Без названия
1980: разум и чувства
Как Москва получила Игры
Людмила Павлова-Марински — об оргкомитете Олимпиады и счастливой брежневской Москве
Как работал оргкомитет
Леонид Мирошниченко — о почетных гостях и дегустации напитков с лордом
Как налаживали связи с Западом
Александра Санькова — о дизайнерском счастье и запахе медведя
Как покупали форму для советской сборной
Екатерина Кулиничева — о смысле парадной формы и оттенках бежевого цвета
Как объявляли бойкот
Михаил Прозуменщиков — об обсуждениях Олимпиады в Политбюро и фальшивой газете «Правда»
Как спасали Олимпиаду после бойкота
Михаил Фаворов — о болезнях в Олимпийской деревне и тренировках на случай чумы
Что построили и что снесли в Москве
Анна Броновицкая — о красоте велотрека и последних оттепельных надеждах
О чем писала зарубежная пресса
Всеволод Кукушкин — о первых компьютерах в СССР и кубинском роме
Как власти зачищали Москву
Олег Хлобустов — о борьбе с идеологическими диверсиями и высылке неблагонадежных
Как открывали и закрывали Олимпиаду
Игорь Куперман — о слезе Мишки и хоккейном матче под столом
Наталья Калугина — о трудностях перевода и спортивном братстве
Владимир Сальников — о мировом рекорде и правильном распределении энергии
Как кормили и развлекали гостей
Владимир Гескин — о «Советском спорте», типографских машинах и контактах с иностранцами
Как хоронили Высоцкого
Вениамин Смехов — о жизни Таганки и смерти Высоцкого
Как улетал Мишка
Лев Лещенко — о дружбе со спортсменами и последней песне Олимпиады

Станислав Гридасов,
Марина Крылова,
Юрий Сапрыкин

Свидетели Игр

1980: разум и чувства

Предисловие: Юрий Сапрыкин

От московской Олимпиады в культурной памяти осталось немногое. Футуристические силуэты новых спорткомплексов. Мишка, улетающий в небо на воздушных шарах. Те, кто застал 1980 год, вспомнят еще бесчисленное количество товаров с олимпийской символикой: какая-нибудь кружка или безделушка с Мишкой были буквально в каждой семье. Те, кто оставался во время Игр в Москве, наверняка запомнили диковинную импортную еду в магазинах. Была еще смерть Высоцкого, фатально совпавшая с Олимпиадой по времени, но напрямую с ней не связанная. Остальное постепенно растворилось в потоке ностальгии по советскому, в котором не различить уже, где Мишка, где Чебурашка.

Меж тем Олимпиада-80 — не просто одно из самых масштабных событий в позднем СССР: это финал огромной сложносоставной драмы, которая заняла почти четверть века и оказалась переплетена со многими важными сюжетами большой истории. Соперничество двух сверхдержав, иногда доходившее до откровенной конфронтации, а иногда сменявшееся осторожным партнерством. Советские мегапроекты, с помощью которых страна пыталась «догнать и перегнать» Запад и даже совершить прорыв в космическое будущее. Спорт как инструмент народной дипломатии и показатель международного престижа. Смена мод, фасонов одежды, архитектурных стилей — и вообще стиля жизни.

В Олимпиаде отразилось и это, и многое другое, и ее история до сих пор не рассказана полностью. Как сказала одна из героинь этого проекта, «то, о чем мы говорим, — это конспект двадцати ненаписанных книг».

Одна из них перед вами. Книга «Свидетели Игр» — это 15 больших разговоров с людьми, которые участвовали в Олимпийских играх 1980 года, готовили их, наблюдали за ними, сыграли в них важную роль или сделали их предметом своего изучения. Дочь председателя советского Спорткомитета. Журналист, писавший для «Советского спорта» репортажи с соревнований. Спортсмен, который выиграл три олимпийских золота и побил мировой рекорд. Артист, чей голос звучал на церемонии закрытия, когда в небо улетал олимпийский Мишка. Это разговоры не только об Олимпиаде — из них складывается многоуровневый мозаичный портрет времени, в котором были кроссовки Adidas и война в Афганистане, песни Пахмутовой и смерть Высоцкого; многое из того, что стало знаком той эпохи — и определило следующую. Олимпиада действительно пришлась на точку слома времен, в ней есть отзвук прошлого и предчувствие будущего. 1980-й, помимо прочего, — это год, когда десятилетие «разрядки напряженности» и международного потепления, которое и сделало возможным проведение Олимпиады в социалистической стране, сменяется новыми заморозками — с бойкотами, санкциями, «недружественными выпадами», гонкой вооружений и ядерными угрозами. Иногда история повторяется.

В этой книге, помимо разговоров со свидетелями и участниками Олимпиады, есть исторические справки, которые помогают понять контекст, — но это не исчерпывающая история Игр: для нас был важен именно субъективный взгляд. Наши герои и героини смотрят на Олимпиаду с разных социальных этажей и под разными профессиональными углами. У каждого из них своя неповторимая история, и они говорят о ней на языке своего времени. Их взгляды и слова могут показаться неожиданными, а для кого-то неблизкими, но в этом их ценность: именно так люди тогда видели мир и такими словами об этом говорили. Может быть, самое важное в этих разговорах — сильные чувства, которые испытывают наши герои. Для них Олимпиада и все, что происходило вокруг, — не просто строчка в учебнике истории; это то, что их волновало и радовало, тревожило и вселяло надежду. В этих разговорах слышна эйфория, какая бывает только на большом общем празднике, безумное напряжение, космических масштабов усталость — и ее преодоление. Счастье, когда стоишь на верхней ступеньке пьедестала, — и слезы на глазах, когда улетает Мишка. Надеемся, читая нашу книгу, вы тоже это почувствуете.

Анастасия Цайдер. Универсальный спортивный зал «Дружба». 2013 год

Анастасия Цайдер. Спортивный комплекс «Олимпийский». 2013 год

Анастасия Цайдер. Дворец спорта «Динамо». 2013 год

Как Москва получила Игры

О том, что Москва могла бы стать олимпийской столицей, в СССР впервые задумались в 1956 году. Впереди были выборы города, который должен принять Олимпиаду-64, и Леонид Брежнев, тогда — секретарь ЦК КПСС, одобрил идею подать заявку на проведение Игр от Москвы.

Будущий генсек вообще был неравнодушен к спорту. Но дальше появились первые финансовые расчеты. Предполагаемые убытки от проведения Игр могли достигнуть 36 миллионов рублей. Стало понятно, что у Москвы серьезные проблемы с инфраструктурой — от спортивных сооружений до гостиниц и ресторанов. Кроме того, в эти годы заметно обострилась внешнеполитическая ситуация: после подавления Венгерского восстания, кризиса в Польше и Суэцкой войны дистанция между СССР и странами Запада заметно увеличилась.

В итоге подачу олимпийской заявки сначала отложили на два года, а потом и вовсе решили, что обращаться в МОК пока нецелесообразно. Столицей Олимпиады-64 стал Токио. И только спустя годы по предложению председателя Спорткомитета СССР Сергея Павлова и при поддержке Леонида Брежнева Москва вновь включилась в борьбу за Олимпиаду — теперь уже 1976 года.

До выборов столицы очередных Игр в тот момент оставалось немногим более года. А если учитывать сроки официальной подачи заявки в МОК — и того меньше. Главные конкуренты — Монреаль и Лос-Анджелес — вовсю вели предвыборную кампанию. В западной прессе регулярно появлялись критические материалы в адрес Советского Союза вообще и проводимых в СССР соревнований в частности. Например, во время чемпионата Европы по фигурному катанию, который проходил в Ленинграде в 1970 году, зарубежные журналисты жаловались, что подолгу не могут дозвониться до своих редакций, а во время трансляций постоянно пропадает звук.

В Советском Союзе на критику не реагировали и, в общем, не сомневались в успехе. В первом туре голосования на сессии МОК в Амстердаме Москва действительно вырвалась вперед: 28 голосов против 25 у Монреаля и 17 у Лос-Анджелеса. Но второй тур, в который прошли советская и канадская заявки, все изменил: у Москвы остались те же 28 голосов, Монреаль получил 41, еще один голос не был учтен.

После возвращения из Амстердама представителей советской делегации ждал неприятный разговор в ЦК. А в газетах уже вовсю клеймили «элитарный клуб королей, принцев, шейхов и капиталистов», то есть Международный олимпийский комитет. Со временем появилась даже специальная рубрика в «Советском спорте» — «МОК под огнем критики». Она просуществовала почти полгода.

«Постепенно страсти утихли, и пришло понимание: хорошо, что не дали Олимпиаду. На самом верху осознали, что к 1976 году нам было бы слишком сложно подготовиться. И решили, что нужна еще одна попытка», — вспоминал в интервью тому же «Советскому спорту» почетный президент ОКР Виталий Смирнов, который в те годы только начинал работать в Госкомспорте.

7 сентября 1971 года — за три года до выборов столицы Олимпиады-80 — Политбюро ЦК КПСС одобрило предложение Спорткомитета вновь вступить в борьбу за право проведения Игр. В этот раз Москва подала заявку первой.

Изменилась и тональность общения с Международным олимпийским комитетом. Более того, когда в том же 1971-м один из членов МОК подал в отставку из-за болезни, его место занял Виталий Смирнов. Через два года он уже привез коллег во главе с экс-президентом Эйвери Брендеджем в Ереван на Спартакиаду народов СССР. Делегация осталась под большим впечатлением.

Столицу Игр-80 должны были избрать в Вене в октябре 1974 года. В этот раз сошлись только два кандидата — Лос-Анджелес и Москва. «Американская заявка основывалась на инициативе группы частных лиц, — рассказывал Смирнов. — Работали они хорошо. Подключили крупные частные компании. У них был высокий элемент коммерциализации. За что их в то время критиковали. Например, они продавали места на этапе эстафеты олимпийского огня. Любой мог заплатить 5 тысяч долларов и пронести факел на одном из этапов».

За советской заявкой стояла вся мощь государственной машины СССР. Кроме того, МОК стремился к расширению олимпийского движения. Американцы к тому моменту успели принять Игры уже четыре раза. Олимпиада в Москве могла стать прорывом МОК в социалистический мир.

Кроме того, новым президентом МОК стал ирландский лорд Майкл Моррис Килланин. Своим выдвижением он был во многом обязан Москве и довольно быстро стал «большим другом Советского Союза». А благодаря личным качествам Сергея Павлова в списке друзей оказались и другие заметные представители МОК. Например, президент Национального олимпийского комитета (НОК) Лихтенштейна барон Эдуард фон Фальц-Фейн и президент НОК ФРГ Вилли Дауме.

Осенью 1974 года в Вену из Москвы отправилась делегация из пяти человек, включая двух переводчиц. «Везли для подарков хохлому: ложки, чашки, миски. Нам их завернули в жуткую негнущуюся бумагу коричневого цвета, — вспоминал Смирнов. — В Австрии мы купили красивую бумагу. И всю ночь все вместе комплектовали подарки для членов МОК. Красиво упаковали, завязали ленточками».

Кандидатура Москвы победила с большим отрывом — 39:20. А год спустя, в марте 1975-го, появилось постановление ЦК и правительства о создании оргкомитета «Олимпиада-80».

Людмила Павлова-Марински — об оргкомитете Олимпиады и счастливой брежневской Москве

Журналистка, автор книги «Juri Gagarin — Das Leben», дочь Сергея Павлова, председателя Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР (1968–1983). В 1980 году — сотрудница редакции журнала «Олимпиада-80»

Интервью: Станислав Гридасов, Марина Крылова

— 1974 год. Вы совсем юная девушка, ваша семья близка к спортивному миру, вы сами увлекаетесь спортом. Что вы почувствовали, когда узнали, что Олимпиада едет в Москву?

— Увлекаюсь спортом — это громко сказано. Но да, я занималась плаванием и художественной гимнастикой, спортивную не потянула. Юрий Алексеевич Гагарин, который был для меня просто дядя Юра, вместе с отцом в мои совсем юные годы поставил меня на водные лыжи. И я знала, что отец очень хотел провести Олимпиаду.

В 1968 году после гибели Гагарина отца освободили от должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ, он стал так называемым министром спорта и буквально через месяц улетел в Мехико на Олимпийские игры. Там он познакомился со всеми китами международного олимпийского движения. Одним из них был барон Эдуард Александрович фон Фальц-Фейн, с которым мне удалось побеседовать потом в Германии. Он говорил: «Я очень старался помочь твоему отцу, не только потому, что мою дочь тоже зовут Людмила, но и потому, что мы просто подружились и очень хорошо друг друга поняли, еще тогда, в 1968 году».

Почему он так полюбил моего отца — это целая история. Деду и отцу барона принадлежал заповедник Аскания-Нова, сам Фальц-Фейн не имел права въезжать в Советский Союз, но отец организовал ему приглашение. Барон говорил мне: «То, что твой папа для меня сделал, — это незабываемо. Я увидел домик, где я родился». Так вот, барон утверждал, что именно он и его друзья помогли тогда Советскому Союзу пробиться через все преграды и получить Олимпиаду. Конкуренция была очень высокая, но барон фон Фальц-Фейн использовал все свои контакты, а родители его первой жены были тесно связаны с английским королевским двором, там действительно были огромные связи. О чем это говорит? О том, что Советский Союз умел выстраивать дружественные отношения. В данной ситуации я имею в виду моего отца.

— Чем для вашего отца была эта победа? Как он отреагировал на известие, что Москва получила Олимпиаду?

— Отец всегда ставил себе очень высокие задачи и цели. Он завышал планку. Он не был альпинистом, хотя всегда преклонялся перед людьми, которые шли в горы. И для него Олимпиада была очередной вершиной. Он всегда пытался покорять вершины, будь то в политике или в международном спортивном движении.

— Уже в процессе подготовки Олимпиады в Политбюро якобы возникали сомнения, стоит ли ее проводить. В сборнике архивных документов о московской Олимпиаде опубликовано письмо Брежнева к Черненко с предложением подумать об отмене Игр, с которыми связаны непосильные для Советского Союза расходы. Вы что-нибудь про это слышали? Это обсуждалось в семье?

— Подобные вопросы не обсуждались. Вы же понимаете, что Олимпиада, помимо прочего, — это огромный доход. Это не миллионная, это миллиардная прибыль. И это понимали все, особенно на уровне Брежнева. Хотя старая гвардия, конечно, пыталась все вернуть на сталинские рельсы. Я думаю, Брежнев был человеком более разумным. И он любил спорт. Поэтому ему это было интересно.

— Расскажите, как вы попали в оргкомитет?

— Я училась на факультете журналистики МГУ. Конечно, мне нужны были деньги. Папа меня обожал, но в плане денег меня воспитывали довольно строго, не в пример сегодняшним детям. Поэтому я пошла работать в издательство «Прогресс», к Юрию Владимировичу Торсуеву, который был секретарем ЦК комсомола до того, как возглавить издательство. Я прошла очень хорошую школу в редакции литературоведения и искусствознания. Издательство всегда отправляло меня на переговоры со сложными авторами, поэтому мне удалось познакомиться с китами советской публицистики, например с Константином Симоновым.

Но в какой-то момент я подумала, что для моего возраста это ужасно скучно. Тем временем открылся оргкомитет, при нем создавались журналы «Олимпийская панорама» и «Олимпиада-80», им нужны были молодые энергичные сотрудники. Главным редактором у нас был Василий Арсеньевич Жильцов, бывший главред журнала «Смена». В редакции был Сергей Кружков, известный спортивный журналист, главным художником стал Олег Теслер, и я — вот наш состав, веселый и дружный. Я, конечно, была у них как цыпленок на подхвате, но я училась. И это было действительно очень интересно. Попасть в оргкомитет, не буду отрицать, мне помог отец.

— А как вас там воспринимали? Это же понятная история: вы приходите в оргкомитет, дочь своего отца. И все сразу у вас за спиной начинают перешептываться.

— Коллеги пригласили меня в ресторан — мы работали на улице Горького, рядом с гостиницей «Минск», — налили мне водки и сказали, что они, конечно, не хотели бы видеть здесь никаких номенклатурных детей. Для того времени — это был 1976-й, начало 1977 года — это было довольно демократично. Я просто должна была доказать, что я это я, а папа — это папа. И у меня, по-моему, это неплохо получилось. Мне давали довольно сложные задания. Я делала интервью с президентом Международного олимпийского комитета лордом Майклом Моррисом Килланином. Вообще лорд не давал интервью, но он начинал свою карьеру как журналист и сказал: «Почему бы и нет? Давайте посмотрим на эту девочку». Это была одна из моих маленьких побед, которая, безусловно, была невозможна без помощи отца.

— А в оргкомитете были другие дети номенклатуры?

— Не видела. Не сталкивалась. А кто там мог быть? Дети членов Политбюро, которых я прекрасно знала, имели другие профессии, журналистикой никто не занимался. Если это были экономические вопросы, то, как правило, речь шла про МИД и МГИМО. Хотя моя любимая подруга Олечка Полянская, дочка члена Политбюро Дмитрия Степановича Полянского, была модельером, работала с Зайцевым.

— Как Олимпиада выглядела с точки зрения моды — кажется, это тоже был абсолютный прорыв.

— Да, нам выдали олимпийскую форму. Мне она показалась какой-то… очень не очень. Но журналисты были не обязаны ее носить, ходили в чем хотели. Единственная проблема — я все время носила джинсы, и один из начальников, кто-то из бывших военных, мне сказал: «Чтобы я тебя на работе больше в джинсах не видел!» Я говорю: «Напишите письменный приказ, на стенку повесьте, тогда не буду приходить». Но никакого приказа он не издал, а я продолжала ходить как ходила.

— Чем ему помешали джинсы?

— Тогда это считалось чем-то чуждым. Я говорю, это старая гвардия, которая старалась придерживаться еще сталинских принципов. То, против чего отец боролся в эпоху оттепели — против замшелого, старого, ортодоксального взгляда на то, как все должно быть. Такие люди встречались, но если ты им задорно отвечал, они уже не приставали. Это было уже не их время.

— Главный человек в оргкомитете, Игнатий Новиков, — это же был как раз человек старой школы.

— Да, старой. Но я его там ни разу не видела. Может, у него в другом месте кабинет был. И с отцом они пересекались постольку-поскольку. Не думаю, что папа был от Новикова в восторге. Отец был человеком оттепели, хрущевской эры. У меня лежит бумага, где рукой отца на речи Хрущева красным карандашом написано «перестройка». Он мне рассказывал: «У нас в Краснодаре был хороший комсомолец — Миша Горбачев. Я его в конце 1950-х пригласил в Москву и сказал: „Миша, понимаешь, у нас оттепель, весна, перестройка. Хорошее дело. Надо же как-то все это менять“. И Миша очень честно ответил: „Сергей Павлович, большое спасибо за доверие. Но предпочитаю политическую карьеру, а в провинции ее сделать легче“». Да, он сделал политическую карьеру. Но слово «перестройка» украл. Да и вся эта перестройка… Иначе все надо было делать.

— Вы говорите, Новиков не появлялся в оргкомитете. А кто тогда был за главного?

— Виталий Георгиевич Смирнов. Они с отцом ближайшие друзья, еще с Института физкультуры. Вместе прошли гагаринскую эру, вместе провели четыре недели в Париже в 1968 году, во время студенческой революции, за несколько месяцев до гибели Гагарина.

Сколько я помню себя, столько я помню Виталия Георгиевича. Идея сделать Смирнова членом Международного олимпийского комитета — идея отца, потому что эту должность все его друзья, барон фон Фальц-Фейн и остальные, вообще-то предлагали отцу. Оклад ого-го, положение политически независимое. Но, я думаю, отец прекрасно понимал, что его бы не отпустила система. Когда ты столько знаешь, тебя не отпустят никогда. И я думаю, это было трезвое решение.

Я очень хорошо помню этот день, он тогда пришел домой и сказал: «Слушай, я не так часто с вами советовался. Но есть такая идея — сделать Виталия членом Международного олимпийского комитета». Я говорю: «Папа, конечно! Он умный, симпатичный, хороший человек». Так Виталий Георгиевич и стал членом Международного олимпийского комитета и до сих пор им остается.

— Как семья переживала подготовку Олимпиады? На отца же легла огромная нагрузка. Каково это — жить, практически не видя отца и мужа?

— Нет-нет, «не видя» — такого не было. Он каждый вечер приходил домой. У него был здоровый баланс между работой и жизнью. Он был красивый человек, любил красивых женщин, умел петь, любил жизнь. Его друзья были космонавты и люди искусства. Когда погиб Гагарин, его самым близким другом стал Алексей Архипович Леонов. Александра Николаевна Пахмутова, Николай Николаевич Добронравов, Майечка Кристалинская, Юрий Гуляев. У него не было партийных, номенклатурных друзей. Единственное, что интенсивно обсуждалось дома, — это эмблема Олимпиады-80. Эта эмблема, как бы здание университета, — это была моя идея. Ну, не совсем моя, это было уже кем-то предложено, но я сказала, что эта эмблема ассоциируется с будущим. Она напомнила мне университет на Ленгорах. Все остальное было вообще дребедень. Серпы-молоты, звезды, что-то очень политизированное.

— А какие еще были варианты? Были споры по поводу эмблемы?

— Да, было, и очень много. Папа приносил их домой и с нами советовался. Но не только с нами, он показывал их людям искусства, Эдику Барклаю, мужу Майи Кристалинской, — он был архитектором, очень неплохим рисовальщиком, иногда писал картины. Это было коллективное решение, не только семейное. Но я была за ту эмблему, которая в итоге победила. Она легкая, воздушная, устремленная вверх, очень вдохновляющая. И каждый может в ней прочитать что-то свое: кто-то видит беговые дорожки, я увидела университет.

— Вы наверняка знали, что писали в западной прессе про Олимпиаду. Было ли внутри страны стремление противопоставить что-то западным медиа? И как эту задачу решали?

— У меня, может быть, очень субъективное мнение, но, мне кажется, все было дружелюбно. Отец был очень близок с Вилли Дауме — это был президент Олимпийского комитета ФРГ, с бароном фон Фальц-Фейном, с Педро Рамиресом Васкесом — президентом национального Олимпийского комитета Мексики, богатейшим человеком в стране. Прилетали Хорст Дасслер и Бригитта Бэнклер-Дасслер, дети Ади Дасслера из концерна Adidas. Они все поддерживали отца. Недоброжелательные выпады были только из-за того, что началась война в Афганистане. Но все отцу говорили: «Сергей, мы бы приехали, если бы Брежнев не ввел войска в Афганистан. Мы ничего не можем сделать, наше правительство выбрало такое решение. Но мы все на твоей стороне».

— Когда объявили о бойкоте, это было для отца тяжелым ударом?

— Это было неприятно, но он был подготовлен. Он все-таки прошел очень хорошую школу, видел и политические перевороты, и боевые действия. А отказ от участия… Ну в конце концов, американцы не прилетели, ФРГ не приехала, жалко, но зато была ГДР, одна из сильнейших команд мира, они тоже старались выиграть. И были все остальные. К тому же отец знал, что все люди, которых я уже называла, они его поддерживают. А политически… Что он мог сделать против ввода войск в Афганистан? Отец был человек позитива. Я до сих пор своим детям всегда говорю: «позитив денкен», «думай положительно». Я так воспитана: любую ситуацию можно всегда увидеть с двух сторон. С одной стороны, обидно, а с другой стороны, такой праздник, столько построили, все удалось, все работает, дай бог!

— В каком режиме жили люди, работавшие в оргкомитете?

— В режиме ненормированного рабочего дня. Как говорил наш шеф: «Мне не важно, где вы будете делать номер — на коленке, у себя дома, в ресторане, будете вы трезвые, пьяные, мне все равно. Главное, чтобы 24-го числа каждого месяца номер лежал у меня на столе». Так и работали. Было увлечение, была страсть, было желание сделать все ярче и лучше. Люди были принципиальные, была важна позиция, была важна верность делу. Мы действительно все хотели, чтобы все было сделано очень-очень хорошо. Работали и ночами — боже мой, было столько ситуаций, когда надо было принимать какие-то делегации, что-то задерживалось. Сотрудники оргкомитета получили разрешение пользоваться рестораном ВТО, Всесоюзного театрального общества, а это было рядом, за углом. А поскольку мы проводили на работе дни и ночи, могли работать и в ВТО за столом. Вообще, любили выпить. Такой был творческий подъем, такое легкое настроение… Невозможно даже это описать.

— В сборнике документов про московскую Олимпиаду есть материалы ревизии оргкомитета, которая была проведена в 1978 или 1979 году, где перечислены финансовые нарушения: завышенные зарплаты, оформление не по ставкам, присваивание какой-то сувенирной продукции и так далее. Там есть и вы, и Вячеслав Зайцев, куча знакомых фамилий. Что вы про это помните?

— А что я себе присвоила? Интересно!

— Вы говорили когда-то, что штатное расписание не совпадало с реальным.

— Это да, абсолютно точно. Я была старшим экономистом. Надо мной все друзья смеялись: Карл Маркс был экономистом, а Людочка у нас старший экономист. Понимаете, не было разнарядки на сотрудников редакции. Был главный редактор, главный художник, а дальше как сотрудников называть? Поэтому пускали по этой статье — экономист и так далее. Но по разнарядке я совершенно «не Копенгаген». Мне сказали: «Будешь числиться старшим экономистом», и я ответила: «Ну ладно».

— Как изменился город во время Олимпиады?

— Москва вдруг стала пустой. Это было замечательное ощущение. Я родилась в Москве, но Москву, извините, никогда особо не любила. Питер — другое дело, а Москва — ну так. Мне всегда так казалось, что над Москвой в течение недели, когда люди работают, висит какое-то облако, которое давит на тебя, на мозги, на душу. А когда на субботу-воскресенье люди уезжают на дачу, воздух вдруг становится чистым, и дышится легко. И вдруг Москва вздохнула. Людей стало мало, люди стали веселые, раскрепощенные, и Москва была чистенькая, красивая. Очень праздничное и радостное ощущение от той Москвы. У меня было удостоверение прессы, и я знакомилась с какими-то американцами, все куда-то шли, о чем-то спорить, кого-то в чем-то убеждать, где-то выпивать. Такая была всемирная метрополия. Огромный город, который вдруг стал очень открытым.

— А где все выпивали? Насколько я понимаю, до Олимпиады в Москве не так просто было найти заведение — бар или что-то в этом духе.

— Да ладно, что вы. Все подвальчики, крошечные рюмочные, где курили — можно топор было вешать, — этого было полно! Идешь по улице Горького или по бульвару — одно, второе, третье. Нет, этого было навалом. Конечно, мы были привилегированные, мы ходили только в ВТО и в Дом актера. Там была совершенно раскрепощенная свободная атмосфера, поэтому мы там в основном обитали. Ну, Домжур — сколько можно сидеть в Домжуре? Уже все друг друга знают, все как пауки в банке. Хочется сменить вывеску, поэтому ходили в Дом архитекторов, Дом композиторов, все эти творческие дома. Можно было посидеть в «Пекине», в других гостиничных барах. Это было весело. А во время Олимпиады, конечно, открылось много заведений, даже какие-то бары на стадионах. С удостоверением прессы вообще можно было пройти везде! Правда, нужно было платить, но для представителей прессы была скидка. Возможно, у меня необъективные воспоминания — но это воспоминания молодой студентки, которая… Да я и сейчас в той же эйфории пребываю, в принципе.

— Вы говорили, что знакомились с иностранцами. А с ними куда ходили?

— Например, во Дворце спорта «Лужники» был оборудован бар для прессы, и в этом баре можно было сидеть и дискутировать. У меня был немецкий, в университете я учила параллельно английский и немножечко владела французским, поэтому могла с иностранцами поговорить. Единственное, я хотела попасть в американское посольство, чтобы им еще что-то рассказать, но коллеги сказали: «Этого лучше не делать, а то за тобой придет контора» — так называли КГБ. Все-таки это было совершенно другое время. Были еще отголоски 1960-х, мы еще плавали в этом свободном океане, еще ничего не задушили и не закрыли. Можно было дышать. Конец наступил, когда умер Брежнев. Пока правил Андропов, и до того времени, когда началась перестройка Горбачева, было совсем плохо. Люди боялись куда-то выйти, эти кагэбэшники, которым нечем было заняться, носились по кинотеатрам, переписывали посетителей — не дай бог кто-то из сотрудников, кто должен быть на работе, сидит в кинотеатре. Слава богу, что потом все-таки пришел Горбачев и как-то это затормозилось. Если бы так дальше продолжалось, я себе даже не представляю… Хотя теперь уже представляю.

