голос стал хриплым и расслабленным. — Я хотел прийти, но блядь, выписали наряд вне очереди. Весь вечер проворонил.

Он передавал мне косяк, и я, после секундного колебания, всё же взяла его. Мне нужно было хоть как-то заглушить этот невыносимый, сводящий с ума зуд под кожей, это напряжение в низу живота, которое ничто не могло унять. Я затянулась, и дым, едкий и горьковатый, заполнил лёгкие. На мгновение мир поплыл, стал мягче, но тревога, как острый гвоздь, так и осталась вбитой в сознание.

Я выдохнула, передавая косяк обратно, и повернулась к нему. Его лицо в полумраке казалось размытым, но в глазах ещё теплилась какая-то смутная озабоченность.

— Ты… не знаешь, где она? — спросила я, и мой голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды.

Он медленно покачал головой, его пальцы машинально гладили волосы Мии.

— Нет. Писала что-то утром про волнение перед игрой. А потом… тишина. Думал, с вами тусуется. — Он прищурился, пытаясь сфокусироваться на мне. — А что? Что-то не так?

Его вопрос, такой простой и прямой, обрушился на меня всей своей тяжестью. Слова вертелись на языке, горькие и тяжёлые, но я выдохнула их одним скучным, почти равнодушным предложением, будто констатируя погоду.

— Её увез какой-то мужик. И всё.

Я снова потянулась за косяком, который он теперь держал в двух пальцах, и затянулась снова, глубже, пытаясь этим горьким дымом заполнить ту внезапную пустоту, что зияла внутри после этих слов. Произнести их вслух было странно — они звучали одновременно и банально, и окончательно, как приговор. Не «она ушла», не «её подвезли». Увезли.

Дэниел замер. Его расслабленное, затуманенное лицо медленно начало менять выражение. Сначала простое непонимание, будто его мозг с задержкой обрабатывал информацию. Потом лёгкая морщина между бровями.

— Какой… мужик? — спросил он, и его голос потерял хриплую расслабленность. В нём появилась лёгкая, настороженная резкость.

— Не знаю. Такой высокий, светлый, шрам на лице. Смотрел на неё на трибунах. Потом ждал у раздевалки. Она вышла, он что-то сказал, положил руку на плечо, и они ушли. Девочки сказали, увез ее на тачке.

Я сделала паузу, глотая комок в горле. Воспоминание о нём, стоявшем рядом с тем незнакомцем, жгло изнутри. Но этой частью я делиться не стала. Это было моё.

Дэниел прищурился, его затуманенный взгляд пытался сфокусироваться. Потом лицо его расплылось в широкой, глуповатой ухмылке.

— О, бля, — хрипло рассмеялся он, с облегчением откидываясь назад и снова обнимая Мию. — Да это же, наверное Коул.

Он сказал это так, будто это имя должно было что-то прояснить. Увидев моё пустое выражение лица, он мотнул головой.

— Ну, друг семьи. Дела с отцом ведет. Крутой чувак, я к нему после академии планирую. Серьёзная контора у него.

Его движения снова стали плавными и расслабленными, он устроил Мию на себе удобнее, пока та уже сопела.

— Так что всё норм, капитанша. Не какой-то левый урод её подцепил, а нормальный мужик. Отец похоже попросил забрать.

Его слова, такие спокойные и уверенные, должны были стать бальзамом. Но они стали кислотой, разъедающей изнутри.

«Друг семьи».

«Крутой чувак».

«Нормальный мужик».

Они висели в воздухе, превращая мою тревогу в нечто уродливое и постыдное. Получалось, что пока я сходила с ума от него, от его взгляда, от его рук, вцепившихся в меня так, будто хотел оставить шрамы, мою подругу, мою хрупкую либеро, увез «крутой чувак» по просьбе её же отца.

Мысль вонзилась, как нож. Этот Коул был рядом с ним. Они были вместе. Значит, они свои. А Кейт теперь была с одним из «своих». Это выстраивало чёткую, невыносимую линию: они там, на своей закрытой территории, а я здесь, снаружи. Со своей ревностью, своей злостью.

— Понятно, — выдавила я, и мой голос прозвучал плоским, как доска. — Значит, всё в порядке.

Дэниел, удовлетворённый, кивнул и уткнулся лицом в волосы Мии, погружаясь обратно в свой кайф. А я смотрела на танец дыма под потолком.

«Всё в порядке». Это была ложь. Ничего не было в порядке. Потому что если для Кейт всё было безопасно и хорошо, то моя собственная война теряла всякий смысл. И единственное, что оставалось — это продолжать её в одиночку. Против него. Против того, кто сделал меня изгоем в этой истории. Кто оставил на мне свой след, а сам исчез в тени какого-то Коула Мерсера.

***

Глубокая ночь, алкоголь и кайф от травы свалили всех напрочь. Тела растеклись по диванам и коврам — Софи, обняв пустую бутылку, Мия, пристроившись головой на животе у Дэниела, который храпел, запрокинув голову, какие-то тени в углах, слившиеся воедино. Дом дышал тяжёлым, пьяным сном.

Но только не я.

Тишина давила на уши, но внутри головы гул стоял прежний — навязчивый, как сердцебиение. Я перешагивала через спящие тела, стараясь не наступить на чью-то руку, и направилась на кухню. Воздух здесь был чуть свежее, пах остывшей пиццей и прокисшим пивом.

Я открыла холодильник, ослеплённая ярким светом, и отпила из бутылки с выдохшейся минералкой. Мои глаза упали на ноутбук Мии, забытый на кухонном столе рядом с пустыми пачками от чипсов. Он был полураскрыт, экран тёмный, матовый.

Я не думала. Руки действовали сами. Я потянула ноут к себе, нажала кнопку. Экран вспыхнул холодным синим светом, осветив крошки на столе и мои бледные пальцы на клавиатуре. Пароля не было. Мия никогда не ставила.

— Блять, — прошептала я в тишину кухни, но уже открывала браузер. — Что я делаю...

Это было ниже всякого достоинства — рыться в чужом компьютере посреди ночи. Но остановиться было невозможно. Надо было знать. Не о Кейт, которую увез «крутой чувак и друг семьи». О том, кто не дает мне покоя.

Мои пальцы, будто независимые от воли существа, выстукали в поисковой строке два слова. Простых, обычных. Но от которых сердце заколотилось так, будто я готовилась к прыжку с высоты.

Кертис Ричардсон.

Я нажала Enter, и мир сузился до холодного свечения экрана.

Первые несколько ссылок вели на сайт нашего университета. Я щёлкнула на первую. Открылась стандартная, безликая страница раздела «Приглашённые специалисты и консультанты». Шрифт Times New Roman, синие заголовки. Скука смертная.

Ричардсон, Кертис.

Должность: Приглашённый консультант-психолог (факультет психологии и социальной работы).

Образование: Доктор медицины (MD), специализация — психиатрия. Магистр клинической психологии.

Профессиональный опыт: Более 12 лет в области военной медицины и психиатрии. Проходил службу в качестве полевого хирурга и психолога. Ведёт частную практику.

Область консультирования в университете: Работа со стрессом и тревожными расстройствами у студентов; адаптация студентов из семей военнослужащих.

Контакты: Запись через деканат факультета психологии.

Ни фотографии. Ни личных данных. Ничего, что могло бы дать хоть намёк на человека, который сжимал мне руку так, будто хотел переломить кость. Только сухая, выхолощенная биография, которая могла принадлежать любому седому профессору в потёртом пиджаке.

Разочарование было горьким, как та вода, что я только что пила. Это было не то. Я пролистнула вниз, к строчке "Научные работы и публикации".

Большинство статей были в закрытых или платных журналах с непроизносимыми названиями вроде «Статья о здоровье военнослужащих и ветеранов» или «Международный обзор кризисной психологии». Но одна работа — тезисы какого-то доклада — оказалась в свободном доступе. Название: «Особенности групповой динамики и принятия решений в изолированных мультинациональных командах в условиях длительного стресса».

Похоже на типичную академическую муть.

Но я открыла PDF-файл. Текст пестрел терминами: «когнитивные искажения под давлением», «уровень кортизола», «феномен группового мышления». Ничего личного. Пока я не дочитала до конца, до раздела «Благодарности».

И там, среди стандартных благодарностей университету и коллегам, стояла одна строчка, выделявшаяся своей холодной, безличной конкретностью:

«Автор выражает признательность за возможность сбора эмпирических данных персоналу и руководству организации S.C., а также отдельно — К.М. за неоценимую помощь в организации полевого этапа исследования».

Я медленно выдохнула, чувствуя, как накал азарта спадает. Что я делаю? Сижу в три часа ночи, выискиваю в десятилетней научной работе тайные смыслы, как сумасшедший конспиролог. Я потянулась, чтобы закрыть ноутбук. Моё отражение в тёмном экране было бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Я выглядела… нездоровой.

Одержимой.

Но рука замерла в воздухе. Что-то цепляло. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как пальцы холодеют.

— Там было что-то про... ветеранов... — прошептала я в тишину, и слова прозвучали как признание самой себе.

Мои руки, будто против воли, снова легли на клавиатуру. Я не могла остановиться. Если это была ловушка, то я уже попала в неё по самые уши.

Я вбила в строку:

"S.C ветераны"

Первые четыре страницы выдачи были ни о чём — устаревшие правительственные программы, архивы благотворительных фондов с похожими аббревиатурами.

На пятой странице, среди ссылок, ведущих в никуда, я нашла его. Сайт, казалось, не обновлялся с начала 2000-х. Жёлтый фон, зелёный шрифт, криво вставленные картинки. Это был форум. Судя по заголовкам разделов — «Вспомним былое», «Тяжело в ученье», «Куда податься?» — место для отставных военных.

Сердце заколотилось. Я щёлкнула на последнюю активную тему в разделе «Куда податься?». Она называлась «Контракт. Ищу варианты. Опыт есть.»

Пролистывая сотни коротких, сленговых сообщений, я почти отчаялась, пока мой взгляд не зацепился за одно, затерявшееся в середине ветки. Оно было от пользователя с ником tank_1967. Дата — восемь лет назад. Текст был написан криво, с орфографическими ошибками, будто человек печатал на эмоциях или под воздействием.

«…а насчёт той твоей проблемки с головой после той истории в горах… За таким дерьмом, братан, только к sc. Но осторожно, сам знаешь, они те ещё больные ублюдки. Хотя если смогут — то помогут. Или добьют. Один хрен.»

Сообщение было ответом на чей-то невидимый теперь вопрос. Ниже кто-то отшутился: «Tank, тебя самого бы к ним на диагностику», на что tank_1967 ответил уже одной фразой: «Я до них не доживу. И вам не советую.»

Я замерла, вчитываясь в эти несколько строк снова и снова.

Sc. С маленькой буквы. Без точек. Просто два звука.

«Больные ублюдки». «Помогут. Или добьют.»

Это не было описанием благотворительного фонда или логистической компании. Это было описание… культистов. Или медиков-экстремистов. Или чего-то третьего, для чего у меня не было слов. Я встала со стула так резко, что он скрипнул по полу. Звук казался оглушительным в ночной тишине, но никто не шелохнулся.

class="book"> Sc. Больные ублюдки. K.M.

Мне нужны были ответы. Не завтра. Сейчас. Пока страх не заставил меня передумать. Пока я не списала всё на ночной бред и паранойю.

Я тихонько подошла к дверям гостиной. Дэниел лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая лежала на Мии, которая свернулась калачиком рядом, повернувшись к нему спиной. Он не то чтобы обнимал её — скорее, его рука бессознательно упала ей на талию, как на знакомую вещь во сне. Его лицо в полумраке было расслабленным, глупым, беззаботным.

Этот контраст между тем, что я только что прочитала, и этой мирной, пьяной сценой был почти невыносимым. Я стояла на пороге двух миров: один — вот этот, сонный и безопасный, где единственная опасность — похмелье. Другой — мир из старых форумов, мир «sc», «больных ублюдков».

И Дэниел… Дэниел был мостом. Невинным, ничего не подозревающим мостом.

Я присела на корточки рядом с ним, осторожно тронула его за плечо.

— Дэн, — прошептала я. — Дэниел.

Он буркнул что-то невнятное и отвернулся.

Я потянула его за плечо чуть сильнее, настойчивее.

— Дэниел, проснись. Это важно!

Он приоткрыл один глаз, затуманенный сном и остатками кайфа, и его губы растянулись в пьяной, счастливой улыбке.

— М-м? Рыжуля… — он протянул руку, пытаясь неуклюже обнять меня за шею. — Прости, но мое сердце отдано твоей подружке… хочешь, можем просто пообниматься?

Я зажмурила глаза, считая про себя до трёх, чтобы не врезать ему посильнее. Потом вцепилась ему в плечи и встряхнула изо всех сил.

— Блядь, Дэн! Я не про это! Вставай, давай!

Он замычал, пытаясь вывернуться, но я уже стукнула его ладонью по макушке — не больно, но достаточно звонко.

— Ай! Ё-моё… — он с бурчанием поднялся, осторожно высвобождаясь из-под Мии, и поплёлся за мной на кухню, потирая затылок. Взгляд его был мутным и недовольным. — Бля… а я уж думал, ты, наконец, созрела на тройничок… или хотя бы на душевную беседу о любви…

— Заткнись, — рявкнула я шёпотом, указывая на ноутбук. Я ткнула пальцем в экран, в ту самую ветку форума. — Читай.

Он два раза потер лицо ладонью, пытаясь в полумраке сфокусировать взгляд на мелком шрифте. Его брови поползли вверх.

— Пиздец, Джес, — выдохнул он, и в его голосе было больше не пьяного удивления, а какого-то странного, натянутого любопытства. — Ты не употребляешь что-то пожестче? Ты нахуя зависаешь на сайтах для ветеранов? Хочешь истории про Вьетнам послушать? Или тебя реально так заебала сессия, что потянуло на экстрим?

Я ткнула пальцем прямо в монитор, в две зеленые буквы.

— Вот. «SC». Что это?! Это же что-то из твоей сферы. Ты же в этом варишься.

Дэниел взглянул на буквы, и его лицо потеряло последние следы сонной глупости. Он медленно, слишком медленно, перевёл взгляд на меня, и в его глазах появилась та самая смесь — любопытства, осторожности и чего-то вроде азарта. Он потянулся к столу, нашёл смятую пачку, вытащил сигарету, зажал её в зубах. Щёлкнул зажигалкой раз, два — не загоралась. На третий раз пламя осветило его напряжённое лицо. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в сторону и только потом ответил, глядя куда-то мимо меня.

— SC… — произнёс он, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и значимое. — Specter Corps.

— Мне это ничего не говорит, Дэн. Что это такое?!

Мой голос прозвучал резко, почти истерично. Слишком громко для ночной кухни. Я видела, как он меняет тактику. Он не видел теперь перед собой капитана команды, решительной и собранной. Он видел наглухо отбитую, истеричную девчонку, которая копается на форумах для уставших от жизни солдат.

— Бля, Джес, да обычная контора, — сказал он, нарочито небрежно махнув рукой. — ЧВК, слыхала, наверное?

По моему лицу было понятно, что я ничего не поняла.

— ЧВК это частная военная компания. Это как обычная государственная армия, но только у нее владелец не правительство, а конкретный человек.

Я пододвинула стул ближе и слушала, заглядывая ему в рот, словно каждое слово было откровением.

— Продолжай, — выдохнула я.

Дэниел усмехнулся уголком рта, явно довольный тем, что держит моё внимание. Теперь он был не просто собеседником, а экспертом, посвящающим дилетанта в тайны своего будущего мира.

— Ну смотри, — начал он, облокачиваясь на стол и жестикулируя сигаретой. — Представь, что какому-нибудь государству или большой корпорации нужно что-то сделать в… ну, скажем, в месте, где официально их быть не должно. Или там такая заварушка, что свою армию посылать — политическое самоубийство. Вот они и нанимают нас.

— Нас? — переспросила я.

— Ну, в будущем — нас, — поправился он, и в его глазах блеснули амбиции. — Specter Corps берёт контракт. И делает всё: от логистики — доставить груз через джунгли, полные боевиков, — до охраны VIP-персон, от обучения местных сил… до точечных операций. Он сделал паузу, давая мне прочувствовать вес последних слов.

— И всё это — с абсолютной чистотой. Никаких следов, никаких вопросов. Если Specter Corps берётся за дело — оно сделано. Тихо, профессионально, дорого. Их репутация — это их главный актив. И они её берегут. Как зеницу ока. — Он прищурился, выпуская дым колечками.

— А знаешь, как берегут?

Я молча покачала головой.

— Железной дисциплиной. Абсолютной лояльностью. Ты там не Джон Доу. Ты — актив компании. Твоё прошлое, твои связи, твои слабости — всё должно быть под контролем.

Моему мозгу, всё ещё отравленному ядом травы и спирта, потребовалось время, чтобы осознать. Слова долетали с задержкой, но их смысл пробивался сквозь туман, холодный и отчётливый.

— То есть типа… наёмные убийцы? — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим, глупым.

Дэниел фыркнул, но в его смехе не было веселья. Было что-то вроде презрительного сожаления.

— Наёмные убийцы — это в дешёвых боевиках, Джес. Это — оперативники. Разница — как между уличным грабителем с ножом и агентом спецназа. Оба могут кого-то устранить, но у одного — это грязное преступление, а у другого — выполнение задачи с последующим отчётом перед заказчиком. Чистая работа.

Он наклонился ко мне, и его голос стал низким, убедительным. — Там всё по-взрослому. Планирование, разведка, обеспечение, выход. Никаких эмоций. Только цель и результат. И если в рамках задачи нужно кого-то… убрать, — он выбрал это слово тщательно, как хирург скальпель, — то это будет сделано так, что никто и не пикнет. Не из мести, не из злости. Из необходимости.

От всего потока разболелась голова. Я с трудом соображала, пытаясь ухватиться за какую-то нить в этом клубке. ЧВК. Необходимость. Убрать. Эти слова тяжело оседали в сознании, но не складывались в ясную картинку про него. Про того, кто был здесь, в университете. Как холодная, военная машина Specter Corps могла быть связана с человеком, который сидел в кабинете с плакатами про тревожность и пил кофе из треснувшей кружки?

— А в теории... — начала я, медленно, чтобы не споткнуться о слова. — Какой-нибудь, так скажем, профессор из универа... специалист по стрессу. Для своего исследования... он мог бы попросить данные о солдатах из Specter Corps? Ну, для науки. А им... им же выгодно, чтобы их люди были в порядке, да? Это же их активы, как ты говорил. Могли бы пойти на сотрудничество.

— Че? Рыжая, ты больная? — Дэниел аж закашлялся от смеха, давясь остатками дыма и хрипоты. — Нет, конечно, это всё засекречено. Они же не идиоты, чтобы вываливать данные своих оперативников какому-то профессору. Даже ради науки. Их люди проходят через такое, что в учебниках по психологии не напишут. Это всё — внутренняя кухня. Строго внутри компании.

Он вытер слезу, навернувшуюся от смеха, и сделал глоток из забытой кем-то банки с колой, поморщившись.

— Но только если… — он поставил банку, и его лицо на секунду стало серьёзнее, — если этот профессор и есть их человек. Доверенное лицо. Тот, кто уже внутри системы. Кто знает правила и умеет молчать. Раньше, слышал, были такие схемы — внедряли своих психологов в гражданские учреждения для прикрытия или для… специфической вербовки. Но сейчас вряд ли. — Он махнул рукой. — Слишком всё ужесточили. Риски велики. Сейчас каждый сидит на своей территории и не высовывается.

Его слова, сказанные с такой уверенностью, снова всё перевернули. Не было нейтрального «научного сотрудничества». Была только черно-белая картина: либо ты чужой, и тебе ничего не скажут, либо ты свой, часть системы.

— Теперь моя очередь задавать вопросы.

Он вырвал меня из водоворота мыслей. Дэниел встал, упёршись руками в кухонный стол.

— Что ты забыла в три часа утра на форуме ветеранов двухтысячных годов? — спросил он, и каждый звук в его голосе был отчеканен из стали. — Ты же не из тех, кто ночами историю локальных конфликтов изучает. Или я о тебе чего-то не знаю?

Вопрос висел в воздухе, острый и неудобный. Паника сжала горло. Что я скажу? Что я преследую своего университетского психолога, рылась в его старых, богом забытых работах, выцепила оттуда аббревиатуру и, как идиотка, полезла по этому следу в самые тёмные уголки интернета? Что теперь подозреваю его в том, что он не психолог, а… что? Шпион? Убийца? Сумасшедший?

Он увидит во мне не капитаншу, а настоящую психопатку. И будет прав.

— Я… — голос сорвался. Я отвела взгляд, к скриншоту на экране, к этим роковым буквам «SC». — Я проводила исследование. Для… для одной работы. По психологии экстремальных профессий. Наткнулась на старые статьи. Увидела эту аббревиатуру. Стало интересно, что это.

Ложь вышла неубедительной, картонной. Я сама бы себе не поверила.

Дэниел не сводил с меня глаз. Он медленно выпрямился, и его лицо стало непроницаемым.

— Исследование, — повторил он без интонации. — И ты сразу полезла не в научные базы, а на форум, где бывшие солдаты травят байки за пятнадцать лет. И нашла там именно это. — Он кивнул на экран. — Совпадение, да?

— С меня три косяка, и ты молчишь, — выпалила я, вкладывая в голос всю возможную наглость и уверенность, которых у меня не было.

Дэниел замер на секунду, его брови поползли вверх. Не ожидал такого поворота. Но затем его губы растянулись в скептической ухмылке.

— Не, не, ты мне скажешь... — протянул он, но в его голосе уже не было прежней жёсткости.

Я сделала глубокий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду.

— Четыре. И я уговорю Мию пойти с тобой на свидание.

На его лице произошла молниеносная перемена. Скепсис сменился расчётом, а затем — плохо скрываемым, жадным удовлетворением.

— Понял, — произнёс он коротко, и в этом слове звучала окончательность. Сделка заключена.

Угроза его интересам нейтрализована.

— Четыре косяка. Качественных. И Мия — не «выпьем кофе», а настоящее свидание. Ты организуешь.

Я кивнула, сжав зубы. Цена молчания оказалась высокой. И отвратительной.

Дэниел снова надо мной похихикал, коротким, самодовольным звуком, и поплёлся к выходу из кухни, пошатываясь.

— Ладно, маньячка, проводи свои «исследования». Моя латиноамериканская богиня плохо спит без меня. — Он бросил это через плечо и скрылся в тёмном проёме двери.

Его шаги затихли, слились с храпом и тяжёлым дыханием спящих в гостиной. Я осталась одна в холодном, безжизненном свете экрана. Слова «маньячка» и «исследования» висели в воздухе, ядовитые и унизительные. Но они были правдой. В его глазах я теперь была именно такой — помешанной, неадекватной, но безобидной, потому что он получил свой откуп.

