Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк [Сергей Анатольевич Артюхин] (fb2) читать онлайн

Сергей Артюхин Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк

Глава 1

ЛОНДОН ЗАКРЫВАЕТ РАССЛЕДОВАНИЕ ПО ДЕЛУ «БЕЛФАСТСКОЙ ЯМЫ»; ТЕЛА КРЕМИРОВАНЫ В ТАЙНЕ

Автор: Джонатан Рид, Специальный корреспондент The New York Time s, ЛОНДОН, 27 марта 1982 года

В шокирующем и крайне непопулярном решении, британское правительство сегодня объявило о полном прекращении расследования в отношении так называемой «Белфастской ямы» в Северной Ирландии, и о кремации останков девяносто семи человек, обнаруженных на заброшенной ферме под Белфастом в январе позапрошлого года. Эта находка уже вызвала самую крупную вспышку насилия в регионе со времен «Кровавого Воскресенья» и принесла огромные страдания сотням и тысячам людей.

И вот теперь, когда ситуация хоть как-то стабилизировалась, решение, объявленное в сдержанном заявлении Министерства внутренних дел, повергает общины Северной Ирландии в состояние немого шока и ярости. Надо отметить, что действия британского правительства также вызывают резкую критику со стороны правозащитных организаций и правительства Ирландской Республики.

Напомним, что захоронение, обнаруженное случайно местными подростками, стало одним из самых мрачных открытий в истории затяжного конфликта в Северной Ирландии. Останки, многие из которых носили следы жестоких пыток и казней, были захоронены в неглубоких ямах на протяжении, предположительно, нескольких лет — с середины 1970-х годов. Жертвами, по мнению следствия, стали в основном молодые мужчины-католики, пропавшие без вести в разгар «Смуты», подозреваемые в связях с Ирландской республиканской армией (ИРА) или просто ставшие невинными жертвами лоялистских банд. Кроме мужчин, однако, в «Яме» имелось также как минимум восемнадцать женских останков, и семь останков подростков.

Официальная Версия: Тупик и Политическая Целесообразность

В своем заявлении министр внутренних дел Уильям Уайтлоу сослался на «непреодолимые трудности в установлении личности подавляющего большинства жертв» и «отсутствие достаточных доказательств для предъявления обвинений конкретным лицам или группам». Уайтлоу подчеркнул, что «исчерпаны все доступные криминалистические и оперативные возможности», а дальнейшее расследование «не представляется целесообразным в свете текущей политической обстановки и необходимости сосредоточить ресурсы на предотвращении будущего насилия».

Улики в виде остатков веревок и стреляных гильз объявлены несущественными и не способными помочь следствию.

Особое возмущение вызвал факт тайной кремации останков, проведенной на прошлой неделе где-то в Англии. Правительство оправдывает этот шаг «соображениями общественной безопасности и предотвращением использования места захоронения как символа для дальнейшего разжигания розни».

«Это не закрытие расследования, это сожжение правды, — заявил Корвин Макдональд, один из представителей политического крыла „Шинн Фейн“. — Они не хотят, чтобы мир узнал, какие чудовища в униформе или под ее прикрытием это всё творили. Британское правительство просто хочет сделать вид, что ничего не было — вот ровно как с „Квровавым Воскресеньем“. Это очередное надругательство над нашим многострадальным народом в длинной цепи таких же. К сожалению, есть сомнения, что цепочка оборвется».

Представитель организации «Семьи Пропавших» в Северной Ирландии, Шеймус О'Нил, назвал решение «циничным плевком в лицо всем, кто ищет правду и справедливость»: «Они нашли почти сто тел со следами пыток, в нескольких случаях даже связали их с пропавшими годы назад — и теперь говорят, что виновных нет? Что это, как не попытка замести мусор под ковер? Сожжение тел — это очевидная попытка уничтожить последние вещественные доказательства!». Правозащитная группа Amnesty International выразила «глубокое разочарование и тревогу», указав, что закрытие дела без установления истины нарушает международные обязательства Великобритании в области прав человека.

Подозрения и Политический Фон

Расследование с самого начала оставалось омрачено подозрениями в причастности к убийствам либо бойцов нерегулярных лоялистских формирований, либо самих военных и спецслужб в рамках «грязной войны». Однако британское правительство категорически отвергает эти версии как «неподтвержденные спекуляции» и «провокационные слухи».

Решение о закрытии дела принято на фоне резкого обострения Фолклендского вопроса. Премьер-министр Маргарет Тэтчер, чья репутация «железной леди» поставлена на карту в противостоянии с Аргентиной, с каждым днём все более и более агрессивно высказывающейся по поводу вопроса Фолклендских (Мальвинских) островов, явно стремится закрыть все внутренние «фронты», способные отвлекать ресурсы и подрывать моральный дух. Стоит, однако, признать, что на текущий момент подобный подход выглядит ошибкой. В частности, многочисленные критики в США — включая вице-президента Эдварда Кеннеди — уже назвали это решение «позорной капитуляцией перед безнаказанностью», «ударом по любым надеждам на примирение в Ольстере» и прочими подобными выражениями. Заметим, что и Советский МИД традиционно обозначил озабоченность по поводу ситуации с правами человека на территории Великобритании и высказал предположение, что вопрос подобного характера хотя бы стоило обсудить. Редкий случай, когда США и СССР вполне единодушны в своих оценках происходящего.

Так или иначе, Белфаст, Дерри и другие города Северной Ирландии погрузились в траур, ощетинившись черными флагами и триколорами и заполнившись граффити с требованиями справедливости. Любой внешний наблюдатель отметит максимально некомфортную обстановку, буквально пахнущую ненавистью. Пепел сотни тел, развеянный неизвестно где, стал горькой метафорой для тысяч семей, которым отказали даже в праве на погребение и надежде на справедливость.

Закрытие дела по «Белфастской яме» — это не конец истории. Это фитиль, поднесенный к бочке с порохом Северной Ирландии. И можно лишь предполагать, чем всё это закончится.

* * *

Дождь. Казалось, он всегда шел в Дерри, когда случалось что-то по-настоящему плохое. Мелкий, назойливый, ледяной, он пробирался под воротник старого твидового пиджака Шейна о'Брайена, а также старательно имитировал слезы на лице боевика Временной ИРА. Слезы, которых не было.

Два последних года Шейн трудился как проклятый. Пришлось поменять в жизни очень многое — просто потому, что он был чуть ли не единственным связным у «ливийцев» с руководством ИРА. Как-то так вышло, что сам о'Брайен вошел в Совет, и, хотя собственных подручных у него не было, приобрел немалое влияние на происходящее на Зеленом острове.

И да, пришлось вернуться в Ирландию, рискуя собственной шкурой. Пусть изменив внешность и с новыми документами, но тем не менее. Стоит лайми узнать, кто скрывается под именем «Креван Бирн»…ооо, они будут рады, очень.

Так или иначе, подбирать людей, на прохождение лагерей подготовки делом оказалось не самым простым. Честно говоря, одного этого могло хватить для ранней седины, ведь, учитывая количество английской агентуры, при массовом наборе в бойцы вероятность ошибиться казалось стопроцентной.

Тем не менее, пока что удавалось держать всё под контролем — спасибо агентуре ливийцев, не жалеющих денег на контрразведку. И не только на контрразведку: лагеря работали по всему миру: Карибские острова, Филиппины, Ливия… Даже необитаемые острова на юге Индийского океана — и те использовали.

Масштаб поражал: готовили сотни, тысячи бойцов. Стрельба, минно-взрывное дело, вождение, радио, шифрование… Автоматы, пистолеты, винтовки, пулеметы, гранатометы, минометы, ПТРК и даже ПЗРК. Инженерные заграждения, использование местности… ИРА образца восьмидесятого года, когда это всё только-только начиналось, и сегодняшняя были совершенно разными силами. Уж больно стремительно «партизаны» становились настоящей армией, пусть и с явным перекосом в «легкие» силы…

Шейн старался не думать, откуда у «ливийцев» на это десятки, если не сотни миллионов долларов и с чего их так интересует борьба народа Ирландии за правое дело. Все попытки что-то прояснить натыкались на глухую стену безразличия и отсутствие ответов. И, в конце концов, о'Брайен решил, что лезть в подробности не стоит.

Тем более что у него хватало собственных проблем: с каждым «выпуском» зуд во Временной ИРА на «повоевать» становился всё сильнее. Единственное, что пока помогало сдерживать ситуацию — это жесточайший ответ англичан на теракты 80-го года в Лондоне и в Белфасте. Тогда погибло несколько сотен английских солдат, ИРА показала силу… и англичане решили, что надо бы показать силу в ответ.

Действовали они вполне в своем стиле: бессудные расправы, комендантский час, массовые патрули на бронетехнике, натравливание лоялистов… Всё как всегда. Именно тогда, после потери почти шестидесяти бойцов, Шейн убедил Совет в том, что стратегия «смертельный удар» может принести больше, чем «тысяча едва наносимых порезов». И что пора воевать всерьёз — если они хотят что-то действительно изменить.

Так что Северная Ирландия временно перешла на ненасильственные формы сопротивления, и вот уже пару лет так и жила. Митинги, демонстрации, сидячие забастовки… И, конечно, тщательное фиксирование каждого эксцесса при разгонах всех эти мероприятий, с раздуванием слона даже из самой маленькой мухи. Порой Шейн от такого чувствовал себя грязно… Но «Erin go bragh» — и никаких компромиссов. Надо было ждать, ждать и готовиться.

Вот только сейчас, держа в руке размокающую под дождем газету, Шейн понял, что долго останавливать бойцов он больше не сможет. Он чувствовал ненависть в воздухе, чувствовал, как она черным покрывалом заползала в души, видел это в лицах и глазах людей.

Сассенах совершили страшную ошибку, сжигая трупы. Понятно, они хотели закрыть саму возможность продолжения расследования, но это их никак не оправдывало. В затухающий костер плеснули бензина — и в ближайшие недели всё могло бы и рвануть.

Другое дело, что к «смертельному удару» было почти всё готово. Даже самодельные ракеты для самодельного РСЗО и переоборудованные в некое подобие боевых машин Красной армии грузовики имелись в заметных количествах. Ещё один сюрприз, которого от ИРА никто не ждёт…

Но требовался повод: на чем, собственно, настаивали «ливийцы». Настоящий повод, который не выставит ИРА сборищем кровожадных мудаков. И что-то подсказывало Шейну, что у британцев за таким не заржавеет, особенно если учесть, сколько людей в ближайшее время будет митинговать. Достаточно одного идиота в английской форме, и прольётся кровь. Очень много крови.

О'Брайен задумался: он прекрасно понимал, что просто так англичане не уйдут. Они не могут проиграть «каким-то там повстанцам». Это просто невозможно — они нагонят в Ольстер двадцать, тридцать, пятьдесят тысяч солдат если понадобится, но не сдадутся… наверное. Хотя… Ведь Юг острова независимости всё же добиться сумел? Значит, возможно, и на севере получиться повторить.

Надо пробовать, потому что действовать иначе — это не делать ничего. А как такое возможно, когда эти подонки годами и столетиями унижают ирландцев? Причем порой вот так, как с захоронением: даже не особенно работая над фиговым листком, прикрывающим подобное непотребство?

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, — прошептал Шейн. Поневоле вспомнилась Эми, его погибшая от английских рук первая любовь. Как бы она ко всему этому отнеслась?

Вряд ли спокойно — она была той еще оторвой, фанаткой справедливости… Она бы наверняка оказалась в рядах протестующих, и, высоковероятно, что и в рядах ИРА. А он бы точно пошел за ней. И, скорее всего, выпендриваясь, влетел бы: или в атаке на блокпост, или ещё где-нибудь.

Но случилось так, как случилось. Шейн оказался ответственным за вербовку и подготовку фактически новой ИРА. И, спасибо «ливийцам», достиг немалого в этом успеха. Одних только подготовленных снайперских расчетов у повстанческой армии имелось уже несколько сотен. Причем готовили их долго, нудно, упорно, с огромным количеством патронов, уходящих на тренировки. Тысячи и тысячи выстрелов — имелось немаленькое подозрение, что именно на метких стрелков и будет сделана ставка во время восстания. Хотя не только, конечно…

О'Брайену было невдомек, что Эскобар замахивался на крупнейшую диверсионную операцию в истории, сравнимую с действиями немецкого Бранденбурга в июне сорок первого, помноженную на израильскую операцию в Иране восемьдесят лет спустя. Пабло планировал вызвать в Британии настоящие хаос, ужас и панику — и попробовать сыграть на этом максимально, совместив с войной за Фолкленды.

Провокации против англичан — и ирландцев тоже, если честно — Пабло применял более чем активно. «Белфастской ямой» он гордился особенно. А ещё больше он гордился тем, что на Зеленом острове до сих пор не обнаружили второе подобное захоронение, аккуратно сооруженное вот уже почти как год назад в окрестностях Дерри. Да и решение о закрытии дела и кремации… скажем так, отдельные должностные лица были просто-напросто куплены от лица «лоялистов», а сдать назад… правительство Тэтчер на такое не пошло бы никогда, особенно после публичного требования ИРА открыть расследование заново.

В сумме этого более чем хватало, чтобы уровень взаимной ненависти и нетерпимости повышался ударными темпами. Учитывая заглохшую активность Временной ИРА, вот уже больше года не устраивавшей никаких громких боевых акций и официально заявлявшей, что даёт последний шанс политическому урегулированию, британцы не понимали, в какую паутину влезают, жестко отвечая на «мирные» акции ирландцев, требующих референдума.

Вообще, Пабло — его сербская часть — испытывал отдельное удовольствие, применяя против Великобритании куски из методички Шарпа про ненасильственное сопротивление. Так-то к концу первой четверти двадцать первого века уже мало кто помнил, что первой настоящей жертвой этих подходов стала Сербия в самом конце 90-х… Грузия, Киргизия, Украина — они случились уже позже.

Сейчас в газетах всего мира британцы активно выставляли себя последними негодяями, избивающими детей и женщин. Наиболее важным этот образ казался в американских газетах, особенно всяких локальных-местных, где заказные статьи размещались за удивительно небольшую сумму вечнозеленой валюты.

И теперь, всего-то после года с небольшим обработки, в том же Бостоне ирландская община всё более и более активно возмущалась в сторону Соединенного Королевства. И не только в Бостоне: Пабло активно работал над пропагандой по всем штатам, где ирландцев имелось хоть сколько-нибудь заметное количество.

И, собственно, это приводило к заметным результатам: сенаторы и конгрессмены, чувствуя, куда в их «пастве» дует ветер, тоже всё более активно — и во всё более далекой от комплиментарности форме — высказывались относительно происходящего. Уже зазвучала любимая американская мантра про санкции — и это в сторону Британии, ближайшего союзника! Конечно, пока что это были отдельные предложения неофициального характера, но сам факт…

Вот только это казалось максимумом или около того, чего можно было добиться в текущем темпе и при текущих расходах. Именно поэтому Пабло собирался сделать следующий ход: требовалось лишь получить тот самый повод для запуска «Смертельного удара». И Эскобар не собирался отдавать его появление на волю случая.

Глава 2

Второе апреля 1982 года считается официальной точкой начала Фолклендской войны, хотя первые агрессивные действия Аргентина предприняла еще девятнадцатого марта. Другое дело, что случилось это на необитаемом острове Южная Георгия, который находится аж в 800 милях от Фолклендов и поэтому не особенно англичан возбудил. Ну правда, начинать войну из-за промороженной скалы «почти в Антарктиде»? И ладно бы там была нефть какая-нибудь или хоть что-то полезное…

Про то, что аргентинские рабочие где-то там высадились, капитан Педро Джакино, офицер аргентинской морской пехоты, не имел ни малейшего понятия. Он знал только, что его рота идёт в авангарде, и именно на ней будет лежать задача захвата резиденции губернатора в Порт-Стэнли.

Операция «Росарио» началась успешно. Высадка прошла идеально, королевская армия сопротивления не оказывала. В общем-то, как и ожидалось и планировалось. Это для Аргентины Мальвины — важная часть истории. Для англичан — непонятно зачем нужные острова на другом конце света…

Аэропорт был взят очень быстро и практически без стрельбы. Так, выстрелили пару раз в воздух. А когда кто-то из сильно наглых англичан решил поиграть в героя, то парочка минометов, открывших огонь, быстро привели их в чувство.

Вторая часть высадившихся сил направилась в столицу, прямо на бронетранспортерах — старых, но достаточно надежных плавающих LVTP-5. От места высадки до Порт-Стэнли было всего ничего и ожидалось, что никаких проблем с занятием города у экспедиционных сил аргентинской армии не будет. Капитан Джакино не знал, что примерно так оно и случилось в той реальности, и что в то второе апреля он стал единственным погибшим на Фолклендах человеком. Вот только Пабло Эскобар и его деятельность уже давным-давно переросли в своих последствиях тот самый пресловутый «эффект бабочки»…

Было прохладно. Пронизывающий влажный атлантический ветер впивался в кости сквозь мокрый камуфляж. Педро прислонился к груде промерзших камней на окраине Порт-Стэнли, наблюдая за продвижением собственного подразделения. Городок спал, окутанный туманом и тревожной тишиной, нарушаемой лишь отголоском далеких выстрелов и гулом моторов LVTP. Воздух пах солью, топливом и чем-то ещё… страхом, наверное. Неизвестностью.

Капитан не знал, что на Фолклендах оказалось сразу три солдата, переживших ужас Белфастской бойни — дня, когда ИРА взорвали казармы смертником и атаковали патрули. Сложно сказать, что именно из событий того дня так сильно повлияло на морпехов: смерть товарищей от взрыва, прорыв из католических кварталов под обстрелами или какая-то комбинация факторов. Факт в том, что они просто так сдаваться не собирались, хотя превосходство аргентинцев было более чем очевидным — даже в пехоте, не считая бронетехники и флота. И их энтузиазма оказалось достаточно, чтобы ровно таким же боевым духом заразить всех оставшихся бойцов…

Первые неприятности начались еще на окраинах Порт-Стэнли: колонну LVTP обстреляли из пулемета, парочки «Карлов Густавов» и винтовочных гранат. Причем обстреляли максимально удачно, умудрившись сжечь сразу две штуки. В продолжительный бой англичане ввязываться не стали, почти сразу отойдя.

Аккуратно продвигающиеся вперед аргентинцы всё же пропустили засаду: уже недалеко от резиденции губернатора — обычного, пусть и довольно массивного здания в центре Порт-Стэнли — по ним открыли огонь сразу с нескольких сторон.

На кинжальной дистанции два пулемета и полтора десятка автоматических винтовок оказали просто ужасающий эффект: примерно взвод морских пехотинцев Джакино отправился на тот свет в течение полуминуты.

Шок оказался достаточным, чтобы англичане успели беспрепятственно произвести залп винтовочными гранатами и добавить ракетой из гранатомета «Карл Густав», сжигая ещё три бэтээра сил вторжения, мгновенно превратив то, что должно было стать простой прогулкой, в грязную бойню.

Джакино действовал на рефлексах: привстав на колено, он начал короткими очередями молотить по резиденции губернатора, откуда по ним стреляло человек десять минимум, одновременно приказав залечь и вести огонь на подавление, а минометному расчету — разворачиваться.

Буквально пару минут спустя на дом, откуда работал один из пулеметчиков британцев, начали падать мины. Расчет был опытный, расстояние небольшое… Крыша провалилась почти сразу, а еще несколько мин спустя дом уже полностью полыхал. Пулемет стрелял до последнего, не давая роте продвигаться. Затих он только после того, как сам Джакино, аккуратно прицелившись, попал точно в окно винтовочной гранатой.

Третий взвод тем временем обошел злополучный перекресток, и еще один дом — обычный одноэтажник, с двускатной крышей, крашенной красной краской — оказался под обстрелом сразу с трех сторон. Его утюжили пулеметами и винтовочными гранатами так плотно, что высунуться оттуда никто не мог. Так что сержант Лесос спокойно подполз к нему в «мертвую» зону и зашвырнул в окно связку оборонительных гранат. К сожалению для него, он подставился под английского снайпера, до того никак себя не проявлявшего. Не то, чтобы это могло как-то англичанам помочь: роте Джакино уже подходили на помощь резервы, и минометов развернулось уже не парочка, а целых семь штук. Обошедший взвод сам оказался в ловушке на какое-то время: оказавшись под перекрестным огнем англичан и вынужденно огрызаясь без особого толку. Но когда в дело вступили минометы… Англичане начали нести заметные потери.

Грамотно организованные британцы держались, даже под массированным минометным огнём. Но силы были не равны: всего через полчаса у распоряжении аргентинцев было уже почти четыреста человек, в то время как защитников оставалось меньше полусотни. То, что сопротивление пора заканчивать, губернатор Хант понял, когда удачное попадание аргентинского снаряда уложило сразу трёх морпехов. Вот только отдать приказ он не успел: винтовочная граната с бракованным взрывателем, влетев через пролом в стене в здание решила не взрываться сразу, а отрикошетила к подвалу, пропрыгав по коридору веселым мячиком… Взрыватель сработал в максимально неудачный момент, когда Хант собирался вывешивать белый флаг. Заслуженного британского дипломата, прошедшего Вторую Мировую в английской авиации, убило осколком, вошедшим прямо в глаз.

В результате, отдать приказ о сдаче никто не мог — и, ведомые «ирландцами» морские пехотинцы и ополченцы сражались до последнего. Собственно, потеряв при очередной попытке штурма еще пятерых человек, капитан Джакино вызвал помощь флота.

Примерно такая же ситуация сложилась и в другой стороне города, где подразделения в казармах тоже сдаваться отказались и бились довольно храбро. Вот только их сопротивление оказалось абсолютно бессмысленным: поняв, что вся эта ситуация уже вышла из под контроля совершенно, командующий операций аргентинский адмирал Карлос Бюссер решил прекратить потери собственных людей и вмешаться корабельной артиллерией. После нескольких пристрелочных выстрелов, эсминец «Педро Буэно» начал обстреливать казармы из 127-миллиметровых орудий, а ещё через несколько минут по резиденции губернатора начал отрабатывать «Коммодоро Пи», добавив ещё шесть пятидюймовых орудий.

Меньше, чем через полчаса после этого, всё было кончено. Аргентинский флаг взвился над Фолклендскими — превращающимися в Мальвинские — островами. Вот только цена оказалась на порядок или два дороже заплаченной в другой реальности. И это мгновенно перевело конфликт совсем в другую плоскость…

* * *

Адмирал Хорхе Анайя был раздражен. Да чего там говорить — он был в бешенстве. Тщательно продуманная операция превратилась в отвратительную бойню. Пятьдесят два английских трупа — включая губернатора.

Теперь то, что должно было стать легкой пощечиной для одряхлевшей Империи, превратилось в настоящий пинок пониже спины. Максимально унизительно. И, к гадалке не ходи, теперь-то Тэтчер ответит всем, что есть. Собственно, британцы уже собирали флотскую группировку, запихивая в неё кажется все свои боеспособные корабли. Ещё несколько дней — и они отправятся сюда, на Мальвины. И гневная резолюция ООН за номером 502, требующая от Аргентины немедленно вывести с Фолклендских островов войска, радости Анайе не добавляла. Соединенное королевство уже сформировало «Ставку» — он же «Военный кабинет», и уже направило в Южную Атлантику подлодки.

Сам адмирал прилетел при первой возможности — надо было посмотреть на ситуацию на месте. Адмирал Бюссер, конечно, грамотный мужик, но когда дело дошло до такого… надо лично держать руку на пульсе, не доверяя докладам, улетающим в далекий Буэнос-Айрес.

Апрельский ветер Южной Атлантики пробирался под камуфляж, словно игнорируя все методы утепления, примененные моряком. Здесь, на одном из невысоких холмов, окружавших Пуэрто-Аргентино (а именно так аргентинцы переназвали захваченный Порт-Стэнли), природа словно напоминала, что никакой милости ждать не стоит и что ничего ещё не закончилась.

Именно тут, на возвышенности, копошилась техника и люди — много техники и много людей.

Возводилась одна из позиций для купленного в КНР ЗРК HQ-2 — копия советского С-75… Нет, сначала правительство пыталось приобрести американские MIM-23 HAWK, но Аргентине его просто-напросто не продавали.

Сама идея с ЗРК… Анайя вспомнил, как её озвучил знакомый боливийский генерал, занимающий в правительстве Месы как раз связанную с ПВО должность. Озвученная черноглазым воякой на одном из приёмов мысль запала идеологу возвращения Мальвин в голову: и, после недолгих переговоров, глава хунты Видела договорился с Председателем Дэном. Пять батарей — три прикрывали теперь Буэнос-Айрес и главную ВМБ… А две доставили сюда.

Адмиралу было невдомек, что боливиец тоже не сам такой идее разродился — ему её подсказали. И даже попросили, невзначай, её озвучить. Учитывая скромный подарок в виде скромного автомобиля скромной марки «Ягуар», никаких проблем у вояки из Ла-Паса не возникло.

И теперь британскую авиацию ожидал некоторый сюрприз, учитывая, что готовились тщательно: обваловка, ложные позиции с макетами РЛС и пусковых, бетонированные подземные укрытия для ракет, топлива и расчетов…

С континента доставили бульдозеры, трактора и экскаваторы, а также полсотни прожекторов — и работа теперь велась круглосуточно. Рылись котлованы, устанавливались фундаментные блоки, шла заливка цемента. С завершения операции «Росарио» прошло всего-то несколько дней, а картина уже вырисовывалась. Еще пара недель — и вражеской авиации мало не покажется. И как же хорошо, что англичане отказались от линейных кораблей… Впрочем, они активно собирали гигантскую группировку, на полсотни только боевых кораблей и уже начали разворачивать базу на острове Вознесения. И тут не надо было быть особенным провидцем, чтобы понимать, что именно оттуда прилетит — бомбардировщики «Вулкан».

— Посмотрим, как с вами справится китайское изделие, — усмехнулся себе под нос адмирал.

В конце концов, у их советских «родителей» отлично получалось доставлять целую кучу смертельных неприятностей американским ВВС во Вьетнаме. И «Вулканы» — ничем не лучше «Стратокрепостей».

Несмотря на то, что адмиралу было несколько не по себе, в победе он не особенно сомневался, хотя понятия не имел, что, к примеру, Штаб американского флота считал операцию по возвращению англичанами контроля над Фолклендами близким к невозможному — «bordering impossible», как они писали в докладной президенту.

Вот только Маргарет Тэтчер подобного плевка в лицо собственного правительства в частности и Соединенного Королевства в целом просто так сносить не собиралась. В чем, собственно, ее поддерживали обе палаты Парламента и королева. И собиралась идти до конца.

Чего не знали обе стороны разворачивающегося конфликта, это того, что ещё в начале марта в залив Сан-Карлос, рядом с одноименным поселком, приходила маленькая подводная лодка — модифицированная версия одной из тех, что некоторая организация, зародившаяся в далеком Медельине, активно использовала для перевозки грузов кокаина из Колумбии в США. И что несколько водолазов установило странный герметичный контейнер на дне этого самого залива, замаскировав его песком и камнями. И протянув парочку длинных проводов к скале на берегу. Антенне требовалось прожить совсем недолго.

Второй ровно такой же контейнер разместился на дне на несколько километров севернее, неподалеку от расположенного у входа в залив островка Фаннинг-Айленд.

* * *

В далеком от всех этих событий Медельине Пабло смотрел в окно на каркас «Иглы» — гигантского небоскреба на одном из холмов, окружающих город. Каркас этот уже обшивали стеклом и зримое воплощение его успеха с каждым днем становилось всё ближе и ближе к реальности.

С одной стороны это вызывало гордость — его белый бизнес развивался стремительно, без шуток. Пабло очень быстро шел к званию самого богатого человека не только Колумбии, но и Южной и Латинской Америки в целом. Запуск туристического кластера у Картахены мгновенно выдал ему просто нереальный денежный поток. Поддержанный «грязными» деньгами, конечно — но кому какое дело?

Закономерный успех: шикарные (и не очень) отели, пляжи, ночные клубы, рестораны, новый аэропорт, вычищенный исторический центр, магазины и куча развлечений за относительно вменяемые деньги мгновенно превратили курорт в Мекку как для американского среднего класса, так и для канадского и латиноамериканского. Заполняемость была близка к сотне процентов. А ведь имелись отели и клубы-рестораны еще и на Багамах. И ритейл. И банк… И ещё многое, многое другое.

Роберто, официальный финансовый директор их инвестиционного холдинга, постоянно ходил с задумчивым видом. Задумчивость увеличивалась каждый квартал: поддержанный наркоденьгами рост выглядел чем-то запредельным. Так, подписной ритейлер, развиваемый Эскобаром в Штатах — аналог Costco — имел в арсенале уже сорока пяти магазинов. Скорость роста в разы превышала ту, что в той реальности демонстрировала сама Costco…

Но, с другой стороны, Пабло прекрасно понимал, что подобный фантастический взлёт вызывает закономерные любопытство и интерес, выходящие за рамки обычных интервью в профильных бизнес-изданиях. И осознавал, что ему буквально жизненно необходимо отвлечь сильных мира сего от своей личности. Ему срочно требовалось занять всех чем-нибудь гораздо более важным, чем персона скромного предпринимателя из далекой страны.

И он не сомневался, что у него получится. В конце концов, у него получилось сделать невозможное: помочь Джимми Картеру выиграть выборы у Рональда Рейгана. Это при том, что в той реальности Рейган его просто разгромил.

Здесь же Картер сумел победить. Во-первых, заменив Мандейла на Эдварда Кеннеди, а во-вторых, не получив кризис с заложниками в Иране — и даже наоборот, вытащив там козырную карту «решительного президента». Плюс несколько улучшившаяся экономическая ситуация — динамика выглядела прямо-таки прилично, — и, конечно, значимая победа в «войне с наркотиками». Последнее, в общем-то, было неудивительно, учитывая что в Колумбии Пабло конкурентов уничтожил под корень, бонусом сдал ФБР, УБН и «федералес» огромное количество операций мексиканцев, да и в самих Штатах поубивал целую кучу крупных и средних дилеров, вишенкой на торте частично направив собственный траффик (процентов так тридцать) в другие страны. В результате, из-за резкого падения поставок цена кокаина — и марихуаны, так-то — на улице выросла скачком. И для не понимающих фундамента этих изменений стало казаться, что «война» если не выиграна, то почти выиграна.

Да и договор ОСНВ, подписанный с СССР, и добавивший миру стабильности, тоже избирателям вполне зашел. Учитывая, что Рейган на тех же дебатах смотрелся диким радикалом, разве только не требующим начала ядерной войны… политика демократического президента выглядела более понятной.

Казалось бы, все эти вещи — это не так и много, но в Штатах даже в разгромах редко бывает прямо-таки дикий отрыв, если смотреть по абсолютному числу голосов, а не по выборщикам. Решает дело обычно несколько штатов, а в штатах — несколько округов. И в этот раз Картер сумел пусть «на тоненького», но Рейгана обойти.

Когда Пабло увидел результаты выборов, то он слегка обалдел, потому как до конца не верил, что у него получится. Он уже осознавал, что теперь однозначно можно было говорить, что мир уже пошел совсем другим путем. И с каждым днем отрыв его от известного ему варианта будет лишь нарастать… Ведь останавливаться Эскобар совершенно не собирался.

Картер и Рейган на дебатах

Глава 3

Тьма над Южной Атлантикой казалась абсолютной. На сотни и тысячи миль во все стороны царствовал океан. Именно в такие моменты майор Дэвид Торнтон, командир «Вулкана» XM607, чувствовал ничтожность человека перед мощью и масштабами родной планеты. Темнота, далекие звезды и тусклое мерцание приборной панели. И всё. Даже воды видно не было.

Остров Вознесения — их стартовая точка — остался далеко позади. Именно оттуда вылетели одиннадцать «Вулканов» Королевских ВВС. И заправщики. AvroVulcan — последнее свидетельство ушедшей в прошлое имперской мощи.

ВМБ на острове Вознесения. «Вулканы» и заправщики

Вообще, операция '«Black Buck» являлась беспрецедентной хотя бы с точки зрения протяженности бомбардировочного рейда. Абсолютный рекорд, с ударом на двенадцать тысяч километров. Двенадцать тысяч! В лучшем случае самолетам предстояло провести в воздухе шестнадцать часов. И ключом к этому безумию была изматывающая, смертельно опасная цепочка дозаправок. Каждое рандеву с «Викторами» — летающими танкерами — на высоте, где малейшая ошибка означала гибель, было испытанием нервов и мастерства.

Но теперь они были здесь, прийдя для того, чтобы разбомбить аэродром и радары в Порт-Стэнли: ударная группа несла на себе почти двести пятьдесят тысячефунтовых бомб.

— Ровно сто миль до точки сброса, сэр, — спокойно доложил штурман. — Высота пятьдесят пять тысяч футов.

— Все параметры в норме, — добавил борт-инженер.

Усталость копилась, а ведь они не прошли ещё и половины пути: впереди бомбёжка и потом обратно тащиться… Но они — элита военно-воздушных сил. В конце концов, их отцы летали в смертельно опасные рейды на Германию какие-то сорок лет назад. Летали на гораздо более слабых машинах против невероятно опасного ПВО. Так что и они своё задания выполнят, не посрамив чести предшественников. Тем более что само существование стратегической авиации в Королевских ВВС было, откровенно говоря, под вопросом: спасибо правительству лейбористов, порезавшим бюджеты. А тут — такой повод показать, чего они могут устроить врагу, и насколько важна «длинная рука»… Неудивительно, что применение «Вулканов» было согласовано министерством обороны почти мгновенно.

— Аргентинцы спят. Они не знают, что мы здесь. Не знают, — если в эту секунду кто-нибудь спросил бы майора, верил ли он в это в действительности или просто пытался убедить своим шепотом самого себя, ответить честно он бы попросту не смог.

— Группа, я Молот. Доложить, — эфир разрезал жесткий голос полковника Бишопа, командующего операцией.

— Молот, я Молот-семь, зеленый цвет, — коротко выдал в ответ Торнтон, дождавшись своей очереди. Все были готовы к одной из главных — если не самой главной — операций в своей жизни.

Майор бросил взгляд на экипаж. Лейтенант Эдвардс, отвечающий за РЭБ, смотрел на экраны системы предупреждения об облучении с совершенно спокойным видом. Если не присматриваться, конечно — так-то на виске выступила капля пота, намекающая, что нервы у мужчины всё-таки имеются.

Как выяснилось, нервничал он не зря.

Сигнал об облучении раздался в тишине кабины отвратительным высоким писком. Взгляд Торнтона рефлекторно метнулся к индикатору: в северо-западном секторе загорелся символ — яркий, пульсирующий треугольник.

— Сильный сигнал! — голос Эдвардса не дрожал, но напряжение можно было резать ножом. — Это захват, не поиск. РЛС сопровождения. Это ЗРК.

— Врубай «Креветки» на полную, — Торнтон сохранял спокойствие, одновременно перекладывая штурвал, бросая тяжелую машину вниз-вправо. — И «Пальму» с «Ныряльщиком».

Системы РЭБ на «Вулканах» имелись в приличных количествах: одних только «Красных креветок» было аж три штуки, и ещё два подавителя метрового диапазона «Голубой ныряльщик». Во Вьетнаме подобного вполне могло хватить, а здесь и сейчас противодействовать радару начало аж одиннадцать машин.

— Есть ещё один пеленг, — Эдвардс произнес это неожиданно высоким голосом. Торнтон увидел, что лейтенант практически обливается потом. — Похоже, там не одна батарея. О, Боже… ещё один…

Именно в этот момент предрассветную тьму разрезали яркие полосы множества стартующих ракет.

— Один, два… — по плотной группе «Вулканов» выпустили семнадцать ракет. Одна не сошла с направляющей из-за утечки топлива… более того, она взорвалась, уничтожив на месте как расчет, так и пусковую установку.

Семнадцать ракет на одиннадцать целей… мало, очень мало. HQ-2 была так-то хорошим ЗРК, давая примерно шестидесятипроцентный шанс поражения цели в полигонных условиях. И двух ракет обычно хватало. Здесь, естественно, никаких двух ракет на самолет не имелось, да ещё и «Вулканы» давили радары диким напором специальных систем…

Так или иначе, успеха аргентинцы добились, причем довольно значительного: на глазах Торнтона одна из ракет достала «Молот-3», снеся ему взрывом правое крыло. Почти тут же случилось и попадание в «Молот-6» — этого Торнтон, правда, не видел, а лишь слышал мертвенно спокойный голос капитана Джексона, сообщающего, что экипаж покидает самолет. А пятью секундами позже в наушниках раздался панический вопль от «Молота-9»… Исчезнувший в мгновение прямого попадания в район бомблюка, приведшего к детонации боезапаса. Ненадолго в ночном небе над Западным островом Фолклендских островом взошло искусственное Солнце: детонация десятков тонн топлива и множества фугасных бомб создала гигантский огненный шар.

Простые аргентинские солдаты, напряженно наблюдавшие за происходящим, это зрелище приветствовали громкими воплями. Кто-то из рядовых даже выпустил очередь в воздух — правда, его немедленно одернул тут же присутствовавший сержант, сам, впрочем, ликующий от величественного зрелища.

«Вулкан» Торнтона здорово так тряхнуло взрывной волной, однако они были уже довольно далеко, так что майор управление самолетом не потерял.

— «Молот-7», «Молот-2», «Молот-5», это «Молот», — в наушниках прозвучал удивительно спокойный голос полковника Бишопа. — Атакуйте позиции ЗРК.

— «Молот-7» принял, — Торнтон продолжил доворачивать тяжелую машину. Откуда по ним палили в темноте было видно прекрасно, и как минимум одной батарее могло вполне себе поплохеть.

— Парни, у меня два двигателя горит, — капитан Хатчинсон, управлявший «Молотом-2», звучал обреченно. — Я ранен, а рули работают очень хреново… И утечка топлива. В общем, далеко мы не уйдем. Экипаж покидает самолёт… Я не уверен насчёт позиций ЗРК, что смогу довернуть птичку… попробую долбануть им прямо во взлетку.

— Удачи, капитан, — голос Бишопа не дрогнул. — «Молот-10», ЗРК твои.

В этот момент Торнтон довернул самолёт достаточно, чтобы увидеть как горящий «Вулкан» Хатчинсона далеко внизу-впереди пикирует в район взлетно-посадочной полосы аэропорта Порт-Стэнли.

Четыре сбитых стратегических бомбардировщика за один вылет, почти сорок процентов — и ничего ещё не закончилось. Потери уровня худших рейдов на Германию.

— Парни, — майор уже твердо встал на боевой курс. — Давайте врежем этим мудакам так, чтобы мало не показалось. Отомстим за ребят.

Почти сразу после этих слов где-то в стороне, внизу, вспухло огненное облако: Хатчинсон вогнал громадный самолет точно в центр ВПП. Гигантский взрыв точно выведет аэропорт из строя на какое-то время…

* * *

Воздух в Зале заседаний Комитета обороны был густым, спертым, пропитанным запахами дорогого табака и пота, и казался невероятно густым из-за нервного напряжения. Постоянно передвигаемые по толстому ковру старые тяжелые стулья добавляли ещё и пыли.

И это раздражало всё сильнее с каждой минутой.

Маргарет Тэтчер сидела во главе стола, держа спину идеально прямой и сцепив руки перед собой. Она была вне себя от ярости, однако никоим образом это не демонстрировала. «Каменное лицо железной леди», да.

Ни тени дрожи в голосе, ни морщинки на лбу. Только глаза: голубые, холодные, словно айсберги в Южной Атлантике — они, казалось, искрили, выдавая всё-таки бушующий внутри женщины вулкан. Четыре стратегических бомбардировщика. Потерянные летчики из элиты Королевских ВВС. И не только убитые, но и взятые в плен.

— Объясните мне, пожалуйста, — медленно произнесла премьер-министр. — Сэр Фигерс, почему же разведывательная служба Ее Величества оказалась совершенно не в курсе того, что Аргентина успешно приобрела у Китайской Народной Республики современные зенитно-ракетные комплексы? И не просто приобрела, а развернула?

Фигерс, опытный лис разведки, выглядел необычно стесненным. Он откашлялся, поправил галстук. Его взгляд скользнул по мировой политической карте, висевшей в углу.

— Госпожа премьер-министр, — начал глава МИ-6, стараясь сохранить деловой тон, хотя нет-нет, но в его голосе проскальзывала обреченность. — Наиболее вероятно, что соглашение заключили во время визита генерала Хорхе Виделы в Пекин в октябре восьмидесятого. Это был… довольно масштабный визит, с подписанием ряда экономических соглашений. ЗРК, очевидно, стали частью более широкого, тщательно скрываемого военного пакета. А что мы не в курсе… они это не так, чтобы афишировали, а Аргентина не то, чтобы была прямо-таки в фокусе наших интересов. Да и такого безумия никто не предполагал, госпожа премьер-министр…

— Это ваша работа, «такое предполагать», сэр, — Тэтчер выплевывала слова, словно стреляла из винтовки. — И вы её не выполнили. И провал разведки обернулся гибелью наших людей и ударом по национальной безопасности.

— Мы немедленно активизировали все каналы, госпожа премьер-министр, и уже выяснили, что всего Аргентина купила шесть батарей… три из них развернуты вокруг Буэнос-Айреса. И, видимо, три — на Фолклендах, у Порт-Стэнли, — Фигерс не стал оправдываться, предпочитая конструктивным подходом показать, что что-то его служба всё-таки может.

— Батарей там уже не три, — Майкл Битэм, возглавляющий Королевские ВВС, был хмур и сосредоточен. — Парни свою работу сделали.

Тэтчер заинтересованно повернула голову, уставившись навоенного немигающим взглядом.

— Если честно, — Битэм повернулся к премьер-министру всем телом, — в тех условиях, против неожиданно мощной и готовой к бою ПВО, наши парни выполнили задачу максимально успешно, на грани возможного. Они прорвались сквозь адский огонь и нанесли удар. Минимум восемь попаданий… Объективно, успешнее отработать просто невозможно. Так что почти половина их установок на островах уничтожена или выведена из строя.

И аэродром тоже, кстати, — после короткой паузы, маршал авиации всё же дополнил, — один из самолетов, будучи подбитым, был направлен пилотом на таран.

На спутниковом снимке, на который кивнул Битэм, в центре взлетно-посадочной полосы аэродрома Порт-Стэнли, зияла громадная воронка. Ещё несколько поменьше украшали картину правее и левее ВПП, а также в самом её начале.

— Аргентинцы смогут это устранить? — премьер-министр уже крутила в голове, как именно она использует происходящее в свою пользу.

— Да, но не за пару дней, — в разговор включился и Джон Нотт, министр обороны. — Плюс они не знают, не повторим ли мы налёт.

— А мы можем? — Тэтчер подняла бровь. — С такими потерями?

В кабинете повисла тишина.

— Это то, ради чего парни тренировались и служили всю их карьеру, — наконец, ответил Битэм. — Тем более что ЗРК противника понесли сильные потери, и следующий раз нам будет попроще. А самолетов у нас хватит…

— Есть ещё вариант, — Джон Нотт помолотил пальцами по столу в задумчивости. — Можно попробовать отправить туда ребят из SAS… Целенаправленный рейд на оставшиеся позиции ЗРК.

— А это не будет самоубийством? — Фигерс повернулся к министру обороны. — Вряд ли аргентинцы настолько беспечны… Порт-Стэнли — это ведь не какой-то изолированный гарнизон. По нашим данным, там расположена штаб-квартира аргентинского командования на островах, центр их обороны. Там сконцентрированы лучшие части и, скорее всего, они вполне могут ожидать диверсий. Проникнуть туда, выполнить задачу и уйти живыми… Шансы призрачны.

— Лучше ребят полковника де ла Билльера в мире почти никого нет… Они фактически специализируются на невозможном. Я уверен, что они в состоянии нанести позициям противника серьёзный ущерб. И, если выйдет, то помимо тактического эффекта, получим бесценный психологический. Потому что это покажет аргентинцам, что они не защищены даже в своей главной крепости. Ну а кроме того, аргентинцы — это не русские, и не немцы.

— Мистер Нотт, я думаю, что это хороший вариант, — неожиданно заявила Тэтчер. — Несмотря на все риски.

— Сегодня же начнем проработку, госпожа премьер-министр, — министр обороны склонил голову в коротком кивке.

Естественно, никто не знал, что той реальности, Специальная Авиационная Служба на Фолклендах провела несколько фантастических операций. Тот же «Рейд на Пеббл», например, вошел в учебники действий спецназа. Фактически, работа одной диверсионной группы привела к уничтожению стратегически важного аэродрома и одиннадцати самолетов, что серьёзно осложнило действия аргентинской авиации. Здесь, правда, задача явно будет посложнее…

— Как звали пилота, направившего «Вулкан» в полосу? — неожиданно спросила Тэтчер, всё еще разглядывающая фотографию аэродрома.

— Эйдан Хатчинсон, госпожа премьер-министр. Капитан, — Битэм ответил незамедлительно.

— Вы представили его к награде?

— Ещё нет, но собираемся…

— Он точно заслужил Крест Виктории. Думаю, Её Величество согласится, — естественно, тот факт, что сама Тэтчер попробует получить на этом хоть каких-то политических очков, остался не озвученным.

Высшая военная награда Великобритании вручалась довольно редко. Сдаваться «железная леди» не собиралась, так что первый герой начавшейся войны покажет миру, что Британия никуда свои территории отпускать не будет.

И ещё, после такого вот поведения КНР, надо будет китайцам намекнуть, что Гонконг в 99-ом может так-то обратно и не вернуться.

— Что у нас по Оперативной группе? — Тэтчер подняла голову к карте.

Адмирал сэр Джон Филдхаус, назначенный командующим тактической группой, ответственной за возврат Фолклендских островов, подался вперед. Выглядел он, конечно, безупречно, хотя на лице можно было заметить признаки усталости.

— Заканчиваем последние приготовления, мэм. Планируем, что уже второго числа покинем ВМБ на острове Вознесения и начнём выдвижение в боевой район.

— Проблемы?

— Ничего критического… конечно, танкеры работают на износ, учитывая размер группировки, но пока что справляемся, — Филдхаус говорил максимально уверенно и со стороны было совершенно не видно, что он как-либо переживает за возможный исход операции.

Так или иначе, расчетное время прибытия в район, в зависимости от погодных условий, с девятого по двенадцатое мая. Тогда и будем уже готовить высадку.

— Надеюсь, к этому моменту вопрос с ЗРК будет уже решён, — Тэтчер повернулась к Нотту. — И… подготовьте всё же ещё один рейд. Но давайте рассмотрим вопрос удара непосредственно по аргентинской территории.

— А это не будет излишней эскалацией? — молчавший всё совещание Фрэнсис Пим, недавно назначенный министр иностранных дел, поднял голову. — Это может не понравится нашим союзникам…

— Не мы это начали, Фрэнсис, — жестко ответила Тэтчер. — И мы пока не наносим удар, а продумываем исполнение.

— Мы проработаем операцию, госпожа премьер-министр, — Джон Нотт поспешил вмешаться, увидев, что Пим готовится возражать.

— Хорошо. Маршал, — Тэтчер перевела взгляд на Битэма. — Жду от вас представление на Хатчинсона сегодня же. Я лично передам его Её Величеству на нашей завтрашней встрече.

Уже выходя из кабинета, Маргарет Тэтчер поняла. Что всё происходящее ей не нравится максимально, хотя на первый взгляд выглядит как однозначная возможность набора политических очков. Последнее время вся эта катавасия в Ирландии серьёзно подорвала её поддержку электоратом. И лишь временное затишье слегка успокаивало. Интересно, почему сейчас подсознание буквально кричит, что всё будет плохо?

Глава 4

Несмотря на столь неудачно начавшуюся для Великобритании войну — погибшие на островах, потом сбитые «Вулканы» — отступать Соединенное Королевство не собиралось. Это было вопросом принципа и, если так можно выразиться, чести — если таковая у островитян присутствовала в принципе.

Тем более что второй налет «стратегов» оказался очень даже эффективным: противорадиолокационные ракеты, приспособленные для тяжелых машин, оказались для аргентинцев совершенной неожиданностью, из-за чего имевшаяся у них в распоряжении система ПВО превратилась в бесполезный набор из нескольких пусковых. Правда, англичане умудрились потерять еще два самолета, добавляя к списку погибших полтора десятка человек.

Отличились и бойцы SAS: в этой реальности «рейда на Пеббл» не случилось, случился «рейд на Порт-Стэнли». Британские спецназовцы выступили великолепно, с помощью минометов уничтожив аж пять HQ-2 и повредив ещё одну. Обошлось не бесплатно: на корабли смогли вернуться лишь восемь человек из тридцати трех… Но это не значило, кстати, что Пеббл оставили в покое: «Вулканы» несколько раз вылетали на бомбежки, хорошенько так потрепав ВПП, да и самолетам (штурмовикам «Пукара») досталось. Впрочем, после того, как местный командир соорудил из парочки сгоревших самолетов, дерева и всякого хлама целую кучу макетов, изображающих разбитые машины, налёты прекратились.

Так или иначе, уже скоро Королевский флот отплатил войскам хунты сполна. История, хоть и изменилась уже довольно далеко от знакомого Эскобару варианта, видимо всё же имела какую-никакую инерционность и эластичность: британская подлодка ровно также утопила крейсер «генерал Бельграно», разом уровняв счет по убитым и даже выведя Соединенное Королевство вперёд.

Но при всём при этом, почему-то в этот раз аргентинцы не стали разгонять свой флот по базам, нет. Они вышли в море, активно маневрируя в районе Мальвинских — теперь — островов и пытаясь охотиться на вражеские подлодки. Что, учитывая имеющийся в распоряжении хунты пусть даже и старый авианосец, оказалось весьма для англичан неприятной историей: разочек «Конкерору» удалось улизнуть лишь чудом. Его тогда обнаружили и атаковали глубинными бомбами.

Однако, хотя в целом все шло, как и должно было идти, отличия начинали проявляться всё сильнее и сильнее. Так, 4-го мая «Нептун» аргентинцев обнаружил англичан — толи четыре, толи два корабля, и командование приказало нанести по ним удар. Два «Супер-этендара», подкравшись на малой высоте, атаковали группу двумя же «Экзосетами». И ровно так же, как в и знакомой Эскобару реальности, утопили королевский эсминец «Шеффилд». Однако разница была в том, что утонул он без долгой борьбы за живучесть, получив сразу две ракеты, вместо положенной ему одной. И обе при этом штатно сработали. Вместе с «Шеффилдом» на дно отправилось почти сто моряков Её Величества. Второй эсминец, «Ярмут», отделался испугом.

Это озлобило британцев, и уже через несколько дней они утопили сначала шпионский траулер «Нарвал», а затем и судно снабжения, «Эстадес». И даже и не думали смягчать бомбардировки аргентинских позиций вокруг Порт-Стэнли.

Аргентинскому командованию в какой-то момент показалось, что вот этот вот «тяни-толкай» с поиском английской группировки в Южной Атлантике и набегами-наскоками авиации друг на дружку будет продолжаться довольно долго. Впрочем, уже скоро им стала понятна их собственная ошибка: двадцать первого мая английский флот начал масштабную операцию по высадке в заливе Сан-Карлос.

Почему там? Ну, для начала, это просто-напросто было далеко от Порт-Стэнли, точки концентрации основных сил аргентинцев. Что, кстати, не нравилось начальнику английского Генерального штаба, сэру Эдвину Брамалу, считающего, что скорость операции важнее рисков. Во-вторых, местечко казалось удобным, имея пологие песчаные пляжи и будучи прикрытым холмами от ветров. То, что надо для вертолетов. А ещё хоть сколько-нибудь крупных населенных пунктов, удобных для обороны, там тоже не имелось.

Тактически залив Сан-Карлос выглядел очень приятно: хотя бы из-за окружавших теоретическую якорную стоянку высот. Они обещали стать прекрасной защитой от аргентинской авиации, скрывая корабли за собой и требуя от вражеских летчиков невероятной реакции: от обнаружения цели до поражения у них были в лучшем случае секунды. А скорее — доли секунды.

Помимо этого в узком заливе практически исключалась опасность подводных ударов — а минимум одна современная подлодка у аргентинского ВМФ всё еще действовала в регионе. Плюс гигантский лайнер «Канберра», реквизированный британским правительством, и забитый огромным количеством оборудования и пехоты, казалось разумным загнать туда: в самом худшем случае он сможет выброситься на берег.

И, «last but not least», как говорят британцы, никто их там не ждал. По крайней мере, штаб адмирала Джона Вудворда, командующего силами Королевского Флота, да и он сам, думали именно так.

* * *

Оскар Роберто Рейес, суб-лейтенант 25-го пехотного полка свой наблюдательный пост организовал на «высоте 234», у англичан именовавшейся как «Фаннинг-Хед». Замаскировался он со своим более чем приличным отрядом очень неплохо: взвод пехоты в двадцать человек, с двумя минометами и безоткатной гаубицей вполне себе мог устроить неприятности случайному отряду тех же SASили королевской морской пехоты, если они бы рискнули появится в заливе и попытаться высадиться.

Естественно, полномасштабного вторжения здесь не ожидалось — и даже минирования производить аргентинцы не стали. В конце концов, до ближайших хоть сколько-нибудь крупных поселений здесь было два десятка километров, а имевшийся поселок на тридцать домов ничем поддержать плацдарм бы не смог.

Тем большим оказалось удивление суб-лейтенанта, когда ранним утром 21-го мая он увидел входящие в залив корабли. Ни один, не два — а просто дикое количество. В том числе и огромные.

Короткие переговоры с первым лейтенантом Эстебаном, командиром боевой команды «Гуэмес», в которую входило подразделение Рейеса, привели к решению отступать. Сам Рейес вместе с рацией оставался на наблюдательном пункте — просто потому, что ничем они противостоять англичанам не могли.

Естественно, сообщили в Порт-Стэнли. Там к словам Эстебана отнеслись с недоверием, но разведчик всё же выслали — и в десять утра «Аэромаччи» над заливом-таки пролетел…

К этому моменту британская группировка, включая «Канберру», уже вышла на заданные позиции, бросая якорь ровнехонько по центру залива Сан-Карлос-Уотер. С воздуха прекрасно было видно, как на берегу и окрестных холмах уже сотни морских пехотинцев и парашютистов роют окопы и готовят оборонительные позиции. Был виден и «Си Кинг», тащивший на вершину одного из холмов ЗРК «Рапира», для максимально теплого приёма любого аргентинского самолёта, рискнувшего тут появиться. Всего англичане планировали расставить аж 12 установок.

Две «Газели» морской пехоты заметили отходящих на восток бойцов Эстебана и попытались атаковать. Закончилось не очень хорошо: массированный автоматно-пулеметный огонь двух взводов по легким вертолетам привел к сбитию обеих машин… И поднятию духа оставшегося в тылах англичан Рейесу.

Ещё полчаса спустя пожаловала четверка штурмовиков «Пукара», прилетевших с запада. Эсминец «Ярмут», счастливо избежавший «Экзосета» на неделю до того, в этот раз так легко не отделался, получив сто двадцати килограммовой бомбой в борт (одна из сорока восьми, висевших на подвесках) и будучи обстрелянным сразу несколькими двадцатимиллиметровыми пушками.

Естественно, утонуть от этого он не мог, но двадцать три погибших матроса и десяток раненных стали неприятным сюрпризом. Впрочем, для штурмовиков дело тоже оказалось небесплатным: у кого-то из пехотинцев на берегу имелся под рукой «Стингер». Выпущенный вдогон, он взорвался в сантиметрах, наверное, от плоскости крыла с двигателем, фактически её оторвав. Самолет мгновенно свалился в пике, выбраться из которого не мог никак. Катапультироваться пилот не сумел.

Но это было только началом. Уже через три с половиной часа в залив пожаловали очередные силы аргентинцев. И в этот раз их было заметно больше: шесть «Миражей», четыре «Даггера» и два «Пукара». Правда, и дело иметь им пришлось с четверкой прибывших на прикрытие «Харриеров» и уже развернутой установкой «Рапира».

Штурмовик аргентинских ВВС IA-58 «Пукара»

Круговерть воздушного боя заставляла Рейеса сжимать кулаки. Хотелось чем-то помочь своим, и он многое бы отдал сейчас за ПЗРК… но чего не было — то не было. Оставалось лишь молиться за победу.

Один из Харриеров неудачно подставился под очередь пикирующего «Даггера» и взорвался в воздухе. Рейес с трудом удержался, чтобы не заорать от радости… чтобы секундой позже зажмурить глаза: аргентинский пилот, так удачно срезавший англичанина, пропустил удар от всё того же «Ярмута» и беспорядочно кувыркаясь рухнул в воды залива.

Двойка третьих «Миражей» всё-таки сумела прорваться к кораблям и сбросить бомбы…

И именно в этот момент, в самый разгар всего этого хаоса, случилось это.

В глубине залива, на дне, зажглось Солнце. Казалось, что само мировое нутро решило вспыхнуть… А потом пришел звук. Точнее, звук. Из точки в центре залива, там, где только что царствовала огромная белая туша «Канберры», родился шар. Шар из воды, пара, света и чистой силы. И шар этот казался неописуемо огромным и двигающимся с невозможной, богохульной скоростью. Эта жуткая стена воды не просто росла. Казалось, что именно в эту секунду она формирует собой новый мир, оставляя позади старый, такой сложный, пусть и понятный.

Суб-лейтенант увидел, как ближайший эсминец, казавшийся таким несокрушимым, который не взяло прямое попадание авиабомбы, был сначала вздернут массой воды в вертикальное положение, а затем просто исчез, поглощенный этим растущим чудовищем.

И тогда пришла ударная волна.

Сначала ее почувствовала земля. Холм под Рейесом вздрогнул, будто его пнул великан, а затем жутким порывом воздуха и брызг с окопа сорвало брезент, унеся его куда-то вдаль. Ударило по ушам…

Всё это происходило так быстро, что Рейес даже не успел осознать произошедшее, как увидел и услышал ещё один взрыв. Он был вдалеке, на выходе из залива, там, где узкий пролив вел в открытое море. Меньший по размеру, но никак не менее ужасный. Вторая гигантская колонна воды, пара и огня взметнулась к небу, поглощая два фрегата, прикрывающих вход в залив. Два исполинских гриба, один больше, другой чуть меньше, теперь стояли, как стражи преисподней, в заливе Сан-Карлос, касаясь своими раскаленными вершинами неба.

В груди было тяжело. Казалось, что сам воздух потяжелел, словно пропитавшись смертью.

Рейес поднялся на колени, цепляясь за осыпающиеся стены окопа. Его тошнило, голова раскалывалась. Он смотрел на залив, и никак мог его узнать: казалось, что какой-то гигант разлил здесь ведро воды, параллельно сломав и испортив картину.

Там, где минуту назад кипела высадка и шел воздушный бой, теперь был ад. Поверхность воды бурлила, клокотала и была усеяна обломками и горящими пятнами мазута. Ни криков, ни сирен, ни гудков. Только треск пожаров и шум воды: выплеснутая на побережье в таких количествах, что на какое-то мгновение оголилось дно, она уже бежала обратно, забирая за собой трупы английских солдат, куски оборудования, землю и разрушенные дома. Большие корабли исчезли. Те, что остались на плаву, представляли собой изуродованные, дымящиеся остовы, беспомощно дрейфующие, увлекаемые гигантскими водоворотами, рожденными взрывами. От десанта не осталось и следа.

Несколько кораблей англичан вышвырнуло на берег, словно игрушки, и теперь они застыли там, помятые и перевернутые…

Небо было пустым. Ни «Миражей», ни «Харриеров», ни вертолетов, ни «Даггеров» или «Пукара». Только два гигантских, медленно растущих гриба, чьи плоские шапки уже начали сливаться в одно ужасающее супер-облако, заслоняющее солнце.