— А в процессе общения с иностранцами вы видели, как у них меняется представление о стране?

— Тогда к Советскому Союзу априори было очень неплохое отношение. Брежнев летал в США, встречался с голливудскими актерами, был совместный космический полет «Союз» — «Аполлон», Леонов вел из космоса репортажи на английском на всю Америку. И те, кто ехал в Москву, изначально ехали на праздник. Не было никакого негатива. Кто поддержал бойкот, те просто не приехали.

Была эйфория: праздник, улыбки, смех. Мои воспоминания, детские, юношеские — это всегда улыбки, все кругом счастливые и довольные. Ни у кого денег нет, «трешку дашь до зарплаты» — и все жили нормально, на все хватало. Я успела пожить и в коммунальной квартире, видела соседей-алкоголиков, которые отдавали мне со слезами на глазах последние полстакана портвейна, чтобы я выпила за праздник Первомая. Я, конечно, отдавала его обратно, потому что пить это было невозможно, но они хотели, чтобы у всех был праздник. Им нечего было есть, они ловили голубей и жарили их, сосед Колька был повар. Но они были счастливы! Так что я видела все стороны жизни, но это время, 1970-е, я просто обожаю.

— А как была устроена работа журналистов? Новый пресс-центр, который к Олимпиаде открылся, — что там было?

— У всех были пишущие машинки Olivetti. Очень дорогие, с таким круглым шариком. Были, естественно, ксероксы, был телетайп. Посторонние туда попасть не могли, но, если у тебя было удостоверение прессы, тебе все помогали. Мне нужно было сделать репортаж о какой-то выставке — дети рисовали предолимпийскую Москву, — и за мной просто все бегали: «А вот этот рисунок посмотрите, а вот это посмотрите…». Везде была полная доброжелательность, все было в самых ярких красках и тонах. На рисунках были и солнце, и радуга, и голубые, и желтые тона, и никто в этом ничего такого не видел, только свет и радость. Что хочешь, то и делай. Хорошее было время.

— Во время Олимпиады умер Высоцкий. Есть такая легенда, что прямо в пресс-центре в те дни была пресс-конференция с участием Аллы Пугачевой, которая попросила всех почтить минутой молчания память Высоцкого и исполнила его песню. Прямо в олимпийском пресс-центре. Вы что-то об этом знаете?

— Точно не знаю, но почему бы нет. Похороны Высоцкого — это безумно печальное событие. Но сколько людей пришло, все были там! И я, хотя близко не подходила, посчитала, что это неловко и неудобно. Тем более к Таганке было просто не пробиться. И никто никого не останавливал, никто не запрещал туда приходить. А про Пугачеву просто не знаю. Я с ней никогда не сталкивалась. Хотя перед тем, что она сегодня делает, я абсолютно снимаю шляпу.

— Вы были на закрытии Олимпиады? Что вы чувствовали, когда улетал Мишка?

— На закрытие я не попала, потому что я была на открытии, и моя строгая мама решила, что раз так, на закрытие должна пойти моя кузина. Но я видела, как все плакали. Мой папа сказал Пахмутовой: «Алечка, напиши, пожалуйста, песню, чтобы все рыдали». И она написала песню про Мишку. Это был потрясающий финальный аккорд. Вообще Москва была очень красивой, праздничной, светлой, и с погодой везло. Не знаю, разгоняли они облака или нет. Но это был удивительно светлый праздник. По крайней мере, в моих воспоминаниях он таким навсегда и остался.

Как работал оргкомитет

Оргкомитет московской Олимпиады, который начал свою работу в марте 1975 года, — уникальная структура в системе советской власти. По правилам МОК, оргкомитет не мог подчиняться никаким властным органам, даже Госкомспорту СССР. Формально это требование соблюдалось. Но примерно две трети сотрудников, число которых к началу 1980 года достигло полутора тысяч, были так или иначе связаны с различными госструктурами.

При этом правительство СССР предоставило оргкомитету широкие полномочия. Он координировал работу министерств и ведомств, задействованных в подготовке Игр, издавал для них постановления и инструкции, следил за проектированием и строительством олимпийских объектов. У оргкомитета было собственное юридическое лицо, свои основные и оборотные средства, он имел право заключать от своего имени коммерческие сделки, в том числе с иностранными партнерами.

Эти беспрецедентные возможности вызывали у советских чиновников живой и не всегда здоровый интерес. В первые месяцы работы различные спортивные ведомства и организации буквально атаковали оргкомитет. Например, под предлогом Игр предлагалось за 4,5 миллиона рублей реконструировать велотрек добровольного спортивного общества «Трудовые резервы» — при том, что никакого отношения к Олимпиаде этот велотрек не имел. Подобные инициативы жестко сворачивались — это легко отследить по документам, опубликованным в книге Владимира Коваля «Записки олимпийского казначея». В оргкомитете он отвечал за экономическую политику — всего комиссий по разным направлениям в составе оргкомитета было семнадцать.

Иллюзий по поводу того, что на Олимпиаде получится много заработать, никто не питал: к середине 1970-х Олимпийские игры еще не успели стать прибыльной историей. Чуть позже это подтвердит и печальный опыт Монреаля-76. Расходы на проведение Олимпиады там превысили изначальную смету примерно в пять раз, в итоге — 1,2 миллиарда долларов чистых убытков. Организаторы московских Игр были хорошо знакомы с этими расчетами: сотрудников оргкомитета принимали в Канаде и охотно делились с ними опытом.

«Перед нами была задача обеспечить покрытие расходов, необходимых для организации Игр, — вспоминал Коваль. — Это почти удалось. Более того, по тем временам наша Олимпиада стала лидером по эффективности экономической программы».

Держать олимпийский бюджет под контролем удавалось в течение нескольких лет. Но ближе к открытию начали заметно расти расходы на строительство и реконструкцию спортивных сооружений. В документах, датированных 1979-м годом, фигурирует цифра в 1,5 миллиарда рублей, хотя изначально в бюджет на это закладывали только 365 миллионов. Обнаружились серьезные просчеты в проектировании сразу нескольких ключевых объектов. Стало понятно: без дополнительных средств не получится завершить строительство спорткомплекса «Олимпийский», реконструкцию трибун на стадионах «Лужники» и «Динамо», а также ввести в эксплуатацию парусный центр в Таллине.

Восполнять бюджетный дефицит в оргкомитете решили не только за счет прямых дотаций от государства. Проанализировали опыт коллег, изучили материалы по Олимпиадам в Риме (1960), Токио (1964), Мехико (1968) и Мюнхене (1972) — и поняли, что лучше других Игры провели немцы: они компенсировали около 70 % расходов. Самыми эффективными из 15 мюнхенских инициатив оказались розыгрыши лотерей и реализация памятных монет. На их долю пришлось 85 % общих поступлений. Так в СССР появилась моментальная лотерея «Спринт», а оргкомитет получил еще и доступ к прибыли от «Спортлото». Тот же Коваль утверждал, что лотереи обеспечили больше четверти поступлений в бюджет Олимпиады-80. В лотереи играло до 70 % населения страны. Слоган «Выигрываете вы — выигрывает спорт!» оказался очень убедительным.

Почти десятую часть олимпийских доходов советский оргкомитет получил за счет продаж прав на телевизионные трансляции. Переговоры изначально вели сразу с тремя американскими вещательными гигантами — ABC, CBS и NBC. Тот же ABC сразу предложил Москве в полтора раза больше, чем Монреалю — 37,5 миллиона долларов. Но советские переговорщики решили торговаться дальше. В итоге контракт получила телекомпания NBC. По данным издания SmartMoney, он обошелся в 87 миллионов долларов — в 3,5 раза дороже, чем телеправа на Олимпиаду в Монреале!

Отдельного внимания заслуживает Игнатий Новиков — председатель оргкомитета, человек, который почти 20 лет управлял строительной отраслью в должности председателя Госстроя, был заместителем председателя Совета министров СССР и, что не менее важно, — близким другом Брежнева. Это позволяло ему решать многие сложнейшие вопросы одним телефонным звонком.

При этом сам Новиков никогда не проявлял большого интереса к спорту, и его назначение на должность председателя оргкомитета было неожиданным. Как вспоминал его заместитель по оргкомитету Виталий Смирнов, во время первой встречи ему пришлось пересказывать будущему начальнику всю историю олимпийского движения — от античности до барона де Кубертена.

Владимир Коваль писал в книге «Записки олимпийского казначея»: «Пристрастием Новикова были охота и рыбалка. Да, любил еще шахматы. Несмотря на 70-летний возраст, память у него была превосходная, а работоспособность завидная: рабочий день он заканчивал в девять-десять часов вечера. Первую половину дня проводил в Госстрое, а после обеда приезжал в оргкомитет».

Вспоминая Олимпиаду-80, Коваль не раз подчеркивал: высшее руководство в итоге не ошиблось с выбором председателя оргкомитета. Во-первых, подготовка к Играм — это всегда большая стройка, часто проблемная. Другой аргумент в пользу Новикова — его знали и уважали далеко за пределами СССР. Да и сам он со временем проникся идеей провести первые Олимпийские игры в социалистической стране. В этом смысле особенно показательна его поездка на зимнюю Олимпиаду в Лейк-Плэсид: именно там президент Картер объявил о бойкоте со стороны США, а на сессии МОК обсуждали возможный перенос соревнований в другую страну.

Один из помощников Новикова Александр Козловский все время находился рядом и написал потом в автобиографии: «Игнатий Трофимович болел за Игры так, что не уважать этого человека было просто невозможно. Видимо, поэтому у нас никогда не возникало проблем в общении с членами МОК. Перед началом сессии Новиков с восхода до заката два дня подряд вел переговоры в своем номере. Это был непрерывный марафон. Я переводил, записывал, приглашал следующего собеседника — и так по кругу».

Среди собеседников был испанец Хуан Антонио Самаранч, который планировал баллотироваться на пост президента МОК. И в итоге стал им в Москве, летом 1980-го года, на очередной сессии МОК за пару дней до открытия Олимпиады. В доверительной беседе с Козловским несколько лет спустя Самаранч признался: если бы не Новиков, Игры 1980 года могли бы не состояться.

Леонид Мирошниченко — о почетных гостях и дегустации напитков с лордом

В 1980-е — помощник председателя и управляющий делами Спорткомитета РСФСР, в 1990-е — руководитель аппарата президента Олимпийского комитета России, с 1998 по 2005 год — генеральный секретарь ОКР. В 1980 году — сотрудник отдела протокола оргкомитета Олимпийских игр в Москве

Интервью: Марина Крылова

— Вы всю жизнь занимались спортивным менеджментом. Как вы оказались в этой сфере?

— В 1976 году я поступил на работу в оргкомитет Олимпиады-80. До этого я никакого отношения к спорту не имел. Я работал в системе «Интуриста», а потом судьба меня привела в оргкомитет, когда он только начинал свою работу. Так и пошло.

— Почему вы пошли работать именно в оргкомитет Олимпиады?

— Мне показалось интересным, что такое мероприятие проходит в Москве. Это было что-то совершенно новое, неожиданное и неизведанное, не только для меня, но для всех. Там было что-то типа мандатной комиссии, у меня проверили знание языка — и все, пошел работать. С этого момента и до конца Олимпийских игр я работал в отделе протокола, в той его части, которая занималась почетными гостями и членами МОК. А на самих Играх занимался очень простым делом — сопровождал президента МОК лорда Килланина. Мы с ним познакомились, когда он приезжал сюда еще до Игр, а Олимпиаде мы расставались практически только на ночь. Он был оригинальный человек, своеобразный. Любил немножко выпить. Он всегда жил в правительственных особняках на Ленинских горах, и там мы занимались дегустацией. Сидели по полночи, беседовали обо всем. Очень интересный был человек.

— Какие напитки дегустировали?

— Крепкие.

— Какие у него были впечатления от Советского Союза?

— Он всегда очень тепло отзывался обо всех, с кем встречался. Из руководства это был Брежнев, даже на открытии они задержались на некоторое время, угощались по случаю праздника. Он вышел и говорит: «Какой же у вас интересный руководитель!» Хотя Брежнев к тому времени был уже пожилой, c трудом говорил. Тем не менее они нашли общий язык. И к Советскому Союзу он относился очень хорошо. Он всегда поддерживал все наши просьбы. Он знал, что уходит, больше не собирался баллотироваться на пост президента МОК. Мог бы остаться, но это было его личное решение — закончить карьеру в 1980 году. И после него в Москве на сессии МОК президентом был избран Хуан Антонио Самаранч.

— Вы были рядом с Килланином, когда разворачивалась история с бойкотом. Как он ее переживал?

— Он всегда был против бойкота, но, конечно, ничего не мог поделать. В то время МОК еще был не настолько могущественной организацией, какой стал впоследствии. Там был небольшой штат с небольшим бюджетом, было не так много спонсоров, не такие огромные деньги от телевизионных прав. Эта коммерческая деятельность начала развиваться как раз с приходом Самаранча. Они, конечно, достигли в ней колоссальных успехов: за счет спонсорства и продажи телевизионных прав МОК серьезно вырос, приобрел вес в обществе и стал богатой организацией.

— Насколько я понимаю, изначально в оргкомитете Олимпиады-80 было не очень много людей.

— Когда я пришел, было, может, человек 120. Но оргкомитет очень быстро началувеличиваться в размерах. Мы сидели в одном здании, улица Горького, 22, небольшой зеленый особняк рядом с гостиницей «Минск». А потом вырос аппарат, появились разные управления, нам выделили еще одно здание — в Костянском переулке, там потом была «Литературная газета». Кроме штатных сотрудников, у оргкомитета были еще вспомогательные службы, там работали временные сотрудники, их было несколько тысяч.

— Был ли какой-то образец, на который ориентировались, когда создавали оргкомитет?

— Структура оргкомитета давно уже была отработана, она у всех примерно одинаковая. Потом, в 1976 году мы выезжали на Олимпийские игры в Монреаль как группа наблюдателей. Канадцы очень хорошо нас приняли, все нам продемонстрировали, каждый по своей линии получил возможность все посмотреть. Это были не самые показательные Игры, но другой возможности у нас не было.

— Говорят, перед поездкой в Монреаль были сложности: не все участники делегации соответствовали критериям выезда за границу.

— Чтобы выехать в командировку за границу, нужно было проработать не меньше года. А оргкомитет только недавно был организован. Тогда этот вопрос решил председатель оргкомитета Игнатий Трофимович Новиков, он был другом Брежнева, они чуть ли не в одном классе учились. Он позвонил тогда в ЦК партии и в другие организации и сказал, что ручается за своих сотрудников (а нас было порядка сотни человек), все будут вести себя достойно и вернутся, чтобы продолжать работу по подготовке Игр. Так и произошло.

— Какие у вас остались воспоминания о Новикове?

— Мы с ним, конечно, общались, но не очень много. Он, кроме всего прочего, был еще председателем Госстроя, огромной организации, отвечавшей за все строительство в Советском Союзе. Поэтому он был достаточно занятой человек, но постоянно бывал в оргкомитете и принимал делегации. Я несколько раз переводил ему, когда приезжали иностранные гости. Какие остались впечатления? Он был очень серьезный человек. Если допускались какие-то ошибки и промахи, это серьезно наказывалось. Некоторые товарищи полетели с работы. Он считал, что все должно быть завязано на дисциплину, потому что времени мало и всю работу надо сделать вовремя и до конца.

— Где вас застала новость о бойкоте?

— Мы узнали об этом на работе. Я лично в этом не участвовал, но тут же были организованы делегации из руководящих сотрудников, чтобы поехать на переговоры с национальными олимпийскими комитетами самых разных стран, разъяснить им ситуацию, попытаться уговорить.

Конечно, это не очень получилось. С США или ФРГ разговаривать было бесполезно — это было государственное политическое решение, олимпийские комитеты ничего с этим сделать не могли. Но с другими странами мы работали, у нас этим занимался Александр Александрович Козловский, очень опытный международник. Время тогда было другое, было не так много людей, которые знали язык. Тем более люди из руководящего состава были, мягко говоря, не юного возраста, и, конечно, никто из них ни бе ни ме и ни бум-бум. Это тоже осложняло дело. Когда человек говорит сам, он может объяснить свое видение, понимает, о чем ему говорят, а с переводчиком уже не то.

— Как бойкот повлиял на работу службы протокола?

— Работы стало меньше. Ожидалось гораздо большее количество делегаций. Мы работали и со спонсорами, которые к нам приезжали. Приезжал президент «Кока-колы», который никогда нигде не бывает, а у нас он был. До бойкота, конечно. Но все равно они старались помочь, они вообще делали большую ставку на Советский Союз. Тогда была уже пепси-кола, но это не олимпийский напиток, а «Кока-кола» — спонсор Олимпийского движения еще с 1920-х. «Макдональдс» еще тогда собирался открывать у нас рестораны, но не получилось из-за бойкота.

— Как вы развлекали приезжающих?

— На каждого члена МОК у нас было досье. Мы знали его интересы, что ему нравится, что не нравится, куда он любит ходить. Кто-то хотел посетить Большой театр, кто-то цирк. Еще до приезда, в переписке, мы предлагали программу. Чтобы она была согласована заранее и не было никаких неудобств на той и на другой стороне.

— А что любил лорд Килланин?

— Он никуда особо не ходил. По-моему, был один раз в Большом театре, просто чтобы сказать, что он там был. Он весь день вел переговоры, потом мы ехали в особняк, и он отдыхал. Вообще, эти делегации, они не то чтобы неделями здесь сидели, они приезжали буквально на три-четыре дня. И в основном эти несколько дней были заняты сплошными переговорами и встречами. Вечером обязательно давали прием или устраивали ужин в одном из ресторанов.

— Что это были за рестораны?

— В гостинице «Советская», тогда она была очень высокого уровня. «Националь». Принимали очень гостеприимно.

— Были какие-то сложности с организацией? Уже во время Олимпиады.

— Я в этом не участвовал, но знаю, что большие сложности были с церемонией закрытия. Мишка не улетел на репетиции, и были большие волнения, что он может грохнуться и во время официальной церемонии. Но слава богу, ничего такого не произошло. И закрытие было очень хорошо сделано. Открытие — там были сплошные бравурные марши, этим никого не удивишь. А закрытие — очень трогательная и добрая церемония, одна из лучших, что я видел за 40 с лишним лет. И очень хорошая идея с улетающим Мишкой. До сих пор показывают по телевизору — и комок в горле.

Как налаживали связи с Западом

Олимпиада-80 открывала огромные возможности по обе стороны железного занавеса. На Западе готовились осваивать новый рынок, в СССР — подписывать выгодные контракты. Первые переговоры с представителями западного бизнеса прошли в Лозанне в 1975 году во время очередной сессии МОК — к тому моменту как раз начал работу советский оргкомитет. После возвращения из Швейцарии его председатель Игнатий Новиков доложил ЦК КПСС, что в сотрудничестве заинтересованы такие гиганты индустрии, как обувной концерн Adidas и часовая компания Swiss Timing. А сеть отелей Сontinental готова поучаствовать в строительстве современной гостиницы с привлечением кредитов из швейцарских банков на выгодных условиях.

С каждым месяцем список потенциальных партнеров только увеличивался. Так, за право предоставить Москве электронное оборудование бились IBM и Siemens. В итоге IBM получила контракт на оснащение информационно-вычислительного центра автоматизированной системы управления «Олимпиада-80» (в этом здании сейчас находится Олимпийский комитет России). С оборудованием повезло и сотрудникам информагентств: для журналистов закупили итальянские машинки Olivetti, для фотографов Агентства печати «Новости» — новейшие модели фотоаппаратов Nikon.

Одним из официальных поставщиков Игр стал Mercedes-Benz. Контракт заключили в 1978 году. По его условиям немецкий автоконцерн должен был передать в дар оргкомитету 15 автомобилей, а еще 18 поставить во временное пользование. Отчитываясь об этом в ЦК КПСС, Новиков подчеркивал, что речь шла о транспортных средствах спецназначения, которые в СССР просто не выпускали, вроде передвижной телевизионной станции (ПТС) с оборудованием корпорации Bosch Fernseh. Более того, на время Игр концерн соглашался взять на себя обязательства генерального поставщика запасных частей для всех иностранных марок.

За право быть первыми на Олимпиаде жестко бились Coca-Cola и PepsiCo. Вкус пепси к тому моменту был уже неплохо знаком советским гражданам. В середине 1970-х на территории СССР открылось несколько заводов компании. А перед этим глава корпорации PepsiCo Дональд Кендалл договорился с председателем Совета министров СССР Алексеем Косыгиным о бартере: литр водки «Столичная» за литр концентрата газировки. Единственное условие: никакой конкуренции на советском рынке, то есть никакой другой колы. Это требование было несложно выполнить, но ровно до тех пор, пока СССР не получил Олимпиаду. Ведь Coca-Cola — неизменный спонсор МОК с 1928 года.

Изначально Coca-Cola предложила выплатить 10 миллионов долларов в качестве спонсорского взноса, бесплатно поставить 2 миллиона литров напитков (на сумму примерно 1,3 миллиона долларов) для участников, гостей и обслуживающего персонала Игр, а также предоставить все необходимое оборудование (еще 1,5 миллиона долларов). Переговоры шли трудно, но компромисс был найден. Coca-Cola не просто зашла на советский рынок, а получила гарантии, что после Игр задержится в стране еще как минимум на пять лет. Советской стороне должно было достаться все привезенное компанией оборудование — его планировали передать Очаковскому заводу. Кроме того, на протяжении пяти лет американцы обязались поставлять в СССР все компоненты для напитков — концентрат, сахар и даже фильтры для воды.

На эти договоренности принципиально не повлиял даже бойкот. По сути, Coca-Cola выдвинула единственное новое условие: чтобы нигде на Олимпиаде не использовался их логотип. А основной продукт компании во время Игр заменили на фанту. Остальные свои обязательства Coca-Cola выполнила в полном объеме, даже сделала немного больше. В документах оргкомитета присутствует запись: «По линии официальных поставщиков наибольший доход был получен по соглашению с фирмой Coca-Cola, которая поставила бесплатно оборудование и концентрат Оргкомитету для изготовления прохладительных напитков, а также сделала взнос в иностранной валюте. Общий вклад фирмы в подготовку и проведение Игр составил свыше 16 миллионов долларов».

А что же PepsiCo? Оргкомитет договорился и с ее боссами. Напиток можно было купить возле всех объектов, которые не входили в юрисдикцию МОК. Компания оборудовала в Москве 50 фирменных киосков и заплатила за участие в Играх 2,5 миллиона долларов.

Обозначить свое присутствие на Олимпийских играх хотели не только крупные компании. Предложений было так много, что оргкомитет даже установил минимальный размер спонсорского взноса — 100 тысяч долларов. Исключение готовы были сделать для производителей узкоспециализированных спортивных товаров — например, французских гимнастических матов, польских катамаранов и итальянских велотренажеров. При этом в советской печати масштабы олимпийского импорта заметно преуменьшались. На деле же в СССР ввозили все что угодно: от копировальной техники и барного оборудования до жидкого мыла и одноразовой посуды.

Конечно, у Олимпиады была и экспортная составляющая. Нужно было реализовывать олимпийскую продукцию за границей. Собственных представительств за рубежом у оргкомитета не было — приходилось договариваться с иностранными партнерами и передавать им права на реализацию; разумеется, не безвозмездно. Например, за продвижение почтовых марок с олимпийской символикой отвечала компания Paramount International Coin Corporation. Они планировали организовать турне по мировым филателистическим выставкам для суперзвезд советского спорта, героев Мюнхена-72 — легкоатлета Валерия Борзова и гимнастки Людмилы Турищевой. Дополнительный интерес на Западе вызывала почти голливудская история отношений двух спортсменов: через несколько лет после олимпийского триумфа Турищева и Борзов стали мужем и женой.

«В случае полной реализации этой программы доходы советской стороны составят около 17,8 миллиона долларов, в том числе 1,1 миллиона фирма выплатит за право использования эмблемы Олимпиады-80 на конвертах первого дня», — говорится в тематической записке министерства связи СССР, министерства внешней торговли и оргкомитета в ЦК КПСС. Правда, реализовать эту идею не вышло: случился бойкот. Но это уже другая история.

Александра Санькова — о дизайнерском счастье и запахе медведя

Куратор, историк, основательница и директор Московского музея дизайна, автор книг и фильмов о советском дизайне

Интервью: Юрий Сапрыкин

— Что такое Олимпиада для советского дизайнера? Это была повинность, обязаловка, или наоборот, новые возможности?

— Большие общегосударственные, а еще лучше международные праздники — для дизайнера всегда радость, возможность реализации своих идей. Разработать новую продукцию в советское время было очень сложно, но еще сложнее — внедрять изделия в производство. Для этого готовили большой пакет документов, но главное — проходили художественно-технический совет в своем НИИ или в специальном художественно-конструкторском бюро. Другое дело, когда у тебя масштабное событие, фестиваль молодежи и студентов или Олимпиада. К таким мероприятиям протащить новую продукцию было гораздо легче. Множество новых изделий уходило на производство под грифом «сувенир».

Перед приемом большого количества иностранных гостей государство стремилось разнообразить прилавки магазинов, и не только сувенирных. Неважно, за счет чего: сумки и кошельки, рубашки и платья, радиолы и агитплакаты — все шло в ход. В это были вовлечены все сферы декоративно-прикладного искусства и художественного конструирования — то, что мы сейчас называем дизайном. Для дизайн-сообщества это был момент небывалой востребованности, настоящий праздник, связанный с тем, что они могли экспериментировать и реализовывать свои идеи. И конечно, это был дополнительный заработок.

— Вы говорите, в обычное время дизайнеру сложно было запустить вещи в производство. При этом Олимпиада — огромное событие, связанное с государственным престижем, где все предельно централизованно. Интуитивно кажется, что и за дизайнерами контроль должен быть сильнее. А оказывается, появлялась свобода.

— Нет, никаких гаек не закручивали, даже наоборот. Вещи с олимпийской символикой делал кто только мог. На все заводы были распределены государственные заказы, согласно которым нужно было запустить в производство олимпийскую продукцию. Это касалось даже предприятий оборонного комплекса, они тоже должны были выпустить что-то гражданское с символикой Олимпиады. А художники под этот заказ могли приходить и продавать на фабрику свои проекты. Кто мог делать фарфор, делал олимпийские сервизы, кто мог выпускать текстиль, выпускал олимпийские ткани. Самые красивые были у эстонцев, у них проходили соревнования по парусному спорту. Они сделали под это платья и платки с парусниками.

А сколько было стекла! Был завод «Красный Май», у них в экспериментальном цеху делали кружки и бокалы. Интересно, что к спортивному мероприятию выпустили такое огромное количество рюмок и стопок с олимпийской символикой.

И конечно, плакатисты. Сколько они сделали удивительных плакатов! В то время беспрерывно проходили международные конкурсы. Огромный заказ получал Союз художников, а точнее, его мастерская «ПромГрафика» — лучшие наши художники — разрабатывали фирменные стили для всех советских предприятий и компаний.

— Всем запомнились пиктограммы, которые на самом деле были двух типов: про виды спорта, они еще долго потом оставались на стенах в подземном переходе у метро «Проспект Мира». И менее известные — про сервис.

— Над эмблемой и пиктограммами Олимпиады-80 работала большая команда профессионалов: Владимир Кричевский, Валерий Акопов, Василий Дьяконов, Александр Шумилин, Борис Трофимов, Михаил Аникст. Они же доработали эмблему Олимпийских игр. В 1975 году был объявлен конкурс на эмблему, где формально победил студент Владимир Арсентьев. Но на самом деле его довольно сырую идею классно доработали потом настоящие профи.

В столицу должно было приехать невиданное количество иностранцев, а вся городская навигация была на русском языке — соответственно, надо было создать такие графические знаки, чтобы гость из любой точки мира мог без знания языка опознать спортивный объект, кафе или туалет. Всего было разработано 400 сервисных пиктограмм: они появились в аэропортах, на вокзалах, в метро, на стадионах и так далее. После окончания Олимпиады этот проект получил золотую медаль на выставке в Брно.

— А была какая-то дичь?

— Конечно. Был миллион разных мишек. Я думаю, каждый завод в стране выпускал медведей, кто деревянных, кто оловянных, а кто-то стеклянных. Были даже духи во флаконе в форме мишки, стоящего на пне, пенек-пробка был сделан из дерева. Каждый раз, когда мне попадается на глаза этот флакон, думаю: чем же может пахнуть медведь?