Я сидела, уставившись в потухший экран, и пыталась заставить мысли встать в ряд. Они не слушались, растекаясь вязкой, тревожной кашей. Были обрывки — «SC», «больные ублюдки», старые статьи. Но это были всего лишь обрывки. Ничего, что склеивалось бы в целое. Ничего, кроме тупого, навязчивого чувства, что под скучной оболочкой «доктора Ричардсона» скрывается что-то иное.

Голова гудела. Я потянулась к почти пустой бутылке водки, стоявшей рядом с ноутбуком, и сделала большой, обжигающий глоток. Потом нашла в пепельнице недокуренный, смятый косяк, чиркнула зажигалкой и затянулась глубоко, пока горький дым не заполнил лёгкие. Мир на мгновение поплыл, стал мягче, отодвинулся.

Но это не помогало. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я почти физически ощущала его. Не образ, а впечатление.

Взрослый.

Сильный.

Опасный.

Тот, о ком я читала. Тот, кого я воображала на месте вымышленных монстров, пока краснела от стыда и возбуждения. Мой мозг, отравленный спиртом и химией, плавился, пытаясь соединить нестыкуемое.

Я посмотрела на косяк, что так красиво тлел. Никогда не любила это состояние. Третий раз в жизни, и все — в компании Дэниела. Придурок.

С раздражением я ткнула в трекпад, выбрала «очистить историю браузера» и захлопнула ноутбук. Звук крышки прозвучал как приговор. Мне нужно было только вспомнить, как он поймал меня на площадке, как он назвал меня «послушной девочкой».

Гребанные тёмные романы. Гребанное, щемящее любопытство. Гребанный Ричардсон. Я открыла в себе то, что пыталась похоронить ещё в подростковом периоде. Трава выдернула это наружу, вернув меня на пять лет назад.

Тишина в гостиной, нарушаемая только тиканьем часов. Запах его одеколона, сладковатый и тяжёлый. Его голос, тихий, ласковый, вкрадчивый:

— Ты же ведь моя хорошая девочка, да, Джесс?

Его рука, тёплая и уверенная, скользила под подол моей школьной юбки. А я, шестнадцатилетняя, застывшая от ужаса и какого-то парализующего, стыдного возбуждения, могла только прошептать:

— Да...

— Маме знать об этом необязательно...

Я резко распахнула глаза, словно вынырнув из ледяной воды. Дыхание перехватило. В груди колотилось что-то горячее и тошнотворное. Нет. Нет-нет-нет. Не это. Я не хотела вспоминать это. Не сейчас. Не из-за него.

Надо было унять это. Заткнуть эту дыру, из которой лезли старые призраки. Мои покрасневшие, затуманенные глаза зацепились за телефон, валявшийся на столе рядом с пустыми пачками от чипсов.

Почему только я должна страдать? Почему только у меня в голове этот хаос, а он… где бы он ни был… спокоен, холоден, контролирует всё?

Пальцы, будто сами по себе, потянулись к телефону. Я разблокировала его. Свет экрана резал глаза. В голове не было плана. Была только пьяная, истеричная, обиженная ревность, ярость и это стальное, липкое желание — достучаться. Заставить его отреагировать. Узнать, настоящий ли он.

Я открыла университетский чат. Нашла его имя. Кертис Ричардсон. Открыла окно для нового сообщения.

И начала печатать.

Не думая.

ГЛАВА 27. ЦЕПЬ

Кертис

«Это был не просто импульс. Это был рёв зверя, которого я годами держал на цепи.»

— Кертис Ричардсон

Четвертый час ночи — это время, когда тело требует одного: забытья. Сна, если повезет. Или такой физической усталости, чтобы сознание отключилось само — на марш-броске с полной выкладкой, в пылу учебных стрельб, даже за поеданием безвкусной тушенки в сыром блиндаже. Все, что угодно, лишь бы не это. Не это неподвижное сидение в машине, которое не приносит покоя, а лишь дает время прокручивать в голове одни и те же кадры, все с большими и большими подробностями.

Я устал. Не так, как устаешь после долгой операции — там усталость чистая, почти святая, знак того, что ты сделал все, что мог. Эта усталость — грязная. Она копилась годами, слой за слоем, как ржавчина на старом оружии. Чувство долга, когда-то четкое и ясное, как приказ, превратилось в тяжелую, невидимую цепь. Я не пес, но сходство пугающее: получил команду, выполнил, жду следующей. Разница лишь в том, что пес не помнит всех, кого ему пришлось загрызть по приказу хозяина. А я помню. Каждого.

Особенно тех, кого не должен был касаться.

Сейчас в голове, предательски ярко, стоит картинка: бледное, безвольное лицо под слепящим светом лампы. И белесые, уже подсохшие подтеки на скуле. Это зрелище было настолько отвратительным, таким глубоким падением, что мой желудок до сих пор сжимается в легком, но упорном спазме. Это не Коул. Это я. Я видел. Я стоял рядом. Я зашивал ее лоб, пока на ее коже оставались следы его… одержимости. Я — соучастник. Не по приказу, а по молчаливому согласию.

Чтобы заглушить эту мысль, я вдавливаю педаль газа. Двигатель ревет в ночной тишине, дома по сторонам дороги превращаются в размытые пятна. Мне нужно скорость, ветер в лицо, ощущение движения — что угодно, лишь бы не эта внутренняя, тошнотворная статика. Где-то на перекрестке вспышка камеры на мгновение освещает салон. Штраф. Пусть. Это ничтожная плата за иллюзию бегства.

«Мистер Ричардсон, я нахожусь дома у Мии и не могу добраться домой. Я напилась... и когда вы это знаете... теперь это ваша ответственность. Адрес Грин-стрит 7. Помогите.»

Это уже нихрена не смешно.

Я вырулил на Грин-стрит, машинально замечая номера домов. Мозг, отравленный адреналином и усталостью, продолжал грызть эту мысль.

Что, блядь, с ней не так?

Молодая. Безусловно красивая. До отвращения, до головокружения сексуальная в этой своей неотёсанной, спортивной жизненной силе. Из неё пышет здоровьем, амбициями, всей этой глупой, несокрушимой верой в то, что мир лежит у её ног. Такие, как она, должны бегать на свидания с мажорами из своего круга, разбивать сердца однокурсникам и мечтать о карьере в большом спорте. А она…

А она увязалась за мной. Как тень. Как навязчивая идея. Даже когда я отчитывал её после того, как она влезла в мой разговор с Коулом, я не сдержался. Я прижал её к стене, мои пальцы впивались в её руку с силой, которой хватило бы, чтобы сломать запястье. Я шипел что-то злое, бессмысленное, пытаясь заткнуть эту панику, что поднималась во мне при виде её рядом с ним.

Я корил себя потом. Ночью, глядя в потолок, чувствуя на кончиках пальцев призрачное тепло её кожи. Корил за то, что коснулся её. За то, что позволил сорваться. За то, что назвал её «послушной девочкой». Эта фраза вырвалась сама, из какого-то тёмного, затхлого угла памяти, где хранились шаблоны для манипуляций, для давления. Идиот. Совершенный идиот.

На первый, поверхностный взгляд, я бы и подумать не мог. Уверенная в себе капитанша, лидер. А за этим — эти до боли знакомые, зелёные глазки с вызовом. И у них оказалась такая… особенность. Они не тускнели от угрозы. Они загорались. В них вспыхивал азарт, будто она участвовала в какой-то своей, тайной игре, и моя ярость была очком в её пользу.

Я подъезжал мимо скверных домиков, и в темноте, под тусклым жёлтым светом уличного фонаря, увидел её.

Она сидела на холодных бетонных ступеньках крыльца, поджав под себя ноги. На ней была лишь лёгкая куртка, накинутая на что-то светлое, и короткая юбка, которая в таком положении вообще переставала что-либо скрывать. Современные девчонки. Всё на показ, ни грамма здравого смысла. На улице — блядская, сырая осень, дует промозглый ветер, а она, как будто на пикнике. Как будто её тело — не хрупкая биологическая система, а просто инструмент для привлечения внимания.

Я притормозил прямо напротив, опустил стекло. Холодный воздух ворвался в салон. Она не подняла голову, будто не заметила света фар. Но я видел, как её плечи слегка напряглись. Она ждала. Значит, всё это шоу — для меня.

— Майер, — позвал я, не повышая голоса. — В машину. Сейчас.

Она медленно, с преувеличенной неловкостью, подняла голову. Свет фар выхватывал её лицо: размытый макияж, растрёпанные рыжие волосы, яркое пятно губ.

Движения были заплетающимися, нескоординированными. Она оперлась о стену дома, сползла со ступеньки и, пошатываясь, направилась к машине.

Я отсюда чуял, как от неё разит. Тяжёлым, сладковатым перегаром, смешанным с чем-то ещё — дымом и дешёвой туалетной водой. На кого, на кого, но на неё я и подумать не мог. Гиперответственная Джессика Майер. Идиотка. Безбашенная, глупая идиотка.

Она дёрнула ручку задней двери раз, два, с глухим стуком упираясь в неё плечом.

— Не-е получается! — её голос был хриплым, громким и абсолютно не её, с какой-то натужной, пьяной агрессией. — Понакупают джипов и потом мучайся! Козлы!

— Садись вперед, — рявкнул я, уже теряя последние крупицы терпения. Но она, казалось, не расслышала, продолжая биться о дверь.

Сдавленное рычание вырвалось у меня из груди. Я резко дернул ручку, вывалился из машины и за два шага оказался рядом с ней. От неё и впрямь несло адской смесью.

— Я сказал, вперед.

— А я хочу сзади! — огрызнулась она, пытаясь вывернуться, но её движения были замедленными и беспомощными.

Хватит. С меня хватит этой ночи, этого цирка, этих игр.

Я не стал церемониться. Резко распахнул дверь пассажирского сиденья, развернул её и буквально запихнул внутрь. Не усадил, а именно втолкнул, как мешок.

Она не успела прийти в себя, задохнуться от неожиданности, как я уже был рядом. Я притянул её лицо к себе одной рукой, зафиксировав за подбородок, а другой направил ей в глаза яркий луч карманного фонарика.

— Не дёргайся, — бросил я сквозь зубы, когда она попыталась вырваться.

Зрачки. Мне нужно было видеть зрачки. Луч света выхватил из полумрака её лицо. И зелёные радужки, которые судорожно пытались сжаться, но не могли достаточно быстро. Зрачки были расширены. Сильно. Даже под таким ярким лучом реакция была вялой, запоздалой.

И запах. Теперь, когда её лицо было в сантиметрах от моего, он ударил в полную силу. Сладковатая горечь марихуаны, въевшаяся в волосы, в кожу, в дыхание. Она не просто выпила. Она накурилась. Основательно.

Я выключил фонарик, отпустил её подбородок. Она откинулась на сиденье, моргая, пытаясь стереть светящиеся круги перед глазами.

— Ты… что, совсем… — начала она хрипло, но я её перебил.

— Алкоголь и каннабис, — сказал я плоским, констатирующим тоном, защёлкивая ремень. — В дозе, достаточной для потери ориентации и сознания. Поздравляю, Майер. Ты не просто нарушила устав, ты устроила себе химический коктейль. Где твой телефон?

Она уставилась на меня, её мозг с опозданием обрабатывал информацию.

— Чего?

— Телефон. Дай сюда. Сейчас.

Она медленно, неуверенно покопала в кармане куртки и протянула мне смартфон. Я взял его, не глядя, и швырнул на заднее сиденье. Мы тронулись, медленно и плавно. Слишком резкое движение могло спровоцировать ту самую реакцию, которой я боялся больше, чем угрозы Коула. Отмывать рвоту в машине после сегодняшней ночи — последнее, чего мне хотелось. Спермы и прочего дерьма с меня хватило.

— А вы ведь в-все таки приехали... — её голос прозвучал тихо, с пьяной, довольной ухмылкой, которая резанула слух острее, чем крик.

Я не повернул головы, глядя на дорогу, уходящую в темноту.

— Заткнись, Майер, — сказал я ровно, без злости. Это был холодный, безличный приказ. — Каждое твоё слово приближает тебя к промыванию желудка. Сейчас я везу тебя в круглосуточную клинику «Норд». Там тебе поставят капельницу, выведут из состояния опьянения, оформят бумаги и вызовут такси. Моя «ответственность» на этом закончится. Ты получишь официальную медицинскую справку, которая будет в твоём деле. И, что более вероятно, вызов в деканат по поводу злоупотребления психоактивными веществами.

Я сделал паузу, дав этой информации осесть в её пьяном, затуманенном сознании.

— Это твой выбор, — продолжал я тем же ледяным тоном. — Ты сделала его, когда отправила то сообщение. Я лишь привожу его в исполнение. Если будешь сидеть тихо и не создавать проблем в пути, возможно, ограничимся только капельницей. Если нет — я лично прослежу, чтобы о твоём «химическом эксперименте» узнали все, кому положено. Поняла?

Вопрос был риторическим. Я не ждал ответа. Я просто менял правила игры, которые она так нагло попыталась установить своим шантажом. Она хотела, чтобы я её «спас»? Хорошо. Я «спасу» её самым официальным, самым унизительным и самым памятным для её карьеры способом. Возможно, после ночи под капельницей и разговора с куратором она наконец поймёт, что со мной лучше не играть.

Я чувствовал, как она смотрит на меня, но не видел её выражения. Надеюсь, в нём наконец-то появился намёк на ту самую «ответственность», о которой она так легкомысленно болтала. Ту самую, взрослую, с бумагами, последствиями и неприятным запахом больничного антисептика.

И вдруг, после пары секунд гнетущей тишины, её терпение лопнуло.

— Серьезно?! — её голос сорвался на визгливую, пьяную ноту. — Мистер Ричардсон, я доверилась вам, потому что вы типо психолог! А вы… вы только играетесь со мной! Сначала называете ласково, трогаете меня… а теперь я слышу только одно! «Заткнись» и «не твое дело»!

Я открыл рот, чтобы вставить хоть слово, но она уже рванула кнопку ремня безопасности. Щелчок прозвучал как выстрел. Она развернулась на сиденье всем корпусом, её лицо, искаженное обидой и хмельной яростью, было теперь в сантиметрах от моего плеча.

— С-со мной вы так разговариваете! А с…

— Джессика, не вздумай, — я успел бросить фразу, но было поздно.

— Я слышала, как вы говорите с Кейт! Я всё знаю, мистер Ричардсон! И никакой вы нахрен не психолог! — она почти кричала, и каждое слово било по натянутой струне тишины в салоне. — Вы как-то связаны с убийцами из… из… из Specter Corps!

Время не просто остановилось. Оно схлопнулось в одну точку, в этот салон, в эти слова, висящие между нами. «Specter Corps». Не аббревиатура, не намёк. Полное название. Произнесённое вслух.

Всё моё существо сжалось в один ледяной, сфокусированный комок. Инстинкт оперативника кричал: угроза, ликвидировать, сейчас. Но поверх него, холоднее и страшнее, работал расчёт. Нельзя. Даже сейчас. Даже под кайфом и алкоголем она может запомнить реакцию. Любую.

Я не дрогнул. Не изменился в лице. Даже дыхание осталось ровным, хотя внутри всё обрушилось. Мои глаза, будто бы случайно, встретились с её воспалённым, полным слёз ярости взглядом. И в них не было ничего. Ни страха, ни гнева.

Она выпалила это. Не как обвинение, а как последний, отчаянный аргумент в ссоре. Как дети кричат «а ты вообще не мой папа!». Видно было — она не обдумывала. Не взвешивала последствия. Это вырвалось из самого нутра, из того клубка обиды, ревности и, судя по всему... тупое рвение "пробить" информацию обо мне.

Как она узнала? Вопрос пронзил мозг, острый и жгучий. Позже. Разберусь позже.

— Закончила? — спросил я голосом, в котором не было ни капли того напряжения, что сжимало мне горло. Он звучал плоско, почти скучно. — «Specter Corps» — это частная логистическая и консалтинговая компания. Они спонсировали несколько моих исследований по посттравматическому синдрому. В открытом доступе. Если твои «знания» исчерпываются этим, то тебе, Майер, пора не только протрезветь, но и научиться пользоваться академическими источниками, а не форумами для параноиков.

Я сделал паузу, давая этим словам, таким спокойным и разумными, осесть в её пьяном сознании. А затем добавил, уже с лёгкой, ледяной насмешкой:

— И пристегнись. Прежде чем обвинять кого-то в связях с «убийцами», позаботься о собственной безопасности. Или это тоже теперь моя «ответственность»?

Джессика не унималась, но, видимо, осознав, что её громкое обвинение разбилось о ледяную стену моей реакции, поутихла. Однако из неё продолжало литься, как из пробитого трубопровода, уже тише, но с той же пьяной, утробной обидой.

— Не буду! Раз вам плевать на меня! — она шмыгнула носом, и голос её дрогнул. — И вообще… вы знаете, что вашу драгоценную Кейт увез какой-то Коул! Она вам нравится, да?! Вот поэтому вы на меня и злитесь!

В её словах не было уже того леденящего ужаса перед раскрытой тайной. Была простая, болезненная ревность. Она строила в своей голове какую-то дурацкую мелодраму, где я — холодный профессор, влюблённый в хрупкую студентку, а она — назойливая соперница, которую отталкивают.

И это… это было даже удобнее. Гораздо удобнее, чем правда.

Я не ответил сразу. Дав ей проскандировать эту глупость.

— Майер, — сказал я, и в голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее человеческую усталость, а не оперативную холодность. — Коул Мерсер — друг семьи Арденов. Её отец — генерал Джон Арден — попросил его поздравить дочь с победой и, возможно, обсудить некоторые семейные вопросы. Это не моё дело. И не твоё. И твои фантазии о том, кто кому нравится… — я сделал небольшую, выразительную паузу, — оставь для своих подруг. Мне они неинтересны.

— Твоя проблема, Джессика, не в том, что тебя никто не замечает. А в том, что ты слишком много внимания уделяешь тому, что тебя не касается. И слишком мало — тому, что разрушает тебя изнутри. Алкоголь, наркотики, навязчивые идеи о людях, которых ты едва знаешь… — я нарочно сделал голос мягче, вернувшись в роль психолога. Сумеречная зона между правдой и прикрытием. — Это крик о помощи. Просто адресованный не туда.

Я посмотрел на неё краем глаза. Она сидела, сгорбившись, уставившись в свои колени. Слова, кажется, наконец дошли. Не те, что о Specter Corps, а эти — обидные, снисходительные, ставящие её на место.

Именно так и нужно было. Увести её мысль от настоящей опасности. Заставить усомниться в своих «знаниях». И посеять в ней ту самую жгучую, унизительную мысль: «Он видит во мне просто проблемную студентку. Больше ничего».

Миссия почти выполнена. Осталось высадить её и убедиться, что эта ночь закончится для неё тихим, одиноким похмельем, а не новыми опасными открытиями.

— Где твой дом? — спросил я, сбавив скорость. Мы ехали по темным, пустынным улицам спального района.

Но маленькая лиса отвернулась к окну, поджав ноги к груди, уткнувшись в них лбом. Движение было резким, и пятно от её грязной подошвы осталось на моём сиденье. От неё по-прежнему пахло дымом и горем. А её юбка, теперь бесстыдно задралась, обнажая бледную кожу бедра и край тёмного кружева. Я резко перевёл взгляд на дорогу, но картинка уже впечаталась в сетчатку.

На секунду, чисто рефлекторно, мелькнула мысль: кто-то другой мог видеть это сейчас. На вечеринке. Какой-нибудь Дэниел или его приятели. И эта мысль вызвала необъяснимый, острый укол чего-то, что было похоже на ярость, но тоньше, глубже.

Нет. Не те мысли.

Это были мысли не оперативника, даже не врача.

— Джессика, — повторил я её имя, и оно прозвучало уже без прежней стальной остроты. Словно усталость наконец пробила все слои защиты. — Мне нужен адрес. Ты не можешь остаться в машине до утра, а я не намерен гадать.

Она не ответила. Только её плечи слегка вздрогнули — от холода или от подавленных рыданий. Силуэт в полумраке салона: сгорбленная спина, растрёпанные рыжие волосы, спадающие на колени, эта поза полного отчаяния… Это вызывало дежавю. Не конкретное воспоминание, а ощущение.

Это было опасно. Это касалось той самой струны, которую я годами держал в онемении. Ту, что вибрировала от чужих слёз. Я выдохнул, с силой протёр лицо ладонью, словно стирая и этот образ, и навязчивое чувство узнавания. Не сейчас. Не с ней. Машина медленно катила по пустой улице. Остановиться было нельзя — просто так, посреди ночи. Нужно было решение.

— Хорошо, — сказал я, и голос мой снова стал практичным, лишенным эмоций. — Поскольку ты отказываешься сотрудничать, у нас два варианта. Первый — я везу тебя домой. Второй — на промывание желудка. Выбирай. Быстро.

Она резко подняла голову, и её глаза, и так расширенные от травки, наполнились чистой, животной паникой.

— Ни туда ни туда! Мистер Ричардсон, умоляю! — её голос сорвался на визгливый шёпот. Она вытянулась на сиденье, схватившись пальцами за его край, будто я уже поворачивал руль в сторону больницы. — Только не к маме и не в больницу! Она… она всё поймёт! Она выгонит меня! Или… или там полиция, протокол…

Я не ответил, просто смотрел на неё, давая панике улечься, превратиться в леденящую дрожь. Она съёжилась обратно, обхватив себя руками.

— Тогда скажи, куда, — произнёс я тихо, почти беззвучно. — У тебя есть тридцать секунд, чтобы назвать безопасное место, где тебя не найдут, не будут задавать вопросов и где ты сможешь протрезветь без последствий. Если через тридцать секунд я не услышу вменяемого ответа, мы едем в приёмный покой.

Она задышала часто-часто, её мозг лихорадочно работал сквозь алкогольный и наркотический туман.

— У… у Мии… но там все спят… — пробормотала она.

— Нет. Ты только что оттуда сбежала. Следующее.

— Можно… можно просто погулять? Я протрезвею на воздухе…

— Ты в короткой юбке, пьяная и накуренная, в четыре утра. Следующее. Двадцать секунд.

Она закусила губу, и в её глазах мелькнула настоящая беспомощность. И тогда она выдохнула то, чего, я уверен, сама не ожидала сказать:

— У вас… — прошептала она, не глядя на меня. — Можно… к вам?

Если ты есть бог. Помоги мне.

— Нет, — вырвалось у меня, резко и окончательно.

Одно слово, отрубающее любые намёки, любые возможности. Вести её к себе? После сегодняшней ночи? После Specter Corps, выпаленного в лицо? Это было бы не просто нарушением протокола. Это было бы самоубийством.

И за это слово я был немедленно наказан. Не криком. Девичьими слезами. Тихими, беззвучными, которые текли по её грязным щекам и капали на моё сиденье. Она даже не рыдала. Она просто плакала, сгорбившись, как будто это единственное, что ей оставалось. Мои навыки эмпата, выточенные годами в кабинетах и полевых госпиталях, явно сдохли. Засохли и отвалились где-то между Коулом и её пьяным признанием. Я пытался вести диалог с накуренной, истеричной девчонкой.