Рейес понятия не имел, что именно сейчас произошло, как и почему. Но вот что ему было понятно — так это то, что мир только что изменился навсегда.

* * *

Пабло часто забавлял тот факт, что системы, максимально заточенные на то, чтобы не допустить утечки информации, зачастую представляют из себя настоящую дыру в части запрета на поступление чего-нибудь лишнего внутрь.

Так что поместить нужные документы — в больших количествах — инкриминирующие аргентинскую хунту в том, что произошло, не представляло совершенно никакой сложности. В нескольких случаях, это оказалось вообще бесплатно (ну, за исключением денег, которые Эскобар платил парням Кастаньо).

Пара расшифровок радиограмм из Южной Африки, приказ о транспортировке «груза К», удивительно точно совпадающий с маршрутом одного из судов Аргентинского ВМФ… и даже приказ Командованию подводных сил о минировании залива Сан-Карлос «боеприпасом типа К» — и тот подбросили в Штаб командования подводных сил.

Единственной проблемой были предполагаемые авторы и исполнители этих самых документов, но, будучи лишенным хоть какой-то рефлексии на этот счёт, Пабло решил просто-напросто усилить легенду, полив её кровью.

Так что сикарио картеля предстояло несколько очень насыщенных дней: убийство пары десятков человек, в основном военных, само себя не сделает. Ну а с точки зрения любого рационального стороннего наблюдателя хунта просто-напросто зачищала следы.

Начали как раз с боевых подводников, предполагаемых исполнителей минирования. Сложная цель. Вот только майор де Сантос, вместе с группой, должен был быть переброшен на Фолкленды — в очередной раз. И, собственно, с военно-морской базы выдвигался на аэродром.

Текло в штабе КПС с достаточной силой (и, надо сказать, совсем недорого), чтобы у ребят Эскобара появилась точная информация о времени и даже маршруте переброски. Двенадцать обученных бойцов из специального подразделения, уже даже успевших получить боевой опыт — серьезный соперник. Но не на территории Аргентины, где они совершенно не ожидали нападения.

Кастано просто-напросто перекрыл дорогу в удобном месте «сломавшимся» автобусом, разместив в округе два пулеметных расчета, три снайпера и восемь штурмовиков с Colt Commando.

Честно говоря, учитывая, что аргентинцы не парились насчет тылов даже на захваченных островах, из-за чего SAS действовала там почти «как у себя дома», то на «родной» территории у боевых пловцов даже оружие было не заряжено. Ибо, как говорится, «нахрена, а главное — зачем»?

Поэтому шансов у бедняг не имелось. Совсем, совершенно. Грузовик, начавший оттормаживаться перед автобусом, попал под кинжальный перекрестный огонь. По водителю отработали все три снайпера — чтобы исключить даже вероятность промаха — после чего неуправляемый военный транспорт нашпиговали свинцом в полтора десятка стволов быстрее, чем кто-то внутри вообще успел понять, что происходит. Когда меньше чем за минуту в кузов высаживают несколько сотен пуль, выжить в нем становится довольно затруднительно.

Люди Кастано провели быстрый контроль — который, впрочем, не требовался, по причине смерти всех пассажиров — после чего «сломавшийся» автобус чудесным образом починился и, забрав тела, исчез в неизвестном направлении. С грузовиком дело оказалось несколько посложнее, но и оно не стало чем-то невероятным, учитывая, что двигатель и колеса не пострадали. Заменили тент, брезентом защитного цвета затянули дырявые борта и за двадцать минут отогнали на несколько километров в сторону, где в неприметной рощице кабину перекрасили в черный цвет, используя баллончики с краской. Заодно снова поменяли тент. А ещё через пару часов грузовик оказался в ангаре довольно далеко от места происшествия, где его разобрали на запчасти.

Для командования военный транспорт просто-напросто испарился. Для возможных расследователей всё выглядело так, что либо де Сантос сбежал, либо его зачистили «эскадроны смерти» вместе с неудачливыми свидетелями.

В этот же день — или, точнее, ночь, пришли ещё за одним человеком: предполагаемого координатора операции по воровству боеголовок у ЮАР убили дома. Жил тот небогато, в квартире в многоквартирном жилом доме. Имелся балкон — через который, собственно, ночью сикарио и проникли в помещение. Спуститься с крыши по стене, используя трос, было совсем несложно. Беднягу вырубили в постели, а затем застрелили из пистолета с глушителем в затылок, используя еще и подушку. Выглядело это убийство натуральной казнью.

Штабиста из командования подводных сил зарезали прямо на улице. В тюремном стиле — идущий навстречу человек сделал вид, что дико рад видеть своего знакомого… а потом нанес три десятка ударов граненным наточенным стержнем. Выжить офицер наверное шансы ещё имел, попади он в операционную немедленно. Хотя даже в этом случае очень сомнительно: на стержень нанесли яд, ботулотоксин — и вряд ли бы врачи смогли сходу это осознать и предпринять правильные действия.

Вот так, всего за несколько часов нарратив был готов. И любой, кто попытается раскопать информацию о применения Аргентиной ядерного оружия, наткнётся на достаточное количество намеков, чтобы составить вполне себе однозначное мнение. Ровно то, которое и требовалось Пабло Эскобару.

Глава 5

Неприятности Королевского флота на катастрофе в заливе Сан-Карлос не закончились. Просто потому, что аргентинский «Нептун» обнаружил английский авианосный ордер в сотне километров севернее. И успел об этом сообщить прежде, чем его сбили. И ладно бы «Нептун», но единственная действующая подлодка ВМФ Аргентины затаилась в пяти милях восточнее маневрирующих британцев, поджидая удачного момента для атаки.

Тем временем, в Порт-Стэнли узнали про то, что случилось с плацдармом англичан. Узнали очень быстро, почти сразу: просто потому, что к заливу Сан-Карлос вылетела очередная партия штурмовиков — как раз с аэродрома Пеббл. Не узнать «грибы» было сложно даже тем, кто их никогда не видел, так что хотя оставалось не особенно понятно, что именно пошло не так (или, в данном случае — так), но последствия оказались очевидны.

Генерал Марио Бенхамин Менендес, военный губернатор Мальвинских островов и заодно командующий всеми местными силами, долго и упорно матерился, ровно так, как умеют это делать глубоко военные люди. Грибообразные облака, сейсмика, разрушения в заливе… Оставалось неясным, кто это сделал, но так или иначе требовалось сообщить о произошедшем в Буэнос-Айрес.

— Мне нужны фотографии, — бросил он в воздух. — Много фотографий. И связь с генеральным штабом.

Сказать, что в последнем были шокированы — значило ничего не сказать. Никто не понимал, как такое возможно, ведь что-что, а об атомном оружии на вооружении собственного государства они бы знали… Двое из трех лидеров хунты, Гальтьери и Дозо откровенно не могли понять, что делать.

И лишь адмирал Хорхе Анайя, прибывший на совещание, сохранял абсолютное спокойствие. Главком аргентинских ВМФ, последний член «триумвирата», мгновенно прикинул политические последствия. Была это чья-то провокация или же у британцев что-то пошло нештатно — в принципе значения не имело. Происшествие так или иначе станет вопросом долгих препирательств в ООН, дипломатических разборок и указываний пальцами друг на друга.

Но вот что действительно важно прямо сейчас, так это то, что у Аргентины появилась реальная возможность закончить этот конфликт абсолютной победой. Для которой всего-то — всего-то — требовалось добить остатки Королевского флота. Ну, или хотя бы авианосцы. И тогда будет уже плевать на вероятные санкции и прочее: режим, разгромивший одну из мощнейших держав на планете, точно устоит, получив взрывной рост авторитета. Как внутри страны, так и вовне.

— Мы знаем, где находятся остатки сил англичан, верно? — Анайя прервал речь бурно жестикулирующего Хуана Хосе Ломбардо, вице-адмирала, отвечающего за операции в Южной Атлантике. — Сейчас они растеряны. А значит, самое время их добить. Бросьте на эту группировку всё, что летает. Каждый самолет, способный нести бомбы и ракеты. Каждый — без остатка. Плевать на возможные потери.

— Сеньоры? — офицер связи, майор Энарес, казалось, не понимал, что происходит.

А вот Гальтери — не зря он был лидером — мгновенно всё осознал. И согласно кивнул, продолжив за соратника:

— Это реальный шанс закончить войну победой, причем не по очкам, а нокаутом. После такого у Британии не будет иного выхода, как признать поражение.

На самом деле, был у англичан один выход… о котором думать не особенно хотелось: ультиматум. В конце концов, Британия вполне себе ядерная держава. И физическую возможность нанести ядерный удар имеет: пусть ракеты «Блю Стил» для «Вулканов» они списали, оставались МБР на подлодках.

Но пойдет ли она на такую эскалацию? Гальтьери сильно, очень сильно сомневался, пусть и не исключал такой возможности — в конце концов, откуда еще взяться ядерному взрыву на Мальвинах? А на другой чаше весов имелся тот факт, что хунта и так уже пошла ва-банк… осталось лишь поставить на «красное» последние штаны. Но если удача окажется на их стороне…

— Мы знаем, где они, мы примерно понимаем, сколько их, — Анайя оставался спокоен, хотя бы внешне. — И к завтрашнему утру я хочу услышать, что авианосцы противника утоплены. Или, хотя бы, обезврежены. Мы уже выигрываем, потому что, судя по всему, их десантные силы обнулены. Осталось добить флот. Vencer o morir, сеньоры.

* * *

Адмирал сэр Джон «Сэнди» Вудворд с наслаждением закурил свою утреннюю сигару, обдумывая последние донесения из залива Сан-Карлос. Первый шаг к победе. Их план сработал, высадка в Сан-Карлосе успешно началась. Тридцать восемь лет спустя после Нормандии Флот Её Величества показал, что всё еще может устраивать успешные масштабные десантные операции. Причем, в отличие от «Дня Д», на другом конце света.

Его мозг, чуть уставший от бессонной ночи, уже просчитывал следующие ходы: прикрытие плацдарма с воздуха, отражение контратак, изматывание аргентинской авиации. И продолжение давления на Порт-Стэнли. В целом на кораблях эскадры, расположившейся в относительной безопасности к северо-востоку от островов, царило спокойствие. В небе кружила дежурная двойка «Харриеров», на «Гермесе» и «Инвинсибле» экипажи лениво несли вахту, готовя к вылету новые звенья.

Появление на мостике флаг-лейтенанта, Криса о'Доннела, прервало пусть деловитое, но спокойное течение утра. Лицо молодого офицера сразу говорило о случившихся неприятностях — бледность достигла какого-то трупного, что ли, оттенка, создавая дикий контраст с налитыми кровью глазами. В руках моряк сжимал листок бумаги с текстом, набранным заглавными буквами.

— Ссссэр… с-с-срочная ши-шифровка из штаба в Нортвуде… — голос лейтенанта срывался, он заикался и дышал прерывисто, словно после спринтерского забега. — По спутнику…

Вудворд смерил его холодным взглядом: паника к добру не приведет.

— Успокойтесь, лейтенант, самое интересное происходит у нас здесь, а не там. Если, конечно, Советы не решили начать Третью Мировую.

Шутка, должная разрядить обстановку, привела лейтенанта в полуобморочное состояние, а сам адмирал вдруг почувствовал, как что-то очень неприятное проснулось глубоко внутри. Как будто интуиция ни с того, ни с сего решила заорать баззером боевой тревоги.

— Дай сюда, — резко выдернул Вудворд бумагу из трясущих рук о'Доннела.

«ДЛЯ: КОМАНДУЮЩЕГО ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППОЙ 317. СВЕДЕНИЯ: ПО ДАННЫМ СПУТНИКОВОГО И СЕЙСМОМОНИТОРИНГА… В 10:21 ПО МЕСТНОМУ ВРЕМЕНИ В РАЙОНЕ ЗАЛИВА САН-КАРЛОС ЗАФИКСИРОВАНЫ ДВА ПОДВОДНЫХ ВЗРЫВА… ОЦЕНОЧНАЯ МОЩНОСТЬ… ХАРАКТЕРИСТИКИ… СООТВЕТСТВУЮТ ЯДЕРНОЙ ДЕТОНАЦИИ…»

Вудворд застыл. Сигара выпала из его пальцев и покатилась по карте, тлея и прожигая дыру в Атлантическом океане. Он не почувствовал ожога, скорее ощущал странное чувство, будто сорвался в свободное падение… Его сознание, этот самый совершенный компьютер Королевского Флота, дало сбой. Слова «ядерная детонация» отскакивали от брони его психики, не находя точки входа.

— Это… какая-то ошибка, — хрипло произнес он. — Кто? Русские? Нет, они не могли… Что…

— Сэр, — лейтенанта громко сглотнул, — Нортвуд ещё запрашивает… не давали ли мы команду на использование… «специальных боеприпасов»…

И тут память Вудворда, вопреки его воле, выдала ему страшный образ. Секретный приказ, подписанный на самом верху, за неделю до выхода из Портсмута. Разрешение на транспортировку «спецгруза» на борту. Глубинные бомбы, WE.177, 10 килотонн мощности — на всякий случай, если в конфликт вмешаются русские со своими подлодками. Шесть зарядов. Эдакий «джокер» в рукаве. Тогда он махнул на это рукой, считая безумием политиканов.

— Нет… — прошептал он, и впервые за всю карьеру в его голосе послышался неподдельный, животный ужас. — Мы не применяли… Мы не применяли! — Он схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. Весь его план, вся операция, весь флот — все это превратилось в ничто перед лицом этого апокалиптического акта. Как это возможно? Как?

И в этот самый момент, когда его разум был парализован шоком, раздался пронзительный, леденящий душу вой сирен боевой тревоги.

— Сэр, контакт! Множественные воздушные цели! Пеленг 245! Дистанция 50 миль и быстро сокращается! Подтверждение с «Бристоля»… «Эксетер» их тоже видит!

Аргентинцы шли, прижимаясь к гребням волн, пытаясь подобраться максимально близко. Что ж, им это удалось — их заметили слишком поздно.

— Поднимайте всё, что может летать! К бою! — заорал Вудворд, чувствуя как заработало сердце, разгоняя адреналин по венам. Инстинкт командира взял верх: решить текущую проблему, а потом уже разбираться с ядерными бомбами.

На палубах «Гермеса» и «Инвинсибла» началась адская суета: «Харриеры» начинали взлетать, один за другим. За остающиеся минуты с двух авианосцев в воздух успели поднять целых восемь штук — в дополнение к той парочке, что уже направлялась в сторону противника.

Воздушный бой разгорелся прямо над ордером: фрегат «Аларсити» умудрился сходу сбить один из «Даггеров», шедших в голове атакующей группы. Он оглушительно рванул прямо в воздухе, превратившись в огненный шар. Ещё один срубили ракетой и он рухнул в воду, не успев сбросить бомбы. Зенитные автоматы: «Фаланкс» и «Эрликоны» — на кораблях эскорта застрочили, расчерчивая небо огненными трассерами. С эсминцев УРО взлетали зенитные ракеты.

Одна из них, выпущенная с фрегата «Бриллиант» настигла старый штурмовик «Скайхок», попав прямо в корневую часть крыла. Самолет не взорвался, а будто бы сложился пополам. От него отлетело хвостовое оперение, и неуправляемый, кувыркающийся горящий обломок, описывая смертельную спираль, понесся прямо на ближайшее к нему судно, танкер «Олмеда».

— Нет… отверни… отверни! — кто-то простонал на мостике.

Но было поздно. Горящая масса врезалась в борт «Олмеды» со страшным ударом. Последовал оглушительный взрыв: сдетонировали боеприпасы, висевшие на аргентинском самолете. Немедленно начался чудовищный пожар, сопровождающийся просто диким количеством черного дыма.

Часть аргентинских самолетов прорвалась сквозь заслон к центру ордера. Ещё один «Скайхок», ведомый совершенно отчаянным пилотом, спикировал прямо на «Гермес». Зенитки прошили его насквозь, но уже после того, как тот сбросил бомбу.

Авианосец «Гермес»

Вудвард прикрыл глаза, ожидая, что сейчас палуба лягнет его стальным копытом… но нет. Взрыватель подвёл: бомба ударила в носовую часть полетной палубы, пробила ее и застряла где-то в ангаре, каким-то чудом не взорвавшись.

Вот только всё время так везти не могло: другой самолет аргентинцев добился попадания в эсминец охранения «Глазго» и вот тут все сработало штатно: пробившая палубу тысячефунтовка взорвалась в машинном отделении. Корабль, окутавшись огнем и дымом, резко сбросил ход.

Внезапно с другого ракурса, почти из-за горизонта, пришла новая угроза. Две сверхзвуковые противокорабельные ракеты «Экзосет», выпущенные с «Супер Этандаров», пронеслись над водой. Системы РЭБ «Гермеса» смогли увести одну в сторону, уронив в океан, но вторая, также отвернув, вдруг поймала в собственный прицел «Атлантик Конвейор».

Удар пришелся в район ватерлинии, чуть выше, и оказался более чем результативен: гигантский контейнеровоз сразу же начал заваливаться на бок, хлебая воду жуткой пробоиной и параллельно окутываясь пламенем. Пожар вспыхнул мгновенно, став стремительно распространяться по грузу: вертолетам, топливу, боеприпасам. Удар явно оказался смертельным. Не требовалось становиться пророком, чтобы предсказать, что судну конец.

Но ничего ещё не закончилось: к драке подтянулись «Миражи», несколько «Даггеров» и ещё два «Супер-Этендара». В этот раз «подарков» отхватил «Инвинсибл»: пара «Экзосетов», пущенные с аргентинских штурмовиков французского происхождения, нашли свою цель. Одна ракета попала в корму, в район кормового подъемника, вызвав детонацию готового к взлёту «Харриера», что повлекло за собой колоссальные разрушения в ангаре: один за другим стали взрываться боеприпасы, выложенные для снаряжения самолетов.

Вторая, роковая, угодила точно рядом с винтами: оба или уничтожило, или заклинило… но факт оказался в том, что рулевое управление вышло из строя, причем казалось вполне очевидным, что быстро починить его не представляется возможным. «Инвинсибл», гордость флота, превратился в неподвижную, дымящуюся мишень, кренящуюся на левый борт.

Английская эскадра погрузилась в хаос. Корабли маневрировали — хотя, наверное, здесь больше подошло бы слово «метались» — уворачиваясь от ракет, самолетов, бомб и падающих обломков. Очередной успех аргентинцев (прямое попадание в судно снабжения «Форт Остин» приведшее к тому, что оно начало стремительно тонуть) создал впечатление, что всё, конец. Особенно учитывая тот факт, что в воздухе оставалось лишь только четыре «Харриера» — а ещё шесть уже лежали, наверное, на дне.

Но и аргентинцы понесли серьезные потери: минимум два десятка самолетов, скорее больше. А это значило, что если удастся отбиться, то флот ещё можно будет спасти.

Вот только в этот момент из глубины нанесла удар та, которой британцы боялись, но так и не смогли найти — аргентинская дизель-электрическая подводная лодка «Сан-Луис».

Созданная в Германии по проекту 209, она была не особенно тихой из-за проблем с обслуживанием, и до того бесполезно пыталась что-то делать севернее Мальвинских островов, практически не пересекаясь с основным районом маневрирования Королевского флота. Несколько раз, правда, её нащупывали силы британцев, но каждый раз капитан 2-го ранга Аскуэта, ею командовавший, умудрялся отдавать идеально точные указания, чтобы ускользнуть от умелого противника. Трижды они пытались использовать немецкие торпеды STT-4 по шумам, однако высокотехнологичное чудо с наведением от фирмы «Телефункен» наотрез отказывалось работать, как надо.

То, что «Сан-Луис» нашел английский флот являлось, скорее, случайностью. Или, точнее, это флот сам пришел в зону, где аргентинская подложка лежала на грунте, скрываясь от очередной партии противолодочных мероприятий.

Зато теперь наступил её час: в грохоте взрывов и стрельбы, активной работы винтов, крошащегося металла и гула реактивных двигателей, «Сан-Луис» аккуратно встала на боевую позицию. Немецкие изделия были — по приказу Аскуэта — заменены на пусть устаревшие, но надежные американские Мк. 37, имевшиеся в арсенале. Впереди имелась какая-то крупная цель, идентифицировать которую акустикам было затруднительно, а вылезать под перископ кавторанг не рискнул.

Именно в сторону этой самой цели и отправился веер из пяти торпед. Три прошли мимо, но четвертая и пятая попали. Одна точно в середину корпуса эсминца УРО «Бристоль», вторая — в многострадальную корму авианосца «Инвинсибл». И обе сработали совершенно штатным образом.

Попадание в «Бристоль» оказалось смертельным: стальной гигант вздрогнул, будто от удара гигантского кулака, и практически лег на борт. Внутри мгновенно погас свет, начались пожары, потоки хлынувшей воды сбивали с ног матросов аварийных партий. Ни о какой боеспособности речь вести было уже нельзя.

«Инвинсиблу» повезло чуть больше: ему просто окончательно оторвало винты и расширило дырень в кормовой части слева. Он, конечно, тоже тонул — но тут команда пока ещё сражалась за живучесть.

Вудворду казалось, что хуже быть уже не может, вот только на его мнение аргентинцам было наплевать. Судьба в их лице готовила «оперативному отряду 317» последний, издевательский удар. С юга, с Фолклендов, со всего того же не уничтоженного «аэродрома Пеббл» на малой высоте подошли тихоходные штурмовики IA-58 «Пукара», увешанные свободнопадающими бомбами в 250 и 500 килограммов.

Они вынырнули из-за дымовой завесы, поставленной горящим «Конвейором» и «Олмейдой», и пошли в свою последнюю атаку. Восемь штук, очень четко разделивших между собой цели.

Одна четверка выбрала себе «Гермес». Зенитки вполне себе живого фрегата «Броадсворд» сумели срубить один из этих самолетов, и сбить с курса еще один. Вот только другие два добились своего: первая попала двумя 250-килограммовыми бомбами, врезавшимися в центральную часть полетной палубы, превратив ее в решето и вызвав массовые пожары в ангаре. Пятисоткилограммовый подарок от второй «Пукары» пробил несколько палуб и взорвался глубоко внутри, рядом с машинным отделением.

Корабль под Вудвордом жалобно застонал лопающимися переборками. В какой-то момент казалось, что сейчас гордость флота Её Величества разломится пополам.

И в этот самый момент сама судьба решила поставить точку в этой бойне: рванула та самая, неразорвавшаяся ранее бомба в носовом ангаре, вызвав детонацию запасов топлива, располагавшихся ниже.

Адмирал Вудворд, стоя на накренившемся мостике «Гермеса», видел, как нос его флагмана начинает медленно, но неумолимо уходить под воду. Напоенный воем сирен, криками раненных и треском пожаров воздух кричал о том, что корабль умирает. Вся оперативная группа умирает: «Пукары» добились попаданий ещё в два корабля…

Два авианосца выведены из строя (в самом лучшем случае) несколько эсминцев и фрегатов горит и тонет, танкеру и контейнеровозу уже можно ставить памятник. «Харриеров» в воздухе не осталось, и нет никакой возможности поднять ещё хотя бы один. А аргентинцы, хоть и потеряли десятки машин, ещё имеют возможность повторить. И это не говоря о где-то здесь спрятавшейся подводной лодке.

Сотни, если не тысячи человек уже сейчас плавают в холодных водах Южной Атлантики и их надо срочно спасать.

Вудвард прикрыл глаза. Он не видел больше тактики или стратегии. Он видел только конец. Конец его карьеры. Конец могущества Королевского Флота. И, возможно, конец Великой Британии.

Он не знал, насколько был прав.

«Скайхоки» аргентинских ВВС

Глава 6

Адмирал Генри Лич, Первый Морской Лорд, сидел прямо, словно вместо позвоночника у него была палка. Он смотрел на стол в зале заседаний Кабинета и не видел лежавших на нём бумаг.

Он был одним из тех, кто убедил Маргарет Тэтчер в том, что они смогут победить на Фоклендах. Он. Вопреки мнению американцев. Вопреки мнению целой кучи военных экспертов.

«Мы можем и должны это сделать, премьер-министр. Флот готов. Мы вернем острова».

Его собственные слова звенели в ушах, как проклятие. Он, старый морской волк, видевший всё, ощущал под ногами не твердый пол, а зыбкую палубу тонущего корабля.

Известие о катастрофе флота его просто добило — даже больше, чем ядерный удар по десанту. Это ещё как-то можно было пережить. Но не то, что случилось позже.

«Гермес» ушел на дно, вместе с Вудвордом. Судя по всему — в какой-то момент просто перевернулся. «Инвинсибл» захвачен — захвачен! — аргентинцами, буксирующими его теперь к собственным берегам. Не самое просто действие и, скорее всего, придется отдать приказ подлодкам об атаке, чтобы не допустить попадания современного корабля в руки хунты.

Фрегаты, эсминцы, танкеры, суда снабжения… Тысячи и тысячи моряков — мертвы или в плену.

Лич поискал внутри оправдания. Ведь можно жеговорить о невероятном стечении обстоятельств, о ядерной провокации, о ярости и мастерстве аргентинских летчиков. Вот только врать самому себе не получалось, ведь факт был налицо. Флот, который он любил больше жизни, который был смыслом его существования, лежал на дне Южной Атлантики. И именно он послал его туда.

Адмирал поднял глаза, и его взгляд упал на фигуру, сидевшую во главе стола. Маргарет Тэтчер. Она не плакала. Она не рвала на себе волосы. Она сидела не двигаясь, выпрямившись, положив обе руки на стол ладонями вниз. Но ее знаменитая несгибаемая поза была позой не силы, а, скорее, окаменевшего шока. Ее лицо казалось белее мела, с абсолютно бесстрастным выражением, но глаза… ее глаза были огромными, темными дырами, в которые ушла вся ее железная воля. Она смотрела в пустоту, в никуда, не видя лежащие перед ней отчеты и карты. Что она видела — так это политическое и историческое фиаско такого масштаба, которое не снилось ни одному британскому премьер-министру со времен Суэца. Нет, хуже. Гораздо хуже. Что-то вроде катастрофы сорокового. Только в варианте, как если бы Гитлер дожал войск в Дюнкерке…

— Генри, — её хриплый голос вдруг прервал монотонный доклад полковника, докладывающего о деталях ядерных взрывов, известных по данным мониторинга и получаемым от Штатов данным. — Что нам теперь делать?

Просто вопрос… до смешного простой. Как Великобритания должна на всё это реагировать? Собирать новую группировку — но как? Из чего? Да, у них остались ещё какие-то корабли, но если они не справились, имея авианосцы…

— Купить корабли у американцев? — неуверенно произнес министр Нотт.

— Ага, авианосец-другой, сразу с авиагруппой и пилотами, — Лич пожал плечами. — Если у нас есть несколько миллиардов, возможно, какой-нибудь «Форрерстол» или «Мидуэй»…или «Корал Си» могут и продать, но…

— … Но Картер потребует политических уступок, скорее всего, — закончила за своего Морского Лорда Тэтчер. — Как когда-то Рузвельт у Черчилля.

На это ответа у Лича не было.

— Других вариантов у нас всё равно нет, — министр обороны грустно усмехнулся. — Если не считать, конечно, признания поражения…

Простая фраза, сказанная не особенно-то и всерьёз, вызвала в кабинете мертвую тишину.

Все понимали, что правительство Тэтчер висит на волоске — и это в самом оптимистичном сценарии… Признать поражение — это расписаться в том, что тысячи и тысячи молодых британцев, цвет и гордость нации, погибли совершенно зря.

— Есть ещё один вариант, — помедлив, всё же произнес Лич. — Ультиматум.

Тэтчер повернула к нему голову и кивком попросила продолжать.

— … мы можем сказать, что либо они убираются с Фолклендов, либо мы нанесем ядерный удар по Буэнос-Айресу. В отместку.

Если произносил Лич эти слова в мертвой тишине, то после них, казалось, что замер сам воздух. Кажется, все даже перестали дышать.

— Прямо сейчас, — Тэтчер говорила очень медленно, почти по слогам. — Аргентина заявляет, что взрывы — это наша собственная вина. Что что-то у нас пошло нештатно.

— … бред, — высказался кто-то из офицеров.

— … если мы поставим такой ультиматум, то есть вероятность — немаленькая вероятность — что их версия устоит и станет мейнстримом. И мы потом будем десятилетиями доносить правду до мировой общественности.

— Если только аргентинцы не говорят правду, — пробормотал Нотт.

— Министр? — Тэтчер не изменяя позы лишь чуть повернула голову, переведя взгляд на министра обороны.

— Вудворд мертв. Мы понятия не имеем, не отдал ли он приказ применять ядерное оружие.

— Мощности не соответствуют…

— Наши оценки — это оценки. В реальности наши заряды не взрывались. Откуда мы знаем, что могло пойти не так? Единственный вариант — это изучать изотопы на месте взрывов, а с этим, леди и джентльмены, есть небольшая загвоздка в виде аргентинской армии.

— Мы можем попросить США…

— Нет, — Тэтчер прервала едва начавшуюся дискуссию. — Наша позиция, которую никто менять не собирается: мы не применяли атомные боеприпасы. Это сделали или аргентинцы, или третья сторона — например, русские. Мы не собираемся признавать поражения. Если понадобится, мы еще два, три раза будем атаковать Фолкленды, но рано или поздно добьемся своего. Я лично обращусь к президенту Картеру, возможно, он сможет нам продать авианосец или два. И, я так понимаю, несколько эсминцев и фрегатов. Но сдаваться Британия не будет: мы не сдались нацистам после Дюнкерка и уж тем более не будем этого делать перед какими-то там аргентинскими вояками с края земли! По крайней мере, пока я возглавляю правительство!

Именно в этот момент в кабинет просочился молодой капитан с одиноким листком в руке. Он быстро что-то прошептал личному секретарю Тэтчер, присутствовавшему здесь же. Ассистент что-то спросил у офицера, после чего их шепот перерос в бурное обсуждение какой-то новости. И пусть негромко, но в тишине кабинета неразборчивые голоса звучали достаточно отвлекающим фоном.

— Что? — «железная леди» повернула голову и позволила раздражению прорваться в голос. Лич прикрыл глаза: в такие момент Маргарет вполне могла быть скорой на расправу.

— Мэм… — капитан поправил галстук. — Донесение из Ирландии.

— Там ещё что? ИРА вылезла из тех нор, куда их загнала Королевская полиция и армия? Очередная демонстрация с глупыми требованиями?

— Да и нет, мэм… — капитан замялся. — Всё… всё гораздо хуже.

Лич увидел, как Тэтчер буквально усилием воли удержалась от того, чтобы закатить глаза. Они тут величайшую катастрофу флота обсуждают, а этот с Ирландией…

— Теракт? — тем не менее, премьер-министр была готова выслушать донесение. В конце концов это же можно будет развернуть в свою пользу политически… наверное.

— Не совсем… в Дерри была демонстрация. Требования референдума, возобновления расследования по «Белфастской яме»…И всё такое…

— И? Говорите уже, капитан, почему я должна вытаскивать из вас слова клещами?

— Случился инцидент… Толпа пела песни, а потом отправилась к полицейскому участку, там были задержанные вчера подозреваемые… Одно из подразделений… видимо, была какая-то провокация или ещё что-то, деталей пока нет, но… в общем, по толпе открыли огонь.

— Что? — Тэтчер неожиданно даже для себя переспросила капитана.

— Британские солдаты открыли огонь по демонстрации, мэм… Десятки убитых, раненных… Как «Кровавое воскресенье», только хуже…

Казалось, время остановилось. Все взгляды в кабинете были прикованы к Тэтчер.

Она медленно поднялась из-за стола. Ее движение было неестественно медленным, как у человека под водой. Она обвела взглядом присутствующих: генералов, адмиралов, политиков. Ее взгляд задержался на Личе. В ее глазах он не увидел ни упрека, ни гнева. Он увидел лишь бездонное, леденящее душу понимание.

Британия вошла в зону идеального шторма.

* * *

То, что произошедшее на митинге в Дерри было провокацией одного не самого доброго «предпринимателя» из далекой Колумбии, оставалось совершенно неизвестным рядовым бойцам ИРА. И нерядовым, в общем-то, тоже.

Подготовлено всё было по высшему разряду: форма самая настоящая, винтовки, из которых велся огонь — тоже, прямо вот из Королевских арсеналов. Даже исполнителей подобрали похожих на реальных солдат, причем сходство усилив профессиональным гримом.

А чтобы было веселее, завтракала одна из рот, выходящих на патрули, с несколькими добавками от фармацевтов всё из-той же далекой американской страны. Добавки вызывали паранойю, агрессивность и немножечко путали сознание… Спрятанные в желатине, они ещё и не сразу подействовали, так что вышла произошедшая трагедия более чем натурально.

Кадры, запечатлевшие кровавую баню на улицах ирландского города, стремительно разлетались по всеми мировым СМИ — в первую очередь, конечно, американским. Операторам платили очень приличные деньги, так что снято всё было максимально «вкусно»: от окровавленной детской игрушки, валяющейся на мокром асфальте и до перекошенного лица британского солдата, стреляющего в толпу. Фото, видео… высший пилотаж.

Сказать, что мир замер в абсолютном шоке — значило ничего не сказать. Сначала британцы закрывают расследование по массовому захоронению и сжигают трупы, что само по себе очень подозрительно, потом взрывают ядерные бомбы в локальном конфликте на краю земли (громко это отрицая, конечно — но кто, простите, им поверит?), а затем расстреливают мирную демонстрацию в духе каких-нибудь там африканских диктаторов (хотя даже те себе последнее время такого не позволяли).

Нет, конечно же последовало заявление о том, что Британию подставили и всё такое прочее… вот только несколько из попавших на фото и видео стрелявших солдат оказались самыми натуральными англичанами из Королевской армии — уж что-то, а это журналисты быстренько раскопали.

Конечно, их даже арестовали и пообещали судить, но на фоне недавнего — и полугода не прошло — громкого закрытия дела о «Белфастской яме» выглядело это скорее издевательством, чем надеждой хоть на какую-то справедливость.

Не надо было быть пророком, чтобы предсказать реакцию Эдварда Кеннеди, когда он узнал, что Тэтчер попросила у Картера корабли. Слова «fuck», «bitch», «shit», «assholes» и другие идиомы английского языка в различных сочетаниях летали в Овальном кабинете в больших количествах.

И даже понимание, что американцы могут продать англичанам парочку авианосцев за сумму, которую те совершенно не стоят — кораблям оставалось лет пять-восемь до списания, край десятка — никак не помогало.

Проблема была в том, что вся эта грязь со стороны британцев вылезла наружу и активно смаковалась примерно каждым СМИ в мире. И в том, что ИРА, демонстративно прекратившая военные действия вот уже как два года, теперь могла спокойно тыкать во всё происходящее пальцем и заявлять: «А мы говорили».

ФБР честно признавало в отчетах, что сборщики республиканцев в том же Бостоне разве только не купаются в деньгах. И это при том, что в самом ФБР хватало этнических ирландцев и вполне возможно, что масштабы происходящего бурления ещё и преуменьшались.

Правительство Тэтчер не просто шаталось — лично Картер был убеждён, что «железная леди» доживает последние дни в кресле премьер-министра. Ходили слухи, что Её Величество не просто недовольна, а в ярости — что само по себе было не самым частым событием.

Впрочем, ничего ещё не закончилось.

Переброска нескольких тысяч бойцов Временной ИРА на территорию Ольстера заняла довольно большой промежуток времени: почти два месяца, начавшись в самом конце марта и в целом завершившись лишь к двадцатым числам мая.

Каждый — каждый — из бойцов жаждал поквитаться с сассенах, врезав всем, что есть. Но пока ярость боевиков — или уже солдат? — Совету командиров удавалось сдерживать, обещая скорую расправу и месть.

Впрочем, Шейн (как и остальные) уже понимал, что подготовка завершена. Наступало время действовать. И после «Кровавого понедельника» — как уже окрестили произошедшую в Дерри бойню — вариантов не оставалось. Их бы не понял никто, как из своих бойцов, так и из простых ирландцев.

А потому, план, наконец, начал исполняться.

Как ни странно, «ливийцы» нисколько не возражали. Более того, сообщили Шейну, что сейчас — самое время, и что они тоже попробуют помочь. Попросили лишь, чтобы республиканцы не сдавались и сражались до конца.

— Зачем вам всё это надо? — прямо спросил Шейн на последней их встрече. — Я хочу знать!

И совершенно неожиданно получил ответ:

— Британцы убили родных и близких людей не только у вас, мистер о'Брайен. И иногда бывает так, что у человека мечтающего о мести, есть на неё ресурсы.

И, уходя, молчавший контакт бросил лишь одно:

— Удачи вам, мистер Шейн. Faugh a Ballagh.

— Erin go Bragh, — автоматически ответил Шейн.

* * *

The Boston Globe

25 мая 1982 года

Кровавый понедельник: британская резня в Дерри унесла десятки жизней

ДЕРРИ, Северная Ирландия. В то время как мир с ужасом наблюдает за ядерным кошмаром, разворачивающимся на другом конце света из-за британской авантюры на Мальвинских островах (Фолклендах), оккупационный режим вновь проявил свою уродливую сущность на улицах Северной Ирландии. Вчера, в день уже называемый «Кровавым понедельником», британские силы совершили одно из самых отвратительных преступлений в своей долгой и мрачной истории оккупации Ольстера.

Мирные протестующие, вышедшие на марш со справедливыми требованиями референдума, а также переоткрытия расследования по делу о «Белфастской яме», были хладнокровно расстреляны солдатами Её Величества. Предварительные отчеты медицинских служб и свидетелей говорят о не менее чем тридцати семи погибших, включая женщин, подростков и пожилого священника, который вышел с крестом, умоляя о прекращении огня. Более ста человек получили ранения, многие из них — в критическом состоянии. Уотерлоо-стрит окрасилась в алый цвет — цвет мученичества и британской жестокости.

Надо понимать и ясно отдавать себе отчет в том, что это не было случайностью. Это не было «столкновением». Это была спланированная бойня, призванная задушить в зародыше любое инакомыслие в тот момент, когда весь мир смотрит на британский позор в Южной Атлантике.

История повторяется: от Кровавого Воскресенья до Кровавого Понедельника

Для жителей Дерри кошмар вчерашнего дня стал леденящим душу дежавю. Всего десять лет назад, 30 января 1972 года, эти же улицы стали ареной «Кровавого воскресенья», когда британские десантники без разбора открыли огонь по мирным демонстрантам, убив четырнадцать человек, в том числе шестерых несовершеннолетних. Тогда британское правительство лгало — и продолжает лгать и поныне — обеляя палачей и очерняя жертв. Сегодня они повторили свой кровавый «успех» в гораздо больших масштабах.

И эти масштабы — масштабы зверства — беспрецедентны. Вот только на этот раз у мира есть доказательства. А ещё у Ирландии есть голос в самом сердце американской власти.

Белфастская яма: призрак, который не могли похоронить

Меньше трех месяцев назад мир содрогнулся от шокирующего решения британского правительства по делу о «Белфастской яме»: массового захоронения, в котором были обнаружены тела десятков мужчин и женщин со следами невообразимых пыток.

Мы требовали международного расследования. Мы требовали правды. Что же сделало правительство Маргарет Тэтчер? Оно просто закрыло дело, а тела несчастных тайно кремировали, словно какой-то заразный мусор. Очевидно делая это, чтобы скрыть улики. «Белфастская яма» должна была стать символом окончательного морального падения британского правления в Ольстере. Однако теперь её место заняли улицы Дерри.

Мир молчал — и тираны почувствовали безнаказанность

Пока Лондон вел свою грязную войну в тени, мир в значительной степени молчал. Экономические интересы и общие дела с могущественным союзником по НАТО казались важнее прав человека. И эта безнаказанность, похоже, вскружила голову британским ястребам. Поражение на Фолклендах, включающее уничтожение их флота аргентинской авиацией, и позор, связанный с неудачным применением ядерного оружия, по-видимому, толкнули их на новую, ещё более отчаянную жестокость «дома». Не сумев победить войска аргентинцев, правительство Тэтчер решило выместить свою ярость на безоружных ирландских гражданах.

Реакция Вашингтона: наконец-то, мужество

В отличие от событий недалекого прошлого, на этот раз реакция из Вашингтона была немедленной и однозначной. Вице-президент Эдвард Кеннеди, чья семья долго была голосом угнетённых ирландцев, выступил с заявлением, которое войдет в историю:

«Мои мысли и молитвы — с невинными жертвами сегодняшней резни в Дерри. То, что произошло — это не „беспорядки“. Это не „столкновения“. Это хладнокровное, расчетливое убийство, совершённое руками тех, кто должен быть гарантом порядка. Тень „Кровавого воскресенья“ снова накрыла Ольстер, и на этот раз мир не должен остаться в стороне. Молчание кончилось. Пора призвать преступников к ответу».

Надеемся, что за этими сильными словами последует коренной перелом в американской внешней политике. Президент Картер, получивший мандат на второй срок благодаря своему курсу на права человека и мирное урегулирование, теперь стоит перед самым серьезным выбором: продолжать ли поддерживать своего неуравновешенного союзника, залитого кровью невинных или встать на сторону справедливости и истории.

Что дальше?

Кровавый понедельник в Дерри — это не трагедия. Трагедия — это стихийное бедствие. То, что случилось вчера в Северной Ирландии — это военное преступление. И оно требует не столько соболезнований, сколько правосудия.

Мир больше не может, не имеет права закрывать глаза на систематические расправы над мирным населением Северной Ирландии. Пора признать: британское правление в Ольстере является источником нестабильности, насилия и нарушения прав человека во всех возможных формах. Пора требовать немедленного вывода британских войск, окончательно проявивших свою оккупационную сущность, и проведения настоящих значащих международных переговоров и, наконец, предоставления народу Ирландии права самому решать свою судьбу.

Кровь на мостовых Дерри кричит к людям, небу и справедливости. Вопрос в том, услышит ли её мир, или он снова предпочтёт удобную глухоту, пока тираны пируют на костях невинных.

Кровавое воскресенье

Глава 7

В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое мая «идеальный шторм», в который попало правительство Тэтчер — да и вся Великобритания как таковая — резко усилился. Естественно, все ждали, что ИРА — Временная ИРА — ответит на «кровавый понедельник». И особенно смущало молчание: обычно не упускавшие ни единого повода для пропаганды, на этот раз республиканцы не выпускали заявлений, листовок, своих подпольных газет и радиопередач. Ничего. И выглядело это настоящим затишьем перед бурей.

Чего никто не ожидал, так это масштабов ответа.

Джейсон Киган, сержант Королевской армии, в одиннадцать вечера по Гринвичу заступил на пост на одном из многочисленных блокпостов. Конкретно этот располагался в округе Антрим, на дороге Антрим-роад, соединяющей одноименный город с Белфастом.

Было не по себе — и это мягко сказано. После бойни, произошедшей в начале недели, демонстрации и митинги прекратились. Но сказать, что стало спокойнее? Нет, ни в коем разе. Даже такой «дуб» и «человек с эмоциональностью табуретки» (как порой в штуку называла Джейсона его девушка) ощущал ненависть. Она сгущалась в воздухе, словно смог. Пропитывала одежду, портила настроение и вызывала паранойю. Взгляды, тихие разговоры… Даже идиоту было понятно, что что-то грядет.

Их командир пытался бодриться, но при этом честно говорил, что надо быть начеку.

И вот сейчас, сжимая в руках винтовку, Джейсон невольно нет-нет, да и бросал взгляд на верх «башни» — блокпост из бетонных плит был в высоту примерно на три этажа, и на «крыше» у них располагалась позиция крупнокалиберного пулемета, укрытого за мешками с песком. Главный аргумент на случай серьёзных неприятностей.

Едущий со стороны Темплпатрика грузовик сержант заметил издалека. Учитывая ночь, движение было так себе, так что очевидно, требовалось его проверить, и Киган привычно замахал светящейся полосатой палочкой, приказывая остановиться.

Рядовые Фоллс и Филдс, обсуждающие состоявшийся буквально на днях финал Кубка Европейских Чемпионов, который выиграла «Астон Вилла», нехотя разошлись на позиции, поудобнее перехватывая оружие.

«Мне бы такое спокойствие, — подумал Киган, наблюдая за безмятежным лицом Филдса, — где самая большая проблема, это игра любимой команды».

Грузовик слепил фарами дальнего света — вполне в стиле местных, хотя бы таким образом гадящих англичанам — но, вроде бы, начал притормаживать. Именно в этот момент сержант обратил внимание, что дорога позади машины освещена как-то странно: сильнее, чем от обычных габаритов.

И вдруг, когда до поста оставалось метров сто пятьдесят — двести, грузовик взревел двигателем и начал ускоряться. И ехал он прямо на них.

Ступор у Кигана продлился не больше секунды — палочка полетела в сторону, приклад прижался к плечу… единственно, что сначала сержант сделал короткую предупредительную очередь в землю перед кабиной машины, словно надеялся ещё, что это просто очередная выходка кого-то из местных, а не террористический акт.

Вот только стремительно набирающий скорость «Вольво» и не думал останавливаться. Так что сначала Киган, потом Фоллс, а затем и Филдс начали стрелять в кабину. Однако хоть какого-то эффекта от обстрела не обнаружилось — «крупняк» требовалось развернуть, а обычные 7.62 почему-то не срабатывали, хотя сержант был почти на сто процентов уверен, что водителя уже изрешетили…

Чего англичане не знали, так это того, что грузовик был не самым обычным. Ему поставили простейшую систему дистанционного управления, на проводах. Словно у детской игрушечной машинки, правда с рулем и педалями вместо пульта с рычажками. И дополнительные фонари сзади имелись не просто так: оператору так было легче управлять автомобилем.

Провод в катушке был не самым длинным — всего-то километра полтора. Но иного и не требовалось: никаких видеокамер на «брандере» не планировалось, и на большем расстоянии за ним было бы просто-напросто сложно наблюдать и управлять.

Помимо системы управления грузовик отличался ещё кое-чем: во-первых, броней на двигателе, причем разнесённой и комбинированной. Во-вторых, тремя тоннами взрывчатки и тонной загущенного алюминиевым порошком бензина в кузове.

Бетонные блоки не давали подобраться вплотную к блокпосту, оставляя почти десять метров дистанции. Вот только для такой «бомбы на колесах» это эффективность практически не снижало. Взрывом сборную конструкцию просто снесло, заодно залив все вокруг жарким пламенем.

И это была лишь первая атака из десятков ровно таких же, начавшихся по всей территории Северной Ирландии.

* * *

Генерал Ричард Лоусон, командующий силами Короны в Северной Ирландии, начало «Второй войны за независимость Ирландии» бесстыдным образом проспал: сказались две бессонные ночи, убитые на разбирательство с произошедшим в Дерри.

Он до сих пор не понимал, как сохранил свой пост после жуткого теракта в рядом с Белфастом, в Голивуде, со столь диким количеством смертей. Видимо, там наверху все же понимали, что именно его вины в таком исходе не было.

Ну а дальше на него сработал тот факт, что крупных атак со стороны ИРА фактически не было. Два года относительного спокойствия — если, конечно, можно так называть здешнюю обстановку.

И вот теперь вот эта вот бойня в Дерри… Пока что всё было слишком непонятно: ни кто начал стрелять первым, ни почему… Несколько солдат, которых опознали даже и журналисты, допросили, причем неоднократно, но ничего внятного от них добиться не удалось.

Кто-то ссылался на приказ какого-то офицера, кто-то придерживался позиции «все стреляли — и я стрелял», кто-то просто невразумительно мычал, даже не пытаясь найти себе оправдание или придумывая небылицы про оружие в толпе. Выглядело всё это максимально дерьмово.

Но когда целых два дня ничего не происходило — в плане выступлений ИРА и местных — Лоусон даже было подумал, что «может, пронесло»? И завалился спать в девять вечера, приняв перед сном «пятьдесят капель» шотландского виски.

А уже меньше, чем через три часа, его разбудил адъютант, по взъерошенному виду которого было понятно, что что-то стряслось.

— Сэр, у нас проблемы.

— Что? — Лоусон залпом выпил воды прямо из графина, не заморачиваясь стаканом, всем своим существом ощущая, как сжимается время.

— Массовые атаки на блокпосты… и не только.

— Где? — Лоусон уже двигался к штабу, на ходу застегивая и поправляя форменные китель и берет. — Белфаст? Дерри? Арма?

— Массовые, сэр. Везде.

От неожиданности Лоусон аж остановился.

— В смысле?

— Наши силы атакуют по всей территории, сэр. Грузовики со взрывчаткой, минометы, снайперы.

— Сколько? Десять случаев? Пятнадцать?

Адъютант покачал головой.

— Десятки, сэр. Мы не знаем точно — телефонные линии массово перерезаны, радиочастоты глушат.

Лоусон возобновил движение. Хотелось бежать, но он прекрасно понимал, что не имеет права так делать.

— Надо поднимать вертолеты, и известить Лондон…

Они как раз зашли в оперативный штаб, где стояли шум, гам и неразбериха. У кого-то звонил телефон, кто-то что-то пытался чертить на большой карте на столе в центре. Взгляд генерала к себе притянула оперативная карта на стене, где дежурный флажками отмечал проблемы.

И этих флажков было очень много. Очень.

— Доклад, — отрывисто бросил Лоусон.

Майор Денверс, разговаривающий с каким-то капитаном, отдал честь и стремительным шагом подошел к начальнику.

— Все началось в 23−21, сэр. Грузовик-камикадзе атаковал блокпост на Антрим-роад. Взрыв был такой, что… — майор сделал паузу, прикрыв глаза. — Затем последовали атаки по всей территории: атакованы казармы в Белфасте, Дерри и Южном Арме, блокпосты и наблюдательные башни по всей территории. Массово, сэр. Атакованы участки королевской полиции: в Дерри противник уже взял штурмом минимум три из них. Авиабаза Олденгров — как мы выяснили буквально пятнадцать минуты назад — под обстрелом из систем залпового огня…

— Что? — Лоусону показалось, что он ослышался. — Залпового огня?

— Да, сэр. Массированно, опять же. Есть поврежденные самолеты и вертолеты, ВПП тоже имеет повреждения. Помимо РСЗО и грузовиков-камикадзе противник применяет гранатометы, минометы, огнеметы, активно использует снайперов. В своих квартирах убито несколько военачальников.

Патрулям дан приказ отходить… но боюсь, сэр, что многих из них мы уже не увидим.

— Чёрт возьми, как такое возможно…

— Сэр, — майор замялся, — мне кажется, это восстание. Настоящее восстание. Они начали всего час назад и у них уже есть серьёзные успехи. И масштабы растут, сэр.

Именно в этот момент по зданию штаба что-то прилетело: громыхнуло так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Здесь, в Лисберне, не должно было такого случится — здесь находился целый батальон пехоты со средствами усиления, два отряда SAS и еще целая куча мелких подразделений. Атаковать Штаб — это надо было быть идиотом… или хорошо подготовленным подразделением: после нескольких пристрелочных выстрелов минометы противника начали лупить уже всерьез.

— Сэр, срочное донесение из Белфаста, — подбежавший лейтенант был очень, очень молод, и дурацкая щетина под его носом выглядела удивительно раздражающе. — Завод «Шортс» под ударом крупных сил противника… Капитан Майерс докладывает, что их атакует минимум две, а то и три роты пехоты при поддержке минометов. Долго они не протянут, а там на складах минимум две сотни «Блоупайпов»…

— Сэр, мы потеряли связь с базой «Олдегров»…

— Сэр, Третья пехотная сообщает, что казармы «Стирлинг» в Дерри под массированным обстрелом, запрашивают срочную помощь, много раненных…

— Сэр, гарнизоны в Южном Арма отрезаны, тридцать девятая бригада докладывает о тяжелых потерях на базе в Южном Дауне: массовая атака грузовиками-камикадзе, противник применяет какую-то бронетехнику…

— Сэр…

Лоусон прикрыл глаза, пытаясь на секунду отрешиться от происходящего и сконцентрироваться.

«Откуда у них такие силы? РСЗО? Тяжелые минометы? — мысленный запрос во Вселенную оставался без ответа. — Это… это же армия. Мы воевали с подпольщиками, а на нас вышла целая дивизия».

— Отдать приказ всем подразделениям! — его голос прозвучал хрипло. — Оставляем изолированные посты и участки! Отходить к основным опорным пунктам: Лисберн, Белфастский порт и аэропорт, казармы в Голивуде, казармы тридцать девятой в Арме и так далее!

— Сэр? — Денверс удивленно поднял бровь.

— Нам надо сосредоточить силы, мы должны удержать плацдармы для контратаки и не дать разбить нас по частям!

Уже произнося эти слова, Лоусон вдруг осознал, что это больше похоже на отчаяние, чем стратегию. Контратаки не будет. ИРА, судя по количеству флажков, продолжающих методично добавляться на карту, уже контролирует целые районы.

Их снайперы парализовали движение, их минометы и РСЗО накрывали армейские базы, их штурмовые группы очищали улицы от сил короны, их новинка — грузовики-камикадзе уничтожали блокпосты и неприкрытые казармы…

«Железная леди» Тэтчер теряла не далекие острова. Она теряла часть Соединенного Королевства, и генерал Лоусон был бессилен это остановить. Он мог только констатировать масштаб катастрофы и ждать, когда огонь восстания доберется до него лично.

* * *

К семи утра смотря на карту, Лоусон поймал себя на мысли, что видит гниющую плоть самой Великобритании. Да, ночь закончилась, вот только тьма и не подумала отступать, воплощаясь в смешавшемся с низким туманом дыму, поднимающемуся над Белфастом, Дерри и другими северо-ирландскими городами, а также в кроваво-красных значках, которые продолжали множиться на оперативной карте.

Его командный центр был похож на лазарет после проигранной битвы. Офицеры, не спавшие всю ночь, передвигались с остекленевшими красными глазами. В мятой форме, с охрипшими от бесконечных переговоров и криков голосами они не выглядели победителями. Что и не удивительно: радиоэфир был полон панических сообщений, а телексы выплевывали все новые и новые сводки о катастрофе.

— Подтверждено. Казармы «Стирлинг» в Дерри пали, — монотонно доложил Денверс. В его голосе уже не осталось эмоций, а была лишь усталость и какая-то профессиональная пустота, сродни той, что бывает у патологоанатомов. — Последнее сообщение: «Третий взвод потерян, штурмуют штаб. Противник применяет огнеметы. Прощайте». Связь прервалась в 05:17. Судя по всему, город полностью под контролем сил противника. Восьмой пехотной больше нет как боеспособного подразделения…

Лоусон молча кивнул. Он больше не сжимал кулаки. Руки его лежали на столе, тяжелые и чужие. Он подумал, что подобное крушение годами и десятилетиями выстраиваемой системы даже чем-то завораживает.

— Что по авиации?

— У противника есть ПЗРК, сэр. И были даже до захвата «Шортса», — завод в Белфасте все ещё держался, но склады с вооружением уже контролировались повстанцами. — Мы потеряли два самолета и уже четыре вертолета, сэр. И видимость… не нулевая, но очень плохая, сэр.

Генерал был профессиональным солдатом, прекрасно понимающим, что такое тактическое поражение. И то, что происходило сейчас, было совсем не им. С каждым часом всё это выглядело всё больше похожим на разгром. Его армия была слепа, глуха и парализована. Её передовые части — уничтожены, командиры — мертвы, коммуникации — перерезаны, моральный дух — сломлен. Слишком велик оказался шок от организованности, оснащенности и ярости ирландцев. Самое противное, что темпа ИРА не теряли, активно маневрируя силами и создавая решительное численное преимущество там, где им требовалось. То, что должен был делать сам Лоусон. Но не мог.

— Выяснили по бронетехнике?

— Да, сэр. Кустарно бронированные тяжелые бульдозеры. Стрелковое оружие бесполезно, там двадцать тонн комбинированной брони из стали и бетона. Из вооружения — огнеметы, пулемет.

— Я попробую связаться с Лондоном, — Лоусон прикинул, что возможно в Нортвуде что-то смогут придумать.

Именно в этот момент министр обороны Великобритании Джон Нотт смотрел на телеэкран. И его тошнило. Впервые за всю карьеру этого холодного и расчетливого политика охватила настоящая, физическая тошнота от ужаса. На экране крутился CNN, не стеснявшийся показывать жуткие кадры: горящие «Сарацины» и «Ферреты» на улицах Белфаста, толпы вооруженных людей в одинаковой форме, балаклавах и касках, беспрепятственно марширующих по Дерри, искореженные остатки того, что когда-то было армейским блокпостом…

Телефон на его столе трезвонил не переставая. Звонила премьер-министр. Звонил начальник Генерального штаба, звонили подчиненные. Но последние десять минут он просто всё это игнорировал. Он понимал, что каждый хочет от него каких-то ответов — но ответов у него не было. При том, что количество вопросов множилось безостановочно.

— Сэр, — в кабинет заглянула секретарь. Она, как и он, не спала всю ночь, но продолжала выглядеть всё также строго и неприступно. И лишь по морщинкам в уголках глаз можно было догадаться, что женщина дико устала. — Генерал Лоусон на проводе.

Не взять трубку от командующего силами на месте всего этого… «пожара» Нотт не мог.

— Привет, Ричард, это Джон Нотт. Скажи мне что-нибудь приятное.

Лоусон хмыкнул, а глухим и надтреснутым голосом не спеша проговорил: словно он говорил из-под завала.

— Мы удерживаем Лисберн, отбили уже четыре атаки. Держим аэропорт Белфаста, порт и южную часть, а также значительный кусок востока, со стороны Голивуда. Плюс собрали почти полсотни мелких подразделений с севера, серьезно усилившись. Тридцать девятая на юге тоже ещё пытается сражаться… Правда, судя по всему, им недолго осталось.

— И всё? Всё настолько плохо?

— Джон… — Лоусон тяжело вздохнул. — У нас тут война. Полномасштабная. И мы ее проигрываем. Это уже не бандиты-любители, а армия, которая воюет по всем правилам. У них минометы, управление, снайперы, ПВО. У них самодельная, но бронетехника… Хотя после захвата «Стирлинга» у них теперь есть и не самодельная тоже. Они бьют по командным пунктам, по узлам связи, перерезали дороги. У меня два десятка мертвых командиров из командующих бригадами, их заместителей и батальонных офицеров. У меня половина гарнизонов уже потеряна, оставшиеся в осаде. И мы не можем эвакуировать раненых. Счет убитых уже идёт на тысячи — и это в оптимистичном варианте… Восьмая пехотная бригада всё, тридцать девятая — пока была связь — докладывала, что несет тяжелые потери. Третья, в Белфасте, тоже…

Нотт резко выдохнул… они еще не пережили катастрофу Сан-Карлоса, чтобы теперь получить вот такое здесь, дома…

— Что еще?

— Полиция… полиция массово переходит на их сторону. Минимум четырнадцать участков просто перекинулись.

— Что у них за бронетехника?

— Бульдозеры, которые они кустарно бронировали. Очень и очень непростая штука: пулеметы их не берут совершенно. И у них их не один, и не два.

— Ричард… — начал было говорить Нотт, но слова застряли в горле. Что он мог приказать? Сражаться до последнего солдата? Да, наверное, но…

— Они готовились, Джон, — тихо сказал Лоусон. — Они ждали своего часа, ждали повода. И мы сами им его подарили. Резня в Дерри… Она стала последней каплей. Теперь для них это священная война. А для наших солдат…

Генерал не договорил, но и без того было понятно, что ничего хорошего королевские солдаты сейчас не испытывали.

— Держись, Ричард. Тонкая красная линия гнется, но не ломается. Мы что-нибудь придумаем. Постараюсь прислать тебе из Шотландии помощь…

Полтора часа спустя, в Шотландии, неизвестные сбили вертолет «Чинук», с пятьюдесятью солдатами на борту…

Бульдозер Марвина Химейера, «Killdozer». По похожему проекту ирландские повстанцы сделали собственные

Глава 8

У утру двадцать девятого мая, через 36 часов после начала Восстания, Временная ИРА контролировала почти всю территорию Северной Ирландии и ситуация для англичан начала приобретать характер уже окончательной катастрофы. Но и это был не конец сыпящихся на правительство Тэтчер неприятностей.