Олимпийские символы появляются абсолютно везде: они могут вдруг оказаться на спортивном тренажере, на радиоприемнике, где угодно. К Олимпиаде впервые выпустили отечественное пиво в жестяной банке. В 1975 году специалисты из Внешторга закупили в ФРГ линию по розливу пива, и на период проведения Олимпиады-80 в продажу поступило советское пиво в банках с этой линии. Дизайн упаковки разработал Евгений Сапунов, который долгие годы работал в «Союзпродоформлении». Правда, после Олимпийских игр его перестали выпускать, так как это было нерентабельно, зато всем гостям мы показали, что у нас есть свое пиво в банках.

— Что еще из олимпийской продукции достойно того, чтобы занять место в музее?

— У нас есть эскиз олимпийского платка дизайнера Татьяны Андреевой, есть удивительные по красоте косынки, текстиль, разные галстуки, бокалы, кружки, даже радиоприемник VEF c эмблемой Олимпиады.

На выставке «История российского дизайна», которую наш музей делал в Новой Третьяковке, представлены олимпийский ковер и олимпийский чайный сервиз. Есть тематическое платье с рисунком на тему велоспорта. Вообще к Олимпиаде было выпущено очень много продукции, и вся она была очень разная — по стилю, цветам, материалам. Кто-то из авторов смотрел в сторону народного, традиционного, у кого-то были оттепельные мотивы, у балтийских республик было все очень сдержанно. Делали вещи на любой вкус и цвет, было реальное разнообразие — то, чего нам в СССР так не хватало. И после Олимпиады не хватало тоже.

Как покупали форму для советской сборной

Вопрос о том, как должны выглядеть советские спортсмены, почти всегда решался на самом высоком уровне. Домашние игры тем более не стали исключением. У Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР была четкая позиция: «Качество и внешний вид парадной и повседневной одежды участников Олимпийских игр имеет определенное престижное значение и обычно широко комментируется в западной прессе». Между строк читается: «На экипировке экономить нельзя». И на ней действительно не экономили.

Так вышло, что спортивной одежды и обуви хорошего качества в СССР практически не было. Зато еще во время Олимпиады в Хельсинки в 1952-м (первой для советской сборной) у страны завязались теплые отношения с Ади Дасслером, основателем западногерманской компании Adidas. Первая олимпийская чемпионка в истории советского спорта, легкоатлетка Нина Пономарева рассказывала в интервью «Спорт-Экспрессу», как Дасслер лично снимал мерку с ее ноги: «Дасслер меня подвел — дал тапочки поменьше моих, точно по ноге. А они неудобные, поджимают. Срочно попросила новые, хотя уже решила, что выступлю в своих. Выходит, обманула. Но не будет же назад отбирать?»

Нина Пономарева была не единственной советской спортсменкой, которой оказывал знаки внимания Дасслер и его компания. Так отмечали многих чемпионов — спонтанно, прямо на соревнованиях. Для Adidas это была выгодная история: советские спортсмены, в отличие от своих западных коллег, даже не заикались о том, чтобы получить личное вознаграждение за лояльность к бренду. А советский рынок в компании считали перспективным.

Британский эксперт, один из основателей современного спортивного маркетинга Патрик Нэлли рассказывал: «У Дасслеров был верный помощник Кристиан Джаннетт. Он отвечал за связи с русскими и постоянно летал с подарками в Москву. В компании видели, что на Олимпиадах восточный блок выступает лучше всех, и прекрасно понимали свою выгоду».

К 1975 году Спорткомитет закупал у Adidas форму и спортивную обувь для разных советских сборных на 70 тысяч инвалютных рублей в год (условная денежная единица, использовавшаяся в СССР во внешнеэкономических расчетах. — Прим. ред.). Но компания, конечно, хотела большего: ей нужен был контракт официального поставщика оргкомитета «Олимпиады-80».

Все решалось на Играх в Монреале. За советскую делегацию во главе с Сергеем Павловым взялся сын Ади — Хорст Дасслер, который в то время управлял французским филиалом. Чтобы окончательно расположить к себе советских спортивных чиновников, он разработал отдельную развлекательную программу. Так, например, для Сергея Павлова организовали экскурсию на Ниагарский водопад.

Практически сразу после Игр в Монреале представители французского филиала Adidas и оргкомитета «Олимпиада-80» заключили экипировочный контракт. По его условиям компания должна была поставить для Игр 32 тысячи комплектов — втрое больше, чем своим же партнерам из Канады.

Менеджеры фабрики в Ландерcайме, где отшивали костюмы, шутили: «Один комплект для спортсмена, второй для тренера, а третий — для чекиста, наблюдающего за первыми двумя». Также фирма должна была отчислять советской стороне 5 % от продажи изделий с официальным логотипом Олимпиады-80. За год до начала Игр был подписан еще один контракт — на поставку спортивной формы для сборных по одиннадцати видам спорта. Его стоимость оценивали в 300 тысяч рублей в год.

Достигнутые договоренности оказались под угрозой срыва, когда после ввода советских войск в Афганистан западные страны начали предпринимать против СССР различные санкции. Под давлением правительства ФРГ Хорсту Дасслеру пришлось искать компромисс. Спортивную экипировку он отстоял в полном объеме. А вот форму для обслуживающего персонала и волонтеров пришлось заменить. Вместо белых немецких кроссовок в Москву привезли французские серо-черные и лицензионные синие. А вместо фирменных курток и брюк предложили костюмы плавательного бренда Arena, который тогда тоже принадлежал Хорсту Дасслеру, на общую сумму 2,5 миллиона долларов.

Еще одно направление сотрудничества Спорткомитета и компании Adidas началось до ввода санкций — в 1978 году. Тогда Adidas продал лицензию на производство кроссовок, а также футбольных и легкоатлетических бутс московскому экспериментальному комбинату спортивных изделий «Спорт». Общая стоимость соглашения оценивалась в 2,5 миллиона рублей: 1 миллион — непосредственно за лицензию, остальное потратили на оборудование и сырье, которые советской стороне нужно было закупать в Германии. Объем производства при этом составлял 360 тысяч пар в год.

В книге «Кроссовки: культурная биография спортивной обуви» исследовательница спортивной моды Екатерина Кулиничева пишет, что в Москве планировали производить 21 модель Adidas. Существенная часть обуви, которую делали в СССР, сразу шла на экспорт. До розничной продажи в итоге доходили только отдельные образцы популярной расцветки в синих или голубых тонах. Цена на кроссовки доходила до 200 рублей за пару, деньги по тем временам приличные — больше, чем средняя зарплата инженера или преподавателя.

После Олимпиады кроссовки Adidas разъехались по всему Союзу, а к середине 1980-х лицензионные линии по производству обуви открылись еще в нескольких городах СССР.

Екатерина Кулиничева — о смысле парадной формы и оттенках бежевого цвета

Историк моды, автор книги «Кроссовки. Культурная история спортивной обуви»

Интервью: Юрий Сапрыкин

— Кто придумывал олимпийскую форму для советских сборных?

— Начиная с первых Игр, в которых участвует сборная — Хельсинки, 1952 год, — ее делали советские модельеры и производители, к которым в какой-то момент присоединились зарубежные экипировщики. Это была серьезная задача: комплекты одежды и бюджеты на них утверждали буквально на уровне Политбюро ЦК КПСС. Не очень понятно, что в первую очередь интересовало чиновников уровня Политбюро, бюджет или дизайн — по документам кажется, что скорее бюджет. Встречаются ремарки: давайте утвердим шубу, условно, за 500 рублей, а не за 1000. Но модельеры вспоминают, что в худсоветах, где обсуждались комплекты формы, участвовали представители советского Спорткомитета, так что дизайн, наверное, их тоже интересовал.

— Если говорить о дизайне, как ставилась задача? Поразить весь мир, показать какие-то советские особенности или, наоборот, ничем не выделяться?

— В этом и фишка, что хотели всё сразу. Конечно, хотели поразить мир. Советское партийное и спортивное руководство было абсолютно одержимо фидбэком, впечатлением, которое производят советские делегации. Архивные папки полны вырезок из зарубежной прессы с переводами. Они обсессивно собирали все комплиментарные высказывания, но, что тоже очевидно по архивам, реагировали и на негативные. Иногда сложно понять, это были реальные мнения или скорее проекции самооценки на фоне впечатлений от иностранцев. Я видела отчет о поездке советских фигуристов по Европе, и там есть потрясающие детали: вот, западные фигуристки перед выступлением делают прическу в парикмахерской, а наши нет, и это неправильно, мы не должны выглядеть хуже. Проводилось обсуждение, что делать, иногда принималось решение выделить дополнительный бюджет. Из документа в документ кочует формулировка «ввиду огромного значения, уделяемого зарубежной прессой внешнему виду спортсменов» — так обосновывали, например, необходимость потратить такие-то суммы или выделить парадную экипировку бесплатно (поскольку вначале парадные шубы фактически продавались за часть стоимости).

— Наверное, отчасти это следствие изоляции. Раз уж решили выехать, нужно надеть все лучшее сразу.

— Я думаю, это свойственное нам до сих пор ощущение: надо доказать Европе и Америке, что мы тоже чего-то стоим или можем не хуже других. Тут, конечно, был и личный интерес советских модельеров, потому что они, особенно в послевоенный период, очень сильно ориентировались на западную индустрию моды. Олимпиад это тоже касалось. Если говорить о моде в целом, на мой взгляд, чем дальше, тем больше происходит несовпадение того, что показывают советские модельеры и чего от них ожидают на Западе. Наши пытаются показать, что они тоже могут так, как принято в глобальном мире, а там ждут чего-то другого, невиданного — от людей, которые вроде бы во всем стремятся быть непохожими на капиталистический мир. Тем более, начиная с 1960–1970-х годов на Западе происходит переоткрытие советского авангарда.

Олимпийская культура костюма в принципе очень консервативна, но все равно в ремарках западных комментаторов сквозит удивление: почему советские спортсмены одеты как на буржуазную вечеринку в саду? Еще к вопросу о своеобразии: важной частью советского дизайн-мышления была интеграция наследия всех национальных республик. На протяжении всего советского периода бесконечно появляются коллекции по мотивам народных орнаментов. Но в олимпийских комплектах этого поразительно мало. Мне кажется, здесь побеждало желание не выделяться, то, что по-английски называется blend-in, — встраиваться и смешиваться. Не чтобы нас никто не заметил, а чтобы доказать, что можем быть равноправными участниками олимпийской культуры. Мы знаем правила, мы понимаем, какие сейчас тренды. И одновременно мы хотим сделать все как можно солиднее и серьезнее. В само́м олимпийском движении давно идет борьба между разными подходами к визуальной культуре. Сам основатель олимпийского движения Пьер де Кубертен по части визуальной культуры был очень консервативен, заложенные им традиции сохранялись и позже. Но параллельно развивалась другая линия: надо что-то менять, мир давно уже ушел вперед, никто не будет по два часа смотреть, как вы голубей выпускаете и маршируете под хор с оркестром. Это все борется внутри олимпийского движения. Советские руководители были очень внимательны к таким вещам и всё подмечали.

— Вы говорите, что довольно быстро олимпийской формой стали заниматься иностранные компании. Если это такой вопрос национальной гордости, как его доверили иностранцам? И что это были за иностранцы?

— Ну как? Если нам нужно построить музей современного искусства в Москве, кого мы позовем? Рема Колхаса. Многие наши обычаи родом из советского времени — и это, мне кажется, один из них. Но зарубежной в советском спорте высших достижений была в основном соревновательная экипировка, особенно обувь. Например, парадную олимпийскую униформу всегда разрабатывали советские модельеры, хотя шили ее в каких-то случаях за рубежом, например в Финляндии. Как выглядела легкая промышленность в Советском Союзе, думаю, все себе представляют. Это был вопрос качества, вопрос сроков, наличия материалов, способности быстро произвести большую серию. Тут надо сделать важную оговорку: одеть олимпийскую команду — это не одна задача, а совокупность разных задач. Есть парадная форма, есть то, в чем соревнуются, есть одежда для Олимпийской деревни. Функциональную экипировку, в первую очередь обувь, закупать начали очень рано, в 1960 году уже точно. Я думаю, как только мы начали ездить на Олимпиады, стало понятно: в смысле спортивной экипировки мы уже пропустили одну техническую революцию в 1920–1930-е годы и вот-вот пропустим еще одну, которая началась в 1950–1960-е. Если у вас нет нормальной легкой промышленности и, что еще более важно, вспомогательных индустрий, которые разрабатывают для обувных фабрик новые виды резины, полимеры для подошв или искусственную ткань для верха, то быстро их не завести. Поэтому решение покупать обувь там, где такие индустрии существуют, кажется логичным. При этом нельзя сказать, что в советском спорте всегда исповедовали принцип «мы не будем развивать свое, а купим маленькую партию за рубежом». Наоборот, по документам видно: в 1960-е еще верили, что закупка за рубежом готовых товаров и технологий — временная мера. Но не получилось. И в итоге до конца советского времени так и прожили, с точечными закупками под конкретные нужды. Что касается иностранцев — это большой список. Про Adidas слышали практически все, но советские спортсмены и тренеры, особенно в позднесоветский период, носили и Puma, и ASICS, и даже Nike. Надо понимать, что это был брак по расчету: советским командам нужна была современная обувь и другая экипировка, а для зарубежных компаний сборные СССР, всегда привлекающие внимание, были ходячим рекламным баннером.

— Но одежду, в которой сборная СССР выходила на церемонию открытия, делали сами?

— Начиная с 1960-х дизайн парадных комплектов, как правило, делали советские модельеры из Дома моделей спортивной одежды. Это была специально созданная институция, которая должна была руководить всей спортивной модой в стране. Иногда подключался Общесоюзный дом моделей одежды. Иногда это были совместные проекты нескольких дизайн-институций.

Вообще это очень интересная история. Мы сейчас привыкли, что фэшн-дизайнеры делают что-то для спортивного бренда. Но в мире на регулярной основе это стали практиковать где-то с 1990-х (если оставить за скобками ранние опыты Коко Шанель, Жана Пату и прочих, это немножко другая история). А в СССР гораздо раньше придумали соединить художника-модельера со спортивным производством. Это одна из многих историй о советском изобретении, потенциал которого не удалось реализовать. Так вот, парадные комплекты делали советские модельеры, а отшивали их иногда в СССР, а иногда в Финляндии — большую партию сложного товара проще было изготовить там. Финны отшивали основную партию и присылали сюда ткань, чтобы подогнать костюмы для спортсменов и пошить нестандартные размеры. Как вы понимаете, в олимпийской команде очень разные по параметрам люди, в большинстве своем с нестандартной сеткой; одеть сборную в двести-триста человек в обычном магазине в принципе невозможно.

— То, что парадную форму для церемоний открытия и закрытия в Москве делал Слава Зайцев, на тот момент самый известный советский дизайнер, — это в каком-то смысле закономерно?

— Только он ее, насколько я могу судить, не делал.

— То есть как? Об этом сто тысяч упоминаний по всему интернету.

— Никаких архивных подтверждений этому факту я найти не смогла, несмотря на то что очень старалась. А то, что я нашла, эту историю скорее опровергает. Зайцев — потрясающая и в каком-то смысле трагическая фигура: все знают, кто он такой, все понимают, что он великий, и мало кто представляет себе, что именно он делал. Все помнят его коллекции из павловопосадских платков и другие подобные вещи, и больше ничего. Это очень обидно, потому что творческая биография у него абсолютно потрясающая. Молодой человек из Иваново идет учиться на модельера и выходит в профессию в очень интересный период: конец 1950-х – начало 1960-х, когда, среди прочего, закрывают или стараются закрыть подходы к дизайну сталинского времени, а с другой стороны — частично переоткрывают дизайнерские эксперименты советских 1920-х. Судя по книгам самого Вячеслава Михайловича, к этим экспериментам он, в отличие от многих, остался равнодушен. То, что он делает в 1960-е, вообще не похоже на его будущие коллекции с платками. Что еще более интересно, он сам очень любил позировать как модель, есть огромное количество его фотографий в советских модных журналах. Среди них есть очень смелые проекты: например, в одной из фотосессий Зайцев, которому тогда было хорошо за тридцать, демонстрирует одежду для молодежи, хотя по меркам советского времени молодым он считаться никак не мог. В смысле вкуса к саморепрезентации, селф-промоушену Зайцев был абсолютно уникальной фигурой. Он это любил, умел и не боялся практиковать. В общем, непонятно, почему у нас нет пяти разных книг про модельера Вячеслава Зайцева и его удивительную жизнь и карьеру.

Так вот, Олимпиада-80. Во-первых, я не нашла никаких архивных подтверждений того, что форму делал он, и много архивных подтверждений того, что делал ее не он. Я думаю, парадную форму для церемоний делал все-таки Дом моделей спортивной одежды, это опубликовано в их журналах, об этом говорится в интервью их главного художественного руководителя Надежды Большуновой, которое появилось примерно одновременно с Олимпиадой, есть разные материалы в прессе о том, как они эту форму разрабатывали. И если говорить о 1980-х, нет никаких упоминаний Зайцева применительно к этой работе. При этом существуют архивные источники и современные Олимпиаде интервью самого Зайцева о том, как он разрабатывал другое.

— Но что?

— Вячеслав Зайцев был одним из художников, которые отвечали за костюмы для церемоний открытия и закрытия Олимпиады. Огромный, колоссальный проект, который требовал, думаю, десятков эскизов, если не сотен. Там было две театрализованных секции, они назывались «артистические интерлюдии»: одна про историю Олимпиад, древнегреческая часть, с колесницами и людьми в хитонах. И другая, под названием «Сюита дружбы народов», с гимнастами и пирамидами из людей. Участниками этих интерлюдий были студенты и спортсмены. Вот их, насколько я понимаю, и одевали Зайцев, его жена Мария Зайцева и еще два художника, которые указаны в программках церемоний: С. Логофет и Н. Архипова. Есть любопытный документ бухгалтерской проверки из архивов оргкомитета, в котором обсуждается, не многовато ли платят Зайцеву и его коллегам за эскизы. Плюс, насколько мы можем судить, он придумал роскошное красное платье для девушек, которые на церемонии открытия несли таблички с названиями стран. Я считаю, это абсолютный шедевр: оно очень в духе 1980-х, абсолютно соответствует теме мероприятия, напоминает одновременно царевну из сказки и рабочую или колхозницу из советского искусства 1920–1930-х, что особенно заметно в движении. В визуальном плане это идеально для Олимпиады в позднем СССР. Мне кажется, оно должно быть во всех музеях Российской Федерации, вдруг у кого-то сохранился оригинал. Есть эскиз этого платья, который подписан Зайцевым, очень красивый и очень в его стиле. К сожалению, я не знаю, где его оригинал, он ходит по интернету в отсканированном виде.

— Как возникла история, что Зайцев делал парадную форму для советской сборной?

— Ну вот, положа руку на сердце, какого советского дизайнера мы знаем? Поэт — Пушкин, конструктор — Королев, модельер — Зайцев, люди не знают другого имени, хотя сейчас ситуация потихоньку меняется. Мне кажется, отчасти он сам всех немного запутал. В его мемуарах «Мой дом» про Олимпиаду два предложения, и они звучат примерно так: «А еще я делал костюмы для Олимпиады-80, но не те, в которых выступали, а те, в которых шли по стадиону». Можно понять это по-разному. Я не думаю, что для него самого это был важный сюжет в биографии, судя по тому, что он никогда про него не вспоминал. На фаната спорта Зайцев тоже не похож. Я думаю, это была работа за деньги, в чем нет ничего плохого. Организаторы хотели получить идеальный результат, поэтому старались платить получше, не по советским расценкам (отсюда и дошедший до нас документ). Опять же, если почитать главу из мемуаров, видно, что в жизни Зайцева в этот момент происходит очень много драматичных событий. Он уходит из Общесоюзного дома моделей и еще не успевает перейти в московский Дом быта, который потом стал домом моды его имени. И это еще один аргумент против того, что форму делал Зайцев: сделать олимпийскую форму — сложная практическая и логистическая задача, я не думаю, что в советской системе это доверили бы человеку, который находится вне какой-либо структуры и институции.

— Что можно сказать о парадной форме для советской сборной, которую делал не Зайцев? На мой дилетантский взгляд, она выглядит строгой и корректной, но совершенно невыдающейся.

— Московская Олимпиада в каком-то смысле — переломный момент в олимпийской истории. Это последняя Олимпиада, где люди на церемонии открытия маршируют в шеренгах. До этого был строгий регламент: спортсмены идут, в какой-то момент поворачивают голову, чтобы поприветствовать главу государства, опускают знамя в знак почтения. Бездна олимпийских историй связана с людьми и делегациями, которые отказывались это делать. Например, американцы в Англии сказали, что не будут кланяться королю, они завязали с этим пару столетий назад. Был большой скандал.

Сейчас на открытии Олимпиады во время парада все прыгают, делают селфи, скачут друг на друге, машут шарфами. А на московской Олимпиаде все идут строем и в основном одеты в строгие костюмы. Так что неудивительно, что для советской делегации выбрали более консервативный вариант формы. Такой в целом была наша стратегия на Олимпиадах. Там, где мы можем сравнить эскиз, опытный образец и финальный вариант, финальный — всегда самый консервативный и серьезный. В случае с Олимпиадой-80 в опытном образце у женского комплекта на шее предусмотрен модный бант, но в финальном варианте появляется платок, повязанный скорее как галстук, и это меняет подсознательное ощущение от этого костюма. Иногда важны именно такие маленькие детали: например, в Мехико в 1968 году у советской сборной заменили мужскую водолазку на рубашку с галстуком, и всё, очень точно схваченный дух времени, который был в проекте модельера Тамары Колесниковой, в значительной степени улетучился.

В целом более консервативный выбор меня не удивляет. Во-первых, советская теория моды — это очень определенное понимание, что в костюме хорошо, правильно, солидно, серьезно, как должны выглядеть официальные представители государства. Значительная часть этого до сих пор с нами. Были, очевидно, и другие причины. Я разговаривала с дизайнерами, которые в разные годы участвовали в разработке олимпийской униформы, и они говорят, что сами спортсмены тоже, как правило, не приветствовали смелые дизайн-решения. По-видимому, в условиях дефицита люди потом продолжали использовать эту одежду, ходили в ней на разные мероприятия. Понятно, что бежевый стандартно-элегантный костюм без вызова в советских реалиях был более универсален, чем что-то более авангардное или цветное. При этом в Монреале у женской части советской сборной были оранжевые комплекты с зелеными блузами, но это скорее исключение. Возможно еще, московская форма кажется нам скучной и консервативной, потому что мы хорошо представляем, что было потом, в 1980–1990-е. Это, безусловно, не парадные наряды сборной Литвы от Иссея Мияке. Но для своего времени форма советской сборной — это вполне модный вариант, хотя на шкале «авангард — консерватизм» он будет чуть ближе к последнему. Что касается бежевого цвета, он тогда был синонимом благообразности, консервативной элегантности. Я думаю, мы не вполне можем оценить сейчас этот цвет. Это не просто беж, дизайнеры описывали его как золотисто-бежевый или золотисто-белый, и это важно: золото — цвет победы. Но у нас нет музея, где можно посмотреть на этот костюм. А тогдашние фото, полиграфия и качество видеозаписи не дают оценить сложные цвета.

— А были ли альтернативы? Варианты парадной формы, которые не были приняты?

— Был еще один вариант формы — я не до конца понимаю, для чего она была предназначена, но, мне кажется, это мог быть второй вариант парадной. Красно-белые комплекты, у девушек юбка до колен А-образного силуэта, у обоих полов вместо пиджаков спортивные куртки-бомберы а-ля американский колледж. Красные куртки, светлые брюки. Были отшиты образцы и проведена фотосессия в Лужниках, но по какой-то причине на самой Олимпиаде этот комплект не использовали.

Конечно, если бы для сборной СССР выбрали красный вариант со спортивными куртками, сегодня этот выбор казался бы нам более модным и смелым. Во многом он был бы в духе самых передовых трендов олимпийского дизайна. В 1984 году на открытии Олимпиады в Лос-Анджелесе американская команда будет идти в двухцветных спортивных костюмах Levi’s, кофта на молнии и спортивные штаны. То есть в начале 1980-х уже произошла перемена понимания, как люди должны быть одеты на олимпийской церемонии. И выбор между красно-белым и бежевым комплектами советской сборной в 1980-м тоже зафиксировал этот момент смены трендов. Что-то такое было в воздухе, но выбрать более неформальный вариант тогда не решились.

— А какие были в 1980-м спортивные костюмы? Не форма, в которой соревнуются, и не парадная одежда, в которой идут на открытии, а олимпийка, в которой приходят на соревнования или участвуют в награждениях?

— Тут тоже интересная история. Казалось бы, советская сборная. Первая ассоциация — красный цвет. И действительно, красный у нас часто использовали в соревновательной форме, в которой бегают, прыгают или гребут. Но красные спортивные костюмы, в смысле олимпийка и штаны — это встречалось очень редко. Олимпиада в Москве — редкий пример. На церемониях награждения многие советские спортсмены выходят в костюмах красного цвета с белой отделкой. Их тоже делал Дом моделейспортивной одежды. Непростое решение, есть свидетельства, что перед Олимпиадой-80 по этому вопросу были серьезные дебаты. Исторически такой тип костюмов у советской сборной был синим с белой отделкой. Мы все знаем этот дизайн, он сейчас часто воспроизводится в разных ностальгических коллекциях. И, видимо, спортсмены были против новой формы из суеверных соображений. Если исторически мы хорошо выступали в синих костюмах, не надо делать красные.

— Известно, что перед Олимпиадой-80 Советский Союз заключил огромный контракт с компанией Adidas. Они привезли на Олимпиаду много одежды, несмотря на бойкот и санкции, и открыли в СССР свои производственные линии. Слово Adidas на много лет вперед стало синонимом хорошей спортивной одежды и обуви. Но интересен такой момент. Недавно вышел фильм «Air» с Мэттом Деймоном о том, как разные производители кроссовок пытаются заключать контракты со звездами и клубами NBA. Там за любого подающего надежды нападающего идет настоящая война, бренды просто рвут друг друга на части. Была ли какая-то конкуренция за контракты на московскую олимпиаду? Или Adidas просто пришел, увидел и забрал весь рынок себе? Кому это сотрудничество больше было нужно — немецкой компании или советской спортивной системе?

— Я думаю, что западные компании — японские тоже сюда относим — очень хотели получить советских спортсменов себе в клиенты. Правда, в это время компании скорее тратили средства на то, чтобы одеть олимпийские сборные, чем зарабатывали на этом. Например, в 1956 году, чтобы одеть американскую сборную, собирались производители по всей стране, дарили командам экипировку, это был большой пиар-проект, все этим очень гордились. И, конечно, любому ежу на земном шаре было понятно, что советская сборная — одна из тех, на которые больше всего смотрят. Что бы ни происходило, где бы Олимпиада ни была, всегда будут смотреть, как одеты советские спортсмены, и об этом будет писать пресса по всему миру.