— Вы не понимаете меня! Только осуждаете! — её голос был полон той хриплой, беспомощной обиды, против которой любая логика бессильна. — А на мне ведь такая ответственность! Я староста в своей группе, отличница, капитан… У меня тоже бывают тяжёлые дни! Мать снюхалась с каким-то ещё одним военным, теперь строит меня, мотается к нему в часть! А если… если в универе узнают, что я…

Она не договорила, задохнувшись от новых слёз. Шмыгала носом, вытирая лицо рукавом куртки, оставляя на ткани тёмные разводы от туши. В её монологе не было больше ни наше ЧВК, ни намёков на расследование.

Была голая, подростковая драма: давление ожиданий, предательство дома, страх падения с того пьедестала, на который её возвели. И самое ужасное — я понял, что это правда. Не вся, конечно. Но та часть, что заставила её напиться и искать спасения у первого попавшегося взрослого, который показался ей… сильным. Или опасным. Или и тем, и другим.

Внутри боролись два человека. Оперативник видел в её слезах слабость, уязвимость, которую можно использовать, чтобы окончательно загнать её обратно в её клетку и заставить забыть всё лишнее.

Тот, кем я был раньше — врач, психолог — видел пациента. Травмированного, запутавшегося, нуждающегося в помощи. И где-то в самой глубине, под всеми этими слоями, копошилось что-то ещё. Что-то, что отозвалось на её фразу «ещё одним военным». На этот горький, знакомый вкус семейного предательства, прикрытого формой и погонами.

— Два часа спишь, — сказал я, и голос мой снова стал плоским, дистанцированным, как будто я отдавал приказ новобранцу. — Потом я вызываю тебе такси и отправляю домой. Без сцен. Если спросят — скажешь, что ночевала у подруги. Поняла?

Она не ответила, только кивнула, уткнувшись лицом в колени. Согласие было безропотным, обессиленным. Хорошо. Именно этого я и хотел — сломить сопротивление, превратить её из опасной, непредсказуемой угрозы в пассивный объект, который нужно лишь доставить в точку Б.

Я тронулся с места, уже зная куда ехать. Не к себе. Ни в коем случае. Но у меня было на примете пару «безопасных домов» — квартир, которые Specter Corps использовала для временного размещения персонала или контактов. Одна из них должна была быть свободна. Безликая, чистая, с минимальной мебелью и хорошими замками. Идеальное место, чтобы запереть проблему на несколько часов.

Её плачь стих, сменившись тяжёлым, неглубоким дыханием. Она, кажется, начала проваливаться в сон или в наркотический ступор. Я периодически бросал на неё взгляд, следя, чтобы она не начала задыхаться или её не стошнило.

Я припарковался в тёмном дворе и потянулся к бардачку, где среди прочего хлама лежала связка ключей от «безопасных домов». Металл звякнул о металл с тихим, чистым звуком.

— У вас… столько квартир? — её голос прозвучал прямо у меня за спиной. Не сонный, не заплетающийся. Настороженный. Слишком трезвый для того состояния, в котором она была полчаса назад.

Я замер на полпути, ключи в руке. Свет от уличного фонаря падал на них, освещая десяток почти одинаковых ключей и несколько электронных брелоков. Да, это выглядело подозрительно. Как у консьержа или… у того, кому нужно много мест, где можно быстро исчезнуть.

Я медленно повернул голову и встретился с её взглядом. Слёз уже не было. Была усталость, опустошение, но и та самая острая, аналитическая искорка, которая заставила её копать информацию о Specter Corps. Она наблюдала. Делала выводы.

— Не твоё дело, Майер, — сказал я ровно, отсекая тему. — Это служебное жильё. Иногда нужно разместить приезжих специалистов или студентов по обмену. — Ложь была гладкой, привычной, как вторая кожа. Я выбрал один ключ, остальные швырнул обратно в бардачок и захлопнул его. — Ты поспишь здесь пару часов.

Я вышел из машины, обошел её и открыл её дверь. Она не двигалась, смотря на темный подъезд.

— Я не хочу туда, — прошептала она. — Это выглядит… жутко.

«Жутко» было мягко сказано. Дом был старым, подъезд темным, а наша «квартира» — каменным мешком без души. Но это и было нужно.

— Выбор, как я уже сказал, ограничен, — напомнил я, не проявляя ни капли сочувствия. — Или здесь, или в приёмном покое с объяснениями для матери.

Она сжала губы, но, в конце концов, неуклюже выбралась из машины, пошатываясь. Я взял её под локоть — жест скорее функциональный, чем поддерживающий, — и повёл к подъезду. Её тело было напряжённым, но она не сопротивлялась.

Я толкнул дверь, впуская её в темноту холодного подъезда. Каждый наш шаг сейчас был не просто утилизацией проблемы. Это было построение новой, ещё более хрупкой и опасной легенды. И я чувствовал, как под её пристальным взглядом эта легенда уже даёт трещины.

Внутри — обычная двухкомнатная квартира. Всё для жилья, но без изысков: бежевые стены, стандартная мебель из дешёвого ДСП, пластиковые окна с жалюзи. Ни фотографий, ни безделушек. Как выставочный образец «жилья». Пустота давила сильнее, чем бардак.

Я защёлкнул дверь, повернув ключ два раза.

Джессика стояла, пошатываясь, посреди гостиной. Она обвела взглядом стены, окна, пустой коридор, ведущий в спальню. Её лицо, ещё мокрое от слёз, исказилось новой гримасой — не страха, а какого-то пьяного, тоскливого разочарования.

— К-кошмар, — прошептала она, и её голос снова стал детским, обиженным. — Здесь… здесь никто не живёт.

— Так и задумано, — отрезал я, не вдаваясь в объяснения. — Иди в ту комнату.

Я показал на дверь слева. Она не двинулась с места, а снова уставилась на меня. Но теперь её взгляд был не острым, а мутным, плавающим. Травка и алкоголь снова брали своё, откатывая её из состояния паники в состояние тяжёлой, замедленной отрешённости.

— Вы же не… не оставите меня одну здесь? — её голос дрогнул, в нём снова заплелась та же детская, липкая паника, что и в машине. Она обхватила себя руками, будто в этой пустой, безликой коробке было холодно.

Оставлю. Потому что сорвусь. — мысль проскочила быстрой, откровенной искрой. Если я останусь здесь, в этой давящей тишине, с её запахом страха, алкоголя и чего-то ещё — молодости, наглости, беспомощности — я не отвечаю за себя.

Потому что я был слишком долго под влиянием Коула. Слишком долго дышал воздухом, где сила — это право, а слабость — добыча. Где всё делится на своё и чужое, и своё можно брать. Где желание обладать женщиной не прячется за цветами и ужинами, а ходит голым и зубастым, как зверь.

И прямо сейчас передо мной — оплот греха в короткой юбке. Растрёпанная, пьяная, жалкая. И от этого — невыносимо живая. Та, из-за которой во мне проснулось это давно забытое, закопанное под тоннами долга и вины. Желание. Не защитить. Не спасти. Обладать. Взять. Заткнуть ею ту черноту, что копилась внутри годами. Схватить эти взъерошенные рыжие волосы, пригнуть к земле, заставить замолчать этот вызывающийрот чем-то другим. Утвердиться в своей силе над её слабостью.

Это был не просто импульс. Это был рёв зверя, которого я годами держал на цепи. И цепь трещала по швам.

Я резко отвернулся, чтобы не видеть её. Уперся взглядом в белую стену, в крошечную трещину в штукатурке. Сконцентрировался на ней. На физическом ощущении пола под ногами. На звуке своего собственного дыхания, которое я заставил стать ровным и глубоким, как перед выстрелом.

— Я буду за дверью, — сказал я голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. Он прозвучал плоским, металлическим, как будто его издавал автомат. — Спи. Это приказ.

Я не стал ждать ответа, не обернулся. Просто вышел из гостиной в узкий коридор, оставив дверь в её комнату открытой. Не в кабинет. На кухню. К раковине. Резко повернул кран и сунул руки под ледяную воду. Потом плеснул её себе в лицо. Холод обжёг кожу, но не смог погасить внутренний пожар.

Я стоял, опираясь ладонями о холодный металл раковины, и смотрел в тёмное отверстие стока. Внутри всё дрожало от напряжения. От ярости. На неё. На себя. На Коула, который превратил меня в это — в существо, которое видит в испуганной девчонке объект для утоления своей гнили.

«Хищник 0-2», — ехидно прошипел внутренний голос. — «Поздравляю. Ты стал его точной копией».

Нет. Нет, я не стал.

Потому что я вышел. Я стою здесь, а не в той комнате. Не вдалбливаю её в кровать, не оставляю метки зубами на её бледной коже, не выбиваю из неё стоны — не те, что от боли, а те, что от вымученной, изнасилованной страсти, которой в её пьяных глазах нет и быть не может. Я не стал тем, кем меня учил быть Коул: брать то, что хочешь, потому что можешь.

Я держусь. На краю. Но держусь.

Цепь зверя внутри натянута до звона, но не порвана.

Из комнаты донеслись звуки — не плач, а невнятное бормотание, шорох ткани о ткань. Потом — тишина. Глубокая, тяжёлая. Она, кажется, наконец провалилась в сон. Без сновидений, надеюсь. Без кошмаров, где фигурирую я.

И тут я услышал это. Еле слышимый стон за дверью.

Не бормотание. Не вздох. Именно стон. Низкий, сдавленный, вырвавшийся, казалось, помимо воли. За ним последовал шорох — будто тело перевернулось на кровати, заскрипели пружины.

Всё во мне натянулось, как струна. Это провокация. Осознанная или нет — неважно. Её пьяный, химически отравленный мозг мог выдать что угодно. Сон. Кошмар. Или… или её демоны, те самые, о которых она кричала в машине, вылезли наружу. Или это был призыв. Испытание.

Не ходи. Не поддавайся.

Я замер, прислушиваясь. Снова шорох простыней, чуть более громкий. Не просто движение во сне — будто она ворочается, пытаясь сбросить с себя что-то невидимое. Потом приглушённый, захлёбывающийся звук — полустон, полувсхлип. В нём слышалась не эротика, а чистая, нефильтрованная мука.

Мои ноги сами понесли меня к двери, прежде чем разум успел наложить вето. Я остановился в дверном проёме.

Она лежала на боку, отвернувшись ко стене, но одеяло было сброшено на пол. Вся она была скрючена, как эмбрион, одна рука зажата между колен, другая — вцепилась в собственную рыжую гриву. Её плечи мелко, часто вздрагивали. Стоны были не для привлечения внимания. Они вырывались наружу с каждым судорожным вздохом, глухие и горловые. Ей снился кошмар. Жуткий, всепоглощающий.

Это была агония.

Она что-то пробормотала сквозь стиснутые зубы. Неразборчиво. Но я уловил обрывок: «…не трогай…»

Внутри что-то ёкнуло. Знакомо. Слишком знакомо.

Я осторожно, почти бесшумно, перешагнул порог. Её лицо, прижатое к подушке, было искажено гримасой страдания. На виске и на шее выступила испарина. Дыхание — поверхностное, рваное.

«Джессика, — сказал я твёрдо, но не громко, используя тот самый голос, которым выводят людей из панических атак. — Это сон. Ты в безопасности. Дыши.»

Она дёрнулась всем телом, как от удара током, но глаза не открылись. Её тело била дрожь, сотрясающая, судорожная. Стоны перетекали в истеричный всхлип, превращаясь в сдавленные, вырывающиеся сквозь спазм слова:

— …н-нет… Марк, нет… прости… не надо…

Потом — оглушительный, леденящий душу крик. Не крик ужаса. Крик боли. Унижения. Настоящей, физической боли. И он не прекращался, переходя в захлёбывающееся, беззвучное рыдание, пока у неё хватало воздуха. А глаза были плотно зажмурены. Она не просыпалась. Она была там, в кошмаре, и её там насиловали.

Профессиональная пустота треснула. Что-то внутри, что-то старое и гнилое, рванулось наверх.

— Блядь!

Мой голос прозвучал не как команда, а как всплеск той самой, животной ярости, что клокотала во мне всю ночь. Но направлена она была не на неё. На того, кто в её сне. На этого «Марка».

Её всё ещё трясло, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Слова, логика, приказы — всё это было бесполезно. Её тело помнило то, что разум пытался забыть. И оно кричало.

Я не думал. Не взвешивал риски. Просто сел на край кровати и притянул её к себе. Не грубо, но твёрдо. Мои руки обхватили её сгорбленные плечи, прижали её спину к моей груди. В моих действиях не было привычного холода. Это был инстинкт, древний и простой: заткнуть собой ту дыру, из которой дует ужас. Желание мужчины защитить свою женщину от монстра. Свою. Особенно от этого имени.

Она сначала обмякла от неожиданности, потом попыталась вырваться — слабо, беспомощно.

— Нет… отстань…

— Тише, — прошептал я ей в волосы. — Всё, лисичка. Всё кончилось. Я здесь.

Она замерла. Её дыхание, прерывистое и частое, уткнулось в мою футболку. Дрожь не прекращалась, но стала глубже, отчаяннее. Она не плакала. Она просто тряслась, и каждый её вздох был похож на стон.

— Пока я здесь, тебя никто не тронет, — сказал я, и слова вышли хриплыми, какими-то непривычно грубыми и в то же время… мягкими. Я гладил её по спине большими, неумелыми кругами, как когда-то, может быть, гладил испуганную собаку. — Слышишь? Никто. Ни этот ублюдок, ни кто-либо другой.

Она не ответила. Пальцы вцепились в ткань моей футболки, цепко, будто боясь, что я исчезну. Её лицо уткнулось мне в шею. Дыхание было горячим и влажным.

И в этот момент я понял, что совершил еще одну ошибку. Хуже, чем все предыдущие. Потому что это не было нейтральным утешением. Это была претензия. Заявка на территорию. «Моя женщина». «Пока я здесь».

Я прижал к себе не студентку, не пациентку, не угрозу. Я прижал к себе ту, кого уже начал считать своей. Зверь внутри не рычал. Он мурлыкал от удовлетворения, облизывая клыки. Он получил то, что хотел — доступ, близость, контроль под маской защиты.

И хуже всего было то, что это сработало. Дрожь потихоньку стихала. Дыхание выравнивалось. Она таяла в моих руках, превращаясь из клубка ужаса в нечто безвольное, податливое, искавшее тепла и безопасности. В моих руках.

Я сидел, обнимая её, и чувствовал, как граница, которую я пытался держать всю ночь, не просто рухнула. Она растворилась без следа. И я не знал, как её восстановить. Не знал, хочу ли я этого теперь.

Пока маленькая лиса засыпала в моих объятиях, её дыхание становясь глубоким и ровным, а тело наконец-то обмякшим и тяжёлым, меня засосал водоворот мыслей.

Она не вспомнит этого. Утро сотрёт эти минуты, оставив лишь смутное чувство стыда и, возможно, обрывки сна о сильных руках. Это хорошо. Это единственное, что сейчас было хорошо.

Мне нужно увести её. Подальше от всего этого дерьма. Вырвать из поля зрения Коула, который уже заметил её настойчивость, и для которого любое проявление моего интереса — слабость, которую можно использовать. Отгородить от себя железной стеной, которую не пробьют ни её слёзы, ни её кошмары. Стать для неё снова безликим мистером Ричардсоном.

И для начала — выяснить, откуда она нарыла информацию. «Specter Corps». Техник скоро даст ответ по цифровому следу. Но этого мало. Нужно понять глубину. Была ли это просто случайная находка на форуме? Или что-то более личное, что заставило это слово врезаться в память?

И тут мысль, холодная и отчётливая, пронзила весь этот сумбур: А что, если это не первая наша встреча?

Мне надо перебрать… свои архивы.

ГЛАВА 28. ПОСЛЕДНИЙ АКТ

Кейт

"— Она стала соучастницей. Не только его лжи, но и её системы. И проиграла единственную битву, которую стоило выигрывать — битву за саму себя."

— Кертис Ричардсон

Я улыбаюсь. Сама по себе, по-дурацки, растягивая губы в счастливой гримасе, глядя в окно. Даже это свинцово-серое раннее утро не бесит. Солнце только-только пытается пробиться сквозь осеннюю дымку, а я уже стою на кухне, наслаждаясь непривычной, тёплой атмосферой в своём собственном доме. Не доме-музее, не доме-клинике. В своём. Пусть даже уголке, где сейчас пахнет не полынью и антисептиком, а мокрым асфальтом за окном и чем-то… мирным.

Чайник на плите медленно закипает, его ровное, нарастающее шипение — единственный звук. Я аккуратно сыплю в заварочный чайник щепотку зелёного чая, подаренного Коулом. «Для ясности ума и спокойствия сердца», — сказал он тогда, вручая его. Не «для лечения», не «чтобы не нервничала». Для ясности. Для спокойствия. Каждое его движение, каждое слово той ночи… всё было пропитано не той грубой силой, которую я боялась, а какой-то ошеломляющей, щемящей нежностью.

Я проснулась в его объятиях первой.

Не от кошмара, не от привычного леденящего ужаса. От непривычного покоя внутри. Я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца сквозь ткань рубашки. Он спал. Его лицо, обычно собранное в жёсткую, контролируемую маску, было расслабленным. Морщины у глаз разгладились. Он казался… молодым. И беззащитным. Таким, каким, наверное, не был с детства. Меня переполнила волна нежности, острая и внезапная. Я осторожно, боясь разбудить, приподнялась и легонько, губами, коснулась его щеки, чуть выше бледной линии шрама. Кожа была тёплой, немного шершавой.

Он вздрогнул во сне, и в следующее мгновение его тело напряглось. Голубые глаза распахнулись, в них не было сонной мути — только мгновенная, животная готовность к атаке. Он отшатнулся от меня так резко, что чуть не свалился с кровати.

— Чёрт! — его голос был хриплым от сна, но в нём звенела паника, которая испугала меня больше, чем любая его ярость. Он смотрел на меня, будто видел в первый раз, а потом провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна и то самое, нежное выражение. — Кейт… Боже, прости. Я старый козёл, влез в постель к девчонке… Ты в порядке? Я не… ничего такого не делал?

Он выглядел не просто смущённым. Он выглядел напуганным. Испуганным своей слабостью, этой близостью. И вид этого могущественного, опасного мужчины, вдруг ставшего растерянным, вызвал во мне не страх, а странное, горькое умиление. Я просто… похихикала. Сначала тихо, а потом громче, не в силах сдержать этот смешок, который вырвался из самой глубины, где спало что-то давно забытое.

— Всё в порядке, Коул, — выдохнула я, улыбаясь. — Я выспалась. Впервые за… кажется, сто лет.

Это была правда. Это был первый раз за четырнадцать лет, когда я проснулась не с ощущением, что меня всю ночь преследовали по тёмным коридорам, а отдохнувшей. Тело было лёгким, в голове — не привычный туман тревоги, а ясная, почти звонкая пустота. Конечно, сны были. Обрывки. Тёмная фигура мужчины, ведущего меня куда-то… в белое, ярко освещённое помещение? Напоминало кабинет врача. Но это было так смутно. Когда я, ещё лёжа рядом с ним, пробормотала об этом, он только крепче обнял меня, его губы коснулись моих волос.

— Просто дурной сон, малышка, — прошептал он, и его голос снова стал тем бархатным утешением, которое растворяло все страхи. — Отголоски старого стресса. Ничего страшного. Я здесь.

И он был здесь. И его объятия были сильнее любого кошмара.

Тогда я призналась самой себе. Я… влюбилась.

Не просто почувствовала влечение за долгое время. Это было не то. Влечение было простым, почти примитивным ответом на его силу. Это было что-то вроде головокружения на краю пропасти. Но то, что случилось сейчас, когда он спал беззащитный, когда он испугался своей собственной нежности… Это перевернуло всё.

Я влюбилась.

Безумно, безрассудно, с тем самым подростковым неистовством, которую я в себе давно подавила. В мужчину старше себя на двадцать лет. В солдата. Владельца частной армии. В того, на чьих руках, я не сомневалась, была не просто кровь — целые реки её, омывавшие континенты, о которых я даже не слышала.

Я знала это. Чувствовала это каждой клеткой — ту холодную, металлическую тяжесть, что лежала в основе его тепла. Это не была слепая влюблённость. Это было осознанное падение. Я смотрела на его шрам, на его грубые, иссечённые мелкими шрамами руки, на тень в его глазах, когда он думал, что я не вижу, — и я любила всё это. Любила ту тьму, что он носил в себе, потому что она была частью его. И потому что, глядя в эту тьму, я больше не боялась своей собственной.

Он создал для меня мир, где моя тревога была не болезнью, а особенностью. Где моё одиночество было не слабостью, а силой. Он видел не диагноз, а человека. И в ответ я видела в нём не монстра, а… Коула. Запутавшегося, уставшего, безумно одинокого мужчину, который нашёл в моих глазах то, чего, наверное, искал всю жизнь: не страх, не расчёт, а простое, безоговорочное принятие.

Это была любовь-болезнь. Любовь-пропасть. Но черт возьми, она была моей. Первой по-настоящему взрослой и по-настоящему безрассудной вещью в моей жизни. И от этого осознания всё внутри зазвенело, как натянутая струна, готовая сорваться в дикую, неконтролируемую мелодию.

Я налила заваренный чай в чашку. Аромат поднялся лёгким, травянистым облаком. «Для ясности ума».

Я сделала глоток. Тёплая, чуть горьковатая жидкость разлилась по телу, завершая картину этого нового, странного, бесконечно ценного утра. Но теперь этот покой был другим. Он был наэлектризованным. В нём пульсировало это новое знание, эта новая, страшная и прекрасная правда о себе самой.

Дверь на кухню скрипнула.

В дверном проёме стояла мать. Она была уже одета — строгий костюм, волосы убраны в безупречную шишку. Но под глазами лежали густые, синеватые тени, а в пальцах, сжимавших косяк, читалось такое нечеловеческое напряжение, что моя улыбка замерла и медленно сползла с лица. Свет внутри меня не погас — он сжался в маленькую, горячую точку где-то за грудиной.

Она не вошла. Она замерла на пороге, как страж. Её взгляд — холодный, сканирующий, лишённый всякой человеческой теплоты — прошёлся по мне, по чашке в моих руках, по моему лицу, задерживаясь на моих губах, на моих глазах, ища… что? Следы болезни? Безумия? Греха?

— Кейт, — произнесла она. Я встретила её взгляд. Не опустила глаза. Впервые, наверное, в жизни.

— Мама, — ответила я. И мой голос прозвучал не так, как всегда. Не виновато, не робко. Он прозвучал… ровно.

Она шагнула вперёд, и звук её каблуков по кафельному полу отдался резкими, отрывистыми ударами. Я не отступила. Я была спокойна. Не та искусственная, натянутая собранность, которую я изображала раньше. А настоящее, глубинное спокойствие, идущее из той самой горячей точки внутри. Из знания, что я любима.

— Как соревнования? — её вопрос прозвучал в пространство между нами, плоский и лишённый интонации.

— Отлично, — ответила я, и голос мой сохранил ту же ровную, почти лёгкую ноту. — Мы выиграли. Я спасла последний…

— Что с тобой произошло? — её голос врезался в середину моего предложения, не как крик, а как резкий, хирургический надрез. Он оборвал слова, оставив в воздухе ощущение внезапной, зловещей тишины.