Шейн о'Брайен, свежевыбритый и причесанный, всё поправлял на себе костюм. Как так вышло, что именно его Совет решил сделать «лицом» Восстания, он не очень понимал. Подозревал, правда, всё тех же «ливийцев», но доказательств у него на этот счет не присутствовало. Ну и кроме того, остальные командиры сильно подозревали, что тот, кто себя выведет на свет таким вот образом, станет мишенью МИ-6 на следующие годы и, скорее всего, долго не проживет.

Прямо сейчас Шейн был в студии местного телевидения — здание небольшая штурмовая группа взяла ещё в первые часы Восстания. И сейчас неподалёку уже было развернуто аж три расчета с «Блоупайпами», несколько пулеметов и три десятка автоматчиков — и это не считая полусотни вооруженных свежемобилизованных добровольцев. Всё ради того, чтобы он спокойно записал обращение.

Присутствовавший в здании вместе с оператором репортер CNN разве что не ронял слюни. Ведь ему доведется поприсутствовать при реально историческом событии — и он уже предвкушал, что это будет значить для его карьеры…

— Готов, Шейн? — студийного техника о'Брайен неожиданно узнал. Им оказался Уильям Макгрегор, его одноклассник. Жили на соседних улицах и, как ни странно, именно с ним когда-то Шейн подрался из-за Эми…

— Готов, Билли, — Шейн протянул старому знакомому руку. — Сколько лет назад мы последний раз виделись?

— Слишком много, — бородатый мужчина, выглядевший гораздо старше ровесника, грустно улыбнулся и покачал головой. — В этих местах столько не живут. Но я рад, что встретились именно при таких обстоятельствах. И, как бы всё не закончилось, горжусь, что знаю тебя.

В этот момент издалека донесся звук взрыва, и с потолка посыпалась пыль: вероятно, бойцы ИРА в очередной раз применили брандер: первый раз за последние несколько часов. Видимо, на одной из последних точек сопротивления британцев в Белфасте что-то вывело кого-то из командования «на местах» из себя.

Шейн вернулся к столу, где лежала пара листков бумаги и, пока за спиной разворачивали и крепили флаги ИРА и Ирландии, ещё раз пробежался глазами по тексту.

Снова вспомнилась его первая — и единственная — любовь.

«Это для тебя, Эми. Нет, так-то для всех нас, но сначала — для тебя. Надеюсь, ты гордишься там мной», — грустно подумал Шейн.

Поправил галстук. Хотелось стащить эту удавку с шеи, но этого делать было никак нельзя. Они больше не террористы. Они больше не партизаны. Не повстанцы. Нет. Сегодня — сейчас — всё изменится.

Наконец, Макгрегор поднял руку с пятью пальцами. Сердце у вчерашнего сборщика и рекрутера, а сегодня — лидера Восстания — застучало сильнее. Вспотела спина. Внешне, впрочем, этого было никак не заметить.

Сиэнэновский журналист прекратил что-то бесконечно наговаривать в камеру своему оператору и отошел в сторону.

— Пять! — Макгрегор стал загибать пальцы. — Четыре! Три! Два!

О'Брайен глубоко вздохнул. Он вдруг перестал видеть видеокамеру. Вместо её стеклянного глаза он видел миллионы зрителей по всему миру. Он видел лицо Тэтчер в Лондоне. Он видел своих предков, умерших от голода в канавах или сгинувших в тюрьмах. Он видел тела в Дерри, разбросанные по мостовой неделей ранее. Он видел лица молодых парней, отдавших сегодня свои жизни за свободу родной страны.

— Один!

И Шейн начал говорить.

Шейн о'Брайен в студии

* * *

Вещание началось с десяти секунд мертвой тишины, с заставкой в виде ирландского триколора и эмблемы Временной ИРА. Затем в кадре появился он.

Шейн О'Брайен не был похож на карикатурного бородатого террориста из британских газет. Он вообще выглядел, скорее, симпатичным бизнесменом средней руки, чем боевиком. Мужчина лет сорока, брутальный, в строгом костюме, с гладко выбритым лицом, на котором выделялись серьезные серые глаза. Он сидел за простым столом ведущего программы новостей BBC North Ireland, и на вид казался спокойным. Его руки лежали перед ним. Никаких масок, никакого оружия — только пара листков бумаги и стакан воды.

Говорил он выдержанным, без истеричных нот голосом, на чистом английском. Присутствовал лишь легкий, почти академический ирландский акцент, намекающий на происхождение.

— Народы мира! Граждане Ирландии! Братья и сестры! — его голос, низкий и твердый, нарушил тишину. Он не кричал. Он говорил с леденящей уверенностью. — Меня зовут Шейн О'Брайен, и я обращаюсь к вам от имени Временной Ирландской Республиканской Армии, Совета командиров Восстания и всего народа Северной Ирландии.

Сделав секундную паузу, словно давая людям осознать происходящее, он продолжил:

— Тридцать шесть часов назад народ Северной Ирландии поднялся с колен, чтобы сбросить оковы многовековой британской оккупации. Долгие годы мы говорили: «Tiocfaidh ár lá», «наш день придёт». Что ж, он, наконец, пришёл.

Я официально заявляю, что на данный момент республиканские силы установили полный военный и административный контроль над большей части территории Ольстера. Британская военная машина, десятилетиями терроризировавшая наше население, разгромлена и отброшена в несколько изолированных анклавов, которым осталось недолго. Потери оккупантов катастрофичны. Их воля к сопротивлению сломлена.

Короткие рубленые фразы, выбрасываемые о'Брайеном в воздух, действовали на людей в студии. Макгрегор вдруг осознал, что задерживает дыхание.

— Мы — не варвары, какими нас пытается представить лондонская пропаганда. Мы цивилизованная нация, борющаяся за свою свободу. Так, в ходе боевых действий в наш плен попало четыреста семь британских солдат и офицеров. Заявляю ответственно и официально: со всеми ними обращаются в строгом соответствии с Женевской конвенцией о содержании военнопленных. Им предоставлена медицинская помощь, пища и вода. Мы готовы предоставить к ним доступ Международному комитету Красного Креста.

Шейн снова сделал паузу, а затем резко добавил:

— Замечу, этого никогда не делали и не делают оккупационные британские власти в отношении ирландских политзаключенных, которых они пытают, унижают и содержат в условиях, противных человеческому достоинству. Но лицемерию и жестокости британского правительства пришел конец.

От имени народа Северной Ирландии я торжественно провозглашаю создание Временного правительства Свободной Северной Ирландии. Его первоочередной целью будет организация и проведение в кратчайшие технически возможные сроки свободного и справедливого референдума о независимости и воссоединении с Ирландской Республикой. Второй его целью будет сохранение порядка на улицах и обеспечение функционирования государственных,социальных и иных служб.

О'Брайен снова замолчал, и теперь в его глазах появилась не только твердость, но и неожиданная теплота.

— Мы обращаемся к нашему протестантскому сообществу, к нашим согражданам-юнионистам. Ваши права, ваша вера, ваша собственность и ваша безопасность будут неприкосновенны под защитой нового правительства. Мы предлагаем вам руку дружбы и диалога. Мы хотим строить новое, общее будущее, где ирландец-католик и ирландец-протестант будут иметь равные права и возможности, где закон будет един для всех, а не служить инструментом дискриминации, как это было столетиями при британском правлении. Не верьте лондонской пропаганде, сеющей рознь. Наша борьба — не против вас. Она — против оккупации.

Тон его вновь сменился на жесткий, обвинительный.

— «Кровавое воскресенье» в Дерри десять лет назад. Ни одного осужденного. «Белфастская яма» два года назад. Ни одного осужденного. «Кровавый понедельник» — неделю назад. Ни одного арестованного.

Становится очевидно, что это не случайные трагедии, а закономерные проявления политики британского государства, которое всегда считало ирландцев людьми второго сорта, а Северную Ирландию — своей колониальной собственностью. Они неспособны к диалогу. Они понимают только язык силы. И мы, наконец, заговорили на этом языке, чтобы нас услышали, ибо ненасильственное сопротивление привело лишь к очередным смертям невинных ирландцев.

О'Брайен отложил бумагу. Теперь он говорил без подсказок, от сердца, и его слова обрели страшную, историческую глубину.

— Они называют нас террористами. Но что есть настоящий террор? Террор — это когда твою страну сознательно морят голодом, вывозя продовольствие под охраной солдат. Террор — это когда через полтора века после Голодомора население острова всё еще вдвое меньше, чем было до него, из-за политики геноцида и вынужденной эмиграции.

Оккупанты пытались убить наше будущее. Они опустошили наши земли. И теперь, когда мы поднимаемся, чтобы потребовать свое назад, они пытаются называть нас преступниками? Нет. Мы — наследники тех, кто выжил. И наше право на самоопределение неоспоримо.

Это право закреплено в Уставе Организации Объединенных Наций, в первой статье, а также в резолюции Генеральной Ассамблеи ООН тысяча пятьсот четырнадцать, провозглашающей необходимость полной деколонизации. Северная Ирландия — последняя колония в Западной Европе. И мы требуем свободы ровно в соответствии с обозначенными принципами ООН.

— И потому, — его голос зазвучал громче, — Временное правительство Свободной Северной Ирландии обращается к международному сообществу. Мы призываем постоянных членов Совета Безопасности ООН: Соединенные Штаты Америки, Союз Советских Социалистических Республик, Францию, Китайскую Народную Республику. Мы призываем Индию, Федеративную Республику Германию, Германскую Демократическую Республику, Мексику, Колумбию, Бразилию, Социалистическую Федеративную Республику Югославию, Польшу, Австрию, Венгрию, Японию, Турцию, Швецию и Швейцарию…

Он четко, почти по слогам, произносил каждое название, словно пытаясь заставить эти страны прислушаться.

— … и любые другие желающие страны, направить своих наблюдателей на территорию свободной Северной Ирландии. Пришлите своих дипломатов, журналистов, представителей Красного Креста и Красного Полумесяца. Увидьте все своими глазами. Убедитесь, что это — честное и справедливое волеизъявление ирландского народа. Мы хотим, чтобы весь мир видел нашу правду.

Шейн сделал последнюю паузу, и его финальные слова прозвучали не как просьба, а как требование.

— И мы просим у международного сообщества защиты. Защиты от британского правительства, которое, как показали последние дни, является неадекватным, агрессивным и неспособным признавать и нести ответственность за свои действия.

Мы вырвали нашу свободу сами. Теперь мы просим мир помочь нам ее сохранить. И да поможет нам Бог. Erin go Bragh!

Оператор дал знак: «Снято». В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением аппаратуры. А потом ее разорвал оглушительный, ликующий рев с улицы, сопровождаемый ураганным автоматическим огнем.

* * *

— Это многие видели? — Маргарет Тэтчер всё еще умудрялась держать лицо, но давалось ей это с видимым трудом. Внутри у неё все буквально горело смесью похлеще напалма. Унижение. Ярость. Бессилие. Ненависть.

Обшитый панелями из темного дерева кабинет давил стенами. Казалось, что не хватает воздуха.

— Это показали на CNN, помимо местной теле и радиотрансляции. А теперь… теперь половина американских и европейских каналов крутят эту помесь обращения с декларацией примерно все время, — Уильям Уайтлоу, заместитель Тэтчер и заодно министр внутренних дел, пожал плечами. — Так что, думаю, немногие. Миллионов пятьдесят. Ну или семьдесят. Ну вряд ли больше сотни. Или двух. Пока.

Сарказм вырвался из уставшего чиновника не просто так — он прекрасно понимал, что их кабинету конец. В Парламенте и так слышались крики об отставке, а теперь… теперь там требуют крови.

— Джон, — Тэтчер повернула голову к министру обороны. — Как у них это получилось? Как?

— Всё очень просто, Маргарет, — Нотт пожал плечами. — Мы потеряли целую кучу элитных войск на Фолклендах. Это во-первых. Во-вторых, наша система не была заточена под настолько широкомасштабное восстание. Разведка и контр-разведка понесли два года назад слишком сильный урон из-за взрыва казарм в Голивуде, поэтому-то они и проспали концентрацию сил у ИРА.

В-третьих, те использовали парочку новинок. Самая главная: напичканные взрывчаткой грузовики, управляемые дистанционно. У нас просто нет противоядия, особенно учитывая тот факт, что ирландцы применили их массово и по всей территории. В результате мы потеряли просто адское количество блок-постов, наблюдательных башен и даже казарм в первые же полчаса. А ведь это были наши опорные точки. Мгновенно превратившиеся из безопасного места в братские могилы. Иногда потенциальные, иногда самые что ни на есть натуральные.

Нотт криво ухмыльнулся, потер уставшие глаза и продолжил:

— Кроме того, ирландцы массово же применили бронированные бульдозеры. Лоусону удалось парочку таких подбить… Если коротко, они взяли тяжелый бульдозер, и обвешали его кустарной броней — несколько толстых листов стали, между которыми бетон или стеклопластик. Даже крупнокалиберные пулеметы это не берут, а противотанковые гранатометы у нас имелись далеко не везде.

Ну и так далее. Масштаб огромный, массовый отстрел командиров, подавление узлов связи, организация кратного преимущества на отдельных участках… они впервые действовали на уровне крепких профи, а не воинствующих дилетантов — и мы просто-напросто развалились.

— Лоусон же докладывал ещё и о ракетных установках? Это могут быть русские?

— Это тоже кустарное изделие. Что-то типа советских ракет времен Второй Мировой. Чем-то лучше, чем-то хуже. Больше шума, чем толку.

— Последнего все-таки хватило, — хмуро прокомментировал Уайтлоу. — Хотя бы для того, чтобы протестантские силы не вылезали из своих кварталов. Никто не хочет получать сотню-другую-третью фугасно-зажигательных ракет себе на голову… Теперь лоялисты сидят тихо как мышки и не высовываются. Тем более после таких обещаний.

Уайтлоу кивнул в сторону выключенного телевизора.

— Что мы будем делать? — Джеймс Прайор, министр по делам Северной Ирландии явно волновался. Впрочем, понятно почему. — Очевидно, что никто не признает это «временное правительство»…

— Я бы не был так уверен, — Фрэнсис Пим, министр иностранных дел, выглядел безупречно. Костюм, бордовый галстук, белоснежная рубашка… Словно и не было недели бессонных ночей. — Американцы почему-то не торопятся нас поддерживать, а учитывая фигуру Эдварда Кеннеди…

— Кеннеди… — Тэтчер прикрыла глаза.

Ирландец из клана Кеннеди ныне выполнял работу вице-президента США в администрации Картера и очевидно нацеливался на следующих выборах побороться за пост президента. А если прикинуть количество американцев ирландского происхождения…

— Картер не откажется от своего главного союзника в НАТО из-за требований кучки каких-то бандитов, — Прайор явно не собирался соглашаться с коллегой.

— Картер — хромая утка, чудом выигравшая выборы у Рейгана. И ему нужно помогать Кеннеди, если демократы хотят оставить власть у себя, — Пим очень неплохо разбирался во внутренней кухне США. — Они пока едут на нескольких крупных успехах. Поддержка нас… права человека и вот это вот всё в риторике Картера-Кеннеди занимает очень весомую долю. Да их собственные избиратели сожрут с дерьмом, если нас будут поддерживать открыто. Поэтому как минимум морально нам надо быть готовыми к тому, что США нас открыто поддерживать не будут. И, с некоторой долей вероятности, и скрыто тоже.

— Я не думаю…

Десять минут спустя за окном ливанул дождь, а Маргарет Тэтчер все еще сидела в своем кресле, глядя в пустоту и уже давно перестав слушать своих коллег. Она больше не слышала их аргументов. Что она слышала, так это звон похоронного колокола по Британской империи. И этот звон доносился не с далеких островов в южной Атлантике, а с соседнего, всего в часе-другом полета, острова, который она всегда считала собственностью Британии. И у неё не имелось какого-то плана «Б». Никакого. Абсолютно.

Глава 9

Воздух в Овальном кабинете, святой святых американской власти, был наэлектризован, будто перед грозой — хотя утреннее Солнце взошедшее на безоблачном небе ярко освещало помещение через большие окна.

За столом «Резолют», помнящим, в том числе, обоих Рузвельтов, сидел президент Джеймс «Джимми» Картер, и его обычно доброжелательное лицо было серьезным и усталым. Перед ним, расположившись на диванах и креслах, расположились ключевые фигуры его второй администрации, чьи лица отражали весь спектр эмоций — от гневного возмущения до холодной расчетливой озабоченности.

Вице-президент Эдвард «Тэд» Кеннеди барабанил пальцами по колену, словно пытался удержать себя от того, чтобы вскочить и начать ходить по кабинету. Напротив него, откинувшись на стуле с видом холодного аналитика, сидел директор Центрального разведывательного управления, адмирал Стэнсфилд Тёрнер. На диване расположились госсекретарь Байден, сменивший на этом посту Сайруса Вэнса, и Уолтер Мондейл, сменивший кресло вице-президента на позицию советника по внешним и внутренним вопросам. Завершал композицию министр обороны Гарольд Браун, чьи очки блестели, отражая экран телевизора, где беззвучно крутились кадры вчерашнего выступления Шейна О'Брайена.

— Давайте, парни, начинайте, — голос Картера был сух и надтреснут. Последняя неделька выдалась, прямо сказать, так себе.

— Чего тут начинать, — Кеннеди вскинулся на стуле. — Ты видел что творится в Бостоне и Чикаго? На улицах сотни тысяч людей! В Нью-Йорке, Филадельфии и целой куче городов поменьше ситуация не так, чтобы сильно отличалась. Кто рискнет сказать всей этой толпе, что мы должны поддержать правительство этой тупорылой железной суки? Давайте угадаем с двух раз, что будет тогда с нашими рейтингами и результатами на ближайших выборах?

Байден, сидевший с нахмуренным лбом, покачал головой.

— Тэд, я понимаю твои чувства, понимаю настроения в Бостоне и Чикаго. Но мы не можем рубить с плеча. Мы — не судьи. Британия — наш главный союзник по НАТО. Она, черт возьми, постоянный член совета Безопасности в ООН!

Он поднял руку, не давая Кеннеди себя перебить:

— Да, наш стратегический партнер переживает худший кризис со времен Суэца, если не войны с нацистами. И да, они облажались. Облажались по полной программе. Но мы не можем просто взять и бросить их под автобус! Хотя бы потому, что это ударит по нам же!

— Этот «главный союзник» только что потерял весь свой флот в битве с третьесортной страной. — парировал Кеннеди. — А потом меньше чем за двое суток умудрился просрать «собственную» территорию повстанцам. И это я не оцениваю происходящее в их экономике! Которая, мать её, похоже решила, что самое время уйти в пике!

Картер откашлялся, прекращая спор.

— Хватит. Мы здесь для анализа, а не для перепалки. Давайте всё же ближе к фактологии. Гарольд? — он повернулся к министру обороны.

Тот кивнул и, сняв и крутя в руках очки, ответил:

— Господин президент, разведка в целом подтверждает заявления этого… О'Брайена. По данным спутниковой съемки и перехватов, а также агентурной, насколько это возможно, работы, ИРА установила эффективный контроль над девяноста — девяноста пятью процентами территорий Северной Ирландии. Британские силы контролируют лишь несколько укрепрайонов и последний порт, в Белфасте. Но все они в осаде.

— А пленные?

— Судя по всему, и эти цифры соответствуют действительности. Мы зафиксировали соответствующие радиопереговоры и есть некоторые косвенные данные.

В комнате повисло тягостное молчание. Число «407» потрясало… целый батальон. Когда такое бывало последний раз? Во время Второй Мировой?

— Есть кое-что похуже, — мрачно добавил директор ЦРУ Стэнсфилд Тернер. — Прям вот максимально дерьмовые вести. Наши источники в Белфасте сообщают, что вчера, в ходе зачистки территории, боевики ИРА обнаружили еще одно массовое захоронение в Лондондерри. По предварительным оценкам, там не менее ста пятидесяти тел. Возможно, больше. И есть тела подростков… Если… Хотя точнее сказать «когда» эта информация станет достоянием общественности… — Тернер выразительно посмотрел на Кеннеди, — последствия будут катастрофическими, сами понимаете. Ярость в Штатах и в самой Ирландии будет такой, что никакие доводы разума не сработают.

Мондейл простонал. Байден замер неподвижной статуей. Картер прикрыл глаза, обхватив голову руками и наклонившись над столом.

— Господи прости, какие же они идиоты, — президенту хотелось материться. — Ну как, как можно так обделаться? Ну просто вот как⁈

— Ещё и публично, — добавил Мондейл с дивана.

— Что там Тэтчер? — спросил Картер, обращаясь ко всем, так и не открывая глаза. — Какие у нее варианты?

Байден поправил галстук и тяжело вздохнул.

— По нашим каналам… в общем, в Вестминстере уверены, что ее правительство падет. Возможно, сегодня, возможно, завтра, это ещё не понятно. Но почти наверняка — до конца недели. Консерваторы в абсолютной панике. Партия её сожрет, чтобы спасти — попытаться — себя… Там лейбористы требуют создания правительства национального единства и вообще крови. Так что в ближайшее время премьером, скорее всего, станет кто-то из «голубей»: Хезлтайн, может Уайтлоу. Они будут искать пути к деэскалации. Возможно, даже на переговоры с этим «временным правительством» пойдут.

Картер потер лоб. Еще не было полудня, а он чувствовал себя так, словно не спал трое суток… возможно, из-за того, что чувствовал груз невероятного решения. Ведь на одной чаше весов был верный союзник, пусть и скомпрометированный, пусть и проигравший. На другой — моральный долг, яростное внутреннее лобби и холодный расчет: Британия после этого кризиса уже никогда не будет прежней. Цена поддержки тонущего корабля могла оказаться для Демократической партии слишком высокой. Или даже для США в целом, а не только для демократов.

Что ж, простые люди не становятся президентами Соединенных Штатов Америки, так что он всё же наметил путь, по которому они пойдут, так что через несколько минут, когда он открыл глаза и выпрямился в своем кресле, взгляд его был уже ясным и решительным.

— Хорошо. Очевидно, что Британия уже проиграла эту войну. Наше вмешательство на ее стороне станет политическим самоубийством и моральной катастрофой, на которой отдельно и с огромным удовольствием потопчутся Советы. Но, с другой стороны, мы не можем и признать это временное правительство. Это будет преждевременно и только лишь подольет масла в огонь.

Все замерли, ожидая вердикта.

— Так что вот какой будет наша позиция, — Картер весь подобрался. — Первое: мы публично поддерживаем идею немедленного направления международных наблюдателей в Ольстер. Под эгидой ООН. Надавим на Лондон, чтобы они их пропустили. Громко говорим, что наш главный приоритет — защитить гражданских и пленных, прекратить кровопролитие.

Кеннеди кивал, Байден делал какие-то пометки в возникшем у него в руке блокнотике.

— Второе: мы за кулисами — понятно, Джо? — даем осознать новому лондонскому руководству, когда оно появится, что любые попытки силовой реставрации контроля без политического урегулирования приведут к нашему сильному неудовольствию. Мы не позволим им устроить новую резню. Тут и так ещё разбираться с этой херней в Лондондерри…

Залпом ополовинив стакан, Картер продолжил:

— Третье: мы неофициально даем понять О'Брайену и его людям, через нейтральные каналы, что мы видим их. Что их шаг к легитимности замечен. Что если они продолжат соблюдать права пленных и договоренности, это откроет им политические двери. В будущем. Уолтер, — президент пристально посмотрел на советника, — это будет на тебе.

Мондейл прекрасно понимал, что ему предстоит поработать «неофициальным» дипломат и коротко кивнул.

— И четвертое: мы готовим резолюцию на Генеральной Ассамблее ООН с требованием прекращения огня и начала переговоров о будущем статусе региона на основе права на самоопределение. Мы не признаем независимость, но мы признаем право на ее обсуждение.

— Но… — Байден было начал возражать, но Картер покачал головой, не дав ему продолжить.

— Если эту резолюцию не подготовим мы, её подготовят Советы. И не удивлюсь, если протащат. А Британия, после развязанной ими бойни в самой Ирландии и всей этой ядерной истории не в том авторитете, чтобы резолюция проехала мимо…

— Гхм, — на последнюю фразу директор ЦРУ всем своим видом показал, что ему есть, что сказать.

— Давай, Стэн, — кивком Картер передал ему слово. — Чего?

— Господин президент, — начал Тернер, нарочито сухим и бесстрастным, как докладная записка, голосом. — Пока мы обсуждали ирландский кризис, аналитики из Лэнгли и Пентагона завершили предварительный анализ данных по Фолклендскому инциденту. Выводы… тревожные и крайне запутанные.

Все взгляды снова обратились к нему. Картер наклонился вперед, сцепив руки.

— Продолжай…

— Спутниковые снимки, характер сейсмической и гидроакустической сигнатур, а также картина радиоактивных осадков однозначно указывают на два подводных ядерных взрыва. Мощность, как мы и предполагали изначально, приблизительно шесть и двадцать восемь килотонн. Это не было наземным или воздушным взрывом. Вероятнее всего сработали устройства, установленные на дне залива Сан-Карлос в районе одноименного поселения и на выходе из самого залива.

Тёрнер сделал паузу, а потом, ослабив галстук, добавил:

— Также подтверждено: британская оперативная группа имела на борту ядерные глубинные бомбы. Это установленный факт. Теоретически они могли быть использованы для подобного… однако…

— Однако это полнейший бред, — подхватил эстафету министр обороны Гарольд Браун, вновь снимая очки и потирая переносицу. — Во-первых, тактика применения идиотская. Бомбить мелководье, когда идет собственная высадка? Это самоубийство — мне это в лицо сказали человек пять из флотских. Во-вторых, мощность не сходится. Их бомбы — это десять килотонн. У нас же взрывы на шесть и двадцать восемь килотонн. И как ядерщик, знакомый с их конструкцией, утверждаю, что таких мощностей у британских боеприпасов быть не может, даже при нештатном срабатывании. Ну или какое-то просто невероятное стечение обстоятельств… Так что это не их оружие с вероятностью процентов так в девяносто девять. С половиной.

— Чьё тогда? — резко спросил Кеннеди. — Русские? Китайцы?

— Вот здесь начинается самое странное, — Тёрнер развел руками. — Наши источники в Буэнос-Айресе, предоставили обрывки информации, которая не сходится с официальной линией хунты. Так, незадолго до взрывов пропало без вести целое подразделение боевых пловцов — элитное, подчинявшееся лично адмиралу Анайе. Их так и не нашли. А ещё через два дня полиция обнаружила в квартире — его собственной — офицера-связиста, из подводного командования. Выстрел в затылок. И наш источник в полиции утверждает, что в квартире имелись документы, которые изъяли как «не имеющие отношения к делу» люди из SIDE.

— Аргентинская разведка? — Мондейл растерянно посмотрел на директора ЦРУ. — Вы хотите сказать, что это сделали аргентинцы?

— У них нет ядерного оружия! — Байден тоже непонимающе переводил взгляд с Тёрнера на Брауна и обратно.

— У них нет, — согласился Тернер. — Но мы точно знаем, что у ЮАР есть ядерная программа и что у Аргентины с ЮАР — самые тесные связи, в том числе и военные. А ещё мы точно знаем, что адмирал Анайя, главный «ястреб», фанатично предан идее победы любой ценой. А буры в ЮАР просто «обожают» англичан после кидка Родезии… А ещё помните, пару лет назад там вокруг ядерной программы были какие-то шевеления? Мы ещё не сумели выяснить, что конкретно произошло, но активность была и довольно высокая…

— Получается… Ваша теория выглядит следующим образом, — Картер наклонился вперед. — В страхе, что не сможет остановить британский флот конвенционально, Анайя достал у буров — причем сильно заранее — два устройства, которые его боевые пловцы тайно установили на дне. А потом, когда британцы вошли в залив, они их подорвали… И, чтобы замять дело, хунта заранее заметает следы, используя «эскадроны смерти». И убийство связиста, который, возможно, что-то знал или был курьером — часть этой зачистки.

— Да, господин президент, — кивнул Тёрнер. — У нас с министром Брауном именно такая версия.

Озвученный министр тоже закивал, обозначая своё согласие и добавил:

— Единственно, что пока непонятно, так это как они угадали место высадки, потому как сами британцы до последнего определялись и лишь… — внезапная догадка озарила лицо Брауна. — Мины же! Аргентинцы заминировали удобные бухты, британцы про мины знали… Получается, Сан-Карлос был оставлен как приманка!

В комнате повисло ошеломленное молчание. Версия выглядела… удивительно логичной. Она объясняла и мощность взрывов, и их характер, и последующее поведение аргентинцев.

— Боже правый… — прошептал Кеннеди. — Если это правда… это меняет всё.

— Нет, Эдвард, — мрачно покачал головой Байден. — Это не меняет ничего. Абсолютно.

Все посмотрели на молодого политика.

— Пояснишь, Джо? — потребовал Картер.

— Даже если у нас были бы стопроцентные доказательства, что это сделал Анайя, мы не можем ничего предъявить Аргентине, — отчеканил госсекретарь. — По целой куче причин. Первое: публичное обвинение сразу будет воспринято во всем мире, и особенно в Латинской Америке, как попытка обелить Британию. Мол, «смотрите, плохие парни — аргентинцы, а не англичане!». Это вызовет такую волну антиамериканских настроений от Мексики до Огненной Земли, что мы на десятилетия похороним все свои интересы в регионе. «Большой брат» снова покрывает «старых колонизаторов».

— Второе и главное, — подключился вдруг Мондейл. — Если мы начнем давить на Аргентину санкциями или угрозами, мы одним махом бросим ее в объятия Советского Союза. У них колоссальные ресурсы: мясо, зерно. СССР с руками оторвет дешевые поставки продовольствия, а заодно получит плацдарм в Южной Америке. Да хоть кусок тех же Фолклендов под ВМБ вытребует… Мы так сами создадим себе вторую Кубу, только в десять раз больше и сытнее. В Кремле нам поаплодируют с большим удовольствием.

Картеру хотелось материться: ведь он оказался в ситуации, где правда — причем, казалось бы, в пользу союзника! — оказывалась не просто неудобной, а стратегически опасной.

— То есть вы предлагаете… молчать? — Кеннеди был удивлен. — Сквозь пальцы смотреть на применение ядерного оружия?

— Мы предлагаем действовать крайне осторожно, — поправил его Мондейл. — Мы аккуратно, опять же, за кулисами, дадим понять аргентинскому руководству, что мы в курсе. В обмен на их молчание и сотрудничество мы гарантируем, что эта версия никогда не станет официальной.

— Шантаж? — понимающе усмехнулся вице-президент.

— Это реальная политика, Тэд, — устало сказал Картер. — Выглядит так, что расплата за правду будет слишком высока. Интересы национальной безопасности США требуют от нас поступиться моральным удовлетворением. Мы не можем позволить себе еще одного врага и еще одного советского сателлита у наших берегов. Тем более врага, только что растоптавшего одно из самых сильных государств планеты, из-за чего авторитет Галтьери и Ко сейчас просто на пике…

Он посмотрел на собравшихся.

— Версия о том, что это сделала Британия, пусть и ложная, сейчас является… наиболее стабилизирующей. Она уже принята мировым сообществом. Менять этот нарратив — значит сеять еще больший хаос. Наша позиция остается прежней: мы осуждаем применение ядерного оружия, призываем к миру… и сосредотачиваемся на урегулировании в Северной Ирландии. Происхождение взрывов оставляем на усмотрение историков.

Картер только что принял одно из самых тяжелых решений в своей карьере, вынося окончательный приговор Соединенному Королевству. В досье ЦРУ эта правда будет жить под неснимаемым грифом «Совершенно секретно», а для мира навсегда останется еще одной мрачной тайной британского заката…

— Стэн, — президент посмотрел на директора ЦРУ. — Но пусть твои ребята покопаются и побольше выяснят. А то теории — это, конечно, хорошо, но…

— Сделаем, — коротко кивнул Тёрнер. Он и так не собирался оставлять произошедшее без максимального внимания… Надо было только найти кого-нибудь из хороших специалистов по Южной Америке, кто не обделается…

В этот момент тихо открылась дверь. Личный секретарь Картера прошептал ему на ухо несколько слов. Картер побледнел, а затем кивнул.

— Господа, только что поступило два сообщения. Во-первых, менее, чем полчаса назад, Маргарет Тэтчер подала королеве прошение об отставке всего кабинета министров. Её правительство пало.

В Овальном кабинете воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Эпоха закончилась.

— А второе?

— ТАСС только что сообщил, что Брежнев скончался.

Эдвард Кеннеди

Глава 10

Вечер 30-го мая 1982 года Пабло проводил на своей вилле в Медельине. Очень хотелось домой, в поместье Napolese, но на ночь глядя решил туда не лететь и, тем более, не ехать. В конце концов, и здесь тоже хорошо.

После вечерней тренировки и душа, Пабло решил немного поработать с документами — вал бумаг регулярно достигал многобалльных значений, если мерить морской терминологией. И, после часа упорной работы, одетый в свободные шорты и легкую рубашку из натурального шёлка, он завалился в кабинете на диван, решив перекусить и посмотреть телевизор — это помогало отвлечься.

Включил собственный телеканал, где как раз начинались вечерние новости. Забрасывая в рот виноград, Пабло с просто оргазмическим удовольствием выслушал репортаж про успехи восстания ирландцев. Ещё разок посмотрел обращение о'Брайена и внутренне ему поаплодировал. Далеко пойдет мужчина… А когда объявили об отставке правительства Тэтчер, еле-еле удержался, чтобы не издать победный клич.

В эту секунду он почувствовал себя всемогущим. Ведь ему потребовалось всего пара лет и меньше миллиарда долларов, чтобы фактически развалить одно из самых сильных государств на планете. Он ведь, по большому счету, никто. Он — преступник, пусть даже и крупный, и в своём деле один из лучших, если не лучший. Но на другой чаше весов Британия! Соединенное, мать его, Королевство! Шестое место по размеру ВВП по ППС на 1982-й год (если не считать СССР. С ним — седьмое, по официальным данным). Государство с ядерным оружием, постоянный член Совета Безопасности ООН!

И вот в их поединке, пусть и заочном, Эскобар выиграл с разгромным счетом. Два, мать их, ноль!

А ещё именно его влияние (ведь кроме этого фактически ничего не изменилось) помогло Картеру выиграть свои вторые выборы и теперь Рейганомика откладывается. А ещё он спас генерала Омара Торрихоса, фактически возглавляющего Панаму. Мануэль Норьега скончался — отравление, хе-хе, свинцом — а сам Пабло нынче большой человек в маленьком государстве на перешейке между Южной и Северной Америками. Правда, здесь себя Пабло не обманывал: рано или поздно ЦРУ до генерала доберётся.

Другое дело, что теперь — спасибо Фолклендам (или теперь уе время привыкать в названию Мальвины?) и Ирландскому Восстанию — ЦРУ ещё долго будет не до своего заднего двора. А значит, он для себя и Колумбии выиграл самое драгоценное, что только может быть — время. Несколько лет, наверняка, США будет настолько отвлечено своей борьбой с Союзом и нестабильностью в Европе, что про дела Пабло тут в сторонке никто и думать не будет. Уж точно заметные ресурсы выделять не будут.

И всё это время Пабло будет строить здесь свою империю. Здесь — это в Колумбии, Венесуэле, Эквадоре и Панаме. И к моменту, когда американцы соизволят обратить, наконец, пристальное внимание на своё южное подбрюшье… что ж, тогда у них тут уже совсем не останется союзников. Наверное.

Ведущий в телевизоре всё это время продолжал бормотать, совершенно не отвлекая Пабло от его размышлений, работая всего лишь безобидным фоном. Так что Эскобар даже не сразу осознал, что услышал — потребовалось секунд десять наверное.

— Стоп, что? — рука сама потянулась к пульту, сделать погромче.

— … и сейчас, конечно же, все гадают, кто именно выиграет подковерную борьбу за место Генерального Секретаря. Некоторые дают хорошие шансы Андрею Громыко, хотя, конечно, и главу КГБ Юрия Андропова точно не стоит списывать со счетов. Так или иначе, смерть Леонида Брежнева, вносит дополнительный элемент нестабильности в и без того довольно хаотичный политический мир нашей планеты…

— Брежнев умер? То есть как? Что?

Мысли разбегались испуганными тараканами. Ведь Брежнев точно дотянул до конца года! Точную дату не помнил ни сам Эскобар, ни русская часть его души — но он помнил, что его смерть случилась под конец года: толи в ноябре, толи в декабре.

А сейчас 30-е мая!

Пабло Эскобар не знал, что когда старику доложили про ядерный удар по британскому флоту, и без того высокое давление взяло новые рекорды — и организовало обширный геморрагический инсульт.

Советские врачи честно бились за жизнь дорогого Леонида Ильича, хотя очень быстро стало понятно, что это всё и что впавший в кому генсек скорее всего из неё уже не выйдет. И так и произошло: изношенный организм сдался, остановилось сердце. Врачам трижды удалось его перезапускать, но, в конце концов, реанимационные мероприятия пришлось прекратить. На 76-ом году жизни Брежнев скончался.

Естественно, что всё время, пока он находился в коме, в советской верхушке шли активные торги и борьба за власть. Как и в известной Эскобару реальности её выиграл Юрий Андропов — тот факт, что ему пришлось занимать фактически главный пост в СССР на полгода раньше, никак на исход этой борьбы повлиять не смог.

Пабло, конечно, понимал, что его действия меняют мир. Но теперь, когда он вдруг понял, что руководитель по большому счету почти никак с его действиями не связанной страны умер аж на полгода раньше, пришло и понимание той простой истины, что всё его знание о будущем теперь исключительно умозрительное. Слишком сильно он всё поменял за какие-то три года, чтобы всерьёз рассчитывать на то, что хоть какие-то вещи останутся неизменными.

Картер, Тэтчер и Британия, теперь вот Брежнев… Дух захватывало, и голова шла кругом.

— А ничего себе я выдал, — двадцатилетний «Маккалан» обжег горло, оставив приятное послевкусие. Пабло помотал головой. Он практически не пил и стограммовый шот чуть ударил в голову.

Чувство всемогущества так никуда и не ушло, разве что свернулось где-то в глубине души. Эдакое понимание, «вон как я могу».

— Хотя это и вредно, но порой, как преступнику, можно, — хмыкнул он своему отражению в висящем на стене небольшому зеркалу. — Надо отметить… Хм.

Пришло понимание, что он, заваленный делами и «делами», последнее время стал совсем редко видеться с Линой. А это нехорошо.

— Хесус, — верный телохранитель возник из-за двери почти мгновенно.

— Мы едем в город, организуй ребят.

После того нападения больше себе вольностей Эскобар не позволял. Все по взрослому: три идентичных бронированных «Носорога», три машины сопровождения, две-три скаут-группы. Плюс тревожные группы по городу. Президент так не перемещался по Колумбии, как это делал Пабло.

Это, конечно, немного печалило — порой хотелось завалиться в клуб «по-старинке» — но безопасность есть безопасность.

Даже если ты едешь к любовнице в гости. Или, пожалуй, «тем более».

* * *

Вечерний Медельин тонул в привычной для этого часа дымке, смеси влаги и выхлопных газов, подсвеченной мириадами огней, спускавшихся по склонам гор, словно опрокинутое звездное небо. В не самой роскошной, но более чем уютной квартире Лины Варгас, подаренной ей Пабло на одном из верхних этажей нового здания в хорошем районе, царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов и редким гулом пролетающих где-то автомобилей. Воздух был напоен ароматом свежесваренного кофе — её очередной попыткой вернуться к нормальности, к ритуалам, существовавшим до того дня.

Лина стояла перед большим зеркалом в спальне, закутанная в мягкий бархатный халат глубокого винного цвета. Она только что вышла из ванной, где всё ещё клубился пар, проникая через распахнутую дверь в комнату. В полумраке её отражение казалось размытым, нечетким, будто бы сама реальность вокруг нее была не уверена в своей стабильности.

Девушка медленно, словно с опаской, развязала пояс халата и позволила ткани соскользнуть с плеч, упав мягкой волной вокруг талии. Прохлада, тянущаяся с террасы, коснулась ее кожи и заставила вздрогнуть. Хотя, если бы она призналась себе честно, настоящей причиной была вовсе не температура воздуха.

Ее взгляд наконец упал туда, куда она терпеть не могла смотреть вот уже полтора года. На живот. На шрам.

Он был чудовищен. Длинный, багрово-розовый и, казалось, все еще немного припухший рубец, начинавшийся чуть ниже и правее солнечного сплетения и уходивший глубоко вниз, со смещением к лобку, где терялся за всё еще надетым халатом. Пуля, выпущенная в панике сикарио из Кали, оставила после себя не просто дыру в теле, а настоящий каньон на ее самоощущении, на ее представлении о себе как о женщине.

Да, врачи спасли тогда Лине жизнь, вытащив её из тёмного тоннеля с мерцающим белым светом. Вот только они не смогли спасти гладкость ее кожи, ее прежнюю беззаботность и её самооценку. И каждый раз, когда она смотрела на это напоминание о произошедшем, ее охватывала волна тошноты и леденящего стыда, а сердце начинало стучать как бешеное. Порой темнело в глазах. Она знала, что эти воспоминания вредны. Каждое из них: о свисте пуль и криках, о липкой теплой крови, пропитавшей ее блузку, о дикой боли, о страхе в глазах Пабло, когда он держал ее за руку, пока машина мчалась в клинику… Знала, но не могла их прогнать.

Она провела кончиками пальцев по неровной поверхности шрама. Кожа была нечувствительной, онемевшей, странно чужой. Врач говорил, что скорее всего это пройдет. Чувствительность может вернуться, а может и нет. И пока это был просто кусок плоти, свидетель предательства ее собственного тела.

— Уродливая, — прошептала она своему отражению. — Разрушенная.

Она услышала, как в прихожей проворачивается замок во входной двери. На секунду накатил страх, но потом разум вспомнил про охрану внизу, про то, что на этаж так просто не попасть, и про то, что у неё есть пистолет, которым она отлично умеет пользоваться.

Дверь в квартиру распахнулся и до Варгас донеслись шаги: тяжелые, уверенные, знакомые до каждой вибрации. Пабло.

Он вошел в спальню без стука, как хозяин, каковым, в каком-то смысле, и был. Одетый в темные брюки и простую белую рубашку с расстегнутым воротом, он выглядел бодро и самодовольно, хотя на часах было уже почти двенадцать.

Взгляд его темных глаз мгновенно нашел ее у зеркала, застывшую в полуобнаженном виде, с халатом, бессильно свисающим на локтях, и пальцами, замершими на шраме. Он смягчился, когда она увидел лежащий на комоде пистолет, вызвавший у Экобара легкий кивок.

— Лина, — произнес он тихо, его голос, обычно такой властный, сейчас был мягким, почти нежным.

Она вдруг вздрогнула и резко потянула халат вверх, пытаясь скрыть то, что считала уродством. Лицо залила краска стыда и смущения.

— Пабло! Я не знала, что ты уже… Я просто…

Она не могла поднять на него глаза. Сердце билось как бешеное.

Он не спеша подошел — той самой легкой походкой опытного бойца, умеющего контролировать свой центр тяжести. Плавные и хищные движения большой кошки — тигра там, или ягуара…

Эскобар остановился рядом, и Лина судорожно вздохнула, почувствовав запах дорогого одеколона. Он удивительно точно дополнял кофейный аромат, царящий в помещении. Пабло молча протянул руку и осторожно отодвинул ее пальцы, все еще судорожно сжимавшие ворот халата. Потом его ладонь легла поверх ее руки, все еще лежащей на шраме.

— Не прячь, — мягко произнес Пабло, и в его глазах не было ни отвращения, ни жалости. Лишь мягкость и что-то еще, глубокое и непонятное. — Покажи мне.

Лина замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она боялась его реакции. Даже полтора года спустя… Все это время — ну, скорее год, поскольку месяцев семь ей потребовалось чтобы восстановиться и прийти в себя — они занимались сексом только при выключенном свете.

Просто потому, что она боялась увидеть брезгливость или, что еще хуже, фальшивое утешение. Боялась его потерять. Но сейчас у нее не было варианта отказаться: взгляд Пабло, прямой и требовательный, не оставлял ей выхода. Она медленно, с видимым трудом опустила руку, позволив халату снова сползти до талии.

Лина закрыла глаза, не в силах смотреть, как он разглядывает ее уродство. Непроизвольно напряглась, когда почувствовала, как его пальцы легли на шрам. Не на кожу вокруг, а именно на него. На бугристую, неживую ткань. Он вел пальцем по всей его длине, медленно, методично, словно картограф, изучающий неизведанную территорию. Лина не ожидала, что его прикосновение окажется настолько нежным.

— Ты могла умереть, — сказал Пабло негромко. — Если бы доктора не достали пулю из тебя и если бы не почистили осколки стекла. У них был выбор: осторожничать и рисковать тобой, или делать всё быстро.

Его палец остановился на самом верхнем конце шрама, чуть ниже ребер, а затем проскользил вниз, к талии и ниже, забираясь под пояс халата.

— Ты выжила. Это главное.

Она открыла глаза. Он смотрел не на её шрам, не на её грудь, а в лицо. И то, что она так долго держала в себе, вдруг вырвалось:

— Я уродлива, — выдохнула она дрожащим голосом. — Я… я не могу смотреть на себя. И боюсь тебя потерять.

— Глупости, — Пабло отрезал резко и, как ни странно, без злобы. Его руки обхватили ее лицо, заставили смотреть прямо в его глаза. — Этот шрам… это не уродство, Лина. Это знак. Знак твоей силы. Твоей верности. Ты стояла между мной и смертью. Ты выстрелила. Ты спасла меня. Простая девчонка смогла убить опытного сикарио картеля.

Во взгляде Эскобара вспыхнул настоящий, дикий огонь: смесь благодарности, страсти и какой-то одержимости, прикрывающей бездну.

— Этот шрам — твой орден. Твоя медаль за отвагу. И он делает тебя… уникальной. Моей уникальной Линой. Другой такой нет. Нигде. И прости, что не понимал, как тебе плохо…

Его слова, такие неожиданные, обрушились на нее, как волна. В них не было лжи, а была страшная, пугающая искренность владельца жизни и смерти. Слезы, которые она так старалась сдержать, хлынули ручьем. Истерика, которую она удерживала в себе месяцами, изображая всё ту же весёлую девушку, прорвалась наружу водопадом слёз и рыданий — как целую жизнь назад, на загородной вилле, где они скрывались после нападения М-19…

Варгас не смогла больше стоять: ноги просто отказались её держать. Но Пабло не дал спасти её по стене, очень крепко её обнимая. Её лицо уткнулось в его шею, и именно в таком положении она и рыдала следующие минут тридцать, выпуская недели и месяцы накопленного страха, стыда и боли.

Он молча держал ее, одной рукой крепко обнимая за плечи, а другой гладя ее влажные волосы и голую спину. Просто присутствие. Сила. Защита. И в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче слов.

Когда рыдания наконец стихли, превратившись в прерывистые всхлипы, Пабло осторожно отстранился. Его пальцы снова коснулись шрама, но теперь это было ласковое поглаживание.

— Больно? — спросил он тихо.

Лина покачала головой, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

— Нет. Там… там почти ничего не чувствуется. Только когда резко двигаюсь и… и внутри, иногда. — Она покраснела. — Ну, когда…

Пабло не дал девушке договорить, найдя ее губы. Поцелуй, нежный вначале, был, скорее, утешающим. Но очень быстро в нем проснулся знакомый Варгас всепоглощающий голод. Голод, который всегда был между ними. Голод, который не смогли убить даже пуля и жуткий шрам. Его рука скользнула под халат, сжимая голую ягодицу. Пабло прижал девушку к себе так плотно, как только возможно, как будто хотел слиться с ней в единое целое. И Лина ответила ему с такой же страстью, забыв о страхе, стыде и неуверенности. Её пальцы впились ему в волосы, не давая убирать голову.

Пабло подхватил её на руки и перенес на широкую кровать, по дороге окончательно освободив её от халата. Уже на кровати он отстранился и внимательно посмотрел на её обнаженное тело, в том числе и на страшный шрам, пересекавший гладкую кожу живота. И в его взгляде не было ни капли отвращения. Лина видела лишь восхищение и жажду обладания. Её попытку выключить свет он мягко пресёк.

— Ты прекрасна, — прошептал Эскобар хрипло, сбрасывая с себя рубашку. Его тело, поджарое и мускулистое, напоминавшее тело бойца в легком весе, тоже имело шрамы: мелкие старые свидетельства уличных драк молодости.

Пабло наклонился, и его губы коснулись её груди. Нежно, почти благоговейно.

Лина застонала, ее тело отозвалось на ласку волной тепла. Его руки, его губы переместились выше, к шее, снова к губам. Он был осторожен, но в его ласках не было и тенистраха или нерешительности, а имелась уверенность хозяина, знающего каждую пядь своей территории. И эта уверенность передавалась ей, заставляя расслабиться и отдаться.

Когда он вошел в нее, она вскрикнула. Начав медленно, глубоко, контролируя каждый толчок, он не отрывал взгляд от ее лица, читая каждую гримасу, каждый вздох. Это было чем-то, скорее, терапевтическим, чем их обычным диким и неистовым, и сейчас это девушку устраивало на сто процентов.

Лина чувствовала, как нарастает волна внутри нее, вопреки всем её страхам. И когда оргазм её накрыл, она впервые в их отношениях прокричала его имя. Это было похоже на прорыв плотины: волна накатывала за волной, сотрясая тело, заставляя забыть обо всем — о боли, о шраме, о прошлом и будущем. Было только здесь и сейчас. Он и она.

Пабло наблюдал за ее лицом, искаженным экстазом, с каким-то странным удовлетворением, смешанным с триумфом. Затем его собственное тело напряглось, он вогнал себя в нее в последний раз, глубоко, с низким, животным стоном, и замер.

Они лежали молча, обнявшись и дыша в унисон. Сердце Лины колотилось, постепенно успокаиваясь. Она чувствовала его крепкие руки вокруг себя, его тепло, его дыхание на своей шее. И странное чувство… целостности. Шрам все еще был там. Он все еще был ужасен. Но в эту минуту он казался не врагом, а частью её новой, более сильной версии. Версии, которую видел и хотел Пабло.

Эскобар поцеловал девушку в макушку.

— Видишь? — прошептал он, и в его голосе звучало глубокое удовлетворение. — Ничего не изменилось. Ты все та же. Моя львица.

Она прижалась к нему сильнее, закрыв глаза. Усталость после эмоциональной бури и физической близости накрывала ее теплой, тяжелой волной. Впервые за долгие недели она чувствовала себя… почти в безопасности. Почти любимой.

— Останься, — пробормотала она, уже почти во сне. — Останься на ночь.

Пабло не ответил сразу. Олина лишь почувствовала, как он чуть сильнее её обнял, словно пытался что-то для себя решить.

— Хорошо, — наконец, тихо сказал Эскобар. — Я никуда сегодня не уйду.

Варгас заснула почти мгновенно, погружаясь в глубокий сон без сновидений, который активно избегал её долгие месяцы.

А Пабло не спал. Отстранившись, он смотрел в потолок, размышляя.

Лина спасла ему жизнь, подставив себя под огонь. Сознательно рискнув. И там был не один сикарио, целая группа. Фактически, она поставила ради него на кон себя.

Это накладывало обязательства. И, кроме того, вносило важный оттенок в их отношения. И теперь он будет оберегать её ещё сильнее. Будет дарить ей роскошь и безопасность. Подарит любовь. Он даже, возможно, позволит ей мечтать о большем…

Эскобар повернул голову, глядя на ее спящее лицо, разгладившееся и столь юное в лунном свете, пробивавшемся сквозь жалюзи. Красивая. Полезная. И по-настоящему верная.

Пабло закрыл глаза. Завтра настанет новый день. Будут новые планы и новые сражения. А пока… пока он был здесь, где молодая девчонка собой напомнила ему о том, что он — никакой не Бог.

Лина Варгас

Глава 11

Кабинет Эскобара в Napolese обычному человеку мог показаться просто рабочим помещением крупного руководителя. Человек знающий понял бы, насколько здесь всё дорого: от тяжеленного рабочего стола из эбена до картины Джона Констейбля на стене.

Пабло в этом кабинете выглядел скорее гостем, чем хозяином: вместо ожидаемого в таких интерьерах костюма он был одет в шорты и полурасстегнутую рубашку с коротким рукавом. Намёк на его статус выдавали лишь часы: «Вашерон Константин 222». Ну и тот факт, пожалуй, что он сидел за этим самым столом.

Напротив него в креслах развалились два очень близких ему человека, фактически его руки: правая и левая. Справа — его брат Роберто, последнее время вечно ходящий с выражением легкого шока в прикрытых очками глазах. Слева — его кузен, Густаво Гавириа, частенько составляющий Пабло компанию на тренировках. Он единственный держал в руках алкоголь, неторопливо вращая стакан с дорогущим виски. После ранения Густаво уже восстановился, хотя руку над головой поднять теперь совсем не мог. Но спасибо и на этом: будь сикарио «Джентльменов из Кали» чуть удачливее, и Гавириа бы здесь не сидел.

— Ну, так что там с нашим маленьким английским проектом? — лениво спросил Пабло, делая глоток апельсинового сока. — Наши друзья в Лондоне продолжают радовать?

Роберто, который до этого нервно перебирал бумаги в папке, вздрогнул и поправил очки. Его лицо выражало смесь восторга и адреналиновой эйфории.

— Пабло, это… это уже не проект. Это какое-то безумие! — старший Эскобар зашелся кашлем, поперхнувшись собственной слюной. — Я только что свел итоги. Чистая прибыль, с учетом всех комиссий и откатов, без малого четыреста восемьдесят семь миллионов долларов. Почти полмиллиарда!

Он, наконец найдя нужный документ, швырнул его на стол с таким видом, будто листок с колонками цифр был из раскаленного железа.

— Мы начали играть против фунта уже давно, больше полугода назад. Но сейчас… сейчас английская валюта летит вниз, как камень. И дна там и близко не видно. Отставка правительства Тэтчер, вкупе с утопленным флотом и катастрофой в Ирландии… Брокеры в Цюрихе и Женеве шепчут, что если так пойдет и дальше — а оно, судя по всему, пойдет — то наша общая прибыль может спокойно перевалить за миллиард. Может, даже за полтора. Полтора миллиарда долларов, брат! За то, что мы просто поставили против тонущего корабля!

Эскобар слушал Роберто, и на его губах играла самодовольная, хищная улыбка.

— Видишь, Ositto, а ты боялся. Говорил, «рискованно», «слишком много легальных капиталов вкладываем». А теперь кто у нас гений финансовых операций? — он усмехнулся.

Роберто засмеялся и склонил голову.

— Признаю-признаю, ты у нас гений. Не только в «логистике», — Роберто поиграл глазами, показывая про какую именно логистику он говорит, — но и в инвестициях. Другое дело, что как можно было предсказать всю эту бойню…

Все трое захохотали.

— Главное, чтобы англичане не полезли посмотреть повнимательнее, кто там на них зарабатывает…

— Ооооо, hermano, путь лезут.

— ??? — Роберто, да и Густаво тоже, поднял бровь.

— Если они начнут выяснять, кто там такие негодяи, то обнаружат, что больше всех заработала совсем даже не скромная «Инвестиционная компания Эскобара» из далекой Колумбии, нет. Более того, она даже и далеко не первой поставила против фунта. А кто же это мог быть, хм? Давайте-ка угадаем с одного раза?

— … Янки? — как ни странно, ответил именно Густаво, а не старший Эскобар, растерянно хлопающий глазами.

— Именно! Сразу несколько американских фондов. Выгодоприобретателем одного из которых является никто иной, как Эдвард Кеннеди. Ну, точнее, там вообще весь клан засветился, но самым ярким представителем же господин вице-президент теперь является…

— Свя-таая Мария, — протянул Гавириа восхищенно. — Ну ты блин…

— Это ещё не все. Там в паре фондов есть завязочки, ведущие к аргентинской хунте. И ребятам из правительства ЮАР…

Кузен и брат переглянулись.

— То есть выглядит так, что чем глубже будут копать англичане, тем сильнее будут уверены, что это всё — дело рук ЦРУ?

— Знаете, где последние годы обитал мистер о'Брайен, наш замечательный лидер ирландского Сопротивления? — задал еще один вопрос Пабло. И по хищной улыбке уже было видно, как он собой доволен.

— Нет? — ответил Густаво. А вот до Роберто уже дошло — что и отразилось на его лице.

— Бостон, hermanos. Который в штате Массачусетс. Сенатором которого с шестидесятых годов был?

— … Эдвард, мать его, Кеннеди… — вместо дальнейшего комментария Густаво просто негромко захлопал в ладоши.

— А ещё… — Эскобар подошел к шкафу, и, недолго в нём покопавшись, бросил на стол газету времен второй президентской компании Картера. Там была фотография Кеннеди на каком-то мероприятии… с улыбкой жмущего руку Шейну о'Брайену.

Совпадение, конечно — обычный предвыборный цикл, в рамках которого происходят встречи с десятками общин по всей стране и тем более в родном штате. Вот только в общей картине…

— Даже мне, смотря на всё это, при том, что я знаю подноготную, начинает вериться, что в том, что mierda, творящееся с Британией последние месяцы, заслуга янки… — Густаво помотал головой.

— Да уж… — Роберто хмыкнул, — заподозрить нас и правда будет… не самым логичным образом мыслей.

— А что я… Я не самый крупный предприниматель, который просто любит читать газеты, брат, — Пабло продолжил с видимой скромностью. Правда, то и дело прорывающийся на лицо оскал намекал, насколько эта скромность фальшива. — А потом в интервью рассказывать про слабость экономики и кризисные явления в Британии. Причем задолго до проблем с Фолк… Мальвинскими островами. И подсказывать, так сказать, друзьям. Дональду Трампу, например…

— Хех, — Густаво помотал головой. — Небось к тебе теперь эти упыри в костюмах бегать начнут. Из инвестиционных фондов. Учитывая, какие у нас результаты…

— Уже, — лаконично прокомментировал Пабло.

Одним из методов отмывания денег Эскобар сделал «инвестиции в рискованные облигации» компаний, работающих с наличкой. Какие-то из них являлись «его» компаниями, какие-то нет. Смысл был в том, что давая под высокий процент «белые» деньги, а затем получая «возврат кредита» или там «выплату купона по облигациям» Эскобар обратно получал «белые деньги». Тот факт, что в значимом проценте случаев долг возвращался из налички лос Паблос, а не прибыли компаний, оставался за кадром. Поток был значительным, и фактически не отслеживался методами 80-х годов. Потому как компании, которым давались деньги, покупали и продавались, сливались и разделялись… найти там хвосты оказывалось практически нереально, а даже если кто-то что-то и смог бы обнаружить, то привязать совершенно независимые организации к «Инвестиционному холдингу Эскобара» (а точнее — одной из его «дочек») фактически было невозможно.

В результате, «высокорискованный хедж-фонд» пока что приносил более чем приличные деньги, делая и без того официально очень небедного бизнесмена неприлично богатым. А ведь были еще ночные и стриптиз клубы, отели, логистическая компания, шахты… и многое-многое другое.

— У нас белых доходов скоро будет, как у небольшой страны, — Роберто потёр лоб и устало вздохнул. Он не понимал почему, но когда большую часть их состояния составляли грязные деньги, он как-то меньше переживал. И точно меньше трудился. Как-то это не так же должно работать, нет?

— Так мы почти такая и есть, — парировал Гавириа. — Со своей армией, экономикой, спецслужбами… и внешней политикой.