Вообще для капиталистического мира советские делегации поначалу были большой экзотикой. Если мы почитаем американские газеты 1950–1960-х, там иногда описывали советских спортсменов так, будто инопланетяне прилетели. На Олимпиаде в Скво-Вэлли американские журналисты натурально удивлялись, что у советских спортсменов-мужчин мало бород, и сообщали об этой подробности своим читателям. Это очень странно читать: а чего вы ожидали? Что выйдут бородатые мужики в спецовках или в кожанках? При этом появляются советские спортивные звезды: Валерий Брумель, потом гимнастки, их снимают для обложек ведущих журналов, Sports Illustrated и других. Всем понятно: если ты оденешь таких спортсменов, это очень большой пиар. Поэтому все окучивали советскую делегацию, тем более было понятно, что советским спортсменам не надо предлагать деньги, они все равно их взять не могут. В книжке Барбары Смит «„Адидас“ против „Пумы“» есть история, как представители Adidas перед Олимпиадой в Монреале возили советских спортивных чиновников на Ниагарский водопад, чтобы склонить их на свою сторону. И, конечно, под поверхностью переговоров о поставке кроссовок для сборной всегда есть мотив выхода на советский рынок, все на это очень надеялись. При этом никто не понимал тогда, что такое советский рынок, какая там покупательная способность, сколько кроссовок Adidas или Converse могут позволить себе люди. По-видимому, советские представители эти вопросы аккуратно обходили. Они ничего не обещали, а делали намеки: мол, это может быть началом прекрасной дружбы. Мне попадалась, например, заметка в американской прессе о том, что советские представители разговаривали с фирмой Converse о поставках баскетбольной обуви. И там прямо прописано, что сначала Converse отказались, потому что это был очень сложный заказ, а потом получили намек на возможность будущего выгодного сотрудничества, и вроде как согласились. Плюс конкретно Adidas с определенного момента интересовался возможностью производства в Советском Союзе. Puma и Adidas перед тем, как пойти в Азию, пытались переносить производство в Южную и Восточную Европу. У Puma, например, было производство в Югославии, и сейчас югославские Puma очень ценятся среди коллекционеров. А у Adidas в СССР появилось практически совместное предприятие, и они не просто продали лицензию — они вынуждены были поставлять сюда материалы и компоненты кроссовок, в частности подошвы. И, если я правильно помню, они должны были выкупать определенный процент продукции у московской фабрики. Еще один большой миф, что это сотрудничество началось только с Олимпиады-80. На самом деле это случилось на несколько десятилетий раньше. И началось именно с обуви — майки и трусы мы сами могли пошить. Мне удалось установить по архивам, что первую удочку относительно совместного производства Adidas закинул во второй половине 1960-х, за много лет до Олимпиады-80. Но тогда советские представители, видимо, увели разговор в другую сторону. Середина 1960-х — еще время большого оптимизма, в том числе в советском дизайне и модной индустрии. Казалось, всего, что нам мешало в сталинское время, больше нет, сейчас мы сами все построим, догоним и перегоним. Но сами не смогли, и это закончилось созданием совместных производств с Adidas и еще несколькими зарубежными брендами. Но закупали обувь не только у Adidas — закупали у Onitsuka Tiger, которые потом стали ASICS, закупали у Mizuno. Собственно, униформу для эстафеты олимпийского огня на Олимпиаде-80 поставляли Mizuno. Кроссовки с буквой «М», которую люди без большого багажа исторических знаний, но с большой любовью к советским мифам расшифровывают как «Москва», — на самом деле Mizuno. И это ни от кого не скрывалось, об этом пишут в официальном журнале Олимпиады-80, все очень гордились этими партнерствами.

— Есть ощущение, что где-то вокруг Олимпиады происходит перелом в массовых вкусах. Спортивные костюмы начинают носить как повседневные, кроссовки становятся престижной обувью, появляется слово «олимпийка», появляются ветровки, происходит резкий сдвиг в сторону спортивного стиля. Это было как-то связано с Олимпиадой?

— Я думаю, Олимпиада не создала новые тренды, а скорее подстегнула и подогрела то, что вызревало до нее. Советские лингвисты зафиксировали, что слова «олимпийка» и «кроссовки» появились уже в 1970-е. То же касается многих веяний в моде. Перелом произошел бы и так, но Олимпиада ускорила его. Помимо всего прочего, на Олимпиаде было задействовано огромное количество персонала, все эти люди получили экипировку, произведенную в основном брендом Arena, дочерней компанией Adidas. Этот комплект состоял из многих предметов, и они расползлись по огромному количеству частных гардеробов. Была смешная история — по поводу того, как мы себя видим и как нас видят со стороны. Сделали очень красивый комплект для переводчиц, ими были, как правило, студентки лингвистических вузов. Юбка и блуза с белым воротничком и красная косынка. Очевидно, представителям Arena-Adidas и другим иностранцам это казалось очень удачной идеей. Россия, косынка, что может быть логичнее. Когда этот комплект презентовали, видно было, что косынка на девушке повязана, как на девочке с шоколадки «Аленка». Но, насколько я могу судить, никто никогда эту косынку так не носил. Я имела счастье интервьюировать нескольких женщин, которые получили этот комплект, будучи студентками, — естественно, им это казалось максимально неудачной идеей. Одна из них ходила без косынки, вторая после Олимпиады использовала ее как топ. Появилось огромное количество вещей с олимпийской символикой, некоторые из них делались в спортивном стиле. И эти вещи тоже жили годами в советских семьях. По советской традиции, все должны были отрабатывать олимпийскую тему, поэтому советские модельеры, в частности из Общесоюзного дома моделей, производили коллекции, которые не были предназначены ни для делегаций, ни для обслуживающего персонала, но просто посвящены спорту или Олимпиаде. Они далеко не всегда шли в массовое производство, но их фотографии и выкройки публиковались в «Журнале мод».

У Ролана Барта есть идея, что, когда мы говорим про моду с большой буквы М, не столь важно, какие вещи вы можете найти в магазинах — не менее важно, какие образы владеют вашим воображением. Распространение моды — это распространение смыслов. И когда у вас со всех сторон идут публикации коллекций в спортивном стиле, рисунки для вязания с олимпийской символикой, принтованные ткани с пиктограммами, олимпийским мишкой, спортивными сценами — и еще вы видите в СМИ огромное количество спортсменов, которые, естественно, одеты в спортивную одежду, — это меняет ваше представление о том, что соответствует духу момента, что отражает современность.

Как объявляли бойкот

В конце декабря 1979-го, когда в СССР вовсю готовились встречать новый, олимпийский, год, ТАСС выпустил скупое официальное заявление о вводе «ограниченного контингента советских войск» в Афганистан. В заявлении указывалось: сделать это пришлось по просьбе афганского правительства. За год до этого власть в стране захватили социалисты из Народно-демократической партии, исламская оппозиция сопротивлялась резким переменам, к тому же начался раскол среди победителей: нового лидера страны Нура Мохаммада Тараки сместил с должности, а затем убил его заместитель Хафизулла Амин. Началась кампания террора против исламистов и бывших сторонников Тараки. Как следствие, в стране разгорелась гражданская война.

В Москве эти события вызвали крайне резкую реакцию. На фоне исламской революции в Иране, обострения отношений с Китаем и решения США разместить ракеты средней дальности в Европе Афганистан выглядел еще одним очагом нестабильности — и располагался он прямо у южных советских границ. К тому же Советский Союз успел связать себя союзническими обязательствами с новой афганской властью, которая, в свою очередь, в течение 1979 года несколько раз запрашивала советскую военную помощь. В результате 25 декабря 1979 года советские войска вошли на территорию Афганистана, а через два дня отряды советского спецназа взяли штурмом дворец Амина и уничтожили афганского лидера.

Действия Кремля взволновали мировое сообщество. Генеральная Ассамблея ООН большинством голосов (104 против 18) осудила их, а президент США Джимми Картер сначала отозвал из Москвы своего посла, а затем ввел против Советского Союза санкции — запрет на экспорт ряда товаров и высокотехнологичного оборудования. Ограничения не могли не коснуться и Олимпиады. Прямо во время зимних Игр, которые проходили в начале 1980 года в американском Лейк-Плэсиде, американский президент выдвинул ультиматум: либо советские войска полностью покидают Афганистан к 20 февраля, либо США и союзники объявляют Олимпиаде бойкот. Параллельно американские представители пытались убедить МОК в том, что Олимпиаду было бы правильно перенести из Советского Союза в другую страну.

Официальную позицию Вашингтона озвучил на сессии МОК государственный секретарь Сайрус Вэнс: «Это будет нарушением фундаментальных олимпийских принципов, если Игры пройдут в стране, которая ведет агрессивную войну и отказывается остановиться, даже несмотря на позицию мирового сообщества. Мы не должны прикрывать олимпийским флагом действия этой нации».

Глава МОК лорд Майкл Моррис Килланин не согласился с этим заявлением: «Мы живем в мире, где существуют тоталитарные режимы как левого, так и правого толка. Есть ли хоть одна страна, которая вправе утверждать, что она в полной мере уважает права человека и не допускает дискриминации? Я заклинаю всех, у кого иная точка зрения и иные чувства, не использовать Олимпийские игры для того, чтобы разъединять мир. Игры не должны использоваться для демонстрации предрассудков».

Следующие пять месяцев Килланин потратил на то, чтобы найти выход из кризиса. Он не раз встречался и с Брежневым, и с Картером, и твердо стоял на своем: Олимпиада должна пройти в Москве. Через несколько лет он напишет в мемуарах: «Если бы бойкот удался, это означало бы конец олимпийского движения».

21 марта 1980 года президент Джимми Картер встретился в Белом доме с американскими спортсменами и обратился к ним с речью, вновь обосновывая необходимость бойкота. В качестве решающего аргумента он использовал параллели между будущими московскими Играми и Олимпиадой-36, которую принимала нацистская Германия. «Неделю назад я встречался с премьер-министром Баварии Францем Йозефом Штраусом. Он сказал, что если бы тогда, в 1936-м, Олимпиаду отменили, ход истории мог бы быть другим. Очевидно, что сегодня мы находимся в аналогичной точке, с поправкой на то, что живем в ядерный век».

Но, чтобы объявить бойкот, одного намерения президента было мало — за это решение должен был проголосовать Национальный олимпийский комитет США. Президент НОК Роберт Кейн и его исполнительный директор Дон Миллер были против вмешательства политиков в спортивные дела. Но руководители НОК подверглись сильнейшему давлению: Белый дом пригрозил лишить организацию официального статуса, а компании – спонсоры комитета завели разговор о разрыве контрактов. В итоге, после длительных дискуссий, 12 апреля 1980 года НОК большинством голосов поддержал решение о бойкоте.

Без Игр в Москве остались 466 американских спортсменов, по меньшей мере 200 из них потеряли последний шанс выступить на Олимпиаде. Показательна в этом смысле история 20-летнего пловца Крэйга Бердсли. На соревнованиях в США, которые проходили вскоре после Олимпиады, он установил мировой рекорд на дистанции 200 метров, но в последующие годы так и не смог выиграть ни одного крупного соревнования.

Американские спортсмены лишились возможных медалей (а олимпийские соревнования — главной интриги) в нескольких самых зрелищных видах спорта. Американцы были традиционно сильны в легкой атлетике, плавании и, конечно, в баскетболе, где их превосходство было подавляющим. На счету американской сборной к тому моменту числилось всего одно поражение в финале Игр — в легендарном матче против сборной СССР на Олимпиаде-72 в Мюнхене.

Нельсон Ледски, который руководил штабом группы бойкота московской Олимпиады, вспоминал, что спортсмены буквально закидывали его возмущенными письмами. Активнее других противостоять системе пыталась гребчиха Анита Дефранц, бронзовый призер Игр-1976. Она собрала группу из двадцати пяти атлетов, которые в итоге дошли до суда. Поводом послужил не только запрет на участие в московских Играх, но и угрозы со стороны президента Картера лишить гражданства всех, кто попробует выступить на Олимпиаде даже в нейтральном статусе. Дефранц с коллегами подали иск к Национальному олимпийскому комитету с требованием отменить бойкот. Основанием для иска стал Закон о любительском спорте 1978 года, запрещающий отказывать спортсменам в праве на участие в Олимпиаде по каким-либо причинам, кроме спортивных. Суд отклонил этот иск, мотивировав это тем, что НОК — независимая организация, которая вправе принимать самостоятельные решения в границах собственной компетенции, а участие в Олимпиаде не относится к числу неотъемлемых конституционных прав. Свое заключение судья Джон Пратт завершил эмоциональным пассажем: «Мы понимаем глубокое разочарование, которое испытывают тысячи американских спортсменов. При этом мы также понимаем, что гражданская ответственность ложится на одни плечи более тяжелым грузом, чем на другие. Одних призывают на военную службу. Другие не служат в армии. Одни возвращаются с войны невредимыми. Другие не вернутся никогда. Таковы простые и суровые обстоятельства жизни, и они непреложны».

Были среди американских спортсменов и активные сторонники бойкота — например, легендарный боксер Мохаммед Али. По просьбе президента США он отправился с визитом в пять африканских стран, чтобы отговорить их лидеров от участия в Олимпиаде. Турне не принесло заметных результатов: страны, которые посетил Али, не изменили свою позицию относительно Игр. Впрочем, его визит запустил в местной прессе бурную дискуссию о роли Африки в холодной войне и правомерности американского вмешательства в дела континента — и это вряд ли был тот результат, на который рассчитывали организаторы.

Бойкот в той или иной форме поддержали 65 стран. Помимо США, от визита в Москву в полном составе отказались такие крупные делегации, как Канада, Китай, ФРГ и Япония. Сложнее было с Великобританией. Премьер-министр Маргарет Тэтчер призвала к бойкоту Олимпиады еще в декабре 1979-го, сразу после ввода советских войск в Афганистан. В официальных письмах, которые были рассекречены в 2010 году, она настаивала на том, чтобы британский НОК поддержал это решение, и более того — призвал к переносу Игр в другую страну, «где политика не будет играть в организации соревнований определяющей роли» («Это куда, на Луну?» — ответил на это член британского парламента от лейбористов Эрик Хеффер). Председатель британского НОК Денис Фоллоус отправил предельно корректный ответ: мол, комитет не поддерживает решение о переносе Игр, а решение о бойкоте должно быть принято руководителями национальных спортивных федераций. Фоллоус не изменил свою позицию даже после продолжающихся (и все более эмоциональных) личных обращений Тэтчер, встречи с советником президента Картера Ллойдом Катлером и голосования в британском парламенте, который большинством голосов поддержал бойкот. «Я не изменю своей позиции, — говорил Фоллоус, — даже если британская сборная окажется единственной командой из Западной Европы в Москве. Это будет означать, что мы остались верны принципам олимпийского движения, в то время как другие олимпийские комитеты склонили голову перед своими правительствами». 25 марта 1980 года британский НОК проголосовал за участие в Олимпиаде. На играх в Москве британская сборная оказалась самой многочисленной из стран Западной Европы — 219 спортсменов. Они, как и сборные большинства европейских стран, выступали под олимпийским флагом и завоевали 21 медаль, в том числе 5 золотых.

Некоторые правительства выбрали гибридную форму бойкота — запретили поездку в Москву тем спортсменам, которые находились на государственной службе. Так, например, итальянский дзюдоист Эцио Гамба ради участия в Играх был вынужден уволиться из корпуса карабинеров и прямо перед соревнованиями остался без тренера и коллег по команде, которые не решились покинуть службу. В Италии он тренировался самостоятельно во дворе, в Москве взял в напарники двух спортсменов из Сан-Марино. Но, несмотря на все сложности, добрался до финала, где победил своего заклятого соперника — британца Нейла Адамса — и стал первым в истории Италии олимпийским чемпионом по дзюдо. А через 28 лет вернулся в Москву, чтобы стать главным тренером российской сборной и привести ее к первым золотым медалям.

Через несколько лет после Олимпиады-80 лорд Килланин констатировал: «Бойкот не удался — политики только потеряли лицо. Сами Игры, хотя и были прекрасно организованы, прошли достаточно грустно. Слишком много спортсменов отсутствовало, слишком много сомнений и угрызений совести было у тех, кто принимал участие».

«Сомневающиеся» увезли из Москвы в общей сложности 78 медалей. А американские спортсмены вместе с коллегами из двадцати восьми стран, поддержавших бойкот, тем временем бились за награды турнира Liberty Bell в Филадельфии — правда, в программу утешительных игр входила только легкая атлетика. Для остальных единственной компенсацией стали позолоченные медали Конгресса. Президент Картер вручил их 30 июля 1980 года всем участникам американской сборной, которые — пусть и не по своей воле — не смогли принять участие в Олимпиаде-80.

Михаил Прозуменщиков — об обсуждениях Олимпиады в Политбюро и фальшивой газете «Правда»

Историк, кандидат исторических наук, заместитель директора Российского государственного архива новейшей истории, автор книги «Большой спорт и большая политика» (2004), составитель сборников «Пять колец под кремлевскими звездами» (2011) и «Белые игры под грифом „секретно“» (2014). В 1980 году — студент исторического факультета МГУ

Интервью: Станислав Гридасов, Юрий Сапрыкин

— Где вы были во время Олимпиады? И кем тогда работали?

— Я закончил первый курс МГУ имени Ломоносова, исторический факультет. Я два раза пытался поступить, потом отслужил два года в армии, пошел на подготовительное отделение — или рабфак, как это тогда называлось, — и в 1979 году уже поступил на первый курс. Так вот, по мере того как приближалась Олимпиада, нас начали немного поджимать. Освобождали под косметический ремонт помещения в общежитии — это Дом студента на Вернадского, 37, — насколько я понимаю, там планировали разместить иностранных туристов. Перекраивали учебный процесс: зимняя сессия началась раньше, каникулы продлились меньше, а к 1 мая мы должны были уже сдать все летние экзамены и освободить общежитие. У кого были родственники в Москве, тот еще мог как-то зацепиться. А у меня был такой выбор: либо я еду на археологическую практику — она проходила недалеко от Евпатории, — либо поступаю на так называемые подготовительные курсы, чтобы работать на Олимпиаде с иностранными туристами. Меня очень хотели туда засунуть, я был старше по возрасту, в силу армейского прошлого, и язык неплохо знал. 

— Кем бы вы работали после этих курсов?

— Очевидно, сопровождающим. Это человек, который прикреплялся к группе туристов или спортсменов вместе с переводчиками. Он вместе с ними ходил, помогал, объяснял; следил, чтобы никто не отбился от группы; у него была связь с автобусами и гостиницей. Но я подумал и сказал: ребята, я два года в армии был, хочу отдохнуть. И поехал домой, в город Ейск на берегу Азовского моря. Провел там май и начало июня, потом месяц был на раскопках в Евпатории, а дальше поехал к родственникам в Москву. И по дороге в поезде начались зачистки. Несколько раз на остановках по составу проходили военные и милиция, проверяли у всех паспорта. Последний раз, по-моему, это было в Туле.

Тех, у кого не было московской прописки, невзирая на все просьбы и мольбы, высаживали из поезда. А мне повезло: поскольку я жил в Доме студента на Вернадского, у меня была временная прописка. И таким образом я приехал на этом поезде в Москву. Поразился тому, какая Москва пустая, чистая и спокойная. Милиционеры все в белых рубашечках, очень вежливые и культурные. Такси, к которому обычно на остановке нужно отстоять длиннющий хвост, само подъезжает. Образцовый коммунистический город. Приехал я в 20-х числах июля, Олимпиада к этому времени уже открылась. Походил по улицам, встретился со своими знакомыми, которые работали гидами или переводчиками. Конечно, билеты на соревнования было сложно купить. 

— Как их вообще продавали?

— Прежде всего, их распространяли по предприятиям и организациям. У моих знакомых, которые работали на Олимпиаде, были лишние билеты, но это, как правило, были не очень интересные соревнования. Были места, которые освободились в последний момент из-за того, что не приехали иностранные туристы. По нашим архивным документам, порядка 25 % билетов, которые должны были пойти гостям из-за границы, попали потом в открытый доступ.

На футбольный финал, конечно, билеты купить было невозможно, но на другие, не настолько топовые соревнования — с этим проблем не было. Я тоже ходил, смотрел, как кубинцы с испанцами играют в баскетбол, до сих пор у меня билеты сохранились. Но, познакомившись потом с документами, могу сказать: Советскому Союзу в какой-то степени повезло, что не приехало много иностранных туристов. Боюсь, мы бы справились с очень большим трудом. Пришлось бы расселять туристов в такие места, которые вообще не были подготовлены. Кафе и ресторанов тоже не хватало. И, когда выяснилось, что значительная часть туристов не приедет, я думаю, наши руководители вздохнули с облегчением. 

— В кафе и рестораны можно было свободно зайти? Или нужно было отстоять очередь, чтобы занять свободное место?

— Из того, что мне рассказывали ребята, работавшие на Олимпиаде, — была проблема с вечерним времяпрепровождением. Иностранцы привыкли, что кругом ночные бары, казино — куда захочешь, туда и пойдешь. Наши тоже старались, сделали какие-то места, но мало. Поэтому в ночных барах возникали очереди, кого-то не пускали. Там еще милиция следила, чтобы проходили только иностранцы, наши граждане туда не попадали.

— Вы много работали с документами по спортивной истории, которые относятся к деятельности ЦК партии. Почему решения по вопросам, связанным со спортом, принимались в ЦК? Был же оргкомитет Олимпиады, был Спорткомитет при Совете министров. Что оставалось в их компетенции, а что передавалось на рассмотрение ЦК или Политбюро? 

— В советские времена ЦК КПСС — это истина в последней инстанции. В ЦК КПСС был аппарат с несколькими десятками отделов, каждый из которых курировал свое направление. В 1950-е годы спортом занимался отдел административных органов, который курировал еще и армию, и тюрьмы. А начиная с 1960-х годов спорт перешел в ведение отдела пропаганды ЦК. Раз в семь–десять дней проходили заседания Политбюро, там принимались соответствующие постановления, а между ними появлялись «межзаседанческие» документы, которые рассылали по секретарям ЦК и членам Политбюро. Они должны были их просмотреть, дать согласие или высказать возражения, чтобы вынести их на следующее заседание.

Вопросы на каждом заседании Политбюро шли вперемешку, примерно так: ракеты, детские коляски, отпуска, потом Олимпиада. Если принималось решение в Политбюро, на самом высоком уровне, тут уже никаких вопросов не было — все должны его выполнять. Другое дело — как это потом происходило. На документах иногда встречаются пометки «решение не выполнено».

— К Олимпиаде готовились много лет, а до этого еще дольше пытались получить право на ее проведение. При этом за полгода до начала Игр принимается решение о вводе войск в Афганистан. Встречаются ли в документах обсуждения того, что два этих проекта несколько противоречат друг другу? И начало военной операции может помешать проведению Олимпиады? 

— Эти решения принимали практически одни и те же люди — несколько человек из числа членов Политбюро. Видимо, Брежнева все-таки уговорили, что все пройдет очень быстро. Зайдем, посадим кого надо и выйдем, до Олимпиады все рассосется. Брежнев был страстный любитель спорта, идею Олимпиады он приветствовал, поддерживал и всячески проталкивал. Если бы ему сказали: введете войска, лишитесь Олимпиады, — он, может быть, еще подумал бы. А так его уговорили, прежде всего Устинов, что все в Афганистане пройдет быстро и хорошо. Как с Чехословакией летом 1968 года: пошумели, покричали, но уже в начале 1969 года сборная выступала на чемпионате мира, даже с чехами играли — правда, после второго проигранного нами матча случились погромы в Праге. А с Афганистаном никто просто не ожидал, что так все будет. Да что там, еще в начале 1980 года, когда была зимняя Олимпиада в Лейк-Плэсиде, американцы выступили с призывом: надо перенести Олимпиаду, нельзя проводить ее в Москве, столице страны-агрессора. И весь исполком МОК единогласно проголосовал против. Что только добавило нашим уверенности. 

—  Правда ли, что в Политбюро еще до Афганистана обсуждался вопрос, не отказаться ли от Олимпиады? Дескать, это очень дорого, и мы не потянем. 

— Там было два момента. Суслов все время давил на то, что нам придется приглашать в Москву все государства, которые являются членами МОК. А среди них был ряд стран, которые у нас не хотели видеть, с которыми у нас даже не было дипломатических отношений. Чили, Южная Корея, Тайвань, Израиль. Это идеологическая причина. Была и экономическая: мы, конечно, радовались энергетическому кризису на Западе, но у нас самих в середине 1970-х годов дела шли не очень хорошо. И, видимо, Косыгин, который был премьер-министром и хорошо понимал ситуацию, аккуратно намекал Брежневу: надо все-таки хорошо продумать, что нам с Олимпиадой делать. В самом конце 1975 года — больше чем через год после того, как мы получили Олимпиаду, — Брежнев у себя на даче готовится к XXV съезду КПСС, который должен пройти в феврале следующего года. К нему стекаются все материалы, в частности о том, что происходит у нас в экономике. И он пишет записку Черненко, который тогда был заведующим общим отделом ЦК. Эта записка была обнаружена лет 15 назад — естественно, на ней тоже стоял гриф «секретно». Брежнев пишет: мы ввязались в эту авантюру, а ситуация с экономикой у нас не очень хорошая. И, может быть, пока не поздно, надо отказаться от проведения Олимпиады. Да, мы заплатим какой-то штраф, но не понесем серьезного ущерба. Это записка для памяти — о том, что надо обсудить это на Политбюро. Но никакого обсуждения не произошло, и больше к этому вопросу не возвращались. Самое интересное, что на Западе в это время — 1976–1977-й год — постоянно педалировали эту тему: дескать, Советский Союз в последний момент откажется от проведения Олимпиады, поэтому надо, пока не поздно, забирать у него игры. Непонятно, то ли просто так совпало, то ли была утечка информации.

— Говорят, что американцы начали готовиться к бойкоту за полгода до того, как СССР ввел войска в Афганистан. Рассматривали ли у нас заранее возможность бойкота? И был ли на этот случай план «Б»?

— Я думаю, наши к этому не готовились. Думали, что все пройдет нормально. Мы, конечно, дали американцам шикарную карту в виде Афганистана. Но я абсолютно убежден, что они все равно нашли бы повод, чтобы объявить бойкот или устроить какую-то гадость. Собственно, у них в руках был отличный козырь, связанный с двумя государствами, в которых действовал режим апартеида, — Южной Родезией и ЮАР. В 1976 году африканские страны тоже объявили бойкот — из-за того, что на Олимпиаду в Монреаль приехала сборная Новой Зеландии, чья команда регбистов незадолго до Олимпиады, вопреки установленным запретам, встречалась с командой ЮАР.

Точно такую же постановку можно было разыграть и в отношении московской Олимпиады. Условно говоря, французская команда отправляется в Южную Родезию, проводит там официальные соревнования, после чего все страны Африки говорят: если вы пустите французов на Олимпиаду, мы объявим бойкот. А если мы действительно откажемся пускать французов, в знак солидарности с Францией бойкот объявит весь Запад. В любом случае все было бы плохо. Но это один из вариантов, я не знаю, какие еще были в запасе. Но плана «Б» на случай бойкота не было, скорее опасались того, что могут вообще забрать Олимпиаду у Москвы. Здесь была надежда на то, что руководство МОК достаточно лояльно к нам относится. Лорд Килланин, тогдашний президент МОК, проводил здесь все свободное время и очень нас поддерживал.

Есть записи переговоров с Самаранчем, когда он еще был послом Испании в СССР. Мы к нему хорошо относились, потому что он был послом уже новой, демократической постфранкистской Испании, и поддерживали его, когда он выдвинул свою кандидатуру на пост президента МОК. И он тоже рассчитывал на нашу помощь в этом вопросе, поэтому старался сделать все, чтобы Олимпиада состоялась. Наши интересы в этом случае совпали.

— Интересно, что такой серьезный политический шаг, как бойкот Олимпиады, поддержали не все союзники США, даже не вся Западная Европа. 

— Тогда еще не было такого единого блока, как сейчас. Приехало много западноевропейских стран, самая большая делегация была от Великобритании. Единственное, что они сказали: мы будем без флагов, без гимнов, без участия в церемониях открытия и закрытия. Потом мы смогли их уговорить хотя бы участвовать в церемониях открытия и закрытия Игр под олимпийскими флагами. Исландия же вообще в последний момент решила выйти на церемонию под своим национальным флагом, а Испания поступила хитро: они прошли не под национальным и не под олимпийским флагом, а под флагом своего Национального олимпийского комитета. Понимайте как хотите.

Вообще с флагами творилось какое-то сумасшествие. Американцы сказали, что флага США не должно быть ни в каких местах, хоть как-то связанных с Олимпиадой. 18 июля, когда по Москве шла эстафета олимпийского огня, с американского посольства сняли флаг — это, если помните, метров двести от Калининского проспекта (сейчас — Новый Арбат. — Прим. ред.), где бежали участники эстафеты. Во французском посольстве 14 июля проходил прием в честь Дня взятия Бастилии, и правительство Франции велело отобрать все приглашения, даже отправленные, у людей или организаций, причастных к Олимпиаде.

В британском посольстве собрали всех сотрудников, потребовали, чтобы все сдали билеты на соревнования, которые были к тому моменту куплены, и сожгли их во дворе в день открытия Олимпиады. Притом что британская сборная приехала и участвовала в соревнованиях. Посол США на время Олимпиады улетел из Москвы. Не приехал мэр Монреаля, который должен был передавать олимпийский флаг мэру Москвы на церемонии открытия. Потом он присылал в ЦК и в Спорткомитет извинения: вы понимаете, я не мог пойти против своего премьер-министра Трюдо. 