Мать стояла, выпрямившись до предела. Она была не просто холодной. Она была натянутой, как струна перед разрывом. Побледневшая кожа, тонкая белая линия сжатых губ, расширенные зрачки — в ней читалась не злость, а что-то гораздо более пугающее: живой, неподдельный ужас, тщательно спрятанный под маской контроля.

Я медленно поставила чашку на стол. Звон фарфора прозвучал необычайно громко.

— Что ты имеешь в виду? — Я смотрела прямо на неё, и в моём взгляде не было ни вызова, ни страха. Было лишь спокойное, почти отстранённое любопытство. Как будто она говорила на языке, который я перестала понимать. — Всё было прекрасно.

— Не прикидывайся, нахалка! — её голос сорвался не на крик, а на сдавленный, хриплый визг, который разорвал утреннюю тишину, как ткань.

Что-то во мне, что-то долго спавшее, сломалось.

— Да что ты случилось?! — мой собственный голос вырвался из горла, громче, резче, чем я когда-либо позволяла себе. Я не кричала. Я выплеснула. Всю ту горячую точку, что горела внутри, всю эту новую, кипящую силу.

Она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её дорогих духов, смешанный с горьким запахом кофе и бессонной ночи.

— Я забочусь о тебе! — её голос был уже не визгом, а сдавленным, надтреснутым криком, полным такой боли, что я инстинктивно отпрянула. — Я все свои силы вкладываю в тебя! Чтобы ты жила как нормальный человек! Врачи, лекарства, лучшие клиники... А ты…

Её глаза, огромные и влажные от невыплаканных слёз, впились в мои.

— Ты вчера чуть не убилась на своём идиотском волейболе, ты не позвонила мне, ничего не сказала. Вместо этого ты каталась с этим... выродком?! — последнее слово она выплюнула с таким отвращением, что её дыхание обожгло мне лицо. — А я что? Я сидела и ждала! Пока он... он мне прислал справку из "Норд"! Официальную бумагу, Кейт! С диагнозом, с подписями! Ты всю ночь была в больнице, и я узнаю это от него?!

Она тряхнула меня, будто пытаясь встряхнуть и выбить правду.

— Ты что, совсем спятила? Или он тебя... что, накачал чем-то? Скажи! Скажи мне правду!

Вся моя новая, хрупкая уверенность начала трещать, как тонкий лёд под ногами. Впервые за долгие годы я видела не хирурга, не ледяную статую, а просто женщину. И это зрелище было в тысячу раз страшнее её гнева.

Но ясность, которая пришла следом, была ледяной и беспощадной.

Какая больница? Коул ведь сказал...

Оу.

Я поняла.

Я медленно, очень медленно, высвободила своё плечо из её хватки и отступила на шаг. Что мне теперь сказать? Признаться, что мать права, а я не помню? Играть в беспамятство? Или… или попробовать встроиться в его гениальную, удушающую ложь?

Слова вырвались первее, чем я успела их обдумать. Они потекли сами, плавно и убедительно, как будто кто-то другой говорил моим голосом.

— Прости, мам… — мой голос стал тихим, виноватым, детским. Я опустила глаза, будто в стыде. — Да… я была в больнице. Там…

Я сделала паузу, давая ей представить самое страшное: яркий свет, капельницы, запах антисептика.

— Коул же был на соревнованиях, — продолжила я, поднимая на неё взгляд, в котором старалась смешать растерянность и благодарность. — Он видел, как я… ударилась головой после одного падения. Наверное, потеряла сознание на секунду. Он сразу же отвёз меня в клинику. Был рядом всю ночь. А утром… привёз сюда. Он такой… заботливый. Боялся тебя напугать.

Я произнесла это с лёгкой, наивной улыбкой, как будто рассказывала о милом поступке. «Ничего такого не было». Ключевая фраза. Я давала ей то, чего она отчаянно хотела: отрицание самого страшного.

Я видела, как по её лицу проходит волна облегчения. Оно не стало мягче. Но трещина паники в глазах начала затягиваться ледяной плёнкой контроля. Она снова могла всё объяснить, классифицировать, положить в нужную папку: «Черепно-мозговая травма, лёгкое сотрясение, помощь со стороны друга семьи».

— Ударилась головой, — повторила она медленно, уже анализируя. Её взгляд снова стал оценивающим, профессиональным.

Она молчала несколько секунд, её грудь тяжело вздымалась.

— Раздевайся.

— Что?

— Раздевайся, Кейт!

И она не стала ждать. Её руки, холодные и сильные, впились в край моего свитера. Резким, профессиональным движением она потянула ткань вверх. Это не было насилием в привычном смысле. Это был осмотр.

— Мама, остановись! — я попыталась вывернуться, отшатнуться, но она была быстрее. Свитер соскользнул с меня, оголив плечи, спортивный топ. Воздух кухни ударил по коже мурашками.

На её глазах выступили слёзы. Не от жалости. От какого-то бешеного, сконцентрированного отчаяния. Она продолжала раздевать меня, её движения стали лихорадочными, неточными. Под свитером ничего не было. Только кожа, мурашки и стыд, жгучий, как ожог. Она стала щупать мои рёбра, живот, спину, поворачивая меня, как манекен.

— Молчи, — прошипела она, когда я попыталась что-то сказать. Её голос дрожал. — Молчи! МОЛЧИ!

Какое унижение.

Затем её пальцы нашли застёжку моих джинсов. Она не глядя на моё лицо, одним резким движением стянула их до колен. Холодный воздух обжёг бёдра. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся горячие, беззвучные слёзы.

Её пальцы нажали на внешнюю сторону бедра, где синяк от вчерашнего падения на площадке действительно проступил лиловым пятном.

— Гематома, — констатировала она голосом, в котором не было ни капли материнской заботы. Но она, кажется, не была удовлетворена. Её взгляд скользил ниже, ища другое. Что-то, чего не было. Его следы.

Она выпрямилась, и я, дрожа, стала поспешно натягивать джинсы, застёгивать свитер. Стыд был таким густым, что им можно было подавиться, но под ним, как лава под коркой остывшего пепла, начала подниматься волна другого, более яростного чувства.

Обида.

— Завтра в восемь в моей клинике, — её голос снова стал гладким, как будто ничего не случилось. — И никакого волейбола, Кейт. Твой врач и так уменьшил дозу таблеток, а ты вообще не учишься себя контролировать.

Отнять то, что единственное делало меня живой? Тот самый спорт, где я была не больной, не проблемной, а сильной, нужной, частью команды? Ту последнюю опору, которую не смогла сломать даже она?

— Нет.

Я решила повторить, чувствуя, как где-то внутри, в самой глубине, всплывают и складываются в броню его слова: «Ты взрослая девочка, Кейт.»

— Ты не имеешь права больше мне что-то запрещать, — мой голос стал чётче, громче. Он больше не дрожал. В нём зазвенела та самая сталь, которую я раньше боялась в себе найти. — Мне двадцать лет. Я учусь в университете. Так что нет. Я сама могу решать, что мне делать и что для меня будет лучше.

Я стояла перед ней, выпрямив спину, с подбородком, поднятым в вызове. Вся кухня замерла в ожидании ответа. Но ответа не послышалось. Не было крика, не было новых аргументов.

Был только звук.

Звонкая, оглушительная пощечина.

Её ладонь со всей силы врезалась мне в щеку. Голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, мир на секунду поплыл. По щеке разлилось пылающее онемение, а затем — острая, жгучая боль. Что-то тёплое и солоноватое заструилось по губе.

Я смотрела на свою окровавленную ладонь, потом подняла глаза на неё. Она стояла, тоже глядя на свою руку, будто не веря, что это она сделала. На её лице не было торжества. Только пустота.

Я не заплакала. Не закричала. Просто покачала головой, и слова вышли тихими, полными невероятной, леденящей жалости — к ней, к себе, ко всему этому кошмару.

— Ты неблагодарная, Кейт. Ты с детства была такой.

Её монолог прервал резкий звук открывающейся двери в прихожей. Шаги — тяжёлые, быстрые. Отец, уже в кителе и фуражке, спускался вниз, на ходу застёгивая пуговицу. Его лицо, обычно погружённое в собственные мысли, было нахмурено.

Он остановился на пороге кухни, его взгляд метнулся от меня — сгорбленной, с окровавленным лицом и ладонью, прижатой к носу, — к матери, стоящей с каменным, но разбитым лицом, и её поднятой, будто застывшей в воздухе руке.

— Что тут происходит… — его голос был низким, полным нарастающего гнева. Он шагнул вперед, его взгляд прилип к моему лицу, к крови, сочившейся сквозь пальцы. — Лидия, какого черта?!

Мать вздрогнула, её рука медленно опустилась. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но отец уже был рядом со мной.

Он, пыхтя от лишнего веса и резкого движения, грубо, но без злобы, взял меня за плечо, помогая выпрямиться. Он сорвал пару бумажных салфеток со стола, смял их в комок и, отстранив мою руку, прижал к моему носу.

— Запрокинь голову. Не назад, чуть вперёд. Дави, — командовал он, его пальцы, толстые и сильные, поправляли мою руку на салфетке. От него пахло табаком, одеколоном и холодным утренним воздухом. В его действиях не было нежности, но была какая-то суровая, прагматичная забота, которая в этот момент была куда искреннее материнских слёз и криков.

Пока я, послушно давя на переносицу, смотрела на него снизу вверх, он повернулся к матери. Его спина, широкая в генеральском кителе, заслонила меня от неё.

— Объяснись. Немедленно, — его голос был тише, но от этого только опаснее.

— Она… она дерзила, Джон. Говорила, что я не имею права… — голос матери сорвался, в нём снова зазвучала та самая надтреснутая нота.

— Я вижу, как она «дерзила», — отец перебил её, кивнув в мою сторону.

— Она спровоцировала меня! Она врёт, она скрывает, где была! Она…

— Где она была, я знаю! — голос отца прогремел, заставив вздрогнуть даже меня. Он обернулся, и его лицо, красное от гнева, было обращено к матери. — Коул всё доложил. Черепно-мозговая, спортивная травма, он отвёз в «Норд», чтобы не сеять панику. Всё оформлено. А ты что устроила? Домашнюю экзекуцию? Ты с ума сошла, женщина?

Мать застыла, как изваяние. Её глаза, полные ужаса и ярости, перебегали с лица отца на моё. Она видела его непоколебимую уверенность, его готовность принять версию Коула как евангелие.

— Вот именно, она была с Мерсером! — её голос сорвался на визгливый шёпот, полный отчаяния. — Сначала он поставил нас перед фактом, что придет к ней на соревнования, приперся туда, а потом возил по больницам её! Джон, ты что, слепой?! Он убийца, ты сам знаешь, на что он способен! Думаешь, он просто так это делает?! Он… он больной!

— Закрой свою пасть, Лидия.

— Коул — преданный мне человек. Он чуть ли не Хлою не нянчил! А Дэниела учил стрелять! — его голос гремел, оправдывая, защищая своего «солдата». — Ты всегда к нему так относилась, если бы не он…

Отец посмотрел на меня — на моё перепачканное кровью лицо, на след от её ладони, на мои широко раскрытые, полные ужаса и вопросов глаза. И резко оборвал себя. Его челюсть сжалась. Но продолжать не надо было. Мама и так поняла, что он имел в виду.

Мать отступила. Её руки бессильно повисли вдоль тела. Она смотрела на отца пустым взглядом, словно видела в нём не мужа, а соучастника в безвыходной ловушке.

— Помяни мои слова, Джон. — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной уверенностью, что у меня по спине пробежал холодок. — Ты увидишь, как он ударит тебе в спину.

Перед тем как уйти, она бросила на меня последний взгляд. Не злой. Не умоляющий. Просто пустой. Будто смотрела на что-то окончательно сломанное и ненужное.

— Завтра. Клиника.

Она развернулась и вышла. Её шаги по коридору не издавали звука. Дверь в спальню закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Отец тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, смахивая пот и, кажется, тень от её слов.

— Нос в порядке?

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. В горле стоял ком.

— Хорошо… Я отвезу тебя… у тебя есть сорок минут. — Он потрепал меня по плечу — жест неуклюжий, будто он пытался быть отцом, но не знал как. — И не обращай внимания. У матери нервы. Она не понимает, как всё устроено.

Он помолчал, его взгляд скользнул по моему лицу — по красному следу на щеке, по растрёпанным волосам. Что-то в его выражении смягчилось. Не до нежности, а до снисходительности.

— Приведи себя в порядок. — сказал он, и его тон стал чуть более требовательным. — Подкрасься что ли.

Я снова кивнула, всё так же молча. Внутри всё сжалось. Он пытался загнать меня обратно в ту самую клетку, из которой я только что мысленно вырвалась…

Он, удовлетворившись, развернулся и зашагал прочь. Его тяжёлые шаги по мрамору постепенно затихли.

Я отошла к окну, закрывая руками рот, чтобы не вырвался звук. Беззвучные слёзы заливали лицо, горячие и горькие, смешиваясь с остатками крови на губах. Они текли сами, против моей воли, как будто прорывая плотину, которую я только что пыталась выстроить изо льда и ярости.

Всё смешалось внутри в один сплошной, болезненный ком. Физическая боль от удара пульсировала в щеке, отдаваясь в висках. А под ней — другая боль, глубже, обширнее. Моральная. Боль от унижения. От того, что меня раздели и осмотрели, как вещь. От её пустого взгляда, от её пророчества, которое легло на душу ледяной плитой.

Моё утро, такое хрупкое и прекрасное, было разрушено в щепки. От того тёплого покоя, от его спящего лица, от моей смелой мысли о любви не осталось ничего.

Почему? Почему всё, что касается родителей, всегда заканчивается так? Унижением и «сглаживанием» углов? Мать срывается до криков и пощечин, отец приходит и «решает проблему» деловитым приказом, как убирают скандал с глаз долой. Никто не говорит. Никто не слушает. Никто не видит меня. Только моё тело — то, которое можно осмотреть. И моё поведение — то, которое можно скорректировать. «Подкрасься». «Я отвезу». «Не опаздывай».

Меня тошнит от этой лжи.

Мне нужно было... нужно было поговорить. Снова вернуть... то состояние. Покоя. Счастья. Ту хрупкую, тёплую реальность, которая существовала только там, где был он.

Я метнулась обратно на кухню, к столу, где лежал мой телефон. Пальцы дрожали, скользя по стеклу.

Возьми трубку. Пожалуйста, возьми трубку.

Гудки прекратились, но вместо его голоса в трубке ударил шум. Хаотичный, оглушительный. Глухие хлопки, похожие на выстрелы, но приглушённые. Крики — отрывистые, командные, нечеловеческие от напряжения. Я невольно съёжилась, прижимая телефон к уху так, что он врезался в кость.

— Блять, я тебе голову отрублю нахуй, 2-1! Шевелись!

Потом — резкий звук, будто телефон перехватили. Дыхание. Быстрое, хриплое. И затем его голос, обращённый уже ко мне, сменился в секунду.

— Малышка?

От одного этого слова у меня внутри всё оборвалось и сжалось одновременно. Слёзы, которые я сдерживала, хлынули с новой силой.

— Я тут... — я начала, голос сорвался на жалкий, детский шёпот. Как объяснить это? Как втиснуть свой маленький, постыдный домашний кошмар в тот мир выстрелов и его ярости? — М-мама... мама у-ударила меня... с-сначала раздела... п-потом...

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, если не считать приглушённых ругательств и какого-то металлического скрежета на заднем плане.

— Что она сделала?

Я сглотнула ком в горле, вытирая тыльной стороной ладони мокрое от слёз и крови лицо.

— Она... — голос сорвался, но я заставила себя говорить, выталкивая слова через спазм. — Она сказала раздеться. Осматривала меня. Искала... я не знаю что. Потом я сказала, что не поеду в клинику, что сама решу... И она… ударила… по лицу. Кровь пошла из носа…

— Раздела, — повторил он. Не вопрос. Констатация. Его голос оставался всё таким же ровным и безжизненным. — Осматривала. Ударила.

Он произнёс эти слова так, будто заносил их в протокол. В список обвинений. И с каждым словом воздух в трубке, казалось, становился холоднее.

Я лишь продолжала всхлипывать, чувствуя, как мое временное спокойствие тает под напором нового страха. Не перед матерью, не перед завтрашней клиникой. Перед тем, что он сейчас сделает. И перед тем, что сейчас от меня потребуют.

— Я не хочу... — голос мой снова превратился в жалкий, детский шёпот, полный беспомощности. — Не хочу никуда ехать... Мне страшно, Коул. Мне так страшно...

На той стороне провода раздался резкий, сдавленный выдох. Потом — тихий, но чёткий звук, будто он что-то твёрдое поставил на место.

— Отец дома?

— Да... — прошептала я, вытирая ладонью остатки слёз. — Он увидел это, и помог остановить кровь. Отчитал маму, и она ушла... Он сейчас ждёт, чтобы отвести меня в университет.

Я произнесла это, и внутри снова сжалось. Университет. Лекции. Джессика с её холодным взглядом. Всё это казалось теперь такой далёкой, чужой жизнью. Похожей на тюремный двор для прогулок.

На том конце провода наступила короткая пауза. Я слышала его ровное дыхание и далёкий, уже почти привычный, фоновый гул какого-то движения.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе я уловила странное удовлетворение. Как будто услышал именно то, что хотел. — Значит, генерал выбрал сторону. Это важно.

— Слушай внимательно, — его голос стал мягче, но не потерял своей стальной чёткости. — Пока я дышу, никто тебя больше не тронет. Сейчас отец тебя отвезет в универ, а вечером... вечером я заберу тебя сам.

«Заберу тебя сам».

Эти слова вызвали внутри вихрь — панический восторг и леденящий ужас. Он говорил о том, чтобы вырвать меня из этого дома навсегда. И часть меня отчаянно, до боли, этого хотела.

— Но родители...

Он не дал мне договорить. Его голос в трубке стал ещё тише, но от этого — ещё пронзительнее, будто он прижал губы прямо к микрофону.

— Ты доверяешь мне, Кейт?

Пауза. Сердце замерло.

— Ты же ведь... моя малышка?

Два вопроса. Пронзительных, как иглы. В первом — прямой вызов. Проверка лояльности. Во втором... во втором было что-то такое, от чего в груди всё сжалось в тугой, болезненный, сладкий узел.

— Да... — голос сорвался, я сглотнула и повторила твёрже, яснее, отдавая ему то, чего он требовал. — Да, Коул. Я твоя. Я доверяю тебе...

— Тогда всё остальное — моя забота, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та непоколебимая уверенность, что превращала любую реальность в ту, которую он выбирал. — Иди. Сделай вид, что сегодня — обычный день. А вечером... вечером начнётся твоя настоящая жизнь. Я приеду.

***

Дорога до кампуса была теперь лёгкой, почти невесомой. Я смотрела в окно на мелькающие огни и дома, и внутри не было привычного сжатия, страха перед предстоящим днём.

Потому что теперь я знала.

Теперь у меня есть тот, кто меня любит. По-настоящему. Не как «проблемную дочь», не как «диагноз», не как «обязательство». А просто как меня. И эта мысль горела во мне тёплым, ярким пламенем, согревая даже сквозь холод утра и след от материнской ладони на щеке.

Я прикрыла глаза, позволив улыбке снова тронуть губы. Мы заканчивали главу. Мою главу. И писали книгу — книгу моей новой, настоящей жизни. А он… он был её автором. И её главным героем.

И я больше не боялась.

Я ждала. Вечера.

Его.

Начала.

ГЛАВА 29. ФИЗИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ

Джессика

«Тело помнит то, что разум пытается похоронить. И его воспоминания — это не картинки, а шрамы, которые болят при приближении бури.»

— Кертис Ричардсон

— Мама была утром в деканате, сказала, что ей теперь нужно опять искать нового психолога в наш универ. Эх, жаль, мистер Ричардсон был красавчиком.

Голос Софи, ленивый и чуть сонный, пробился сквозь свинцовую пелену в моей голове. Он застрял где-то в сознании, повис на пару секунд, прежде чем смысл слов долетел до мозга и разрядился ледяным разрядом.

Уволился.

— Ты шутишь, да? — мой голос прозвучал сипло, сдавленно. — Скажи, что это просто неудачная шутка.

Я уставилась на неё, выискивая в её глазах огонёк розыгрыша. Но Софи лишь равнодушно покачала головой, не отрывая взгляда от своих пальцев.

— Не-а. Ректор вот только утром сказал. Заявление вчера подал, вещички забрал и смылся. Ни объяснений, ни ничего. Странный тип, в общем.

Странный тип. Смылся.

Слово ударило по солнечному сплетению.

Мия, без привычной издевки, погладила меня по спине.

— Джес… не переживай так, ладно? Взрослых, горячих мужиков ещё навалом…

Её прикосновение обожгло, как раскалённым железом. Я рванулась с места, откинув её руку так резко, что она ахнула.

— Отстань.

Я вышла в коридор, и дверь аудитории захлопнулась за моей спиной с глухим щелчком, отрезая удивлённый вздох Софи и недоумение Мии. В ушах стоял гул. В горле — ком.

Утро я встретила в его служебной квартире.

Я проснулась одна. В холодной, чужой постели, от которой пахло только мной — пьяной, пропахшей дымом и стыдом. От него — лишь вмятина на подушке и призрак тепла, уже успевший остыть.

И ещё меня встретила смс. Одно-единственное сообщение на заблокированном экране.

Неизвестный номер: Захлопни дверь. И забудь.

Забыть? Нет, мистер Ричардсон. Вы меня спасли, вытащили из той липкой трясины, куда я проваливаюсь каждый раз, когда в меня попадает что-то сильнее вина. Вы думаете, я ничего не помню? О, как же вы ошибаетесь.

Я все чувствую кожей, каждым нервом. Я помню тяжесть ваших рук, сдерживающих мою дрожь, и твердость вашей груди, в которую я уткнулась лицом, словно это был единственный остров в бушующем море моего страха. Я помню ваш голос — не тот бархатный, профессиональный, что звучит в кабинете, а другой, низкий и не терпящий возражений, который прорезал туман паники и говорил: «Тише. Всё кончилось. Я здесь.»

Когда в меня попадает что-то химическое, будь то алкоголь или что похуже, моё прошлое оживает и вылезает наружу в виде кошмаров. Марк. Его имя до сих пор заставляет меня вздрагивать, будто я чувствую его дыхание на затылке. Фу. Но вчера… вчера между мной и этим призраком встали вы. Вы были щитом из плоти и стали, и ваше присутствие оказалось сильнее любых фантомов.

Стыдно ли мне, что вы видели меня такой — разобранной, пьяной, слабой, утопающей в собственных слезах и старых демонах? Нет. Ни капли. Потому что вы — мой мужчина. А моему мужчину дозволено видеть меня любой.

Это слово обожгло что-то глубоко внутри, оставив после себя странное, тёплое, неоспоримое чувство собственности. Да, он назвал меня так. Значит, я его. И он, каким-то чудовищным, извращённым образом, теперь — мой.