— И ведь не поспоришь, — пробормотал Пабло, думая о Фолклендах и Ирландии, США и Панаме, СССР и Мексике… — Ладно, с англичанами все ясно. Давайте, наверное про выборы. Они же теперь в июне, да? Из-за всей этой суматохи с «М-19»?

— Да, — кивнул Роберто, переключаясь на другую папку. — Перенесли с марта из-за убийств сразу шести кандидатов боевиками из «Верной М-19». И, знаешь, это даже к лучшему: у нас было больше времени на подготовку, и сейчас наши шансы просто шикарные.

После долгих раздумий, Пабло всё-таки решил, что на колумбийские выборы идти ему надо. Не лично, нет, но проталкивать своих людей пора. В нескольких случаях пришлось использовать созданную им фальшивую организацию «революционеров», чтобы избавиться от опасных соперников, могущих принести проблемы. Не от всех, конечно… Но тем не менее. Тем более что «чистых» людей среди убитых не было…

— Чего там опросы показывают? — Эскобар подумал, что хотя поручал эту тему Лине, в последний раз совсем с ней её не обсудил… впрочем, понятно почему.

Расплывшись в самодовольной улыбке, Пабло перевёл глаза на брата.

— В Палате представителей мы уверенно сможем провести тридцать своих людей. В Сенате — двадцать одного. И это только тех, кто открыто пойдет от «Либеральной партии» и «Нового либерализма». Еще человек четырнадцать в Палате и восемь в Сенате имеют средние шансы и пяток там и там — не очень вероятно.

Это из «наших». Ещё двенадцать кандидатов в конгрессмены и трое в сенаторы очень любят наши деньги и очень не любят вторую часть уравнения…

— Серебро или свинец, — прошептал Эскобар, кивнув.

— … ага, и там солянка. Есть и консерваторы тоже.

Густаво присвистнул.

— Подожди, то есть, грубо говоря, чуть ли не пятая часть всего парламента будет из наших? Если, конечно, выполним план хотя бы процентов так на семьдесят…

Вместо ответа Роберто кивнул.

Пабло, потянувшись, встал. Неудачно дернутая во время тренировки мышца на спине раздражала тем, то ныла уже второй день. Сделав себе мысленную пометку насчет массажа, Эскобар подошел к окну.

Поместье в средиземноморском стиле в вечернее время становилось ещё более красивым, чем днем. Подсвеченные деревья и искусственные ручьи, белая штукатурка и бежевый камень стен, арки и колонны, оранжевая черепица, красивые клумбы и «естественные бассейны»…

— Если всё пройдет так, как ожидается, то дорога к выборам восемьдесят шестого будет открыта, — негромко произнес он, смотря на яркую Луну. — Мы сможем продвигать любые законы, блокировать любые инициативы конкурентов… Мы станем настоящей — настоящей — силой.

И всего-то и надо было, не лезть в это самому, на первом плане. И как он в прошлый раз до таких вещей не додумался? Хотелось всего и сразу… долбаное эго…

— Вот только мы должны помнить, hermanos, что сила… сила в правде, — Пабло усмехнулся, вспомнив, откуда была эта фраза. Он ведь совсем не на той стороне. Наверное… — Сила не только в деньгах и сиюминутно отданных нам голосах. Она — в сердцах и душах людей. А значит, мы не должны снижать активность. Нашу «тихую» благотворительность. Ни на секунду.

Роберто вздохнул, снова погружаясь в цифры.

— Пабло, мы и так тратим на это сотни миллионов. Ты представляешь, какие это деньги? Только в этом году уже ушло почти двести пятьдесят миллионов, а ведь ещё и полугода не прошло!

— Ну и хорошо, — флегматично отозвался Густаво, допивший, наконец, свой виски и находящийся в максимально благом расположении духа. — Ты же сам знаешь, какие объемы нам даёт сейчас наш основной товар. У нас нет ни единого шанса отмыть хотя бы половину. Да что там половину — треть. У нас мощностей «прачечной» сейчас на сколько хватит? На два миллиарда, при большом везении? Даже не смешно…

Запуск туристического кластера в Картахене резко повысил возможности картеля, как и очередные сельскохозяйственные предприятия. Вот только что лишняя пара-тройка сотен миллионов долларов — да даже полмиллиарда — в год могла дать, при объемах «грязной» налички, зашкаливающих за двадцать миллиардов?

— Это точно, — мягко добавил Пабло. — Ни одна схема в мире не проглотит столько наличности, сколько течет сейчас в наши карманы. И логичнее пустить эти деньги на организацию лояльности, чем закапывать в лесу в бочках, где они сгниют.

А потом, повернувшись к братьям и коротко хохотнув, добавил:

— Тем более что нам сейчас на бедность жаловаться как-то грех, — и ткнул за спину.

Действительно, его поместье больше напоминало маленький город. Маленький, но очень, очень роскошный. Даже прислуга здесь жила в более чем приличных апартаментах. Личный аэропорт, зоопарк и прочие мелочи служили очень приятной вишенкой на торте.

— Наши «белые» доходы от недвижимости, фармацевтики, банков и так далее растут, причем так быстро, что нам уже нет смысла тратить на себя наркодоллары напрямую. Вот вообще.

— Вот да…

— Кстати, ребята, на днях запускаем производство второй модели «Носорога». «Крайслер» доделал новую версию движка, и её уже развернули на нашем заводе.

Густаво аж подался вперёд.

— И? Хорошо получилось?

— Ага, — Пабло расплылся в улыбке. — Парни вытащили из архива свой старый проект, «А девять-два-пять», для их гоночного «Хеми». Добавили вкусности, вроде механического нагнетателя, увеличенного диаметра цилиндров… укрепили кое-где… Короче, девятьсот лошадей на семи литрах — и это ещё не предел… И больше тысячи крутящий момент. С подвеской поработали, с управляемостью…

— Интересно, если это впендюрить не в тяжеленный «Носорог», а в машину полегче — она в космос улетит? — задумчиво пошутил Гавириа.

— Ну, Якокка не особенно этого хочет. Хотя премиум-пикап сделать собирается. Ну и, разумеется — версия без брони.

— Пикап, серьёзно? — Роберто, для которого до сих пор мерилом элитарности являлись ролл-ройсы, линкольны и кадиллаки, всем своим видом показал удивление.

— Ага. Самый продаваемый форм-фактор в США, — Эскобар развел руками. — И если «Носорог» весит в районе семи — семи с половиной тонн из-за брони, то обычный пикап будет весить в районе трех, может четырех… Гоночный пикап получится…

— И чего, кому-то такое надо вообще?

— Ты удивишься…

— Как там у нас кстати с «Крайслером» дела в целом? — Гавириа, занимающийся «черной» стороной бизнеса «семьи», в делах бизнеса «белого» откровенно плавал.

— Нормально всё. Как я Якокке и говорил, минивэн — бестселлер. И самое забавное, что ни у кого пока нет ничего похожего. Фактически, чуть ли не единственный семейный автомобиль на рынке. Продажи бьют рекорды…

— И не только в Штатах — у нас тоже, — покивал Роберто. — Мы ведь опять же, простые версии многодетным дарим, в рамках наших благотворительных активностей…

— Знаете, даже как-то не по себе, — вдруг как-то отстраненно сказал Густаво. — Мы же простые парни. Сами помните, как и где росли. А теперь вот так спокойно обсуждаем, как меняем мир, проводим своих людей в парламент, строим заводы… Я обычно не задумываюсь об этом, но как-то… голова кругом.

— И мы ещё в самом начале пути, hermano, — Пабло обошел стол и похлопал кузена по плечу. — Дальше — веселее.

— Надеюсь хоть, что веселье будет не такого характера, — и Гавириа ткнул рукой себе в спину, в сторону своего ранения.

— И я тоже на это очень и очень надеюсь…

Тем более что сюрпризы ещё не закончились…

* * *

Крах «Афганского Ястреба»: бывший конгрессмен Чарльз Уилсон осужден на 12 лет по делу о кокаине

Автор: Рассел Уилсон, специальный корреспондент New York Times. Вашингтон, округ Колумбия, 7 июня 1982 года.

Яркая и скандальная политическая карьера одного из самых влиятельных «ястребов» Конгресса подошла к драматическому и унизительному концу. Вчера федеральный суд округа Колумбия вынес обвинительный приговор конгрессмену от Техаса Чарльзу Нессбиту Уилсону по целому ряду преступлений, включая хранение с целью сбыта нескольких сотен граммов кокаина, обнаруженных во время обыска в его доме в Арлингтоне.

Приговор — 12 лет лишения свободы без права на условно-досрочное освобождение — стал кульминацией расследования, проведенного целевой группой Министерства юстиции по борьбе с коррупцией и наркотиками, которую курирует молодой и амбициозный федеральный прокурор Рудольф Джулиани.

Напомним, что скандал в Конгрессе, связанный с обвинениями в адрес конгрессменов, уличенных в гомосексуальной связи со студентами, ещё в прошлом году перерос в специальное расследование Министерства юстиции, включая подозрения в употреблении наркотиков.

Чарли Уилсон, демократ, заслуживший прозвище «Афганский Ястреб» за свою неустанную работу по финансированию и вооружению повстанцев в Афганистане, оказался под подозрениями из-за показаний Пола Брауна, его старого знакомого, пошедшего на сделку со следствием, в рамках которой он дал показания, что Уилсон принимал кокаин не менее девяти раз во время своего пребывания в Лас-Вегасе в гостях у Брауна, а также засвидетельствовал, что видел, как Уилсон нюхает кокаин на острове Гранд-Кайман.

Чуть позже эти показания частично были подтверждены Лиз Уикершем, девушки с обложки журнала 'Плейбой. Ещё одной свидетельницей обвинения стала горничная отеля.

Всё это, а также результаты наружного наблюдения, позволили Джулиани получить ордер на обыск, в рамках которого в резиденции мистера Уилсона был обнаружен тайник. Именно в нем оперативники нашли два пакета высокочистого кокаина, на триста десять и сто семьдесят граммов соответственно.

И, наконец, самым разрушительным доказательством для защиты стали результаты судебно-медицинской экспертизы. Так, анализ волос конгрессмена показал регулярное и длительное употребление кокаина в течение как минимум последних нескольких месяцев. Это полностью опровергло заявление защиты о том, что наркотик был подброшен. Отпечаток пальца конгрессмена на одном из пакетов стал гвоздём в крышку гроба всей стратегии адвоката.

«Правосудие сегодня восторжествовало, — заявил журналистам после оглашения приговора невозмутимый г-н Джулиани. — Никое политическое положение не ставит кого-либо выше закона. Данное дело должно стать ясным посланием для всех и каждого: преступление не останется безнаказанным».

Однако в кулуарах Конгресса и Сената это дело вызвало бурные дебаты.

«Это слишком чисто, слишком аккуратно, — заявил по условиям анонимности один из сотрудников аппарата Демократической партии. — Чарли был многим, но он не был идиотом. Хранить полкило кокаина в собственном доме? Оставлять отпечатки? Это на него совершенно не похоже».

Как бы то ни было, последствия этого приговора выходят далеко за рамки судьбы одного человека. Президент Картер, поглощенный двойным кризисом на Фолклендах и в Северной Ирландии, понес серьезную политическую потерю. Уилсон был его ключевым союзником в Конгрессе по вопросу противодействия советскому влиянию, важным голосом в рамках «войны с наркотиками» — что теперь выглядит особенно лицемерно — и его крах оставляет множество вопросов.

«Это катастрофа для антисоветских усилий, — считает политолог Джорджтаунского университета Итан Броннер. — Уилсон был уникальной фигурой: он знал, как работать с системой, как находить деньги и оружие в лабиринте бюджетных комитетов. Его нечем заменить. Эта история нанесет удар по моральному авторитету всей политики поддержки афганского сопротивления».

Для Рудольфа Джулиани, напротив, это дело стало звездным часом. Юрист, известный своим непримиримым рвением, закрепил за собой репутацию человека, который не боится идти против могущественных фигур. В политических кругах уже говорят о нем как о будущем прокуроре Нью-Йорка, и сходятся на то, что это лишь начало несомненно яркой карьеры.

Что касается самого Чарли Уилсона, то его знаменитый бойцовский дух, кажется, наконец сломлен. Побледневший и постаревший, он не сказал ни слова, слушая приговор. Его адвокаты заявили о намерении подать апелляцию, но их шансы оцениваются, в лучшем случае, как призрачные. Дорога «Афганского Ястреба» ведет теперь не в залы Конгресса, не на вечеринки, и не в казино, а в федеральную тюрьму строгого режима.

Его падение стало еще одним мрачным напоминанием для политиков Вашингтона и Америки: в эпоху, когда границы между политикой и преступностью становятся все более размытыми, опасность подстерегает даже тех, кто считает себя непотопляемым. И цена этой игры может быть невыносимо высокой.

Чарли Уилсон

Глава 12

Июньский вечер в Вашингтоне выдался достаточно приятным. Нагретый асфальт стремительно остывал, а окутавшая город духота уступала место влажной прохладе. Гаст Аврокотос, агент ЦРУ, с закрытыми глазами сидел в своем одиннадцатилетнем «Плимут Барракуда» фиолетового цвета, который он любил до дрожи в коленях. Этот автомобиль оставался его, пожалуй, единственной настоящей слабостью, служа островком стабильности в море оперативных игр и вечной лжи. В руке Гаст держал картонный стаканчик с практически холодным уже кофе, которому не хватало сахара. Горечь на языке вполне себе отражала внутреннее состояние агента.

В голове, вопреки желанию отключиться, прокручивались кадры расползающегося по миру хаоса, звучащим похоронным колоколом по всей операции «Циклон».

Чарли. Это имя отзывалось тупой болью где-то в груди и вызывало желание выругаться. Чарльз Уилсон. Сумасшедший техасец, неукротимый бабник, пьяница и, черт побери, гениальный стратег. Именно он, как никто другой, умел вышибать деньги из Конгресса для афганских моджахедов. Он знал, когда надо просить, а когда требовать. Когда надо было прибегать к аргументации и логике, а когда — к харизме и умению очаровывать. Когда надо запугивать и давить, а когда — унижаться и выпрашивать. Когда с ним был Чарли, то и в Белом доме, и на Капитолийском холме дело спорилось. Так, полтора года назад Уилсон фактически в одиночку протолкнул поправку на пятьдесят миллионов на «Стингеры». Пятьдесят! А теперь…

Аврокотос одним глотком допил кофе и с силой сжал стаканчик. Теперь Чарли торчал в камере, осужденный больше, чем на десятилетие. И вместе с Уилсоном «в камеру» отправилась как бы не половина очень и очень нужных операций. Уже полгода, вот прямо с момента ареста конгрессмена, как финансирование начало усыхать, и «на сейчас» уже текло тонким, прерывистым ручейком. В Вашингтоне все вдруг стали озабочены «отчетностью» и «целевым расходованием средств».

Идиотизм. На войне так не воюют. И последствия уже были налицо: сводки из Афганистана становились мрачнее с каждой неделей. Советские вертолеты чувствовали себя всё более безнаказанно, караваны с оружием перехватывались все чаще. И ведь все знали, знали, что без «Стингеров» моджахеды просто обречены на поражение…

А теперь ещё и этот проклятый мир решил, что настало самое время, чтобы улететь в тартарары, отвлекая на себя все внимание. Фолкленды — Мальвины и ядерный взрыв. Кто, черт возьми, его устроил? Англичане? Аргентинцы? Русские? Никто не знал, а последствия были чудовищны. Вспоминая еще и Ирландию… Вся британская разведка металась между попытками понять, как они проспали Восстание, и попытками понять, что же случилось на другом краю света.

А Ближний Восток… Господи, там всегда было жарко, но последнее время они как с цепи сорвались… Застрельщиком в этот раз стал Ливан. Аврокотос с горечью представил себе карту Бейрута, разодранную на куски христианскими фалангистами, мусульманскими милициями и палестинцами. Так мало там гражданской войны, теперь туда решили полезть ещё и израильтяне, мечтающие раздавить Хезболлу и Организацию Освобождения Палестины раз и навсегда. А учитывая, что для Вашингтона Израиль — священная корова, то все ресурсы и всё внимание уйдут теперь туда, поддерживать единственного верного союзника в регионе.

Ну и довершала картину с каждым кварталом ожесточающаяся дурацкая, кровавая мясорубка между Ираком и Ираном. Две диктатуры, две армии, увязающие в болотах и песках, тратящие сотни тысяч, если не миллионы жизней и миллиарды долларов. И никто не знал, чем это закончится, и кто из них больше навредит американским интересам — особенно учитывая объемы нефти, идущие через Ормузский пролив…

Аврокотос тяжело вздохнул. Закатное солнце как-то совсем не радовало, хоть и обещало скорый отдых. Вот только мешало чёткое понимание, что на фоне текущих проблем Афганистан выглядел второстепенной, забытой Богом и президентом Картером историей. Кто сейчас будет слушать про каких-то повстанцев, воюющих с советскими оккупантами? Ведь все реальные кризисы были или здесь, у порога, грозя существованию НАТО как такового. Афганистан делал больно русским, да. Вот только главный союзник потерял флот и здоровенный кусок собственной территории, а заодно престиж, авторитет и моральное право вообще высказываться на любые темы… А другие интересы вопили о местах, где билось нефтяное сердце страны.

Чарли бы смог всё это преодолеть. Он бы вломился в кабинет к Картеру и, врезав кулаком по столу, потребовал денег. И получил бы. Но больше Чарли не было, и требовалось искать нового покровителя в Конгрессе. Вот только кого? Никто не обладал той же безумной энергией, связями и, чего уж греха таить, полным отсутствием брезгливости. Разве что Гордон Хамфри… но он всегда был ведомым, вторым номером. С другой стороны, какие ещё остаются варианты?

Агент откинул голову на подголовник, снова закрыв глаза. Мир становился слишком сложным, слишком насыщенным катастрофами. А он, Гаст Аврокотос, чувствовал себя маленьким винтиком в летевшей под откос машине.

Его размышления прервал низкий, натужный рокот мотоцикла. Видимо, что-то мощное. Звук приблизился и замер прямо рядом с «Плимутом». Аврокотос лениво повернул голову. Рядом, вплотную к его машине, остановился мотоцикл. Двое парней в просторных куртках и шлемах с затемненными визорами. Типичный вид молодых пацанов, пытающихся косить под крутых… или мужиков за сорок, с кризисом среднего возраста, пытающихся вспомнить, что такое чувствовать себя молодым.

Он не чувствовал опасности. Просто засранцы, которые припарковались слишком близко. Аврокотос уже хотел опустить стекло и послать их подальше, и даже наклонился, чтобы прокрутить ручку, как движение одного из мотоциклистов заставило его замереть.

Второй пассажир, сидевший сзади, вдруг дернулся: его рука резко скользнула под куртку. Откуда вылезла сжимая не самую приятную штуку: укороченную версию дробовика «Винчестер Модель 1200», с пистолетной рукояткой. И дальше всё произошло за долю секунды: ружьё навели прямо на него, в грудь, через стекло машины.

Мозг цэрэушника, отточенный годами тренировок, выдавал обрывки мыслей с бешеной скоростью. Засада. Профессионалы. Дробовик… уклониться не…

Он не услышал выстрела, лишь увидел вспышку и почувствовал чудовищный, сокрушительный удар в грудь. Стекло превратилось в миллионы сверкающих осколков, осыпавших его с ног до головы. Боль была настолько всепоглощающей и мгновенной, что он даже не успел вскрикнуть. Его отбросило, буквально вдавило на сиденье. Никак не удавалось вдохнуть — или так казалось…

Но Гаст был еще жив. Сознание медленно уплывало, но он чувствовал тепло, растекающееся по его рубашке, слышал свистящий, прерывистый звук собственного дыхания и ощущал неровный стук сердца в собственных ушах. Он не увидел, а скорее почувствовал, как дверь «Плимута» распахнулась. Один из нападавших — тот, что был с оружием — быстрыми, точными движениями принялся его обыскивать. Сорвал с его руки дорогие часы «Омега», которые Гасту подарила бывшая жена, сунул руку в карман на груди, вытащив кошелек. Потом подхватил кожаную куртку, лежавшую на пассажирском сиденье — брендовая штука, очень недешёвая… Перевел глаза: его взгляд упал на портфель из коричневой кожи, лежавший на полу у пассажирского сидения. Вытащил и его. Отдал куда-то за спину.

Потом его взгляд упал на руку Гаста. На золотое кольцо с печаткой, семейную реликвию, перешедшую от деда. Агент хотел его остановить, сделать хоть что-нибудь, но был не в состоянии пошевелиться.

Бандит с силой дернул и сорвал печатку с пальца.

Последнее, что увидел Гаст Аврокотос — это спокойные, безразличные глаза грабителя, за поднятым визором шлема. Ни злобы, ни ненависти. Просто работа.

В этот момент умирающий агент испытывал не страх, а горькое, щемящее сожаление. Он не успел. Не успел добиться результата. Не успел остановить русских в Афганистане. Не успел найти замену Чарли. Вся его жизнь, вся борьба — всё оказалось напрасным. Мир погружался во тьму, а он, Гаст Аврокотос, ничего не смог с этим поделать.

Сознание погасло.

Грабитель же, убедившись, что жертва мертва, спокойно сел на тарахтящий двигателем мотоцикл за спину водителю, после чего изделие компании «БМВ» растворилось на улицах Арлингтона. Тело ответственного за операцию «Циклон» агента ЦРУ обнаружили почти девять часов спустя, когда искать какие-либо следы уже было совершенно бесполезно.

Плимут Барракуда 1971 года

* * *

Пабло Эскобар узнал о том, что очередная часть его плана выполнена, лишь через день. Просто потому, что «специалистам» потребовалось ещё некоторое время, дабы подбросить в дом Аврокотосу правильные документы, рассказывающие о том, что агент ЦРУ решил покопаться в делах пакистанской разведки — в частности, повыяснять насчет того, все ли «Стингеры» идут туда, куда им положено… И, якобы, наткнулся на факты, указывающие что как минимум некоторая часть отправилась — или планировалась к отправке — палестинским боевикам для использования против Израиля. Один союзник в регионе против другого…

Безусловно, всё было «косвенно», ничего сверх того. Вот только более чем достаточно для нужных выводов. Пусть теперь ЦРУ решает, кто именно грохнул их агента: грабители, русские или пакистанцы. Или, может, это уже МИ-6 демонстрирует, что обижать Британию — плохая идея.

А может, это некий комбинированный вариант — например, британцы, использующие пакистанцев… Учитывая, что как бы не подавляющая часть пакистанских генералов училась в Англии, навести подозрений подброшенной информации хватит. А дальше цэрэушники сами найдут нужных улик. И совсем весело будет, если «Джеймс Бонды» и впрямь чего-нибудь планируют, подлянку какую или что-нибудь в этом роде… Ох, какая же это будет каша…

И самое главное, казалось очевидным, что идея с каким-то там колумбийским бизнесменом как автором всей этой катавасии, не придёт никому даже в голову. А если и придёт, то её никто всерьёз рассматривать не будет. Ведь внешне никаких пересечений, никаких общих интересов или даже хоть сколько-нибудь близкой области действия.

О том факте, что Пабло просто-напросто отвлекал ресурсы ЦРУ на решение никак не связанных с Южной Америкой задач, никто даже и подумать не сумеет. Ведь подобного просто не существует в чьей-либо картине мира: чтобы какой-то, пусть даже крупный, бизнесмен откуда-то с периферии настолько влиял на геополитику.

И от осознания, что посадкой Уилсона и убийством Аврокотоса он устроил ЦРУ настоящие проблемы в Афганистане, у Эскобара становилось тепло на душе. Глядишь, советских солдат погибнет поменьше… странно, что СССР не пытался сделать ничего подобного. Что ж, Пабло помог СССР, даже об этом не подозревавшему. Убрав ключевого оперативника и посеяв недоверие между ЦРУ и пакистанцами, он добьётся ослабления американского влияния больше, чем иная дивизия советских войск. Или две. Сколько при этом будет спасено жизней? Сотня? Две? Тысяча? Больше? Хочется верить…

Взгляд сполз на фотографии машины с телом — доказательство выполнения работы. Всё это, конечно же, будет уничтожено, но сейчас взгляд невольно цеплялся за машину Аврокотоса.

В сербской части души пылающим огнем горело желание купить себе ровно такой же «Плимут». Мечта простого сербского парня, в юности смотрящего сериал «Детектив Нэш Бриджес» про совсем другую жизнь, чем на воюющих Балканах, и влюбившегося в автомобиль главного героя. Можно даже и не кабриолет, а просто купе… И как раньше об этом не вспоминалось?

Накатило сожаление: ведь где он машину будет использовать? Особенно если подумать, что он последнее время перемещается только с толпой охраны, на тяжело бронированных внедорожниках или седанах.

С другой стороны, здесь, в Napolese, места у него достаточно… можно будет кататься тут. Да, решено, пусть хоть в каком-то виде, но мечты должны исполняться…

Бросив документы в камин — естественно, имеющийся больше для антуража, чем обогрева, — Пабло потянулся и подумал, что самое время проверить, как там дела у его оружейников.

Их первая штурмовая винтовка уже была готова, и в неё, по желанию Эскобара, напихали достаточно, чтобы она могла привлечь внимание как минимум специалистов. Да и «ган-гайс» в Штатах наверняка будут истекать слюнями, особенно учитывая тот факт, что до запрета продажи автоматического оружия гражданским лицам еще несколько лет. Ну, в теории — кто его знает, как оно теперь повернется при демократах, известных любителей поограничивать народ. С другой стороны, Картеру сейчас точно не до оружейных законов.

Так вот, «ADC FM1» — Armas deColumbia, fusil model1 — не представляла из себя какого-то невероятного прорыва, но была вполне себе крепким образцом. Хотя… Вывешенный ствол, прицельная планка, регулируемый приклад, парочка планок Вивера для того, чтобы крепить прицелы и аксессуары, анатомическая рукоятка управления огнем… Газоотвод с коротким ходом поршня и, самое важное, модульность и двусторонность. Можно довольно легко менять цевье и длину ствола, а в будущем — и калибр.

Алюминиевые сплавы и полимеры, хромированный ствол… И, самое важное — скругления, где только можно, и максимально футуристический вид, ну очень напоминающий помесь Colt ACR и SIG MCX… Почему самое важное? Так маркетинг же…

Стоило это всё, конечно, вовсе даже и не пять копеек. И не просто так на проектирование и переделки ушло два с лишним года. Первые образцы и вспоминать не хотелось — настолько там блин выходил комом, несмотря на вбухиваемые в разработку деньги, на шикарное оборудование и купленных инженеров… Но, наконец, получилось, и даже тяжелые испытания винтовка пройти сумела. Не «калаш», конечно, в плане надежности, но и не первые образцы М16…На уровне заметно выше среднего.

Воздух в тире поместья был прохладен и пах маслом, пороховой гарью и дорогой кожей на креслах и диванах в комнате отдыха. Правильнее наверное было бы назвать это место частной оружейной галереей. Стеклянные витрины, подсвеченные мягким светом, демонстрировали историю насилия в лице своих экспонатов: от дуэльных пистолетов к револьверам середины 19-го века, потом начало двадцатого, его середина… И, наконец, современные образцы: швейцарские винтовки, бельгийские, американские, русские, испанские… даже чехословацкие, включая vz.58, и финские… И для всего этого богатства имелись патроны, так что при желании никто не запрещал пострелять.

FM1 в варианте с длинным и тяжелым стволом, конечно, выделялась на общем фоне. В руки легла идеально: что приклад, что цевье, что рукоятка… Протянул руку, в которую здесь же находящийся Хесус немедленно вложил уже снаряженный патронами магазин.

Первые 30 патронов Пабло разрядил в мишени, используя только прицельную планку и работая «навскидку». Стрелял короткими очередями: на два-три, максимум четыре патрона. 5.56 и правильная развесовка позволяли вести огонь очень быстро, а отдача радовала тем, что оружие ощущалось абсолютно контролируемым.

Второй магазин Эскобар опустошил частыми одиночными выстрелами, пытаясь работать скорее на точность. Получалось отлично… Что вызывало уважительные взгляды со стороны присутствующих в тире стрелков. В конце концов, знать, что твой босс может и сам успешно пойти в бой и слышать о битвах с М19 и с сикариос Кали — это одно. Но совсем другое — лично наблюдать точность человека, которому по должности вроде как стрелять не положено…

450 отстрелянных патронов спустя Пабло удовлетворенно кивнул. Винтовка получилась очень приличной. Время начинать регистрацию в США… Чтобы побольше продать местным фанатам.

«Интересно, — пришла Пабло мысль, — что там у Флореса с моим проектом по пистолету и 'винтовке будущего»…

Глава 13

Американская космическая отрасль вполне могла гордиться своими достижениями — вот хотя бы даже и программой «Спейс Шаттл». Первый многоразовый космический аппарат, пусть и использовавший одноразовые ускорители и внешний топливный бак.

Конечно, всех тех целей, которая программа перед собой ставила, достичь не удалось: так, вместо того, чтобы снизить цену доставки килограмма полезной нагрузки на орбиту на два порядка, «Шаттлы» оказались одним из самых дорогих решений вообще.

И ладно бы цена, но и по скорости запуска тоже особых успехов добиться не получилось. Вместо изначально планируемых двухнедельных промежутков между полётами, готовить их нужно было месяцами. По итогам программы в среднем Шаттлы запускались четыре с половиной раза в год, вместо необходимых двадцати восьми…

Почему так вышло можно было бы рассуждать долго. Ошибочные проектные и инженерные решения (например, двадцать четыре с половиной тысяч уникальных — то есть вот не похожих друг на друга и не взаимозаменяемых — теплозащитных плиток, вот как такое можно вообще утвердить?), ошибочные гипотезы и предположения при расчете экономики и много всего разного. Но факт оставался фактом: программа не стала тем, чем должна была. Никакого «автобуса» на орбиту не вышло.

И имелся ещё один немаловажный фактор. Если кто-то думает, что раздолбайство — это лишь русская или там итальянская черта, то он глубоко ошибается. Это присуще всем народам в более-менее одинаковой степени. Где-то, в силу культурных особенностей, чуть больше, где-то чуть меньше… Так или иначе, у янки имелись ровно такие же умельцы «забить болт», как и в СССР.

И именно это произошло с проблемой, приведшей в известной Эскобару реальности к катастрофе шаттла «Челленджер». Про то, что конструкция, соединяющая секции твердотопливных ускорителей, ненадежна, было прекрасно известно еще с конца 70-х. Но, как бывает, на эту проблему внимания особо никто и не обращал. Ну проблема, ну может быть нарушена герметичность — это же не гарантированно случится, верно?

В той реальности последствия настигли программу в 86-ом — уплотнительное кольцо прогорело и из ускорителя прямо во внешний топливный бак стала бить струя раскаленного газа… И пошло-поехало. Закончилось разрушением конструкции, падением и смертью экипажа. Но первый раз проблема проявила себя еще при старте «Колумбии» в 81-ом… Старте, который из-за всё больше проявлявшихся изменений истории перенесся на середину восемьдесят второго года.

Что именно привело к переносу, Пабло не знал. Больше того, он даже и не понимал, что что-то изменилось, просто потому, что ни сам, ни одна его частей никогда не следили за американской космической программой так уж пристально. Какие-то основные вехи — пожалуй, но не более того…

Так или иначе, но здесь прогар уплотнительных колец случился не на «Челленджере», а на «Колумбии». И катастрофа, ровно по сценарию «Челленджера», уничтожила челнок и экипаж, после чего — опять таки, как и в той реальности — временно все полеты были приостановлены.

Почему для Пабло это было важно? По одной простой причине: детская мечта. Мечта медельинского мальчишки из трущоб, смотрящего на звёзды. Мечта сербского подростка-юноши-мужчины, сражающегося вбалканском аду. И даже немножко мечта крепкого уже мужика-ветерана, машущего плакатом и поющим революционные песни двенадцатого апреля 61-го, вместе с толпами других советских людей на улице…

Мечта посмотреть на планету из космоса. Мечта посмотреть на звезды без препятствия в виде атмосферы. Мечта хоть на сколько-нибудь сбежать от горы проблем, бумаг, разборок и убийств.

И «Шаттл» был одним из вариантов. Был. Пока не взорвался.

Второй причиной — и тоже немаловажной — были электоральные перспективы. Арнальдо Мендес, кубинский летчик, уже слетал в космос, так что стать первым латиноамериканским космонавтом Пабло не светило.

Однако, стать первым в Южной Америке… это казалось вполне реальным. И тогда на выборах 86-го… ну или 90-го — тут Пабло для себя ещё не решил — его и без того выглядящие более чем серьёзными шансы на избрание президентом родной страны становились действительно высокими. Особенно если учесть продолжающийся ползучий захват умов и сердец жителей небольших городков и деревень.

И, самое главное, выпускники его школ, начнут занимать всё больше мест среди чиновников, судей, полицейских…

Первый выпуск как раз случился на днях, в конце июня. Ребята, которым промывали мозг только два года, уже показывали более чем достойные результаты. А устроить их на работу — а кого-то и отправить учиться дальше, в университеты — было для Эскобаровских финансов делом совершенно незаметным. Ну честное слово, что такое несколько сотен баксов, пусть даже тысяч баксов, за то, чтобы нужный человек был принят куда-нибудь в муниципалитет или ещё куда-нибудь.

И со стороны это не выглядело чем-то хоть сколько-нибудь опасным. Если не смотреть на картину в целом, в которой несколько тысяч человек на нужных местах означают, что какой-то приказ куда-то не дойдет, где-то на какой-нибудь груз никто не посмотрит, а та или иная информация быстренько протечет в нужном направлении.

И с каждым годом «правильных» людей будет всё больше. И больше. И больше…

Пабло, смотря с балкона своей медельинской виллы на каркас «Иглы», постепенно покрывающейся стеклом, ухмыльнулся. Затем подняв глаза на ночное небо, негромким шепотом прочитал на латыни «Отче наш».

Порой, в такие моменты, Эскобар буквально ощущал взваленный на себя груз. Хотелось всё бросить, сымитировать смерть — вообще не проблема — и исчезнуть на просторах планеты, доживать свою жизнь в покое.

Но каждый раз он себя одёргивал. Его не для того вернули с того света сюда, в этот момент, чтобы он переехал на пляжик и провел остаток дней в неге, нет. Он точно должен был что-то изменить. И уже менял. Вопрос только, к лучшему ли…

С другой стороны, как говорил Марк Аврелий, «Fac quod debes, fiat quod fiet». «Делай что должно и будь, что будет». Делал ли Пабло то, что должно? Да кто ж знает-то ответ на этот вопрос. Погибших вряд ли стало меньше. Скорее, с учетом бойни на Фолклендах-Мальвина и в Северной Ирландии, а также настоящего цунами белой смерти в США и Европе, на тот свет отправилось гораздо большее количество людей, чем в известной Пабло реальности. Другое дело, что он делал это всё не просто так… наверное. Ведь вряд ли кровавые диктаторы все как один пытались делать все лишь для себя…

Вот только в Колумбии экономика за какие-то три с половиной года уже выглядела гораздо симпатичнее. Один только туристический кластер Картахены и окрестностей, вкупе с обновленным аэропортом, обещал приносить в экономику сотни миллионов долларов ежегодно. А может, и миллиарды. Особенно учитывая подмешивание в поток налички наркоденег. А ведь был и построенный совместно с Крайслером завод, и совместные предприятия с Каргилл и многое, многое другое…

И это было лишь началом: первые ласточки изменений уже прилетели в Венесуэлу, Панаму и Эквадор. И даже Боливию.

В последней, кстати, всё происходило ровным образом как и должно было. Режим Меса очень быстро достал буквально все слои населения и, продержавшись год с небольшим, генерала свергли. То, что в этом свержении активно участвовал один приметный предприниматель из Колумбии, для внешних сил оставалось секретом. А вот для местных выглядело так, что без помощи скромного Пабло Эскобара, терпеть пришлось бы ещё дольше.

Эскобар прекрасно научился у британцев играть за все стороны конфликта, причем таким образом, чтобы при любом его исходе оставаться в выигрыше.

Естественно, что благодаря его помощи, ни благотворительные школы, ни туристический бизнес на берегах озера Титикака у Пабло не забрали — а наоборот, ещё и выдали режим максимального благоприятствования, так что массивные инвестиции в местных крестьян потекли бурной рекой. А то ведь на сельском хозяйстве одной только Колумбии отмыть можно ограниченное количество денег.

А еще он «прикрыл» Роберто Суареса Гомеза, сначала убедив того в том, что после свержения Месы придут и за ним, а потом «героически» его отстояв и заполучив, тем самым, в должники.

В каком-то смысле это было забавно и тоже вызывало эйфорию и чувство всемогущества. Не так сильно, как Мальвины или Ирландия, но, тем не менее, прилично. И Пабло с каждым днём всё сложнее было себя одергивать, напоминая, куда избыток эго привёл его в прошлый раз…

Ведь даже тогда у него имелись все шансы отсидеть смешной срок в собственноручно построенной тюрьме, и выйти на свободу обеспеченным и уважаемым гражданином. Вот ровно так, как это сделали братья Очоа. Младший, Фабио, потом влетел, конечно, но два старших доживали вою жизнь в неге и роскоши в Медельине еще пару десятилетий.

Но нет, тогдашнему Пабло такой вариант не подходил совершенно… честно говоря, нынешнему тоже не особенно, но по крайней мере так глупо действовать он бы не стал. Наверное.

Ведь не смотря на то, что ещё пару лет назад Эскобар совершенно не собирался лезть на выборы президента, сегодня он думал совсем по другому…

Шаттл «Колумбия»

* * *

Андропов отложил бумаги в сторону и, откинувшись в кресле, сложил руки на груди.

Олег Гордиевский и Дмитрий Поляков… Конечно, потребуется проверка, но если данные подтвердятся… что ж, можно поапплодировать заокеанским коллегам: удар очень неприятный.

«Себе-то врать не надо, — Андропов покачал головой своим мыслям. — Ужасный провал. Просто ужасный».

И что-то внутри подсказывало, что источник не соврал. Потому как пока что он ни разу ещё не подводил.

Называть Эскобара по имени даже в голове казалось опасным.

«Уникальная, конечно, личность, — Андропов тяжело встал и неторопливо прошел к графину с водой, стоявшему в шкафу за стеклянной дверцей. — Успешный бизнесмен, благотворитель из очень крупных… и явно сочувствует Советскому Союзу».

По другому всё вот это было не объяснить. Хотя вспоминались, конечно, косвенные доказательства связи его с канадским послом Яковлевым, погибшим совершенно неожиданно во время теракта ИРА в Лондоне. И выглядели эти связи не слишком приятно.

С наполненным стаканом в руке вернулся к столу — той его части, на которой была батарея телефонов. Поднял трубку и, дождавшись ответа, коротко бросил:

— Виктор Васильевич, зайди.

Неторопливо потягивая прохладную воду, продолжил думать.

Он очень не любил ситуации, когда мотивы оставались непонятными. Вот и тут: какое дело колумбийцу до операций ЦРУ и МИ-6 против Советского Союза? Это даже не поднимая вопрос о том, как ему стало обо всем этом известно… Такое ощущение, что у источника собственная разведка уровня какого-нибудь там Моссада или всё того же МИ-6. Что само по себе смешно. И вызывало подозрения. Не провокация ли?

«Сомнительно, — дернул щекой Андропов. — Слишком дорого выходит. И, главное, зачем?»

Наработать авторитет, чтобы потом… что? Невиновного оговорить? Честно говоря, нет у них таких специалистов, чтобы подобные потери окупить… Какие ещё варианты? Повлиять на политику СССР? Ну, удачи — уж ему, как главе КГБ, это удавалось с огромным трудом, что тут какой-то внешний агент… Да чего греха таить: он как генеральный секретарь КПСС с трудом справляется. Разворачивать махину Советского государства не просто сложно, а очень сложно. Так что какие-то отдельные решения, даже если источник смог бы как-то их протащить — хотя, как, собственно? — не смогут окупить даже одного Полякова. Или Гордиевского…

Появление Виктора Шарапова, верного адъютанта, сюрпризом не стало — секретарь вполне себе вежливо шефа предупредил.

Кивнув на кресло у журнального столика в углу, Андропов снова неторопливо переместился из-за рабочего стола.

— Что думаешь про источник? — без долгой прелюдии сходу взял «быка за рога» генсек. Уточнять про какой именно источник речь не требовалось.

— Слишком подозрительно, — Шарапов пожал плечами. — Как он мог узнать о подобных… ресурсах американцев, да и англичан тоже, совершенно непонятно. Отчего подобная история выглядит полнейшей провокацией.

— Тут сложно спорить, — Андропов кивнул. — Вот только я её смысла даже предположить не могу. Не сходится совершенно. Ведь если подтвердится… а чуйка мне говорит, что да, то ты представляешь, какой это ущерб? И ради чего?

— Непонятно, это да… отчего еще более подозрительно, — парировал Шарапов.

— Чего он хоть просит за это? Есть понимание? Или опять просто так? — Андропов вдруг понял, что этой информации в документах не увидел.

— Есть… только, прямо скажу, не самое обычное, — Шарапов кивнул в сторону одинокой папки на столе генсека. — Поэтому в документы добавлять не стали. А то мало ли, кто тут у нас ещё крысятничает…

— И? Концессий каких-нибудь? Или сделать его президентом?

— Примерно, — Шарапов хмыкнул. — В космос хочет полететь…

— Что? — Андропов уставился на помощника, словно сомневался в его трезвости. — Какой, Виктор Василич, космос?

— Обычный. Полететь на «Союзе» на седьмой «Салют», недельку там эксперименты попроводить… урок для колумбийских детей провести.

— Недешевые у него, однако, запросы, — покачал головой генсек. — А почему мы?

— Так у американцев «Колумбия» же взорвалась… Они временно приостановили полеты всех шаттлов. Ну и цена там наверное сильно побольше, чем у нас могла бы быть…

— Цена? В смысле? Он заплатить что ли, хочет?

— Ну да… можно официально, можно неофициально, на наш выбор. Через банк, золотом, наличными… как нам удобнее — ему всё равно.

— И много предлагает? — Андропов поправил очки. Сюр какой-то…«Космический турист», надо же… Нашел себе туристическую компанию, надо же…

— От нас цену ждет, — Шарапов снова пожал плечами. — Но, думаю, миллионов на десять согласен будет.

— Зачем ему это всё?

— Первый космонавт Колумбии и Южной Америки, второй в латинской Америке… Явно хочет популярность свою у народа увеличить. С уроком эта затея… Учитывая, что даже если мы завтра договоримся, раньше восемьдесят пятого полетит он сильно вряд ли. А там выборы как раз.

— Натянуто как-то, не находишь? — Андропов попробовал поискать дыры в теории помощника. — И шпионы эти, и «Колумбия». Так мы скоро придем к тому, что это он взорвал атомные бомбы на Мальвинах, устроил восстание в Ирландии и вообще не знаю… привел Картера к власти.

Оба хохотнули. Ну да, «всемогущий колумбийский бизнесмен».

— Ну, мне версия с президентством кажется логичной… — Шарапов что-то вспомнил и дополнил:

— Наши ребята там активно поспрашивали. Когда источник учился в университете ещё, на юриста, он своих амбиций не скрывал. Заработать миллионы долларов и стать президентом. Первое он явно уже перевыполнил — там уже дело за миллиард перешагнуло — а вот со вторым пока никак. И вот это «никак» он явно собирается исправить….

— Пожалуй, это хоть что-то объясняет… Но откуда у него всё-таки такая информация…

— Так может это… пусть приезжает, а мы его тут пожестче поспрашиваем…

Взгляд Андропова Шарапов понял верно и замахал руками:

— Да это я так, к слову…

— Не надо такого вот «к слову», Виктор Васильевич… Ладно. Я, если честно, особых проблем с идеей «туризма» не вижу… Пусть платит, скажем, пятнадцать миллионов — и так и быть, поработаем ему извозчиками. Заодно покажем, что вот, катается тут у нас замечательный человек…

— Официально?

Вопрос заставил Андропова задуматься. Получить для операций за рубежом такие деньги… на подкуп тот же самый…

— Давай, наверное, неофициально. Только надо оформить, чтобы мышь не проскочила раньше времени.

Шарапов кивнул.

— Давай тогда выясняй по Интеркосмосу, какие у них окна есть… Ответим источнику приглашением…

Глава 14

Вечерний воздух в школьном дворе на медельинских холмах пах чистотой и прохладой, с приятными нотками свежескошенной травы и горчинкой прогоревших до углей костров, на которых ещё недавно детишки делали себе мясо.

«Образовательное учреждение закрытого типа „Promer brote“» («Первый росток») было жемчужиной в растущей сети школ Пабло Эскобара. Именно она стала в своё время первой — как нетрудно догадаться из названия — и, пожалуй, самой образцовой единицей его «благотворительного проекта». Белоснежные двух- и трехэтажные корпуса с большими окнами, чистота, блестящие самым современным покрытием баскетбольные и бьющие в глаза яркостью зелени футбольные площадки, красивое здание бассейна и отдельно стоящая церковь… Здесь всё, от ландшафтного дизайна и до новейших учебных пособий, кричало о порядке, дисциплине и достатке, казавшимся недостижимым даже для столичных школ. И, естественно, всё это было чем-то абсолютно нереальным для школ из маленьких городов или трущоб.

Из необычного — здесь имелся тир, площадка для стендовой стрельбы и тренажерный зал, сделавший бы честь залу любой спортивной команды: хоть мадридскому Реалу, хоть «Даллас Каубойс».

Пабло Эскобар стоял у огромного панорамного окна кабинета директора, наблюдая за идеально ровным строем подростков в одинаковой синей форме. Они молились — вечерняя молитва, которую они читали хором на латыни вслед за скромно одетым католическим пастором. Впрочем, священник этот был тем ещё циником — и от католика в нем имелось совсем немного. Пабло лично отбирал таких: идеально знающих предмет и скептически относящихся к самой вере. Хотя сам Эскобар, после своего перерождения веру в Господа обрёл. Ибо кто, как не он сам, являлся живым свидетельством Его Чуда?

Рядом с эль Патроном замер в почтительной позе директор. Мануэль Ортис, бывший армейский капитан, а ныне верный последователь Эскобара, не скрывал, что гордится своими подопечными.

— Смотрите, Патрон, — голос рано поседевшего мужчины звучал твердо, без всяких ноток подобострастия. Один из тех, кто за Пабло шёл по велению души, а не кошелька. Что, правда, совершенно не означало, что сеньор Ортис не получал более чем достойного вознаграждения за свои труды. Уж чего-чего, а долларов у Эскобара хватит на армию Ортисов… Девать некуда. — Это выпускники, один из наших первых наборов. Как помните, отбор у нас был тогда самым строгим. Из тысяч претендентов мы брали процентов десять, наверное. И ни одного с баллом ниже девяти. Хотя казалось бы…

Пабло кивнул, почти неотрывно глядя на молящихся подростков. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по этим молодым, воодушевленным лицам, и в его душе, этом причудливом гибриде наркобарона, сербского воина и бизнесмена и советского психиатра, шла своя, сложная и безостановочная работа. Он не просто видел детей. Он видел инструменты. Инвестиции. Живой щит. Его будущий меч.

«Принцип изоляции и контроля, — всплывали в памяти знания по сектам и деструктивным культам от его русской части. — Первый и главный шаг: полный отрыв от семьи, от прежней среды, привязанностей, моральных устоев. Создание нового „мы“. Идентичность, выстроенная вокруг фигуры харизматичного лидера. Чем беднее и несчастнее была прошлая жизнь адепта, тем легче он принимает новую веру».

Именно так всё здесь — и в других школах — и было устроено. Дети из беднейших семей. Из захолустных деревень, из трущоб Медельина, Кали, Боготы и других городов. Часто сироты, предоставленные сами себе, или же «сироты при живых родителях».

В заведениях Пабло их отрывали от корней, давали сытную еду, теплую постель, набор не самой дешевой одежды, строгий распорядок дня, некоторые развлечения и прекрасное по колумбийским меркам образование. Занимались их здоровьем, физическим развитием… и развитием духовным, давая новую, единую для всех веру. Веру в Пабло. Его портреты в дорогих рамах висели в каждом классе, его цитаты были выведены на плакатах в спортзале. Общение с ним становилось для каждого здесь чем-то очень и очень важным. Особенно если учитывать, что всё это дополнялось ритуалами, молитвами, медитациями… и просто-напросто тотальным промыванием мозгов, на которых обрушились накопленные за десятилетия знания психологии и психиатрии.

«Они будут любить меня сильнее родителей. Фигура „отца“, совмещенная с чем-то выше. Чем-то более важным. Любовь… и страх. Любовь обеспечит преданность, страх — беспрекословное подчинение. И это будет надежнее, чем любые деньги».

Пабло коротко просмотрел сводные документы, поданные Ортисом и удовлетворенно кивнул. Отличный набор, факт.

После чего направился во двор. Директор молча шел чуть позади, как и один из братьев-телохранителей: сегодня это был Хесус.

Увидев Эскобара толпа детей (навскидку — в районе тысячи), только-только завершивших молиться, замерла, а затем взорвалась восторженным воплями — словно фанаты рок-звезды на концерте. Пабло, весь в белом — белые льняные брюки, шелковая рубашка, замшевый бежевый пиджак, бежевые же кожаные мокасины — поднял руку и сделал ей движение «потише». И почти мгновенно в воздухе повисла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом деревьев и шумом ветра.

Директор Ортис сзади прикрыл глаза в удовлетворении. Не хотелось разочаровывать Патрона…

Пабло не торопясь прошелся вдоль выстроившихся в нестройные шеренги ребят, заглядывая детям в глаза. Каждому — ведь это было так важно. У кого-то он видел обожание, граничащее с экзальтацией, у кого-то было больше животного страха перед этим могущественным человеком, а у кого-то — пустота, готовая быть заполненной любыми догмами, которые вложат учителя. Первых было больше всего, вторых — меньше всего. Отличный результат.

Каждый здесь тянулся по стойке смирно — словно были на воинском смотре, а где Пабло служил генералом…

— Вольно! — громко произнес Эскобар с улыбкой.

Дети несколько расслабились, но и не подумали вставать «расхлябано». Дисциплина оставалась на высоте.

От такого количества горящих фанатизмом взглядов могло бы стать не по себе… Вот только не этому Пабло. Этот Пабло своё отбоялся ещё в сорок первом…

Он снова прошёлся вдоль строя туда-сюда, улыбаясь. А потом начал говорить.

Голос у него был низкий и властный, но он добавил туда оттенки теплоты, всем своим видом демонстрируя отеческую заботу. Ведь он был тут не просто так.

— Скоро вам выпускаться из этих ворот. Вы тут последний год. И я хочу, чтобы вы кое-что помнили. Вы — избранные, — произнес Пабло. — И вас избрал не я. И не директор Ортис. И не кто-то ещё. Вас избрал сам Создатель. Какую судьбы он вам предназначил? Я не знаю. Я не знаю, какой крест достанется каждому из вас. Но я — Пабло Эскобар Гавириа — сделаю всё от меня зависящее, чтобы каждый из вас вышел за эти стены имея максимальные шансы на лучшую жизнь. На жизнь, в которой вы поможете своей стране. И своим братьям и сёстрам.

Пабло сделал паузу, обводя рукой стоящих перед ним подростков… хотя нет, молодых уже людей. Кому-то здесь уже было восемнадцать…

— Я хочу, чтобы вы все помнили про своих — тех кто сейчас рядом с вами. И всегда были готовы протянуть руку помощи. И помнили, что когда-то руку помощи протянули вам.

И ещё одна пауза. И ещё одна улыбка.

— … Кто-то из вас пойдёт в полицию. Кто-то — станет чиновником. Кто-то — учителем. Кто-то врачом. Кто-то в армии будет защищать наше государство от внешних и внутренних врагов. Кто-то будет помогать мне, в моей компании, или же другим порядочным предпринимателям строить промышленность, дороги и дома…

Вы все — каждый из вас — будете строить новую Колумбию. Колумбию, где не будет голодных глаз в трущобах. Где каждый ребенок будет сыт, одет и будет учиться в такой же прекрасной школе! Где у каждого будет шанс на счастье. Где на улицах будет безопасно, чисто и красиво!

Он видел, как загораются их взгляды, как сжимаются кулаки. Он говорил им о простых и вечных вещах: о справедливости, о гордости, о хлебе на столе, о крыше над головой. Он говорил про «врагов страны»: плохих чиновников, злых судей, гринго и европейцев и многих других.

Эль Патрон говорил о мечте. И молодые парни и девушки, с памятью о голоде и нищете, верили каждому слову. Истово верили. И готовы были ради этой мечты на всё. Совершенно на всё: лишь бы не разочаровать человека, эту мечту — или, точнее, мечту о мечте — им дающего…

Он не говорил о сотнях тонн кокаина, уходящих в Майами, Лос-Анджелес и десятки других городов по всему свету. Он не рассказывал про «экстази» и десятки миллионов таблеток, проникающих в клубы Европы, США, Японии и Австралии… Он не говорил и о трупах в придорожных канавах, о взорванных автомобилях и о бесконечно забрасываемых в США нелегальных мигрантах: убийцах, ворах, насильниках и просто психически нездоровых людях. Нет.

Все три части его души, повидавшие самые адские стороны войны, с холодным одобрением чувствовали, что из многих тут присутствующих получатся отличные солдаты. Выносливые, дисциплинированные, не задающие лишних вопросов, слепо верящие в свою правоту и готовые на всё ради «своего» народа, своих сестер и братьев и своего вождя. И для значимого количества «всё» включало и ультимативное самопожертвование.

После выступления и сессии общения с детьми, Эскобар уже собирался уходить, когда к нему практически проломился сквозь толпу худощавый, но жилистый мальчик лет пятнадцати. Его глаза горели тем самым фанатичным огнем, который Пабло так ценил. Напрягшегося было Хесуса Эскобар осадил коротким взглядом.

— Эль Патрон, — сказал подросток, глотая слова от волнения. — Мы с ребятами из нашего класса… мы хотим быть полезными. Не только учиться. Мы готовы бороться с вашими врагами уже сейчас! Мы можем всё!

Пабло медленно положил руку на его костлявое плечо и улыбнулся.

— Твоя борьба сейчас, сынок, — это учеба, — сказал он хоть и мягко, но достаточно громко, чтобы слышали и другие. — Стань лучшим химиком в своем классе. Стань лучшим стрелком. Стань лучшей версией себя. И тогда, я обещаю, когда ты придешь ко мне, я дам тебе настоящее, важное дело. Для процветания нашей Колумбии.

Мальчик распрямился так, что, казалось, вот-вот лопнут швы на его форме. Он получил личное благословение от живого бога. Пабло видел в его взгляде ту самую слепую, фанатичную преданность, которую так старательно культивировал. Ему было очевидно, просто по выражению лица, что этот мальчик, если прикажут, без тени сомнения пойдет и убьет. Или умрёт. Или, что также вероятно, и, пожалуй, более полезно в ближайшей перспективе, будет готовить «товар» в одной из его подпольных лабораторий, свято веря, что делает благое дело. Впрочем, в каком-то смысле это будет именно так, ведь финансы пойдут на «народные проекты». Ну и, конечно, на многое другое. В том числе, и на «школы будущего» дона Пабло — а помощь детям дело однозначно праведное.

Перед отъездом, уже в кабинете директора, он оставил Мануэлю Ортису новые, конкретные указания.

— Усиль программу физической подготовки для ребят, у которых тесты показывают склонность к военному делу. И расширь программу стрелковой подготовки. Пока в виде игры: практическая и стендовая стрельба, и, пожалуй, хардбол… Инструкторов я пришлю, мне нужно будет понимание по количеству тех, кого это коснётся. Привода и прочее снаряжение тоже организуем.

— Сеньор? — директор невольно удивленно поднял брови, на его лбу выступила испарина. — Хардбол? Но они же еще дети… Их родители…

Очередная инновация от Пабло, хардбол, зародившийся сильно позже, теперь появился в Колумбии, и становился всё более популярен: для тех, кто был способен купить пневматический привод от оружейной компании Эскобара. И, конечно, правильный костюм — потому что играть и тренироваться без такого было избыточно больно, да и просто-напросто травмоопасно. А маска из перфорированного железа вообще, по-хорошему, должна была изготавливаться со слепка с лица…

— Их родители — у кого они есть — продали их за миску чечевицы, Мануэль, — холодно, парировал Пабло. — А будущие защитники и строители Новой Колумбии должны уметь защищать то, что мы строим. Мир за пределами наших стен становится все опаснее. Англичане проиграли аргентинцам, но затаили злобу, я уверен. Янки мечутся. Русские выжидают и нагнетают.

Пабло сделал паузу и поймал взглядом глаза директора.

— Наступает время сильных, Мануэль. Оно уже давно наступило, но теперь оно наступает и для нас тоже. И мы — все мы — должны быть готовы. Ко всему.

Когда его бронированный «Носорог» в окружении собратьев плавно тронулся по серпантину вниз, к залитым огнями окраинам Медельина, Пабло еще долго смотрел в зеркало заднего вида на уменьшающиеся, но все еще яркие огни школы-крепости. Он чувствовал странную, двойственную смесь глубокого удовлетворения и леденящего душу холодка, подползающего к сердцу.

Никто — даже Густаво и Роберто — не понимал, что он давно уже не строил какой-то там «картель». Он даже не просто стремился к власти, создавая, фактически, государство в государстве. «Дип стейт», «глубинное государство», «орден масонов»…

Ведь, действительно, Пабло фактически создавал «ядро» всего этого, со своей армией и службой безопасности, своей экономикой, своей идеологией и системой образования. И тоннами компромата. И шпионами.

И с этой точки зрения эти дети — десять, двадцать, пятьдесят тысяч оболваненных, фанатично преданных душ, стремительно становились его самым ценным, самым долгосрочным активом.

Почему? Да потому, что они станут живым щитом против любого, кто посмеет поднять на него руку, и его будущим карающим мечом. Они станут его кадровым резервом — а кадры, как известно, решают всё. И когда они станут системой… тогда даже вся мощь США ничего не сможет с ними поделать. НИ-ЧЕ-ГО.

И пусть от таких мыслей тянуло широко улыбнуться и зловеще хохотнуть, но нет-нет, а иногда, в такие тихие моменты как сейчас, когда тишину разрывало лишь тихое гудение двигателя, его, человека с памятью нескольких жизней, пронзала трезвая и циничная мысль: а что, если однажды эти идеальные, выдрессированные солдаты, воспитанные на идее, что любая власть, мешающая «великой Колумбии», должна быть безжалостно уничтожена, повернут оружие против него самого? Ведь он сам и заложил в них этот фундаментальный принцип.

Он резко тряхнул головой, отгоняя сомнения. Нет. Он был их творцом. Их лидером. Их святым. Их «богом-отцом». А богов не свергают. Их либо обожают, либо забывают. И он, Пабло Эскобар Гавириа, сделает всё, чтобы его никогда и никто не забыл. Даже если для этого придется превратить всю Колумбию в одну большую школу «Promer brote», где, если отбросить шелуху, учат одной, главной науке: науке безграничной и слепой верности ему, эль Патрону.

И наблюдая, как в долине зажигаются огни его города, он мысленно ставил галочку: фундамент для своей империи он заложил более чем надежный.

— Босс… — Хесус, видя задумчивое лицо Пабло, не был уверен, стоит ли прерывать размышления начальства. Но новости были по-настоящему важными, так что он решил не ждать. — Вы пока в школе были, звонил сеньор Гавириа…

Эскобар, оторванный от собственных мыслей, поднял на телохранителя глаза и кивнул, предлагая продолжать. В конце концов, вряд ли кузен звонил по мобильному телефону просто так.

— … В общем, похоже его ребята нашли Лондоньо…

Глава 15

Хосе Сантакрус Лондоньо бежал. Бежал так, как никогда в жизни не бегал — даже когда мальчишкой в трущобах Кали удирал от своры злобных собак.