— Многие иностранцы не приехали. А были ли опасения по поводу тех, кто приедет? Наверняка власти ожидали провокаций или недружелюбных политических выпадов — как готовились к Олимпиаде в этом аспекте?

— В этом плане, конечно, серьезно готовились. Интересно, что за несколько месяцев до Олимпиады КГБ получил от американцев информацию о трех тысячах человек, которые могут представлять террористическую угрозу. И она была направлена на все наши пропускные пункты. На границе вообще вычищали всё, что сюда везли. Мы на выставке показывали фотографии из архивов ФСБ — каких только предметов там не было, вплоть до поддельной газеты «Правда». Какой-то итальянец пытался в знак протеста приковать себя цепью на Красной площади — правда, его быстро отвязали. В гостинице «Космос» пытались торговать женским бельем с надписью «Бойкот Олимпиады». Очень странно себя вела сборная Сенегала: постоянно жаловались, что их плохо кормят, за ними плохо ухаживают, при этом никаких фактов не приводили. Один сенегалец, проходя в Олимпийскую деревню, кинул нашему постовому нацистское приветствие — может, это было заранее спланировано и кто-то его фотографировал в этот момент. Но такие вещи быстро перехватывали. 

— Обсуждались ли на заседаниях Политбюро итоги Олимпиады?

— Обсуждались, но в основном это свелось к тому, что бойкот полностью провалился. Есть постановление Политбюро о награждении спортсменов, тренеров — всех, кто готовил Олимпиаду. Были какие-то полунамеки на то, что мы очень много потратили и теперь надо затянуть пояса. Действительно, в последующие три–четыре года была пересмотрена программа строительства спортивных сооружений. Поэтому развитие спорта в это время у нас немножко замедлилось. 

— Когда стало понятно, что Советский Союз будет бойкотировать следующую Олимпиаду, которая пройдет в 1984 году в Лос-Анджелесе?

— Я тут высказываю субъективную точку зрения, но у меня сложилось впечатление, что сразу после московской Олимпиады наши сказали: всё, мы вам это припомним, на следующую Олимпиаду не поедем. Но после смерти Брежнева, когда пришел к власти Андропов, ситуация начала меняться. Стали серьезно обсуждать вопрос нашего участия в этой Олимпиаде.

Известна запись разговора Гейдара Алиева с Самаранчем в самом конце 1982 года, где они этот вопрос обсуждают. Но стоило Андропову уйти, как тут же победили те, кто изначально был настроен против. Ну а в Спорткомитете просто взяли под козырек. Спортсмены, конечно, были настроены ехать. Кстати, в 1980 году ходили слухи, что американцы в последний момент изменят свое решение, приедут и порвут советскую сборную. Потому что наши уже настроились, что у них нет конкурента. И действительно, американцы до последнего очень напряженно тренировались в расчете на то, что поедут в Москву. Спортсмены, естественно, очень хотели приехать. Но, как обычно, оказались пострадавшими.

Как спасали Олимпиаду после бойкота

Бойкот и экономические санкции стали серьезным ударом для организаторов Олимпиады. Представьте: в стране идет большая стройка, и тут у вас резко обрываются все поставки и зависают платежи. За несколько месяцев нужно освоить новые технологии, найти новые источники финансирования, заказать все недостающие материалы. На Западе для Олимпиады закупалось очень многое — от запчастей до проводов для электроники, и то, что к моменту объявления бойкота еще не успели поставить, надо было срочно искать в других странах. Например, световые табло для стадионов в самый последний момент пришлось делать в Венгрии, и качество этой продукции вызвало потом многочисленные нарекания, что зафиксировано в олимпийских докладах ЦК.

Под угрозой срыва оказалась и вся билетная программа. Среди зарубежных гостей планировали реализовать более 1,7 миллиона билетов, бóльшая их часть которых действительно была выкуплена до начала Олимпиады. Их распространением занимались национальные билетные агенты, работавшие в 72 странах мира и выкупившие более 1,3 миллиона билетов. Важная деталь: платили не по номинальной стоимости в рублях, а в валюте своих стран, которая потом пересчитывалась в рубли по курсу, установленному государством. В общей сложности доходы от зарубежных продаж принесли в бюджет Олимпиады порядка 11,1 миллиона рублей.

После объявления бойкота туристы начали массово сдавать билеты: 25 тысяч — во Франции, 30 тысяч — в Италии, 31 тысячу — в Японии. Главной пострадавшей стороной оказались те самые контрагенты, которые вынуждены были возвращать деньги за билеты: в их договорах с оргкомитетом был пункт о том, что возврату на советской стороне билеты не подлежат. Что позволило выпустить билеты на соревнования по велоспорту и гребле в повторную продажу — уже для советских граждан, за скромные 30 копеек. Это был один из способов заполнить опустевшие трибуны. Правда, в какой-то момент в оргкомитете испугались, что западные контрагенты, потерявшие свои деньги, увидят в телетрансляции оплаченные места занятыми и потребуют компенсировать ущерб. Больше освободившиеся билеты в продажу не выпускали.

Главным ударом по экономике Олимпиады-80 стал уход иностранных спонсоров. При этом сотрудник оргкомитета Владимир Коваль в своей книге «Записки олимпийского казначея» подчеркивает: существенную часть платежей многие компании успели провести в 1978–1979 годах, то есть еще до объявления бойкота. Так было, например, с американской компанией NBC, которая выкупила права на телетрансляции за 87 миллионов долларов. К концу 1979 года американцы перевели бóльшую часть суммы, но после объявления бойкота NBC пришлось отказаться от трансляций. Интересно, что американцы, которых бойкот лишил и телевизионных прав, и доходов от них, не стали отказываться от выплаты финального транша в размере 9,7 миллиона долларов. «Руководство NBC разъяснило, что запрет на финансовые операции будет действовать как минимум два года, — вспоминал все тот же Коваль. — Они предложили открыть счет на мое имя в Нью-Йорке и перевести туда „олимпийский долг“. Так я на некоторое время стал миллионером. Банк ежемесячно сообщал о состоянии счета, а весной 1982 года представители NBC проинформировали меня и НОК СССР о том, что они готовы перечислить деньги правопреемнику оргкомитета — Олимпийскому комитету СССР». Благодаря бойкоту оргкомитету удалось даже немного заработать.

Важнейшее обстоятельство во всей этой истории — позиция МОК. Провести Олимпиаду-80 в Москве хотел не только действующий президент организации лорд Килланин, но и его потенциальный преемник — Хуан Антонио Самаранч. Последняя встреча Килланина с президентом США Джимми Картером перед началом Игр состоялась в конце мая 1980 года. Она получилась корректной, но безрезультатной. Картер продолжал настаивать на своем, Килланин — на своем: «Игры будут проходить, даже если мне в одиночку придется соревноваться с самим собой».

Спасением Олимпиады-80, естественно, занимались и московские организаторы. Виталий Смирнов вспоминал, что несколько месяцев буквально жил в самолетах. Чтобы лучше донести свою позицию, представители оргкомитета лично встречались с главами Национальных олимпийских комитетов и спортивных федераций.

«Мы рассчитывали провести самую успешную по количеству участников Олимпиаду. До этого рекорд был в Мюнхене — 124 страны. Мы рассчитывали, что к нам приедут спортсмены более чем из 140 стран. Но договорились с представителями 81 государства. И если бы не предприняли активных действий, возможно, участников оказалось бы еще меньше», — резюмировал Смирнов.

Михаил Фаворов — о болезнях в Олимпийской деревне и тренировках на случай чумы

Эпидемиолог, доктор медицинских наук, основатель и президент компании DiaPrep System Inc. (Атланта, США), ассоциированный директор по Восточной Европе и Центральной Азии Международного лабораторного отдела глобального здоровья Центров по контролю и профилактике заболеваний (США), в прошлом — директор Национального центра вирусных гепатитов СССР. В 1980 году — заведующий инфекционным отделением медицинского центра Олимпийской деревни

Интервью: Марина Крылова, Юрий Сапрыкин

— Каков был ваш профессиональный опыт к 1980 году?

— В 1975-м я закончил мединститут и поступил в интернатуру по инфекционным болезням. До того, еще будучи студентом, я уже работал в разных клинических отделениях и лабораториях, даже опубликовал одну научную статью. В интернатуре меня год учили всякому-разному, а потом отправили в отделение респираторных инфекций.

Респираторные — это всегда каша-малаша. У человека температура, ему пишут «респираторная инфекция», а что там на самом деле — брюшной тиф, бруцеллез или еще что-нибудь, — потом разберемся. Врачи по своему психотипу делятся на две большие категории: бывают диагносты, то есть визионеры, а бывают те, кто лечат. Для меня второе было совершенно невозможно, я не мог часами разговаривать с больными о том, что им надо принять одну таблеточку утром, а вторую вечером. Соответственно, я был очень доволен, что меня отправили заниматься всевозможными заболеваниями, которые скрываются под высокой температурой.

В это время я попал на разбирательство вспышки ботулизма. У меня в этом плане сильные семейные традиции: моя бабушка работала эпидемиологом в Одессе, ее непосредственным начальником был Лев Васильевич Громашевский, основоположник советской эпидемиологии, в 1904 году она былаактивной участницей борьбы с холерой в Одессе. Так вот, была эпидемия ботулизма, очень странная, в самом центре Москвы. Ботулизм — это болезнь сельскохозяйственных животных, она распространена в районах, где много домашнего скота, например в Центральной Азии. Животные болеют, люди заражаются от молока. А где в Москве необработанное молоко животных? Как выяснилось, в Москве в институте ветеринарии готовили для животных вакцину от ботулизма. У них взорвалась сушка, и вся недоубитая вакцина вылетела на улицу 1905 года. Фактически это было бактериальное оружие, выброшенное в атмосферу в центре Москвы. Я занимался больными, всех записывал: возраст, пол, когда заболел. Смотрю — это одни мужики. Откуда такая половая избирательность? Оказалось — может быть, вы помните, были такие желтенькие загоны, где зимой разливали подогретое пиво из чайников, — так вот, облако село в этот загон. И все мужики, которые пили пиво в тот момент, когда вылетело облако микробов, заболели ботулизмом.

Дальше меня пытались забрать в армию, и мое начальство написало наверх письмо, что без этого молодого специалиста вся противовирусная защита страны рухнет. А тогда какая была система? Присылают повестки 20 врачам, понимая, что 15 из них отобьются. Ну и, соответственно, над письмом посмеялись, но трогать меня не стали. При этом меня забрали из больницы в институт вирусологии — если уж я такой важный, что без меня все рухнет. Два года я поработал в институте, порешал одну очень важную задачу, доказал вместе с коллегами, что задача была поставлена правильно, а ожидаемый вывод оказался неправильным. То есть получил отрицательный результат. И соответственно, не защитил кандидатскую. Но это тоже ценится: представляете, мне эту методику предложил академик Блюгер, знаменитейший наш инфекционист и эпидемиолог, я два года работал и в итоге сказал академику, что все на самом деле не так. В общем, это работало на мою репутацию.

— А как вы оказались на Олимпиаде?

— Когда началась подготовка к Олимпийским играм, моя шефиня, Елена Северьяновна Кетиладзе, была главным инфекционистом города Москвы. Она отвечала за противоинфекционную службу: куда больного повезут, как его будут перемещать, какие будут носилки, какая будет скорая помощь и так далее. И ей нужно было назначить людей на ответственные посты — а надо понимать, что чужого человека на такое место не поставят: хорошо, чтобы такой человек был умный, но нужно, чтобы он был верный. Потому что потом обязательно придется что-нибудь замазывать, если это произошло на Олимпиаде, чтобы мы не предстали перед миром во всей красе. И меня как человека, на которого можно положиться, она отправила в Олимпийскую деревню, где создавался медицинский центр для спортсменов и обслуживающего персонала. Он находился за высоченным забором, за колючей проволокой, все защищено, но инфекционное отделение обязательно должно там быть. Что очень правильно. И меня назначили в это инфекционное отделение заведующим, хотя мне было только 28 лет.

— С точки зрения врача-инфекциониста, на что надо было обращать внимание при подготовке к Олимпиаде?

— Прежде всего, никогда еще у нас не было такого количества африканских спортсменов, тем более из стран, где не был развит профессиональный спорт. Например, у меня был больной из Мозамбика. Я его спрашиваю: «Что ты там делаешь?» — «Я пилот, летаю на отдаленные базы». А мы знаем, чьи там были базы. То есть его за хорошую службу наградили поездкой в Советский Союз в качестве спортсмена, якобы он был боксером. А на самом деле он возил оружие повстанцам. Вот такие были участники, и, надо сказать, советское правительство это понимало. Поэтому где-то с середины 1978 года у меня началась усиленная подготовка по тропическим болезням.

— Медицинский центр в Олимпийской деревне — что это было такое? От чего там лечили? Если я спортсмен из Мозамбика и у меня заболел зуб, или я специально приехал из Мозамбика, чтобы вылечить зубы, потому что в Москве это бесплатно, — я мог в Олимпийской деревне это сделать?

— Предполагалось, что у всех спортсменов и обслуживающего персонала должен быть непосредственный доступ к врачу любой квалификации, включая стоматолога. Но как это было устроено? Пришел спортсмен, на него смотрят: он может выступать с таким зубом? Если не может, давайте отправим его в Московский институт стоматологии, пусть ему вырвут зуб. Врачи в этом центре были диспетчерами, лечение там не предусматривалось. Конкретно наша задача была — не пропустить инфекционное заболевание, при первом подозрении отправить больных в соответствующие стационары, где были подготовлены специальные корпуса. Потом, мы как центр Олимпийской деревни должны были проверять и готовить врачей, которые работают в отелях. У меня были два молодых доктора, Вера и Наташа, обе сейчас профессора и завкафедрами в Москве. Я говорил: «Наташа, ты сегодня поедешь в „Спутник“, устрой им там геморрагическую лихорадку или чуму. Она приходила в медпункт, рассказывала, какие у нее симптомы. Если врачи не соображали, их наказывали, могли вообще убрать с работы. А если соображали, я писал докладную в горздрав: мол, хороший у вас врач, молодец, у Наташи легочную чуму нашел».

Расскажу, как инфекционное отделение впервые получило известность в спортивном мире. Главное здание центра было пятиэтажное, и все этажи были заняты бесконечными приборами спортивной медицины. Для костей, для ноздрей, для проверки кислородного насыщения, чего там только не было.

А надо сказать, что спортивный врач — это оксюморон. Врач — это когда есть больные. А спортсмены здоровые как кони, поэтому врачи у них соответствующие, в болезнях простых людей особо не понимают. Что там может быть у спортсмена? Потянул мышцу? Надо ее помассировать или обезболить, чтобы завтра он мог опять бегать со своей клюшкой, играть в хоккей на траве. Так вот, в один прекрасный день я прихожу на утреннюю пятиминутку и слышу, выступает проктолог: пришел человек из Анголы, у него воспаление околокишечной жировой клетчатки. Полечили, все нормально. На следующий день слышу: ой, у него начались боли в мочевом пузыре, мы его отправили к урологу, тот нашел воспаление мочевого пузыря. Еще через день слышу, его опять отправляют к проктологу. Я поднимаю руку: может, вы его нам отдадите? У него мочеполовой шистосомоз! У него червяки ползают из прямой кишки в мочевой пузырь, а вы его по врачам гоняете. Вы же его так до смерти залечите. Его отправили в Институт тропической медицины — а они отказались его лечить! Это потрясающе! Говорят: ты что, мы его сейчас вылечим, он домой приедет, на него эти червяки набросятся, он вообще сдохнет. А так он уже стабилизированный к этим червякам. Вот приедет домой, пусть дома лечится. Ну, это уже было не наше дело, но после этого червяка наше отделение вышло на передовые позиции.

— Если к вам поступал человек с подозрением на инфекционную болезнь, какой дальше был регламент?

— Помню, к нам привезли парня из Нигера, как раз из сборной по хоккею на траве, с подозрением на малярию. У нее инкубационный период 20 дней, он поиграл и заболел. Мы его запихнули в специальную камеру из пластика, где он лежал под давлением, воздух из нее выходил через фильтры, которые не пропускали никакую болезнь. В этой же камере его погрузили в скорую помощь. И уже в больнице его поместили в бокс, тоже с фильтрами, на некоторое время, чтобы разобраться, малярия это или нет. Система была очень хорошо организована. Даже если я думаю, что это один вирус, а на самом деле это совершенно другой — у меня нет никаких лабораторных возможностей это выяснить, но я могу поставить предположительный клинический диагноз. И по этому подозрению в зависимости от инфекции предпринимаются соответствующие действия.

— Насколько врачи в Советском Союзе были осведомлены об инфекциях, с которыми им, возможно, предстояло столкнуться?

— Вы же понимаете, что советские врачи были самыми дешевыми врачами в мире. Куда они ехали? В Бенин, в Нигер, куда нормальный врач не очень-то и поедет. Правда, там с нами конкурировали кубинцы, но они были испаноговорящие, а наши в основном англоговорящие. Был Институт тропической медицины, который находился при Боткинской больнице на метро «Динамо», очень сильный. В общем, специалистов по тропическим болезням в СССР было достаточно.

— Был ли у инфекционистов перед Олимпиадой особый повод волноваться?

— Лет за пять до Олимпиады в Африке произошла вспышка марбургской лихорадки. Это такая инфекция, от которой умирали все до третьего контакта включительно. Это что значит? Сначала умирали те, кто заразился где-то в лесах. Потом умирали те, кто их вез и обслуживал. А после и те, кто обслуживал тех, кто обслуживал первых заразившихся. Был представлен отчет о том, что умерли даже те, кто видел кровь больных на расстоянии. То есть медсестра стелет кровать, в это время у больного берут кровь, и если она видела, как кровь взяли, она тоже умерла. Это был вариант Эболы, но гораздо страшнее. Хитрость зоонозной инфекции в том, что она сама прекратилась — до того, как вирус получил массовое распространение. Но учитывая, что мы знали, кто и откуда приедет на Олимпиаду, было большое напряжение.

— Насколько у вас были широкие полномочия? Если бы вы обнаружили какую-то серьезную инфекцию, вы могли бы закрыть Олимпийскую деревню? Или вообще закрыть Олимпиаду?

— Мы подписывали бумаги об уголовной ответственности за нарушение противоэпидемических режимов. Что значит противоэпидемический режим? К нам пришел больной из Анголы, он был одним из активных деятелей МПЛА (Народное движение за освобождение Анголы. — Прим. ред.). Такой активный парень, высокий, очень сильный. Он пришел с температурой под 40, кровь из десен, кровь в моче, мокрота с кровью. Я говорю Наташе: «Это геморрагичка». Она говорит: «А то я не знаю». И мы сидим в полном ужасе. По инструкции, мы должны закрыть Олимпийскую деревню.

Я звоню заведующему эпидемиологического отдела: слушай, у меня больной, температура 40, кровь изо всех дырок. Но он не очень тяжелый для геморрагички, в принципе, у него может быть грипп. К тому же он избитый, проиграл вчера нашему бой за третье место по боксу, его так отлупили, что на нем живого места нет. И этот заведующий мне говорит: слушай, ты что мне звонишь? Ты либо мне подаешь экстренное извещение, и я закрываю Олимпийскую деревню, либо не подаешь, и тогда пошел ты… И объяснил, куда я должен пойти. И всё! Мы понимаем, что, скорее всего, это комбинация обычного гриппа с состоянием избитого, физически пострадавшего человека. Все всё понимают, но никому от этого не легче. Я сообщаю главному врачу, что вот, у нас такой больной. Медицинский центр закрыли, двери перекрыли, решетки упали, персонал больше не имеет права никуда выйти. Приехала специальная перевозка, гэбня ее не пропускает, ну, мы объяснили гэбне, что она тут больше не главная. Пришли два бугая в скафандрах, этот анголец чуть в обморок не упал. Я говорю: прости, брат, такое дело, придется тебе поехать в больницу, тебе поставят диагноз, все будет нормально. Запихнули его в эту камеру с фильтрами, а он еще не влезает туда, здоровый как черт. Его унесли, а мы сидим. Кто детям звонит, кто родителям, я с медицинским начальством разговариваю. Умирают все до третьего контакта, вы помните, да? Час сидим, два сидим. Через четыре часа звонят из больницы и говорят, что взяли мазок из носа, и из него был выделен вирус гриппа. Медицинский центр опять открылся, мы налили, отпраздновали это дело и пошли дальше работать. А если бы не нашли грипп, это могло бы затянуться очень надолго. Но это наша работа.

— У вас были чрезвычайные полномочия — например, скомандовать охране, что они тут больше не главные?

— Расскажу еще одну историю. За десять дней̆ до начала Олимпиады деревню закрыли, провозить внутрь ничего нельзя. А Маркову, главному врачу медицинского центра, как назло, привезли какой̆-то импортный прибор. Доставили аж из Лондона, но с задержкой. Провезти его за периметр невозможно. Он собирает пятиминутку: у кого какие идеи, как эту штуку доставить через ограждение? Сошлись на том, что нужно гэбистам такую жизнь устроить, чтобы они сами были рады эту фигню внутрь затащить. Понимаете, тогда отношение к КГБ было своеобразное. «Кто может надавить на гэбню?» Я говорю: «Лев Николаевич, давайте устроим в медпункте управления Олимпийской̆ деревни особо опасную инфекцию». А выявление случая такой̆ инфекции означает переход контроля за всей Олимпийской деревней к главному врачу медицинского центра — на два часа, для организации противоэпидемических мероприятий. Посылаю Наталью в медпункт управления, через 15 минут звонок: «Это медпункт, докладываю, у нас подозрение на геморрагическую лихорадку». Врач позвонил, немолодой̆, наверняка из соответствующего ведомства. Молодец, разобрался. Я звоню главному врачу: у нас чрезвычайная ситуация, в следующие два часа деревней руководите вы. Загрузились в машины скорой, включили сирены и полетели к управлению. Там ехать метров семьсот, но три разделительных заграждения: решетки, ворота на запоре, охрана всех видов войск, жуть. Первые ворота они сами открыли, ничего не спросив. Марков довольный̆: «Во дают, так можно и ракету провезти». Подъехали к управлению. К нам охрана: кто такие? А мы все важные, в халатах, в масках, со спецразрешениями, с копией̆ важной̆ бумаги, что все управление подчиняется Маркову на два часа. Впустили нас, мы стали перекрывать этажи, а там у них где-то должно начаться партсобрание, все чиновники туда пробиваются, девчонки мои на них виснут, шум, гам, крик, полная психбольница. Минут десять такого бардака. Вдруг открывается лифт на первом этаже, выходит самый̆ главный̆ генерал КГБ, ответственный̆ за Олимпиаду, — имя уже не помню. Говорит начальственным голосом: «Что за безобразие?» Без мата, надо сказать. Все охранники под козырек и глазки в сторону. Мои доктора, не разбираясь, кто да что, бросаются на него и начинают заталкивать его обратно в лифт: «У нас геморрагическая лихорадка!» Он: «Да мне плевать, у меня партсобрание!» Охрана управления стоит как каменная, его личная охрана рты поразевала, не знает что делать. Я к нему подхожу и говорю: «У нас обучение по предотвращению передачи особо опасной̆ инфекции в здании управления». Он смотрит на меня: «Кто у вас главный̆?» Подходит Марков с самой важной̆ бумажкой̆, чтобы его не прибили на месте за устроенное безобразие. Генерал в бумажку глянул и сразу, без раздумий, спрашивает: «Что вам надо?» Марков отвечает: надо ввезти прибор, а деревня закрыта. Генерал подзывает какого-то полковника: «Пропустите». Я даю отбой, и мы уезжаем. Вообще это входило в наши полномочия, мы даже обязаны были провести такой тренинг. Просто так получилось, что в других местах его проводили, а в управление соваться не хотели. И я бы сам, конечно, не стал его проводить. Но раз уж шефу надо провезти этот английский прибор, что тут было делать.

— Говорят, когда перед Олимпиадой родителям настоятельно советовали вывезти детей из Москвы, приводили как аргумент, что иностранцы могут привезти страшные инфекции. Насколько эта информация связана с вашими опасениями? Сообщали ли врачи в КГБ о том, что есть такая угроза, и предпринимали ли те свои меры?

— КГБ — это же не один человек. Это огромная система. Множество подразделений, которые в большинстве своем понимают только, что нужно держать и не пущать. Институт тропической медицины, конечно, подавал информацию, что могут быть такие-то инфекции из таких-то стран, а дальше спецслужбы выбирали из этого, что им было нужно. Конечно, если оценивать реальный риск распространения инфекции, он был близок к нулю. Заболевший спортсмен сначала придет к Фаворову, потом Фаворов отправит его в специальной камере в инфекционную больницу и так далее. Но им надо было избавиться от населения. Сделать так, чтобы народу было поменьше. На это работала система распространения слухов. В свое время я интересовался, как это устроено в СССР. Наиболее эффективный путь — через таксистов. Собирают таксистов, тех, кто сотрудничает, дают им историю, они начинают пересказывать ее своим пассажирам. Все прекрасно понимали, что доверие к информации, полученной частным путем, гораздо выше. В конце 1970-х ходила такая история. Едет таксист, его останавливает старик: «Мне плохо, довези, только у меня денег нет». Таксист отказывается, а старик ему говорит: «Тогда у тебя через два часа будет труп в машине». Таксист едет дальше, впереди авария, он подбирает пассажира, еще живого, и тот у него в машине умирает. Я знаю, что эту историю использовали для проверки того, как распространяется информация среди таксистов. Они начали ее пассажирам пересказывать — и на следующий день об этом знала вся Москва.

— Случай с подозрением на геморрагическую лихорадку за время Олимпиады был самым серьезным?

— Смотря как понимать серьезность. Этот случай был серьезный, но кончился для нас хорошо. И он был чисто медицинский, у меня все было под контролем. А вот первый случай дизентерии в Олимпийской деревне — это было неприятно. Никарагуанский спортсмен Хосе Малина, боксер легкого веса, летел с соревнований из Гватемалы с двумя пересадками. Оказался в Олимпийской деревне, и тут у него началась такая хорошая профузная диарея. Мы поставили диагноз, отправили в больницу, его положили там в бокс, стали лечить. Все было нормально. Но он позвонил и рассказал об этом своему тренеру. И на следующий день по «Голосу Америки» вышла злобная передача, как в Олимпийской деревне уже заразили спортсмена дизентерией, ничего-то эти русские не могут. После чего соответствующие органы позвонили в медицинский центр Олимпийской деревни и говорят: приходите, будем обсуждать. Я составил таблицу, как он летел, какой инкубационный период, когда он мог заболеть. Получалось, что он заразился на пересадке в Париже, потому что от заражения до начала болезни не могло пройти меньше 12 часов. И дальше мы с Марковым приехали и давали объяснения под камеру, Марков говорил, что я ему рассказал, а я сидел рядом и кивал головой. Вот это было неприятно. Черт его знает, чем это могло закончиться, но, к счастью, все обошлось.

— А был ли контроль за продуктами, которые привозили на Олимпиаду?

— Была специальная комиссия, которая решала, откуда можно привозить фрукты, они закупали специальные партии, их проверяли и давали разрешение. Про это тоже есть история. За день до открытия Политбюро приехало в Олимпийскую деревню. Нас всех распределили, кто где дежурит. Куда должны идти инфекционист и эпидемиолог? Конечно, в ресторан. Ну, вы представляете, что такое 1980-е годы. Я никогда в жизни до этого не видел фанту или кока-колу. Говорю эпидемиологу: а откуда ты знаешь, что все это не отравлено? Он говорит: не волнуйся, те, кто это прислал, отвечают головой. Ну вот, мы стоим, и тут входит большая группа людей во главе с дорогим Леонидом Ильичом. А ресторан огромный. В основном спортсмены питались у себя, звонили в ресторан, им приносили еду. Но если хотели, шли в ресторан и тут гуляли. Алкоголя не было, это было запрещено. Хотя, конечно, все его проносили. Леонид Ильич прошел по ресторану и говорит Романову: давай попробуем, чем их тут кормят. А это было не запланировано, их должны были дальше на банкет вести. Гробовое молчание. Потом выходит ответственный за питание Олимпийской деревни и говорит: Леонид Ильич, мы не готовились, но сейчас обязательно дадим вам попробовать. Побежали и принесли откуда-то гору пирожков. И мой сосед эпидемиолог идет прямо к главному охраннику и говорит: не стреляйте, если это пирожки с мясом, я у него отберу, не дам ему есть. Охранник берет пирожки, ломает — а там рис, лук, яйца. Хорошо, значит, можно.