И никуда вы не уйдете от меня.

Но как? Где искать?

И главное, зачем он это сделал? Из-за меня? Может, испугался скандала? Мол, он взрослый мужчина, университетский психолог, связался со студенткой…

Черт, даже так это горячо звучит.

На звонки он, естественно, не отвечал, смс не доставлялись.

«Кейт», — прошипела я сама себе. Она больше всех знакома с ним. Я посмотрела расписание её курса и спустилась на этаж ниже.

— Ты по любому знаешь, где Кертис. Ты слышала, что он уволился?!

Она медленно подняла на меня глаза, и в них не было привычной тревожности. Не было ни испуга, ни удивления. Было лишь… пугающее спокойствие. Глаза-озёра, в которые бросили камень, а они даже не дрогнули.

— Привет… Нет… — она пожала плечами. Просто и холодно.

Он… настолько ей безразличен? Ведь она ходила к нему неделями, доверяла, искала в нём спасение. А теперь он исчез — и ей всё равно?

Я немного впала в ступор. Моя ярость, моя уверенность, что она что-то знает, наткнулась на эту ледяную стену равнодушия и рассыпалась. Я ждала слёз, истерики, вопросов. Получила пустоту.

— Как «нет»? — голос мой стал тоньше, почти детским. — Он же твой психолог! Он просто взял и… испарился! Тебя это не волнует?!

Кейт вздохнула, будто устав от капризного ребёнка. Она поправила ремень рюкзака на плече.

— Люди уезжают, Джесс. У них бывают дела. Может, ему надоело. Может, он нашёл работу получше.

Ярость и ревность схлынули так же внезапно, как и накатили, оставив после себя лишь горький осадок и ледяное недоумение. Если бы в ней была хоть капля чувств к нему — хоть капля той боли, что разрывала меня изнутри — я бы, наверное, начала с ней драться прямо здесь, в коридоре, под одобрительные взгляды первокурсников. Но она была пуста. Как выпотрошенная кукла.

— Хорошо, — сказала я тихо, отступая на шаг. Мои кулаки разжались сами собой. — Хорошо... Черт, просто... Забудь.

Я повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Мои шаги эхом отдавались в пустом теперь коридоре. Вголове гудело. Значит, он ничего для неё не значил. Значит, всё это время, пока я ревновала и злилась, она просто… ходила к психологу. Как на процедуру.

Какой же тупицей я себя чувствую.

Я вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Он выдувал из головы последние клочья гнева и надежды, оставляя после себя чистую, леденящую пустоту. Я стояла, прислонившись к холодной кирпичной стене, и смотрела, как студенты спешат на пары, смеются, живут своей нормальной жизнью. Жизнью, в которой не было ни Кертиса Ричардсона, ни его исчезновения, ни этой ночи, которая теперь казалась галлюцинацией.

Может, они правы? Может, это я всё выдумала? Со своей паранойей, со своими тёмными романами? Может, он действительно просто пожалел истеричку, а утром, одумавшись, сбежал от проблем, которые я могла создать?

Я зажмурилась, пытаясь вытеснить из памяти его голос, его руки. Но они были слишком реальны.

— Любопытство — это грех… — цитировала я себя вслух. Эти слова я постоянно повторяла, чтобы снова не угодить в эту яму. Но снова упала. На этот раз — в болото. И выбираться я не хотела.

Скрип шин заставил меня забыть о морали. Я увидела его машину. Сердце бешено застучало, и я подбежала к огромному внедорожнику, в котором я была, в котором плакалась ему. А он слушал.

С другой стороны выходит Кертис, захлопывая дверь.

Он здесь. Ради меня.

— Мистер Ричардсон!

Я буквально врезалась в его спину, слёзы застилали глаза пеленой. Я обняла его, уткнувшись лицом в жесткую ткань куртки.

— О, в последний раз такие красотки падали мне в руки лет двадцать назад…

Ласковый, но при этом очень опасный голос.

Руки, обхватившие меня, были не его. Они легли на мою поясницу слишком уверенно, слишком властно. Я резко отстранилась, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. Он не давал мне убежать.

Я подняла голову.

— Боже, простите ради бога…

Это был он. Тот самый мужчина, что стоял рядом с Кертисом на соревнованиях. Красивый, светловолосый, с голубыми глазами и той самой вечной, опасной улыбкой. Дэниел сказал, что его зовут… Коул.

Я пыталась осторожно отойти, сделать шаг назад, но он вцепился в меня не только руками. Его взгляд — голубой, пронзительный, изучающий — удерживал на месте сильнее любого захвата. В нем было что-то, от чего внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Ничего страшного, — произнес он, и его голос, прозвучал прямо у меня над ухом. От него пахло дорогим одеколоном, дорогим табаком и чем-то ещё… чем-то металлическим, холодным.

— Ты кого-то потеряла, малышка?

Меня перекосило. Слова вязли в горле, внутри был ураган из стыда, ярости и этого нового, леденящего ужаса. Но кажется, это мой... шанс? Хотя от него веяло мерзкой, прилипчивой аурой, будто от гниющей плоти, прикрытой дорогими духами.

— Да... то есть... Я, я видела вас... на соревнованиях в университете... вы разговаривали... с мистером Ричардсоном...

Каждое слово звучало неловко, небрежно, вырывалось с трудом, будто я пыталась говорить сквозь воду. Но он лишь улыбался. Эта вечная, опасная улыбка, от которой по спине бежали мурашки.

— Да, помню, — кивнул он, и его голос стал задумчивым, почти ностальгическим. — Был там. Поддерживал юное дарование. Твою подругу, Кейт, кажется?

— Да, да... я хотела узнать... мистер Ричардсон просто уволился, и я хотела знать, где он... вы не в курсе?

Он состроил задумчивое лицо, постучав пальцем по подбородку.

— Без понятия, детка. Последний раз говорил, что хочет перевестись в университет Калифорнии. Увы и ах, красавица. Солнце, океан, новые лица… Трудно его винить, правда?

Он лгал. Лгал гладко и без усилий, как дышал.

— В Калифорнию, — тупо повторила я, чувствуя, как внутри всё опустошается. Он не просто ушёл. Он ушёл в какую-то выдуманную, солнечную сказку, пока я осталась здесь, в этом сером, промозглом кошмаре.

Коул кивнул, его улыбка стала почти что жалостливой.

— Да. Жизнь, знаешь ли, порой делает неожиданные повороты. Один день ты здесь, на следующий — уже на другом конце страны. — Он сделал паузу, изучая моё лицо. — Лучше не цепляться за то, что уже ушло. Это… нездоровая привязанность.

Его слова, сказанные мягким, почти родительским тоном, обожгли сильнее любого оскорбления. Он давил на самую больную точку, притворяясь, что заботится.

Инстинкт кричал бежать. Но что-то более сильное, более тёмное, заставило меня поднять на него взгляд.

— Спасибо за информацию, мистер...?

Он хмыкнул, и в этом коротком звуке было что-то... щемяще знакомое. Как эхо из тёмной комнаты детства.

— Зови меня теперь Коул.

Теперь. Странное слово. Я кивнула, не в силах больше выносить его взгляд, и, сдавшись под грузом леденящего дискомфорта, рванула внутрь кампуса.

Холодный воздух коридора не принёс облегчения. Я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться, когда дверь позади меня распахнулась, и оттуда выбежала Кейт.

— Блин, Джесс, прости!

Она промчалась мимо, даже не взглянув, её лицо было озарено — нет, не радостью. Ликованием.

Он стоял всё там же, у своего внедорожника, и, увидев её, распахнул объятия. «Друг семьи», да?

Тогда какого чёрта он обнимает её так, будто собирается прямо здесь её взять? Его руки сомкнулись на её спине, властно, почти грубо, прижимая её к себе. И он наклонился, и его губы коснулись её шеи — не нежного поцелуя, а медленного, собственнического прикосновения, от которого она зажмурилась, но не отстранилась. На её лице застыло выражение не страха, а какого-то пьяного, почти религиозного подчинения.

У меня отвисла челюсть. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я стояла как истукан за стеклянной дверью, наблюдая за этой немой, отвратительной пантомимой.

А потом они просто… испарились. Коул открыл ей дверь, она скользнула внутрь, он сел за руль, и чёрный внедорожник бесшумно выкатился с парковки, растворившись в потоке машин посреди бела дня.

Так вот почему.

Вот почему она так спокойно отреагировала на то, что Кертис просто взял и исчез. У нее есть он.

А у меня... у меня осталась только физическая память. Тошнота, подкатившая к горлу при виде того, как его пальцы впились в нее. Холодный пот, выступивший вдоль позвоночника, когда он наклонился к ней. Мой живот сжался судорогой — не от ревности, а от инстинктивного отторжения, слишком глубокого, чтобы его объяснить.

Моё тело понимало то, чего не понимал разум. Оно кричало тревогой, когда мой мозг всё ещё цеплялся за рациональность.

Я оттолкнулась от стены. Кертис исчез. Кейт — в машине с тем, от кого меня трясёт. И я стою здесь одна, с этим древним, животным страхом, который начал шевелиться где-то в самых тёмных уголках памяти, и с одной единственной мыслью:

Найти его. Найти Кертиса.

ГЛАВА 30. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ

Кейт

«Когда все двери кроме одной заперты, даже ловушка кажется спасением. Особенно если в ней говорят те слова, которые ты ждал всю жизнь.»

— Марк М.

Груз пухового одеяла приятно прижал меня к матрацу. Я разлепила глаза. Комната была погружена во мрак, сквозь щели в ставнях пробивались острые лезвия закатного света. Проведя взглядом по контурам высокой мебели, чужого зеркала, я поняла — это не моя комната.

Точно. Коул. Он меня забрал.

Как и обещал.

Я села на кровать. Телефон лежал рядом, экран тёмный и немой. Ни звонков, ни сообщений. Мне, впрочем, и не надо. На часах красовалось время — 19:30. Я спала часа три, от силы, но в теле всё ещё пульсировала странная, наэлектризованная сила.

И чувства. Их было слишком много, они спутались в один тугой, горячий клубок под рёбрами.

— Спасибо, что забрал меня… — я уткнулась взглядом в собственные колени, пока Мерсер сосредоточенно вёл машину сквозь вечерний поток.

— Это моя обязанность, Кейт.

— Я не могу допустить, чтобы моей дочке причиняли боль.

Дочке.

Слово врезалось в сознание, острое и не то чтобы обидное… а сбивающее с толку. Неужели он… не видит? Не понимает? Я же…

Он, будто уловив сдвиг в атмосфере, слегка повернул голову.

— Я имею в виду… такую девушку, как ты, милая. Никто не заслуживает такого обращения. И, словно желая закрепить эту мысль, положил свою широкую ладонь мне на колено. Пальцы сомкнулись — не сильно, но так, что под кожей вспыхнуло тепло, заставившее меня вздрогнуть. Я накрыла его руку своей, и на наши сцепленные пальцы упала первая слеза.

— Просто мне так… Чёрт! — голос сорвался, превратившись в сдавленный стон. — Мне больно! Понимаешь? Вся моя жизнь — это сплошное дерьмо! Я больше так не могу! Он плавно свернул на пустынную придорожную парковку, заглушил двигатель и повернулся ко мне всем корпусом. В полутьме салона его лицо казалось высеченным из мрамора — жёсткие скулы, прямой нос, бледная линия шрама.

— Кейт.

Он отодвинул своё кресло назад, освобождая пространство между рулём и своим телом. Без вопроса, без намёка на разрешение, он щёлкнул застёжкой моего ремня безопасности. Его пальцы были тёплыми и уверенными. Потом его рука обвила мою талию, и через ручку КПП он притянул меня к себе, прямо к себе на колени.

Это было так… неожиданно. Так смущающе. Я оказалась в его объятиях, лицом к лицу, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань его рубашки. И что-то во мне — какая-то последняя, тонкая перегородка — сломалась.

Меня прорвало.

Я громко, отчаянно, по-детски зарыдала, уткнувшись лицом в изгиб его шеи.

Его большая рука легла мне на затылок, пальцы запутались в моих волосах. Другой он медленно, ритмично гладил меня по спине, чуть ниже лопаток, там, где застревали все спазмы от слёз.

— Всё хорошо, — его шёпот был прямо у моего уха, низкий и не терпящий возражений. — Всё кончено. Отпусти.

И я отпустила. Я выплеснула на него всю накопленную годами боль, унижение, страх, одиночество. Он впитал это всё, не отшатнувшись, не сказав ни слова укора. Он просто держал меня, и его дыхание было ровным, а сердцебиение под моей щекой — медленным и мощным, как удары молота о наковальню.

Мы сидели так, может, десять минут. Может, целую вечность. Пока я не выдохлась, превратившись в опустошённую, дрожащую оболочку, наполненную только его теплом и его словами, которые он повторял, как мантру:

— Пока я жив, ты будешь в безопасности. Никто не коснётся тебя. Ты моя. Моя девочка. Моя Кейт.

Я встала с кровати. На мне была только его футболка, слишком большая, сползающая с одного плеча. Ткань пахла им — дорогим мылом, чистым потом, чем-то неуловимо его. Этот запах кружил голову.

Я вышла из спальни босиком, ступни тонули в густом ковре, потом ступали по прохладному паркету. Его дом был огромным и… пустым. Не в смысле мебели — её было много, дорогой, строгой. Пустым от жизни. Ни детских голосов, ни запаха готовки, ни разбросанных вещей. Стерильная тишина, нарушаемая только скрипом половиц под моими ногами.

Ему здесь одиноко.

Мысль пронзила меня острой жалостью. Как она могла? Как его жена могла взять их сына и сбежать от человека, который… который так заботится? Я никогда не встречала таких мужчин. Таких… понимающих.

Гул привёл меня в чувство. Он доносился из-за высокой двустворчатой двери в конце коридора. Низкий, деловой, отрывистый. Потом — шуршание бумаг. Мой капитан в своей штаб-квартире.

Я подошла к двери. Рука сама потянулась к массивной латунной ручке, холодной на ощупь. Сердце заколотилось, но это была не тревога. Это было предвкушение. Жажда подтверждения, что всё это — не сон. Что он здесь. Что он реален.

Я отворила дверь.

Коул сидел за массивным дубовым столом, спиной к окну. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака острые скулы, жёсткую линию рта, сосредоточенный взгляд, скользящий по бумагам. На нём была тёмная рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей.

— Малышка? Всё в порядке?

— Да, Коул, я.. выспалась. Спасибо тебе.

Он ухмыльнулся, уголки его глаз собрались в лучики мелких морщинок. Но улыбка не дотягивала до них. Его взгляд был… голодным.

И я не была против.

— Мне нравится, что ты перестала относиться ко мне как к старикашке, — сказал он, откидываясь в кресле. Он протянул руку, не вставая, приглашая подойти ближе.

Я сделала несколько шагов по толстому ковру, пока не оказалась рядом с его столом. Теперь я могла разглядеть бумаги. Это были не простые документы. Чертежи. Схемы каких-то зданий. Списки с номерами и пометками на полях. В углу одного из листов стоял логотип — стилизованный призрачный силуэт и надпись «Specter Corps».

— Что это? — спросила я, наклоняясь.

Он не стал прятать. Наоборот, провёл ладонью по моей спине, от шеи до поясницы, лёгким, владеющим жестом.

— Будущее, милая, — ответил он, и в его голосе зазвучала странная, почти религиозная убеждённость. — Создание чего-то… вечного. Прочного. Того, что нельзя будет сломать или отнять.

Его пальцы задержались у основания моего позвоночника, чуть выше линии белья.

— Ты тоже часть этого будущего, Кейт. Самая важная часть.

В его словах не было вопроса. Была судьба. И вместо страха во мне вспыхнуло что-то другое — лихорадочная, отчаянная решимость. Если это судьба, если это цена за спасение, за то, чтобы кто-то наконец назвал меня «важной»… Я сама сделаю первый шаг.

Я села к нему на колени, лицом к лицу. Тяжёлая ткань его брюк, твёрдая мускулатура бёдер подо мной. От неожиданности он выдохнул — коротко, резко. Его руки повисли в воздухе, будто он боялся прикоснуться и разбить хрупкую иллюзию.

— Милая… что ты делаешь? — в нём слышалась борьба между желанием и какой-то внутренней проверкой. — Тебе настолько понравились мои слова?

Он пытался отшутиться, но между нами уже вибрировало напряжение, густое и осязаемое, как запах грозы перед ливнем. Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как подступает паника. Что я делаю?

Но отступать было поздно. Отступать — означало вернуться к прежней жизни. К одиночеству. К боли.

— Это… возможно, неправильно, — прошептала я, глядя куда-то мимо его уха. — Я… я…

Он медленно, почти с нежностью, взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. В его взгляде не было насмешки. Была сосредоточенная, хищная внимательность. Он ждал. Ждал, чтобы я произнесла это вслух. Чтобы отдала ему последний кусочек себя добровольно.

— Кажется, я люблю вас, Коул.

Слова повисли в воздухе, тихие и необратимые. Я сказала их. Я подарила ему это. И в ответ на его лице не расцвела радость. Промелькнула вспышка чего-то тёмного, триумфального, что мгновенно погасло, сменившись выражением… такой нежности, как отца к дочери.

Извращённая смесь ролей.

— О, малышка моя… Ты даже не представляешь, как я этого ждал.

После этих слов его губы нашли мои. Поцелуй был не нежным, а утверждающим. Это была печать. Скрепление договора. В нём не было вопросов, только владение.

Когда мы разомлели, между нами уже не было ни притворства, ни приличий. Только кожа, жар и это густое, опьяняющее чувство принадлежности. Его руки, шершавые и сильные, исследовали меня — скользили по спине, сжимали талию, опускались на бёдра с такой уверенностью, будто заново открывали уже принадлежащую ему территорию. Каждое прикосновение оставляло на коже след — не боли, а огня. Тело горело, ныло, требовало большего.

— Ты мне нужна. Прямо сейчас.

В следующее мгновение я уже не стояла на ногах. Он подхватил меня на руки легко, будто перышко, и вынес из кабинета. Мир закружился — потолок, дверной проём, тёмный коридор. Я прижалась лицом к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Ни страха, ни стыда. Только лихорадочное ожидание и та самая, странная благодарность — за то, что он решает. За то, что он берет.

Он шагнул в спальню, и дверь захлопнулась за нами с мягким, но окончательным щелчком.

— Добро пожаловать домой, Кейт.

ГЛАВА 31. ЦИКЛ

Кейт

"Старая игрушка сама полезла в руки, напомнив о долге. Новая — так наивно просит оков. Идеальный баланс. Одна напоминает, почему я начал. Другая показывает, к чему я пришёл."

— Марк. М.

Это так странно.

Коул ведёт себя как… животное. В нём нет той сдержанной нежности, что была в машине или кабинете. Теперь он движется порывисто, почти резко.

Все мужчины такие?

Это... так нужно?

Я зажмурилась, пытаясь отсечь мысли, но они лезли в голову, цепляясь за обрывки школьных разговоров, за украдкой просмотренные глупые фильмы. Ничто не совпадало. Он бросил меня на кровать, простыни холодные и шёлковые под обнажённой кожей. Сам он не раздевался. Тёмная ткань рубашки грубо касалась моего живота, металлическая пряжка ремня врезалась в бедро. Это было… унизительно. И от этого унижения внутри вспыхнул колючий, стыдный жар. Я хотела, чтобы он смотрел.

— Никакого белья в этом доме, детка.

Звук разрывающейся ткани отозвался во мне судорогой где-то глубоко внизу живота. Ох, эти… грязные слова. Я пару раз смотрела порно — украдкой, из жгучего, болезненного любопытства, чтобы проверить, живое ли ещё во мне что-то под грудой таблеток и страхов. Там были наигранные стоны, преувеличенные позы. Здесь, сейчас, всё было иначе.

Его рот обжигал кожу. Он не целовал — он кусал, помечая, его зубы сжимались на моей шее, на ключице, оставляя влажные, горячие следы, которые потом должны превратиться в синяки. Потом его губы захватили сосок, и я взвыла — не от боли, а от шока.

Пальцы, шершавые и уверенные, скользнули между моих бёдер, туда, где я уже была влажной от этого странного, греховного коктейля из страха и возбуждения. Он трёт меня там, грубо и целенаправленно, заставляя вздрогнуть от внезапной вспышки — не боли, не удовольствия, а чего-то дикого и чужеродного, что прожгло нервы насквозь.

— Вот так, — прошипел он, и его дыхание, с кислинкой дорогого виски, ударило мне в лицо. — Видишь, как твоё тело ждёт? Оно умнее тебя, глупышка. Оно знает своё место.

Я зажмурила глаза и кивнула, сжав зубы. Густая волна стыда накатила с новой силой — не из-за его действий, а из-за моего собственного молчания. Признаться ему, что это впервые… это будет звучать как оправдание. Как жалоба ребёнка, который не готов к серьёзной игре. А я хотела быть серьёзной. Для него. Хотела, чтобы он смотрел на меня и видел женщину, а не испуганную девочку, которую нужно уговаривать и утешать. Пусть лучше думает, что я знаю, что делаю.

Я простонала его имя, и он уткнулся потным лбом в изгиб моей шеи, его дыхание стало тяжелым, шумным, свистящим сквозь зубы.

— Блять, Кейт… Ты даже не представляешь, как я этого ждал.

А потом он вошел. Не членом — пальцем. Одним. Он вошел глубоко, резко, и внутри было сухо и туго. И я услышала — четкий, яркий, неоспоримый разрыв тканей где-то в самой глубине моего влагалища. Боль была настолько конкретной и ослепляющей, что крик вырвался из горла сам по себе, хриплый и нечеловеческий.

Он не остановился. Он добавил второй палец, растягивая, разрывая, и я почувствовала, как его ногти, короткие, но острые, царапают изнутри ту мягкую, рвущуюся плоть. Потом третий. Он вкручивал их, работая внутри меня, как будто что-то ища, что-то расширяя, подготавливая.

— С того самого ужина, — его голос был хриплым, прерывистым от усилия, но слова лились ровно, как заученная речь. — Ты стала моей единственной мыслью. Моей зависимостью.

Он толкал пальцы глубже, до самой матки, и каждый толчок отзывался свежей волной боли и странного, давящего распирания. Что-то теплое и густое начало сочиться, смазывая его движение, и он издал одобрительный звук.

— На каждом контракте, в каждой точке мира, я думал только о тебе. Хотел вернуться. Быть рядом.

Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и его голубые зрачки были расширены, полны какого-то фанатичного блеска. А его пальцы продолжали свою методичную, жестокую работу.

— Я хотел убить твоего отца, Кейт. За то, что он прятал тебя. Держал в тени. Такое… такое сокровище. Ты должна сиять, милая. Рядом со мной.

Мир поплыл. Его движения становились все жестче, теперь он работал не только пальцами, но и всей кистью, и казалось, что кости таза вот-вот не выдержат, разойдутся по швам под этим напором. Но его слова… его слова падали в сознание, как раскаленные гвозди, пригвождая меня к этому моменту, к этой боли, к нему.