После провала покушения на Эскобара, Лондоньо понял, что ловить ему в Южной Америке больше нечего. Если до того его искали хоть и активно, но без озверения, то после, с финансовым стимулированием от дона Пабло, главу картеля Кали искали как бы не девяносто процентов жителей Колумбии. И соседних стран, кстати, тоже.

Поэтому пришлось удирать, что просто дичайшим образом бесило недавнего хозяина жизни. Однако, с этим-то он смирился. В конце концов, собственная шкура была важнее мести. Да, он проиграл, но зато остался жив.

Чтобы оставаться на этом свете подольше, Лондоньо отправился подальше. Настолько подальше, чтобы вот даже призрачных шансов его найти не оставалось. В Турин.

Итальянский он знал, как и то, что лос Паблос на Апеннинском полуострове присутствовали в лучшем случае в следовых количествах. Итальянская мафия на свою территорию пускать никого не собиралась, так что окромя «послов» тут никого не имелось. И, сделав себе документы, Хосе Сантакрус Лондоньо, исчез. А вот Джузеппе Лиделли появился.

Заплатил он очень много денег, поэтому о Джузеппе появились упоминания в налоговых документах и архивах Италии и Франции, в школе в Риме, и даже в архиве роддома. А еще он слегка поменял себе лицо пластической операцией и теперь узнать его могла бы разве что родная мама — на свои фотографии Хосе похожим быть перестал. Нет, общих черт естественно хватало, но с первого взгляда определить в сеньоре Лиделли одного из главарей уничтоженного колумбийского картеля мало у кого получилось бы.

И почти два года это работало отлично. Первое время он оглядывался, просыпался среди ночи и дергался от резких звуков. Но время шло, а никто за ним не приходил. И он поверил, что пронесло. Что он выбрался.

Денег имелось более чем достаточно, чтобы жить роскошной жизнью и ни о чем не беспокоиться. Дом в Турине, хорошие машины, пара молодых и симпатичных любовниц. Охрана, пусть не особо серьезная, больше от мелких неприятностей, чем от серьёзных наемных убийц, но тем не менее. Шикарный гардероб, личный повар и приемлемая погода. И пусть не удалось добиться того, о чем мечталось, пусть — пока! — не удалось отомстить, комфортное, и, пожалуй, даже и роскошное в какой-то степени существование позволяло с этим смириться. Вкупе с отличным футболом — Турин был выбран Лондоньо в том числе потому, что из европейских команд ему больше всего нравился «Ювентус». Так что «Джузеппе Лиделли» затесался в стан постоянных болельщиков и посещал буквально все домашние матчи.

Чтобы не только проедать оставшиеся после кучи трат деньги, Лондоньо быстренько создал небольшую транспортную компанию, «STL» — Servizi di Transporto di Lidelli — ведь уж в чем-чем, а в логистике он разбирался более чем: профессия, так сказать, обязывала. Во взятках и контрабанде тоже, так что за прошедшее время у него появился вполне себе неплохой дополнительный доход.

И вот колумбиец просто отдыхал и наслаждался жизнью. Месяц за месяцем, месяц за месяцем… В какой-то момент «Джузеппе» поймал себя на мысли, что, в общем-то, он чувствует себя лучше, чем когда либо в жизни. И даже гнетущее чувство на душе бледнело и бледнело, а огромный шип, воткнутый в его эго, становился всё меньше. Хосе как-то вдруг подумал, что уже как с месяц, наверное, не задумывается о прошлом, и что даже желание мести больше не горит для него столько уж ярко…

Мысли о том, что, возможно, стоит и прожить остаток жизни вот так, предпринимателем средней руки в Италии, посещали его всё чаще. И идея оставить прошлое там, где ему и полагается — в прошлом — набирала всё больший вес, и с каждой прожитой мирной неделей казалась всё более стоящей…

Вот только нет-нет, да и прокрадывалась мыслишка, что Пабло Эмилио Эскобар Гавириа не из тех, кто «отпустит ситуацию». И если до событий в Медельине он вполне мог бы и забыть про сбежавшего конкурента, то теперь дело превратилось совершенно в личное.

С другой стороны, Лондоньо замёл следы максимально качественно, так что по идее сильно вряд ли Эскобар его сможет найти… Вот только эта мысль — что Эскобар никогда не забывает и не прощает — заставляла колумбийца по ночам ворочаться в постели, прислушиваясь к скрипам дорогого особняка. Но каждое утро приносило лишь солнце, запах свежесваренного эспрессо и рациональные доводы. В конце концов, прошло почти два года, и его так и не нашли. А значит, не найдут и вовсе. Вероятно, могущественный дон Пабло был слишком занят: строительством своей «Иглы», игрой на биржах, благотворительным театром и сведением счетов с немногими оставшимися врагами в Южной Америке. Очевидно, что у него имелись дела поважнее, чем погоня за призраком.

Однажды вечером, в четверг, Лондоньо вернулся домой с очередного матча «Ювентуса». Его команда выиграла, и он пребывал в прекрасном настроении. Решил, что сегодня отличный вечер, чтобы позаниматься своим новым увлечением и прошествовал в гараж, где произведением искусства возвышался вишневый «Мерседес 540к» 37-го года. Шикарный кабриолет, доставший «Лиделли» по случайности. Он и не собирался на тот аукцион, но Белла (одна из его любовниц) настояла… а когда он увидел этого красавца, то не смог устоять. И теперь любил проводить с ним время — сам, без механиков, протирая, настраивая, просто любуясь. И, конечно, время от времени выезжая в город…

Мерседес 540к 1937 года

Воздух в гараже пах маслом, кожей и едва уловимым ароматом старого дерева. Этот аромат вызывал в Лондоньо чувство уюта, хотя, наверное, он и сам бы не сказал, почему. Включив все до единой лампы, он полюбовался вишневым кузовом «Мерседеса», играющим глубокими бликами.

Лондоньо натянул чистые хлопковые перчатки, достал баночку полироли и начал неспешно, почти медитативно, водить тряпкой по капоту, насвистывая что-то беззаботное. В такие моменты он совершенно не думал о Кали и Медельине, о крови и предательствах, мести и старых обидах. Здесь, в своем уютном гараже, он на сто процентов превращался в Джузеппе — богатого, увлеченного старыми автомобилями итальянского джентльмена. Или правильнее говорить «в сеньора»?

Он не заметил, как тень скользнула по застекленной двери гаража, выходящей в сад. Не услышал щелчка отпираемой калитки. Его охрана — два бывших карабинера — уже лежали без сознания, у входа в особняк, обезвреженные тройкой бесшумных и быстрых профессионалов, один из которых остался в саду.

Дверь гаража тихо отворилась, пропустив внутрь двух мужчин. Двигавшиеся как одно целое, они молча разошлись в стороны, беря всё пространство помещения под контроль. Оба были в темной мотоциклетной форме. У обоих имелись «Узи» с глушителями, но если у «здоровяка» израильский пистолет-пулемет находился в руках, то у второго, в более светлом шлеме, висел закрепленным на груди, а в правой руке присутствовал пистолет, удивительно похожий на британский «Велрод» времен Второй Мировой, разве что явно из более современных материалов и, судя по всему, под меньший калибр — 0.22LR… Изделие не так давно появившейся скромной оружейной компании из Медельина.

Лондоньо, увлеченный полировкой, почувствовал движение слишком поздно. Обернувшись, он дернулся от неожиданности, а сердце, на мгновение остановившись, заколотилось с такой силой, что он почувствовал боль в груди. Он застыл, сжимая в перчатке тряпку, с которой каплями стекала на пол маслянистая полироль. И вместе с ним, казалось, застыло и время, замедлившись и растянувшись, став вязким и тягучим, словно патока.

Перед ним стояли призраки: два черных, безликих силуэта в мотоциклетных шлемах с затемненными визорами, отражавших искаженную фигуру самого Лондоньо на фоне бока его «Мерседеса».

Они не требовали денег, не кричали «руки вверх!» или «где деньги?». Они просто вошли, как хозяева, и теперь смотрели на него. И в этой молчаливой, абсолютной уверенности было нечто стократ более ужасное, чем любая угроза.

Эскобар. Мысль ударила в мозг, как раскаленный гвоздь. Он всё-таки его нашёл. И не просто нашёл, но прислал профи. Не каких-то местных бандитов, купленных за лиру, а наёмников… Лондоньо видел таких раньше, когда они подбирали инструкторов для своих бойцов в Кали… Та же выверенная стойка, то же бесстрастное ожидание, тот же абсолютный контроль над пространством.

Его взгляд скользнул по оружию. «Узи» у одного — для гарантии, для подавления любой попытки сопротивления. А вот пистолет у второго… маленький, почти игрушечный, но с длиннющим глушителем нелепого размера. Хоть колумбиец и не видел никогда ничего подобного, но и так было понятно, что это. Специальное оружие для тихой работы. Бесшумное. Смертельное.

Потомок Welrod-а

В голове, с невероятной скоростью, пронеслись обрывки мыслей, воспоминаний, образов. Лицо Пабло, улыбающееся ему на одной из вечеринок в Боготе, еще до их войны. Потом — искаженное яростью, на фотографии в газете, где он, перевязанный стоял с воздетым к небу кулаком на фоне своего офиса.

Он видел себя, Хосе «Чепе» Сантакруса Лондоньо, главу могущественного картеля, который одним кивком отправлял на смерть десятки или даже сотни людей. Имевший десятки миллионов долларов личного капитала.

А теперь он стоит здесь, в своем уютном гараже, в дорогих брендовых замшевых тапочках, с тряпкой для полировки в руке, и ждёт пули. И его мучает только один вопрос: ради чего всё это?

Он хотел что-то сказать. Возможно, предложить деньги. В десять, в сто раз больше, чем заплатил Эскобар. В конце концов, у него всё ещё были миллионы, спрятанные в дюжине банков… и дюжине банок. Но он попросту не успел, издав лишь короткий, хриплый звук, больше похожий на стон, чем на попытку осмысленной речи.

Человек в светлом шлеме сделал два быстрых плавных шага вперед, поднимая пистолет. И в этот последний миг Хосе Лондоньо понял главную, горькую иронию своей судьбы. Он сбежал от своего прошлого, изначально временно отступив — как он тогда думал. А потом старательно строил новую, красивую жизнь, без особого криминала. И в момент, когда он распрощался с прошлым и собирался сделать следующий шаг, оно догнало его здесь, в самом сердце его нового убежища, в месте, где он чувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо и чем где-либо.

Эскобар не просто убивал его. Он осквернял его личный рай, превращая его уютное убежище в место казни. Ведь это была не просто смерть. Это было послание. Послание для всех, кто посмеет поднять руку на дона Пабло или его близких. Простое и понятное: никакие деньги, никакие связи, никакие расстояния тебя не спасут. Мы найдем тебя везде. И убьём.

Раздался негромкий, приглушенный хлопок. Не громче, чем звук от падения на пол толстой книги. Лондоньо даже не успел понять, куда попала пуля. Сознание не стало медленно гаснуть, нет — оно просто выключилось. Как лампочка, когда щелкает выключатель. Его тело, еще секунду назад напряженное, обмякло и безжизненно рухнуло на бетонный пол гаража, в нескольких сантиметрах от безупречно чистого колеса его раритетного «Мерседеса». Тряпка выпала из расслабленной руки и легла рядом, оставляя маслянистое пятно на дорогих брюках.

Человек в светлом шлеме, не отрывая взгляда от бездыханного тела, аккуратно подобрал стреляную гильзу, упавшую рядом с крылом «Мерседеса». Его движения были выверенными, автоматическими. Он сунул гильзу в специальный карман на груди. Его напарник, не опуская «Узи», осмотрелся по сторонам, его шлем поворачивался плавно, как голова хищной птицы.

— Чисто, — прозвучал глухой голос.

Человек со светлым шлемом кивнул. Он достал из подсумка несколько заранее подготовленных «зажигалок» — пропитанных бензином тряпок, обернутых вокруг тяжелых гаек. Одна предназначалась под автомобиль, другая — углу гаража, где стояли ящики с ветошью и канистры с маслом. Третью ждал салон «Мерседеса».

Сикарио бросил последний взгляд на творение рук человеческих, которое сейчас превратится в пепел. Было даже немного жалко сжигать такую красоту… Но это не помешало чиркнуть зажигалкой и поджечь фитиль первой «зажигалки». Пламя вспыхнуло быстро и уверенно. Через секунду уже горели все три, будучи брошенными на предназначавшиеся для них места. Боевики развернулись и вышли из гаража, не оглядываясь. Дверь в особняк была приоткрыта, и один из них бросил внутрь еще одну горящую тряпку. Огонь, найдя легкую добычу — дорогие шторы, деревянную отделку, — с удовольствием принялся за работу.

Третий боец, контролировавший сад и бессознательную охрану, последовал за ними.

Через тридцать секунд они уже мчались на мотоциклах по темным переулкам Турина, сбросив куртки с логотипом несуществующей службы доставки и превратившись в ничем не примечательных байкеров. Их работа была завершена.

* * *

Вот только Турин — город не только «Ювентуса» и автомобилей. Это также один из оплотов старой и могущественной Ндрангеты. И чужая война, привезенная на их территорию, не осталась незамеченной. Уже через час после того, как пожарные машины окружили пылающую виллу «Джузеппе Лиделли», в скромном кафе на окраине города за столиком сидели двое. Один — пожилой седоватый сеньор в скромном на вид костюме. Если бы не дорогой «Ролекс» на руке, его можно было бы принять за простого итальянского пенсионера. «Ролекс» — и глаза. Глаза на испещрённом морщинами лице принадлежали хищнику. Дон Винченцо.

Напротив сидел гораздо более молодой мужчина, лет тридцати — тридцати пяти. Племянник и правая рука, Риккардо.

— Эти колумбийцы… свиньи, — тихо произнес дон Винченцо, помешивая ложкой эспрессо. — Они привозят сюда своё дерьмо, свою стрельбу и свой беспорядок. Думают, что они хозяева мира.

— Нам нужно было вмешаться? — спросил Риккардо.

— Слишком поздно. Они сделали дело быстро и ушли. Профи. Но они нас оскорбили. Провели операцию на нашей земле, не спросив разрешения. Так дела не делаются, тем более, что этот «Лиделли», — дон выражением лица показал, что он думает про правдивость фамилии, — платил за защиту.

В этот момент дверь в кафе открылась. Вошедший внутрь человек, навстречу которому немедленно двинулось два крупных мужчины из охраны дона, был высок, хорош собой и одет в дорогой, отлично сидящий костюм.

Джованни Павсано, адвокат. Нанятый, чтобы представлять интересы одного крупного консорциума. Он подошел к столику и, дождавшисьприглашения, сел. Дон его знал и был озадачен. Что здесь забыл законник?

— Дон Винченцо, добрый вечер, — Джованни был безукоризненно вежлив. — Позвольте выразить глубочайшие соболезнования в связи с беспорядком, произошедшим сегодня вечером. Мой клиент глубоко сожалеет о случившемся недоразумении.

— Недоразумении? — дон Винченцо поднял бровь. — На моей земле убили человека, платившего за защиту. Устроили пожар. Это называется «недоразумение»?

— Конфликт был исключительно личным и импортированным, — парировал эмиссар. — Он не касался и не будет касаться ваших интересов. Мой клиент гарантирует это. В знак доброй воли, извинения, а также и уважения к вашим традициям, он просил передать вам это. — Он неторопливо двумя пальцами вытащил из пиджака тонкий конверт и положил на стол, подтолкнув в сторону дона.

Риккардо вскрыл его и, просмотрев наискосок, передал боссу. Внутри лежали ключи от склада в порту Генуи и документы на партию японской электроники, только что прибывшую в контейнерах. Сумма сделки составляла несколько миллионов долларов. Чистая, безупречная прибыль, переданная в дар.

— Это компенсация за беспокойство, — продолжил эмиссар. — И заверение, что границы вашего уважаемого общества больше никогда не будут нарушены в подобном сегодняшнему виде. Мы ценим стабильность. Мы не ищем врагов. Мы ищем… взаимопонимания.

Дон Винченцо медленно кивнул, изучая документы. Гнев в его глазах постепенно сменялся холодным расчетом. Колумбийцы были дикарями, но дикарями щедрыми. И умными. Они не лезли на рожон, не пытались диктовать условия. Они платили. И платили много. И с уважением… хотя лучше бы они пришли до, а не после.

— Передай своему… клиенту, — произнес итальянец, откладывая документы, — что в этот раз мы согласимся на компенсацию. И примем её в знак уважения. Но Турин — мирный город. Мы ценим мир. И тех, кто его не нарушает.

— Он вам за это благодарен, — адвокат встал, слегка поклонившись. — И надеется, что в будущем наши пути будут пересекаться только в сфере взаимовыгодной коммерции.

Когда он вышел парой минут спустя, Риккардо посмотрел на дядю.

— Мы что, просто так это оставим? Ничего не будем делать?

— Мы кое-что сделали, — старик отхлебнул кофе и довольно зажмурился. — Мы продали своё безразличие. И продали его за очень хорошую цену.

— Но уважение…

— Я не хочу войны из-за какого-то идиота, что-то не поделившего с людьми на другом конце света, если мне платят за беспокойство. И эти сумасшедшие колумбийцы только что мне заплатили.

Он посмотрел в окно, где начинался новый день. Мир менялся. Появлялись новые игроки, более дерзкие, более безжалостные и невероятно богатые. И старые волки, вроде дона Винченцо, должны были решать: воевать с ними или брать с них дань. Сегодня он сделал свой выбор. Выгодный выбор. А войну с призраками, которые умеют находить своих врагов даже спустя два года на другом конце света, он с радостью оставит другим. По крайней мере, сегодня.

Глава 16

Пабло, развалившись в кресле в своем кабинете в Napolese, задумчиво смотрел на огромную, на большую часть стены, карту Колумбии.

Не так давно колумбийско-американская специальная группа уничтожила последнего сколько-нибудь крупного производителя кокаина — не считая, естественно, лос Паблос — и теперь постепенно сворачивала деятельность. Эскобара это устраивало: в конце концов, так меньше шансов, что вскроется какая-то уже из его операций.

Фактически, конкуренции внутри страны у него не осталось. Какие-то одиночки вполне могли ещё существовать, но, по большому счету, это уже не имело никакого значения. Это если смотреть с точки зрения именно конкуренции: потому что в некоторых других разрезах их наличие было даже и полезно — время от времени их будут ловить и с помпой сажать, демонстрируя неустанную борьбу с наркотиками.

Вот только был ещё один источник «товара», до которого ранее Пабло добраться не мог. И ладно бы только порошок — в конце концов, там тоже объемы совсем не потрясали воображение — но и политическую нестабильность. А вот это самоназначенному «серому кардиналу» совсем не нравилось, и терпеть он этого совсем не собирался.

Речь шла о двух крупных революционных организациях: М-19 и ФАРК.

И особенно напрягала, конечно, ФАРК, официально ставившая своей целью свержение колумбийского правительства и установление социалистического режима через вооружённую борьбу. К 1982 году она существовала уже почти 20 лет и превратилась из небольшой крестьянской самообороны в серьёзную военную силу. В известной Эскобару реальности они в мае 82-го провели свою 7-ю Конференцию, ставшую для них во многом переломной, где они перешли от обороны к наступлению и начали стремительно наращивать численность. Но мир уже слишком изменился, и Конференция переехала на несколько месяцев «вправо». Что, в общем-то, Пабло устраивало — распылять своё внимание в мае ещё и на это он попросту не мог. Мальвинского конфликта и Ирландии ему хватало за глаза — и это не считая истории с Аврокотосом.

Плавно поднявшись из кресла и потянувшись, он с мрачноватой ухмылкой посмотрел на толстые папки, несколькими стопками возвышающиеся на столике у стены. Результат работы трех лет. С 79-го года, с самой атаки М-19 на его офис, он собирал это… досье. Его люди, как аналитики спец. подразделения, так и фальшивые боевики из созданной им самим «Верной М-19», копались во внутренностях этих революционных движений. Фальшивый раскол, где под контролем Эскобара оказалась якобы более радикальная организация, стала золотым ходом. Никто даже не рассматривал сценарий, в котором «Верная М-19» работала не на саму себя. А значит, невинные или даже опасные вопросы его людей не вызывали особых подозрений — хотя бы потому, что эти самые вопросы часто считались лишь попыткой вербовки и перетягивания на свою сторону, а не чем-то более опасным.

Так что информация лилась рекою и активно копилась. И теперь эта река должна была превратиться в потоп, который смоет этих самозваных «борцов за свободу» с лица земли. Потому что терпеть у себя под боком столь мощную вооружённую силу, которую он не контролировал, Пабло больше не мог. Они мешали его легальному бизнесу, пугая его партнёров из-за рубежа и туристов и осложняя операции по отмыванию капиталов. Они мешали его нелегальному бизнесу — порой угрожая крестьян, выращивающим коку или уничтожая лаборатории коки в джунглях.

Но это, по большому счету, было мелочью. Самым главным их проступком оставалось то, что своим существованием они фактически бросали вызов его планам. А его планы были важнее всего остального. Важнее даже него самого.

Почему он позволял до сей поры им существовать и не нанёс удар раньше? Так потому, что даже такого объема шпионских данных не хватало, что бы нанести смертельный удар. Пабло Эскобар предпочитал простой подход: уж если бить, то бить насмерть, чтобы с одного раза всё заканчивалось. Вот как с Британией. Ну и, конечно, требовалось «расчистить поляну» от конкурентов и обеспечить проникновение в силовые структуры: в полицию, армию, суды.

Тем более что задержка себя оправдывала. С каждым месяцем активной разведки люди Эскобара находили всё больше и больше того, чего и можно было бы ожидать от любого революционного и псевдо-революционного движения. Гниль, предательство, глупость, жуткие преступления… и — что самое главное — уязвимости. Тысячи уязвимостей.

Пабло, листая отчёты, поцокал языком. Вот, к примеру, один из отчётов по М-19. Здесь были не только имена всех командиров среднего звена, но и где — и что — они любят выпить, с кем спят, кому должны денег, какие у них слабости.

А вот другая папка — расписание их патрулей в джунглях, места расположения ухоронок с оружием, базы, конспиративные квартиры, пароли, явки…

С ФАРК было сложнее, конечно. Те прятались в сельве, конспирировались жёстче, почти не лезли в города. Но и там нашлись слабые звенья, и там нашлись предатели. Потому что сложно сопротивляться принципу «серебро или свинец». Особенно, когда серебра много. Легко отказаться от ста долларов. Гораздо тяжелее — от десяти тысяч. И совсем тяжело — от миллиона. А когда альтернатива у тебя в лучшем случае быть застреленным…

И самое важное — как раз Конференция. На ней будут лидеры, на ней будут принимающие решения. И Пабло знает, где ожидать её проведения. Вплоть до здания.

Ничего не изменилось с той реальности — Каса-Верде, муниципалитет Урибе… Фактически — основная штаб-квартира ФАРК.

Если дать провести эту самую сходку, то проблема начнёт расти — именно там приняли решение о наращивании численности и гораздо более активном участии в наркотраффике. И за десять лет полторы тысячи бойцов превратились в почти двадцать тысяч.

Вот только теперь, когда у Пабло есть всё, что только можно… поражение бедняг стало необратимым.

Дверь кабинета тихо открылась, и внутрь вошёл Густаво Гавирия. Кузен, хоть и был одет с иголочки — брюки и рубашка от Армани, ботинки от их личного сапожника — выглядел устало. Однако, он оставался одним из немногих, кому Пабло доверял полностью, без всяких оговорок. Да что там «одним из немногих» — единственным. Кузен был не просто родственником; являясь продолжением воли Эскобара, его тенью и голосом в мире криминала и нелегального бизнеса. И ещё одной головой, обдумывающей планы Пабло.

— Ну что, hermano, — Пабло отложил папку и жестом пригласил Густаво присесть. — Готовы наши подарки для генералов и янки?

Густаво кивнул, удобно устраиваясь в кресле.

— Готовы, Пабло. Всё упаковано, как ты и просил. Отдельные досье на каждого крупного и среднего командира М-19. Места дислокации, схемы охраны, распорядки дня. По ФАРК — координаты всех основных лагерей, маршруты перемещения, точки снабжения… Всё, как на ладони.

— Честно говоря, я всё еще в сомнениях насчет Фернандо, — задумчиво покрутил поднятым со стола «паркером» Пабло. — Он наш основной игрок в армейской среде и я побаиваюсь вот так засовывать его под свет софитов. Я не хочу, чтобы у кого-то возникли вопросы, и уж тем более, чтобы Фернандо грохнули.

— Никаких вопросов не возникнет, — уверенно сказал Густаво. — Всё будет выглядеть как результат блестящей работы его собственной агентуры. Тем более что часть информации пойдет по альтернативным каналам.

Фернандо Альгери был молодым генералом, работающим, де-факто, на Эскобара. Пабло действовал стандартным путём: нашел парня с проблемами, решил их для него, немножко промывания мозгов… Может, он и не получил себе супер-сверх-верного сторонника, но как минимум союзника получил. И этого союзника он теперь аккуратно толкал — влиянием, деньгами… и подбрасывая нужную информацию. Вот как сейчас.

— Один из наших людей в разведке «случайно» выйдет на важного информатора из среды «девятнадцатых»«. Другой 'перехватит» курьера ФАРК с шифрованными записями, которые армейские криптографы, естественно, уже «взломали» с нашей помощью, — Густаво ухмыльнулся. — Мы даже для американцев подготовили отдельный, очень красивый пакет, через их же станцию в Панаме. Янки сами всё проверят, убедятся в достоверности и решат, что это их собственная победа. Они обожают чувствовать себя гениями.

Густаво хохотнул, и это поневоле вызвало у Эскобара улыбку.

Это был хороший план. Простой, изящный и без лишнего шума: ведь он практически не будет сам марать руки в этой заварушке, за него всё сделают другие. Армия — и его человек в ней — получат свой звёздный час, американцы — подтверждение своей незаменимости, а он — чистую страну, без лишних игроков. Идеальная комбинация.

— Кроме того, — продолжал Густаво, — мы активируем наших людей внутри этих группировок. В нужный момент они внесут дезорганизацию, передадут неверные приказы, посеют панику. Короче, сделают всё, чтобы операция по зачистке прошла как по маслу.

— Хорошо, — Пабло снова посмотрел на карту. — Собственно, начинаем. Отдавай распоряжения. Пусть наши «источники» выходят на связь. Я хочу, чтобы через сорок восемь часов у наших американских «друзей» на столах лежали все эти отчёты. И чтобы у них не осталось никаких сомнений в том, что нужно делать. И пусть Фернандо начинает уже шевелиться по-настоящему. Я понятия не имею, когда такая удача с конференций революционеров подвернётся в следующий раз.

Густаво кивнул и поднялся.

— Все будет идеально, Пабло. Я уверен.

Вновь оставшись один, Пабло встал и подошёл к карте. Он мысленно прокладывал маршруты будущих ударов. Вот то самое местечко Каса-Верде, где будут основные силы ФАРК. Вот Кали, в чьих трущобах есть аж пятнадцать конспиративных квартир М-19.

Эскобар представил себе, как армейские вертолёты, полученные от Штатов, будут рассекать воздух над сельвой, как десантники будут высаживаться с безупречной точностью в самых неожиданных для повстанцев местах. Он представлял себе зачистку кварталов в городах, когда полиция и спецназ будут брать один опорный пункт за другим…

Он не испытывал злорадства, не испытывал жалости. Это была просто работа, которую требовалось сделать, что достичь собственных целей. Необходимая и неизбежная. Как чистка зубов или стрижка волос.

Эти люди — революционеры — стали для него просто шероховатостью, которую нужно сгладить. Помехой, которую нужно убрать с дороги. Они думали, что борются за идеи, за светлое будущее. А на самом деле они были просто помехами на его, Пабло, шахматной доске. И теперь пришло время их с доски убрать.

И, конечно же, он устроит спектакль. М-19 — «Верные М-19» на него нападут, большим отрядом. Во главе с Эмилио Гарсия, да.

Бедняга так и сидел у него в плену все эти годы. Кормили его хорошо, давали погулять от души. А всё зачем? Для вот этого самого момента.

Он соберёт всех радикалов его фальшивого «М-19», всех тех, кто в этой организации задействован «в темную», и, используя себя как приманку, заманит в засаду. Где бедняг и покрошат. И подбросят тело Гарсии на «место преступления», окончательно цементируя легенду.

Тем самым он, во-первых, в массовом сознании будет однозначно отделен от всяких революционеров. Во-вторых, учитывая масштабную благотворительную деятельность Эскобара, оставшиеся в живых участники движения (а хоть кто-нибудь почти наверняка спасётся из расставленных сетей) будут окончательно дискредитированы среди населения.

И, напоследок, он знал, что после этой зачистки его позиции укрепятся невероятно. Он станет не только королём наркобизнеса, но и единственным в стране обладателем звания негласного гаранта стабильности. Правительство будет ему обязано. Американцы — довольны. А у него останется «Верные М-19» — уже полностью работающие на него — и собственный специальный корпус. Фактически, кроме государства только у него будут вооруженные силы.

Никаких los Pepes в этот раз не будет. Это тогда правительство наплевало на собственные законы, позволив создать вооружённую организацию, пытавшую всех подряд, чтобы до него добраться. Теперь ОН будет иметь такую возможность. Он — и больше никто.

Пабло выпил воды и неторопливо вышел из кабинета. Всё было готово. Оставалось только нажать на спусковой крючок. Точнее, он уже его нажал, приказав начинать.

Всё, что теперь оставалось — это лишь ждать. Ждать и наблюдать, как работает отлаженный им же механизм. Механизм власти, влияния и стратегического планирования.

Спустившись на первый этаж, Эскобар вышел в один из внутренних двориков своего поместья. Несколько кустов, пара деревьев, и глубокое кресло на цепях, под навесом. Сам Пабло в шутку называл это «комнатой для размышлений», тем более сюда же выходила одна из гостиных, где имелся небольшой бар и стереосистема.

Последнюю он и включил. Виниловый диск закрутился, мягкий голос Фрэнка Синатры заполнил пространство, и Пабло закрыл глаза, позволив музыке себя окутать.

В такие моменты не хотелось суеты. Любое действие, особенно такого масштаба, должно было совершаться с холодной, почти хирургической точностью. И эта точность достигалась не криком и не нервами, а именно вот такой вот ледяной сосредоточенностью.

Его мысли вертелись вокруг деталей. Он мысленно еще раз проверил каждый этап. В ближайшие дни погибнет очень много людей. Но война есть война — а это была именно она. Война за полный контроль, за абсолютную власть… за мечту.

Вот только каждый день он опосредованно убивал гораздо больше людей, разрушая жизни, семьи, судьбы — и всё ради тех же целей…

Что касается основной массы М-19 и ФАРК… С ними всё было ясно. Они — солдаты чужой армии, армии хаоса и нестабильности. А он наводил порядок. Да, свой порядок, при котором его бизнес — и легальный, и не совсем, и «совсем не» — мог процветать. Процветать без лишних помех. Порядок, при котором партнеры из-за рубежа чувствовали бы себя в безопасности, вкладывая миллионы в его отели, недвижимость и фабрики. Порядок, при котором правительство в Боготе понимало бы, что именно он, Пабло Эскобар, является настоящим гарантом спокойствия в стране. И что с этим гарантом лучше дружить. Порядок, при котором американское правительство поучаствует в строительстве его империи даже этого не понимая.

Густаво вернулся через пару часов, выйдя на газон с двумя чашками крепкого кофе в руках.

— Всё, — бросил он, протягивая одну из чашек Пабло. — Процесс запущен, информация пошла. Думаю, к утру у Фернандо, а затем и у наших «друзей» в ЦРУ начнется настоящий праздник.

Пабло взял чашку, кивнул.

— Знаешь, что самое главное в этой операции? — вдруг спросил Пабло, глядя на брата, отхлебывая кофе.

— Уничтожить угрозу? — предположил Густаво.

— Нет. Самое главное — чтобы никто и никогда не догадался, что это мы её инициировали. Чтобы все: и армия (ну, кроме Фернандо), и американцы, и даже эти проклятые революционеры — думали, что это результат их собственных действий, их гениальности или их провалов. А мы — призрак. Мы — ветер, который направляет огонь в нужную сторону, но сам остаётся невидимым. Понимаешь? Наша сила не в том, чтобы все знали о нашей силе. Наша сила — в том, чтобы все думали, что действуют самостоятельно, а на деле просто выполняли нашу волю.

— Это как шахматы, — хохотнул Гавириа. — В которых ты не просто делаешь ход, а заставляешь противника сделать тот ход, который тебе выгоден.

— Я бы с покером скорее привел пример… — протянул Пабло. — Но и сравнение с шахматами пойдет.

— И в этой партии мы только что поставили мат в три хода, — Гавириа щелкнул пальцами. — Первым мы подсунули им информацию, вторым они её «раскрыли» и поверили в свою победу. И третьим, наконец, они сами, своими руками, выполнят задуманное. Нами.

— А мы останемся в стороне, — подхватил Пабло. — Чистыми. И готовыми к следующей партии.

Он допил кофе и поставил чашку на стол. Сбросил мокасины, и босыми ногами встав на траву, посмотрел на стремительно темнеющее небо. Звёзды зажигались одна за другой, словно показывая путь к мечте.

— Через несколько дней, — тихо, почти про себя, произнес Пабло, — в этой стране не останется никого, кто мог бы всерьез оспорить нашу власть. Никого. Останутся только те, кто с нами, те, кто нас боится, и те, кто про нас не знает…

Густаво молча кивнул. В его молчании было больше понимания и преданности, чем в любых клятвах. Он был тенью Пабло. Его мечом и его щитом. И сейчас этот меч был занесен для удара, от которого уже никто не мог уклониться. Он был ему братом больше, чем Роберто. И тогда, и сейчас.

Эскобар, похлопав кузена по плечу, приобнял и подтолкнул внутрь дома.

— Всё. Иди, отдыхай. Ещё пара спокойных дней… Ну а потом, потом мы будем наблюдать за фейерверком. С лучших мест.

Густаво, коротко попрощавшись, ушёл, и Пабло снова остался один. Подумал, что не испытывает ни капли сомнения или тревоги. Была только уверенность. Уверенность хирурга, который знает каждый сосуд, каждый нерв и точно знает, где сделать разрез.

Операция по удалению аппендицита под названием «вооруженная оппозиция» начиналась. И он, доктор Пабло Эскобар, был абсолютно уверен в её успехе.

Бойцы FARC. Женщин среди них тоже хватало

Глава 17

Мастер-сержант Джон Пирсон Морган, не смотря на инициалы, никакого отношения к знаменитому банкиру и банку не имел, будучи командиром отделения из состава спецподразделения Дельта. Придя в армию юнцом и попав во Вьетнам, он показал там себя более чем прилично, чтобы много лет спустя спокойно перейти в самый элитный спецназ американских вооруженных сил.

Сейчас он внимательно рассматривал нечеткую в рассветной дымке картину спящей асьенды Каса-Верде и думал о том, что колумбийские джунгли почему-то до отвратительности напоминают ему вьетнамские. Разум, конечно, с этим не соглашался, но подсознание уверенно находило сходство, особенно после нескольких ночей в сельве, заполненных стрекотанием насекомых, криками птиц, и влажным, плотным воздухом, который, казалось, мешал дышать, оседая на коже отвратительной влажной пленкой.

Вокруг штаб-квартиры революционеров отделение Моргана крутилось вот уже пять ночей, с задачей провести рекогносцировку и выявить схемы патрулей. Пока состав сил примерно сходился с тем, что им выдали на брифинге недельной давности.

Особенно это сходство проявилось после того, как в Каса-Верде прибыл Мануэль Маруланда Велес, известный по кличке «Тирофико» — «Меткий выстрел». Основатель и бессменный руководитель ФАРК появился вместе с охраной в количестве аж тридцати человек, что довело численность бойцов на объекте до трех сотен.

Мануэль Маруландо Велес, «Тирофико»

Серьёзная сила. Причём ещё и более чем прилично вооруженная: РПГ, пулеметы, автоматы, снайперские винтовки. Конечно, явно виднелся партизанский характер этих сил — зоопарк среди стрелкового вооружения наблюдался заметный. Тут тебе и бельгийские FAL, и их бразильские копии, и американские М-16 разных версий, в том числе явно спёртые со складов колумбийской армии (или взятые трофеями — кто знает), и, конечно, русские «калашниковы». Пулеметов тоже хватало самых разных, а уж винтовок… Кажется, Морган видел даже немецкие «Маузеры» и охотничий «винчестер» 95-го…

В остальном, однако, противник казался серьезным. Патрули, снайперы, минирование. Не будь у Моргана и пары его ребят опыта работы против Вьетконга, вероятность проблем смертельного характера казалась бы почти стопроцентной.

Джон провел ладонью по лицу, смахивая капли влаги. Последняя неделя вообще была адом. Не столько из-за физической нагрузки — с этим у Дельты проблем не имелось, — сколько из-за нервного напряжения. Они, как тени, скользили по периметру и вокруг, вжимаясь и порой закапываясь в грязь, замирая на ветках деревьев или под тем или иным кустом, пока в паре десятков метров проходил патруль. Дельтовцы картографировали каждую пулеметную точку, каждую позицию часового, отмечали время смены караула, маршруты обхода. Информация, которую им выдали на брифинге в качестве исходной, оказалась на удивление точной — редкое, на самом деле, событие в их деле. В том же Вьетнаме армейская разведка и тем более ЦРУ регулярно обделывались…

…И вот теперь, после пяти дней подготовки «на земле», наступал час Икс. Операция, получившая название «Раскат грома», должна была начаться за час до рассвета. План не отличался невероятной сложностью или фантастическими опущениями, оставаясь простым и, как казалось Моргану, смертоносным. И этой своей простотой вызывал внутреннее согласие — сложные планы в бою долго не живут. Бери кувалду, бей посильнее.

«Дельта» расчистит дорогу для штурмовой группы, бесшумно сняв часовых на внешнем периметре — с одной из сторон. Колумбийские коммандос, пройдя в очищенную зону, частью скрытно займут позиции для штурма, а частью — зайдут в тыл остальным группам противника на периметре.

А затем, по сигналу, начнется минометный обстрел, одновременно с атакой со всех направлений, при поддержке вертолётов и даже пары самолетов.

Морган проверил часы: до начала операции оставалось меньше часа. Жестом подозвав к себе своих людей — семерых таких же усталых, но собранных профессионалов — он усмехнулся.

— Ну что, парни, пора начинать наш утренний моцион, — попытка пошутить вызвала короткие оскалы от ребят. В конце концов, это была их работа… Сложная, опасная и, наверное, нужная.

Никаких лишних эмоций, однако, дельтовцы больше не проявляли — только холодная концентрация. Ещё раз проговорили план, сверили часы и проверили рации. И разошлись.

Они разделились на две группы. Морган повел свою четверку к северной части восточного сектора, где, согласно их наблюдениям, находилось три поста часовых и регулярно проходил патруль. Сержант Мартинес с остальными двинулся к южной части всё того же восточного сектора.

Перемещались медленно, буквально по сантиметру, используя каждый бугорок, каждое дерево и каждый куст для укрытия. Земля под ногами, мокрая и скользкая от недавно прошедшего дождя норовила хлюпнуть или чавкнуть под армейским ботинком… вот только здесь новичков не присутствовало, а Вьетнам быстро учил двигаться бесшумно даже в таких условиях…

Первый часовой проявил небрежность: он сидел у куста на небольшом возвышении, прислонившись к стволу рядом растущего дерева и куря самокрутку. Революционер смотрел в сторону леса, но взгляд его был рассеянным — очевидно, усталость брала своё, после долгой-то ночи. Его напарник лежал чуть в стороне, в высокой траве.

Не самая плохая позиция — в предрассветной тьме партизан могли бы и не заметить. Вот только курение очень вредит здоровью — иногда прямо, иногда косвенно… Морган прополз последние десять метров до курильщика очень медленно и очень тихо. А затем, резко метнувшись, с размаху всадил нож бедняге в шею, одновременно зажимая ему рот. Короткий хрип, судорожное дергание — и все кончено.

Лежащего в траве солдата парни убрали секундой позже.

Так же методично зачистили еще два поста. Последний — дождавшись прохождения патруля и короткого отчета, что всё в порядке.

Радио, которое Морган держал на минимальной громкости, дважды тихо щелкнуло — сигнал от Мартинеса, что и на юге дело сделано. А затем, соединившись, в восемь стволов разобрались с четверкой патрульных в одной из заранее проговоренных точек.

Передали сигнал колумбийцам, и теперь оставалось самое сложное — ждать. Они укрылись на заранее подготовленных позициях, с которых хорошо просматривался внутренний периметр асьенды. Немецкие MP-5 ушли за спины, откуда, в свою очередь, появились длинноствольные М-16 с оптикой. Поддержать колумбийцев огнём предложил сам Морган: он привык свои задачи доводить до конца.

Вокруг царила почти идиллическая тишина раннего утра, нарушаемая лишь стрекотанием насекомых и редкими вскриками птиц. Но эта тишина была обманчивой — словно затишье перед бурей.

И буря пришла.

* * *

Сначала послышался отдаленный, нарастающий гул — это приближались вертолеты. Один из куривших на крыльце самого большого здания бойцов взволнованно задрал голову. Он первый — если не считать посты на периметре — сегодня и умер.

Морган пристрелил его в голову. Затем перевёл ствол на запаниковавших соседей и открыл беглый огонь, успев уложить ещё двоих, прежде чем со свистом грохнул во дворе минометный выстрел.

Мины пошли одна за другой — колумбийцы развернули неподалеку несколько минометов, сейчас работающих на максимуме огневой производительности. Взрывы шли просто безостановочно: попадания развалили уже один из сараев, в котором держали автомобили — и те уже весело дымили, добавляя совсем невеселого антуража. Ещё несколько мин рвануло на крыше основного здания, развалив там пулеметное гнездо.

Окружающие джунгли взорвались автоматными и пулеметными очередями: коммандос чистили патрули и часовых. И скрываться им смысла уже не было никакого.

Сам Морган и его парни активно работали одиночными, убивая как паникующих солдат, так и тех, кто пытался организовать оборону. Начал мастер-сержант с пулеметного гнезда в стороне: там, кажется, был старый американский полудюймовый «Браунинг», проблем от которого могло случиться очень много. На расчёт из трёх человек он потратил меньше пяти секунд.

Как ни странно, ФАРК держались, даже потеряв несколько десятков бойцов в первые же минуты. Впрочем, в Касе-Верде были не вчера рекрутированные крестьяне, а ядро организации: самые опытные солдаты и руководители. Сдаваться никто не собирался даже под минометным огнём.

Из окон третьего этажа по одной из групп правительственных войск хлестнула длинная очередь с трассерами — включилась или «пила Гитлера», или её более новая реинкарнация в лице MG-3. Среди шестёрки штурмовиков мгновенно появились раненные и убитые: Морган в рассветной дымке не особенно мог понять, кто там ещё жив, кто убит, а кто ранен. Но отстреливалось всего двое.

Впрочем, пулеметчик там недолго мог праздновать свой успех: в окно влетело два подряд выстрела из гранатометов колумбийцев, в лучшем случае подарив ему контузию. В любом случае, даже если стрелок и выжил, вести огонь он после взрывов в комнате перестал.

С ревом над полем боя пронесся старый знакомый мастер-сержанта, UH-1, он же «Ирокез». Колумбийцы активно использовали эти вертолеты еще с шестидесятых, и сейчас их прибытие пришлось как нельзя кстати: вертушка отработала по главному зданию НУРС-ами, практически обвалив одно из крыльев здания и дав штурмовикам подобраться почти вплотную.

UH-1 c НУРС-ами

Честно говоря, в столь масштабном сражении Морган ещё никогда не был. Фактически, сейчас на очень небольшой площади, вплотную, нос-к-носу сошлись где-то три батальона: один от ФАРК, два с половиной от колумбийцев. И потери обе стороны несли соответствующие. Именно обе: так, появившийся из джунглей правительственный БТР, лупивший «браунингом» по асьенде, фарковцы сожгли из РПГ, попав не один, не два, а три раза подряд. Сейчас он чадил черным дымом.

Джон прицелился в высокого парня в куртке защитного цвета, который, сидя за бетонным заграждением, отчаянно жестикулировал, пытаясь построить десяток бойцов для контратаки. Дельтовец видел только часть его тела, но ему вполне хватило.

Выстрел. Парень дернулся и, раненный, выпал из-за укрытия. Следующая пуля жизнь революционера прервала, и «контратака» захлебнулась, не успев начаться.

— Хорошая работа, шеф, — у Мартинеса явно настроение было вполне боевым. — Кажется, ты только что снес башку какой-то важной шишке.

— Просто делаю свою работу, — буркнул сержант, меняя магазин и переводя дуло на следующую цель.

Внезапно из главного здания, из дыры в обвалившейся наполовину стене выскочила группа из пяти человек. Они неслись к стоявшему в отдалении джипу, каким-то образом уцелевшему в этом аду.

Удивляло, что эти ребята активно использовали дымовые шашки. Что-то новенькое.

— Внимание на северо-западный угол, — прокричал Морган. — Похоже, крысы бегут из норы. И не простые.

Он присмотрелся. В центре группы имелся мужчина, в руках державший РПД. Явно уже не мальчик, крепкого телосложения… Черт побери, да это сам Маруланда! «Тирофихо»!

— Цель номер один! — почти крикнул Морган в рацию. — Тирофико! Не дать уйти! Автомобиль, на три часа!

Он прицелился в водителя джипа, но тот уже заводил двигатель. Выстрел. Ещё один, короткая очередь, ещё. Стекло водительской двери покрылось паутиной трещин, а лобовое так и вовсе осыпалось осколками, но джип уже начал движение и останавливаться явно не собирался, стремительно набирая скорость и активно маневрируя.

— Fuck! — выругался сержант.

В этот момент с южной стороны подоспел ещё один колумбийский БТР, М113, до того работавший с опушки по зданиям. Для автомобиля он сделал исключение: кустарно присобаченный на него «миниган», М-134, нащупал джип огненной полосой, изрешетив в клочья за несколько секунд.

— Ну вот и всё, — хрипло произнес Мартинес. — Похоже, с руководством ФАРК покончено.

Морган кивнул — он тел со своей позиции не видел, но сильно сомневался, что там мог выжить хоть кто-то.

Но бой на этом не закончился. Выглядело это так, что узнав о гибели своих лидеров, оставшиеся бойцы ФАРК пришли в ярость. Они дрались с отчаянием обреченных, не жалея патронов и собственных жизней.

Один из повстанцев, совсем молодой парень, с диким криком «Революция или смерть!» бросился под тот самый БТР с связкой гранат в руках. Раздался оглушительный взрыв, М113 окутало дымом, а когда он чуть рассеялся, стало видно, что гусеница повреждена, и машина замерла на месте.

— Черт, эти сумасшедшие еще и камикадзе, — проворчал Морган.

Он сменил магазин, машинально отметив, что осталось всего два, и снова включился в бой, снайперским огнём методично выкашивая партизан. Но и по ним начали стрелять. Пуля пробила дерево в сантиметре от головы сержанта, осыпав его щепками.

— Нас обнаружили! — крикнул кто-то из его группы. — Снайпер на крыше того сарая слева!

Морган прильнул к прицелу. Да, на крыше сарая притаилась фигура с длинноствольной винтовкой. Судя по силуэту — тот самый немецкая «Маузер», который он заметил еще во время разведки.

— Мартинес, прикрой! — скомандовал Морган. — Меняю позицию!

Он рванул к следующей позиции, пока Мартинес и еще один дельтовец вели плотный огонь по крыше. Пули ещё дважды свистели над головой Моргана, а третья даже сорвала ему кепку.

Но он успел, получив лучший угол обзора. Прицелился. Выстрел. Ещё один. Ещё. Фигура на крыше дернулась и скатилась вниз.

— Снайпер чисто! — проорал мастер-сержант.

Тем временем правительственная пехота уже ворвалась в главное здание: оттуда доносились звуки интенсивной перестрелки, взрывы гранат, крики на испанском… Бой перешел в фазу зачистки помещений — самую грязную часть штурма. Не самую, наверное, опасную, но, тем не менее, и не самую приятную.

Морган видел, как после взрыва из окна второго этажа вывалился объятый пламенем человек. Видел, как двое бойцов ФАРК, прижатые к стене, предпочли взорвать себя вместе с подошедшими к ним коммандос. Как молоденькая девушка-повстанец, истекая кровью, продолжала стрелять из своего калашникова, пока очередь из пулемета не прошила её насквозь.

Один из «ирокезов» получил повреждение: в него всадили длинную, на расплав ствола, очередь — после чего он, дымя, ушел куда-то в сторону.

У одного из сараев кому-то из штурмовиков перебило пулей артерию в горле, и он, фонтанируя кровью, умер секунд за тридцать…

Кровь. Её было много. Были места, где она заливала землю, стены, траву. Воздух, густой от сгоревшего пороха, от гари полыхающих зданий и автомобилей, наполненный аурой смерти, пах слишком для Моргана знакомо — он был таким же, как в джунглях Вьетнама, во взятых «на штык» деревнях.

Какое-то время спустя — час? Полтора? — интенсивность боя начала ощутимо спадать. Всё меньше выстрелов, почти исчезли взрывы. Отдельные очаги сопротивления еще сохранялись, но в целом стало уже очевидно, что операция подходила к концу. Коммандос методично добивали раненых повстанцев, не беря пленных. Моргану это не нравилось, но он понимал — таковы были правила этой войны.

Он поднял голову. Уже окончательно рассвело, лучи солнца пробивались сквозь дым и пелену утреннего тумана. Освещали они жуткую картину: изуродованная воронками земля, трупы, обгоревшие здания, лужи крови, части тел…

— Мдааа, — протянул Мартинес. — Я как-то не ожидал такого адища…

— Заткнись, боец, — резко оборвал его Морган. — Просто делаем свою работу.

Но внутри он с товарищем соглашался — это и правда был ад. Ад, в создании которого они поучаствовали самым натуральным образом.

Глава 18

— Я всё ещё считаю, что это ошибка, эль Патрон, — Альфредо Кастано помотал головой. — Это совершенно ненужные риски.

Возвышающиеся за его спиной братья, Хосе и Хесус, закивали совершенно синхронно, будто болванчики из магазина.

Этот разговор в разных вариациях повторялся уже сколько, раз десять? Где-то так, если подумать. Ведь ни главе «специалистов» организации Эскобара, ни его телохранителям не нравилась идея выманивать «Верных М-19» на «живца» в лице их босса.

В конце концов, пусть даже они знают план «радикалов» до последней запятой — всегда что-то может пойти не так. Шальной осколок, какая-нибудь странная пуля… и до свидания.

Сам Пабло, прошедший в каком-то смысле четыре войны — если считать его собственное не случившееся будущее и судьбы его русской и сербской частей — почему-то особо не опасался серьезных проблем.

Почему? Сразу по нескольким причинам.

Во-первых, план радикалов был ему прекрасно известен — в конце концов, он во многом его сам создал, как тот, кто на самом деле управлял «отколовшимся» куском Движения 19-го апреля.

Во-вторых, его будет прикрывать не только местная полиция, но и собственные силы. Самые подготовленные бойцы, с кучей оружия. А ещё армейские части, которые прибудут на место по тревоге. Ведь, если смотреть откровенно, ему нужно было «прокачивать» не одного только генерала Фернандо Альгери, но и ещё несколько других офицеров — просто потому, что складывать яйца в одну корзину Пабло с некоторых пор не любил.

Ну и, в-третьих, сам Эскобар себе не очень хотел в этом признаваться, но он далеко не на сто процентов контролировал самолично созданную организацию. Как водится, среди радикалов обозначились свои течения, и, к его превеликому сожалению, далеко не везде его люди смогли взять контроль.

Именно для этого он и создал этот план — требовалось уничтожить неподконтрольные силы. И подсунуть им приманку в виде того же двойника у него могло и не получиться: ведь при всех своих особенностях, М-19 само по себе оставалось было довольно популярным движением и кто-нибудь мог и слить на сторону лишнюю информацию, что автоматом поставило бы под угрозу весь контроль над «Верными» вообще.

А это было просто недопустимо. Так что идти на физический риск для себя оставалось как бы не единственным решением вообще.

Помимо всего прочего, Эскобар решил переиграть ту часть, где общественности покажут труп Гарсии. Ведь если всё пойдёт по плану, то М-19 и ФАРК будут уничтожены, и единственной вооруженной оппозицией в стране останутся его «Верные М-19».

И, конечно, он сам. Он не то, чтобы был прямо-таки оппозицией… но на власть в том или виде точно претендовал, так что так себя классифицировать вполне себе имел право.

И ему требовался козёл отпущения — тот, на кого можно будет свалить грех наркоторговли в следующие пару-тройку лет. И кто лучше «левых партизан» подойдёт на эту роль?

Так что кокаин и прочую гадость в Штаты, Европу, Японию, Канаду и Австралию будут поставлять люди Эскобара, а виноватыми для всего мира — и в первую очередь американцев, конечно же, — станут люди Гарсии.

И через пару-тройку лет, когда объемы поставок в США снова вырастут до неприличных значений, он опять провернет всё тот же трюк, схватив и уничтожив «красного наркобарона».

Кто-то из его людей в стане УБН, ФБР и иже с ними получит повышение, сам Эскобар — очередную порцию благодарности и популярности, а Колумбия продемонстрирует приверженность идеалам борьбы с белой смертью.

Сейчас Пабло находился в относительно небольшой промзоне города Перейра, в офисном здании одного из своих занимающихся кофе заводов.

Это место он выбрал неспроста: стоявшее в глубине территории строение было построено ещё по старинке, с толстенными кирпичными стенами. Кроме того, подходы к нему удивительно удобно простреливались сразу с двух сторон, из производственных помещений. Да и за пределами контура самого завода хватало мест, где совершенно спокойно можно было разместить «засадный полк».

Он честно не очень понимал, как именно неверные «Верные» — невольный каламбур вызывал улыбку, похожую, впрочем, на злобный оскал — могут тут добиться успеха, даже при том, что собираются задействовать целых двести человек. Ведь одних только крупнокалиберных пулеметов у ребят Пабло здесь имелось аж двенадцать штук. Плюс ещё парочка дополнительных козырей: начиная с всё того же «Минигана», установленного на одном из верхних этажей, и заканчивая «Пламенем» — советским автоматическим гранатометом. Понятное дело, что и обычных пулеметов тоже хватало. И это не говоря о снайперах.

— Альфредо, — Пабло поднял руку, прерывая его очередные возражения. — Всё решено. Я здесь, и остаюсь. Твоя задача — обеспечить, чтобы ни один из этих сумасшедших революционеров, которых мы не контролируем, не ушел отсюда живым. Это главное.

Кастано тяжело вздохнул, и кивнул. В конце концов, он был солдатом, и приказ оставался приказом. Развернувшись и поправив воротник куртки в цветах «Берлинского камуфляжа», он вышел из кабинета, чтобы провести последний инструктаж с бойцами.

Пабло остался один в просторном кабинете директора завода. Обойдя мощнейший дубовый стол, на котором разлегся снабженный оптикой швейцарский SIG-540, с уже установленной в стволе винтовочной гранатой. Он подошел к окну, откуда открывался вид на внутренний двор предприятия — асфальтированная площадка, несколько грузовиков, сложенные штабелями ящики с продукцией. Невероятно приятный запах: оттенки кофе пропитали тут всё, и для такого кофемана, как Эскобар, это придавало обстановке отдельную нотку уюта. Мило, мирно и обыденно… так и не скажешь, что меньше чем через час здесь начнётся ад.

Он проверил в уме расстановку сил еще раз. Его люди были размещены в цехах, на крышах, в укрытиях по периметру и в цокольных этажах. Снайперы на удобных позициях по всему району. Внизу для него стоит сразу три тяжело бронированных «Носорога 2», с дистанционно управляемыми пулеметами на крышах. План «б», на случай, если что-то пойдет не так.

Но несмотря на то, что всё было продумано, лёгкое напряжение присутствовало. Не страх, нет, а скорее опасение специалиста перед очередным раундом опасной работы.

— Что я мог не учесть? — прошептал Пабло, возвращаясь к столу и в очередной раз проверяя оружие. Братья, увешанные запасными магазинами, и держащие в руках всё те же швейцарские автоматы, не шевелились.

Хосе, стоя у мощной колонны на внешней стене здания, лишь бросал время от времени взгляд на въездную группу. И именно он совершенно неожиданно подал голос.

— Joder… No, no… coño!

— Что там? — поднял голову от оружия Эскобар. Начинается? Рановато как-то…

— Эль Патрон… Там ваша жена… — Хосе явно был растерян.

— В смысле? — Пабло разве только не телепортировался к окну.

И действительно, внизу, из белого «Линкольна» выходила Мария, держа в руках… торт? Какого чёрта?

Она подняла голову и, заметив Пабло, весело, с улыбкой ему помахала и практически забежала в здание.

И тут его накрыло. Ровно полгода назад, в марте, он замотавшись по делам из-за всей громады запускаемых проектов, был вынужден пропустить годовщину их свадьбы. Отдарился подарком и пообещал, что ровно через шесть месяцев они это отметят по-настоящему… И тупо об этом забыл.

Но как она здесь оказалась? Ладно бы он в Медельине или окрестностях всё это устроил — специально подальше отправился, чтобы уж с гарантией выманить…

На самом деле, всё было до смешного просто. Мария действительно чувствовала, что муж последнее время от неё отдалился. Она вполне себе могла терпеть его измены с Варгас — в конце концов, дурочкой девушка не была, и прекрасно понимала особенности своего супруга. И да, порой ревела в ванной… но знала, что он её не бросит.

Но когда Пабло стал исчезать уже на недели, она всерьёз обеспокоилась. Она-то за журналисткой следить не могла — а давать сопернице доступ к телу любимого мужчины больше собственного ей казалось путём в никуда. И в этот раз она решила устроить мужу сюрприз: сам Эскобар не особенно скрывал куда поедет, а у неё имелись возможности добраться куда надо, при желании. Пабло всё-таки её перемещения не ограничивал… на свою — и её — голову…

Волна паники, острой и животной, подкатила к горлу. Но привычное волевое усилие помогло её подавить. Вдох — выдох, вдох — выдох… Мыслить. Действовать.

— Хосе! — голос Пабло прозвучал как хлыст, заставив телохранителя вздрогнуть. — Встреть её у входа. Быстро тащи сюда. Скажи… скажи, что я её жду.

Пока Хосе пулей вылетал из кабинета, Пабло обернулся к Хесусу и протянул руку.

Тот, поняв босса без слов, протянул ему рацию.

— Альфредо, путь для эвакуации чист?

— Уточню…

Пабло ждал ответа, обливаясь потом. Если он не успеет убрать отсюда жену…

— Они уже здесь, эль Патрон. Можно попробовать прорваться, но я бы не рекомендовал…

Эскобар прикрыл глаза и глубоко выдохнул.

Значит, оставит Марию здесь. Как раз засунет её в один из «Носорогов» в подвале.

Дверь распахнулась, и Мария вихрем влетела в кабинет, сияющая, в бежевом сарафане, с огромной коробкой в руках. За ней, бледный как полотно, вошел Хосе.

— Пабло! Я знала, что ты забудешь! Полгода ровно! Смотри! — она с торжеством поставила коробку на стол, едва не задев торчащую из SIG-а гранату, и бросилась его обнимать.

Эскобар механически обнял жену, чувствуя ткань платья своими пальцами. Лотосовый шёлк за который он отдал пару средних зарплат обычного медельинца… Его взгляд метнулся к окну. Ничего. Пока тихо. Запах её духов, что-то цветочное и нежное, смешивался с ароматом кофе и запахом оружейной смазки, создавая сюрреалистичный коктейль и придавая окружающему флёр чего-то нереального.