— Вы говорили, что все проносили на территорию алкоголь. А как проносили? Через дырки в заборах?

— Вы что, какая дырка?! Меня однажды чуть не пристрелили. Я выхожу, на улице дождь, а у меня был зонтик уникальный, складной, сестра из Венгрии привезла в подарок. Я открываю зонтик, его ветром вырывает из рук, зонтик летит к забору. Я за ним. И тут слышу: «Стой, стрелять буду!» Через три дня только зонтик вернули. Всё разобрали, посмотрели, убедились, что это не было попыткой проверить лазерную сигнализацию. Это вам не шутки, все было очень строго. Но, видимо, на алкоголь смотрели сквозь пальцы.

— А вы сами как проводили свободное время на Олимпиаде? Ходили на соревнования?

— Мы же в деревне практически жили. Три-четыре дня там, потом домой съездишь, потом снова три-четыре дня в деревне. У нас были квартиры, где можно переночевать, с раскладными диванами. Один раз только Марков позвонил: пойдешь на волейбол? И мы с женой сходили на полуфинал женского волейбола. У нас, врачей, был доступ в жилую зону, мы туда ходили и видели, как спортсмены празднуют, тусуются и танцуют. Это был, конечно, огромный праздник. А спортсмены, вы понимаете, это же в основном люди в возрасте от 16 до 30, и что там творилось…

— Но когда вокруг атмосфера праздника, кто же будет думать про запреты?

— Ну что вы! Это обслуживающий персонал может не думать, а люди, которые борются за первое место, — они не то что думают, они убить за это могут. У меня соседка сейчас — американка, бывшая олимпийская чемпионка по плаванию. Лет двадцать или тридцать назад победила на Олимпиаде. Но такая победа — это на всю жизнь!

Что построили и что снесли в Москве

Олимпиада-80 заметно изменила архитектурный облик Москвы. Новые спортивные сооружения появились сразу в нескольких столичных округах. Всего в городе возвели 78 олимпийских объектов, включая две новые гостиницы, здание главного пресс-центра (сейчас — РИА «Новости») и терминал аэропорта Шереметьево-2, а также расширили и отремонтировали несколько крупных магистралей.

Но были и потери. Например, снесли старые дачи в Сокольниках и деревянные избы XIX века со старинной резьбой в Коломенском. В центре Москвы Олимпийский проспект вместе с одноименным спортивным комплексом поглотил целый район Мещанских улиц. Для строительства олимпийских сооружений в этом районе была расчищена огромная территория, на которой, помимо жилых домов, находились стадион «Буревестник», опытный химико-металлургический завод и фабрика «Восход». Позже говорили, что строительство комплекса было связано с давними планами по развитию города, а потому эти потери были неизбежны. Вообще генплан развития Москвы предполагал, что город разделят на восемь зон, каждой из которых нужен свой общественно-культурный центр. Олимпиада-80 ускорила их появление: такими центрами стали спортивные комплексы в Лужниках, в Крылатском, на Ленинградском проспекте, в Измайлове, в районе Битцевского лесопарка и, разумеется, на проспекте Мира.

На момент окончания строительства спорткомплекс «Олимпийский» считался самым большим крытым стадионом в мире. И это несмотря на сложную конструкцию здания: его крыша была укреплена на наружном железобетонном кольце, которое держалось только на сорокаметровых колоннах. Еще одна особенность комплекса — арену на 45 тысяч мест можно было легко разделить пополам и одновременно проводить абсолютно разные соревнования. Пространство спорткомплекса в таком случае перекрывалось звуконепроницаемой перегородкой высотой с восьмиэтажный дом. На тех же Олимпийских играх 1980 года 17 тысяч человек смотрели баскетбол и в это же время еще 18 тысяч наблюдали, как свои медали разыгрывали боксеры.

С января 2019 года на территории, которую занимал комплекс, идет очередная масштабная реконструкция. От прежнего «Олимпийского» фактически ничего не осталось. К 2025 году на его месте должен появиться новый многофункциональный комплекс — он будет состоять уже из четырех сооружений, три из которых объединят стилобатом и системой переходов.

Другой объект со словом «олимпийский» в названии продолжает служить Москве и сейчас — это Олимпийская деревня. Для того чтобы она появилась, пришлось отправить под снос сразу три бывших села — Тропарево, Никулино и Никольское. Уцелел только деревенский храм в Тропарево. Рядом с ним выросли 18 жилых домов и 22 строения, как тогда говорили, культурно-бытового назначения. Жилая часть микрорайона возводилась из типовых панельных брежневских домов, но все же с некоторыми дизайнерскими особенностями. В оформлении фасадов использовали яркие цвета, а входные группы были отделаны мраморной плиткой.

«Дома сдавали в эксплуатацию со всей обстановкой: мебелью, телевизорами, светильниками, — вспоминал заместитель председателя оргкомитета Олимпиады-80 Виталий Смирнов. — В квартиры селили по два человека. На кухне в достаточном количестве чай, кофе, сахар. Можно было приготовить и что-то посерьезнее».

Но эти условия были созданы только для спортсменов. 10 августа 1980 года деревню закрыли, начали готовиться к тому, чтобы передать ее городу, и первым делом вывезли всю обстановку.

«У нас знакомые получили ордер на квартиру там, — рассказала нам москвичка Надежда. — Сначала, конечно, сильно обрадовались: вся Москва знала, как были обставлены эти квартиры. А въезжали в итоге все равно в голые стены, по-моему, и без обоев. Кажется, даже предлагали взятку, чтобы оставили хотя бы кухню — ничего же толком нельзя было достать, а там все готовое. Но бесполезно. Я была там несколько раз, последний — еще в 1990-е. В самой квартире ничего особенного, а вот район воспринимается по-другому: вроде те же самые панельки, а дышится как-то легче и в целом все как-то логичнее».

Изначально Олимпийскую деревню хотели построить по образу и подобию круглых панельных домов, вроде того, что вырос в середине 1970-х на Нежинской улице. Но от затеи отказались: на такую массовую застройку пришлось бы потратить заметно больше и денег, и времени. Рассматривали и возможность разместить олимпийцев в гостиничном комплексе «Измайлово», который строили именно к Играм. Но против сыграло расположение — слишком далеко от основных олимпийских объектов, могли возникнуть дополнительные сложности с логистикой.

В Лужниках появился еще один олимпийский объект — универсальный спортивный зал «Дружба», собранный из железобетонных лепестков и издалека напоминающий огромную морскую звезду. Во время его строительства инженерам пришлось проявить находчивость. Мембранное покрытие зала полностью собрали и сварили на земле, а затем с помощью специальных устройств поднимали и устанавливали на стилобат.

Еще одно впечатляющее строение — футуристический велотрек в Крылатском, похожий на гигантского ската. Здание с мембранными перекрытиями идеально вписано в ландшафт, а дорожка трека причудливо изогнута и покрыта полотном из сибирской лиственницы — самой прочной из хвойных пород. Все это сделало «Крылатское» одним из самых быстрых велотреков в мире.

Полукруглая форма не просто так появилась и у гостиницы «Космос». Изначально здание должно было зеркально отражать полукруглый вход на ВДНХ. Правда, возвести гостиницу прямо напротив выставки не получилось — это никак не вписывалось в генплан. Здание сместилось вбок, общая симметрия района несколько нарушилась, но менять его облик в последний момент не стали.

Гостиницу проектировала группа французских и советских архитекторов, а строили отель рабочие из Югославии. Как и на других олимпийских объектах, здесь было много технических новшеств. Впервые в отечественной практике появились трехкамерные стеклопакеты. Система датчиков по всему фасаду следила за прогревом его частей и регулировала температуру в номерах. Впервые использовались электронные карточки вместо ключей, ими же можно было оплатить любые покупки в пределах гостиницы. «Космос» считался одним из немногих советских отелей, которые по-настоящему соответствовали всем международным стандартам гостеприимства. Правда, по слухам, часть номеров была оборудована прослушкой и скрытыми камерами — по заказу спецслужб.

Конечно, были и накладки. Казалось, что строительство олимпийских объектов не закончится никогда. В марте 1980 года оргкомитет докладывал в ЦК: «По состоянию на 1 марта текущего года введены в эксплуатацию 48 объектов» — примерно половина от того, что нужно было построить или отремонтировать. Гребной канал в Крылатском, «Лужники», сразу несколько арен на Ленинградском проспекте, телерадиокомплекс в Останкино сдали только в конце июня, прямо перед самым открытием Игр. В итоге всё успели, но вопрос «какой ценой?» до сих пор во многом остается открытым.

Анастасия Цайдер. Велотрек «Крылатское». 2013 год

Анастасия Цайдер. Спортивный комплекс «Олимпийский». 2013 год

Анастасия Цайдер. Гостиница «Космос». 2013 год

Анна Броновицкая — о красоте велотрека и последних оттепельных надеждах

Историк архитектуры, кандидат искусствоведения, преподавала в Московском архитектурном институте и Московской архитектурной школе (МАРШ), соавтор путеводителя «Архитектура Москвы: 1920–1960», а также книг об архитектуре советского модернизма в Москве, Ленинграде и Алма-Ате. В 1980 году — ученица московской школы № 91

Интервью: Юрий Сапрыкин

— Какие у вас остались воспоминания от Олимпиады?

— Это было ожидание чего-то необыкновенного. Мне было 14 лет, я помню, как город готовился к этому большому всемирному событию, как становилось чисто, как улучшилось снабжение. Появились недоступные в обычной жизни вкусности. Я первый раз в жизни попробовала финский йогурт с ягодками. Потом, все мое детство по дороге к школе строился наш так называемый Белый дом, Дом Советов Российской Федерации. Эта стройка никак не заканчивалась. Но вдруг все следы строительства убрали, наверху появились часы, может быть, даже герб. Сделали вид, что все готово.

Помню, я даже ходила на соревнования — гребные в Крылатском и конные в Битце. Не то чтобы меня интересовал конный спорт, просто хотелось почувствовать причастность. У меня не осталось сильных архитектурных воспоминаний, но на велотрек я обратила внимание — это была новая, необыкновенная вещь. И еще я запомнила инфографику, пиктограммы: красивые, цветные, современные. Я к этому моменту была вполне политизированная, слушала всякие «Голоса», наладив своими руками радиоприемник 1950-х годов, поэтому я была в курсе бойкота и его причин. Не было такой незамутненной радости, я понимала, что есть всякие политические обстоятельства, изоляция и так далее. Но это существовало параллельно.

— Велотрек, бассейн «Олимпийский», спортивный зал «Дружба» — это все выглядело поразительно на тогдашнем фоне. Если попробовать реконструировать восприятие — как на это смотрели современники?

— Это было событие. Вообще, после строительства Калининского проспекта (ныне Новый Арбат. — Прим. ред.) подготовка к Олимпиаде была самым значительным градостроительным проектом в Москве. Я читала о том, как воспринимался велотрек и открытые велодорожки на Крылатских холмах. Такая велосипедная трасса — это было что-то невиданное и поразительное. Еще из того, что было построено в Москве, довольно удивителен и прогрессивен сам план расположения олимпийских объектов.

— Это же неожиданное решение — что эти объекты не стали собирать в одном Олимпийском парке, а разбросали по всему городу. Почему так было сделано?

— Проектирование олимпийских объектов велось с 1974 года. А в 1971-м был принят новый генплан, который предполагал некоторую децентрализацию. Москва стала уже настолько огромной, что была введена концепция распределенного центра: помимо центра в пределах Садового кольца, часть значимых в городских масштабах учреждений должны были расположиться вдоль основных магистралей. И планировалось, что у каждого района появится свой центр. Нужно понимать, что один и тот же главный архитектор Москвы, Михаил Васильевич Посохин, руководил и подготовкой генплана, и олимпийской стройкой. Конечно, это было сознательное решение — создать новые центры притяжения. Все олимпийские объекты строились как постоянные, на долгую перспективу, они должны были и дальше работать как спортивные центры, у них предполагалась культурная функция. Поэтому важно было поместить значимые архитектурные сооружения именно в окраинных районах, где доминировала массовая жилая застройка.

Что еще было действительно передового: предполагалась транспортная связь по реке. Эта идея была не реализована и подвешена еще с 1920-х годов: Москва очень тесно связана с рекой, а значит, у реки должны быть рекреационная и транспортная функции. Пробки начали появляться уже тогда, а тут предлагается альтернативный путь передвижения по городу. Правда, в 1920-х предполагалось построить каналы, пересекающие петли Москвы-реки. Этого не было сделано, так что путь по реке все равно получался медленный, но приятный. Поэтому многие олимпийские объекты притянуты к водной артерии. И это идея, к которой возвращались уже в 2000-е годы, при разработке новых планов развития Москвы.

— Существовали ли единые требования к олимпийской архитектуре? Что она должна быть выдержана в таком-то стиле или выражать такие-то ценности.

— Я не знаю такого документа. Я читала программные статьи, которые публиковались в журналах «Строительство и архитектура Москвы» и «Архитектура СССР», но там, как всегда, общие слова. «С использованием лучших достижений современной техники и современной архитектуры». Речь не шла о том, например, что должна быть максимально использована облицовка белым мрамором или обязательно должны быть применены вантовые конструкции. Такого не было. Была задача построить что-то на мировом уровне, так, как могли. Вообще эта архитектура весьма разнообразна. Потом, кроме спортивных сооружений, были еще гостиницы. В частности, гостиница «Космос», к строительству которой привлекли французских архитекторов и инженеров, и гостиница «Измайлово» — огромный комплекс, в котором присутствуют черты такого «брежневского классицизма». Был расчет на то, что это увидят иностранцы, — никакого бойкота, конечно, никто не предполагал — и нужно не ударить в грязь лицом.

— Как все это смотрелось в мировом контексте? Можно ли сказать, что архитекторы олимпийских сооружений находились в диалоге с Западом — или с Востоком, с Японией?

— Конечно, находились. Но все равно были серьезные особенности, связанные прежде всего с отсталостью технологий строительства, с тем, что в Советском Союзе был практически запрещен монолитный железобетон, его применение допускалось только в исключительных случаях. А если это делается редко, значит, не отработана технология. Поэтому в целом здания выглядели несколько архаично, в духе советской эстетики, с предпочтением простых геометрических форм. Что касается всеобщего увлечения Кэндзо Тангэ и его вантовыми конструкциями — тут мы опять приходим к велотреку в Крылатском. Может быть, какие-то необыкновенные конструкции были применены в бассейне «Олимпийский», но формально это все-таки было сделано гораздо проще.

— Вы не раз уже говорили, что велотрек в Крылатском — это самый интересный олимпийский объект. Можно ли расшифровать, в чем его интересность?

— Там необыкновенная пластика. Как идет этот эллипс, как он изгибается, как он посажен в пейзаж. И его пластика не самоценна, она связана с действительно новаторской вантовой конструкцией. Контур подвешен на вантах к немногочисленным опорам внутри. Даже учитывая, что эти приемы были известны по работам Кэндзо Тангэ, для Советского Союза они были абсолютно новыми. Олимпиада, конечно, была еще и стимулом для изучения и применения зарубежного опыта. И на велотреке это было сделано удачно. В том числе интерьеры, то, как распределены сиденья вокруг велотрека с его деревянным мощением. Это сильно.

— То, что гостиницу «Космос» строили и проектировали вместе с французами, придало ей какие-то необычные черты?

— Ну разумеется. Это было совершенно не похоже на то, что тогда строилось. Полукруглые дома, конечно, уже были, но не с такими фасадами. Там использованы совершенно новые конструкции, импортные материалы, из-за чего у фасада такой необыкновенный цвет. И техническое оснащение тоже было гораздо более современным, чем в других гостиницах Советского Союза.

При этом для «Космоса» выбрали такое место, чтобы он находился в диалоге с другими советскими сооружениями, действительно необыкновенными. Оттуда видна Останкинская телебашня, монумент «Покорителям космоса», с точки зрения формального решения и материала тоже совершенно исключительный. Она вписывалась в этот ансамбль. Хотя слово «ансамбль» тоже специально советское, в международной градостроительной теории и практике оно в это время не фигурирует, но для Советского Союза это все еще важно — как будут перекликаться сооружения, находящиеся в одном поле зрения.

— В книжке про советский модернизм в Москве вы пишете, что некоторые олимпийские объекты прекрасно выглядят издали, но вблизи их лучше не рассматривать. Становятся видны грубые швы и стыки. Получается, архитектура вступала в противоречие с качеством строительства?

— Да, это была общая проблема. Какие-то амбициозные вещи строились редко, все было рассчитано на массовое строительство из элементов заводского изготовления. Важно было сделать быстро и дешево. Кроме того, все послесталинское время строители были важнее архитекторов. Архитекторы должны были подстраиваться под то, как удобно было бы строителям, а те просто не справлялись со сложными задачами, особенно если речь шла о масштабных сооружениях. Можно было найти хорошие бригады, чтобы построить, например, правительственную дачу или Дом приемов в Ленинграде. Там все получалось хорошо, а так нет.

В гостинице «Космос», кстати, работали уже югославские строители. Кроме того, существовала такая вещь, как ГОСТы и СНиПы, — там были заложены нормы, рассчитанные на неквалифицированную рабочую силу. Скажем, чтобы создать запас прочности, требовалась дополнительная толщина несущих конструкций, что убивало всякое изящество. И это было обязательно к исполнению. Я читала стенограммы обсуждений в Союзе архитекторов — все говорят, как это чудовищно, как эти новые СНиПы рубят все возможности строить что-то интересное. Потому что был страх, что если строители допустят ошибку при более тонкой изысканной конструкции, может произойти катастрофа.

— Можно ли сейчас, с высоты прожитых лет, сказать, о чем была эта архитектура? Была ли в ней общая идея или эмоция?

— Конечно, Олимпиада была уникальным случаем. Думаю, архитекторы возлагали на нее те надежды, которые пробудились еще в начале 1960-х. Тогда предполагалось, что в Москве пройдет Всемирная выставка 1967 года. Сам по себе 1961 год — это был пик оттепельного оптимизма, в том числе технологического: и человек полетел в космос, и вообще все возможно. Тогда все напроектировали что-то совершенно фантастическое и безудержное, очень интересный проект предложил и Михаил Васильевич Посохин. И то, что выставку отменили, сильно сказалось на настроениях архитекторов, на их осознании своей роли. А такой престижный проект, как олимпийские сооружения, вновь дал возможность создать нетривиальные объекты.

В первую очередь — большие и заметные, но не только. Спортивный зал «Дружба», например, — тоже вещь достаточно выдающаяся. Если сказать совсем примитивно, к Олимпиаде придумывали что-то большое, современное и светлое. Темной была только гостиница «Космос», все остальное светлое. Если это высокое сооружение, оно обязательно в голубом небе с белыми облаками. То есть была ассоциация с радостным будущим, с тем, что возможен оптимизм.

С другой стороны, вторая половина 1970-х — время уже очень депрессивное. Моя мама, которая работала историком архитектуры в «Моспроекте-2», вспоминала, какими огромными мешками оттуда выносили пустые бутылки. Архитекторы просто спивались, большая часть их работы была довольно унылой. Были уже скепсис и цинизм, и такого творческого полета, как мы видим даже в проектах несостоявшейся Всемирной выставки, все-таки не случилось.

— Есть одно здание, которое немного выбивается из этой радостной линии, — это пресс-центр Олимпиады, куда позже въехало АПН, а теперь там РИА «Новости». Тоже в каком-то смысле типичное для эпохи здание, большая тяжелая тумба, похожая на обком КПСС. Почему именно такая форма стала для этого времени универсальной?

— Это другой извод советского модернизма, который восходит к американскому брутализму. Думаю, всех, кто проектировал эти обкомы и горкомы, чрезвычайно занимало здание Бостонского центра государственных услуг, построенное в 1971 году. Это казалось тогда иной выразительностью, еще одной возможностью делать что-то небанальное. И пресс-центр — это та же тема, желание сказать, что мы знаем не только работы Ле Корбюзье или Кэндзо Тангэ, но и менее расхожие и, может быть, более смелые вещи. То же здание Пола Рудольфа в Бостоне, публика не приняла его в момент строительства, хотя архитекторам были очевидны его достоинства. По сути, это такой брутализм — за вычетом того, что открытый бетон у нас использовали крайне редко просто потому, что мы не умели его качественно делать. И, естественно, в престижном сооружении это было невозможно, поэтому там тоже каменная облицовка.

— Можно ли сказать, что олимпийское строительство было последним взлетом советского модернизма? И дальше эта эстетика уже пошла на спад?

— Нужно понимать, что подготовка к Олимпиаде, строительство спортивных сооружений, инфраструктуры, гостиниц — все это означало сворачивание других проектов. В масштабах Советского Союза, даже не Москвы и не России. Очень многие строительные программы были закрыты. Олимпиада, естественно, не окупила себя, и где-то до 1983 года масштабное строительство не возобновлялось, все ресурсы были израсходованы на три года вперед. А потом начался уже кризис, который вылился в перестройку, и для таких масштабных вещей просто не оставалось возможностей.

— Как эти объекты состарились?

— Все здания старятся в зависимости от того, как о них заботятся. Тот же спорткомплекс «Олимпийский» — да, он использовался для концертов, там был книжный рынок, это все замечательно. Но никаких спортивных событий такого масштаба там больше не происходило.И вообще ничего, для чего такое здание было бы реально нужно. Поэтому, конечно, оно устарело. Хотя зачем снесли бассейн, я так и не поняла. Мне кажется, как раз те здания, которые находятся не в центре, остаются хоть как-то востребованы. И даже если они устаревают морально, это нормальный этап при переходе в историю. Если первоначальная функция не позволяет зданию существовать как самодостаточному хозяйственному объекту, можно придумывать дополнительные — это отработанная методика. Все, что функционирует, вполне может поддерживаться — и продолжать жить.

О чем писала зарубежная пресса

Когда Москва вступала в борьбу за право принять Игры, президент МОК лорд Килланин посоветовал коллегам из СССР уделить особое внимание западным журналистам — например, устроить для них небольшой пресс-тур по Советскому Союзу. Мнение участников этой поездки выразил в итоговой заметке корреспондент британской The Daily Telegraph Джеймс Кут: «Три недели назад я писал, что сомневаюсь, будто Москва может быть достойным местом проведения Олимпийских игр 1980 года. Вернувшись из поездки по Советскому Союзу, в которой я успел увидеть Москву, Ленинград и Баку, я должен заявить, что спортивные объекты там уже сейчас выглядят гораздо лучше, чем в Лос-Анджелесе». Мнение журналистов, конечно, не стало решающим аргументом, но точно повлияло на решение МОК.

На саму Олимпиаду аккредитовались почти 6 тысяч журналистов. Заявки начали принимать за год до начала Игр. О бойкоте тогда речи еще не было. Правда, тон публикаций в западной прессе заметно изменился по сравнению с временами заявочной кампании: об олимпийских перспективах Москвы начали писать не в самом позитивном свете. Многие журналисты делали акцент на проблемах с инфраструктурой, писали о том, что построенные к Олимпиаде современные спортивные сооружения — лишь красивый фасад, за которым скрывается немало бытовых проблем.

Авторы западногерманской Frankfurter Allgemeine переживали, что организаторы не смогут предложить гостям ничего интересного за пределами спортивных арен — ведь сами они живут достаточно пресно: «Туристы — главная головная боль организаторов. Их будут размещать даже в студенческих общежитиях, школах, кемпингах. Совершенно неясен вопрос, хватит ли ресторанов… Любителям пива нечего делать в Москве. Надеяться на атмосферу парижских ночных клубов также не приходится. Москва может предложить лишь прославленный Большой театр, цирк и Третьяковскую галерею».

Еще одна причина для беспокойства в западной прессе — активное вмешательство КГБ в олимпийские дела. Австрийская Sport und Toto рассказывала, что в оргкомитете Олимпиады работают бывшие офицеры и тайные агенты спецслужб. Корреспондент The Washington Post передавал из предолимпийской Москвы: «Я решил пройтись до Красной площади и увидел, как японский турист фотографирует все, что только видит. В этот момент из одного здания был виден дым, прямо рядом с Мавзолеем Ленина. Ничего серьезного, через пару минут все прекратилось. Но, судя по всему, турист это сфотографировал. К нему быстро подбежали люди в форме и попросили вытащить пленку. Кажется, в СССР в полиции работают настоящие параноики. И они — буквально на каждом шагу. Разве это соответствует принципам олимпийского движения, о которых здесь так много говорят?»

Удивительно, но в СССР вступать в полемику не спешили. Спортивные журналисты-международники тех лет вспоминают позицию руководства: доказывать что-то или опровергать — бесполезно; придет время — увидят всё собственными глазами.

После объявления бойкота отдельным жанром в зарубежной прессе стало порицание тех, кто сомневается в правильности такого решения. Австралийских спортсменов, которые до последнего боролись за свое право выступить на Олимпиаде, обличали даже во время церковных служб, что освещалось и в местных СМИ. Мельбурнcкий таблоид Herald Sun писал прямо: «Кто бы ни поехал в Москву на летние Олимпийские игры, он не станет гордостью австралийского спорта».

При этом в США и ФРГ журналисты давали слово и спортсменам, которые выступали против бойкота. Так, в Америке символом борьбы за право участвовать в Олимпиаде стала гребчиха Анита Дефранц, в Германии же громче других (в том числе благодаря медиа) звучал голос рапириста Томаса Баха, который в 2013 году стал президентом МОК.

Важной темой в западных медиа стали нарушения прав человека и преследования политических активистов в СССР. Незадолго до Олимпиады один из самых заметных советских правозащитников Андрей Сахаров был выслан вместе с женой Еленой Боннэр в Горький (ныне Нижний Новгород). Сам Сахаров связывал свою высылку с активными протестами против войны в Афганистане. На Западе эта история стала дополнительным аргументом в пользу бойкота.

Много было разговоров и о карательной психиатрии, которую, по информации зарубежной прессы, активно применяли к противникам режима. Так, за день до открытия Олимпийских игр правозащитная организация Amnesty International передала в посольство СССР в Бонне петицию, адресованную Леониду Брежневу. Правозащитники просили советское руководство освободить политзаключенных и пресечь злоупотребление психиатрической медициной. Сюжеты об этом, разумеется, попали на первые полосы и в новостные выпуски больших западных медиа.

«Похоже, что после отказа ряда стран произошли перемены и в атмосфере. По утверждению организаторов, прямо во время церемонии открытия обещают дождь», — говорил в день открытия Олимпиады ведущий новостей западногерманской радиовещательной компании ARD. Несмотря ни на что, в Москве в тот день было ясно.

Всеволод Кукушкин — о первых компьютерах в СССР и кубинском роме

Спортивный журналист. Работал в РИА «Новости», «Комсомольской правде», «Спорт-Экспрессе». Освещал Олимпийские игры начиная с 1968 года. Автор нескольких книг о хоккее. Единственный россиянин, получивший премию Луака, вручаемую Международной федерацией хоккея на льду за выдающийся вклад в развитие мирового хоккея. В 1980 году — сотрудник спортивной редакции информационного агентства ТАСС

Интервью: Марина Крылова

— Как можно было аккредитоваться на Олимпиаду?

— Было некоторое количество аккредитаций, которое выдавалось на страну. Были мировые информационные агентства — тогда их было пять, Associated Press, Reuters, France-Presse, United Press International и ТАСС, у них была своя квота аккредитаций.

В ТАСС была спортивная редакция, от нее аккредитовали всех сотрудников — и творческих, и технических. А еще у ТАСС была большая корсеть по всему Советскому Союзу — наши сотрудники, которые хорошо писали о спорте, приехали в Москву и тоже получили аккредитации. Были люди из Молдавии, из Киева. В Эстонии было свое телеграфное агентство ЭТА, там работал Александр Харченко, который закрывал нам всю парусную программу.

Все уже работали на предолимпийских соревнованиях и к началу Олимпиады были готовы. Но самым большим нашим достижением было то, что перед Олимпиадой в редакции ТАСС впервые в СССР внедрили компьютерную систему. Она называлась «СИМТА-80» — «система информационного обеспечения международных телеграфных агентств».

— Сколько у вас было компьютеров? И какой к ним был доступ?

— Это была закрытая информация. Советский Союз тогда находился под санкциями. Сколько у нас компьютеров, знали только люди из Управления связи, которые отвечали за это дело. Где закупали это оборудование, тоже не знаю. Мы где-то с 1978 года учились работать на компьютере, ходили в компьютерный класс, к тому же нас учили быстро печатать на машинке, поэтому мы легко освоили технику.