— Детка, прости, — прошептал он, и по его щеке скатилась слеза, смешавшись с потом. — Прости, но так надо. Понимаешь? Представляешь, если бы это был какой-то молодой пацан? Он бы тебя сломал. А я… я сохраню. Я сделаю тебя совершенной. Я люблю тебя. Моя девочка. Моя доченька.

От этих слов в горле встал ком. Тошнота подкатила волной, горькой и липкой. Но под ней, глубже, зародилось что-то другое — извращенное, греховное облегчение. Да. Он прав. Так лучше. Так безопаснее. Он знает, что делает.

Он вынул пальцы. Они были по самые суставы в крови, темной и густой в полумраке комнаты. Он поднес их к моему лицу, давая рассмотреть. Потом медленно, не отрывая взгляда, облизал один, потом второй. Вкус своей крови на его языке казался самым отвратительным и самым интимным, что только можно представить.

А потом он вложил окровавленный палец мне в рот.

— Твоя кровь, — прошептал он, и в его голосе звучало благоговение. — Моя награда. Ты моя богиня теперь. Моя чистая, совершенная богиня.

Во рту был вкус меди, соли и него. Я не выплюнула. Я сглотнула. Потому что это было доказательство. Печать. Начало. И в белой, оглушительной пустоте, которая пришла на смену боли, не осталось места ни для мыслей, ни для страха. Остался только он и эта тихая, всепоглощающая уверенность в том, что иного пути теперь нет и быть не может.

Я издала хриплый, надтреснутый звук, похожий на предсмертный.

— М-мне не нравится... мне было... больно...

Я свернулась на его потной простыне в позу эмбриона, оголенная спина вздрагивала от рыданий, которые выламывались из груди сами, без моей воли. Он лег сзади, его тело, тяжелое и горячее, прижалось к моей спине. Его руки обвили меня, ладони легли на живот, прижимая еще сильнее. Его губы касались кожи между лопатками — сухие, быстрые прикосновения, пока меня бил мелкий, неконтролируемый озноб.

— Это твой первый раз, Кейт. Я должен был сделать всё правильно, — его шепот был густым, влажным у самого уха. — Больше такой боли не будет. Ты же веришь мне?

Да. Я верила. Но вера была холодным и далеким понятием, в то время как всё нутро было одним сплошным, пульсирующим напоминанием о том, что только что произошло.

— Сейчас будет очень хорошо, милая. Блять, я так рад...

Я почувствовала, как к разоренному, воспаленному входу прижалось что-то другое. Твердое, жирное от смазки, обжигающе горячее. Его член. Он насаживал меня на себя медленно, с чудовищным терпением, миллиметр за миллиметром заполняя растянутое, окровавленное пространство. Он входил глубоко, упираясь в самое дно, туда, где боль была уже не острой, а разлитой и тупой. Я повернула к нему голову, и наши взгляды встретились. В моих глазах стояла не просто боль — а оторопь, шок, полная капитуляция. В его — дикий, нечеловеческий восторг. Ликование завоевателя.

Он сделал это специально. Приготовил меня, расширил, порвал, чтобы теперь, когда он вошел целиком, боли почти не было. Было только чудовищное, неестественное распирание, чувство, будто внутренности сместились, освобождая место ему.

Одной рукой он продолжал держать меня за живот, прижимая к себе, а другой опустился ниже. Его большой палец нашел клитор, натертый до болезненной чувствительности, и начал тереть его тем же методичным, неумолимым ритмом, с которым его таз совершал неглубокие, но доходящие до самой матки толчки. Он хрипел, его дыхание срывалось на низкие, животные стоны прямо в моё ухо.

— Твою мать, Кейт... — он выдохнул, и в его голосе была пьянящая смесь нежности и похабного торжества. — Ты сохранила себя для меня. Да? Скажи, что это так! Скажи!

Он не ускорялся. Он трахал меня с той же медленной, неотвратимой основательностью, с которой вбивает сваю. Каждое движение было полным, властным, окончательным. И с каждым таким движением, с каждым его стоном, с каждым грубым словом, граница между болью и чем-то другим начинала расплываться. Шок превращался в оцепенение, оцепенение — в странное, отключенное наблюдение. Я чувствовала, как внутри, на разодранных стенках, что-то шипит и щиплет — вероятно, от соприкосновения с его смазкой или просто от трения. Но это было уже неважно.

Он требовал ответа, упиваясь своей властью, своим правом на этот ответ. И где-то в глубине белого шума, в который превратилось сознание, родилось понимание: единственный способ пережить это — согласиться. Присвоить это. Сделать это своим выбором.

Я кивнула, не в силах выговорить слово. Слезы текли по вискам, но рыдания уже стихли, сменившись тихой, беспрерывной дрожью.

— Да, — выдохнула я наконец, и это было похоже на капитуляцию целой страны.

Он застонал громче, откинул голову, и его движения стали чуть резче, глубже, будто эта мнимая победа развязала ему руки окончательно. Он продолжал тереть клитор, и теперь, сквозь общую размытость ощущений, начала пробиваться тупая, далекая волна чего-то, что не было ни болью, ни удовольствием, а просто сильнейшим физиологическим ответом сломленного тела. Спазм, неконтролируемый и глубокий, прошел по внутренним мышцам, обхватывавшим его.

Он почувствовал это. Его пальцы впились в мой живот.

— Да... да... — он захлебнулся собственным дыханием. — Твое тело… твое тело меня понимает... Оно любит меня.

И в этот момент, сквозь боль, через отвращение, поверх всего этого кошмара, это прозвучало как единственная правда, на которую можно было опереться, чтобы не сойти с ума. Да. Тело понимало. Тело реагировало. Значит, так и должно было быть. Он был прав. Он всегда был прав.

Его терпение лопнуло. Толчки стали глубже, жёстче, теперь он вгонял себя в меня с полной силой, от которой всё тело содрогалось на простыне. Его пальцы на моём клиторе не растирали, а давили, жали, заставляя нервные окончания взрываться серией болезненных, непроизвольных спазмов.

Это не было наслаждением — это был короткое замыкание, физиологический сбой в системе, которую он методично перегружал. Всё внутри сжалось в один плотный, судорожный узел, а затем выбросило наружу волной жгучего онемения. Меня выкрутило наизнанку этим механическим, пустым оргазмом, и я закричала — хрипло, беззвучно, в безвоздушном пространстве его поцелуя, которым он заглушил мой стон. Мои слёзы текли уже не от боли, а от полного истощения, а его сперма, горячая и чужая, заполняла разорённое нутро.

Он обнял меня сзади, прижал к своему потному телу.

— Твои слезы меня заводят, доченька. Папочка будет тебя так сильно любить... и нашего малыша тоже...

И моё предавшее тело, ещё подрагивающее остатками навязанной ему судороги, отозвалось на эти слова глубокой, животной дрожью.

А «сосед» в голове сдох.

Навсегда.

ГЛАВА 32. ОБЛОМКИ

Джессика

«Иногда, чтобы найти правду, нужно сначала признать, что её не существует. И начать собирать заново из обломков лжи.»

— Аноним.

За окном дул промозглый ветер. Утром уже приморозило. Хотелось снега — чистого, хрустящего, способного скрыть всё под белоснежным покровом. Я сидела, склонившись над учебниками, пытаясь понять параграфы гражданского права. Буквы расплывались, ускользали, не складываясь в смысл. Распечатки с заданиями казались набором чужих символов, не имеющих ко мне никакого отношения.

Куда сильнее меня манило другое — потрёпанный томик тёмного романа, почти дочитанный, где страсть граничила с болью, а власть притворялась любовью. И мерцающий экран компьютера, где в десятке открытых вкладок таились обрывки другой, более жгучей правды.

Прошла уже неделя. Неделя с той самой ночи, что разделила мою жизнь на «до» и «после». Ночью, когда руки Кертиса Ричардсона были не просто инструментом спасения, а единственной твёрдой точкой в разрушенном мире, а его голос, низкий и не терпящий возражений, прорезал толщу моего страха. Он назвал меня «маленькой лисой». Эти два слова не давали сдаться, они подпитывали упрямую, безумную надежду, что это было начало, а не конец.

С тихим стуком я отодвинула от себя бесполезные листы с задачами о договорах и наследствах. Моё наследство, моя главная задача были не здесь. Я притянула к себе клавиатуру.

Я шерстила интернет, как могла. Выжгла глаза, вчитываясь в одно и то же. А в итоге — ничего. Пустота. Всё, что у меня было — это название: Specter Corps. Слова Дэна на вечеринке, плоская, гладкая ложь Кертиса: «Логистическая компания. Конвои, охрана грузов».

Я переключилась на официальный сайт. Чистый, современный дизайн. Фото улыбающихся людей в касках у грузовиков. Корпоративная история о безопасных перевозках. Всё совпадало с его словами. Всё было идеально прилизано и вызывало тошноту.

— Прячешься… Прячешься хорошо, однако... — прошипела я в полутьму комнаты.

В отчаянии я схватила ручку и потянула к себе давно начатый листок — жалкий архиватор моей паранойи. Чёрточки, стрелочки, обведённые в кружок слова.

Specter Corps.

Семья Арден. Отец Кейт, Дэна — связи.

ЧВК?

Коул Мерсер — владелец.

И ниже, под жирной чертой, самое важное и самое бесполезное:

Кертис Ричардсон. Друг Коула. Упоминание в научной работе.

— Какая чушь! — крикнула я в пустоту, и ручка отскочила от листка и закатилась под стол.

В этот момент на полке завибрировал телефон. Я схватила его, почти надеясь… Но нет. Не его номер. Никогда его номер.

Гневные сообщения от Мии: «Mi amor, помни мою доброту... ты просто так не отвертишься!»

Короткое уведомление от матери: «Задерживаюсь. Буду утром. Не жди.»

И — холодный укол ниже — сообщение от мисс Риверс: «Кейт Арден не будет на тренировках по медицинским показаниям.»

Сама не поняла как, но моё тело рухнуло на кровать. Виски сдавила знакомая, тугой повязкой, боль. Пролистнула переписку до конца. Только мои сообщения, отправленные в пустоту, с холодной отметкой «не доставлено».

Где бы зацепиться? За что ухватиться?

Взгляд, скользнув по экрану, зацепился снова за сообщение от мисс Риверс.

Кейт.

ГЛАВА 33. ВЗЛОМ

Кертис

«Одержимость — это когда ты начинаешь коллекционировать обломки чужой жизни, не замечая, как сам становишься самым ценным экземпляром в этой коллекции.»

— Кертис Ричардсон

Дом оказался неплохим, милым и невысоким, таким, какой могли бы счесть уютным. Балаклава, снятая с головы, бесшумно скрылась в кармане куртки, и ночной ветер тут же вцепился в волосы, холодными пальцами пробежав по коже.

Один точный захват за кованый карниз, короткий, собранный в пружину рывок всего тела — и вот я уже твердо стою на скрипучем деревянном настиле балкона. Створки, как я и предполагал, распахнуты настежь.

Мысль о том, что современные девушки совершенно не заботятся о собственной безопасности, пронеслась острым, раздражающим уколом. Пол скрипнул едва слышно, когда я толкнул дверцу внутрь. Зайти сюда мог кто угодно. Эта картина — нарочитое, безрассудное доверие к миру — заставила внутри вскипеть короткую, яростную волну гнева. Но она тут же отступила, смытая другим, куда более мощным зрелищем.

Лисичка.

Она лежала, раскинувшись на розоватых простынях, всем своим крепким, выточенным спортом телом излучая глубочайший, безмятежный сон. Темная футболка сбилась, открыв взгляду полосу обнаженной кожи на спине и ту самую, дразнящую линию, где начинался изгиб ее бедер. Белье, легкое и невесомое, лишь подчеркивало совершенство формы, ту упругую, живую округлость, которую не скроешь. Красота, выставленная напоказ спящему миру, была одновременно невинным искушением и немым укором.

Желание ударить самого себя — по лицу, по затылку — накатило горячей волной. Но остановиться, отступить назад было уже невыносимо труднее. Я сделал шаг, осторожно, почти бесшумно притворил за собой балконную дверцу, чтобы спящую не просквозило ночным холодом.

Я тяжело дышал, выдыхая в тишину тупую, ноющую боль в бедре. Пуля, пойманная недавно, заживала хуже, чем в молодости, напоминая, что такие мальчишеские выкрутасы — как лазить по ночам на балконы — даются теперь не просто так. Каждый шаг, каждый рывок оплачивается острым уколом в кость.

Лунный свет, единственный гость в этой комнате, ложился на её рыжие волосы жидким серебром, заставляя их мерцать, как тлеющие угли. И запах… Весь этот мир был пропитан ею. Сладковатый, женский. Висел в воздухе, и с каждой секундой дразнил всё сильнее. Напоминал о коже — той, что должна быть мягкой, но на ладонях и коленях грубоватой от бесконечных падений на паркет. О том, как эта кожа отзывалась бы на прикосновение.

Я был как пещерный человек, впервые увидевший огонь. Не просто пламя, а саму жизнь, тёплую и хрупкую. И дикое, первобытное желание подойти ближе. Коснуться. Унести в свою берлогу, спрятать ото всех. Защитить. Обогреть.

Оплодотворить.

— Сука, Коул… — выругался я вслух, сжав кулаки.

Его тень всегда рядом. Его логика, его больные идеи о семье и собственности заражают, как чума. Я оторвался от кровати, заставив себя осмотреть комнату. Большая, просторная. Компьютерный стол, заваленный бумагами, шкаф, двуспальная кровать, туалетный столик с минималистичным набором косметики.

По приказу Коула я должен был быть сейчас на базе, следить за порядком. Этот идиот окончательно потерял голову. Он почти не вылетает на контракты, весь груз работы и ответственности свален на меня. Потому что он занят. Своей «семьей».

Прости, Кейт.

Мысль вызвала в желудке едкую, жгучую щелочь. Я отвернулся, уставившись на фотографии на стене. Она, маленькая, рядом с улыбающейся женщиной — матерью. Потом чуть старше. И снова они вдвоём. Ни отца, ни других родственников. Потом пара недавних снимков с подругами, с Мией. И всё. Лаконичная, почти пустая история.

Она ворочалась во сне, но не просыпалась, лишь глубже зарылась носом в подушку, издав тихое мычание.

Я сделал всё правильно. Убрался из её жизни. Уберёг её от всего нашего пиздеца, от мира Мерсера, от крови, лжи и насилия. Она окончит университет, найдёт нормальную работу, выйдет замуж за какого-нибудь скучного юриста, родит детей. Будет жить обычной, скучной, безопасной жизнью.

И от этой мысли во мне поднялась слепая, бессмысленная агрессия. Будто мою редкую, огненную лису хотят забрать. Отдать кому-то другому.

Рядом с ней… рядом с ней я верил, что дышу не просто так. Что моё сердце — не просто насос, качающий отравленную кровь. Оно умело биться. Глупо, иррационально, но это было так.

Я подошёл к книжному шкафу, взял первую попавшуюся книгу. Чёрная обложка, стилизованный череп, готический шрифт — «Тени». Прочёл аннотацию. Мрачный роман о похищении и болезненной страсти.

— Лисичка, ты правда это читаешь? — прошептал я в тишину.

Будто в ответ, она глубже вздохнула во сне. Видимо, читает. Любительница жести. Поставил книгу на место и подошёл к столу.

— Надеюсь, домашнее задание по праву у тебя получилось...

Твою мать.

Стол был не просто завален. Он был усеян распечатками, как поле после битвы. Статьи о военных контрактах, аналитика частных армий, законодательные акты. И поверх всего — мои собственные, давно забытые научные работы по военной психологии. Те самые, что упоминали меня в связке с Коулом.

ЧВК. Specter Corps.

Руки в тонких тактических перчатках взяли верхний лист. Я смотрел на своё имя, напечатанное на безликой бумаге, и чувствовал, как по спине пробегает холодная, цепкая змея шока.

— Ты…

Голос сорвался. Я провёл рукой по лицу, смахнув несуществующую пыль, и дотронулся до компьютерной мыши. Он не был выключен, просто стоял в режиме сна.

Около полутора тысяч вкладок. История браузера за последние сутки пестрела запросами. Военные форумы, базы данных, архивы газет. Поиск по «Кертис Ричардсон». По «Specter Corps». По «Коул Мерсер». Она методично, с упрямством бульдозера, пыталась пробить меня.

Я стоял, глядя на мерцающий экран, и чувствовал, как всё внутри — вся моя выстроенная логика, всё решение уйти, вся уверенность, что я её спасаю, — начинает трещать по швам и рушиться с оглушительным, внутренним грохотом.

Я потянулся к ящику под столом, дерево мягко скрипнуло. И в этот момент, в синеватом свечении монитора, я всё понял.

Моя одержимость была взаимна.

Внутри лежала папка. Куски моей жизни, вырезанные из её реальности. Не меньше сотни фотографий. Они не были случайными снимками с телефона. Это была хроника.

Вот я стою на университетской лестнице, говорю с группой студентов — кадр снят издалека, Сажусь в свою машину — фотография сделана из-за угла, резкая, немного смазанная. Здесь я выхожу из спортзала — кадр в профиль. Следующий снимок — я в кафе напротив университета, пью кофе, смотрю в окно, и мой взгляд пуст, отстранён.

Каждая фотография была помечена. Не датами, а пометками. «8:15 утра. Чёрная куртка.» «Четверг. После семинара по психологии травмы.» «Видел Мию. Не обратил внимания.»

Она не просто бегала за мной, как я думал. Я надеялся — на поверхностную, мимолётную влюбленность.

Я взял один из снимков — тот, где я смотрю в окно кафе. На обороте её чётким, аккуратным почерком было выведено: «Он здесь. Но его нет. Куда он уходит?»

Я положил фотографию обратно, будто она обожгла пальцы даже сквозь перчатку.

Она... своей паранойей, своим упрямством, своей огненной прямотой, раскалённой до бела этой больной, всепоглощающей зависимостью... Она вгрызалась в мою броню не ногтями и не слезами. Она вгрызалась в неё фактами, документами и доказательствами.

Я стоял, скованный этим открытием, а мой взгляд скользнул с экрана на её лицо. Ресницы отбрасывали длинные тени на щёки, губы были чуть приоткрыты в беззвучном, спокойном дыхании. Невинность и безумие. Спящая красавица, которая втайне коллекционировала кости и клыки чудовищ.

Член ныл в штанах тупой, предательской болью, требуя того, что было так близко.

Я не Мерсер.

Я не Мерсер.

Я не Мерсер.

Он охотится на хрупких, ломает слабых, строит свои фантазии на обломках чужой воли. Но эта… эта не сломается. Она будет бороться. Она уже борется — со мной, с правдой, с собственной тёмной тягой, которая так отчётливо проступала в каждой строчке её поискового запроса.

И в этом осознании было что-то невыразимо порочное и невыразимо живое.

— Идиотка, — прошипел я беззвучно. — Опасная, глупая, прекрасная идиотка. Ты не знаешь, в какую игру играешь.

Я сел на край кровати, стараясь не нарушить хрупкую ауру её сна. Её дыхание было ровным и на удивление медленным — признак глубокого, по-настоящему крепкого отдыха, редкого гостя для такой тревожной натуры.

— Пожалуйста, прекрати, — выдохнул я, и слова повисли в темноте мольбой, обращённой в никуда. — Просто прекрати.

Но что именно ей следовало прекратить? Быть двадцатилетней девушкой с огненными волосами и глазами цвета заповедного леса? Быть упрямой сталкершей, методично собирающей улики чужой жизни? Прекратить влезать мне в голову и методично, по кирпичику, разбирать на части все мои хваленые принципы, пока от них не остаётся лишь щебень и пыль?

В ответ она лишь тихо сопела, беззаботно зарывшись щекой в складку простыни. Непроизвольная улыбка тронула моигубы — первая за долгое время, что не была ни маской, ни усмешкой. Искренняя. Только здесь, в этой комнате, для неё и её внеземной, дикой красоты.

Мой взгляд скользнул к изголовью и зацепился за уголок книги, торчавший из-под подушки. Я аккуратно оттянул её, стараясь не разбудить хозяйку, и вместе с томиком на простыню выкатился небольшой, розовый вибратор.

— Никогда не думал, что буду завидовать силикону с моторчиком, — тихо фыркнул я, чувствуя, как абсурдность ситуации смешивается с острым, почти болезненным уколом желания.

Книга в моих руках отличалась от других на её полке. Неброская чёрная обложка, лаконичное название — «Наблюдатель». Я открыл её на случайной странице.

Каждое имя мужского персонажа в тексте было старательно зачёркнуто тонкими, аккуратными линиями простого карандаша. А на полях, тем же чётким, узнаваемым почерком, которым были подписаны фотографии, было выведено моё имя.

Кертис.

Не раз, не два. Повсюду.

«Дерек посмотрел на неё» было исправлено на «Кертис посмотрел на неё».

«Она боялась его, Дерека, и его власти» превратилось в «Она боялась его, Кертиса, и его власти».

На полях рядом с описанием внешности героя — «шрам? глаза?» и стрелка к моему имени.

Она не просто читала мрачные романы. Она вписывала меня в них. Делала меня героем, антагонистом, объектом страха и желания в этих выдуманных историях.

— Точно не нормальная, — прошептал я, но в голосе не было ни осуждения, ни страха. Было потрясённое, леденящее признание. Признание масштаба.

Я закрыл книгу, оставив в ней закладкой тот самый розовый силиконовый «свидетель». Положил её обратно на подушку, рядом с её спящей головой. Этот маленький, пошлый предмет рядом с её дикой, всепоглощающей фантазией был одновременно нелепым и откровенным. Всё в ней было таким — грубым, прямым, лишённым фальши. Даже её безумие было честным.

Джессика зажала одеяло между ног и выгнула спину, коротко, сдавленно постанывая во сне.

Всё. Я больше не мог.

Её упрямство, эта слепая, идиотская тяга лезть в самое пекло, её наглая одержимость, разложенная по полкам, как досье...

Один раз. Один раз, и хватит. Пусть это будет наша плата. Моя — за вторжение. Её — за то, что вскрыла мою жизнь, как консервную банку.

Я протянул руку. Пальцы скользнули по её волосам — не поглаживая, а почти что хватая, запутываясь в этих рыжих, чёртовых волнах, сжимая их в кулаке, чтобы почувствовать хоть какую-то опору в этом безумии. Потом кончики пальцев — вниз, по обнажённому предплечью, где проступали жилки, по боковой линии тела, скрытой футболкой, по бедру, такому крепкому и живому под тонкой тканью.

Я не ожидал, что даже это — это едва ли прикосновение — заставит внутри всё взвыть. Всё, что пытался себе доказать — разница в возрасте, должность, эти хлипкие моральные барьеры, — рухнуло с одним звуком: с тихим, влажным всхлипом, который она издала, когда моя ладонь легла на её талию.

Она не просто лезет в мою жизнь — она вскрывает мне душу, как ножом, и заставляет чувствовать то, что должно было сдохнуть и сгнить в афганском песке. Я, взрослый мужик, бывший медик, заместитель главы ЧВК, сижу на краю постели у спящей девчонки, как какой-то извращенец. Как Коул. Как он.