Вот только это всё было на самом деле.

— Мария… что ты здесь делаешь? — голос прозвучал неожиданно хрипло.

— Я? Я спасаю нашу семью от твоей работы! — она отстранилась, смотря на него с упреком, но в глазах искрилось веселье. — А то ты на ней вечно пропадаешь. Я подумала… а почему бы не устроить наш личный праздник? Сюрприз! Прямо здесь! Посмотри, торт от лучшего кондитера Медельина! Шоколадный, твой любимый.

Она принялась распечатывать коробку. Пабло смотрел на её руки, ухоженные, с идеальным маникюром, украшенные платиновым перстнем с крупным рубином. Руки, которые вырастили их сына. Руки, которые сейчас были в эпицентре смертельной ловушки.

В этот момент его взгляд поймал несколько автомобилей, едущих конвоем по дороге к заводу. М-19 прибыли.

— Мария, слушай меня внимательно, — Пабло взял жену за плечи, заставляя посмотреть на себя. Его тон был таким серьёзным, что улыбка с её лица мгновенно исчезла. — Сейчас здесь будет очень опасно. Очень. Ты должна сделать всё, что я скажу. Никаких возражений, никаких споров. Поняла?

Она уставилась на него в недоумении.

— Опасно? Что ты…

Он не успел уточнить: раздался оглушительный взрыв со стороны главных ворот. Успехи ирландцев тщательным образом изучались самими разными повстанческими группировками мира… и грузовик-камикадзе выглядел штукой, противоядия от которой пока никто не нашел.

Откатные ворота снесло, вместе со здоровенным куском забора, а из нескольких микроавтобусов, пикапов и грузовиков горохом посыпались бойцы «Верных», с ходу, «от бедра», молотя по зданиям завода.

Началось.

— Вниз! — рявкнул Пабло, камнем рухнув на пол и утаскивая за собой жену. Благо, что разлетевшиеся от ударной волны стекла никого не убили. Хосе и Хесус уже стояли на коленях. И оба — в касках.

Впрочем, обе отправились в сторону супругов: им явно было нужнее.

— Слушай сюда, внимательно! — проорал Пабло, перекрикивая грохот пулеметных очередей. — Сейчас мы спустимся вниз, в гараж. Там стоят мои машины. Они бронированные. И там мы и переждем это нападение. Понятно? Иди точно за мной, никуда не сворачивай, внимательно слушай всё, что с тебе буду говорить. Поняла? Поняла⁈

Мария неуверенно кивнула. Таким она мужа ещё не видела. Холодный, сосредоточенный и в то же время пылающий яростью. Она не знала, что эта ярость предназначалась в первую очередь самом себе.

А сам Пабло подумал, что несколько лет назад вот также он спускался в гараж с Мигелем и Линой, спасаясь от всё тех же М-19. Ну как тех же… Настоящих.

Сердце привычно кольнуло болью на мыслях о старом товарище.

— Надеюсь, в этот раз результат будет не хуже, чем тогда, — пробормотал Эскобар. Жена в каске и сарафане смотрелась бы смешно, если бы в помещении не взвизгивали время от времени пули.

Он стащил со стола винтовку, и пристав на колено, сделал несколько быстрых вдохов-выдохов… а потом встал и, прицелившись за долю секунды, выстрелил в один из грузовиков.

Винтовочная граната попала точно в район бензобака, вызвав соответствующую детонацию, а сам наркобарон, пользуясь секундным затишьем, потащил за собой жену, ныряя в коридор.

Хесус и Хосе двинулись следом: первый обогнал шефа и возглавил их маленькую группу, в то время как последний остался в арьергарде.

Шум боя нарастал: серия хлопков рассказала, что в бой вступил автоматический гранатомет. Звук работающего минигана тоже было сложно с чем-то спутать…

М-19, при всей своей «революционной ярости», пока добились совсем скромных успехов, пробившись на территорию, но пока не имея возможности ворваться хоть в какое-то из зданий. При этом потери у них уже исчислялись десятками — по самой оптимистичной (для них) оценке.

Впрочем, сдаваться они явно не собирались и оружия и патронов у них тоже имелось в достатке. Как и гранатометов. По офису то и дело прилетали гранаты, и старое мощное здание каждый раз тряслось, хотя казалось бы…

Дошли до лестницы — благо, что она не имела окон на фасад здания, только на «задний двор» — и начали спуск.

Пабло уже начал было надеяться, что пронесёт, когда громадное окно на два этажа — первый и второй — развалилось на куски от очереди тяжелого пулемёта. Естественно, что «верные» атаковали не с одной стороны, но что они будут так близко…

Эскобар видел сразу несколько одетых в «гражданку» бойцов противника, лепящих от бедра из РПД… Стрелять он начал одновременно с Хесусом, умудрившись уложить троих всего за несколько секунд. Ещё одного убил телохранитель… а в от в пятого промазал — и тот успел укатить за бетонную стенку, отгораживающую здоровенную металлическую цистерну…

То, что произойдёт дальше, все трое мужчин поняли почти мгновенно.

Эскобар, закинув Марию на плечо, рванул вниз, не обращая внимание на её испуганные крики и бьющий по груди и ноге автомат. Братья бросились следом, уже совершенно не экономя патроны, пытаясь не допустить, чтобы огонь открыли уже по ним…

Не особенно удалось: сразу две линии трассеров воткнулись в оконный проём, и лишь чудом никого внутри не нащупала: Хосе сжался на полу у окна, в то время как Хесус в три прыжка достиг первого этажа и упал за подборную колонну. Именно туда держал путь и Эскобар.

Проблема была в том, что лестница в подвал — цокольный этаж — начиналась чуть дальше, отдельно. И до неё ещё надо было пробраться — что, учитывая работающие по офисному зданию тяжелые пулеметы, было той ещё задачкой.

Впрочем, абсолютно решаемой: Кастано ввел в бой резервы и «засадной полк», а до прибытия армейцев оставалось минут пять, не больше. Вертолеты так и вовсе уже пожаловали, после чего «верным» стало резко не до Эскобара.

Запихивая жену в «Носорог» двумя минутами позже, Пабло позволил себе немножко выдохнуть. Приедь она на пять минут позже они бы уже не спустились сюда. Приедь она на пять минут раньше — и они бы спустились сюда без перестрелок и психологической для Марии травмы.

А пока можно, наверное, выдохнуть. В конце концов, хоть и с проблемами, но план выполнялся. А жену… жену он вылечит. Главное, чтобы бой закончился уже. И он победит.

И лишь замерший на ветке дерева почти в полукилометре от ведущегося боя человек со снайперской винтовкой был иного мнения.

В конце концов, Александр «Пиджак» Вилмер получил очень хорошие деньги от одного из руководителей М-19.

Глава 19

Александр Вилмер прижался щекой к теплой шершавой поверхности широкой ветки — скорее, даже ствола — дерева. Пахло цветами — неподалёку красовалась длиннющая клумба — и кровью.

Пиджак убрал двух бойцов los Pablos, патрулирующих место, удобное для снайпера. Честно говоря, он не ожидал их тут увидеть: хотя, если подумать, уже даже пару лет назад вокруг Эскобара были сплошные профессионалы. А теперь — тем более.

Впрочем, никакой профессионализм беднягам не помог: Пиджак был в деле слишком долго, чтобы два обычных бойца могли ему что-либо противопоставить. Первого Вилмер уложил броском ножа с нескольких метров, второму сломал шею после короткой схватки.

Оба трупа лежали сейчас под пышным кустом и, честно говоря, немножко нервировали: с дороги-то их было не видно, но чуть отойди в сторонку…

Но работа есть работа — в ней имелись соответствующие риски.

После того неудавшегося дела в Медельине, когда сорвалась прекрасно подготовленная операция, пришлось удирать максимально далеко и залегать на дно. Денег за то дело Пиджак, естественно, не получил. Ранение кузена Эскобара выплату не триггернуло…

Это серьёзно подкосило пенсионные планы. Конечно, накопленных денег на жизнь хватало, но совсем не ту, о которой мечталось. Но, в конце концов, эта жизнь у него была. Однако, мечтать о прежних идеях Вилмер не прекращал. И время от времени проверял абонентский ящик для связи с Лондоньо. Но с каждым месяцем всё реже и реже… Пока, совершенно неожиданно, не получил послание.

Бывший главарь «Джентельменов из Кали» был мёртв. Ожидаемо.

И он оставил «страховку» в виде заказа, выполнение которого даст Александру те самые деньги.

Честно говоря, рисковать совсем не хотелось. Но ещё меньше хотелось искать себе обычную работу и жить «обычной жизнью»…Так что, хорошенько поразмыслив, Вилмер принялся за заказ. Вот только предварительно он вышел на ребят из М-19, зная, что те тоже Эскобара совсем не любят: атака на офис строительной компании несколько лет назад была делом более чем громким, да и после этого нападения на предприятия холдинга медельинца случались не один, и не два раза.

Продать свои услуги революционерам получилось удивительно легко. Даже с получением приличного аванса, что само по себе не могло не радовать.

Вообще, Вилмер не был психопатом или даже социопатом. Он просто был эгоистом до мозга костей, и очень-очень-очень хотел купить себе особняк в Австралии, где и доживать спокойно свою жизнь в комфорте, развлекаясь серфингом. Всё лучше его нынешнего обиталища в Мексике…

Оставалось лишь выполнить заказ. Начать и кончить, угу.

Он лежал плашмя на массивном горизонтальном суку столетнего дерева, раскинувшего ветви подобно гигантскому зонту. Поза была неудобной, мышцы уже ныли, но позиция казалась идеальной, словно сама природа создала это место для убийства. Ветка, толщиной с доброе бревно, надежно скрывала его от посторонних глаз снизу, а густая листва делала невидимым сбоку и сверху. Перед ним, аккуратно положенная на разложенную плотную ткань, лежала его верная «подруга»: американская винтовка M40, надежная и точная, как швейцарские часы. Он провел по прикладу ладонью, ощущая гладкость дерева.

— Не подведи, девочка, — прошептал Вилмер, прильнув к окуляру прицела.

Картина происходящего далеко впереди прыгнула к нему, став четкой и ясной. Заводской двор, где повсюду валялись гильзы и осколки стёкол от разбитых окон, а за оградой дымились автомобили.

Имелось и множество тел: часть уже успели накрыть брезентом, часть нет. Носились люди в полицейской форме, врачи, армейцы… И, конечно, люди Эскобара. В целом в этом хаосе было уже заметно, что народ подрасслабился: кто-то курил, кто-то пил воду из бутылки, закинув голову. Адреналин явно сходил на нет, уступая место усталости и эйфории от победы.

Людей было много. Слишком много для простого визита на завод по производству кофе в Перейре. Эскобар, конечно, везде таскал с собой маленькую армию, но тут бойцов у него оказалось просто безумное количество. Да и полиция вместе с армейскими отработали слишком уж быстро, что для последних вообще было не характерно.

Так что выглядело всё это очень уж похоже на засаду. Капкан, где Эскобар — и, что максимально, конечно, странно, его жена — поработали приманкой. И затея, очевидным образом, удалась: трупы герильеро будут до утра, наверное, грузить…

Что, впрочем, Пиджака не касалось. Он свои деньги от «апрелевцев» уже получил, а за второй частью изначально идти не собирался. Это же типичная ошибка киллера — прийти за наградой… Где тебя и грохнут.

Так что Вилмер спокойно ждал момента.

И дождался. Из гаража в цокольном этаже появилось сразу три тонированных «Носорога». Эти здоровенные внедорожники производства Эскобаровской же автомобильной компании пользовались огромным спросом среди состоятельного населения Южной и Латинской Америк, и набирали всё большую популярность в Штатах и Африке.

Броня, размер, роскошь, мощь… Ровно то, что требуется богатым парням с большим эго и ещё большим количество врагов.

На секунду мелькнуло сомнение: а ну как цель там, в машине и останется? Как её оттуда доставать?

Но фортуна, похоже, решила ему улыбнуться. Кортеж остановился и из второго «Носорога» появился сам Пабло, протягивающий руку армейскому генералу, раздающему распоряжения. Офицер был заметно выше невысокого наркобарона, и рукопожатия быстро сменились дружескими улыбками. Позы, выражения лиц — всё говорило о том, что армеец для Эскобара был как минимум хорошим знакомым, если не приятелем. И у обоих явно присутствовало хорошее настроение.

Стрелять в Пабло Вилмер не мог: тот постоянно двигался, его прикрывал бронированный автомобиль и, частично, офицер. Стрелять наудачу? Нет, спасибо — эти грабли по носу Пиджака уже били.

В этот момент опустилось стекло со стороны заднего пассажира. И там, в глубине салона, Александр рассмотрел Марию, супругу наркобарона. Видимо, ей было душно в машине. Почему её не устроил кондиционер, и зачем ей так уж потребовался воздух, воняющий порохом, кровью и трупами, Вилмер мог только предполагать.

Вот только предположениями заниматься он не собирался.

Девушка сидела расслабленно, прикрыв глаза и повернув голову к окну. И угол оказался максимально удачен, так что бывший сикарио с десятикратным прицелом мог видеть её в максимальных подробностях. Маленькие серёжки, чуть «поплывшие» тени и простой крестик на тонкой цепочке вокруг шеи. Платье, с пятнами от пыли и штукатурки.

Мозг Вилмера отбросил все лишние мысли. Расстояние — примерно четыреста двадцать метров. Ветер — практически отсутствует. Влажность высокая, но сейчас это не критично. Он выбрал один из тех самых патронов, что лежали тут же, на ветке: не бронебойный, а с экспансивной пулей. Задача не пробить бронестекло, а гарантированно поразить цель, находящуюся в незащищенном пространстве. Если такой пулей попасть в грудь, голову или горло, то она сработает безотказно, нанеся критические — смертельные — повреждения.

Плавно сработал затвором, загоняя патрон в ствол. Затем сделал микроскопическую поправку, сместив перекрестие прицела чуть влево и чуть ниже. Палец лег на спусковой крючок, давая знакомый, почти интимный контакт с металлом. Дыхание замедлилось, сердцебиение, казалось, остановилось вовсе. Весь мир сузился до перекрестия прицела и груди в центре.

Вилмер не испытывал ненависти к этой женщине. Не испытывал ничего, кроме холодного, профессионального интереса к баллистике и траектории. Она была не человеком, а мишенью. Ключом к его новому будущему: особняку, машине, серфингу и беззаботной жизни. Он не делал это по политическим причинам или из мести, нет. За его действиями стояла очень простая и очень уродливая арифметика: одна жизнь в обмен на безбедное существование другой. Самые честные и самые грязные расчеты в мире.

Заказ Лондоньо был прост: если получится — убрать Эскобара. Если нет — его жену. Или брата. Или кузена. Или мать. Или ребёнка… Что-то, что причинит врагу умершего «джентльмена» максимум страданий. Жена — и ребёнок — оценивались максимально высоко, даже выше самого Эскобара. Вилмера это вполне устраивало.

Он видел, как женщина вздохнула, приоткрыв рот, словно пытаясь вдохнуть побольше этого отравленного воздуха. Ее грудь плавно поднялась и опустилась. Идеальный момент. Полная статика.

Палец плавно, без рывка, довел спуск до конца.

Кх-бум!

Звук выстрела, приглушенный окружающей листвой и общим шумом, все равно показался ему оглушительным. Отдача, знакомая и предсказуемая, мягко толкнула приклад в его плечо. Он не отрывал глаза от прицела, следя за результатом — это заняло меньше секунды, вслепую передергивая затвор.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Мария Эскобар дернулась резко и неестественно назад, словно ее ударили невидимой кувалдой. Пуля вошла в грудь, чуть ниже и левее крестика. Александр знал, что в спине у нее сейчас огроменная дыра… но, тем не менее, целясь уже гораздо менее тщательно, выстрелил ещё раз… и снова попал, снова в грудь — хотя на этот раз брал выше, целясь в голову. Снайпер внутри пожал плечами: для такого расстояния и такого оружия — отличный результат.

Тело Марии обмякло и бесформенно сползло с сиденья, частично исчезнув из поля зрения.

Наступила доля секунды абсолютной тишины, будто сама смерть, совершив свою работу, затаила дыхание.

А потом мир взорвался.

* * *

Первым среагировал Пабло. Его улыбка, обращенная к генералу, застыла и рассыпалась в прах. Он резко обернулся к машине, его лицо исказилось маской неподдельного, животного ужаса, который в одно мгновение сменился всепоглощающей яростью. Он не кричал. Он зарычал, низко и страшно, как раненый зверь, и бросился к «Носорогу».

Одновременно с этим его охрана пришла в движение. Кто-то крикнул, кто-то бездумно начал палить в воздух, кто-то бросился закрывать телом своего патрона, образуя живой щит. Генерал отпрянул и присел за бетонным заборчиком, его лицо вытянулось от недоумения и страха. Общая расслабленность сменилась паникой, дикой и неконтролируемой.

Но Вилмер уже этого не видел: его работа — активная, так сказать, часть — была закончена. Он и так потратил лишние секунды на второй выстрел. Результат казался очевидным, так что пришла пора третьей фазы: отход.

Быстро, но без суеты, с автоматической, вышколенной годами скоростью, он снял винтовку с ветки, свернул ткань и соскользнул на землю.

Винтовку он, хоть и с некоторым сожалением, оставил рядом с трупами бойцов Эскобара. В конце концов, она ему точно уже не пригодится. Если его зажмут — ему конец. Ему даже пулемет не поможет в таком случае, не то, что его «девочка».

Теперь бегом к «Веспе». После такого боя народу вокруг не было, но тем не менее Вилмер вывернул куртку: она была двусторонней, и если одна сторона была сине-серого цвета, то вторая — ярко-желтого. Канареечная куртка на бегущем человеке — деталь, которая сотрёт из памяти случайных свидетелей всё остальное.

Четыре минуты на максимальной скорости, выжимая из 125-ой «Примаверы» всё, что она только могла выдать. На доезжая до блокпоста — армейские части естественно перекрыли основные дороги, в рамках операции по блокированию М-19 — бросить в укромном месте, сменить куртку на крепкую джинсу, и трусцой обойти солдат через лес.

Тут Вилмер едва не вляпался — организатор блокады оказался удивительно компетентен, расставив помимо очевидных блокпостов секреты и запустив патрули.

Спасло Александра чудо: он краем глаза уловил движение и замер, слившись с высокой травой. А его, почему-то, не увидели.

Мимо секрета он проползал почти девять минут, растратив значимую часть своей форы. Потому дальше пришлось пробежаться: до «Форда Бронко», спрятанного на дороге, ведущей в Медельин, оставалось два с половиной километра.

Выдал их он с максимальной скоростью. Там еще раз переоделся: в кусты полетели грязная куртка, грязные ботинки и грязные штаны. Умылся из бутылки, причесался… и рванул в сторону столицы Эскобаровской империи.

Почему туда? Ну так там будут искать в последнюю очередь: наверняка гораздо больше внимания достанется дорогам на Боготу или Кали…

Через полтора часа, неподалеку от местечка Араука снова поменял машину, одежду и внешность, и продолжил путь на север, останавливаясь только для заправки — причем канистры с бензином у него были с собой.

Еда (хлеб с вяленным мясом), вода, холодный кофе. Несколько пустых бутылок, чтобы оправляться прямо на ходу.

Вилмер понятия не имел, в каком состоянии сейчас его розыск… и выяснять не собирался. План был в том, чтобы обогнать противника и расширяющуюся зону поиска, но рисковать проездом через Медельин он всё же не стал, забрав восточнее и объехав его по проселочным дорогам.

Двадцать два часа спустя после выстрела он был на севере, в Картахене, неподалеку от которой он в очередной раз бросил машину и снова сменил внешность. Теперь он косил под мексиканца, приехавшего отдыхать — он под этими документами в страну и въехал. И теперь, «закончив отдых», «отправлялся домой».

Пересечение границы с Панамой было тем ещё испытанием нервишек, но проблем никаких не возникло.

Через несколько часов после этого он был в Мехико, а ещё через сутки — в Штатах, в Техасе — в Остине.

Поездка на очередном автомобиле через страну, и из Атланты во Францию улетела ещё одна его личность. Пиджак не мелочился, сжигая всё накопленное за долгие годы: документы, внешности, личности… Это был его последний рывок, и он не собирался оставлять в загашнике практически ничего.

Из Франции он отправился в Швейцарию, где в Цюрихе, на обезличенном счету одного из небольших местных банков, его уже ждали деньги Лондоньо. Пароль он знал, условие — смерть одного из списка людей — было выполнено. На проверку гномам потребовалось всего пару часов.

Эти деньги он оттуда снял… чтобы через пару дней положить на счёт другого банка, уже в Женеве. Добавив сумму, полученную от М-19, и остальные накопления.

Выйдя после этого на улицу, Вилмер впервые за несколько дней позволил себе расслабиться. Найти его после такого заметания следов будет нереально даже КГБ с ЦРУ, МИ-6 и Моссадом вместе взятым. Куда там обычному — хотя чего врать-то, необычному — наркобарону из Колумбии.

А после того, как он протащит эти деньги в Австралию, в последний раз сменив личность… Мечта была уже почти в руках. Особняк, машина, пляж. Может, какой-нибудь бар или что-нибудь наподобие — надо будет подумать. В конце концов, времени у него на это теперь будет полно.

Может, купить десяток квартир — и сдавать? А чего, стабильный доход, особо думать не надо… Сложить с имеющимися суммами — и пожалуйста, живи себе, особо ни в чем не отказывай.

Можно, наверное, даже и о семье подумать…

Вот только глубоко внутри ворочался маааленький червячок сомнения: достаточно ли он сделал для того, чтобы Эскобар его никогда не нашёл? Потому что что-то подсказывало, что если до него доберутся… в общем, лучше в таком случае ему бы самому застрелиться.

— Нет, — прошептал Александр себе. — Я спрыгнул с крючка. Я свободен.

В своём заметании следов он совершил всего одну ошибку, о которой почему-то совершенно не подумал.

Глава 20

— Requiem aeternam dona eis Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiescant in pace. Amen… — шепот молитвы был единственным звуком, нарушающим тишину в церкви. Пабло в одиночестве сидел на скамеечке, погруженный в свои мысли. В руках он крутил шёлковый платок, пропитанный её кровью. Именно им он пытался хоть что-то сделать первые пару минут, пока рациональная часть сознания не сообщила ему, что всё бесполезно.

Несмотря на то, что Эскобар похоронил жену ещё вчера, что-то глубоко внутри отказывалось в это верить. Этого просто не могло быть. Ну никак… Она должна была жить. Ведь даже тогда, когда всё было несравнимо хуже, она выжила. И не пострадала…

Но не в этот раз. Он был идиотом. Самодовольным, ослепленным собственным эго идиотом — ровно как и в той жизни. Ничего не изменилось…

Пальцы Пабло сжали шелк так, что кости побелели. В горле стоял ком, а в груди поселилось странное чувство. Слез не было. Была только всепоглощающая, холодная ярость — на себя.

Он закрыл глаза, вспоминая, как зашел вчера в их спальню. Её духи все еще витали в воздухе. На кровати лежало её ночное платье. На прикроватной тумбочке — закрытый роман, который она читала, с заложенной изящной закладкой. Мир, казалось, застыл в ожидании, что дверь откроется, и она войдет, улыбнется своей сдержанной улыбкой и спросит: «Пабло, все в порядке?»

Но ничего этого больше не будет. Никогда. Он тогда подошел к тумбочке, взял книгу. «Сто лет одиночества», Маркес. Ирония была столь чудовищной, что он рассмеялся — горьким, надрывным смехом сумасшедшего. Он построил себе Макондо, целую империю, и теперь ему предстояло прожить свои сто лет одиночества. Без неё.

Пабло открыл глаза и вытащил из кармана небольшую фотографию, в серебряной рамке. Сувенир с их свадьбы. Они были тогда так молоды… Пабло — дерзкий, голодный, с горящими амбициями глазами. Мария — юная, нежная, его тихая гавань… Она оставалась такой до конца, будучи его, пожалуй, единственной настоящей связью с тем миром, что был до денег, крови и власти. Мария была его человечностью.

И он практически собственными руками принес её в жертву.

Пабло свернул на эту дорогу, получив три набора воспоминаний, свернул с уверенностью ученика, заглянувшего в решебник. Ему казалось, что он всё просчитал. Каждую мелочь. И ведь действительно: он же победил! Уничтожил всех врагов: конкурирующие картели, ФАРК, М-19… Он купил, подчинил или запугал политиков, генералов, судей. Он создал образ благодетеля, святого в образе бизнесмена, эдакого «отца нации». Его обожали толпы — не только нищие, но и средний класс… «Пабло Эскобар» был просто неуязвим, был сильнее, чем когда-либо в той, прошлой жизни.

В той жизни… Он, грязный наркобарон, «хозяин зла», «первый в списке ФБР», человек, за которым охотилось ЦРУ, ДЕА, колумбийская армия, los Pepes, «Джентльмены из Кали» и многие, многие другие. Его имя было синонимом смерти и хаоса. Его семья жила в постоянном страхе, в бегах, под огнем. Но они оставались живы. Мария прошла через это и выжила, как и его дети.

А здесь? В этой, вроде как более успешной, жизни? Да, он уже построил легальную империю. Да, он стал уважаемым — по-настоящему — человеком. Его приветствовали в президентском дворце. С ним хотели дружить американские миллиардеры — и не только они.

Он фактически уничтожил Британию. Он обеспечил Картеру второй срок. Он манипулировал Штатами, СССР, Европой… Он, казалось бы, выиграл, победил всех и вся… И в награду получил гроб с телом жены. И обязанность объяснять маленькому ребёнку, что мама теперь уснула навечно…

И это была — фундаментально — его и только его вина. Не охраны и даже не того, кто нажимал на курок, нет. Только и исключительно его.

Ведь именно он видел себя полководцем, разыгрывающим великую партию. Он, ослепленный гордыней и собственным эго, был настолько уверен в своей неуязвимости, в своей способности просчитывать все риски, что даже не допускал мысли, что что-то может пойти не так. Что пуля, предназначенная ему, найдет её.

Он подошел к кресту и посмотрел в лицо статуе Христа. Тот безмолвно взирал каменными глазами и в этом взгляде виднелась лишь печаль.

Пабло видел в нем отражение собственного самомнения. Его «Носороги», его банки, его небоскреб «Игла», устремляющийся в небо, его миллиарды…

— Я играл в бога, — прошептал он. — А Создатель карает тех, кто берет на себя его роль.

Он думал о тех воспоминаниях, что дали ему эту власть. Ветерана-серба, видевшего столько смертей. Психиатра, знавшего все о темных закоулках человеческой души и тоже повидавшего войну. И самого себя — убитого на крыше, одинокого и проигравшего. Эти воспоминания подарили ему знание, силу, предвидение. Но они же в какой-то момент отняли у него осторожность. Они заставили его забыть, что он всего лишь человек. Что самая совершенная машина контроля не может учесть слепой случай, дурацкую случайность. Что окно в бронированном «Носороге» можно опустить, чтобы подышать воздухом, пахнущим порохом.

Он закрыл глаза и снова увидел это. Не через прицел, а своими глазами. Как он поворачивается, услышав тот приглушенный хлопок. Как видит её… Её голову, откинутую назад. Алую дымку на стекле. Мгновение до того, как её тело обмякло и сползло вниз по спинке сиденья. Этот образ останется выжжен в его памяти. Навсегда.

Он потерял не просто жену. Он потерял часть своей души. Ту самую часть, что ещё могла любить по-настоящему, быть слабой, быть просто Пабло, а не доном Эскобаром, не архитектором новой Колумбии, не «Падрино» для тысяч оболваненных им детей из его школ и «эль Патроном» для своей армии. Казалось, что со смертью жены эта последняя связь с простой, человеческой жизнью оборвалась.

Теперь он остался один. На вершине своего великолепного, ледяного Олимпа. Окруженный богатством, властью и преданными людьми, которые боялись его или поклонялись ему. Но ни один из них не мог заполнить ту пустоту, что зияла в его груди. Ту тишину, что воцарилась в его доме. Даже кузен. Даже брат. Даже мать. И, наверное, даже и сын.

Он ещё раз взглянул на платок и убрал его в карман пиджака. Посмотрел на фотографию, где стекло рамки нечетко отражало его в чёрном костюме, с глазами, полными боли и ненависти. В первую очередь — к самому себе.

Месть? Да, он отомстит. Он найдёт нажавшего на курок и заставит пожалеть о дне, когда тот родился. Он выжжет всё, что может хоть как-то угрожать ему и его сыну. Но он прекрасно понимал, уже сейчас, в этот тихий, проклятый вечер, что даже самая изощренная месть не вернет ей жизни. Не исцелит эту рану. Не заглушит этот голос внутри, который нашептывал ему, что его величайшая победа обернулась самым сокрушительным поражением.

Он был королем, который выиграл войну, но при этом потерял то немногое, ради чего вообще стоило её начинать. И от этой победы пахло не лавром и порохом, а пеплом и вечным одиночеством.

— Мария, клянусь, я сделаю всё, чтобы это было не напрасно, — прошептал Эскобар. — Клянусь.

* * *

Роберто Эскобар, сидя в малой гостиной неподалёку от кабинета Пабло, поймал себя на мысли, что почему-то чувствует себя так, как будто пойдет сейчас к строгому учителю на экзамен вместе с одноклассниками.

Он переглянулся с Густаво… и как-то подсознательно понял, что тот испытывает ровно те же ощущения. Да и все три брата Очоа сегодня разговорчивостью не отличались. Не было привычных шуток, непринужденного светского трепа… Все молчали, погруженные в свои мысли, изредка прерывая молчание короткими, ничего не значащими фразами о погоде или вчерашнем футбольном матче.

Причина этого напряжения витала в воздухе, густая и осязаемая, как запах дыма после пожара. Мария… её смерть как-то напомнила им всем, насколько костлявая проходит рядом. Густаво прошел по краю пару лет назад, но в целом в своих роскошных жизнях они уже и подзабыли, чем чреват их «бизнес»…

Формальным поводом для встречи был разбор результатов блистательно проведенной операции по разгрому последних оставшихся в стране конкурентов, но все собравшиеся понимали, что это будет что-то иное. Нечто, что определит их будущее.

Пабло возник в гостиной беззвучно и незаметно — Роберто даже вздрогнул от неожиданности.

Одетый в простую чёрную футболку и такого же цвета брюки, он даже в таком совершенно домашнем образе умудрялся выглядеть удивительно элегантно, очень сильно отличаясь от себя же трехлетней давности. Никаких признаков статуса: часов, цепей, перстней, только полоска обручального кольца… И, конечно, он сам. И во всём облике младшего Эскобара: в осанке, позе, взгляде — проглядывало то, что Роберто считал уже пару лет как безвозвратно ушедшим. Ярость, ненависть и какая-то стальная, холодная решимость.

— Пошли в кабинет, парни, — ровным, без эмоций, голосом произнес Пабло.

Роберто не понял, как вскочил.

«Ну, точно, как когда сеньора Альвес была в плохом настроении», — вновь вспомнилась школа.

Войдя и рассевшись вокруг массивного стола из красного дерева, они стали ждать, пока Пабло сядет во главе. Он, однако, прошелся к окну, и встал к ним спиной, смотря на сад и затянутое облаками небо.

— По большом счету, всё кончено, — начал Эскобар без преамбулы. — Цифры более чем впечатляют. Восемьдесят пять процентов командного состава ФАРК и М-19 уничтожены, большая часть остальных — схвачена. Рядовой состав тоже прорежен будь здоров: убито процентов семьдесят, в районе тысячи человек арестовано. Захвачены архивы, схемы финансирования, списки симпатизирующих… Можно сказать, что вооруженная оппозиция — левая оппозиция — в Колумбии перестала существовать как единая и организованная сила…

Пабло сделал паузу, а потом, развернувшись, подхватил стакан с янтарной жидкостью и, сделав глоток, добавил:

— … если не считать «Верных». Которых отныне на сто процентов контролируем мы.

— ¡Chimba!!! — Фабио Очоа, самый молодой и «горячий» из присутствующих издал радостный возглас, подлетев в кресле и воздев к потолку сжатый кулак.

— Parcero… — Хуан усадил младшего брата одним словом. Фабио стёр с лица улыбку и резко посерьёзнел.

— В общем, армия и полиция празднуют победу. Президент готовит Фернандо благодарность и, судя по всему, наградит. И, наверное, повысит. Да и, судя по всему, американцы тоже дико довольны: они получили резкий рост стабильности у важного союзника в регионе.

Он повернулся к ним. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным.

— Мы победили. Кажется, мы победили всех, кого только можно было на текущем этапе победить.

«И того, кого нельзя, тоже,» — додумал Эскобар уже про себя.

В комнате повисла пауза. Все ждали продолжения. Ждали привычного Пабло — громкого, экспансивного, полного планов на новое завоевание.

— И теперь, — Пабло медленно прошелся вдоль стола, глядя на каждого из них по очереди, — теперь наступает самый опасный момент. Момент, когда кажется, что можно выдохнуть. Расслабиться. Почивать на лаврах. Пожинать плоды.

Он резко остановился, уперся руками в стол.

— Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. Если мы остановимся — мы умрем. Все. До последнего.

Густаво попытался вставить слово, жестом показывая, что всё под контролем, но Пабло его резко оборвал.

— Нет, hermano, ты не понимаешь. Ты думаешь о тех, кого мы убили? Они — пыль. Пыль, которую стерли с ботинок. Реальная опасность теперь не в них. Она — в нас самих. В нашем собственном ослеплении.

Он оттолкнулся от стола и снова заходил по кабинету в странном рваном ритме, словно гипнотизировал присутствующих.

— Почему мы победили? Потому что мы были голодны. Потому что мы были злее, умнее, быстрее всех. Потому что у нас не было выбора. Потому что позади была пропасть. А теперь что? Теперь у нас есть всё. Вернее, так кажется.

Вот только у нас нет — не было — цели. А значит, рано или поздно, но американцы за нами придут. Сколько бы денег мы не потратили на их сенаторов.

Увидев неуверенные взгляды, Эскобар пояснил:

— Мафия. Которая итальянская. Еще тридцать лет назад скупали сенаторов пачками… сегодня где они? Ну, то есть они пока ещё относительно сильны — но это и близко не тот уровень, что тогда. И лучше уже не будет. А мы даже не «местные» для янки.

Поэтому нам надо идти, бежать… даже лететь вперёд. Единственный шанс сохранить и преумножить собственный капитал — это забираться на всё более высокую гору.

Потому что стоит нам остановиться — и это будет означать, что мы начнём сползать.

— Что ты имеешь ввиду? — Хуан, старший из братьев Очоа, удивленно поднял бровь.

— Мы стремительно наращиваем жирок. Думаете, не найдутся ухари, которые захотят нашего сала?

— Пусть только попробуют, — Густаво покачал головой. — У нас больше полутора тысяч бойцов. В том числе уровня лучших специалистов в мире. И это не говоря о том, что через несколько лет мы будем контролировать армию и полицию страны…

— ЦРУ и американцев наша маленькая личная армия не остановит, — Эскобар покачал головой. — А страна… нам эти несколько лет ещё надо прожить. О чём я и говорю.

— Мы справимся, Пабло, — Роберто решил всё же высказаться. — Я понимаю, что всё это непросто… но наш «белый» холдинг стремительно набирает вес. Мы официально богатеем в огромной скоростью. Японские активы, кстати, тоже. И в Штатах…

— Этого мало, — Эскобар покачал головой. — Именно поэтому поток налички мы активнее начнем переправлять в Венесуэлу, Панаму и Эквадор.

— Зачем? — Хуан так-то не возражал, потому что её и так девать было некуда, но тем не менее…

— Я уже говорил, что нам надо думать чуть шире, чем простая покупка политиков. Нам надо политиков соз-да-вать…

Пабло усмехнулся, обводя собравшихся серьёзным взглядом

— … и обеспечивать им электоральную базу.

— Как у нас тут в Колумбии? — как ни странно, первым среагировал Фабио.

— Именно, — кивнул Пабло.

— Но зачем? — повторил вопрос Хуан. — У нас вроде бы и так позиции сильны…

— Недостаточно, — помотал головой Эскобар. — Наши страны и Боливия. И, наверное, Перу. Перу в последнюю очередь.

— И сколько будем тратить? — подал голос Роберто. Собственно, финансы оставались его зоной ответственности.

— Смотря какие прибыли будет показывать основной бизнес. Пару-тройку миллиардов в год. Может, пятёрку.

Масштаб сумм потрясал — и в кабинете воцарилось молчание.

Эскобар, видя выражения лиц «коллег», вздохнул. У него имелся план и имелась стратегия. Но он не горел желанием прямо сейчас раскрывать карты. Никому — даже ближайшим соратникам.

В голове у него крутилась идея… наполовину мечта, наполовину план, согласно которого он собирался создать из Колумбии, Венесуэлы, Панамы и Эквадора некий аналог Европейского Союза. Для начала.

Дело, мягко говоря, непростое. Но Эскобар верил, что это вполне реалистичная цель. Конечно, потребуются чудовищные усилия и огромные денежные траты, но уж чего-чего. А деньги считать Пабло не собирался. Он и так не успевал их тратить — при всех усилиях.

Одних только медицинских учреждений за первую половину 82-го года Эскобар сдал аж двенадцать штук. В том числе три довольно крупные больницы. А ещё жилье. А ещё его программа помощи фермерам… Ну и так далее.

Личность Эскобара стремительно зарабатывала симпатии среди широких слоев населения. В основном, конечно, в Колумбии — но и в соседних странах он постепенно завоевывал сердца.

— Вы поймёте, зачем я — мы — это делаем, — после затянувшейся паузы произнес Пабло. — Чуть позже, не сейчас. А пока — просто поверьте, что так надо.

— Мы в тебе не сомневаемся, Пабло, — Густаво ответил немедленно.

Роберто и братья Очоа сразу же присоединились в заверениях лояльности.

— Ну и хорошо, — Пабло допил содержимое своего бокала. — А пока давайте к непосредственным и конкретным нашим действиям…

Глава 21

Колумбия на распутье: Цена крови и призрак надежды

Редакционная статья. El Espectador. Богота, 7 октября 1982 года.

Тишина, воцарившаяся на улицах после нескольких дней ожесточенных боев, оглушает. Она гуще и, конечно, спокойнее, чем грохот взрывов и треск автоматных очередей. Сегодня страна замерла в попытке осмыслить цену, которую она только что заплатила. Цену, измеренную в десятках гробов лучших сыновей нашей армии и полиции. Цену, измеренную в одной, но такой чудовищной трагедии, которая потрясла до основания всё колумбийское общество.

Операция, масштабы и дерзость которой не имеют аналогов в новейшей истории нашей страны, завершена. Вооруженные силы Колумбии под блестящим командованием генерала Фернандо Альгери нанесли сокрушительный удар по костяку самых одиозных террористических структур: «Революционным вооруженным силам Колумбии» (FARC) и «Движению 19 апреля» (M-19). Результаты, согласно как официальных заявлений Генерального штаба, так и нашим источникам в Министерстве Внутренних дел и юстиции, превзошли все ожидания: уничтожены ключевые командные центры, нейтрализованы сотни боевиков — включая главарей! — захвачены склады с оружием и взрывчаткой, архивы и схемы финансирования, конфискованы наркотики и огромное количество наличности.

Этот разгром настолько катастрофичен для так называемой «вооруженной оппозиции», что, кажется, призрак гражданской войны, десятилетиями витавший над нашими горами и долинами, наконец-то отступил — если не изгнан навсегда.

Генерал Фернандо Альгери, чье имя отныне навсегда вписано в учебники истории, проявил не только выдающиеся качества стратега, но и личное мужество, находясь на передовой вместе со своими солдатами и офицерами. Его решительность и преданность долгу стали тем стержнем, вокруг которого сплотились наши вооруженные силы, демонстрируя невиданную ранее слаженность и профессионализм. Но хотя его победа — это наша общая победа, вся нация склоняет головы в знак благодарности перед ним и его подчиненными.

И склоняя голову в знак благодарности, мыдолжны склонить голову и в знак глубочайшего уважения и скорби, помня, какой дорогой ценой досталась нам эта победа. За сухими сводками о «нейтрализованных террористах» скрываются искалеченные судьбы, осиротевшие дети и безутешные вдовы. Десятки семей по всей Колумбии сегодня получают похоронки. За наше спокойное будущее заплатили самую высокую цену как молодые парни, только вступившие на путь служения Родине, так и зрелые мужчины, уже десятилетиями стоящие на страже. Их кровь, пролитая на улицах городов, в деревенских домах и в джунглях Амазонии, навсегда останется на нашей национальной совести. Мы не имеем права забывать их имена! И мы не забудем: президент Бетанкур, на фоне единогласной поддержки парламента, уже распорядился о создании мемориала в Боготе, где каждый погибший получит своё место.

Однако, на фоне этой общей трагедии и общего подвига, случилось нечто, заставившее содрогнуться даже тех, кто привык к жестокостям нашей действительности. Подлое, трусливое нападение унесло жизнь человека, не имевшего отношения к войне. Мария Виктория Энао де Эскобар, супруга известнейшего благотворителя и бизнесмена Пабло Эскобара, пала жертвой чудовищного, бессмысленного акта насилия.

Господин Пабло Эмилия Эскобар Гавириа, чья благотворительная деятельность помогла тысячам (десяткам тысяч!) обездоленных колумбийцев, чьи инвестиции создали — и продолжают создавать! — рабочие места и дарят надежду, тот, кто помогает бесчисленным сиротам, сегодня сам стал жертвой того хаоса, с которым он так яростно боролся, вкладывая миллиарды песо в социальные программы и строительство новой Колумбии.

Железная логика террора такова: она бьет не только по солдатам в униформе, но и по тем, кто несет свет. По «конкурентам за любовь народа». Смерть его супруги — это не просто личная трагедия семьи Эскобар. Это удар по самой идее милосердия, по вере в то, что доброта и созидание могут быть ответом на насилие. Это рана, нанесенная всей нашей нации. И мы должны сделать всё, чтобы эту рану исцелить.

Что же мы имеем в итоге? С одной стороны — безоговорочную военную победу, дающую стране шанс на исцеление, на долгожданное исцеление, на развитие без молота террора над головой. Впервые за долгие годы у нас есть реальная возможность вырваться из порочного круга насилия и начать строить будущее, основанное не на страхе, а на законе и справедливости.

С другой стороны — мы имеем реки крови и невыносимую боль утрат. Мы должны помнить об этой цене. Помнить каждого погибшего солдата. Помнить невинную женщину, ставшую символом жертвенности этого ужасного противостояния.

Сейчас, в этой звенящей тишине, Колумбия стоит на распутье. Мы можем, упиваясь военным триумфом, забыть о заплаченной за него цене, и тогда, рано или поздно, история повторится. Или мы можем, скорбя о павших, собрать всю нашу волю и сделать всё возможное, чтобы их жертва не была напрасной. Чтобы страна, которую они отстояли своей кровью, стала наконец тем местом, о котором они мечтали — мирным, процветающим и единым.

Пусть же память о погибших станет тем фундаментом, на котором мы построим новую Колумбию. Это наш долг и единственный достойный ответ на многолетний ад, через который нации пришлось пройти.

* * *

Стивен Гордовски смолил уже третью сигарету. Очередная попытка бросить провалилась также бесславно, как и предыдущие, и он уже даже перестал искать самому себе оправдание. Просто принял тот факт, что помрёт сильно раньше, чем в случае, если бы не курил.

Перед ним на длинной белой стене кабинета его дома развернулась картина, более уместно смотревшаяся бы в каком-нибудь фильме про сумасшедших конспирологов, чем в реальности офицера ЦРУ. Но, тем не менее, ему так удобно было размышлять: плакаты, фотографии, отметки, стикеры, соединенные нитками и линиями карандаша.

Полгода назад, он, как большой авторитет по Южной Америке, получил лично от адмирала Тёрнера — директора ЦРУ — распоряжение-задание раскопать всю подноготную применения ядерного оружия хунтой (а в том, что это не дело рук Королевской армии, Стивен и без того догадывался).

Тёрнер просил — приказывал — об одном. Никакой конспирологии, только факты. Факты, которые можно предъявить хунте, потому как там стоит в позе и яростно отрицает использование ядерного оружия. И, как опытный агент, Гордовски выбил себе практически полный карт-бланш. Спутниковые фотографии, отчет, радиоразведка, подчиненные аналитики, агенты на местах… Всё по-взрослому.

И это упёрлось в стену. Вот только не в стену незнания, а, скорее, в стену «слишком идеального знания». Как будто кто-то подготовил для них, для ЦРУ, готовый комплект улик, аккуратно разложенный по полочкам. Каждый документ, каждая расшифровка, каждый отчёт: всё это сходилось в одной и понятной точке — нестабильная, воинственная (до отмороженности) аргентинская хунта, решившая иметь у себя в загашнике способ, чтобы переломить ход войны. Логично. Убедительно.

Слишком убедительно. Стивен не первый год работал в разведке и знал, что так не бывает. Не бывает, чтобы всё сходилось настолько хорошо — даже из обрывков информации, оставленных «подозреваемыми». Вот только тогда мгновенно вставал другой вопрос: а кто? Кто это сделал, если не аргентинцы?

За ответами он отправился в ЮАР, где достаточно быстро удалось узнать, что основная версия начальства — о добровольном сотрудничестве буров с хунтой — не особенно достоверна. По крайней мере, отчеты по нападению на южно-африканскую военную базу, откуда и были украдены боеприпасы, выглядели слишком уж похожими на правду.

Конечно, охрану могли порешать и местные же спецслужбы — вот как раз для того, чтобы иметь возможность развести руками и отмазаться. Эта версия имела право на жизнь и окончательно её Гордовски не отбросил.

Но была деталь. Маленькая, абсурдная, застрявшая в мозгу как заноза. В отчёте о вещественных доказательствах, в разделе «Разное, неклассифицированное», лежала распечатка на плохой бумаге. Заключение лаборатории в Претории. Образец шерсти, изъятый с крыши караульного помещения. Canis lupus familiaris. Порода: Бельгийская овчарка, малинуа.

Гордовски поднялся с кресла и подошёл к стене, к тому её участку, где начиналась «южноафриканская» ветка. Фотография выгоревшего склада, снимки тел охранников, гильзы… И стикер с одной-единственной записью: «Шерсть малинуа. Крыша поста».

Он прикурил четвертую сигарету от конца третьей и глубоко затянулся, чувствуя, как ядовитый дым заполняет лёгкие, пытаясь выжечь оттуда усталость. Малинуа. Служебная собака.

Ни одно специальное подразделение не возьмёт с собой собаку на задание. В конце концов, какой бы дрессированной она не была, сбой возможен. Откажется идти куда надо, залает не вовремя… Да мало ли. Учует течную суку — и поминай как звали… Наверное. Стивен не особенно разбирался в воспитании собак, он вообще так-то кошатником был.

Может, это случайность? Какой-то бродячий пёс?

Интуиция орала, что нет, что это очень важная улика — но Гордовски никак не мог сообразить, почему? Что-то крутилось на периферии сознания, но ухватиться за мысль не выходило.

— Нет, чёрт возьми, — прошипел цэрэушник, — я так это не оставлю.

Ему потребовалось всего несколько коротких звонков, чтобы узнать, кто именно может дать ему консультацию. В конце концов, отличного специалиста по собакам найти если не в Лэнгли, то в Вашингтоне оказалось вполне себе несложно.

Вечерело, но это Гордовски никоим образом не останавливало. Он чувствовал, что эта незначительная деталь важна, а значит он вытрясет всё о малинуа даже ночью, если понадобится…

Лейтенант Кейд Оттон в собаках разбирался «на ура», работая в полицейском департаменте американской столицы кинологом и будучи фанатом своего дела. А ещё всегда был готов про собак поговорить: утром, днем, ночью… Так что позднему приезду к нему офицера разведки совершенно не удивился — благо, что Гордовски хватило такта заранее позвонить.

Обычный пригородный дом, в нескольких километрах от Вашингтона. Белый штакетник, постриженный газон, отсыпанная красноватым гравием дорожка к отдельно стоящему гаражу. На этой дорожке Гордовски и оставил автомобиль.

— Мистер Оттон… — хозяин восседал на легком стуле на широком крыльце-терассе как раз со стороны гаража, держа в руке банку честно заслуженного пятничного пива.

— Просто Кейд для коллег в деле защита нашей славной нации от врагов, — отсалютовал «Бадлайтом» кинолог.

— Окей, — кивнул цэрэушник и оскалился, протягивая руку. — Тогда и меня зовите просто Стивом.

— Договорились. Пиво?

Гордовски может и был бы не против… если бы у Оттона имелось в наличии что-нибудь, кроме «Бадлайта». Пить же вот это желание отсутствовало. Не после его короткого пребывания в Чехии и знакомства с настоящим пенным.

— Спасибо, но я за рулем и мне потом долго ехать ещё…

— Вообще без вопросов, — кивнул полицейский. — Так значит, вам нужна консультация по малинуа?

Гордовски кивнул. Именно это он и сказал Оттону по телефону.

— Хм. Ну что я могу сказать… не самый стандартный выбор для служебной собаки, но и редким его назвать сложно. Даже у нас есть один. Красавчик, каких поискать…

— Интересно… продолжайте. Почему не редкий, но и не самый распространенный?

— Ну смотри, Стив, малинуа — атлет. И нюх у него шикарный. Но порода в плане послушания сильно менее стабильна, чем те же немецкие овчарки. И в разы темпераментнее, погеморройнее в плане дрессировки, содержания и работы. Требуют заметно больше внимания.

— А плюсы?

— Прыгун из очевидного.

Вместо вопроса Стивен поднял бровь.

— Ну, смотри. Собаки в любом случае бегают очень быстро. Научить почти любую можно правильным приёмам. Малинуа в этом плане вполне подходят для службы. Но как бы ты не старался, ты не научишь собаку запрыгивать на двух, а то и трехметровую стену или забегать-запрыгивать на пятиметровую. Ну, точнее в целом научить наверное можно, но зачем? Для немецкой овчарки, например, или там доберман-пинчера это будет цирковой трюк.

— А для малинуа… — протянул Гордовски, чувствуя, что он где-то рядом.

— Да, для бельгийца — плевое дело. Не, тоже нужна тренировка, но всё на два порядка проще. Я там мог бы тебе лекцию задвинуть, как так вышло, но тебе, наверное, глубоко похер, не так ли?

— Тут не поспоришь, — пробормотал Гордовски. В голове оформлялась мысль.

Попрыгун… Но зачем… Подождите-ка… Он же видел на крыше поста воздухозаборные трубы или как их там… А он всё гадал, как атаковавшие смогли вскрыть пост без стрельбы — и ровно вот этими же гаданиями занимались и буры. А не придумали ничего иного, как решить, что это была работа кого-то изнутри. Предательство, иначе говоря. А так как все солдатики были на месте, то диверсанты, по мнению спецслужб ЮАР, просто избавились от свидетеля. И целую кучу времени южно-африканцы потратили на то, чтобы тщательно проверить все возможные контакты погибших… А затем и вообще всех, на базе.

А вот Гордовски начинал понимать, что произошло.

— Скажи, а может она на крышу строения запрыгнуть? Ну, метра три, три-с-половиной.

— Тренированная? Наверняка.

— А с грузом?

— Смотря какой груз, — Оттон пожал плечами. Здоровяк, метр девяносто ростом, выглядел совершенно расслаблено. — Увидел бы само строение, точно мог бы сказать.

Гордовски покачал головой.

— К сожалению, Кейд, это совершенно секретно.

— Да не вопрос, Стив.

Пораспрашивав полицейского еще минут двадцать, Гордовски максимально вежливо его поблагодарил и вернулся в автомобиль.

Это что же получается: неизвестные с помощью собак пост охраны вынесли? Но как? Взрывчатки вроде там не было…

И второй вопрос: кто они? Честно говоря, выглядит не особенно похоже на операцию спецслужб… Надеяться на собаку? Как-то странно, никогда не слышал ни о чем подобном. Нет, дельфинов тренировали для противодиверсионной деятельности, а русские в войну использовали собак, чтобы взрывать фашистские танки. Но это другое…

И почему наименование породы, «малинуа», вызывает у него в голове ощущение, что он уже это где-то слышал — или видел…

Дорога до дома промелькнула в один миг. Ключи на крючок на стене, куртка рядом, пиво из холодильника. Крафтовый лагер от небольшой пивоварни в пятидесяти милях к западу наполнил рот правильным вкусом.

Развалившись в кабинете, Гордовски невидящими глазами водил по схемам, пытаясь понять, почему у него в голове не унимается это дурацкое чувство узнавания. Кто же это мог быть? Русские? Китайцы? Корейцы? Израильтяне? Бесконечный просто список…

— Ладно, — собственный хриплый голос прозвучал в темном доме неожиданно громко. — Надо налепить карточку на доску. Порядок должен быть.

Сунутую ему Оттоном фотографию, сделанную тем на полароид, Стивен ещё не смотрел, машинально убрав её в куртку. Пришлось возвращаться в прихожую, и рыскать по карманам.

И именно там, в прихожей, увидев фото полицейской собаки, Гордовски понял, почему слово «малинуа» кажется ему таким знакомым. Будь у него побольше сна и поменьше усталости, он раньше смог бы понять — вспомнить — где это видел.

Бросившись в кабинет, к полке, где пылились его «сторонние проекты», цэрэушник лихорадочно вытащил относительно свежую — всего-то месячной давности — колумбийскую газету.

Там, в статье описывались похороны жены Эскобара. И сын последнего обнимал… как раз бельгийскую овчарку.

— Да нееет, не может такого быть… Это просто совпадение… абсолютно точно…

Уже произнося эти слова, Гордовски понимал, что вбившаяся в сознание идея, прямо противоречащая приказу адмирала Тёрнера про факты без всякой конспирологии, теперь так просто от него не уйдет.

Бельгийская овчарка — Малинуа в прыжке

Глава 22

До Рождества оставалась неделя, но президент Соединенных Штатов совсем не чувствовал рождественского настроения. Год как-то не задался — ядерный кризис, развалившаяся Британия, стагфляция, бьющая по рейтингам здесь внутри.

А ещё Советы: последнее время в Афганистане они явно переломили ситуацию в свою пользу, резко сократив свои потери, и, в свою очередь, увеличив потери моджахедов. Да и от «пешаварской семерки» осталось только четверка: сразу троих главарей русские накрыли тяжелой бомбой. Повезло или кто-то сдал место встречи, оставалось неизвестным, но легче от этого не становилось, даже если это была всего лишь удача…

Единственным светлым пятном оставалась, как ни странно, Южная Америка. Северная её часть, если быть точным.

Поток кокаина в Штаты серьёзно рухнул: если судить по ценам на улице, то чуть ли не вдвое, а то и втрое. Это уже была победа — выражавшаяся в спасенных жизнях и не разрушенных семьях.

Во-вторых, колумбийцы сумели, наконец, вырвать коммунистическое жало из собственного подбрюшья. Причем в основном сами, почти без помощи США — сотня бойцов «Дельты» не в счёт — что позволяло хоть так сохранять лицо на международной арене, говоря про торжество демократии… Крупный успех, что ни говори, хотя бы потому, что если бы Колумбия рухнула во власть красных — то туда почти неизбежно падала бы и Панама. Канал под контролем Советов или их союзников? Даже не обсуждается, а это означало бы необходимость введения войск, и очередной поток гробов под звёздно-полосатым флагом… Не то, что сейчас нужно его — и партии — рейтингам.

За окном вечерело: заходящее Солнце окрашивало хмурые облака оттенками фиолетового и сиреневого. Начинал идти снег: редкие крупные снежинки кружились, спускаясь настолько медленно, будто не хотели прятать под собой грязный асфальт.

Джимми Картер глубоко вздохнул. Запах от только что внесенных ассистентом кофейника и подноса со свежеиспеченными булочками вызывал слюноотделение.

— Честно говоря, если бы мне кто-то ещё пару лет назад сказал, что нашим главным успехом во внешней политике будет Колумбия, я бы покрутил пальцем у виска, — Мондейл, на днях вернувшийся из очередного вояжа в Ирландию, развалился на диване, создавая контраст с собранным Кеннеди. В руках у него была здоровенная кружка кофе, в которую он от души плеснул виски — следуя примеру вице-президента.

— Как бы это смешно не звучало, этот самый Бетанкур предложение сделал дельное, — Картер пожал плечами и, с некоторым сомнением взял с подноса булочку. — Рабочие там стоят не так, чтобы сильно дороже китайских, а логистика дешевле просто на порядок.

— И никаких коммунистов, — добавил Кеннеди.

— И никаких коммунистов, — закивал головой президент.

Белисарио Бетанкур Кауртас в рамках своего визита в США вбросил просто шикарную идею в руки Картера: свободная экономическая зона в Колумбии. Совместные предприятия, с рабочими-колумбийцами, большими объемами инвестиций от колумбийских же бизнесменов, минимум налогов на несколько лет… И несколько громадных строящихся портов, из которых так удобно доставлять в Штаты всё произведённое. И совсем недалеко — никакого сравнения с КНР… особенно если учитывать что КПК в любой момент могла решить, что хватит им сотрудничества с Западом…

— Мне не нравятся идеи объединения, которые сейчас там стали активно гулять, — высказался Мондейл с дивана. — Не хотелось бы получить себе монстра в южном подбрюшье…

— Ну, до монстра там далековато, — Картер усмехнулся. — Даже если они вот прям завтра станут одной страной, то это пятьдесят четыре миллиона человек. Панама, Эквадор, Колумбия, Венесуэла… Немало, конечно — с точки зрения рынка — но и не Япония.

Президент сделал паузу и смачно откусил от булочки почти половину. Пока он с явным наслаждением жевал, все молчали, дожидаясь продолжения.

— … И мы прекрасно с вами понимаем, что никакой единой страной им не стать. Ни сегодня, ни завтра, ни через десять лет. Разосрутся, зуб даю.

— Тут сложно поспорить, — бывший вице-президент отсалютовал кружкой. — Но, тем не менее…

— Брось, — Картер прервал товарища, — они только базово договариваться будут лет пять. И потом еще лет пять что-то решать. Что, откровенно говоря, разом выводит эту проблему за повестку текущего совещания.

Классическая проблема американской политики — все мыслят категориями избирательных сроков, особенно президенты. Кого колышет, что там будет через десять лет? Это не проблема кого-то из присутствующих — даже если Кеннеди выиграет выборы в 84-ом, он столкнется с последствиями сегодняшних решений в лучшем случае в самом конце своего второго срока.

Вместо ответа, Мондейл развел руками и умолк.

Кеннеди, тем временем, тяжело встал из кресла и прошелся по кабинету.

— Я общался с Якоккой и ребятами из «Каргилл», у кого там уже вложена куча денег. Они всеми конечностями за. Собственно, готовы даже этот вопрос лоббировать…

Последнее слово Эдвард Кеннеди произнес с легким изменением интонации, давая понять присутствующим коллегам, что бизнесмены вполне могут и отблагодарить. Лекцию оплатить, например.

Коррупция? Вы о чем вообще? Просто рады поспособствовать образованию молодого поколения, тем более если своим опытом будут делиться такие значимые политики…

— … единственно, меня смущает не самое прозрачное финансирование с их стороны. От стандартов GAAP они, конечно, далековаты… — несколько скомканно закончив, Кеннеди тоже приложился к кофе.

Картер поморщился. Очень не хотелось вляпаться в историю с какими-нибудь там мафиозными деньгами. Не отмоешься потом. Но, честно говоря, на фоне остального это выглядело такой мелочью.

— Тед, с прикидками по экономическому эффекту закончили?

— Да. Выглядит избыточно шикарно, если честно. Классический «win-win»…и даже не понятно, кто выиграет больше. Хотя, если честно, на первый взгляд мы.