Раньше было как? Мы печатали текст на машинках и отдавали телетайписткам — это долгий процесс. Люди, которые не умели печатать, диктовали стенографисткам, потом эти стенограммы расшифровывали, это тоже очень долго. А когда начали делать на компьютере, стало быстро. Но все равно цепочка была такая: автор писал, потом передавал текст редактору, тот отдавал выпускающему, он смотрел, потом нажимал на кнопку — и только тогда информация уходила на весь белый свет. Потом еще через несколько минут вносили правки, если опечатка или еще что-то. Такая была история.

— То есть на тот момент спортивная редакция ТАСС была самой технически продвинутой в стране?

— Среди средств массовой информации — да. На компьютерах не работали ни АПН, ни кто-то другой, мы первые начали.

— А чем занималась «система информационного обеспечения»?

— Было дано задание на всю сеть ТАСС, чтобы все сообщения, где есть слово «Олимпиада», обрабатывались и передавались в Москву. Так что сообщений было много. Они сортировались по разным подразделениям. Существовал «белый ТАСС» — это для служебного пользования, были обычные сводки, и во всех вестниках ТАСС — а их было довольно много — тоже публиковалась информация по Олимпиаде.

— Как был устроен ваш рабочий день на Олимпиаде?

— Я должен был приезжать в редакцию к восьми утра, смотреть, какая информация пришла. Я уже был заведующим редакцией, на меня были возложены всякие международные дела и пресс-центр на Зубовском — это где сейчас находится РИА «Новости», тогда это было АПН, Агентство печати «Новости». Во время Игр этим зданием распоряжался оргкомитет. В десять утра я уже был на заседании пресс-комиссии МОК, там обсуждали, какая ситуация на Олимпиаде, где возникли проблемы.

Помню, была смешная проблема — правда, закончилась она не очень весело, — когда охранник, молодой парень, стажер КГБ, выставил на максимум чувствительность рамки металлоискателя, через которую все идут. Решил проверить, как она работает. Через нее проходил корреспондент Reuters, его заставили доставать металлические предметы, пришлось даже очки снять — только тогда рамка перестала звенеть. Ну и он пожаловался на это на заседании пресс-комиссии. Если бы тот охранник решил это на себе проверить, не было бы проблем, а тут он начал экспериментировать, когда через рамку проходил глава бюро Reuters. Больше я этого парнишку не видел.

— Была ли конкуренция между агентствами? Например, между ТАСС и АПН?

— С АПН мы никогда не конкурировали. У них была другая задача: они занимались пропагандой. А мы занимались информацией. Хотя, конечно, всю информацию мы давали в своем ключе. Кто был еще? У France-Presse было больше всего ошибок, даже непроверенную информацию могли дать, это их стиль. Когда нам говорили: «А вот France-Presse…», я сразу отвечал: «Ребята, как только вы говорите „France-Presse“, сразу знайте, что я послал вас куда подальше». Есть анекдот, как французская пресса дает результаты футбольного матча. Немцы выиграли у французов 5:2. Первое сообщение: «Наша команда проиграла команде Германии» — все, точка, счет не дают. Потом второе сообщение: «Состоялась упорная игра, команда Германии победила с разницей в три мяча» — опять счет не приводится. Следующее сообщение: «На прошлой неделе состоялся матч, результат не имеет значения, но играли на равных». Потом, еще через неделю: «Мы выиграли 5:2». Вот так работают французы! Но, скажем, коллеги из Associated Press и Reuters — мы с ними прекрасно общались, могли пересечься и за чашкой кофе, и за стаканчиком в баре. При этом мы знали, что мы пишем, они знали, что они должны писать, и ничего такого, до рукопашной не доходило. Каждый делал свое дело.

— Замечали ли вы, что иностранные журналисты предвзято относятся к Олимпиаде?

— Им достаточно было ее не слишком превозносить. Всегда можно найти слова с нужной эмоциональной окраской. «Закончилась пропагандистская Олимпиада в Москве». А мы напишем, что Олимпиада в Москве прошла с заметным успехом, вызвала всеобщее одобрение. Мы так, а они так. Единственное, мы знали, что должны передать информацию раньше, чем они. Это задача телеграфного агентства — опередить.

— И кто кого опережал?

— Конечно, мы передавали технические результаты быстрее, чем это успевали сделать корреспонденты иностранных агентств. По-моему, сотрудникам Associated Press даже пришла служебная записка: «Технические результаты не передавайте, ТАСС делает это быстрее». Руководство ТАСС восприняло это очень позитивно.

Была еще такая история: перед началом Олимпиады состоялась сессия МОК, на которой проходили выборы нового президента. Старым был лорд Килланин, такой седовласый джентльмен, настоящий ирландец, всё с трубкой ходил, попыхивал, и выпить не дурак, но он все-таки был уже в летах, поэтому устроили выборы. Основными кандидатами стали Вилли Дауме из Германии и Хуан Антонио Самаранч. Нам нужно было всех опередить и первыми передать молнию, кого выбрали президентом. Результаты выборов объявляли на площадке между первым и вторым этажами в Колонном зале Дома Союзов. А ближайший телефон-автомат — на Пушкинской улице, через дорогу от служебного входа в Колонный зал. То есть мы должны были услышать это объявление, быстро спуститься по лестнице и добежать до телефона, метров двести или триста, за угол, чтобы это сообщение передать. И мы придумали схему. Мы договорились, что я стою на первом этаже. Если я показываю один палец, то это Самаранч, если показываю два пальца, то Дауме. Дальше Игорь Безрукавников — молодой парень, пришел к нам из фотохроники ТАСС, кстати, быстрее других освоил компьютер — должен был выскочить из подъезда и показать один или два пальца Юре Соломахину. А тот уже стоял возле телефона-автомата на другой стороне Пушкинской улицы, с двумя копейками в руках, чтобы позвонить в ТАСС и передать новость. Но Игорь решил вопрос проще. Он сунулся в какую-то дверь сбоку, увидел, что там стоят телефоны, в том числе правительственной связи, показал человеку, который там дежурил, удостоверение ТАСС и спросил, можно ли воспользоваться телефоном. И поскольку он позвонил сразу, не бегая через улицу, наша молния ушла первой.

— Вы говорите, что руководство ТАСС было довольно вашей работой. Вас как-то специально отметили?

— Когда закончилась Олимпиада, меня представили к ордену «Знак Почета». Но когда проходило вручение в Кремле, я был в командировке, на шахматной олимпиаде на Мальте. Орден мне вручил уже потом, на коллегии ТАСС, наш генеральный директор Лосев. Но никаких привилегий это не давало. И в ТАСС никто не обращал внимания, какой у тебя орден. Сотрудников в агентстве было много, были люди и с боевыми наградами. У Николая Долгополова есть книжка «Гений разведки», там фигурирует среди прочих героев Ян Петрович Черняк. Вот он работал в ТАСС.

— С него же отчасти был списан Штирлиц.

— Да-да. Он долго не мог получить Героя Советского Союза, потому что по всем документам во время войны служил в штабе вермахта. Очень милый человек, невысокого росточка, часто приходил к нам в спортредакцию, мы с ним любили поговорить о теннисе.

— Были ли какие-то указания сверху, как вести себя на Олимпиаде?

— На собрание в нашей редакции приходили люди из службы безопасности. Они объясняли: «Ребята, вот этого не надо делать. Лишнего на грудь не берите, в споры с милицией не лезьте». Ну и все, раз говорят, что сюда нельзя, — значит, нельзя. Но всегда можно было спросить. Я помню, у меня была такая ситуация: Янош Кадар приехал на гребной канал, смотрел вместе с Косыгиным Большую московскую регату. Косыгин до войны сам занимался академической греблей. Пройти к ним невозможно. Я подошел, предъявил удостоверение и спросил: «Можно давать в печать, что они смотрели вместе соревнования, или нет?» Человек подошел к протокольщику, тот спросил у Косыгина, Косыгин сказал: «Мы здесь как частные лица». Человек вернулся и сказал: «Просят не указывать». И все, я об этом не писал. Знаете, если ты лезешь напролом: «Мне нужно обязательно спросить Косыгина!» — тебе врежут в лоб, и всё. А если спросить: «Знаете, такая ситуация, как быть?», дальше возможны варианты.

— Как была устроена жизнь в пресс-центре? Можно ли там было что-нибудь съесть или выпить?

— Была итальянская кофейня Lavazza, с кофе в зернах, они были спонсорами Олимпиады. Был ресторан, организованный по принципу самообслуживания, в Олимпийской деревне были такие же. И был бар Habana Libre, куда кубинцы привезли свой ром. Начиналась эта самая Habana Libre часов в семь-восемь вечера: утренние соревнования закончены, журналисты о них уже написали, те, кто не занят на вечерних программах, отправлялись в бар — человек пятьдесят всегда там торчали. В баре работали кубинские бармены, которые прошли школу еще дофиделевской Кубы. Тогда Куба, как известно, была центром притяжения всех американцев, и вся мафия тоже неслась на Кубу. Эти кубинские бармены делали коктейль дайкири. Берется такой стаканчик, который у нас называется словом «креманка», туда с горкой насыпается крошеный лед, на этот лед выливается порция рома. Если по пресс-центру объявляют: «Синьор такой-то, вас ожидают в баре», это значит, надо быстро чесать в этот бар, кто-то по дружбе заказал тебе дайкири, а лед тает — пока добежишь, твой бокал уже стоит посреди лужи. Но мы такого не допускали. Еще была история: поскольку тогда везде можно было курить, во всех пресс-центрах поставили пепельницы с логотипом Olivetti. И через два дня после начала Олимпиады они исчезли, журналисты растащили их на сувениры. Игорь Безрукавников вообще стянул пепельницу с пятью кольцами прямо со стола, где сидел лорд Килланин после пресс-конференции в Октябрьском зале Дома Союзов.

— Были ли у вас еще какие-то приключения во время Олимпиады?

— Самая забавная история приключилась с нами в первый рабочий день, а начинался он с соревнований по стрельбе. Президент Международного стрелкового союза Олегарио Васкес Ранья всегда требовал ставить в расписании соревнования так, чтобы первый олимпийский чемпион был стрелком. И первая медаль московской Олимпиады разыгрывалась на динамовском стрельбище в Мытищах. Накануне вечером было открытие, все хорошо, а утром мы помчались туда — первый чемпион, надо же молнию дать.

Вообще, информация тассовская строилась так. Первое, что ты должен сообщить, — это молния, кто стал чемпионом. Вторая молния — это чемпион и призеры. Третья, если есть возможность, — технические результаты. Дальше описание самого соревнования — это отдельная информация. Дальше — обязательно интервью с чемпионом. И дальше еще какие-то высказывания. То есть надо было почти сразу передать до десятка сообщений — это серьезная работа. Поэтому от нас на все соревнования ездило несколько человек. И вот мы приехали такой бригадой — был Игорь Безрукавников, Владимир Иткин — собкор ТАСС по Московской области, очень сильный журналист, плюс у него была машина со спецномерами — и еще журналист Алексей Валентей. Отработали в Мытищах, передали молнию, технические результаты, интервью, уже возвращаемся в Москву — и тут у Иткина в машине заканчивается бензин. Он остановился на бензоколонке, а там идет слив бензина, то есть никого не заправляют, это еще где-то на полчаса. Подходит Валентей к бензозаправщице, показывает аккредитацию и говорит: «Слушайте, мы вот с Олимпиады… — показывает на меня. — И с нами едет американец, мистер Куки, очень вредный. Вы знаете, они объявили бойкот, теперь вот ищут, к чему придраться. Может, вы все-таки заправите нас, чтобы мы уехали побыстрее?» Она высунулась в окошко, посмотрела на меня издалека и сказала: «Да, морда у него какая-то противная. Ну, ладно…» И нас заправили. Сели в машину, Валентей рассказал эту историю, все очень смеялись, и в дальнейшем до конца Олимпиады меня называли «мистер Куки».

— Какой вы запомнили олимпийскую Москву?

— Она была красивая. И без пробок. Еще до начала Олимпиады я умудрился приехать в главный пресс-центр на своей машине, поставил ее рядом, это было рано утром. Потом днем вышел, смотрю: стоит моя машина, одинокая, никаких других рядом нет, но на ней уже отсутствуют номера. Я обратился к Володе Иткину, у которого были хорошие отношения с ГАИ, и тот сказал: «Пока тебя не было, объявили, что площадка вокруг главного пресс-центра должна быть расчищена, туда будут подходить автобусы с журналистами. А твоя машина как раз там стояла». Утащить ее не утащили, тогда этого еще не было. Поехали с Володей в ближайшую ГАИ, нам отдали номера, я отогнал машину к дому. И понял, что лучше на своей машине во время Олимпиады не высовываться.

— А были ли эмоционально тяжелые моменты? Нам рассказывали, как все были потрясены известием о травме гимнастки Елены Мухиной.

— Это произошло до Олимпиады, в Белорусии, на базе в Стайках. Там виноваты и тренеры, и она сама. Прежде чем идешь на сложные упражнения, надо разминаться. Частенько со спортсменами бывает такое, что не размялся как следует — и привет, травма.

— А во время Олимпиады ничего такого не было?

— Мне не запомнилось. Ну, дождь иногда шел, и что? Что еще было из этой серии? Ну, похороны Высоцкого, но что делать…

— Откуда вы узнали, что он умер?

— Такие вещи молниеносно разносятся. Сарафанное радио. Есть корреспонденты ТАСС, которые на этом специализируются, у них на этот случай уже готов материал. Когда умирал Брежнев или Андропов, все некрологи уже были готовы, лежали в пакете запечатанном, их нужно было достать и отдать в печать, всё.

— Были ли специальные указания не освещать его смерть?

— Такого не было. Другое дело, что никто не остановил освещение подготовки к Олимпиаде. Будем честными, Высоцкого все любили и продолжают любить, но это не был национальный траур.

— Застали ли вы эпизод с Пугачевой, которая во время пресс-конференции спела песню Высоцкого?

— Я такого не помню. У меня все-таки была большая бригада журналистов, международники из главной редакции иностранной информации, у каждого было свое задание, а мне нужно было их координировать и редактировать. Ну, когда пишут профессионалы, редко кого нужно редактировать. Понимаете, чем отличались журналисты ТАСС: уж если ты вел какую-то страну, ты эту страну знал. Была очень серьезная подготовка. Допустим, в команды от Ближнего Востока шли наши корреспонденты, которые знали арабский язык. У спортсменов глаза на лоб лезли, когда вдруг к ним подходил журналист и начинал блестяще говорить на их родном языке. Я уезжал из дома часов в семь, возвращался за полночь. Жена у меня работала в оргкомитете, и мы с ней только изредка встречались. Она красивая женщина — когда нас видели вместе, люди говорили: «Смотри, Кукушкин с какой красавицей. Ему сейчас будет не до заметок!»

Как власти зачищали Москву

Вспоминая олимпийскую Москву, чаще всего говорят, что это был удивительно чистый, тихий и пустой город — как с картинки. Чтобы создать такую картинку, властям пришлось пойти на самые неожиданные меры.

Чтобы избавиться на время Игр от пробок, автомобилистам рекомендовали не появляться в центре и не приближаться к олимпийским объектам. Иногородних рабочих и студентов отправляли в соседние области — в стройотряды и на практику. Существует документ, в котором обсуждается, что делать со студентами из дружественных стран «народной демократии»: по приведенной там статистике, в Москве учились порядка 16 тысяч студентов из Вьетнама, Лаоса и Монголии, из них 6 тысяч на лето разъезжались по домам, а 10 тысяч оставались просто потому, что у них нет денег на билеты. Чтобы вывезти их на родину на время Олимпиады, государство выделило в среднем по 400 рублей на каждого. На руки деньги, естественно, не выдавали, но оплачивали транспортные расходы.

Предложение покинуть Москву на лето касалось не только иногородних: москвичи, заставшие это время, вспоминают, что родителям настоятельно рекомендовали отправить детей и подростков в летние пионерские лагеря, а тех, кому путевок не хватило, — в соседние области к бабушкам и дедушкам.

«Когда была Олимпиада, я училась в начальной школе, — рассказала нам москвичка Надежда. — На родительском собрании маме еще в начале учебного года сказали, что летом в городе меня, как и других детей, быть не должно. Причем аргументы были, мягко говоря, странные. Давили на безопасность — мол, иностранцы либо теракт устроят, либо инфекций завезут. Говорили, что к ним лучше не приближаться ни при каких условиях. И уж тем более — не принимать подарки, ведь там может быть все что угодно — от лезвий и битого стекла до взрывчатки. А если не обнаружится ничего опасного, то выглядеть будет как попрошайничество — так себе для советского ребенка. Моя мама в молодости была девушкой послушной и впечатлительной — сильно испугалась. Не помню, чтобы она испытывала радость или какое-то предвкушение из-за надвигающейся Олимпиады. А я все лето в итоге просидела у бабушки в деревне».

Страшилки действовали не на всех и породили множество анекдотов. Один из них звучал так: «Кагэбэшник протягивает ребенку жвачку и спрашивает, что это такое, а тот, как положено, отвечает: „Толченое стекло, куриный помет и сметана“».

Попасть в Москву из других городов тоже стало непросто, особенно по делам, не связанным с Играми или подготовкой к ним. Нужен был специальный пропуск. Все привычные туристические маршруты закрыли, командировки и конференции отменили. Исключение сделали только для тех командировочных, кто должен был обслуживать гостей Олимпиады, но и они подверглись тщательной проверке, после которой отсеялись порядка тысячи человек.

Правила допуска были прописаны в специальном протоколе с длинным названием «О введении временных ограничений на въезд в Москву в период Олимпиады-80 и направление граждан Москвы и Московской области в строительные отряды, спортивные и пионерские лагеря и другие места отдыха летом 1980 года». Среди прочего, этот документ регламентировал и высылку «неблагонадежных элементов» за 101-й километр. В списке подлежащих выселению оказались дебоширы, алко- и наркозависимые люди, бездомные, фарцовщики и секс-работницы. Чаще всего их отправляли в Александров, Можайск, Малоярославец, Петушки и близлежащие деревни и поселки, расселяя по общежитиям, базам отдыха и даже заброшенным домам.

Практика распространялась и на другие города СССР, принимавшие Олимпиаду-80. Там были свои методы. Например, в Минске для высланных из города граждан организовали по сути тюрьму на колесах — собрали железнодорожный состав из 16 плацкартных вагонов (включая вагон-ресторан), который выехал в сторону Борисова, но свернул на одну из заброшенных веток. Пассажирам запрещалось покидать поезд, в вагонах дежурили сотрудники милиции.

Один из поваров так описывал быт своих попутчиц в интервью изданию «Sputnik Беларусь»: «Обычно девушки только завтракали и обедали, а на ужин покупали у проводниц бутерброды, печенье, вафли, конфеты, пирожки и всякую мелочь. Еще им приносили ленинградский и рижский кофе в пакетиках — по 15 копеек. К нему выдавали по два кубика сахара в бумажных обертках. Но кофе много не давали, не больше двух пакетов в одни руки — дефицитный продукт».

Их московским коллегам в каком-то смысле повезло больше. Существует легенда, что некоторым секс-работницам разрешали остаться в столице, если они соглашались сотрудничать с КГБ. Спецслужбы готовились к наплыву иностранцев, опасались политических провокаций и потому использовали любые способы, чтобы добыть информацию. Девушек при исполнении якобы можно было встретить в крупнейших столичных гостиницах: «России», «Метрополе», «Интуристе» и «Белграде».

Иностранцев поджидали не только спецслужбы и их агенты, но и бандитские группировки. Большой проблемой в предолимпийской Москве стали разбойные нападения, особенно в районе Центра международной торговли на Краснопресненской набережной. Там были выявлены и обезврежены сразу семь бандитских группировок. Кроме того, осенью 1979 года в ходе спецоперации «Ночная Москва» были ликвидированы две организации, которые курировали таксистов-нелегалов, — те, в свою очередь, грабили пассажиров. Как выяснилось в процессе расследования, в преступной схеме были задействованы более 600 водителей.

Чем ближе была Олимпиада, тем оригинальнее становились методы борьбы с преступностью. Так, уже в июле 1980 года министр внутренних дел Николай Щелоков организовал встречу с самыми авторитетными ворами в законе: несколько десятков человек доставили аккурат в здание МВД. Их попросили оказать содействие: придержать своих подопечных и не грабить иностранцев. Важные представители криминального мира отнеслись к просьбе министра с пониманием: во время Олимпиады в Москве не произошло ни одного серьезного преступления.

Следили и за внешними угрозами. Так, контрразведчики составили целую картотеку на все более или менее известные международные экстремистские организации. Получилось объемное досье с установочными данными примерно на 3000 человек. Помимо европейских леворадикальных организаций, опасались афганских моджахедов, которые предположительно могли готовить теракты на базах в Пакистане. За несколько месяцев до старта Игр прошла информация, что взрывчатку ввезут в страну контрабандой через Брест, а курьером будет один из иностранных дипломатов — их обычно не досматривают. По настоятельной рекомендации КГБ правила досмотра временно изменили, несмотря на недовольство сотрудников посольств. Взрывчатку никто не привез.

Не меньше, чем терактов, опасались идеологических провокаций. Дружинники — даже те, которые следили за порядком во время дискотек и концертов, — после их завершения должны были обследовать буквально каждое кресло: искали антисоветские листовки. 11-й «олимпийский» отдел Пятого управления КГБ, обеспечивавший безопасность на Играх, готовился к тому, что в страну могут завезти антисоветскую литературу или организовать антисоветские акции. Были опасения, что могут использовать и спортсменов — чтобы сделать политические заявления во время церемонии награждения.

Но и в этой части обошлось без серьезных происшествий. Единственное, въезд на территорию СССР на время Олимпиады закрыли примерно 6 тысячам иностранцев, которых заподозрили в причастности к террористическим или антисоветским организациям.

Олег Хлобустов — о борьбе с идеологическими диверсиями и высылке неблагонадежных

Историк спецслужб, старший научный сотрудник Академии ФСБ, автор более чем десяти книг о советских органах государственной безопасности, полковник ФСБ в отставке. В 1980 году — оперативный сотрудник управления КГБ по Москве и Московской области

Интервью: Станислав Гридасов, Марина Крылова

— Как проходила подготовка к Олимпиаде по линии силовых ведомств?

— В оргкомитете Олимпиады-80 были созданы комиссии по вопросам безопасности и общественного порядка. Во всех государственных ведомствах, включая Минобороны, КГБ и МВД, — оперативные штабы. Войска гражданской обороны составили планы по реагированию на чрезвычайные ситуации. В 1976 году представители МВД, прокуратуры и КГБ выезжали в Монреаль, который тогда принимал Олимпиаду, и обсуждали с коллегами вопросы безопасности. От КГБ в эту делегацию входил Иван Павлович Абрамов, заместитель начальника Пятого управления. Начальник Пятого управления Филипп Денисович Бобков встретился с обер-полицмейстером Мюнхена, где во время Олимпиады 5 сентября 1972 года произошел теракт, жертвами которого стали 15 человек. И тот сказал Бобкову: «Ни в коем случае не поддавайтесь давлению прессы, делайте то, что считаете нужным, потому что спрашивать будут с вас. Мы под давлением прессы убрали собак на проходной в Олимпийскую деревню, вследствие этого террористы проникли туда и смогли осуществить задуманное. Не поддавайтесь».

— А вы в тот момент имели какое-то отношение к спорту?

— Я не был активным болельщиком, но хорошо помню Олимпийские игры 1964 года в Токио и 1972 года в Мюнхене. Помню репортажи наших тележурналистов, как они рассказывали об атмосфере спортивного праздника. Когда сообщили, что в Москве пройдут Олимпийские игры и у нас есть пять лет на подготовку, я понимал, что сделать придется много. С 1976 года я уже был оперативным сотрудником Управления КГБ по Москве и Московской области, поэтому подготовка к приему Олимпийских Игр уже проходила на моих глазах, и я сам принимал в ней участие.

— За что отвечало Пятое управление?

— Полностью оно называлось «Управление по борьбе с идеологическими диверсиями спецслужб и зарубежных идеологических центров». В свое время существование идеологических диверсий многими ставилось под сомнение. И действительно, объективно получалось так, что не было ни одной организации в мире, где на воротах висела бы вывеска «Центр идеологических диверсий против Советского Союза». Но можно поставить вопрос по-другому: существовали ли организации, которые вели информационную войну против Советского Союза и стран социалистического содружества? И здесь можно с уверенностью ответить: да, такие центры были, в тот период их насчитывалось примерно 228 во всем мире. Это не мифология, а политическая и социальная реальность.

Могу привести такой пример: перед Олимпиадой-80 появилась информация, что один из иностранных туристов, бывший советский гражданин, планирует ввезти в Советский Союз тираж фальшивого номера газеты «Правда». Чуть меньше по формату, чем настоящая «Правда», но такой же логотип, такая же шапка, примерно та же компоновка материалов. Первоначально речь шла о десятках тысяч экземпляров. Для переброски этой партии собирались использовать те же маршруты, что использовали большевики для транспортировки в Российскую империю газеты «Искра». И мне было поручено найти маршруты, по которым «Искра» с 1905 года доставлялась в Россию. Тогда не было интернета, а соответствующие инстанции, например Музей Ленина, не могли ответить на этот вопрос. Чтобы восстановить схемы южного и северного маршрутов, пришлось серьезно поработать. В итоге при таможенном досмотре на границе было обнаружено примерно 150 экземпляров газеты. Один из них попал мне в руки. Там были ехидные, оскорбительные для советских читателей материалы. Но в итоге акция не состоялась. Не могу сказать ничего о судьбе тех лиц, которые пытались ввезти газету, но все экземпляры конфисковали на границе.

— Как с вашей тогдашней профессиональной точки зрения выглядело объявление бойкота?

— Сейчас нас пытаются убедить, что бойкот был ответом на ввод советских войск в Афганистан. Здесь показательны слова Нельсона Ледски, руководителя штаба по организации бойкота Олимпиады при Госдепартаменте США. В марте 2008 года он дал большое интервью «Радио Свобода» (признано в РФ нежелательной организацией. — Прим. ред.), где, в частности, говорил, что штаб был создан еще весной 1979 года, то есть как минимум за полгода до того, как появился официальный предлог для бойкота. А вот спецсообщение в ЦК КПСС от 25 апреля 1979 года, опять-таки за полгода до появления официального предлога: «Если в 1977-м и в первой половине 1978 года наиболее характерными для деятельности Запада являлись призывы бойкотировать московскую Олимпиаду, то в последнее время на первый план выдвигается идея использовать Олимпийские Игры 1980 года для осуществления на территории СССР террористических, диверсионных и иных подрывных акций экстремистского характера.

Особую активность в этом плане проявляют главари Народно-трудового союза, сионистских и других зарубежных националистических формирований и антисоветских организаций».

— Что делали для предотвращения террористических угроз?

— В октябре 1977 года в структуре Пятого управления был создан 11-й отдел, который занимался вопросами обеспечения безопасности. Он работал в тесной связке со Вторым главным управлением КГБ, которое отвечало за контрразведку, в том числе за выявление лиц, возможно причастных к террористическим организациям, среди прибывающих в СССР иностранцев.

На тот момент в мире насчитывалось порядка 200 террористических организаций. Наиболее известны европейские — испанская ЭТА, Ирландская республиканская армия (ИРА), французская Action Directe, итальянские «Красные бригады», «Фракция Красной армии» из ФРГ, «Красная армия» из Японии, ряд палестинских организаций, которые действовали в том числе на территории европейских государств. Многие из этих организаций называли себя коммунистическими, хотя на самом деле таковыми не являлись, — и могли осуществить преступные действия в отношении тех, кого воспринимали как противников. Например, чилийцев они считали представителями фашистского режима.

Уже в мае 1980 года был закрыт въезд в СССР примерно трем тысячам иностранных граждан, на которых имелись данные об их возможной причастности к террористическим организациям. И еще шесть тысяч иностранных граждан были поставлены на контроль по въезду, то есть решение, пускать их или не пускать, могло быть принято в последний момент.

— Насколько были активны в этот период «Братья-мусульмане» (запрещенная в РФ организация. — Прим. ред.)?