Пока не поздно. Пока я не стал им по-настоящему.

Я встал с её постели так резко, что пружины жалобно заскрипели. Каждая клетка тела рвалась назад, к её теплу, к этому безумию, но ноги несли меня прочь. К выходу. К холодному воздуху. К нормальности, которой для меня больше не существовало.

— Мистер Ричардсон?

ГЛАВА 34. ОПОЗНАВАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК

Джессика

"Комплекс Электры"

— Из прошлого.

Пожалуйста, пусть это не будет сном. Пожалуйста.

Любая нормальная девушка должна была бы закричать, забиться в истерике. Схватить телефон и вызвать полицию. Но мой разум, перегруженный неделями поисков, фотографий и вычеркнутых имён в книжках, сработал иначе. Я сразу его узнала. Эта исполинская фигура, нависающая над моей кроватью, врезалась в реальность точным, болезненно знакомым контуром.

И он был в форме. Военной… но будто другой? Не тот унылый камуфляж, что носили мамины ухажеры.

Его голос прорезал сумрак, низкий и нарочито спокойный, но в нём дрожала та же струна, что и у меня внутри — натянутая до предела.

— Ты спишь, Джессика, я просто твой ночной кошмар.

Он произнёс это как заклинание, будто пытаясь отмахнуться от меня, от этой комнаты, от неопровержимого факта своего присутствия. Но я уже откинула одеяло и села, не сводя с него глаз. Лунный свет падал из окна, выхватывая бледность его лица, жёсткую линию скулы, знакомый шрам, идущий через бровь.

— Да? — мой голос прозвучал хрипло, но без тени сомнения. — А ночные кошмары тоже… пялятся на голых девушек и лазят по балконам?

— Это… моя ошибка, — выдавил он, и в этих словах было больше ярости, направленной на самого себя, чем на меня.

Видеть, как его лицо меняется, как эта маска непроницаемого контроля даёт трещину, обнажая растерянность, было… нечто. Я сползла с кровати, быстро, неуклюже, чувствуя, как холодный пол леденит босые ступни.

— Ошибка?! — моё возмущение, копившееся все эти дни, вырвалось наружу. Я сделала шаг к нему, задирая голову, чтобы смотреть в его глаза. — Ошибка, Кертис, это то, что ты пропал! Просто взял и исчез, как… как тень. Как ты мог?!

Он явно был в шоке. Не от того, что я его отчитала. А от тона, от этой неистовой, личной обиды, которая звучала в моём голосе. Будто я была не студенткой, которой надоел психолог, а… женой. Женой, которую бросил гулящий муж, и которая теперь застала его на месте преступления.

Он отступил на шаг, и это маленькое движение, эта уступка под моим напором, зажгло во мне что-то опасное и торжествующее. Я была голая под тонкой футболкой, а он — закованный в свою тактическую броню, но в этот момент я чувствовала себя сильнее. Потому что у меня было право на эту ярость. А у него не было права быть здесь.

— Ты думал, сбежишь, и я просто… забуду? — мой шёпот превратился в шипение.

— Что все твои «маленькая лиса» и тёплые ладони в моей спине — это можно просто стереть, как сообщение? Я не Кейт, Кертис! Я не сломаюсь и не замолчу!

Его лицо исказила гримаса. Не гнева — презрения.

— Ты ничего не понимаешь, — его голос проскрежетал, как камни. — Я пытался тебя оградить от всего дерьма, и в том числе от меня!

— Оградить?! — я закатила истеричный, невесёлый смех. — Оградить, забравшись ко мне в окно посреди ночи? Оградить, роясь в моих вещах, пока я сплю? Какая чудовищная, самодовольная херня!

— Я должен был убедиться, что ты остановилась! — он рявкнул внезапно, и его голос, громовой и неконтролируемый, заставил вздрогнуть даже меня. — Что ты не лезешь туда, куда тебе лезть смертельно опасно! Ты следила за мной? Видела научные работы? Думаешь, это игра? Это не игра, Джессика! Это могила, в которую ты так упорно пытаешься залезть!

— А ты что, её сторож?! — выпалила я, не в силах сдаться. — Зачем тебе так отчаянно меня от неё «спасать», если я для тебя — просто навязчивая студентка? А? Почему ты не можешь просто уйти, если я такая проблема?

— Потому что ты… — он начал и оборвался, сжав челюсти так, что послышался скрежет. — Потому что ты, чёрт тебя дери, заставила меня чувствовать! И я ненавижу тебя за это! Ненавижу, что ты вскрыла всё это, как гнойник! Что теперь я не могу даже на себя смотреть в зеркало, не думая о твоих глазах!

Он выкрикнул это с такой сырой ненавистью, что у меня перехватило дыхание. Но это была не ненависть ко мне. Это была ненависть к той части себя, которую я разбудила. И в этом признании было что-то более интимное и страшное, чем любая грубость.

— Прекрасно, — прошептала я, и мой голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От понимания, что я тоже его ранила. Что мы оба тут истекаем кровью. — Значит, мы квиты. Ты вломился в мою жизнь, а я — в твою голову. И теперь мы оба заражены. Так что хватит притворяться, что ты можешь меня «спасти», уйдя. Ты уже здесь. И я уже здесь. И мы оба в дерьме, Кертис.

И вот, мы просто стояли и смотрели друг на друга в полутьме. Два раненых зверя в клетке из его вины и моей одержимости. Он — в своём настоящем, опасном обличии, я — с виду беззащитная, но с кулаками, сжатыми от бессильной ярости.

— Да нахер всё это, — фыркнул Кертис с внезапной, усталой грубостью. Он провёл рукой по лицу, задержав ладонь на переносице, будто пытаясь вдавить обратно нахлынувшую головную боль или стыд. — Забудем. Пора прекращать этот цирк. Я втянулся в твою игру и сделал глупость. Я — взрослый мужик. А ты… — его взгляд, полный раздражения и какого-то жалкого презрения, скользнул по мне, а затем устремился к изголовью кровати, — …глупая и наивная студентка, читающая…

Он не договорил, лишь резко указал пальцем туда, где на моей подушке лежала книга. И рядом с ним, невозмутимо сверкая розовым силиконом, лежал мой маленький, пошлый вибратор. Выставленный напоказ его же собственным вторжением.

В его паузе, в этом немом указании, было столько снисходительности, такой жалкий, последний попытка отгородиться стенкой из «взрослости» и «нормальности», что во мне что-то взорвалось. Стыд? Да пошёл он. Стыд сгорел дотла в печке этой ночи.

Я не опустила глаза. Не бросилась прикрывать «улики». Наоборот, я сделала шаг вперед, подняв подбородок.

— Читающая что? — моя улыбка была оскалом. — И пользующаяся вот этим, да? О ужас, какая же я незрелая и развращённая. Простите, мистер Ричардсон, что мои фантазии и моё тело не соответствуют вашим высоким моральным стандартам. Особенно учитывая, что вы сейчас стоите в моей спальне, пахнете порохом и чужими секретами, и только что признались, что я «заставила вас чувствовать». Очень по-взрослому. Очень зрело.

Я видела, как его лицо сначала побелело от ярости, а затем налилось тёмным, густым румянцем. Не от стыда за меня. От стыда за свой лицемерный, хлипкий аргумент. Он попытался ударить по самому лёгкому — по моей «девичьей наивности», а я выставила ему зеркало, где его собственное поведение выглядело в тысячу раз более жалким и неадекватным.

— Ты… — он начал, но слов не нашёл. Его челюсть снова задвигалась.

— Я, — перебила я его тихо, но так, чтобы каждое слово впилось, как гвоздь. — Я та самая, что ты не можешь забыть. И ты пришёл сюда не для того, чтобы меня учить. Ты пришёл, потому что не смог удержаться. Так что хватит нести этот бред про «взрослого» и «студентку». Здесь, в этой комнате, есть только ты и я. И вся эта гребанная, больная правда между нами.

Кертис резко развернулся и зашагал к балкону, к тому разрыву в реальности, через который вторгся сюда.

— И куда ты? — бросила я ему вслед, и голос прозвучал не как вопрос, а как вызов.

Он не ответил. Его рука, всё ещё в тонкой тактической перчатке, потянулась к ручке створки.

— Прощай, — бросил он через плечо, и в этом слове была ледяная окончательность.

Что-то в моей груди сжалось в ледяной ком, но рядом вспыхнуло нечто более горячее, более безумное. Желание, чтобы он не уходил.

— Сидеть, блять, пес!

Слова вырвались громко, резко, необдуманно, перекрыв скрип открывающейся двери. Я сама прижала ладонь ко рту, глаза расширились от шока.

Медленно, очень медленно, его рука опустилась с ручки. Он повернулся. В полутьме я не видела выражения его лица, но чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронзительный, изучающий. Он впивался в меня, будто пытался разглядеть, сошла ли я с ума окончательно.

И тогда я убрала руку ото рта. Не стала извиняться, не стала лепетать. Я выпрямила спину и посмотрела на него с тем выражением дерзкого, почти безумного вызова, которое, казалось, стало моим единственным щитом.

Да, я это сказала. И что?

Тишина длилась вечность. Потом он сделал шаг. Не к балкону. Ко мне. Ещё шаг. Его тень снова накрыла меня.

— Что ты сказала? — его голос был тихим, низким, опасным. В нём не было вопроса. Был ультиматум.

Я не дрогнула. Не отвела взгляд.

— Ты меня услышал.

И тогда он медленно, с преувеличенной, почти театральной чёткостью, опустился. Не просто сел на корточки. Он опустился на одно колено, потом на второе, устроившись прямо передо мной на полу моей комнаты. Его взгляд теперь был на уровне моего живота. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, но всё его тело, каждая напряжённая мышца, излучали такую концентрированную, взрывную ярость и — да, чёрт побери — подчинение, что у меня перехватило дыхание.

Он сделал это. Он сел. На колени. По моей команде.

Его плечи были расслаблены, руки лежали на бёдрах ладонями вверх — поза, полная показного смирения, которая от этого становилась лишь более угрожающей.

Я стояла, чувствуя, как ноги стали ватными, а сердце колотится где-то в висках. Я сделала шаг вперёд. Единственный. Достаточно, чтобы мои босые пальцы ног почти касались его берцев.

— Что дальше, хозяйка? — его голос прозвучал снизу, глухо, без тени насмешки. Была лишь ледяная, иссушающая душу вежливость. — Прикажешь ползти? Лаять? Или, может, хочешь примерить поводок из своего белья?

Каждое его слово било по мне, как хлыст, обжигая кожу стыдом и... порочным, запретным вожделением. Он не просто подчинился. Он развернул мою власть против меня самой, показав всю её убогую суть. Он превратил мой триумф в ловушку.

— Заткнись, — выдохнула я, но в голосе не было прежней силы. Была хриплая, сдавленная попытка удержать контроль, который уже утекал сквозь пальцы.

— Ага, — он коротко, беззвучно фыркнул, не поднимая глаз. — Так не командуют. Псы слушаются только тех, кто не боится их наказать. А ты, лисичка… ты вся дрожишь.

Моя рука в его волосах сжалась в кулак. Не нежно, не ласково. Я дёрнула, заставив его откинуть голову и наконец-то встретиться со мной взглядом. Его глаза в полутьме были пусты, как выгоревшая земля. Только ледяное, выжидающее пространство.

— Тебе нравится это, да? — мой шёпот был грубым, сиплым от нахлынувших эмоций. — Сидеть тут, на моём полу, и чувствовать, какая ты грязная сволочь. Потому что нормальные мужчины так не делают. Только псины. Только рабы.

Я не знала, откуда во мне взялись эти слова. Они выплёскивались сами, грязные и острые, как осколки разбитого стекла. Я наклонилась к нему, так близко, что наше дыхание смешалось.

— Тебе нравится, когда на тебя смотрят сверху вниз? Когда тебя называют псом? Может, тебе ещё хочется, чтобы тебя пнули? Чтобы показали тебе твоё настоящее место?

Он не моргнул. Его губы чуть тронулись, вытянувшись в едва уловимую, кривую щель, похожую на улыбку.

— А тебе нравится притворяться хозяйкой? — его голос был тихим, почти ласковым, и от этого ещё более отвратительным. — Притворяться, что у тебя хватит яиц довести это до конца. Что ты не сбежишь в истерике через пять секунд, когда поймёшь, с кем имеешь дело на самом деле.

Я дёрнула его за волосы сильнее, заставив его замолчать.

— Заткнись, — прошипела я. — Я не спрашивала твоего мнения, тварь. Ты здесь, потому что я так захотела. И будешь делать то, что я скажу. Понял?

— Понял, — он ответил без колебаний, и в этом мгновенном подчинении было столько же лжи и игры, сколько и в моих угрозах

— Тогда покажи, какой ты верный песик, — я отпустила его волосы и отступила на шаг, указывая взглядом на пол перед собой. — Ползи к моим ногам.

Он остановился у самых моих ног, его лицо было на уровне моих колен. Он не смотрел вверх. Он смотрел в пол. Вся его спина, вся эта мощная, физическая оболочка была напряжена, как тетива лука. Готовая либо сломаться, либо выстрелить.

Я протянула ногу и носком босой ступни ткнула его в плечо.

— Достаточно, встань.

На этот раз он подчинился мгновенно. Встал так плавно и быстро, что я едва успела моргнуть. Он снова навис надо мной, но теперь в его глазах не было игры. Была только тяжёлая, влажная, первобытная тьма.

— Довольна? — спросил он, и в его голосе не было вопроса. Был приговор. — Поигралась в госпожу? Получила свою порцию власти? А теперь слушай, что будет дальше.

Он сделал шаг вперёд, и я отступила, наткнувшись на край кровати.

— Теперь, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего уха, — твоя очередь.

— Моя… очередь?

— Ага, — он прошептал, и его рука скользнула на запястье. Его пальцы сомкнулись не грубо, а с той же властной, неоспоримой точностью, с какой он делал всё. — Ты поигралась. получила то, что хотела — увидела меня на коленях. Теперь я получу своё.

Он не стал ждать ответа. Его вторая рука обхватила мою талию, и в следующее мгновение я уже летела спиной на матрац. Он опустился сверху, зажав меня между своими бёдрами, продолжая держать моё запястье прижатым к простыне где-то возле головы.

— Что ты собираешься делать? — мой голос сорвался на шёпот, когда его пальцы, стальные и неумолимые, впились в моё запястье.

— Покажу тебе разницу, — его слова прозвучали ровно, почти отстранённо, но буря в его глазах выдавала истину. — Между игрой в госпожу и тем, что значит на самом деле оказаться в чужой власти. Ты думаешь, это про боль или унижение? Это про ответственность, лисичка. За свои слова и желания, за которые теперь придётся платить.

Его губы коснулись моего виска — не поцелуй, а сухая, жгучая метка, будто выжигающая клеймо.

— Ты хотела грязи? Она начинается здесь. С осознания, что ты больше не контролируешь ни ход игры, ни её конец. Тот, кого ты назвала псом, держит тебя прижатой к твоей же кровати, и он не собирается спрашивать разрешения.

Я зажмурилась, не в силах выдержать пронзительность его взгляда, который обнажал не только мою кожу, но и все хлипкие опоры моего показного бесстрашия.

— Открой глаза, — его приказ не оставлял места для дискуссии. — Смотри на меня. Ты так настаивала, чтобы увидеть меня настоящего. Не отводи взгляда теперь.

С усилием я разлепила веки. Его лицо заполнило всё поле зрения. Так близко я могла разглядеть не просто черты — а историю, выжженную на его коже: бледные рельефы шрамов, тонкую сетку морщин у глаз, которые горели не яростью, а чем-то более пугающим — безжалостной, уставшей ясностью. Он не играл в монстра. Он с холодной точностью осознавал ту роль, которую я сама на него возложила.

— Твои книжные представления об этом — детские каракули на полях взрослого кошмара. Настоящая грязь не в оскорблениях и не в шлепках. Она в непоправимости. В том, чтобы отдать частицу себя и получить взамен лишь пустоту. Я заберу у тебя то, чего ты так жаждала — иллюзию обладания, иллюзию контроля. И оставлю только холодное чувство опустошённости. И ты будешь возвращаться к этому моменту снова и снова, бессознательно выискивая эту зияющую пустоту, потому что только она будет отныне ощущаться по-настоящему.

Его большой палец грубо провёл по моей нижней губе, вжимая её в зубы.

— Не жди нежности. Здесь её нет. Это территория чистой правды, и я дам тебе её вкус — горький, едкий, обжигающий. Ты возненавидишь его. Но парадокс в том, что будешь жаждать снова.

Он наклонился, и его губы прижались к чувствительной коже на горле — а затем впились. Боль вспыхнула острой, яркой вспышкой. Из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон удушья, чем на крик.

Он отстранился, оценивая алеющий след своих зубов на моей бледной коже.

— Урок первый. Граница между болью и наслаждением, которую проводят твои романы, — удобная ложь. В реальности это два лика одного и того же — полной потери контроля. Ты переступила эту черту. Теперь узнаешь, что за ней.

Он не стаскивал с меня одежду в ярости. Он освобождал от неё методично и безэмоционально, как разбирал оружие. Ткань моих трусиков поддалась резкому рывку и исчезла в темноте. Его собственная форма — куртка, ремень, тяжёлые берцы — исчезала с его тела с отработанной, молчаливой эффективностью, обнажая то, что я прежде видела лишь на снимках или в воображении: мощный торс, изрезанный шрамами-иероглифами, живую карту боли и выживания.

— Смотри, — приказал он снова, и в этом одном слове была вся суть происходящего.

Он вошёл в меня резко, одним глубоким, неумолимым толчком, который выгнал из лёгких воздух и заставил весь мир сузиться до точки острой, обжигающей полноты. Не было нежности, не было попытки доставить удовольствие.

— О, Боже… Кертис…

Его имя сорвалось с моих губ не как мольба о пощаде, а как констатация свершившегося. Возможно, он и пытался сделать больно, преподать урок. Но у него не вышло. Его ярость и попытка демонстрации силы разбились о скалу моего собственного, глубоко спрятанного желания.

Я видела, как он ломается. Не внешне — его тело оставалось тем же монолитом, — но внутри. Его дыхание срывалось, взгляд, прежде неумолимо прикованный к моим глазам, начал блуждать — по моему запрокинутому горлу, по обнажённым ключицам, вниз, туда, где наши тела соединялись во влажном, откровенном ритме. Он видел это, и это зрелище, казалось, сводило его с ума сильнее, чем он сам предполагал.

— Джессика… — его голос прозвучал хрипло, с надрывом, в нём не осталось и следа прежней ледяной отстранённости. Это было просто имя, вырванное из самой глубины.

— Кертис… — ответила я шёпотом, вкладывая в это одно слово всё: признание, вызов, мольбу не останавливаться.

Он не ускорился в привычном смысле. Он стал неумолимее. Каждое движение было короче, резче, глубже, словно он пытался вбить себя в меня, в этот момент, навсегда.

— Я кричал тебе «уйди», — его губы обожгли моё ухо, а шёпот стал грубым, обжигающим признанием. — А ты полезла прямо в этот ад. Своими маленькими руками, со своим проклятым любопытством. Теперь держись. Я тоже не железный. Чувствуешь? Ты и меня вскрыла. И теперь я не могу остановиться. Не хочу.

Его слова теряли смысл, расплываясь в густом, горячем воздухе комнаты. Единственное, что имело значение, — это звуки: его сдавленное рычание, прерывистые стоны, те первобытные отзвуки, что выдавали, как он теряет себя во мне. Мои ногти, уже впившиеся в его плечи, соскользнули вниз по мокрой от пота спине и впились в кожу, оставляя горящие полосы.

Ответом стал низкий, животный рык, и его зубы впились в изгиб моей шеи, заставляя мир за пределами нашего тела перестать существовать. Стимуляция была прямой, безжалостной, точной, выжигающей всё, кроме ощущений.

— Нет… Кертис… я сейчас… — мой слабый протест утонул в нарастающем гуле в ушах. Я не хотела, чтобы это кончалось. Не сейчас, не когда он наконец сломался.

Он остановил свои яростные толчки, замер в самой глубине, и его губы нашли мои. Это был первый за всю эту ночь настоящий поцелуй — горячий, влажный, безжалостный, больше похожий на удушье, чем на ласку.

— Кончай, — прошептал он прямо мне в рот, его дыхание было горячее любого прикосновения. — Сейчас. Дай мне всё.

Его пальцы на моём клиторе ускорились, движения стали резкими и точными, синхронизируясь с его прерывистым дыханием. И этого оказалось достаточно — последней капли, переполнившей чашу.

Оргазм накрыл меня не волной, а цунами — слепым, сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Моё тело выгнулось дугой, полностью оторвавшись от кровати в немой, конвульсивной волне экстаза.

Он почувствовал это — почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него в серии мелких, неконтролируемых судорог. Его рука метнулась под мою спину, ладонь вжалась в позвоночник и с силой потянула на себя, заставляя моё тело выгнуться ещё сильнее, почти болезненно, открываясь ему полностью, принимая последние, глубокие толчки в самую пустоту.

Горячая, обильная струя его семени обожгла кожу на моём животе и бёдрах, оставив липкие, тёплые следы.

Всё его тело обмякло, тяжестью обрушившись на меня. Он уткнулся мокрым от пота лбом в ложбинку между моими грудями, и его дыхание, хриплое и прерывистое, горячим паром обжигало кожу. Он не двигался, просто лежал, тяжело дыша, будто только что вынырнул из ледяной, безвоздушной пустоты.

Затем он сдвинулся, свалившись с меня, и упал на спину рядом. Я лежала, прислушиваясь к нашему общему, постепенно выравнивающемуся дыханию, чувствуя, как его сперма медленно стекает с моего живота на простыню. Физический дискомфорт, стыд, все условности — всё это сгорело в огне только что пережитого. Единственное, что имело значение теперь, — это то, что он лежал здесь, рядом. И тишина, густая и звенящая, в которой уже зарождался вопрос: «А что будет дальше?»

Но вместе с возвращением способности мыслить пришло и самое страшное. Тихое, леденящее «что теперь?». Оно вползло в сознание, как ядовитый туман, разъедая остатки эйфории. Что будет, когда он встанет? Когда эта ночь закончится и наступит серое, обыденное утро? Он исчезнет снова, на этот раз навсегда? Или… или что-то изменилось? Неужели эта яростная, разрушительная близость что-то сломала не только в нём, но и в тех невидимых стенах, что он возвёл между нами?

Страх был сильнее любой усталости. Я повернула голову на бок, глядя на его профиль, вырезанный на фоне слабого предрассветного света, уже пробивавшегося сквозь щели в шторах. Его глаза были закрыты, лицо — непроницаемой маской, но я видела напряжение в челюсти, лёгкую дрожь века.

— Кертис…

Он не шелохнулся. Казалось, он даже не дышит. И эта его абсолютная, ледяная неподвижность была страшнее любой ярости. Она означала, что он уже ушёл. Что его тело ещё здесь, но решение принято где-то там, внутри, куда мне хода нет.