Картер сделал неопределенный жест рукой, предлагая Кеннеди продолжать. Тот, поморщившись, стащил с себя галстук и бросил на спинку кресла. День был не самым лучшим, но сейчас обсуждалось что-то более приятное, чем очередные бюджетные войны…

— В целом, в ближайшие семь-восемь лет накопленный эффект может достигнуть пяти процентов ВВП. В среднем сценарии. Оптимистично — и того больше.

— За счет чего? — Мондейл даже выпрямился.

— Куча факторов. Во-первых, там гораздо более простой будет для нас доступ на их внутренний рынок. Во-вторых, логистика — наши компании будут получать гораздо более высокие прибыли, чем в варианте с Китаем. Да, разница в зарплатах и соцгарантиях тут явно не в пользу колумбийцев — в том плане, что их там больше — но дикая экономия на логистике все оправдывает.

А сверху набросим стабильность — а значит, меньше экспорта к нам преступности, наркотиков и просто нелегальной миграции. Которая, конечно, голосует обычно за нас, но экономике от этого лучше не становится.

— Спорно, — пробормотал Картер. Нелегальный мигрант приносит прибыль компаниям, а они с этой прибыли платят налоги… — Но в целом можно согласиться.

— Себестоимость там выглядит очень прилично. Якокка подробности не раскрывает, но если в целом, то выходит заметно дешевле даже их мексиканского завода. В Южной Америке это очень важно.

— Как будто американцам автомобили подешевле не нужны, — пробормотал Мондейл.

— В общем, на нашей стороне у нас появится куча работы в финансах, логистике и так далее… Ну и прибылей, конечно, будет сильно больше — что даст больше налогов. И, глядишь, с инфляцией тоже получится справиться без такого дикого раздувания военных расходов.

— И мы сможем продать это Конгрессу? Как «Доктрину стабильности и развития для Карибского бассейна»? С упором на создание «пояса процветания» как противовес Кубе и советским амбициям?

— Сенатор Вайкер уже греет голосовые связки для протеста, — усмехнулся Мондейл. — Но у нас есть голоса южных штатов, которые выиграют от логистических контрактов, и промышленных лоббистов от Мичигана до Техаса. Плюс, «благотворительные взносы» от заинтересованных сторон на предстоящие кампании… Да, мы продадим. Может, не сразу, но продадим.

Картер подошел к окну. Стемнело, а снег повалил гуще.

Президент бросил взгляд в угол Овального кабинета, где притаилась небольшая ёлка. Именно в эту секунду он вдруг подумал, что приближающийся Сочельник может и будет приятным временем.

Вернувшись к столу и взяв свою чашку с остывшим кофе, он опустошил её в несколько глотков. Со звоном поставил её обратно на темную поверхность. Улыбнулся.

— Думаю, это слишком хороший вариант, чтобы от него отказываться. Давайте начинать уже подробную проработку. Где, кто, что, когда — обычные финтифлюшки, включая анализ рисков и выгод. И Тед, — Картер посмотрел в глаза вице-президенту, — на тебе программа «смягчения последствий» для наших профсоюзов. Мы представим это после Нового года. Ты представишь.

Фактически, Картер открывал дорогу своему вице-президенту к президентской кампании — намёк на это был очевиден. Пока что шансы Эдварда Кеннеди явно выглядели неплохими, хотя, конечно, экономических успехов администрации Картера не хватало… Пока не хватало.

— Переквалификация — договоримся с корпорациями, кто так рвётся участвовать в разделе пирога. Пусть платят. Налоговые вычеты… инфраструктурное строительство здесь запустим. Мосты и всё такое прочее…

— Дерзай, — Картер улыбнулся. — Надеюсь, не влетим мы со всей этой историей…

* * *

Дрожь начиналась где-то глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, и разливалась холодными иголками по всему телу. Камила прижала ладони к животу, стараясь унять эту дрожь, но пальцы предательски подрагивали. Перед ней, за тяжелой бархатной ширмой, гудел зал — тысячеголосый, нетерпеливый зверь, запах которого — смесь дорогих духов, пота и напряжения — просачивался сквозь все щели.

— Всего лишь конкурс, — шептала она себе под нос. — Всего лишь «Фабрика звёзд».

Но это была ложь, ложь самой себе — и она прекрасно это понимала. Ведь для неё, семнадцатилетней Камилы из квартала Карибе, где крыши были из ржавого железа, а мечты разбивались о пустые кастрюли, это оставалось как бы не единственным лифтом, уносящим пассажиров прямо в небо. Победители получали контракты, запись альбома, промоутинг. Они становились лицами на билбордах, голосами в каждом радиоэфире. Они вырывались.

— Номер сорок семь, Камила Ривера, приготовьтесь! — шикнула суетливая ассистентка.

Сердце ёкнуло, уходя в пятки. Камила сделала последний глоток тёплой воды, поправила простое синее платье — своё единственное «парадное», купленное на сбережения матери-уборщицы. Оно вдруг показалось ей убогим, деревенским на фоне перьев, страз и кожаных мини окружавших её девушек.

Её вывели к самому краю кулис, откуда был виден кусочек огромного зала. И, конечно, прекрасно виднелась большая сцена, залитая ослепительным светом.

И, естественно, в первом же ряду, на местах жюри, в центре, сидела она.

Лина Варгас.

Её фигура была источником спокойной, магнитной силы в этом водовороте нервов. Она сидела, откинувшись в кресле, в безупречном костюме цвета бургунди, одна нога изящно закинута на другую. На столике перед ней лежал тонкий блокнот из тёмной кожи, в который она что-то изредка вносила изящной серебряной авторучкой. Её знаменитые темные глаза, такие выразительные на телеэкране, сейчас были непроницаемы, методично скользя по выступающим, выхватывая детали: постановку ног, дрожь в руках, искренность или фальшь в улыбке.

Камила замерла, заворожённая. Лина Варгас уже стала легендой колумбийской журналистики. Дважды переживала покушение на самого Пабло Эскобара и даже была ранена. Она была красива, умна, писала и говорила невероятно ярко и сочно. Она была молода и, несмотря на это, уже богата, возглавив медиахолдинг Эскобара, фактически, являясь идейным вдохновителем его развития. «Голос новой Колумбии», как писали газеты.

И здесь она была тем, кто возглавлял жюри. Её слово здесь было законом. Её одобрение — пропуском в жизнь мечты. Её неодобрение — приговором.

— И не забудьте улыбаться, ради всего святого! — прошептала ассистентка, подталкивая Камилу в спину. — Они хотят увидеть жизнь, радость!

Номер сорок шесть, пухлая девушка с гитарой, закончила выступление под скудные, вежливые аплодисменты. Лина Варгас что-то тихо сказала судье справа от себя, даже не поднимая глаз на сцену. По лицу девушки-гитаристки Камила прочла всё. Оно просто рухнуло, словно из него вынули каркас.

— А теперь встречайте, Камилу Риверу из Медельина! — прогремел голос ведущего.

Шаг. Ещё шаг. Свет ударил в глаза, ослепительный и физически горячий. Тысяча лиц в зале слились в одно пятнистое, дышащее полотно. Камила вышла на метку, отмеченную на сцене крестиком из изоленты. Микрофон, холодный и скользкий, ждал её в стойке.

Не смотри на неё. Смотри в дальнюю стену.

Она кивнула звуковику. Музыка — её музыка, записанная в местной студии с другом-энтузиастом — полилась из динамиков. Это была баллада. О надежде. О том, как сквозь трещины в бетоне пробивается хрупкий росток. Голос в первые секунды дрогнул, выдавился сиплым шёпотом. Паника сжала горло. И тут её взгляд, против воли, упал на первый ряд.

Лина Варгас смотрела прямо на неё. Не на сцену, а именно на неё. И её взгляд был не судейским, не оценивающим. Он был… сосредоточенным. Заинтересованным. Как будто она видела не просто испуганную девчонку в синем платье, а что-то ещё. Что-то за ним.

И странным образом, этот взгляд не парализовал, а освободил. В нём не было насмешки. Была тихая команда: «Покажи мне, что ты можешь?»

Камила закрыла глаза на секунду, забыв про зал. Она вспомнила запах дождя на жестяной крыше, усталые руки матери, обещание, данное самой себе. Она открыла рот — и запела. Голос окреп, набрал силу, зазвучал той самой чистой, чуть хрипловатой нотой, которая заставляла замолкать даже шумных соседей во дворе. Она пела не для судей, не для камер. Она пела для той женщины в первом ряду, которая видела в ней кого-то.

Последняя нота отзвучала. В зале на секунду повисла тишина — та самая, заветная, — а затем взорвалась аплодисментами. Искренними, горячими. Камила, ошеломлённая, открыла глаза, запыхавшаяся, с тёкшей по щеке единственной предательской слезой.

Лина Варгас не аплодировала. Она делала запись в своём блокноте. Потом медленно подняла голову и… кивнула. Один раз. Чётко. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались серьёзными, почти строгими.

Этого было достаточно. Мир завертелся с бешеной скоростью.

Конечно, девчонка из трущоб понятия не имела, что Эскобар сбросил на Лину один из своих многочисленных проектов. В этот раз — по культурной экспансии. За пример которой вполне можно было брать Южную Корею.

Сам Эскобар — ни в одной из своих ипостасей — петь не умел, в музыке не разбирался. Для этого были другие люди, которым он щедро платил. Вопрос был лишь в поиске талантов и последующей раскрутке. И обе эти части требовалось ставить системно — и не отступать. А заодно на этом можно было отмыть очень много денег.

Конечно, туры навроде тейлор-свифтовского «Eros», собравшего аж два миллиарда вечнозеленых долларов только на билетах, были если и вероятны, то не в ближайшие десятилетия. Но и без того можно было отлично заработать.

Тем более что часто достаточно было идеи. «Фабрика звёзд», «Голос», «Колумбия ищет таланты»…Не то, чтобы невозможные к воплощению— а сам по себе формат лицензировался, и Эскобар уже потирал руки, ожидая скорого денежного дождя. Белого и абсолютно легального.

Другое дело, что заниматься всем этим он попросту не мог — хотя бы потому, что Вселенная выделила земным суткам только двадцать четыре часа. Так что Пабло сбросил это мероприятие на того, кому доверял — Лину Варгас. Образование у неё было, верность тоже, ума хватало… а опыта — наберется, тем более что команду он ей собрал.

И, конечно, никто не знал, что простая медельинская девчонка, Камила Ривера, лично отмеченная Варгас, станет первой настоящей мировой суперзвездой из Латинской Америки. Одна из когорты тех, кто совершенно изменит представление мира о далекой южноамериканской стране.

Глава 23

Пабло отложил газету на столик — «Вашингтон Пост» очевидно оказалась не в состоянии выбрать сторону в Ирландском конфликте и выдала удивительно зрелый анализ — и огляделся.

На бездонном небе не было ни облачка, и подбирающееся к полуденному пику Солнце уже ощутимо припекало палубу «Тихой гавани».

Пабло подарил Лине право назвать его первую яхту, и девушка выбрала интересный, с его точки зрения, вариант. Получилось довольно иронично: место передышки между рейсами или даже вечной остановки использовалось для очень непростого корабля.

Двадцатиметровое судно относилось к первой серии туристических быстроходных яхт-катеров, сошедших со стапелей его собственной верфи в Картахене. Почти десяток его почти идентичных собратьев (сестер?) уже бороздил Карибское море, таская на буксире прячущиеся под морскими волнами запаянные трубы с белой смертью.

Конечно, конкретно этот экземпляр отличался: никакого механизма крепления тросов, как и механизма их сброса, зато имелся дополнительный терминал спутниковой связи, немного брони и совершенно фантастическая роскошь: от прикрытого газетой столика из полированного эбенового дерева, и до шкуры самого натурального белого медведя на полу мастер-каюты.

Внешне, прочем, катер казался идентичным своим систершипам: всё тот же ослепительно белый корпус, красивые зализанные формы от итальянского дизайн-бюро и три полированные тиковые палубы, на нижних двух из которых не было видно ни единого члена экипажа (если они не требовались, конечно).

Лина стояла у ограждения, облокотившись о теплые перила. Ветер трепал распущенные чуть волнистые волосы, которые она, вопреки ставшему ей последнее время привычным строгому образу, сегодня в хвост не собирала. Одетая в простой бежевый топ, оголяющий живот, и длинную с высоким разрезом юбку такого же цвета, она, казалось, не скрывала, а выставляла напоказ свой шрам, которого так стеснялась ещё совсем недолгое время назад. Не прошло и пары месяцев с момента, как она носила исключительно высокие брюки и закрытые блузы. Сегодня — нет. Это был вызов. Себе. Ему. Всему миру.

Пабло наблюдал за ней со второй палубы, отхлебывая ледяной «колумбийский галстук», который только-только смешал. Наблюдал и видел не только внешность, но и хрупкий баланс в её душе. Видел и чувствовал, как горит душа, требуя подойти, обнять, поцеловать… А потом взвалить на плечо и утащить в каюту, на кровать… Но другие инстинкты вместе со ещё пока свежей раной от потери Марии шептали о том, как опасна такая близость. Как больно терять…

Он спустился вниз. Дорогие топсайдеры и мягкая походка помогли сделать ему это бесшумно.

— Тебе не жарко? Солнце в зените, — сказал он, останавливаясь рядом с Линой и приобнимая её за талию. — О чем задумалась?

Она вздрогнула, но не от испуга, а, скорее, от того, что он оторвал её от лениво текущих внутри мыслей. Мыслей о том, что она здесь, на этой яхте, с этим человеком, который изменил всё. Не только Колумбию. Её саму. Он взял провинциальную девчонку, молодую и, чего уж скрывать, амбициозную журналистку и превратил в ту, чье слово решает судьбы.

— Жарко. Но приятно. Как будто выжигает что-то лишнее. Изнутри.

— Ты говоришь как… как один мой знакомый врач. — Пабло мотнул головой. — Считает, что солнце и физический труд лечат душу лучше любых лекарств.

Она повернулась к нему. Её лицо, почти без макияжа, казалось ещё моложе и беззащитнее, чем на самом деле. И лишь глаза — темные, огромные глаза — с горящим в них огнём намекали, что девушке довелось повидать «всякого»…

— А что лечит твою душу, Пабло? — спросила Лина прямо. Не «дон Пабло», не «mi amor». Просто — Пабло.

Вопрос совершенно неожиданно застал врасплох. Его душа была переполненным складом чужих и своих воспоминаний, его собственных амбиций, призраков прошлого и будущего и, конечно, недавнего, не зажившего ещё горя. Что её лечило?

Власть? Может быть, хотя она ощущалась скорее наркотиком, чем лекарством, и требовала всё большей дозы.

Деньги? Они уже пару лет как превратились в абстракцию. Наверное, как только ему стало понятно, что миллиард долларов у него уже точно есть.

Может, месть? Она приносила удовлетворение, да. Но короткое и какое-то… холодное что ли.

Может, любовь? Мысль о жене, верной, простой, далекой от всего этого, пронзила его, как всегда невпопад, вызвав знакомый спазм вины.

— Я не знаю, — наконец выдавил Пабло, глядя на сапфировую плиту поверхности Карибского моря. — Наверное, привносить порядок? Когда всё идёт по плану и хаос становится упорядоченной системой… Системой, которую я создал. Это… успокаивает.

Уже ответив, Эскобар осознал, как смешно это звучит от человека, взорвавшего две ядерные бомбы и устроившего самую натуральную революцию в одной из стран-основательниц ООН…

Но Лина медленно кивнула, словно получила важное подтверждение. Сменила тему

— Думала тут о «Фабрике звёзд». Ты видел последние цифры? Рейтинги зашкаливают. Мы создали не просто шоу, Пабло. Мы создали фабрику надежды. Мельницу, которая перемалывает глину нищеты и лепит из неё золотые статуэтки. Каждый вечер вся страна смотрит и верит, что это возможно. Что они возможны.

Эскобар усмехнулся, наливая себе ещё напитка. Её энтузиазм был искренен и потому идеален. Она видела в этом проекте миссию, в то время как он видел в нём гениальную машину по отмыванию денег, промыванию мозгов и созданию лояльных медиаперсон. Но сейчас он не стал Лину переубеждать. В её словах была какая-то чистота, которой ему так не хватало.

— Да. Ты отлично справляешься. Недавно это… Та девочка… Камила, кажется. У неё есть искра. И история. Её можно вывести далеко.

— Я хочу, чтобы она стала лицом не только шоу, — с жаром сказала Лина, прикасаясь к его руке прохладными пальцами. — Хочу сделать её голосом поколения. У неё для этого есть всё: внешность, голос, талант… И, ты прав, история. Она такая чистая, такая настоящая. Надо, чтобы она пела о том, что важно. О новой Колумбии. О доме. О семье.

Слово «семья» повисло в воздухе, став вдруг тяжёлым и многозначительным. Оно ударило по незащищенному нерву Эскобара. Семьей была Мария. Сын. Дом в Медельине, который теперь навевал тоску, и любимый Napolese, в котором тоже порой становилось больно. Была ли в этом списке Варгас?

Лина отвела взгляд, её рука осталась лежать на его локте. Пабло застыл, разрываясь между теплотой её кожи и холодным укором памяти.

— Густаво говорил, ты покупаешь радиостанции по всей Венесуэле и Эквадору, — сменила девушка тему, почувствовав напряжение. У Пабло мелькнула мысль, что её умение его чувствовать было ещё одной причиной хорошенько подумать «про них».

— Да, создаю сеть, и не только там, но и в Панаме тоже. Единый информационный поток, чтобы в Каракасе, Кито, Боготе и Панама-сити люди слышали одно и то же о будущем, которое мы строим. Ну и, конечно, будем раскручивать наших артистов.

Он говорил спокойно, деловито, и, казалось бы, совершенно не изменившимся тоном. Вот только Лина услышала в его голосе оттенки тех самых азарта и бесшабашности, что так её к ней привлекали.

Она видела, как загораются его глаза, когда Пабло рисует эти мысленные карты влияния, становясь похожим на какого-нибудь экзотичного хищника: леопарда там, или гепарда. Это возбуждало её, пугало и затягивало одновременно. И, где-то в глубине души, она надеялась, что за этим хищным фасадом найдётся местечко и для неё и её женских амбиций…

Она задумалась, потягивая принесенный Пабло коктейль и не увидев мелькнувшую в глазах любовника боль.

— Пойдём, покажу тебе подарок, — неожиданно произнес Эскобар, прерывая её размышления и протягивая руку.

Внутри, в кабинете, на широком столе из красного дерева лежала тонкая папка с документами. На обложке, в самом центре красовался логотип медиахолдинга. Ничего не говоря, Пабло кивнул на неё любовнице.

— Что это? — тихо спросила Лина.

— Документы на передачу тебе десяти процентов. Ты больше не наемный сотрудник, а совладелица.

Лина неверяще подняла глаза. Это не квартирка в Медельине. Не «Порше». Это… это делало её очень и очень богатой женщиной, вот так вот сразу.

Это был жест невероятной щедрости и абсолютного доверия. Или гениальный ход, навсегда привязывающий её к себе самым прочным из существующих узлов — собственностью и властью.

— Почему? — выдохнула она. — За что?

Пабло обошёл стол, встал напротив. Он взял её лицо в свои ладони. Шершавые, сильные пальцы, привыкшие к оружию и деньгам, прикасались к её коже с неожиданной, почти пугающей нежностью. В этот момент он сам не был уверен в мотивах. То ли это была награда за верность, то ли попытка купить новую привязанность, чтобы заглушить старую боль, то ли просто рациональное решение — отдать актив в самые верные руки. Или просто импульсивное решение очень и очень богатого человека, желающего порадовать свою женщину.

— Ты подставилась под предназначенную мне пулю. Ты выжила и вернулась только сильнее, не сломавшись, не предав. Ты строишь очень важную часть моей империи, и при этом веришь в то, что делаешь. Таких людей почти нет. Ты любишь меня и ничего за это не просишь… И я…

Пабло сделал паузу, на мгновение задумавшись. Когда он проговорил всё это вслух, стало как-то яснее, что ему следует делать. И говорить — говорить то, что она хочет услышать. То, что, возможно, и сам хотел бы почувствовать.

— … люблю тебя.

Он поцеловал её, и в этом поцелуе была странная смесь: жажда, благодарность, расчёт и та самая одинокая тоска, которую он никогда не признал бы вслух. Лина отвечала ему, растворяясь, позволяя волне чувств — любви, обожания, надежды — смыть все тревоги. Он видел в ней партнёра. Это было больше, чем она могла мечтать ещё год назад. Она, казалось, получила всё.

Юбка и топ оказались на полу каким-то магическим образом, словно телепортировались. Бикини тоже на теле надолго не задержались…

Пабло взял её прямо тут, на столе — папка с документами отлетела куда-то в сторону, как и радиотелефон. Было не слишком удобно, но всё это волновало девушку в самой малой степени.

В её груди кипел восторг. Страсть, нежность, благодарность и похоть слились в какой-то безумный коктейль, вышибая из головы любую стройную мысль.

Она не помнила, как они переместились на кровать. Ей просто хотелось слиться с этим человеком, слиться — и не отрываться просто никогда.

— Люблю, люблю, люблю… — хриплым голосом шептала, стонала, кричала она своему мужчине, когда оргазмы накатывали одной неостановимой волной…

* * *

«Ну ни хрена себе, — Пабло проследил за обнаженной Линой, скрывшейся в душе. — Лучший секс за все мои жизни…»

Физически вымотанный, он, тем не менее, ощущал в душе подъем. Хотелось сворачивать горы.

Было настолько хорошо, что даже снова поднимающая в душе голову темная тварь, требующая крови, затихла.

Позже, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо и море в огненные тона, они лежали в шезлонгах на корме. Между ними стояло ведро со льдом и бутылка дорогого французского вина. Пабло сегодня расслаблялся и, вопреки привычке, решил позволить себе ещё пару бокалов. Лина тоже пила, чувствуя, как алкоголь размягчает острые углы внутри, придавая смелости.

— Я была у врача, — сказала она вдруг, глядя не на него, а на пурпурную полосу заката. — У пластического хирурга. Того, что приезжал из Хьюстона.

Пабло повернул голову.

— И? Что сказал?

— Он сказал, что шрам можно убрать. Ну, не совсем убрать, но сделать незаметным. Незаметнее… Есть новые методики, лазеры там всякие. Долго, довольно болезненно, потребуется несколько операций, но возможно. Всё зажило внутри. Органы в порядке. Функции… — Лина улыбнулась, — тоже. И снаружи тоже теперь можно в целом всё исправить.

Он почувствовал облегчение, но понял, что это не всё. Она не спрашивала разрешения и не радовалась. Она констатировала и ждала его реакции. Ждала чего-то важного: одобрения или, может, запрета. Лина хотела, чтобы он принял решение за нее.

— Ты хочешь это сделать? — спросил он, наконец повернувшись к ней.

Лина медленно перевела на него взгляд.

— Я не знаю. Это часть меня. Напоминание. Но иногда… иногда я смотрю на него и вижу не своё спасение, не свою силу. Вижу только уродство. Дырку в женщине, которойя была. — Она сделала глоток вина. — А доктор говорит, что за год от него может остаться лишь бледная полоска.

Тишина повисла между ними, гулкая, как перед грозой. Пабло замер.

— Если ты этого хочешь — сделай, — произнес он максимально доброжелательно. — Деньги, врачи — всё к твоим услугам. Ты имеешь право на гладкую кожу. — Он сделал паузу, выбирая слова, ловя внутри себя какую-то смутную, противоречивую жалость. — Но этот шрам… он часть твоей истории. Нашей истории. И для меня он не уродство — о чем я тебе говорил. Но если это тебя стесняет, если мешает тебе быть той, кем ты хочешь стать и кого хочешь видеть в зеркале — убирай. Я поддержу твоё решение.

Подумав, он всё же добавил:

— Я бы сказал — убери. В конце концов, каждая девушка мечтает быть идеальной.

Лина долго смотрела на него, а затем улыбнулась и, совершенно неожиданно, перепрыгнула на его шезлонг буквально в пару движений и оседлала. Наклонилась и поцеловала.

— Спасибо, Пабло, — сказала она тихо. — Спасибо.

Она избавилась от топа и положила руку любовника себе на грудь, в район сердца.

— Я тебя люблю.

Следующие двадцать минут были снова заполнены звуками страсти, а потом они просто лежали и смотрели на заполненное звездами небо.

Глава 24

Дворец Нариньо, резиденция президента Колумбии, в этот январский вечер выглядел особенно торжественно. Впрочем, для микро-саммита четырех государств-соседей по Южноамериканскому континенту это казалось чем-то логичным.

Воздух внутри казался густым от смеси запахов старого дерева, воска для паркета, свежих цветов в огромных вазах… и от скрытого напряжения, пропитавшего буквально всё. Это напряжение виднелось в том числе в солдатах президентской гвардии, замерших в парадной форме в анфиладах. Опять же вполне понятно: особенного секрета в том нет, что сегодня здесь будет решаться не сиюминутная политика, а судьба региона на десятилетия вперед.

В Малом совещательном зале, под низкими сводами, украшенными флагами Колумбии, Эквадора, Венесуэлы и Панамы, за массивным столом из боливийского ореха собрались четверо. Стол был нарочито прост, без зеленого сукна — это подчеркивало деловой, почти технократический характер встречи.

Белисарио Бетанкур, президент Колумбии, сидел во главе. Внешне абсолютно спокойный, он уверенно смотрел на коллег. Хотя, если присмотреться, в глазах, прячущихся за стеклами очков, можно было рассмотреть тень напряжения.

Слева от хозяина встречи, откровенно наслаждаясь моментом и нарушая весь протокол, сидел Омар Торрихос, фактический глава Панамы. Он снял китель, повесив его на спинку собственного стула и оставшись в простой рубашке хаки, и, совершенно не стеснясь, налил себе своего любимого панамского рома «Секо Эррерано» в хрустальный бокал.

Его обветренное, открытое лицо светилось азартом.

— Ну что, коллеги, — начал он, не дожидаясь официального начала, — похоже, нас собрали, чтобы мы наконец перестали сосать соки друг из друга и начали сосать их из них вместе. — Он кивнул в сторону севера, за окна. — Мне этот подход нравится. Давайте уже начнём.

Луис Эррера Кампинс, президент Венесуэлы, чуть поморщился. Он был воплощением нефтяного благополучия: безупречный костюм от Brioni, платиновые запонки, аккуратно уложенная седина. Его страна купалась в петродолларах… раньше. Сейчас построенная на нефтеэкспорте модель начала трещать по швам: цены на углеводороды на мировых рынках ехали вниз — и не первый год — и в Венесуэле начинались серьезнейшие проблемы. Долг, который так легко наращивался в первые годы срока Кампинса, сейчас начинал выглядеть всё более угрожающе. Надо было что-то делать, причём срочно — и предложение Бетанкура в такой ситуации выглядело особенно привлекательно.

— Прежде чем «сосать», как выразился генерал, — его голос был сух и точен, — нужно ответить на несколько вопросов. В частности, что именно предлагается, кроме общих слов про «единый рынок», «единые правила» и тому подобной лирики. Мне нужна конкретика.

Сидевший по его правую руку Хайме Рольдос Агилера, президент Эквадора, самый молодой и самый настороженный из присутствующих, нервно теребил край папки. Он присутствовал здесь только из уважения к просьбе известного своей филантропией Пабло Эскобара, активно помогающего сиротам в том числе в Эквадоре.

— Я присоединюсь к вопросу. «Тихоокеанско-Карибский Пояс»… Красивая метафора. Но из чего он будет сделан? Из обещаний? Или все же из чего-то более понятного…?

Бетанкур вместо ответа указал на кожаные папки, лежащие перед каждым из присутствующих.

— Из цифр, господа, — дождавшись, когда коллеги пробегутся глазами по содержимому первой пары страниц, начал он. — Начнем с очевидного. Население наших четырех стран — пятьдесят четыре миллиона человек. Совокупный ВВП почти двести миллиардов долларов. Сто восемьдесят два, если быть более точным. По отдельности мы мелочь. Вместе — вторая Франция. Не буквально, конечно: хотя наше суммарное население почти такое же по размеру, но совокупный ВВП уступает лягушатникам почти втрое. Тем не менее, мы огромный рынок, причем стремительно растущий, с молодым населением и собственными ресурсами.

Бетанкур обвел коллег взглядом и закончил, постучав по сложенной в папку карте:

— И максимально удачно расположенный.

Ровно такая же карта была растянута на одной из досок в помещении, и именно к ней и подошел тяжело вставший из-за стола колумбийский президент.

— От наших тихоокеанских портов до Лос-Анджелеса гораздо ближе, чем от Шанхая. А от портов на Карибском море до Майами, Нового Орлеана или того же Галвестона вообще смешные расстояния по меркам морских перевозок.

— И наши рабочие просят гораздо меньшие деньги, чем мексиканцы и уж тем более американцы… но большие, чем китайцы, — Агилера всем своим видом показывал недоверие. — Но вообще… у нас уже есть Андский пакт.

— В последнем участвуют не все из присутствующих, — Бетанкур пожал плечами. — И он всё-таки про другое. Похоже, конечно, на то, что мы тут собрались обсудить, но всё-таки иное. Хотя бы потому, что американцы на этот раз будут помогать, а не вставлять палки в колёса.

— Потому что получают выигрыш в логистике и предсказуемости, а значит и рисках, — Торрихос улыбнулся. У него явно сегодня было отличное настроение. — И эти факторы перевесят их желание вкладываться исключительно в Китай. Не на сто процентов перевесят, но какой-то кусок мы получим. И наши народы.

— Уже перевесили, — колумбийский президент откинулся в кресле, отпил воды и ослабил галстук. — Я предварительно проговорил с президентом Картером всю эту картину. В первую очередь, за Колумбию, конечно. И если результат наших бесед охарактеризовать в целом, то тут вполне однозначно американцы дают зелёный свет. Мы уже согласовали бюджеты и первые проекты по свободным экономическим зонам. Кое-где уже даже началась подготовка инфраструктуры.

Торрихос присвистнул.

— А быстро вы, господин президент…

Бетанкур, смотря лидеру Панамы в глаза, резко его перебил:

— Так или иначе, мы со своей стороны в этом участвуем. Надеюсь, что вы присоединитесь, потому что синергия даст нам гораздо больший выигрыш, чем если Колумбия будет в этом в одиночку. Омар, ты станешь логистическим хабом номер один в полушарии. Так что не пытайся делать вид, что обдумываешь качество предложения.

— Я, может, уже номер один, — проворчал мужчина.

— Ну, станешь сильно большим номером один, — Бетанкур махнул рукой, как на что-то незначительное. — Может, даже и в мире, с Суэцем посоревнуешься.

Кампинс задумчиво листал бумаги. Все эти цифры он видел раньше — в конце концов, вот так просто собираться без предварительных договоренностей никто не стал бы, — но озвученные напрямую коллегой они почему-то зазвучали гораздо более убедительно.

Для Венесуэлы выгода была очевидна: диверсификация и инвестиции. Сейчас 85 % доходов бюджета республики составляла нефть, что, безусловно, было смертельно опасно. Последние пару лет мировые цены ползли вниз — саудовцы стремительно наращивали объемы в рамках договоренностей со Штатами по обвалу советской экономики. То, что это уничтожит и экономики некоторых других стран, американцев волновало мало.

И проблема самого Кампинса была в том, что он-то в своей политике делал на нефть основную ставку, активно наращивая государственный долг… и теперь всё это летело в тартарары. Ему нужны были инвестиции — но их не давали, потому как экономика явно свернула не туда.

Президент Венесуэлы не знал, что в той, оригинальной реальности порожденную его политикой проблему никто так и не смог решить, что и привело в последствии к перевороту небезызвестного Уго Чавеса, и фактическому созданию совсем другой страны…

Здесь и сейчас предложение было слишком вкусным, чтобы от него отказываться. И дело было даже не в американцах, а в инвесторах… В том числе, колумбийских и японских. Миллиарды долларов, которые обещали вложить в экономику его страны, манили достаточно сильно, чтобы хотелось кричать «Я согласен!» сразу, и без каких-либо условий.

Но условия будут.

— Нефтехимия, — произнес Кампинс. — Я хочу, чтобы у нас построили крупное производство, мирового класса, минимум одно. И чтобы у Венесуэлы в нем была крупная доля. И инфраструктура… мы готовы пустить частные инвестиции, и даже изменить положения по Андскому акту в части вывода прибыли, но эти самые инвестиции должны быть большие.

Последнее слово он выделил голосом, прекрасно понимая, что за конкретику сейчас и будут разворачиваться сражения — те, которые не могли вести помощники, готовившие встречу.

— Обсудим, — кивнул Бетанкур. — Как минимум с нашей стороны есть желающие, и не одни.

Он на секунду задумался, что один только «Инвестиционный холдинг Эскобара» и «Группа Медельин» готовы вкладывать огромные деньги совершенно не стеснясь… Учитывая успехи первого в том числе и на мировой арене (одни небоскребы в Токио чего стоили, не считая участия в строительстве знаменитой «Трамп-Тауэр» в Нью-Йорке, подходящего к своему завершению), обещания молодого медельинца выглядели вполне реалистично.

— А что всё это даст Эквадору? — Рольдос Хайме потыкал ручкой в папку. — Мы самые мелкие среди вас — ну кроме Панамы. Но у Панамы есть канал. И не хотелось бы стать теми, кто получит все минусы, не получив все плюсы… И общие слова про «инвестиции» меня не убеждают.

— Цифр не было, потому что я сам их не знал, и их не знали американцы. Сейчас ситуация начинает проясняться, и, хотя параметры мы сможем согласовать отдельно — а вам, коллеги, их ещё и с американцами в двусторонке согласовывать — в один только Гуаякиль будет вложено больше миллиарда. Долларов. А еще туризм, железные дороги и пищевая промышленность. И машиностроение.

— Я вот уже две недели думаю о том, — молодой президент Эквадора поправил очки, — что это все звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Должен иметься подвох и то, что я его не вижу, меня смущает.

Торрихос, неожиданно для всех, высказался в поддержку:

— Если ты не видишь лоха за карточным столом, то лох — это ты.

— А я думаю, что подвох очевиден, — Кампинс усмехнулся. — Мы еще сильнее будем зависеть от США.

— Ну да, а сейчас мы независимы, угу, — фыркнул Бетанкур. — Даже Омар отбил Канал лишь по доброй воле Картера, а не потому, что Панама могла реально что-то с этим сделать. Они и сейчас, давайте будем откровенны, если захотят — вернут его в течение недели. И мы даже все вместе гринго не помешаем.

— Ну, Кубу же они не вернули… — протянул Хайме. — Русские не дали…

— Поставив мир на грань уничтожения, да, — пожал плечами Бетанкур. — Кто готов рискнуть?

Все промолчали. Можно было, конечно, выпендриваться, но в этой комнате идиотов не имелось: США в западном полушарии оставались единственной реальной силой.

— По факту, от нас требуется не так много, — тяжело вздохнув, Бетанкур вернулся в кресло. — Стабильность. Никаких партизан, никаких переворотов, никакой… излишней криминальной активности. Собственно, всё это стало возможным после нашей операции против ФАРК и М-19. Мы показали, что с нами можно безопасно для инвестиций иметь дело… и мы показываем, что не заберём инвестиционные проекты себе при первой же возможности. И это создаёт доверие — того, чего им не хватает в отношениях с Китаем…

— Давайте уже перейдем к конкретным параметрам соглашений, — Торрихос выпрямился и внимательно посмотрел на всех присутствующих. — Это точно не на пять минут.

— Согласен, — кивнул Бетанкур. Секундой позже его поддержали Кампинс и Хайме.

Обсуждение длилось почти пять часов. Говорили о гармонизации таможенных и налоговых кодексов на уровне в принципе не подразумевавшемся Андским пактом, о создании совместного арбитражного суда для разрешения споров между компаниями «Кольца», о студенческих обменах, о совместных инфраструктурных проектах, правилах инвестиций, и даже о совместной авиакомпании.

Когда дошли до вопроса экологических стандартов, Бетанкур предложил сделать перерыв… а затем, уже в процессе, обсуждение перенесли на завтрашний день.

Саммит затянулся почти на две недели — как-то в процессе решили, что откладывать всё в очередной раз на обсуждение экспертных групп смысла нет и подключили последние сразу.

Итогом тяжелейшей работы сразу четырех правительств стало подписание в феврале 1983 года целой серии договоров и соглашений, легших в основу создания CEB — Comunidad Economica Bolivariana, Боливарианского Экономического Содружества.

* * *

«ДОКТРИНА КАРТЕРА НАХОДИТ СВОЮ ЛАМПУ АЛАДДИНА»: СОГЛАШЕНИЕ С БОЛИВАРИАНСКИМ ЭКОНОМИЧЕСКИМ СОДРУЖЕСТВОМ СТАНОВИТСЯ КЛЮЧЕВЫМ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИМ УСПЕХОМ АДМИНИСТРАЦИИ

Автор: Уильям С. Уоллес, специальный корреспондент The New York Times по вопросам внешней политики, Вашингтон, Округ Колумбия, 29 марта 1983 года

На фоне мрачных заголовков о стагфляции, энергетическом кризисе и продолжающейся неразберихе в Северной Ирландии администрация президента Картера может, наконец, объявить о крупной, стратегической победе. Подписание серии двусторонних рамочных договоров о сотрудничестве и торговле с недавно сформированным Боливарианским экономическим содружеством (БЭС) — блоком, объединяющим Колумбию, Венесуэлу, Панаму и Эквадор, — было встречено в Белом доме и Государственном департаменте с почти не сдерживаемым ликованием. По словам высокопоставленных чиновников, это не просто торговая сделка, а краеугольный камень новой, прагматичной «Доктрины стабильности» для Западного полушария, которая может принести десятки миллиардов долларов выгоды американской экономике и кардинально изменить геополитический ландшафт Южной Америки в ближайшее десятилетие.

«Это сигнал миру, что будущее региона — за демократией, развитием и тесным партнерством с Соединенными Штатами, а не за изоляцией и конфронтацией», — заявил вице-президент Эдвард Кеннеди, один из главных архитекторов этого дипломатического прорыва, на закрытом брифинге для конгрессменов и сенаторов. — Мы заменяем эпоху нестабильности и революционной риторики эпохой совместного процветания'.

От «Заднего двора» к «Фабрике у Порога»

Суть соглашений, детали которых всё еще уточняются, заключается в создании беспрецедентной системы экономической взаимозависимости. В обмен на значительные тарифные преференции для товаров, произведенных в специальных экономических зонах БЭС, страны-участницы гарантируют беспрепятственный доступ американскому капиталу, унификацию производственных стандартов под надзором FDA и OSHA, а также масштабные инвестиции в транспортную и энергетическую инфраструктуру региона.

«Это гениально с логистической точки зрения, — поясняет доктор Аманда Рейнольдс, старший аналитик Центра стратегических и международных исследований (CSIS). — Мы получаем огромную, стабильную производственную платформу буквально в двух шагах от Флориды. Производство с использованием местной, дешевой, но готовой обучаться рабочей силы происходит буквально рядом с огромными портами. А готовые товары — от автомобилей „Крайслер“ до электроники и фармацевтики — всего за 48–72 часа доставляются из карибских портов в Майами, и за 7–9 дней — в Нью-Йорк. Это сводит к минимуму риски длинных морских путей и радикально сокращает издержки».

По предварительным оценкам Министерства торговли, совокупный экономический эффект для США от перевода даже части производственных цепочек в регион БЭС может составить от 70 до 120 миллиардов долларов в течение следующих 7–10 лет за счет роста корпоративных прибылей, создания новых высокооплачиваемых рабочих мест в логистике, инженерии и менеджменте, а также снижения потребительских цен.

Стабилизирующий Эффект: «Процветание как Противоядие»

Но, как подчеркивают в Госдепе, выгода далеко не только экономическая. Создание БЭС и его тесная привязка к США рассматривается как мощнейший инструмент сдерживания леворадикальных движений и стабилизации всего северо-западного сегмента Южной Америки.

«Мы наблюдаем парадоксальную и блестящую трансформацию, — отмечает нобелевский лауреат по экономике Пол Самуэльсон. — Страны, еще недавно считавшиеся проблемными: Колумбия с ее партизанской войной, Панама с ее сложными отношениями с США по поводу канала, — теперь добровольно становятся проводниками американских экономических стандартов и, как следствие, политической стабильности. Их правящие элиты получили исторический шанс легитимизировать свою власть через беспрецедентный экономический рост, а не через популистскую демагогию».

Колумбия, в частности, приводится как пример успеха. Всего два года назад она рассматривалась как «государство в зоне риска». Теперь, после разгрома просоветских группировок ФАРК и М-19 в результате совместных с США операций, она позиционируется как региональный лидер и «оплот демократического развития». Массированные частные инвестиции, в том числе от таких конгломератов, как «Инвестиционный холдинг Эскобара», в инфраструктуру, образование и промышленность, создали почву для этого чуда.

Вызовы и «Боливарианский» Парадокс

Не обходится и без критических вопросов. Некоторые эксперты и сенаторы-республиканцы указывают на внутренние противоречия самого блока. Название «Боливарианское» отсылает к наследию Симона Боливара, мечтавшего о единой, независимой и сильной Латинской Америке. Не превратится ли этот экономический союз со временем в политическую силу, способную бросить вызов интересам Вашингтона?

«Мы должны быть бдительны, — заявил сенатор от республиканцев Роберт Доул. — Мы помогаем создать экономического гиганта у своих границ. Нам нужны железные гарантии, что это содружество останется именно экономическим, а не трансформируется в антиамериканский политический альянс».

Администрация парирует: теснейшая экономическая интеграция сама по себе станет лучшей гарантией. Страны, чье благополучие будет напрямую зависеть от доступа к американскому рынку и технологиям, вряд ли пойдут на конфронтацию. Кроме того, как отмечают источники, ключевые фигуры в бизнес-элитах стран БЭС — от колумбийских промышленников до венесуэльских нефтяников — являются прямыми бенефициарами этого курса и будут выступать его главными лоббистами. И это не говоря о том, что альтернатива — это прямо коммунистический режим Китайской Народной республики.

Новая Страница

Несмотря на предстоящие битвы в Конгрессе за ратификацию договоров, у администрации Картера появился, наконец, мощный, позитивный внешнеполитический нарратив. В то время как мир следит за кризисами на Ближнем Востоке, в Европе и в Южной Атлантике, США, по мнению вашингтонских стратегов, тихо, но уверенно выигрывают большую игру в своем подбрюшье. Создание Боливарианского экономического содружества и его союз с Америкой может стать тем самым наследием Картера, которое переживет его президентство, наследием, измеряемым в триллионах долларов новой стоимости, миллионах новых рабочих мест как в США, так и в Южной Америке, а также в целой геополитической зоне, прочно привязанной к орбите демократии и свободного рынка.

Как выразился один из советников Белого дома: «Мы нашли нашу лампу Аладдина. Теперь нужно лишь правильно тереть ее, и джинн процветания будет работать на нас долгие годы».

Президентский дворец в Боготе, Casa de Nariño

Глава 25

Воздух Медельина, обычно плотный, сладковатый от смеси цветочных ароматов с выхлопами и дымом, в это утро казался отфильтрованным, почти стерильным.

Вернее, так он ощущался здесь, где еще несколько лет назад были склоны, потом — непрекращающаяся стройка, а сегодня простирался el Miraje («Мираж») — футуристический район, выросший вокруг «Иглы» будто кристалл вокруг оси. Солнце, еще не набравшее полуденной ярости, отражалось в тысячах стеклянных панелей, но не слепило, а мягко разливалось сиянием, будто сам свет был здесь иного качества.

А ещё здесь сегодня было многолюдно: люди стекались в район с раннего утра. Они заполняли широкие, выложенные светлым песчаником эспланады, толпились у длинных, струящихся фонтанов, в которых вода не била струями, а переливалась по сложным скульптурным формам. И всюду была зелень: не просто клумбы и газоны, а настоящие мини-парки и целые висячие сады, каскады из лиан и орхидей, спускающиеся с крыш приземистых павильонов к бархатным газонам идеального изумрудного оттенка.

Архитектура «Миража» отрицала прямые углы и резкие грани: всё было плавным, обтекаемым, закругленным… Здания, похожие на отполированные речные камни, гигантские капли и инопланетные корабли, мягко отражали небо и друг друга. Даже скамейки, урны, светильники — все подчинялось единому закону текучести. Это была не просто застройка. Это была утопия, материализовавшаяся по чьей-то безудержной воле, антипод тесным, шумным, хаотичным улицам старого Медельина, район-послание — послание о будущем, которое уже наступало для избранных, и которое, как обещали, рано или поздно коснется всех…

…и в центре этого нового мира возносилась к безоблачному лазурному небу «Игла».

Башня не просто доминировала над пейзажем района и города — она его переопределяла. Её силуэт, стройный и стремительный, сужающийся к вершине, действительно напоминал гигантский инструмент, готовый прошить небосвод. Девяносто этажей. Четыреста восемьдесят метров чистого, холодного величия. Облицовка из специально разработанного тонированного стекла, меняющего цвет в зависимости от угла падения света: от стального серого до золотисто-зелёного. Символ невероятного богатства.

Строительство этого колосса, включая создание всего el Miraje, обошлось почти в три с половиной миллиарда долларов — сумма, сопоставимая с годовым бюджетом небольшой европейской страны. Ну, это неофициально — официально цифра называлась в разы меньшая. На деле же «Мираж» с его «Иглой» был, без сомнения, одним из самых дорогих по стоимости квадратного метра и общим затратам рукотворных объектов на планете начала 1980-х. Для сравнения, возведение знаменитых башен-близнецов Всемирного торгового центра в Нью-Йорке обошлось примерно в 400 миллионов долларов. «Игла» в разы превосходила их по высоте, технологической сложности и, главное, по цене создания целой экосистемы вокруг себя. Это был не просто небоскреб. Это был символ капитала, не знающего границ и не желающего считаться с реальностью.

Площадь перед башней, названная Площадью Рассвета, была запружена народом. Тысячи, десятки тысяч человек. Не только богатые и знаменитые, приглашенные на церемонию, но и простые жители Медельина. Они пришли поглазеть на чудо, на гордость, которая, как им казалось, была и их гордостью тоже. В толпе мелькали лица из всех социальных слоев: торговцы, рабочие, студенты, домохозяйки, инженеры, предприниматели… Хватало и мужчин с детьми на плечах. Воздух гудел от возбужденных голосов, смеха, восклицаний. Над головами колыхались флаги Колумбии.

Хватало, конечно, и охраны: она была везде, словно вплетённая в саму ткань события. Полицейские в парадной форме оцепляли периметр и стояли на перекрестках, в гражданском — сновали по толпе… И отдельную силу представляли другие люди: мужчины в идеально сидящих темных костюмах или широких джинсовых комплектах, с почти незаметными пластиковыми спиралями проводов в ушах, стояли неброскими группами у всех входов и выходов, на крышах низких зданий, сканируя толпу бесстрастными, быстрыми взглядами. И ровно с такими же взглядами хватало и девушек, сидящих на скамейках, стоящих в самой гуще народа или неспешно прогуливающихся по тротуарам и пешеходным улицам…

Это была частная армия, отлаженный механизм, не подчинявшийся муниципальным властям. Отдельно выделялись молодые люди и девушки в скромной, но качественной униформе: темно-синие брюки или юбки, белые рубашки с нашитой на груди эмблемой, обычно — в виде стилизованного ростка, пробивающегося сквозь камень. Ученики сети школ Эскобара, причем не только из Медельина, но и из других городов Колумбии. У последних лица светились неподдельным, почти религиозным восторгом.

Ученики активно раздавали прохожим бутилированную воду, маленькие флажки, отвечали на вопросы о башне с заученной, идеальной вежливостью. Они были живой рекламой системы, плодами, уже начинающими созревать.

На временной трибуне, сооруженной у подножия «Иглы», царило оживление. Чиновники, бизнесмены, иностранные гости, включая, конечно, послов стран БЭС. И среди этой массы народа выделялись двое: президент республики Бетанкур и хозяин всего этого действа Пабло Эскобар Гавириа.

Президент, в своем строгом темном костюме, выглядевший официально и немного скованно, внимательно слушал алькальда Медельина: Альваро Урибе что-то проговаривал ему на ухо, активно при этом жестикулируя.

Собственно, с Урибе выступления и начались: он, отдав должное «прогрессивному частно-государственному партнерству», активно хвалил Эскобара, благодаря за неоценимую помощь в развитии города. Затем слово взял президент Бетанкур.

Он говорил об экономическом росте, о новых рабочих местах, о том, как Колумбия шагает в будущее. Слова были правильные, выверенные, но звучали они плоско, как зачитанный по бумажке доклад. Харизмы выступлению явно недоставало. А ещё внимательный наблюдатель мог бы заметить, как колумбийский президент бросает взгляды в сторону «хозяина вечера», и как в глубине его глаз читалось что-то сложное: и признание масштаба, и глубокая, леденящая тревога. Он произносил фразу о «символе национального единства», и его губы едва заметно при этом подрагивали. Он знал, кто заплатил за этот символ, и догадывался, какой ценой.

И вот, после приглашающего жеста президента, на трибуну поднялся он. El Patron.

Пабло Эскобар не вышел — он возник. В простом, но безупречно сшитом бежевом льняном костюме, темной рубашке (с расстегнутыми верхними пуговицами) и без галстука. Его движения были спокойны, уверенны, и в них чувствовалась не нервная энергия политика, а тяжелая, сконцентрированная сила. Эскобар был заметно ниже стоявшего рядом с ним президента, но, тем не менее, абсолютно его подавлял.

Сам Бетанкур, еще раз пожав Пабло руку под вспышки многочисленных камер репортеров, ретировался обратно на сидячие места. К этому моменту гул толпы не стих, а преобразился — в него влился новый звук: волна приветственных криков, аплодисментов, свистков превратилась в скандирование. Начавшись с учеников, дисциплинированно выдающих «el — pa — tron, el — pa — tron», они были подхвачены людьми Лины в толпе и затем и самой толпой.

И это мгновенно показало, что здесь не протокольный прием, как у президента, а живой, горячий выплеск эмоций. Улыбающийся Эскобар помахал собравшимся рукой, вызвав взрыв восторга, будто какая-нибудь рок-звезда на концерте, и затем с трудом добился тишины. Относительной, конечно.

Но он не стал сразу говорить. Сначала, Пабло обвел взглядом толпу, медленно, словно давая понять, что видит каждого. Его взгляд скользнул по рядам учеников в униформе, задержался на них на секунду дольше — и они замерли, выпрямившись еще больше с загоревшимися глазами. Потом он нашел в первых рядах Лину Варгас. Она стояла чуть в стороне от официальной трибуны, в элегантном платье глубокого зеленого цвета, того самого, что журналисты модного журнала из Боготы уже окрестили «варгасовским изумрудом».

Их взгляды встретились. Ни улыбки, ни кивка. Просто мгновенная, абсолютная синхронность. Он видел в ее глазах отражение своего триумфа и нечто большее — личную гордость, почти собственническое удовлетворение. Затем его глаза вернулись к толпе.

— Друзья мои! Братья и сёстры! Жители Медельина, Антиокии и всей нашей великой Колумбии!

Его голос, усиленный мощнейшей акустикой, разнесся над площадью. Пабло говорил эмоционально, ровно так, как умел, и каждый слышал в его словах искренность, которую, казалось бы, невозможно было сымитировать.

— … сегодня мы не просто открываем здание, пусть даже и самое высокое в мире, нет. Сегодня мы открываем окно. Окно в завтрашний день, который мы вместе строим своими руками.

Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.

— Много лет наш город, наша страна ассоциировались с другими вещами. С болью. С несправедливостью. С безысходностью. Нам говорили, что мы обречены быть вторыми, третьими, что наше место — на задворках прогресса. Что наши проблемы — это наша судьба, и нам от неё никуда не деться.

В толпе пронесся одобрительный, но уже более серьезный гул.

— Я всегда в это отказывался верить. Я верил в себя, верил в нас… верил в вас, — Пабло обвел рукой площади и посмотрел прямо в телекамеры национальных телеканалов Колумбии. — Я верил в ваши руки, которые умеют работать. В ваши умы, которые могут генерировать идеи. В ваши сердца, в которых живет надежда. И эта башня — «Игла» — это не моя башня. Это ваш компас, стрелка которого показывает, куда мы теперь пойдем. Вверх, только вверх!

Отдельные радостные выкрики стремительно сливались в нечто большее, наращивая уровень шума на площади.

— Это игла, через которую мы впрыснем в тело нашей родины лекарство от отчаяния. Лекарство под названием «гордость». Лекарство под названием «будущее»!'

Аплодисменты прокатились волной. Пабло снова поднял руку.

— Посмотрите вокруг! — он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт. — Вы видите не просто район. Вы видите принцип. Принцип, по которому могут и должны жить наши города. Чистота. Порядок. Красота. Зелень, а не грязь. Фонтаны, а не лужи. Свет, а не тень. Это не привилегия для избранных. Это — план. План того, как может и должен выглядеть каждый уголок Колумбии!

Он говорил не как бизнесмен, отчитывающийся о проекте, и не как политик, раздающий обещания. Он говорил как пророк, рисующий картину грядущего царства. И люди слушали, завороженные. Это была мечта, облеченная в бетон, стекло и сталь. Мечта, которая уже воплотилась здесь, сегодня, мечта, которую можно потрогать.

— Да, проблем еще очень много. Бороться предстоит с нищетой, с невежеством, с теми, кто хочет ввергнуть нашу страну в хаос и бесконечную резню под красными или любыми другими флагами. Но разве мы не справимся? Разве мы, пережившие столько, не сможем построить страну, достойную наших детей? Страну, где каждый ребенок из самого бедного квартала сможет поднять голову, увидеть эту иглу, устремленную в небо, и сказать: «Это и мое будущее. И я достоин его»!'

— ¡El Patrón! ¡El Patrón!

— «Игла» — это символ. Символ того, что никакая высота не является недостижимой для колумбийского духа! Это маяк, который будет светить всему миру, говоря: «Смотрите! Колумбия больше не спит. Колумбия строит. Колумбия исцеляется!» И я верю — нет, я знаю — что мы, вместе, сделаем нашу родину самой процветающей, самой счастливой, самой гордой страной на этой земле! Спасибо вам! Спасибо, Медельин! Я люблю вас! Благослови вас Господь и да здравствует Колумбия!'

Отдельные эмоции на площади вливались в полноводную реку и, наконец, достигли пика. Люди кричали, плакали, обнимались. Пабло стоял, впитывая эту энергию, эту абсолютную, безоговорочную любовь толпы. Он был здесь не преступником, не наркобароном. Он был мессией прогресса, земным божеством, даровавшим им чудо. Нахлынула эйфория и в эту секунду Эскобар просто-напросто позабыл обо всех проблемах, опасностях и вызовах. Он наслаждался мгновением.

Грохот, который поднялся, был оглушительным. Казалось, сама земля дрожит от оваций. В небо взмыли тысячи белых голубей, выпущенных по сигналу, облако конфетти закружилось над площадью, а Пабло еще несколько минут стоял, подняв сцепленные руки в победном жесте, улыбаясь той сдержанной, внутренней улыбкой человека, который только что провёл пешку в ферзи в важнейшей шахматной партии.

На трибуне президент Бетанкур аплодировал вместе со всеми, но его лицо было маской. Внутри все сжалось в ледяной комок. Все эти речи об отсутствии политических амбиций… Он смотрел на этого человека в белом, принимающего любовь толпы как должное, на эту башню, бросающую вызов самому небу, на этих фанатично преданных юношей и девушек в униформе, смотрел — и понимал, окончательно и бесповоротно, что Эскобар может даже и не хотеть кресла в президентском дворце Нариньо. Он строит свой собственный дворец. Свою собственную страну. Со своей столицей — «Миражем». Со своей идеологией — обещанием рая за лояльность. Со своей армией — этими тихими людьми в костюмах и восторженными детьми. И президент существующей, законной Колумбии был здесь всего лишь гостем. Декорацией. Актёром второго плана в спектакле, режиссер которого уже давно переписал сценарий.

Это пугало — и лишь тот факт, что второго срока всё равно не предполагалось, Бетанкура успокаивал. Тем более что он уже застолбил себе местечко в истории, победив ФАРК, разгромив М-19 и став инициатором и отцом-основателем Боливарианского Экономического Содружества.

Потому что судя по тому, что он видит сейчас — выборы Эскобар выиграет легко, если захочет. Уже сегодня. И если кто-то хочет составить медельинцу конкуренцию… что ж, ему надо начинать уже сейчас, потому что в восемьдесят пятом — восемьдесят шестом будет уже поздно.

Тем временем, Лина Варгас, не спускавшая глаз с Пабло, ловила каждый оттенок его триумфа. Она видела, как побледнел президент. Видела восхищение в глазах иностранных гостей, видела обожание в глазах толпы — особенно среди воспитанников его школ. В их глазах было нечто большее, похожее скорее на религиозный экстаз, чем на рациональное осмысление происходящего.

Она видела, как работает магия, которой они с Пабло управляли вдвоем: он — творя реальность, она — упаковывая её в совершенные медиаобразы. Она думала о вечерних заголовках в её газетах, о репортажах на её радио и телеканалах и была уверена, что это будет эпично. Это будет точка невозврата. И она, стоя здесь, рядом, чувствовала себя не свидетелем, а соавтором истории. Она видела поднимающийся прилив — и не убегала от него, а гребла ему навстречу, словно заядлая серфингистка.

Боялась ли она? Да не особо — скорее, испытывала чувство, сходное с чувством свободного падения. С парашютом за спиной.

Её рука инстинктивно потянулась к низу плоского ещё живота. Там уже зародилась новая жизнь — их с Пабло будущее. Он ещё об этом не знал, Лина оставила новость на вечер. Вечер дня его личного триумфа.

Их будущее было здесь, в этом сияющем городе внутри города, под сенью «Иглы», пронзавшей, казалось бы, не только небо, но и сам ход времени.

В глубине башни, в полной тишине, уже ждал личный лифт, готовый умчать Пабло на вершину его мира. Но даже там, на высоте в полкилометра, он, наверное, всё ещё слышал бы этот гул. Гул толпы, принявшей его дар. И гул тех трещин, что его собственное творение начинало порождать в устоявшемся порядке вещей.

Глава 26

Кабинет Джеральда Фосетта — одного из начальников отделов, занимавшихся Южной Америкой — был образцом холодной, функциональной эстетики. Ничего лишнего: стальной сейф, флаг в углу, большой Т-образный стол из темного дерева, на котором царил идеальный порядок, три телефона разного цвета, рядом выстроившиеся на отдельном столике рядом с креслом. Кресло, кстати, из общей картины выбивалось, будучи больше походим на огромный кожаный трон, чем на обычную конторскую безликость. Из окна открывался вид на крыши Вашингтона, серые под низким апрельским небом. Сам Фосетт, сухощавый, с сединой на висках и вечной складкой неудовольствия между бровей, кивком предложил сесть. Гордовски, усевшись на один из офисных стульев, вытянувшихся вдоль «ножки» «Т», вздохнул: сидения были максимально неудобными.

— Ну что, Стивен, — начал Фосетт, не глядя на него, перелистывая папку. — Я посмотрел твой доклад по операции «Антилопа», и с этим, в принципе, можно идти к Директору. А уже он сходит к президенту, чтобы или он, или Байден взяли хунту за яйца и посильнее сжали руки. Молодец, сделал то, что приказано.

Гордовски сделал незаметный вдох. «Как приказано». Ключевые слова.

— Свидетельства, указывающие на хунту, собраны, сэр. Хоть и во многом на косвенных данных, но цепочка выстроена, да.

Фосетт наконец поднял на него ледяные голубые глаза.

— Я давно тебя знаю, Стивен, и чую скрывающееся за этой бравадой «но».