— Утром ты проснёшься одна. Ты вспомнишь это как странный, подробный сон. Потом ты подойдёшь к столу и увидишь, что твоя папка… исчезла. Компьютер будет чист. История браузера пуста.

Он повернул голову, всего на градус, так, чтобы я увидела его профиль, жёсткую линию челюсти.

— Ты перестанешь искать. Перестанешь копать. Потому что если ты сделаешь ещё один шаг в мою сторону, если произнесёшь моё имя где-то вслух… — он сделал паузу, и воздух в комнате стал ледяным, — то следующей ночью я приду не один. И вопросов он задавать не будет. Ты поняла меня, Майер?

— Нет!

Он обернулся ко мне полностью, и его лицо в полутьме было непроницаемой маской. Только глаза — горящие, усталые — выдавали бурю внутри.

— Да, Джессика, — его голос был тихим, но в нём звучала сталь, которая не гнётся. — Именно так. Это не просьба. Это правило.

Но он не ушёл. Вместо этого он медленно, почти с обречённостью, опустился на край кровати. Он сел, широко расставив ноги, положив ладони на колени — жест солдата, ожидающего приказа или дающего себе последнюю передышку. Лунный свет скользнул по его торсу, высеченному не в спортзале, а жизнью и болью, подсветив каждый шрам, каждый рельеф мышц. Это было одно из самых прекрасных и самых печальных зрелищ, что я видела.

Я не выдержала. Не могу сказать, что мной двигал расчёт. Это было инстинктивно, как стремление к теплу в стужу. Я придвинулась к нему сзади и прижалась к его спине, ощущая под щекой жёсткость мышц и неровности старых ран. Потом подняла голову и медленно, почти с благоговением, стала целовать его кожу. Каждый шрам. Каждую отметину. Не как ласку, а как ритуал. Как молчаливое «я вижу тебя. Я вижу всё».

Он вздрогнул, но не отстранился. Его дыхание стало чуть глубже.

— Ты же умная, рассудительная девушка, — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо, с той самой профессиональной, сломленной нежностью, что сводила меня с ума. — Я не знаю, что с тобой произошло. Что я с тобой сделал. И если ты хочешь…

Он замолчал. Слова застряли в горле, будто он не мог заставить себя произнести обещание, которое могло стать для нас обоих смертным приговором или единственным спасением.

Я не двигалась, затаив дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его через спину.

— …Ты сделаешь это ради меня, — он наконец выдохнул, и в этой фразе не было приказа. Была мольба. Отчаянная, непростительная мольба мужчины, который просит женщину спасти его от него самого. — Перестанешь искать. Забудешь дорогу в этот тёмный лес. А я… — он обернулся, и в его глазах, так близко от моих, не было больше стали. Была только рана, и усталость, и что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Я обещаю не убегать. Я буду… здесь. На расстоянии. Достаточном, чтобы не погубить тебя. И достаточном, чтобы ты знала — я не исчез.

Так вот, чем реальность отличается от моих книжек. Здесь боль ярче, острее, и в ней нет красивой дымки, которая делает страдание поэтичным. Она просто болит. И от этого хочется не заламывать руки трагически, а стиснуть зубы, чтобы не выдать дрожь в голосе. Не хочу лить слёзы перед ним. Не сейчас. Не после всего.

Он поднялся с кровати и начал собираться. Движения были экономными, отточенными, снова солдатскими. Он поднял с пола свою футболку, натянул её, скрывая под тканью историю, написанную шрамами.

— Скажи, — мой голос прозвучал тихо, но чётко в этой гулевой тишине. — Я же ведь была права?

Он застыл, застёгивая ремень на тактических штанах. Потом медленно повернулся. Его лицо в полутьме было неразличимо, но я чувствовала его взгляд.

Он не ответил словами. Вместо этого подошёл к куртке, его пальцы нащупали что-то на груди, у плеча. Раздался резкий звук отрываемой липучки, затем лязг металла. Он снял с куртки лоскут тёмной ткани с какими-то стёртыми нашивками и… жетон.

Он протянул их мне. Я не смотрела на эти вещи в его руке. Я смотрела на его лицо. Хотела видеть. Запомнить. Он наклонился, и его пальцы под моим подбородком заставили меня встретить его взгляд. И тогда его губы обрушились на мои.

Поцелуй был таким же как и он. Грубым, но наполненным дикой страстью.

Он оторвался так же внезапно, как и начал, оставив мои губы распухшими и горячими

— Ты очень умна для своего же блага, моя лисичка, — прошептал он, и в его голосе снова появились те нотки, что сводили с ума — смесь нежности, угрозы и горькой иронии. — Слишком умна.

Он выпрямился, посмотрел на меня в последний раз — долгим, испепеляющим взглядом, в котором смешались всё: предупреждение, боль, запретное влечение и прощальная благодарность. Затем он повернулся и бесшумно скользнул к балкону. Створка открылась и закрылась, не издав ни звука.

Я сидела на кровати, сжимая в ладони лоскут грубой ткани и холодный металл жетона. На губах горел солёный вкус крови.

Опустив взгляд, я осмотрела два предмета, что он оставил мне. В ладони лежали не просто вещи. Это были ключи. Или, возможно, детали механизма бомбы.

Первый — шеврон. Грубая ткань, чёрная, с вышитой эмблемой: стилизованный череп, лишённый всякой пиратской романтики. Чистый, безэмоциональный символ смерти. И под ним — лаконичная, зловещая надпись: SPECTER CORPS. То самое название, что сотни раз всплывало в моих поисках. Он не просто подтвердил его. Он вручил мне его логотип. Физическое доказательство, которое уже не списать на паранойю.

Второе — металлический жетон на цепочке. Холодный, тяжёлый, прошедший через огонь и пот. На одной стороне выгравировано: КЕРТИС Р. На другой — ХИЩНИК 0-2.

Хищник 0-2.

Я сжала их в руке. Металл жетона впился в кожу, ткань шеврона смялась в кулаке. Это не просто сувениры на память о безумной ночи. Это был намек. Вопросительный знак, выжженный у меня на ладони. Смогу ли я жить с этим? Смогу ли принять?

Потому что теперь сомнений не оставалось.

Кертис Ричардсон — убийца.

ГЛАВА 35. УЗНИЦА

Коул

"Любовь начинается не с цветов. Она начинается с первой правильно причинённой боли. Той, после которой они сами тянутся за утешением к тому, кто её причинил."

— Марк М.

День, когда тревога должна была зареветь.

— Чёрт возьми, ты как всегда на высоте! — старик Арден восхищённо рассматривал папку с документами и новости от прессы. Чистая работа.

Я спокойно улыбался, пока старик размышлял о новых «заслугах» и блестящих наградах.

— Как тебе это удалось? Мы же… ты буквально сжёг весь лагерь этих аборигенов!

Он произнёс это с восторгом, без тени сомнения. Для него это был очередной успешно закрытый грязный контракт. Он не видел пепел на моих сапогах тогда. Не слышал того тихого, едва уловимого треска, который издаёт человеческая кожа.

— Магия пиара, Джон, — сказал я, отхлёбывая виски. Кабинет генерала пахло дорогой кожей, порохом и страхом. Последнее — моим любимым ароматом. — Местные СМИ получили историю о банде наркоторговцев, устроившей резню в соседней деревне. Благородные международные силы помогли властям навести порядок. Вы — лицо этой помощи. Всё цивилизованно. Героично.

Он кивал, его глаза блестели от предвкушения новых звёзд на погоны. Слабость. Такую яркую, такую вкусную.

— А свидетели? — спросил он, уже почти не сомневаясь в ответе.

— Какие свидетели, Джон? — я поставил бокал. Звук был тихим, но в напряжённой тишине кабинета он прозвучал как выстрел. — Были бандиты. Теперь их нет. Была проблема. Теперь она решена. Ты доволен?

— Более чем! — он хлопнул ладонью по столу. — Коул, ты гений!

— Я прагматик, — поправил я его мягко. — И ценю долгосрочные партнёрства. Как, например, наше.

Тут его восторг немного поутих. Он почуял ловушку. Старый лис.

— В смысле? — В том смысле, что я только что стёр с лица земли полтораста человек, чтобы твоё имя сияло в сводках чистым, как снег. — Я откинулся в кресле, изучая его. — Это создаёт определённую… взаимную ответственность. Ты становишься частью моего успеха. Я становлюсь хранителем твоей безупречности. Понимаешь?

Он понял. Щёки его побледнели. Восторг сменился холодной, липкой прозорливостью.

— К чему ты клонишь, Мерсер?

— О, дружище... ничего такого. Да я тут... жениться планировал.

Он замер, бокал в его руке завис на полпути ко рту. Лицо было маской полного, глухого непонимания, будто я только что заговорил на клингонском. Секунду он молчал, переваривая эту немыслимую нестыковку: массовое убийство, политические махинации и вдруг — свадьба.

— Мерсер, извини, — голос его стал осторожным, почти врачебным, каким говорят с внезапно тронувшимися умом. — Но я по женщинам не консультирую. Или… — он поставил бокал, и в его глазах мелькнула первая, крошечная искра догадки, смешанной с отвращением. — К чему, блять, ты клонишь?

Я улыбнулся. Шире. Давая этой искре разгореться в нём в полный, леденящий ужас.

— Да ни к чему страшному, Джон. Просто подумал — раз уж мы такие партнёры, делиться надо не только проблемами, но и радостями. А у меня радость. Нашёл, наконец, ту самую. Такую… подходящую. Наследницу достойного рода, так сказать.

— Коул… — его голос был хриплым, лишённым всякой прежней панибратской сердечности. — Мы же говорили о контрактах. О политике. Это… это совсем другая история.

— В том-то и дело, Джон, — я встал, подошёл к его книжному шкафу, бегло пробежался пальцами по корешкам томов по военной стратегии. — Вся жизнь — одна большая история. И все сюжеты в ней… связаны. Вот, к примеру, сюжет о верном партнёре, который помогает тебе сохранить лицо. И сюжет о… будущем твоей младшей дочери. Разве они не должны пересечься? Чтобы всё было гармонично. Чисто.

Я обернулся к нему. Он сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, костяшки побелели. Похоже, догадка уже не была догадкой. Она была уверенностью. И эта уверенность его душила.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах — не ярость. Это была глухая, отцовская боль, натянутая струной над бездной страха.

— Коул, — он произнес мое имя тихо, почти с мольбой. — Я тебя безмерно уважаю. Как солдата. Как оперативника. Ты для меня всегда был… почти как сын. — Он проглотил комок в горле, его пальцы сжали дерево еще сильнее. — Но это уже слишком. Кейт… Кейт — чувствительный ребенок. Она особенная. Ей нужна тишина, покой… а не… не наш мир. Она университета еще не окончила. Я не могу… я не хочу, чтобы она связывала свою жизнь с военным. Особенно с тем, кто старше ее на двадцать чертовых лет! Нет. Мой ответ — нет.

Он выпалил это на одном дыхании, как заклинание, как последний рубеж обороны. И в этом «нет» было всё его отцовство — уродливое, запоздалое, трусливое, но настоящее. Он пытался защитить дочь. Не как генерал. Как отец. Жалко. Смешно. Безнадежно.

Я медленно кивнул, словно принимая его доводы к сведению. Сделал шаг обратно к столу, оперся ладонями о столешницу, навис над ним.

— Я понимаю твои опасения, Джон. Искренне. — Мой голос был мягким, сочувствующим. — Ты думаешь о её будущем. О тихой жизни. О безопасности. — Я наклонился еще ниже, пока наши лица не оказались в сантиметрах друг от друга. — А я думаю о её настоящем. О той тревоге, что грызёт её изнутри каждый день. О тех таблетках, которые ты с матерью заставлял её глотать, лишь бы не видеть проблему. О том, как она прячется от мира в своей комнате. Ты называешь это «особенностью». Я называю это медленной смертью. И я — единственный, кто может это остановить.

Он пытался отвести взгляд, но не мог.

— А что касается возраста и профессии… — Я выпрямился, и моя тень накрыла его полностью. — Разве ты не доверяешь мне, Джон? Разве я не доказал свою надежность? Я сохранил твою репутацию. Сохраню и её. Только в моём мире она будет не слабой пациенткой, а королевой. Защищенной. Оберегаемой. Любимой. Такой, какой она всегда должна была быть. А твой отказ… — я сделал паузу, давая каждому слову впитаться, как яду, — …твой отказ будет выглядеть в свете будущих… расследований… не как забота отца. А как попытка скрыть правду о собственной несостоятельности. Сначала — как военачальника. А потом — и как главы семьи.

Старый генерал ударил двумя ладонями по столу и рванулся с места, лицо его побагровело, жилы на шее налились.

— Утихомирь свой пыл, ублюдок! — он прошипел, и брызги слюны долетели до моего подбородка. — Я сказал «нет»! И это окончательно! Ты слышишь? Окончательно!

Я даже не отшатнулся. Просто смотрел на него с холодным, почти научным интересом, как на редкий, но предсказуемый образец поведения. Затем, плавным движением, я схватил его за узел галстука и притянул к себе так, что он споткнулся о край стола. Его запах — дорогой лосьон, страх и старость — ударил мне в нос.

— А теперь послушай сюда, генерал, — мой голос был тише его шипения, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. — Поиграли в отца? Замечательно. А теперь взгляни сюда.

Свободной рукой я достал из внутреннего кармана пиджака свой телефон. Одним движением разблокировал его и поднёс экраном к его лицу. Не давая отпрянуть.

— Это не просто телефон, Джон. Это — шлюз в твой личный ад. Видишь папку? «Операция «Пустынный шторм». Не та, о которой ты думаешь. Твоя личная. — Я пролистал пальцем, открывая документ. — Вот отчёт о потерях среди гражданского населения в том самом «лагере бандитов». Не полтора человека. Триста семь. Из них девяносто — дети. Их лица, Джон. Хочешь посмотреть? Возраст, имена. Все.

Он попытался отвести взгляд, зажмуриться. Мои пальцы на его галстуке лишь сжались сильнее, заставляя его смотреть.

— А вот папочка поинтереснее. «Семейные узы». — Я переключился. — Дэниел. Наш герой-курсант. Его счета в криптовалюте, переписка с дилером. Яркие фотографии, где он не просто «балуется». Он — звено в цепочке. И это, Джон, уже не «детская шалость». Это статья. Для тебя — халатность. Для него — крах всей жизни, которую ты для него строил.

Я видел, как по его лицу ползёт не гнев, а серая, ледяная волна паники.

— И Хлоя, — продолжал я безжалостно, переключая файлы. — Не просто «спит за место». Она подделывала результаты анализов по его указанию. Это уже уголовщина в белом халате. Милое семейное дело.

Я опустил телефон и впился в него взглядом, не отпуская галстук.

— Твоё «нет», Джон, —это не отцовский долг. Это — приговор. Твоим детям. Твоей карьере. Твоему имени, которое превратится в говорящую голову в скандальном репортаже. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы лицо твоей дочери было последним, что ты увидишь на свободе? На фотографии в деле о военных преступлениях? Или ты хочешь, чтобы всё осталось так, как есть? Она — в безопасности, под моей защитой. Ты — герой. А твои грязные тайны — так и останутся тайнами. Выбирай. Сейчас.

Я отпустил его галстук. Он отшатнулся, спина его ударилась о книжный шкаф. Он стоял, согнувшись, хватая ртом воздух, глядя на меня не как на человека, а как на стихийное бедствие, которое невозможно остановить.

Выбора, конечно же, не было. И мы оба это знали. Его «нет» было погребено под лавиной его же собственных грехов, которую я так аккуратно собрал и теперь держал на ладони.

***

Настоящее время.

Она сидела на краю кровати, закутанная в простыню, словно в саван. Поза была сгорбленная, защитная. Но не та, которую принимают перед угрозой — а та, что рождается из пустоты. Её тёмные волосы падали на лицо, скрывая выражение. В воздухе висел запах — секса, крови, страха и чего-то ещё... химической апатии от тех половинчатых таблеток, что теперь подмешивали в её еду.

— Кейт.

Она медленно повернула голову. Её глаза, чёрные и огромные, смотрели на меня без понимания. Как у оленя, оглушённого фарами. Такая... прелестная.

Я подошёл к кровати и сел рядом. Мягко притянул мою голубку к себе, ее дрожь - моя заслуга. Я не могу поверить своему счастью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, как врач.

Она открыла рот, но звук не вышел. Она сглотнула, попыталась снова.

— Б-больно, — прошептала она. Так тихо, что я едва расслышал.

— Я знаю, — кивнул я, и в моём голосе прозвучала неподдельная, отцовская скорбь. — Прости меня. Иногда боль — это единственный способ прорваться к чистоте. Сломать старые, гнилые стены, чтобы построить новые. Крепкие.

Она уткнулась в мою грудь, и всхлипывания наполнили темную комнату.

— Я позабочусь о тебе, — пообещал я, и в этот момент это была не ложь. — Никто больше не причинит тебе вреда. Никто не заставит чувствовать себя ненужной. Ты здесь дома, Кейт. Со мной.

Она уткнулась лицом в мою грудь, и её всхлипывания, беззвучные, сотрясающие всё её маленькое тело, наполнили темную комнату, став её единственным саундтреком. Я позволил этому продолжаться ровно столько, чтобы жалость успела оформиться в её сознании в нечто осязаемое, а затем мягко, но неотвратимо отстранил её, взяв её лицо в свои ладони, как драгоценную и хрупкую чашу. Мои пальцы ощущали влажность слёз и липкий жар её кожи. Я медленно наклонился и коснулся её губ своими, сначала просто прижавшись, ощутив шершавость и соль, а затем начал углублять поцелуй, проводя кончиком языка по линии её сомкнутых зубов, требуя, настаивая, пока её челюсть не ослабла в покорном изнеможении, и я не вошёл в это тёплое, дрожащее пространство, заполняя его собой, своим вкусом, своим правом.

— Но, милая... — прошептал я, оторвавшись на сантиметр, чтобы моё дыхание смешалось с её прерывистым, — мне тоже больно. Понимаешь?

Её ресницы, слипшиеся от слёз, дрогнули. В стеклянной глубине её глаз проплыла тень чего-то, что могло бы стать удивлением, если бы в ней оставались силы на него.

— Тебе... тоже? — её голос был похож на скрип ржавой двери.

— Да, — выдохнул я, вкладывая в это слово всю горечь тысячелетий. — Очень. И только ты можешь помочь мне справиться с этой болью. Только твоё прикосновение может её исцелить.

Её глаза, эти огромные, тёмные озёра опустошения, внезапно заблестели слабым, дрожащим огоньком. О, я не сомневался в ней.

— Как я могу помочь тебе? — прошептала она, и в этом шёпоте уже не было прежней оторопи — была робкая, жалкая готовность, первая ниточка той зависимости, что я намерен был сплести в несокрушимый канат.

Я мягко и улыбнулся, и моя рука легла на её голову, погрузив пальцы в густую прохладу её тёмных волос. Я прижал её лицо к тверди в моих штанах, чувствуя, как её нос и щека вминаются в неё, как её горячее, паническое дыхание пробивается сквозь ткань.

— Вот так, — прошипел я, и мой голос потерял всякую мягкость, обнажив стальной, властный стержень. — Ты хочешь помочь? Начни отсюда. Исцели эту боль. Своим ртом, своей покорностью. Докажи, что твоя благодарность — не просто слова.

Другой рукой я расстегнул ширинку, и тугая, тяжёлая плоть, уже налитая кровью и ожиданием, высвободилась, упруго ударив её по щеке. Запах кожи, возбуждения и абсолютной власти ударил в нос. Она замерла, её тело окаменело, глаза, залитые слезами, с ужасом смотрели на это враждебное, требовательное воплощение моей воли, так близко к её лицу.

— Не заставляй меня просить дважды, Кейт, — моё предупреждение прозвучало тихо, но в нём звенела сталь лезвия, приставленного к горлу. — Ты сказала, что любишь меня. Любовь — это действие. Это служение. Это готовность принять всё, что исходит от своего господина. Даже если это больно. Особенно если это больно. Потому что через эту боль мы соединимся. Через унижение — очистимся.

Слеза скатилась по её щеке и упала на моё бедро, оставив тёплый, солёный след. Я не ослабил хватку в её волосах. Медленно, с невыразимым отвращением и покорностью, рождённой из абсолютного страха, она повиновалась. Её губы, холодные и дрожащие, коснулись головки, скользнули по напряжённому стволу. Движения были неумелыми, угловатыми, полными подавленных рвотных спазмов, когда кончик касался её нёба. Она делала это так, как делала бы всё в своей новой жизни — потому что иного выхода не было, потому что отказ означал не гнев, а ледяное, окончательное разочарование того, кто стал центром её вселенной.

Я наблюдал за этим, откинув голову, но не закрывая глаз. Я видел каждый её болезненный жест, каждый подавленный кашель. Я видел, как её плечи напрягались от усилия и отвращения, как её пальцы впивались в простыню. И в этой жалкой, унизительной картине была своя, извращённая красота. Красота тотального подчинения. Красота сломленного духа, выполняющего волю того, кто его сломал. Я направлял её движения, то надавливая на затылок, заставляя её принимать всю длину, пока её горло не сжималось в мучительном спазме, то позволяя ей отдышаться, наблюдая, как она, задыхаясь, смотрит на меня молящими, полными животного страха глазами.

— Хорошая девочка, — бормотал я, гладя её по голове. — Ты делаешь это так хорошо. Ты забираешь мою боль. Чувствуешь, как она уходит через тебя?

Она кивала, захлёбываясь, её губы и подбородок блестели от слюны и слёз, а дыхание стало хриплым, надтреснутым. Боль между её собственных ног, должно быть, пылала огнём, но сейчас она думала только о моей, вымышленной боли, которую должна была исцелить. Я позволил ощущениям нарастать, моё дыхание стало глубже, а рука в её волосах — твёрже, направляя её с новой, безжалостной интенсивностью. Наконец, с низким, сдавленным стоном, я достиг кульминации, удерживая её голову в неподвижности, вдавливая её лицо в себя, пока её гортань не затрепетала, пытаясь проглотить густую, солёную горечь, пока её тело не затряслось в новом приступе беззвучных рыданий, смешанных с рвотными позывами.

Я отпустил её. Она отпрянула, сгибаясь пополам, кашляя и давясь, а на простыне, рядом с уже бурыми пятнами вчерашней крови, расплылось свежее, молочно-белое пятно. Два слоя её посвящения в мою религию.

Я прижал её к себе, не обращая внимания на её состояние, прижал к своей всё ещё влажной плоти, гладя её по волосам, целуя макушку.

— Всё кончено, — прошептал я ей в волосы. — Боль ушла. Ты её забрала. Ты моя маленькая спасительница. Моя совершенная, чистая девочка.

И она, обессиленная, опустошённая, запачканная, обвила мою шею руками и прижалась ко мне, всхлипывая, цепляясь за единственную опору в рухнувшем мире.

Внизу, за дверью, я знал, стоял Кертис. Он слышал. Он всё понимал. И его молчание в эту минуту было для меня слаще любого триумфа.