Гордовски вздохнул. Подумал несколько секунд, а затем, мысленно пожав плечами, всё же решил сказать, хотя понимал, как его идеи будут сейчас выглядеть:

— Но я уверен, сэр, что их подставили. Эта цепочка — слишком идеальна. Как будто кто-то аккуратно разбросал крошки или кусочки паззла, чтобы мы её специально собрали по частям. У меня есть железная уверенность, что всё не так, как кажется. Особенно учитывая, что погибшие «ключевые свидетели» — это классическая техника обрыва нити, когда нить уже отвела куда надо.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера.

— Подставили, — безразлично повторил Фосетт. — И кто же, по твоему профессиональному мнению, обладает ресурсами, желанием и, прости Господи, мозгом, чтобы провернуть такую операцию и подсунуть нам целую хунту?

Гордовски мгновенно уловил изменение тона начальника. Фосетт ему доверял, но… но не настолько, чтобы вляпываться в конспирологию.

— … Советы? Отличный вариант, но почерк совсем не их. Да и Андропов, говорят, дышит на ладан и больше занят погоней с за прогульщиками. Моссад? Им зачем? Французы? Аналогичный вопрос…

Гордовски почувствовал, как сжимаются мышцы челюсти. Следующая фраза была точкой невозврата. И рациональная часть мозга буквально орала ему, чтобы он заткнулся. Нет, «стена доказательств» у него дома и правда выглядела гораздо более похожей на продукт деятельности сумасшедшего конспиролога, чем профессионального аналитика, но… Но инстинкт говорил совсем другое. А Гордовски не выжил бы на передовой так долго, если бы не слушал свои инстинкты…

— Я считаю, что это работа Пабло Эскобара.

Фосетт несколько секунд молча смотрел на него, будто не расслышал. Потом медленно откинулся в кресле.

— Повторите, Гордовски. Мне послышалось.

— Пабло Эскобар Гавириа. Колумбийский предприниматель, меценат и…

— А, этот, — Фосетт махнул рукой, словно отгоняя муху. — Тот, что небоскребы строит и якшается с Якоккой и которого ты обвиняешь в наркоторговле. Так, погоди… А это еще кто? В смысле, в нашем контексте? Ты хочешь сказать, что какой-то… строитель из сраной страны третьего мира украл у ЮАР две атомные бомбы, подкинул их аргентинцам, инсценировал всё так, чтобы обвинили хунту, спровоцировал разгром нашего ключевого союзника… может, он и революцию в Северной Ирландии организовал? И, я не знаю… Стивен, серьёзно, это реально твоя рабочая гипотеза?

Гордовски кивнул.

— Сэр, я понимаю как это звучит, но есть косвенные доказательства, выгоды и…

— Стивен, — Фосетт перебил его, и в его голосе впервые прозвучала не холодность, а что-то похожее на жалость, смешанную с брезгливостью. — Скажи мне, что ты не начал снова бухать. Когда ты последний раз пил?

— Я не…

— Когда. Был. Последний. Раз.

— Бутылка пива в пятницу, но…

— Мне было мало той жопы в Мадриде и того, что ты творил в семьдесят восьмом? Нам пришлось выдергивать тебя оттуда, как последнего алкаша, который путал реальность с паранойей. И ты лично дал мне слово держаться. А теперь ты пытаешься рассказать мне про… про что, конкретно?

Удар был ниже пояса и точен. Испания. Провал, срыв, алкоголь. Клеймо, которое не смывалось.

— Я трезв, сэр. С того дня. Это не паранойя. Это анализ. Я могу подробно объяснить…

— Анализ? — Фосетт резко встал и начал мерить кабинет шагами. — Давайте анализировать! Нахрена какому-то колумбийскому бизнесмену, даже если он, как вы вдруг заявляете, наркобарон, атомные взрывы в Южной Атлантике? Каков его мотив? Риск — абсолютно непропорционален любой возможной выгоде! Он что, маньяк, мечтающий увидеть гриб? Может, англичане ему что-то сделали?

— Он устраняет или ослабляет тех, кто может ему помешать. Британия как глобальный игрок и потенциальный союзник США в борьбе с наркотрафиком — ослаблена катастрофически. Его цель — власть. Не просто деньги. Он строит государство в государстве. Он уже создаёт коалицию стран в регионе, это Боливарианское…

— … Экономическое, мать его, содружество! — проревел Фосетт, ударив кулаком по столу. — И я знаю о нём больше вашего! Это гениальная инициатива, которая выводит целый регион из зоны советского влияния и привязывает к нашей экономике! Дешёвая рабочая сила, стабильность, контроль над ключевыми морскими путями! Картер в восторге, как и куча бизнесменов и корпоративных дельцов. Это, мать твою, наш задний, сука, двор, который будет работать на США, под нашим контролем.

А сейчас ты мне тут пытаешься задвигать, что это идея «наркокороля», — Фосетт показал в воздухе кавычки, всем видом демонстрируя, что он об этой идее думает, — который якобы хочет захватить мир!

— Он не «якобы», сэр. Он уже делает это. Он выращивает фанатично преданные кадры через свои школы, он имеет частную армию, он контролирует целые секторы экономики, он…

— Довольно! — Фосетт остановился напротив подчиненного. Наклонился, оперевшись на стол, приблизив лицо к Гордовски. От него пахло мятойи старой властью. — Я не хочу слушать этот бред. Твоей задачей было собрать доказательства по аргентинской хунте. Ты с этим прекрасно справился. Дело можно закрывать с нужными нам политическими выводами. Ты отправляешься в оплачиваемый отпуск на месяц. И к долбанному психологу.

— Я не…

— Это, сука, приказ! — рявкнул Фосетт. — Ты себя не слышишь! Знаешь, что мне напоминает этот бред? Испанию!

Гордовски понимал, что это больше не вопрос доверия к его информации, а скорее вопрос к нему, как агенту ЦРУ вообще. И точно приговор его расследованию.

— Понятно, сэр. Но если я прав…

— Гордовски, — Фосетт закрыл глаза и глубоко вздохнул, успокаиваясь. — Ты просто подумай, как это все звучит… хотя нет, не думай. Просто забудь. Это больше не твоего ума дело. Иди, отдыхай. По возвращению будем думать, куда тебя направить, но пора с этим всем заканчивать. Свободен.

Гордовски молча развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, изолируя его от того, кто олицетворял систему. Он стоял в пустом коридоре, чувствуя во рту привкус горечи и одиночества. Он был прав. Он был в этом уверен, душой чувствовал. Но его правда упиралась в стену удобства, прагматизма и короткой политической памяти. Система предпочитала простой и понятный ответ: хунту. А не большого друга американского правительство в лице Эскобара. Система видела в последнем инструмент, а не угрозу. И инструменты не изучают, их используют.

Он посмотрел в окно в конце коридора. Где-то там, далеко на юге, крепла структура, оттачивалась машина власти, которую он разглядел. А здесь, в самом сердце империи, слуги этой самой империи отмахивались от него и этой угрозы, как от назойливой мухи. Страшнее всего было не то, что ему не верили. Страшнее было понимание, что система всё больше говорит на языке сиюминутной выгоды и иллюзий контроля, а не рисков и угроз. И в этой битве языков его обречённый на поражение голос тонул, как крик в пустоте.

Ему приказали забыть о собственных идеях и больше туда не лезть? Ну, он никогда не являлся образцовым сотрудником Управления. И сдаваться не собирается, ведь теперь это стало личным делом. Он уже понял почерк Эскобара — и дальше будет легче. Наверное.

* * *

Весна 1983-го научила афганские горы новому молчанию.

Тишина в ущельях и на склонах уже давно стала какой-то иной — тяжелой и настороженной, как дыхание зверя, затаившегося после долгой и неудачной охоты. Воздух в высокогорных ущельях, еще недавно постоянно разрываемый взрывами и перестрелками, теперь гораздо чаще вибрировал от шума вертолетов, патрулирующих дороги и перевалы, гула советских транспортных самолетов, натужного рева «Уралов» и бронетранспортеров. Это была тишина ещё пока не мира, но, скорее, перемирия, обусловленного железным преимуществом.

Перелом не случился как-то вдруг, с грохотом какой-нибудь там генеральной битвы. Нет, был, конечно, огромный успех советских сил: когда в Пешаваре подловили сразу четырех из «семерки»: Гульбеддин Хекматияр, Бурхануддин Раббани, Абдул Расул Сайяф и Саид Мансур оказались жертвой точного попадания самой тяжелой советской бомбы. ФАБ-9000 сложила склон, не просто ликвидировав лидеров — она фактически вырвала у сопротивления духовный стержень. Исчезли не просто люди — исчезла аура непобедимости, развеялся миф о неуязвимости руководства, укрывшегося за кордоном. Последовавшая за этим тишина из пакистанских и американских штаб-квартир была красноречивее любых прокламаций. На смену ей пришел тревожный, прерывистый гул раздоров: споры о наследстве, перестрелки между группировками у складов с оружием, горькие обвинения в предательстве. Джихад распадался на десяток мелких, злобных джихадиков, каждый из которых с подозрением косился на соседа.

Эти раздоры и привели к перелому — не сразу, не одним днём, но постепенно и неумолимо. Именно этим научилась дышать советская армия. Она все меньше походила на великана, молотящего кулаками по скалам, и всё больше становилась хирургом, орудующим скальпелем. Точечная, методичная работа отрядов спецназа, поддерживаемых с воздуха или тяжелой артиллерией с удивительно точными снарядами — а когда на ТВД появились «Тюльпаны» с активно-реактивными «Смельчаками»…Это было очень и очень больно — когда к тебе прилетает 32 килограмма взрывчатки с совершенно смешным отклонением.

Но наверное не это, а воздух, остающийся полностью советским, был, пожалуй, самым зримым символом нового порядка. «Стингеры», появившиеся было на театре военных действий и создавшие столько проблем, фактически исчезли. Просто потому, что Израиль недвусмысленно обозначил свое отношение к подобным поставкам новейших ПЗРК радикальным мусульманам — ровным образом после того, как потерял сразу три вертолета и самолет над Сектором Газа… Учитывая, что Чарли Уилсон и Гаст Аврокотос настоять на поставках больше не могли, то самое опасное оружие моджахедов просто-напросто закончилось. Река превратилась в ручей, ставший затем ручейком, который иссяк по жарким афганским солнцем, став немым укором пакистанским кураторам и последней несбывшейся надеждой тех, кто всё еще ждал «чуда с Запада».

Чудо не пришло: у Запада хватало других проблем, от вопросов стагфляции в США, к вопросам ядерного инцидента, развала разведывательной сети в Восточной Европе и СССР, чудовищной британской катастрофы и разворачивания советских РСД-10 и «Першингов-2»…

Война в среднеазиатском государстве отползала на периферию, в самые дикие ущелья, где ещё удерживались непримиримые — вроде Масуда в Панджшере. Но даже «Лев Панджшера» теперь был скорее уважаемым, но изолированным хозяином своей вотчины, а не всеафганской грозой, и всё больше склонялся к переговорам.

И одно тянуло за собой другое: меньше терактов, меньше диверсий, меньше атак на советские силы приводило к тому, что СССР мог гораздо легче концентрировать силы, изолировать нужные ему области, уничтожать караваны со снаряжением… Моджахедам оказывалось сложнее влиять на племена, у них было все меньше сил…

Война превращалась в управляемый процесс. Потери, увы, всё еще были будничной статистикой — афганские и советские солдаты подрывались на фугасах, ловили шальные пули из засад… Но это нельзя было и близко сравнить с тем, что теряли ХАД и 40-я армии еще год назад и тем более с потерями в той реальности.

Эта цена сложной, кропотливой работы по зашиванию дырявой ткани разорванной страны которую требовалось выплатить. Но что важнее — эту работу теперь всё чаще вели плечом к плечу с афганцами. Батальоны Царандоя, подразделения ХАД, верные Кабулу ополчения племён — они всё чаще выходили на первый план, обретая под советским крылом и умение, и уверенность. И переход моджахедов на сторону «лоялистов» перестал быть чем-то из ряда вон выходящим — особенно, после того как Москва скорректировала политику и заметно снизила свою критику пуштунских порядков, заодно обещая пуштунам заметную долю автономии и места в правительстве «нового Афганистана».

И стабильность, хрупкая, купленная кровью и умом, наступала. Она читалась в спокойных глазах командира на передовом КП, в неторопливых движениях сапёров, проверяющих дорогу, в том, как местный старейшина, приглашая на чай советского капитана-советника, уже не озирался пугливо по сторонам.

Триумфом здесь и не пахло: их, судя по всему, в таких войнах и не бывает. Но это уже напоминало победу или, по крайней мере, путь к ней. Путь тяжелый, дорогой… но, судя по всему, уже бесповоротный. Построенный не на одной лишь силе оружия и пропаганде, а на умении переиграть, разделить, предложить альтернативу и — где это возможно — не добивать, а приручать. И это не считая богатых «даров» — в виде школ, электростанций, домов… Афганистан стремительно из «трясины» становился сложной, но решаемой шахматной задачей на гигантской доске, где у Советского Союза, к удивлению всего мира, внезапно оказалось в руках несколько лишних, очень веских козырей. И эти козыри он разыгрывал негромко, без лишнего шума, методично переводя стрелки военного противостояния в сторону тягостных, изнурительных, но уже вполне возможных политических разговоров о будущем. Будущем, в котором у СССР уже был свой, весомый голос.

Глава 27

Пентхаус Эскобара в «Игле» заметно отличался своим интерьером от его обычно предпочитаемых стилей. Вместо средиземноморского стиля — хайтек, футуризм и биотех. Стекло, сталь, много изогнутых поверхностей… Густаво как-то в шутку назвал эти апартаменты «орбитальной станцией» — как за дизайн, так и потому, что отсюда, с высоты птичьего полета, Медельин лежал у ног, игрушечный и покорный.

Но сегодня вечером Пабло не смотрел на город.

Вытянувшись на оттоманке, он лениво перещелкивал клавишами передового для 1983-го ноутбука GRiD Compass 1100. Честно говоря, первый раз его увидев, Пабло сперва решил, что в прошлое провалился кто-то ещё — настолько он отличался от местных «гробиков», больше похожих на бастардов кассового аппарата и осциллографа, чем на привычные ему компьютеры из будущего.

GRiD Compass 1100

Освещение тоже было совершенно нетипичным: лампы прятались за панелями и светили на потолок — помещение получало отраженный рассеянный свет, максимально имитирующий естественный. Светило это, правда, не в полную силу, создавая интимный полумрак.

Лина стояла у огромного окна, спиной к Пабло, обняв себя за плечи. Она смотрела на закат, который окрашивал небо над Медельином в огненные, лиловые и персиковые тона. Позади был насыщенный день: открытие небоскреба, интервью и пресс-конференции, координация целой кучи медиактивностей…

Одетая в простое платье из серого кашемира, мягко обрисовывающее силуэт, она выглядела удивительно по-домашнему. Она была напряжена, и Пабло заметил эту деталь почти сразу, как только она вошла: он наловчился чувствовать каждое изменение в её настроении. Последние недели она была задумчивой, чуть отстраненной, временами необъяснимо уставшей. Он списал это на последствия стресса, и, подумав, решил дать ей возможность самой ему пожаловаться. Разве только оказывал ей дополнительное внимание — лишний раз обнять, приласкать, сделать массаж уставших после дня на каблуках ног…

Но в этот раз что-то внутри сказало ему всё же выяснить причину такого её настроения.

— Лина, — позвал он тихо, отрываясь от отчета по фармацевтическому дивизиону. — Подойди ко мне.

Варгас обернулась. И в ее глазах он увидел не привычную ему смесь обожания, любви и нежности. Он увидел страх: чистый, детский, беззащитный… И что-то еще, светящееся из-под этого страха, как солнце из-за грозовой тучи.

— Пабло… — ее голос дрогнул. Она сделала шаг, потом еще один, двигаясь по белоснежному ковру так осторожно, словно боялась его испачкать. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он отложил «Компас», погасив экран. Одним движением встал с дивана и приобнял любовницу. Поцеловал её в лоб и посмотрел ей в глаза.

— Говори. Что бы это ни было, — его голос был спокоен, но внутри что-то сжалось. Мысли о новых угрозах, о каком-нибудь провале, о неизвестных проблемах. — Со мной все в порядке? С тобой?

— Со мной… — она взяла его руки в свои. Ее пальцы были холодными. — Со мной все более чем в порядке. Или… я не знаю.

Она сделала паузу, а затем, глубоко вздохнув, словно собиралась прыгать с вышки в воду, выпалила:

— Я беременна, Пабло.

Слова повисли в стерильно-чистом воздухе пентхауса, разбивая тишину громче любого выстрела. Пабло замер. Он не дышал. Мозг, обычно работавший с бешеной скоростью, анализируя сотни переменных, выдавая решения, строя многоходовки, вдруг опустел. Осталась только белая, звенящая пустота, в которой эхом отдавались эти два слова.

Затем пустота наполнилась. Не мыслями. Чувствами. Валом, цунами, взрывом сверхновой. Что-то горячее и огромное подкатило к горлу, сдавило виски. Он видел, как губы Лины дрожат, как в ее глазах стоит слеза, готовая упасть. Она боялась его реакции. Боялась, что это не вовремя. Боялась, что он… что? Отвергнет? Рассердится?

Из этой каши эмоций вырвался звук. Нечленораздельный, хриплый. Потом еще один. Пабло Эскобар, повелитель тонн кокаина, архитектор геополитического хаоса, человек с тремя (четырьмя?) жизнями в памяти, опустил голову и засмеялся. Тихим, срывающимся, абсолютно искренним смехом облегчения и невероятного, ослепительного счастья.

— Лина… — он выдохнул, и его голос сорвался. Он высвободил свои руки из ее ледяной хватки, но лишь для того, чтобы взять ее лицо в ладони. Его большие, сильные, привыкшие держать оружие или подписывать смертные приговоры руки, теперь дрожали, с нежностью прикасаясь к ее щекам. — Лина, моя девочка. Моя храбрая, прекрасная девочка.

Слезы, наконец, покатились по ее лицу, но это были слезы счастья. Она закивала, смеясь и плача одновременно.

— Ты… ты рад? — прошептала она, словно ребенок, ищущий подтверждения чуду.

— Рад? — он повторил, и его смех стал громче, заполнив пространство. Он притянул ее к себе, обнял, погрузив лицо в ее волосы, вдыхая знакомый запах ее шампуня и что-то едва уловимое, живое… мята?

— Лина, я… Я тебя люблю. Люблю, правда. И люблю нашего малыша, хотя он, наверное, ещё совсем крошечный…

В этот раз Эскобар признавался в любви совершенно искренне — совсем не так, как на яхте. В этот раз внутри что-то щелкнуло, разжигая настоящий огненный шторм чувств и эмоций.

Он наклонился, чтобы снова видеть ее лицо, и аккуратно сметая пальцами её слезы.

— Ребенок. Наш ребенок, — Пабло улыбался, говоря это с нежностью. — Когда?

— Врач говорит, в конце ноября — начале декабря. Я сделала тест, потом анализ… Я боялась тебе говорить, пока не была уверена на все сто.

— Умница, — он прошептал, целуя ее в лоб, в веки, в щеки. — Моя умница. Все сделала правильно.

Потом взгляд Эскобара изменился, став внимательным, изучающим, беспокойным… Это какой его ребенок — если считать все жизни? Седьмой? А нервничает он почему-то как в первый раз…

— Как ты себя чувствуешь? Утром тошнит? Голова не кружится? Нужно немедленно нанять лучшего врача. Нет, не одного. Целую группу. Диетолога. Все, что нужно. Этот пентхаус… — он оглянулся на их футуристичную обитель, — здесь красиво, но нужно что-то уютнее. Больше воздуха, сад. Ты переезжаешь в Napolese и это не обсуждается. Ты и малыш будете там в полной безопасности.

Малыш…«Он или она». Сердце екнуло от нежности. Он, потерявший Марию, потерявший возможность быть просто отцом для своих прежних детей в этой жизни, получал второй шанс. Чистый. Совместный с женщиной, которую он, как вдруг с непреложной ясностью осознал, любил не как трофей или союзника, а просто любил.

— Пабло, я тебя тоже люблю… так люблю… Иногда мне кажется, что всё это безумие. Но, наверное, не нужно сразу все менять, — улыбнулась Лина, уже успокоенная, сияющая. Она положила руку на еще плоский живот в жесте, который был древнее любой биотех-мебели. — В конце концов, я не уверена, как меня примут…

— Ты — моя. И все прекрасно тебя примут, — в голосе Эскобара прорезалась сталь, намекающая, что именно ждёт тех, кто будет чем-то недоволен. — Есть только одна просьба. Насчет имени.

— ? — Варгас подняла бровь.

— Если это будет девочка, то я хочу, чтобы мы назвали её Мануэлой.

Дочь, которой он лишился в новой жизни. Та, которую он оставил там, и которую никогда больше не увидит. В той жизни он делал для своей малышки всё… И хотя, наверное, неправильно проецировать свою любовь вот так на совсем другого ребёнка — но Пабло ничего не мог с собою поделать. И уже заранее понимал, что сделает для своих детей всё и даже больше.

— Красивое имя… — Лина несмело улыбнулась. — Я не возражаю.

Они опустились на диван и обнялись, глядя на последние отблески заката. Рука Пабло лежала поверх ее руки, на ее животе. Он думал о будущем. О дочери или сыне, которые увидят Колумбию, которую он создаст. О сыне от Марии — Хуан уже превращался в смышлёного мальчишку, подвижного и веселого.

Эскобар повернулся к Варгас и поцеловал. Долго, нежно, без привычной страсти, а с обещанием, с благодарностью, с бесконечной нежностью.

Когда они разъединились, в пентхаусе окончательно стемнело. Город внизу зажег свои огни, мерцающую россыпь, над которой возвышалась «Игла». Но теперь эта башня была для него не просто символом власти. Она была колыбелью. Началом новой, самой важной миссии. Он держал в объятиях свое будущее, и оно было теплым, живым и бесконечно дорогим.

* * *

Кабинет Леонида Михайловича Романова, чрезвычайного и полномочного посла СССР в Колумбии выглядел тяжеловесно: тяжелый стол из темного дерева, кожаный диван и кресла, на отделанных деревянными панелями стенах несколько портретов, включая портрет нынешнего Генсека — Андропова. В углу расположилась кофейная зона, с парой кресел и столиком, где, собственно, и устроились посол с его нынешним гостем.

Пабло Эскобар, выглядя, как всегда, безупречно — на сей раз в легком сером костюме от Brioni — казался совершенно расслабленным. Кофе он потягивал микроскопическими глоточками, смотря на собеседника. Романов, улыбчивый полноватый мужчина лет пятидесяти с проницательным взглядом, разливал по стопкам «Армянский коньяк». Его лицо, привыкшее к маске дипломатической учтивости, сегодня выдавало легкое, едва уловимое напряжение. Пришедшее из Москвы распоряжение недвусмысленно говорило о важности успеха.

— Сеньор Эскобар, — начал Романов, откашлявшись и передавая стопку. Его русский акцент мягко окрашивал испанскую речь. — Программа 'Интеркосмос является символом братства социалистических стран и наших прогрессивных друзей по всему миру. Участие в ней — это высокая честь и огромная ответственность. Мне поручено вам сообщить, что, после тщательного рассмотрения вашей кандидатуры, как выдающегося общественного деятеля, филантропа и друга Советского Союза…

Посол сделал паузу, а затем, улыбнувшись, закончил:

— … Политбюро ЦК КПСС дало свое принципиальное согласие. Параметры программы полёта ещё предстоит уточнить, однако на текущий момент предполагается, что вы сможете отправиться в космос во второй половине восемьдесят пятого года, и вам предстоит провести неделю на новейшей советской орбитальной станции, «Салют-7». Также надо понимать, что потребуется подготовка, которая займет от трех до шести месяцев — конкретика тоже прояснится несколько позже. Пройдет она в первой половине того же, восемьдесят пятого, на территории Советского Союза в специализированном центре подготовки.

Воздух в кабинете словно сгустился. Пабло почувствовал, как что-то горячее и мощное ударило ему в грудь. Он сделал едва заметный вдох и кивнул, сохраняя маску легкой доброжелательности в то время, как внутри него бушевал водоворот. Мечта его детства… или, точнее, одно из мечтаний всех трёх его жизней казалось теперь совершенно осуществимым мероприятием.

— Я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность советскому народу и лично товарищу Андропову, — голос Пабло прозвучал ровно, с достоинством. Сложно сказать, чего только стоило Эскобару, чтобы не «дать петуха». — Это величайшая честь, господин посол, и я рассматриваю это не как личный триумф, а как триумф всей Колумбии, всех простых людей, которые верят в прогресс и мирное будущее.

«Первым в Латинской Америке мне уже не стать, — мысли мелькали быстрее, чем проносятся плакаты мимо гонщика „Формулы-1“, — им уже стал кубинец, Арнальдо Мендес. Но первым колумбийцем… Да и единственным на долгие годы — буду».

В голове уже крутились телевизионные кадры, с собственным лицом в шлеме на фоне звёзд. Какой-нибудь урок проведёт, прямо из космоса… То, что надо, чтобы в 1986-ом году ни у кого из конкурентов не было даже призрачного шанса на выборах президента.

Он уже имеет огромную фракцию — де-факто — в обеих палатах колумбийского Конгресса. К 86-ому контроль будет если и не полным, но достаточным, чтобы говорить о конституционном большинстве. И после выигранных выборов… О, да — вот тогда он и развернётся по полной программе.

Хотелось хохотать, потому что мечты выполнялись одна за другой. Униженная Великобритания, полет в космос, становление президентом…

«Это только начало, — улыбался собственным мыслям Эскобар, поднимая рюмку вместе с советским послом. — Впереди ещё долгая дорога… Но выглядит так, что я уселся на скоростной поезд…»

Невольно накатила грусть. Вспомнился Мигель, вспомнилась Мария… Вспомнился он сам, из прошлой жизни. Что ему мешало ещё тогда все это сделать…

Правда, потребуется решить вопрос, связанный с управлением его бизнесом… и «бизнесом».

— Мы обеспечим вам необходимые каналы для оперативной связи с вашим офисом, разумеется, в рамках безопасности, — словно прочитав его мысли, сказал Романов. — Советский Союз заинтересован в стабильности ваших деловых начинаний. Они, в том числе, основа нашего экономического партнёрства.

Создать дополнительный канал обхода ограничений КОКОМ показалось отличной идеей советскому руководству. Те же японские станки для винтов подлодок вполне могли бы поставляться в СССР «взаимозачетно» — официально в Союз пошли бы двухосные, а в Колумбию — девятиосные… а в реальности наоборот. И кто будет проверять?

Это лишь один из примеров возможного сотрудничества… которое казалось почти очевидным.

Пабло, прекрасно понимая, на что именно намекает Романов, медленно кивнул. В принципе, надо будет лишь создать пару лишних прокладок, чтобы не перебежать в список «врагов Америки» раньше, чем это будет допустимо. И даёт ему дополнительный рычаг в сотрудничестве с Советами, у которых можно многое что попросить… Что-то очень серьёзное — вроде АЭС — сильно сомнительно, но вот что-нибудь поменьше, типа документации на «Ниву», например, и помощи в налаживании производства — почему бы и нет…

Правда, все эти практические соображения тонули в нарастающем, всепоглощающем чувстве триумфа. Он поднял стопку, встретился взглядом с Романовым и широко улыбнулся.

Он представил на мгновение взлет ракеты. Оглушительный рев, перегрузка, вжимающая в кресло… а затем — тишина невесомости и бездонная чернота за иллюминатором. Это будет момент абсолютной чистоты. Момент, когда Пабло-наркобарон, Пабло-политик, Пабло-мститель останутся далеко внизу, на грешной Земле. В космосе он будет просто человеком. Или — новым божеством, взирающим на свою планету с высоты. Эта мысль опьяняла сильнее любого коньяка. Его эго, и без того колоссальное, раздувалось, заполняя собой воображаемый космический вакуум. Он станет мифом еще при жизни. Его имя будут знать в каждой хижине в Андах и в каждом кабинете Белого дома. Страх и обожание — вот две силы, на которых он выстроил свою власть. Теперь к ним добавится третий, неоспоримый элемент — благоговение.

Они поговорили еще около получаса — о формальностях, о предстоящих визитах советских специалистов, о расширении культурного обмена. Пабло слушал, улыбался, задавал вопросы, а сам думал о том, как объявит об этом Лине. Ее глаза загорятся. Она поймет масштаб.

Прощаясь с Романовым у тяжелой двери кабинета, Эскобар почувствовал, как земля под его ногами стала будто менее твердой — не от выпитого коньяка, а от предвкушения.

На улице, садясь в бронированный «el segundo Rinoceronte» — вторую модель своего «Носорога», он в последний раз взглянул на здание посольства с красным флагом. Ключ к величайшему триумфу лежал там. И этот ключ он теперь держал в руках.

Глава 28

В «Игле» у Эскобара имелись не только личные апартаменты, но и, вполне логично, именно сюда переехала штаб-квартира его холдинга — и вместе с ней один из основных рабочих кабинетов.

Ровно как и у пентхауса, здесь активно использовался футуризм: любой посетитель должен был видеть, что здешние работники — и, понятное дело, владелец — устремлены в будущее, сердцем, разумом, душой.

Роберто Эскобар, финансовый директор и совладелец всех этих богатств, понятным образом ровно также заполучил себе кабинет — но, в отличие от младшего брата, отделал его, скорее, в неоклассическом стиле. Белый мрамор с красными прожилками на полу, венецианская штукатурка и соответствующие картины на стенах, массивные шкафы для бумаг, здоровенный сейф и соответствующий стол… Диван для раздумий и отдыха, отдельный стол из красного дерева, за которым можно обсудить дела…

Именно за последним и сидели сейчас братья в компании довольно заметного количества папок для бумаг. Отчёты, отчёты и еще раз отчёты — легальный бизнес семейства Гавириа рос стремительно, подпитываемый потоками черного нала.

Даже простое перечисление компаний выглядело солидно: совместное предприятие с Крайслер, сельскохозяйственный холдинг, судоверфи, огромная логистическая компания, два ритейлера — один из которых стремительно расширялся в Штатах, Канаде и Мексике — банк и страховая компания, аптечная сеть, медиагигант на два десятка газет и журналов, радиостанции и телеканалы, изумрудный прииск и ювелирный завод, оружейное производство и фармацевтическая компания. Ну и, конечно же, туристический бизнес и строительная — или, правильнее, девелоперская — компания.

И почти всё это демонстрировало прибыльность выше среднего.

— Знаешь, Пабло, пару лет назад я думал, что схожу с ума, — Роберто, усмехнувшись, налил себе газированной воды в высокий хрустальный бокал и залпом выпил.

— А сейчас? — Эскобар развалился в кресле. Торчащая из уголка рта палочка от Чупа-Чупс выглядела на нем совершенно… неожиданно.

— А сейчас я думаю, что давно уже сошел, — Роберто хохотнул. — На почве баблолюбия и огромных нагрузок. Я, наивный, помню, думал — вот стану богатым, не буду работать… а в результате работать надо в два раза больше…

— Ещё скажи, что тебе это не нравится, — заломил бровь Пабло.

— Ну, тут да — понимать, что твои подписи на бумагах или даже устные распоряжения гоняют туда-сюда десятки миллионов долларов, а то и сотни, стоит многого… В общем, это как наркотик, но только от него не туманится голова. Наоборот — проясняется. Хотя иногда цифры начинают мерещиться даже под закрытыми веками. Но давай к сути.

Старший Эскобар открыл толстую кожаную папку с золотым тиснением — сводный квартальный отчёт. Листы испещряли столбики цифр, графики, диаграммы…

— В целом, картина даже пугает своим оптимизмом. Если бы не постоянное осознание, откуда стартовый капитал, я бы подумал, что мы гении легального бизнеса.

Например, возьмём логистику. Наша компания, Logistica Global, теперь контролирует почти сорок процентов всех контейнерных перевозок из Картахены и Буэнавентуры, а её дочка, отвечающая за экспресс-доставку, выбила с рынка почти всех, достигнув уже почти восьмидесятипроцентной доли. Прибыль за квартал перевалила за двенадцать миллионов долларов. И это после всех откатов чиновникам и «налогов» местным «профсоюзам»…и всех инвестиций.

Пабло, кивая в такт неспешной речи брата, неопределенно махнул рукой, призывая продолжать.

— А сельское хозяйство… — Роберто вытащил из папки лист с приклеенным зеленым стикером. — Кофейные плантации дали рекордный урожай, плюс какао, плюс бананы и наша простенькая схема с закупкой за наличку урожаев у независимых фермеров, с выдачей этого урожая за свой… В общем, ещё почти двадцать миллионов чистыми.

Пабло внимательно слушал, посасывая леденец. Его взгляд был расфокусированным — он не столько вникал в цифры, сколько смаковал сам факт, факт легализации. Каждый доллар, отмытый через эти предприятия — или честно через них добытый — становился не просто прибылью, а ложился кирпичом в фундамент его — их — будущего.

— … Медиа, — тем временем продолжал Роберто, — наконец-то вышли в плюс. Реклама растёт как на дрожжах, за «Фабрику звезд» и «Голос» твоей Варгас уже пришли в части лицензирования формата — причем даже американцы. Пока что медиа приносят скромную десятку, но уже очевидно, что это лишь начало. Да и неденежный фактор влияния непонятно, как измерять…

— А его и не надо измерять, его надо использовать. Смысл считать, сколько мы выигрываем от своего контроля выборов… Продолжай.

— Судоверфи наконец вышли в ноль, там собираются вводить третью смену… Посмотрим по следующему году, там CAPEX зашкаливал раньше, операционно уже явно прибыльное предприятие. Но это так, между делом… А вот девелопмент, — Роберто присвистнул. — Это просто золотое дно. Причем как здесь, так и в Штатах и Японии. Токио — это сумасшедший пузырь, и мы вовремя в него влезли. Американские проекты с Трампом… пока идут тяжело. Он сложный партнёр, вечно хочет пересмотреть условия. Но даже там есть рост. И это не говоря о наших проектах в Майами, Лос-Анджелесе и на Гавайях.

Калифорния, честно говоря, вообще радует — там премиальный сектор просто вагонами деньги нам отгружает.

— Теперь о двух наших пока что проблемах, — сказал Роберто, и его тон стал чуть менее радужным. Он открыл другую папку, с красной меткой. — «ADC» и «FDM» — наши оружейное и фармацевтическое дитятки. Обе конторы жрут деньги как не в себя. Особенно фармацевтика. И если по оружию у нас пошел хоть какой-то поток от первых продаж, то по твоим лекарственным инициативам полный… ну, скажем, провал. Очередной год явно будет закрыт в дикий минус.

— Оситто, не преувеличивай, — Пабло мотнул головой. — Там уже три лекарства вышли на испытания. Начальные фазы, понятно — и это надолго. Но как только они получат одобрение… Это золотая река. Один «Липитор» принесет десятки абсолютно чистых миллиардов, так что какая разница, что у нас там сегодня утечет? Сколько там — пять, десять миллионов?

— Четырнадцать, — Роберто снял очки и начал их протирать. — За квартал.

— Ну, много, да — Эскобар пожал плечами. — Инвестиции штука такая, ненадежная… Ну и я, к тому же, уже договорился насчет лицензий, скоро там пойдет поток не хуже, чем у оружейников.

Это будет не курица, несущая золотые яйца, а что-то вроде блюющего золотом дракона. И блевать он будет десятилетиями — хватит и на наших детей, и на наших внуков. Вечная рента. Но нужно терпение. И очень, очень много денег. Думаю, ждать еще лет пять, если не семь.

Пабло откинулся в кресле, заложив руки за голову и рассматривая украшенный лепниной потолок. Пять лет. В его планах это была вечность, но, в то же время — мгновение. Выйти к 90-ым на продажи в миллиарды и миллиарды долларов в год и можно будет окончательно забросить кокаиновый бизнес…

— В общем, hermano, даём им денег и ждём результата, — тихо, но твердо сказал Пабло. — Даём столько, сколько нужно, не экономим, потому как это наш билет в абсолютно легальный, безупречный мир.

Роберто медленно кивнул, делая пометку в блокноте. Он был прагматиком, но грандиозность замысла брата захватывала дух.

— Хорошо. Я выделю средства. Но им понадобится ещё и политическое прикрытие. Лобби в FDA, в министерствах здравоохранения…

— И это будет, — перебил его Пабло. — У нас уже есть связи. Будут ещё. А если кто-то будет сильно против…

Пабло ничего не произнёс, но этого и не требовалось. Серебро или свинец — это работало у прошлого Эскобара, работает и у нынешнего. Единственное, что он поменял серебро на золото. Золото, как ему уже подсказывала практика, ценится гораздо выше… А деньги… чего их экономить? Чтобы в джунглях сгнили?

Брат снова углубился в отчёты, заговорив о банковских операциях, о потоке капиталов между офшорами, о тонкой настройке системы, где колумбийские песо, американские доллары, японские иены, английские фунты, немецкие марки, швейцарские франки и другие валюты танцевали сложный, никому не видимый балет.

Пабло же перестал сосредоточенно слушать. Он встал и, потянувшись, подошёл к окну. Внизу, у подножия «Иглы», кипела жизнь его города. Его будущей империи.

Он мысленно прикидывал. Текущими темпами к 86-му году, к выборам, его легальный холдинг будет показывать просто колоссальную прибыль и станет одной из основ предвыборной программы: «Я создал рабочие места, я поднял промышленность, я дал стране лекарства и технологии. Я могу сделать то же самое для всей Колумбии».

Пабло думал о своих школах. Первый выпуск уже был, второй уже на подходе. Эти мальчики и девочки, фанатично преданные ему, пойдут не только — и не столько — в силовые структуры. Лучших, самых умных, он направит в университеты, а затем — в управление этими самыми компаниями. Он создаст не просто бизнес-империю. Он создаст государство в государстве. Со своей идеологией, кадрами и экономикой. И достаточно разветвленную, чтобы американская «Дельта» не могла его выкрасть одним не слишком прекрасным утром.

В дверь кабинета тихо постучали. Вошла секретарша с серебряным подносом, на котором дымились две чашки черного колумбийского кофе.

— Сеньоры, — она почтительно поклонилась.

Роберто взял свою чашку, сделал глоток и поморщился.

— Эльза, слишком сладко. Я же просил почти без сахара.

Девушка потупила глаза и начала извиняться.

Пабло же, поднеся кофе к носу, вдохнул аромат. Горький, бодрящий, настоящий. Как и его путь. Он повернулся к брату, и в его глазах горел тот самый огонь, который заставлял людей следовать за ним в ад.

— Знаешь, Роберто, в одной из книг, которые я читал, была фраза. «Деньги — это кровь войны». Но война бывает разной. Сейчас наша война — за будущее. И наше оружие, — он обвел рукой стол, заваленный отчетами, — вот оно. Цифры. Патенты. Акции. Бетон и сталь. Это скучнее, чем пулеметы, но эффективнее.

— А кокаин? — тихо спросил Роберто, проследив за вышедшей из кабинета девушкой. Судя по активному вилянию последней бёдрами, сегодня её за оплошность накажут. Возможно даже, несколько раз.

— Кокаин? — Пабло улыбнулся, и в его улыбке было что-то от древнего алхимика. — Это философский камень, Роберто. Превращающий свинец запретов и страха… в чистое золото легальности. Он нужен, чтобы запустить реакцию. Но конечный продукт… конечный продукт должен сиять так ярко, чтобы никто и не вспомнил, из какой грязи вырос этот бриллиант. И рано или поздно мы от него откажемся.

Он допил кофе до дна и поставил фарфоровую чашку на поднос.

«Белоснежная чашка на чернейшем фоне… Как символично», — мелькнула у младшего Эскобара мысль.

— Увеличивай отчисления на благотворительность через наш фонд. Ещё на пятнадцать процентов. Школы, больницы, дороги в самых забытых департаментах. Я хочу, чтобы к концу года не было ни одного муниципалитета, где бы мы не построили хоть что-то. Пусть на каждой детской площадке, в каждом родильном доме будет маленькая бронзовая табличка с моим именем.

Роберто всё записывал. Он понимал. Это был не жест щедрости. Это была прививка легитимности. Колоссальная, многомиллионная инвестиция в народную любовь. И, как всякая хорошая инвестиция, она должна была принести дивиденды. В 1986 году.

* * *

ИСТОРИЧЕСКИЙ РАЗЛОМ: СЕВЕРНАЯ ИРЛАНДИЯ ВЫБИРАЕТ НЕЗАВИСИМОСТЬ

Автор: Джонотан Рид, Специальный корреспондент The New York Times, Лондон, 12 сентября 1983 года

После столетий разделения и кровавого конфликта, графства Северной Ирландии решили, наконец, свою судьбу. Референдум, которого никто не мог представить еще два года назад, состоялся. И его результат навсегда изменит карту Британских островов и, пожалуй, политику Европы.

ДУБЛИН/БЕЛФАСТ

Прошедший в воскресенье исторический референдум о статусе Северной Ирландии завершился сенсационным результатом. 52.7 % проголосовавших высказались за независимость от Соединенного Королевства с последующим объединением с Республикой Ирландия. Явка составила рекордные 94 %, что говорит о том, насколько болезненно и лично для каждой семьи здесь воспринимался этот выбор.

Еще недавно, до событий мая-июня 1982 года этот результат был немыслим. «Майское восстание», «Вторая война за независимость» или «Пробуждение», как его называют сторонники, остается самым успешным единовременным действием повстанцев в истории современной Европы — и, наверное, мира. Молниеносный разгром британских сил безопасности, захват ключевых объектов и тысяч пленных — эта операция Временной ИРА будет изучаться в военных академиях планеты ещё долгие десятилетия.

Она не просто нанесла Британии унизительное военное поражение на её собственной территории, она создала новый политический факт: Британская администрация рухнула, оставив вакуум власти, стремительно заполненный республиканцами. А прошедшие с тех пор шестнадцать месяцев относительного затишья под полным суверенитетом Белфаста, а не Лондона, убедили многих в том, что жизнь «после Короны» возможна.

Двойная победа О'Брайена и тревога на Юге

Параллельно с референдумом прошли выборы в Учредительное собрание. Лидер Временной ИРА, харизматичный Шейн О'Брайен, официально сложивший оружие, одержал в них убедительную победу, вместе с «Шинн Фейн» получив ясный мандат на ведение переговоров с Дублином о процедурах и условиях объединения.

«Сегодня народ сказал свое слово, — заявил О'Брайен под оглушительные овации сторонников у здания ратуши Белфаста. — Слово „прощай“. Прощай вековая несправедливость, прощай оккупация, прощай разделение семей. Народ Ирландии открывает новую страницу — страницу, на которой он сам будет писать собственную историю».

В самой Республике Ирландия реакция на результаты двойственная. Официальный Дублин, десятилетия риторически поддерживавший идею объединения, оказался в сложной позиции. Присоединение Севера грозит серьезными экономическими затратами, неизбежным притоком вооруженных и политически ангажированных ветеранов ИРА в политическое поле, а также риском дестабилизации из-за протестантского меньшинства. Однако публично отвергнуть волю северян теперь — значит навсегда похоронить идею национального единства и вызвать гнев собственного электората. Так или иначе, по своей воле или под давлением общественности, но премьер-министр республики Ирландия Гаррет Фицджеральд был вынужден четко заявить о готовности к «поэтапному и ответственному процессу реинтеграции».

Сюрприз: голоса Оранжевых

Стоит отметить, что главным потрясением для аналитиков и наблюдателей стало то, что значительная часть протестантской общины, традиционно лояльной Короне, также проголосовала за независимость. Опросы на выходе с участков показывают, что до четверти протестантов поддержали разрыв с Лондоном. Причины много, но среди основных — глубочайшее разочарование в британском правительстве, которое «бросило их на произвол судьбы» в 1982-м, и, что еще важнее, чудовищный провал британской разведки МИ-6 осенью прошлого года.

За несколько недель до референдума были арестованы агенты, пытавшиеся под видом радикальных католиков-республиканцев совершить серию терактов в протестантских кварталах с целью спровоцировать панику и заставить лоялистов сплотиться вокруг Лондона. Расследование, проведенное местными властями при участии международных наблюдателей, выявило массу косвенных свидетельств участия в этом британских спецслужб — хотя английское правительство, конечно же, своё причастие отрицает.

Этот скандал, названный «Ольстергейтом», стал последней каплей. Для многих протестантов мысль о том, что их «материнская» страна готова убивать собственных граждан, чтобы удержать регион, оказалась невыносимой.

«Если они готовы нас убивать, чтобы мы остались, то зачем нам такое единство?» — цитирует одна из местных газет 65-летнего жителя Восточного Белфаста, потомственного юниониста.

Еще один фактором успеха референдума оказалась экономика.

Парадоксально, но год «неурегулированной независимости» Северная Ирландия пережила экономически лучше, чем сама Великобритания. Отсутствие зависимости от пошатнувшегося после Фолклендской катастрофы фунта стерлингов, налаживание прямых торговых связей с Ирландией, Европой, Южной Америкой и даже США (под давлением ирландской диаспоры), а также жесткий контроль над улицами со стороны ИРА, резко снизивший уровень преступности — всё это привело к неожиданной стабильности, и это в то время как Британия переживает глубокий кризис идентичности и политическую чехарду — шатается вот уже второе правительство после отставки Маргарет Тэтчер.

Дорога истории

Мир меняется на наших глазах. Распад британской имперской модели, начавшийся на окраинах, достиг её сердца. Одна из самых застарелых и кровавых конфликтных точек Европы, казалось, навеки вмороженная в политический ландшафт, внезапно перестала существовать в прежнем виде. Станет ли объединенная Ирландия примером успеха или очагом новой, теперь уже внутренней напряженности? Смогут ли протестанты найти себе место в новом государстве? Как отреагирует на новую политическую реальность окончательно униженная Британия?

Пока на эти вопросы нет ответов. Но сегодня ясно одно: в очередной раз история совершила резкий, неожиданный поворот. И как минимум одна потенциально горячая точка на планете, десятилетиями вспыхивающая насилием, потухла. Цена, которую за это заплатили, была очень высока. Но, как говорят сегодня на улицах Белфаста, «лучше заплатить однажды, чем платить вечно».

Глава 29

Дождь за окном барабанил по крыше дешёвого мотеля на окраине Чикаго, сливая огни ночного города в размытое кислотное пятно неоновых огней. Стивен Гордовски не спал вторые сутки. Перед ним на столе, заваленном пустыми бумажными стаканчиками из-под кофе и смятыми пачками «Мальборо», лежал не просто отчёт. Лежало его профессиональное самоубийство. И, как он всё больше убеждался, возможно, единственный шанс предотвратить нечто неизмеримо более страшное.

Он снова набрал номер. Звонок в дом Марка Делани, его старого друга, коллеги… и, что самое важное, человека, с которым они вместе проваливали операцию в Сальвадоре, вытаскивая друг друга под огнём.

— Марк, это Стив. Извини, что поздно.

— Стив? — в трубке послышался сдавленный, сонный голос. Марк всегда был любителем лечь пораньше. — Что случилось?

— Я в городе. Нам нужно поговорить… нужно встретиться. Завтра. Не в офисе. Где-нибудь… нейтрально. Я даже билеты купил на матч с Денвером…

Пауза. Гордовски услышал, как жена Марка что-то пробормотала на фоне, и шорох одеяла.

— Стив, ты в порядке?

— Марк, это важно. Я не параноик. Я… я наткнулся на что-то огромное. И мне нужен твой взгляд. Твои связи в аналитике. Нужно проверить несколькотранзакций…

Последовала ещё более долгая пауза. Когда друг заговорил, в его голосе сна уже не осталось — была лишь граничащая с холодностью настороженность.

— Стив, слушай. Мы друзья, поэтому я скажу это прямо. Оставь то, чем занимаешься, чего бы ты ни думал, что нашёл. Босс прямо мне об этом сказал. Твоего «колумбийского бизнесмена» уже проверили вдоль и поперёк: у него безупречное досье. Он строит больницы и чертовы дома для бедных, делает бизнес у нас, в Японии, Европе и вообще по миру. Он один из тех, кто инвестирует в картеровский план «свободных экономических зон».

Я лично летал с Летти в отпуск в Картахену — и там, чёрт возьми, все забито! На него нет ни одной зацепки, кроме твоей «интуиции»…

— Это не интуиция! — голос Гордовски сорвался, он чудовищным усилием воли заставил себя разговаривать ровно. — Это гребаная цепочка, гребаный… почерк! Марк, давай я тебе покажу, что нарыл… в личной встрече… Это не совпадения! Это оперативный рисунок, работа одного мозга!

— Мозга наркобарона, который вдруг стал финансовым гением и геополитическим стратегом? — в голосе Марка прозвучало откровенное неверие. — Стив, ты читал его биографию? Деревенский парень, который с нуля выстроил империю. Талантливый предприниматель. Жесткий, да, но таких много. Ты хочешь, чтобы я рискнул карьерой, а агентство — международным скандалом, из-за чего? Из-за того, что у какого-то колумбийца, такая же, мать её, собака, как в операции на другом конце света⁈

Гордовски закрыл глаза. Он представил себе лицо Марка: практичное, умное, циничное. Человека, который верит в факты, досье, официальные заключения. Того, кто давно усвоил главное правило: не высовывайся. Система не любит тех, кто видит монстров там, где начальство видит выгодных партнёров.

— Марк, — голос Гордовски стал хриплым, усталым, лишённым всякой надежды. — Поверь мне как другу. Если я ошибаюсь — мне конец. Но если я прав, а мы ничего не сделаем… конец может быть всем нам. Не в смысле пули в голову. В смысле мира, где такие, как он, дергают за ниточки правительства, взрывают экономики и выращивают целые поколения фанатиков в своих школах. Он не строит картель или банду или даже мафию. Он строит… архетипическое Зло. Рациональное, расчётливое, одетое в костюм от Brioni.

Гордовски всей душой верил в то, что говорил: он был уверен, что за действиями Эскобара стояла совсем не жажда денег, которые, тот, судя по всему, мог разве только не печатать. Это скорее походило на жажду хаоса, хаоса как инструмента. Хаоса, который ослабляет одних, отвлекает других и позволяет незаметно строить свою империю в тени рушащихся колоссов.

Он уничтожил конкурентов в Колумбии, подставив их собственному государству и США. Он ослабил Британию, спонсируя ИРА и, возможно, спровоцировав фолклендскую катастрофу. Он укреплял свои позиции в Боливии, сначала помогая прийти к власти правым, а затем перейдя на сторону левых, и попутно ослабив и тех, и других.

Каждый его шаг, каждая операция «под чужим флагом» вели к одной цели: созданию даже не государства в государстве, а альтернативного центра силы, невидимого и вездесущего, как радиация. И такого же опасного.

На другом конце провода, тем временем, повисла мёртвая тишина. Гордовски слышал лишь собственное прерывистое дыхание.

— Дружище, — наконец сказал Марк, и его голос звучал уже не как голос друга, а как голос представителя Системы. Окончательный, беспощадный. — Я тебе сочувствую, правда. Но ты выгорел и себя не слышишь. У тебя непростой период, личная жизнь в жопе… Я это всё понимаю, поверь. Послушай меня как друга: съезди куда-нибудь. На сраную рыбалку, в горы или на Гавайи. Заведи девушку — или несколько. Завались в бордель и натрахайся до безумия. Напейся, в конце концов. Накурись. Или все сразу — но перестань копать себе яму: начальство уже не просто недовольно. Босс вполне серьёзно считает, что если ты пройдёшь ещё чуть-чуть дальше по этой дороге, то станешь угрозой оперативной безопасности. Если ты вылезешь со своей теорией ещё раз… тебя не отправят в отпуск. Тебя сдадут психиатрам. Или хуже. Оставь это. Это не приказ, а добрый совет — не начальства, а друга.

Последовала ещё одна пауза, но Гордовски уже примерно знал, что услышит.

— … Стив, тебе дали от ворот поворот. Жёстко. И мне Фосетт лично намекнул, что любая помощь тебе будет расценена как соучастие в твоей… ну, в твоей самодеятельности. Мне до пенсии три года, а у меня дочь в колледже.

Гордовски медленно опустил трубку. Он сидел неподвижно, глядя в темноту комнаты. Отказ Марка не стал неожиданностью. Но в нём была последняя, ледяная ясность. Фосетт, отправляя его в отпуск, прекрасно знал, что Стивен не остановится. И позаботился о том, чтобы связи не сработали. Если уж Марк не готов его слушать…

Он подошёл к окну, раздвинул грязные занавески. Дождь усиливался. Город жил своей жизнью, слепой и безразличной. В нём были люди, которые думали, что мир всё ещё вращается вокруг привычных осей: США против СССР, свобода против коммунизма. Они не видели, как под этим шумным карнавалом пробивается новый, чудовищный росток. Гидра с лицом благодетеля, финансируемая наркотиками, вооружённая экстремистами и защищённая легальным бизнесом.

«Он прав, — подумал агент с горькой усмешкой. — Это теория суперзлодея. Потому что мир стал таким местом, где они возможны».

Стивен вернулся к столу. Его взгляд упал на толстую папку с надписью «ANTELOPE. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ». В ней лежали не доказательства. Там лежали намёки. Следы, которые вели в никуда, обрывались на подставных фирмах, мёртвых свидетелях, фальсифицированных документах хунты. Идеальная оперативная работа. Безупречная.

Но он-то видел изнанку. Видел почерк. Слишком сложный, слишком элегантный для грубых рук военных или спецслужб. Это был почерк художника, который использовал геополитику как холст, а человеческие жизни — как краски. И этот художник подписывался одним и тем же штрихом: созданием хаоса с безупречно чистыми руками.

Он больше не мог пойти к своим. Они ослепли. Их ослепили деньги Эскобара, вложенные в американскую экономику? Его помощь Картеру? Или просто бюрократическая инерция, неспособная поверить в столь масштабное зло, исходящее не от Кремля, а из страны третьего мира?

Гордовски вышел на улицу, под дождь и пошёл. Он шёл без цели, ноги несли сами. Мимо него проплывали огни магазинов, офисов, какой-то рекламы. Чикаго — город-символ. Город-иллюзия.

Он думал об Эскобаре. Не о бандите, а о конструкторе, который строил своё государство. Тихо, методично, заливая фундамент наркодолларами, возводя стены из легального бизнеса и народной любви, готовя армию из детей-фанатиков. А что делали они? ЦРУ? ФБР? Играли в войнушку с его конкурентами, по сути, работая на него. Белый дом? Смотрел на Колумбию как на источник дешёвой рабочей силы и плацдарм против коммунизма, не замечая, как растёт новая, чудовищная гибридная угроза.

Гордовски глубоко вдохнул. Воздух обжёг лёгкие.

И тогда мысль, которая маячила на задворках сознания все эти недели, вышла на первый план. Чёткая, отточенная, как бритва.

У него не было выбора. Вернее, выбор был между двумя видами предательства.

Предать присягу, страну, всё, во что он верил всю свою сознательную часть жизни. Или предать саму истину, предать будущее, позволив болезни разрастись до неизлечимой стадии. Предать букву закона деланием — или предать его дух неделанием…

Стивен вышел на пляж и по песку дошел до самого берега, глядя на тёмные воды озера Мичиган. Отражение городских огней колыхалось на поверхности, как разбитая зеркальная мозаика. Таким же разбитым было сейчас всё, что он знал.

Он был агентом ЦРУ. Его работа — защищать интересы Соединённых Штатов. И что, чёрт возьми, было большей угрозой этим интересам, чем стремительно богатеющее наркогосударство, растущее у них под боком, с деньгами, покупающими политиков, и армией фанатиков? Государство, от поставляемой отравы которого умирают десятки тысяч человек — а жизни рушатся у ещё большего количества людей.

И что он должен делать, если его страна отказывалась видеть угрозу? Очень простой ответ, на самом деле: его долг — найти тех, кто увидит. Кто будет мотивирован. Кто будет мстить.

Но иногда, подумал он, глядя на воду, измена системе — это последняя форма верности тому, ради чего система, как предполагалось, должна была существовать. Вере в закон, порядок, безопасность. Он же не побежит к русским. Он пойдёт к тем, кого Эскобар покалечил больше всего. К тем, чья ненависть была свежа и остра.

Он повернулся и быстрым шагом пошёл назад, к отелю. Решение было принято. В нём не было пафоса, только холодная, выжженная решимость.

Остался только один выход. Те, чьё государство было унижено, чьи солдаты погибли, чья финансовая система понесла удар. Те, кто отчаянно искал виноватого и чей гнев мог быть направлен в нужное русло. Те, у кого не было иллюзий и были длинные, цепкие руки по всему миру.

МИ-6.

Это было предательство. Не сомнительное, а абсолютное, кристально чистое преступление. Это было чудовищно. Это была государственная измена в чистейшем виде — несанкционированная передача оперативной информации под грифом «Совершенно секретно» иностранной разведке. Пожизненное, без особых вариантов. Конец всему: карьере, репутации, свободе. Он станет изгоем, предателем в глазах своей страны.

Но что такое верность стране, если её институты слепы к угрозе, которая эту страну может уничтожить изнутри? Что такое долг, если его исполнение ведёт к катастрофе?

Его пальцы сами потянулись к внутреннему карману куртки, где лежала потертая записная книжка. Нехитрый шифр, используемый им для записей, мозг уже просто не замечал, так что номер лондонского телефона он нашёл быстро: «Алан Рид». Контакт, завязавшийся во время совместной операции в Испании, почти пять лет назад.

Рид был из МИ-6: холодный, умный, беспринципный профессионал. Человек, который ненавидел проигрывать. А Британия — Гордовски бросил взгляд на лежавшую у кровати «Нью-Йорк Таймс» — только что проиграла по всем фронтам.

Он подумал о возможных последствиях — не мог не подумать. Он прекрасно понимал, что есть немалый риск того, что МИ-6 не станут его благодарить, а используют информацию и выбросят, как использованную салфетку. Или, что хуже, сдадут обратно ЦРУ в обмен на какую-нибудь услугу, просто как разменную монету.

Но агент также подумал о том, что произойдёт, если ничего не делать. Эскобар выиграет выборы в Колумбии. Его сети школ будут выпускать фанатиков — тысячи каждый год. Его фармацевтическая компания рано или поздно наводнит мир лекарствами, дающими ему легальные миллиарды и невероятное влияние. Его оружейные заводы дадут ему неотслеживаемое оружие. Его взятки дадут ему связи и сделают невидимым… Да он уже почти невидим. И тогда угрозу будет уже не остановить.

Нет. Этого нельзя допустить. Даже ценой собственной души.

Он споро собрал чемодан и поднял трубку телефона, выясняя насчет рейса в английскую столицу. Внутри была только ледяная, мертвенная пустота, сменившая безумную тревогу последних недель. Решение было принято. Он стал на путь, с которого нет возврата.

Он бросил взгляд на дипломат с замком, где была выдержка всего того, на что он потратил сколько, год своей жизни? Хватит ли этого, чтобы британцы поверили?

В Лондон можно было добраться через Францию — имелся утренний рейс в Париж — и Гордовски завалился на кровать. Еще несколько часов можно было отдохнуть.

Он включил телевизор. Шла какая-то комедия. Люди смеялись. Мир продолжал жить в своём неведении. А он, Стивен Гордовски, теперь был по ту сторону зеркала. Одинокий, объявленный вне закона в собственной жизни, он сделал свою ставку. Не на спасение себя, а на то, чтобы бросить вызов дьяволу, которого никто, кроме него, не хотел видеть.

Цэрэушник погасил свет и лёг на кровать, уставившись в потолок. Впереди ждала полная неизвестность, но впервые за многие недели пришло странное, почти болезненное чувство покоя. Выбор был сделан. Дальше — только действие. И расплата.

Гордовски так и не смог заснуть, дождавшись момента, как на востоке, над крышами, начал разгораться багровый рассвет. Почему-то больше похожего на закат.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Nota bene