— Как организация они оформились в конце 1950-х годов и были очень активны в арабских странах. Начиная примерно с 1977–1978 года члены этих организаций прибывали в Москву, пытались вербовать студентов из арабских стран и арабских военнослужащих, которые проходили обучение по линии Минобороны. Мы такую деятельность выявляли и находили убедительный предлог, чтобы выдворить вербовщиков из Советского Союза. Например, за незаконное проведение валютных операций. Возможность действий во время Олимпиады со стороны именно «Братьев-мусульман», конечно, тоже рассматривалась.

— Как обеспечивали безопасность на олимпийских объектах?

— В 1974 году была создана группа «Альфа» — именно для предотвращения террористических акций. Она изучала с точки зрения скрытых подходов объекты размещения иностранцев и спортивные сооружения — и составляла собственные планы действий. Например, по одной гостинице в Москве отрабатывалась вероятность ее захвата террористами. В принципе, группа из шести–восьми человек может захватить большое количество людей и контролировать здание, и с ними придется бороться. Лучше этого не допускать. Соответственно, надо исключить возможность проникновения через технические подходы, коллекторы, туннели и так далее.

Что касается Олимпийской деревни на Мичуринском проспекте, к ней примыкает большой парк, по периметру парка была металлическая сетка, забор высотой около двух метров, перелезть через него было непросто. В парковой зоне демонстративно ходили патрули с автоматами. Никто не знал, что реально у них не было патронов, только рации, по которым они могли вызвать подмогу, но они создавали впечатление, что объект охраняется от попыток проникновения. Филипп Денисович Бобков говорил, что из числа всех задействованных в физической охране объектов только 15 человек имели пистолеты. Не считая, конечно, бойцов группы «Альфа», которые находились во время открытия и закрытия Олимпиады непосредственно на стадионе имени Ленина, готовые к действию в случае возникновения чрезвычайных ситуаций.

— Мы поговорили о внешней террористической угрозе. А были ли внутренние? Все-таки большинство терактов в СССР в 1970-е совершали одиночки из национальных республик.

— В целом с 1954 до 1991 года, с момента образования КГБ СССР и до прекращения его существования, в Союзе было предпринято порядка 150–170 попыток совершения терактов. Почему такая неопределенная цифра? В уголовном кодексе до 1994 года не существовало понятия «терроризм». Терроризмом считалось все что угодно: выстрел, попытка нападения с ножом, применение взрывного устройства. Но у нас не было такого, чтобы объектом атаки становились случайные люди, которые в избранное террористами время оказались на вокзале, в торговом центре или кинотеатре, как это было в европейских странах. При этом, действительно, именно в 1970-е годы начинают появляться самодельные взрывные устройства — как средство совершения террористических актов. Это были граната или штатный боеприпас, похищенный с армейских складов, или устройства со взрывчаткой, применявшейся для промышленных работ.

Самый известный теракт того времени — 8 января 1977 года, тогда в один вечер произошло три взрыва. Первый — в 17:33 на перегоне метро между станциями «Измайловский парк» и «Первомайская», в вагоне, который еще не вошел в тоннель, поэтому взрывная волна и разлет осколков во многом ушли за пределы вагона. В тоннеле число пострадавших было бы намного больше. А так погибли 7 человек, 37 были ранены. Примерно через 30 минут произошел второй взрыв — в магазине № 15 на улице 25-летия Октября (сейчас это улица Никольская), примерно в 60 метрах от Лубянской площади. Трое получили легкие ранения, но все равно, мы должны понимать, какое влияние на окружающих это оказало. И третий взрыв произошел на расстоянии где-то в полкилометра на той же улице, ближе к Кремлю, на пересечении Никольской улицы с Богоявленским переулком. Там взрывное устройство было заложено в бетонную урну. Она приняла основной удар на себя и в то же время выступила как жерло, все осколки выбросило вверх, поэтому раненых и пострадавших не было. В этот же вечер по результатам следственных действий была составлена шифротелеграмма, которую направили во все союзные республики и регионы Российской Федерации. Ориентировка была скудная, никаких подозреваемых не было. Правда, потом были изготовлены фотороботы, которые имели некоторое сходство с разыскиваемыми лицами. В итоге 2 ноября подозреваемые были задержаны на Курском вокзале. Они сами привлекли к себе внимание — занервничали и поспешно скрылись, оставив в зале ожидания сумку, когда вошел милиционер. Он ее открыл, а там меховая шапка, куртка от спортивного костюма, а под ними какие-то трубки, провода, лампочки. Он позвонил в КГБ, прибыли представители дежурной службы, и понеслось (подозреваемые, Акоп Степанян и Завен Багдасарян, были задержаны в поезде Москва — Ереван. 24 января 1979 года двое задержанных вместе со Степаном Затикяном, которого признали организатором теракта, были приговорены к смертной казни. — Прим. ред.).

— А что с обычными советскими гражданами, которые работали на Олимпиаде? Они проходили какие-то проверки?

— Для обслуживания всех объектов во время Олимпиады привлекалось 115 тысяч советских граждан. 15 тысяч из этого числа — сотрудники правоохранительных органов. Был сводный оперативный комсомольский отряд, которым в то время командовал секретарь Краснопресненского райкома комсомола Павел Николаевич Гусев, ныне всем известный как главный редактор газеты «Московский комсомолец». С ними проводились беседы, в том числе относительно их полномочий, что они могут и чего не могут делать.Фактически это были дружинники, которые должны были оказывать помощь сотрудникам милиции и КГБ или помогать гостям Олимпиады, как это делают сейчас волонтеры. Было много художественных коллективов, которые участвовали в церемониях открытия и закрытия и в других мероприятиях культурной программы. Было несколько клубов интернациональной дружбы — не только для спортсменов, но и для зрителей. Конечно, кто-то из людей, которые должны были работать на этих объектах, получал отвод — например, из-за наличия судимости. И был установлен более бдительный контроль за въездом иностранцев.

— А люди с психическими расстройствами? Находились ли они во время Олимпиады под особым контролем?

— Были списки лиц, которые состояли на учете в психоневрологических диспансерах как лица, представляющие опасность для окружающих. Кого-то из них — по диагнозу, по поведению, по состоянию — действительно могли направить в специальное медицинское учреждение. Я подчеркиваю, не закрытого типа, а просто психиатрическое. Но это уже в большей степени по линии МВД и Минздрава — соответствующие учреждения находились у них в подчинении. Плюс опять-таки были дежурные медицинские бригады, где в том числе работали психиатры — для оценки психического состояния того или иного человека.

— Известно, что перед Олимпиадой из Москвы выслали всех неблагонадежных. Как это происходило?

— Неблагонадежные — это слишком громко сказано. Действительно, были люди, которые вели антиобщественный образ жизни. Наркоманов тогда практически не было, но были алкоголики, опустившиеся, деградировавшие. Не было бомжей, но были люди, которые ушли из семей в силу каких-то конфликтов и перешли к бродяжничеству. Но это были единицы. Ну представьте, в Москве на 10 миллионов жителей было 10 человек, которые занимались бродяжничеством. Это вообще ни о чем! Были люди, осужденные в прошлом за драки, за изнасилования, еще за какие-то тяжкие преступления. Всех их направляли за 101-й километр.

За полторы-две недели до начала Олимпиады произошло еще одно мероприятие. У нас тогда не было организованной преступности, но были люди, которые профессионально занимались преступной деятельностью, в том числе карманными кражами. Всем этим управляли криминальные авторитеты, в Москве их было несколько десятков. Они были известны, вели респектабельный образ жизни, посещали рестораны, ходили в консерваторию, бегали по утрам, гуляли — кто с собачкой, кто с тростью, кто в котелке. Встречали знакомых — раскланивались, снимали котелок. И вот в один прекрасный день около восьми утра всех этих уважаемых джентльменов берут под руки, сажают в автобус — кто в чем был, кто в спортивном костюме, кто в пижаме, а кто-то чуть ли не в смокинге и цилиндре, — сажают в автобус и везут в Министерство внутренних дел СССР по адресу Огарева, 6. Ну, эти люди здесь бывали, им все известно, их проводят на второй этаж, в большой зал. «Пожалуйста, присаживайтесь». Открываются двери, входит первый заместитель министра Юрий Михайлович Чурбанов в форме генерал-лейтенанта и министр внутренних дел Николай Анисимович Щелоков в форме генерала армии. И говорят прямым текстом: «Давайте не будем ходить вокруг да около. Мы знаем, кто вы, вы знаете, кто мы. Поэтому так: будет Олимпиада, приедет много иностранцев. Учтите, будут какие-то жалобы, обращения — мы не будем искать виноватых, спрашивать будем с вас. Делайте выводы». И было сказано абсолютно недипломатично: «Потом когда-нибудь оторветесь», буквально так. Все всё поняли и вышли оттуда с большим облегчением. И действительно, насколько я помню, никаких серьезных происшествий не было.

— Почему решили закрыть въезд в Москву на время Олимпиады?

— С этим предложением выходил КГБ. Где-то до мая 1980 года его серьезно не рассматривали. А потом руководитель оргкомитета Новиков пригласил Филиппа Денисовича Бобкова, руководителя оперативного штаба КГБ. «Почему вы это предлагаете?» — «Вы представьте, ежедневно в Москву прибывает примерно 500 тысяч пассажиров из других городов. При этом возможности по расселению туристов в гостиницах уже исчерпаны. Все объекты общепита задействованы и распределены. Сегодня прибыло 500 тысяч, хорошо, многие из них транзитники, 300 тысяч уехало, 200 осталось. Завтра еще прибыло 500 и 200 осталось. Где они будут ночевать, кушать, извините, справлять естественные потребности?» И после этого уже было принято решение. Билеты в Москву можно было купить только по определенным документам: телеграмма о болезни родственника, командировка, еще что-то такое. А кто просто хотел проехать транзитом через Москву, те сделать этого не могли. Были, по-моему, даже организованы объездные маршруты железнодорожного транспорта, в том числе на юг.

— Еще всем рекомендовали отправить детей либо в летние лагеря, либо к бабушкам-дедушкам за город. Не понимаю, а дети чем мешали?

— Дети бывают разные. Третий-четвертый класс, наверное, никуда не полезет, а девятый-десятый, им же интересно — Олимпиада! Будет ли она когда-нибудь еще при нашей жизни? Ну да, нужны билеты, но я-то молодой, энергичный, что я, между прутьями не пролезу и через забор не перемахну? Поэтому надо исключить эту возможность, чтобы дети не шли ни на какие рискованные авантюры, не ставили под угрозу свою жизнь и здоровье.

— Не было такого, что детей стремились оградить от общения с иностранцами?

— А зачем? Поток иностранцев в то время был большой, можно пообщаться и в другое время.

— Чем лично вы были заняты во время Олимпиады?

— У меня было удостоверение, «Служба безопасности проведения». Я мог приехать на любую арену и пройти без билета. Службу безопасности всегда пропустят, но этим никто, конечно, не злоупотреблял. С 5 июля было введено уже постоянное суточное дежурство, в составе специально сформированных групп. В нашей группе было где-то 25 человек, с разными задачами и обязанностями. На соревнованиях я не был, смотрел только трансляции. Во время церемоний открытия и закрытия находился на суточном дежурстве. Пару раз я сходил в интерклубы — посмотреть, что там происходит.

— А что такое интерклуб?

— Это были как раз точки для общения. Обычно какое-то кафе, достаточно вместительное. Специальное меню, серьезного алкоголя не было, только легкие коктейли. Эти точки были указаны во всех справочных материалах как места, где можно пообщаться. В том числе с советской стороны — пожалуйста, приходи кто хочет.

— Как на работу служб безопасности повлияла смерть Высоцкого?

— Известно, что его личность окружало немало легенд и мифов, в частности о том, что он незаслуженно преследовался КГБ. Хотя в действительности среди чекистов было немало любителей его самобытного таланта. Благодаря гастролям он был хорошо известен за рубежом. И понятно, что смерть такого человека привлекла интерес журналистов. Действительно, был очень большой резонанс.

На похоронах было порядка 200 тысяч человек — тех, кто пришел проститься с ним в театр. КГБ предложило для похорон Ваганьковское кладбище, представители Моссовета не возражали. Пришли к начальнику кладбища, он выделил место рядом с могилой Сергея Есенина. Ему сказали: «Вы знаете, это неудачное место. Придет прощаться очень много людей, а места там совсем мало. Представляете, что будет с могилами, которые находятся вокруг?». И тогда он предложил место у входа на кладбище, что оказалось абсолютно справедливым.

По пути следования процессии на кладбище по договоренности с Моссоветом было перекрыто движение. Юрий Петрович Любимов вообще хотел, чтобы гроб несли на руках, но посчитали километраж, и потом, все-таки очень жарко было, и ему сказали: «Эта процессия растянется надолго, не все смогут дойти до пункта назначения. Может быть, по-другому решить этот вопрос?». И тогда он все-таки согласился на катафалк, который ехал очень медленно, со скоростью где-то пять-шесть километров в час, как обычно ходит человек, но все-таки ехал.

На церемонии прощания присутствовали начальники райотделов КГБ и МВД, к ним подходил отец, подходил Юрий Петрович Любимов, благодарили за хорошую организацию похорон. И уже на поминках тот же Юрий Петрович Любимов сказал: «Большое спасибо Моссовету, что они достойным образом проводили выдающегося сына Москвы».

— Как вы оцениваете работу своих коллег на Олимпиаде?

— Расскажу одну историю. Когда уже все соревнования завершились, журналисты, которые освещали Олимпиаду, собрались на большой фуршет. И начали, среди прочего, обсуждать, какая команда выступила лучше всех на Олимпиаде. Понятно, были разные мнения, но потом кто-то сказал: «Лучше всех показала себя команда Андропова». И все с этим сразу согласились. Никто не стал возражать.

Как открывали и закрывали Олимпиаду

Ровно в 16 часов 19 июля 1980 года на Большой спортивной арене Центрального стадиона имени В. И. Ленина в Лужниках стартовала церемония открытия Олимпиады-80. В ней приняли участие более 16 тысяч человек. Продлилась церемония около трех часов.

Этому событию предшествовала история длиной в год. Сценарий главных олимпийских церемоний был готов еще летом 1979 года, тогда же стартовали репетиции. Среди участников были танцевальные и художественные коллективы со всей страны, каждый из них сначала отрабатывал свою часть на местах. Только 1 июля 1980 года Совет министров СССР распорядился освободить тех, кто был задействован в постановках, от учебы или работы, с сохранением основного заработка. Своеобразные каникулы были рассчитаны на 45 дней. Бóльшую часть расходов участников — проезд и проживание в Москве, питание, тренировочную и парадную форму — брал на себя оргкомитет.

Ставил церемонию заслуженный театральный режиссер Иосиф Михайлович Туманов (Туманишвили). К началу 1980-х в его резюме были Театр оперы и балета им. Станиславского, Московский театр оперетты, Московский драматический театр им. А. С. Пушкина, Кремлевский дворец съездов и Большой театр. Но коллеги замечали, что в рамках театральной сцены ему тесновато.

«Он режиссер – массовик-затейник, как великий Мейерхольд, который ставил огромные действа, — рассказывал в одном из интервью солист Большого театра Владислав Пьявко. — Он очень много делал. Под его чутким руководством играла не только вся сцена, но и все закулисье».

Какой бы тщательной ни была подготовка, существуют вещи, которые предусмотреть невозможно. За день до церемонии открытия Москву накрыл циклон. Все три часа, пока в Лужниках шла генеральная репетиция, с неба лило как из ведра. Обсуждалась идея разогнать дождевые облака с помощью авиации, но от нее отказались из-за дороговизны. «Это был большой риск, — вспоминал в одном из интервью Виталий Смирнов, который тогда был первым заместителем председателя оргкомитета. — Погода в Москве во второй половине июля 1980 года выдалась прохладной и дождливой. Хотя, по данным Гидрометцентра, за более чем столетнюю историю наблюдений именно в это время в столице чаще всего наступала теплая и ясная погода. Собственно, именно поэтому были выбраны такие сроки проведения Игр — с 19 июля по 3 августа».

К счастью, в день открытия Олимпиады обошлось без дождя.

Если верить кадрам официальной кинохроники, первыми на стадионе появились девушки и юноши в древнегреческих одеждах, а также три колесницы, запряженные дюжиной лошадей, — отсылка к античному происхождению Олимпиады. На самом деле еще до того, как включились камеры, на арену «Лужников» вышли сотрудники спецслужб — так называемая группа коррекции. Крепкие молодые люди в белых спортивных костюмах и кроссовках распределились по углам арены — по 18 человек с каждой стороны света. Главная задача, которая была перед ними поставлена, — подстраховать участников церемонии, например подменить или экстренно эвакуировать кого-то из танцоров в случае травмы.

Участники эстафеты олимпийского огня в день открытия Олимпиады пронесли факелы по улицам Москвы — от здания Моссовета на улице Горького (ныне Тверская, 12) через Волхонку, Метростроевскую (ныне Остоженка) и Комсомольский проспект к центральной арене «Лужников». На стадион факел вынес трехкратный олимпийский чемпион в тройном прыжке Виктор Санеев, затем он передал эстафету олимпийскому чемпиону и двукратному чемпиону мира по баскетболу Сергею Белову. Белов пробежал по сборной дорожке из белоснежных щитов, уложенной практически поверх голов зрителей восточной трибуны, и зажег чашу олимпийского огня.

Живые картины, которые появлялись на одной из трибун, оказались одним из самых сложных элементов церемонии. Более 4,5 тысячи человек — в основном военнослужащие подмосковных дивизий — с помощью разноцветных флажков, съемных манишек, рисованных панно и шапочек, меняя их, создавали огромные картины: герб СССР, солнце, голубя мира и символ Олимпиады-80 — Мишку, который на закрытии даже заплакал. В общей сложности получилось 174 картины.

Во время церемонии состоялся сеанс видеосвязи с космонавтами Леонидом Поповым и Валерием Рюминым, которые в этот момент находились на околоземной орбите, на станции «Салют-6».

В традиционном параде спортсменов приняли участие более 4 тысяч человек. Из-за бойкота Олимпиады многие сборные просто не приехали, но те западные делегации, что все-таки решили выступить, продемонстрировали свою позицию во время парада — и сделали это очень по-разному. Великобритания и Ирландия отправили на парад по одному человеку — это были главы делегаций, которые прошли под олимпийским флагом. Под этим же флагом вышли еще 13 команд, появившиеся на арене в полном составе. Спортсмены из Новой Зеландии пронесли черный флаг с олимпийскими кольцами и птичьим пером — почти пиратский на вид; на самом деле так выглядело знамя Национального олимпийского комитета. Такой же способ выбрала Испания. А Бельгия, Италия, Люксембург, Нидерланды, Сан-Марино, Франция и Швейцария, хотя и выступали на Олимпиаде, церемонию открытия полностью проигнорировали.

Церемония закрытия, прошедшая 3 августа 1980 года, также была скорректирована из-за бойкота. Во время передачи эстафеты стране, которая должна принять следующие Игры, вместо американского флага над стадионом подняли флаг Лос-Анджелеса, столицы будущей Олимпиады 1984 года.

Но в памяти осталось не это, а трогательный момент прощания с Олимпиадой, ставший сюрпризом для зрителей и участников, — улетающий на воздушных шарах олимпийский Мишка.

Игорь Куперман — о слезе Мишки и хоккейном матче под столом

Работал хоккейным обозревателем в газете «Советский спорт» (1976–1986) и журнале «Спортивные игры» (1986–1991). Был ассистентом генерального менеджера сборной России по хоккею на Кубке мира – 1996 и зимней Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити в 2002 году. В 1991 году переехал в Канаду, работал в клубах НХЛ Winnipeg Jets и Arizona Phoenix Coyotes. В 1980 году — рядовой Таманской дивизии, участник церемоний открытия и закрытия Олимпиады в составе группы военнослужащих, создававших живые картины на трибунах

Интервью: Станислав Гридасов, Марина Крылова

— С чего для вас началась Олимпиада-80? Как вы узнали, что она пройдет в Москве?

— По-моему, объявили об этом в 1974-м. Я уже закончил школу, только поступил в институт. Хорошо помню, что очень обрадовался. Но мечты как-то поучаствовать в этом не было. Как в «Кавказской пленнице»: «А участвовать в этом обряде — ну, это было бы совершенно великолепно». Возраст еще не тот, все мысли были об институте.

— При этом вы уже увлекались спортом.

— Это да. Я был очень увлечен хоккеем, футболом, «Кожаный мяч», «Золотая шайба». Но все это было на дворовом уровне. Я лет с восьми записывал в блокнот данные о матчах. Составы, кто забил, кто пропустил. Но я не знал, что с этим делать дальше. Ясно было, что ни на какую журналистику я не пойду — поступить туда было абсолютно невозможно. Даже мысли мелькали — и для чего я все это в блокнот записывал?

— Но в итоге вы все равно оказались в «Советском спорте».

— Да, через два года. Я просто послал им материал, причем он изобиловал штампами: «сплав мастерства и молодости», «на острие атаки», «красный сигнал бедствия за воротами». Но неожиданно мне позвонили из «Советского спорта» и сказали: «С вами хотел бы встретиться главный редактор Николай Семенович Киселев». Это было летом 1976 года, как раз шла Олимпиада в Монреале. Я три месяца ждал, вернее, регулярно туда названивал: когда, когда? Но он все время был занят. Наконец в середине августа этот день настал, я пошел на улицу Архипова, там была редакция «Советского спорта». Мне было 19 лет, шел я на абсолютно ватных ногах. Киселев спросил: «Что вы любите?» Я говорю: «Футбол и хоккей». Он говорит: «У нас о футболе пишет очень много хороших журналистов, даже не думайте об этом. А о хоккее вообще забудьте, это правительственный вид спорта, его любит Брежнев». Запомнилась его фраза: «Проще влезть в игольное ушко, чем стать журналистом в хоккее». Предложил направить меня на стажировку в олимпийский отдел. А я сдуру сказал: «Нет, хочу только хоккей». Он махнул рукой и отправил меня к Дмитрию Леонтьевичу Рыжкову, который был тогда редактором отдела спортивных игр. Большое везение, потому что это был уникальный человек, просто человек с большой буквы. В 1996 году я работал со сборной России на Кубке мира по хоккею в Москве, встретился с Дмитрием Леонтьевичем. Я его спросил: «В газете было много стажеров, они туда приходили, уходили. Почему вы именно со мной так долго возились?» А он мне сказал: «Я в тебе увидел искру». Звучит не очень скромно, но именно так он и сказал.

— Как долго в итоге продолжалось ваше сотрудничество с «Советским спортом»?

— Десять лет, до 1986 года. Потом Рыжков стал главным редактором журнала «Спортивные игры» и взял меня к себе редактором отдела хоккея. Счастью моему просто не было предела! А в начале 1991 года меня пригласили работать в Канаду. Вспоминаю момент расставания, до сих пор слезы выступают. Я говорю: «Дмитрий Леонтьевич, так жалко…» А он: «Ты что, Игорь, это же НХЛ, такого никогда ни у кого не было! Даже и не думай, езжай и все».

— При этом во время Олимпиады-80 вы не работали журналистом?

— Летом 1979 года я закончил Плехановский институт народного хозяйства и прямо перед госэкзаменом получил повестку из военкомата. Позже меня направили в гвардейскую Таманскую дивизию. Причем как раз тем летом приняли постановление: после института служить не год, а полтора. В институте не было военной кафедры, так что служил я рядовым.

— Тем же летом 1979-го проходила Спартакиада народов СССР. Вы в ней участвовали?

— Да, это был как бы генеральный прогон перед Олимпиадой. Все то же самое, что должно было произойти через год. Приехали все: американцы, немцы, даже больше людей прибыло, чем на саму Олимпиаду, куда многие не приехали из-за бойкота. Я работал в пресс-центре волейбольного турнира на Малой спортивной арене «Динамо» и присутствовал на открытии Спартакиады. И там впервые опробовали этот художественный фон, с флажками. Я сидел напротив. Пройдет год, и я уже буду сидеть по другую сторону.

— Вы идете служить в армию, и в это время начинается война в Афганистане. Как получилось, что во время Олимпиады вы оказались в Москве?

— Ввод советских войск в Афганистан начался 25 декабря 1979 года. Нас подняли по тревоге. Шесть человек сделали шаг вперед как добровольцы. Потом постепенно стали забирать офицеров. Они писали оттуда письма, мне запомнилась фраза «душманы стреляют в голову». Все это совершенно не укладывалось в сознании. У нас был мотострелковый батальон, 400 человек, я был единственным солдатом с высшим образованием. Помню, как однажды начальник штаба, Сергей Михайлович Капитонов, рассказывал, что нас уже собирались отправить в Афганистан, но командующий Московским военным округом генерал Говоров сказал: «Это мой любимый полк, без него я не могу обеспечить нормальное проведение открытия и закрытия Олимпиады». Уже потом, после того как я закончил службу, батальон все-таки туда отправили.

— Когда вам стало известно, что вы будете работать на Олимпиаде?

— Объявили за полгода. Что мы будем делать, никто толком не знал. А уже непосредственно на Ходынском аэродроме — это место называлось «парадная площадка», потому что там готовились к параду — нам объяснили, что мы будем делать какой-то художественный фон. Ребята, которые остались с прошлого года и были на Спартакиаде народов СССР, примерно понимали, что это такое. Но нам было, грубо говоря, до фени. Главное было, что мы едем в Москву.

— Была ли перед этим какая-то идеологическая подготовка?

— Конечно. Нам читали лекции, как мы должны себя вести, если к нам подойдут иностранцы. Мы должны были сделать вид, что не знаем языка! Кстати, почти никто и не знал. Говорили, чтобы мы сосредоточились, чтобы не было никаких нарушений режима. Что это очень важное мероприятие, столь же ответственное, как и парад на Красной площади. А как нас готовили… На Ходынском поле построили скамейки на 6 тысяч мест. Кто поднимал не те флажки (их называли «фонари»), тех отправляли обратно в часть, в Алабино, рыть окопы. Меня тоже один раз на неделю отправили, за другую провинность. Думал уже, что не попаду на Олимпиаду, но потом вернули. А генеральная репетиция открытия была ночью. И это очень запомнилось: мы едем по ночной Москве, потом приходим в «Лужники», представляете, стадион на 100 тысяч человек. И освещена только арена — не в темноте же сидеть, — а вокруг темное небо. Это какая-то фантасмагория. В общем, было очень интересно!

— Где вы жили во время репетиций?

— В палатках на 32 человека, прямо на аэродроме, на Ходынском поле. Тогда как раз у меня дочка готовилась появиться на свет, она родилась в октябре, и однажды меня отпустили домой. Я вернулся, а моей палатки нет. Из тех, кто в ней жил, 31 человек заболел желтухой, а 32-м был я. Не заболел один я, как так получилось, не знаю. Их всех отправили в медсанбат, а палатку сожгли.

— На открытии вы были в гражданской одежде?

— Да, нам всем выдали белые майки с короткими рукавами, спортивные штаны, кроссовки. В военной форме мы на стадион не ездили. Вообще я неоднократно читал, что в Москве в то время очень много было военных, милиции и так далее. Действительно, их было немало. Но в разговорах с иностранцами, уже спустя много лет, я всегда говорил так: после того, что произошло в 1972 году на Олимпиаде в Мюнхене, когда погибли израильские атлеты, эту трагедию очень долго изучали представители силовых структур Советского Союза. В результате это обилие военных смотрелось, может быть, не очень хорошо, но зато всем было спокойно. Не было никаких терактов, никто их, наверное, и не планировал. Военные и милиция никому не мешали. Как говорят по-английски, better safe than sorry.

— Как была организована ваша работа на трибунах?

— Все было продумано здорово и одновременно просто. Каждому давали карточку, размером сантиметров 20 на 12, у меня она, к сожалению, не сохранилась. Она была разлинована, там были цифры: 1, 2, 3, 4. И каждой цифре соответствовал определенный цвет флажка. На трибуне, которая была напротив, поднимали крупные таблички с цифрами. Если мы видели цифру 1, то я поднимал желтый, кто-то поднимал синий, и так далее. Таким образом получались различные фигуры. Хотя к началу открытия мы были настолько натренированы, что не надо было никуда смотреть, мы и так знали, какой флажок поднимать. Тренировали нас основательно, по восемь часов в день. Но лучше поднимать флажки, чем рыть окопы.

— А кто руководил этими тренировками?

— Его звали Лев Немчик. Он был главным режиссером открытия и после Олимпиады получил за это правительственную награду. Когда мы тренировались на Ходынском поле, он, конечно, на нас шумел. Ну действительно: когда написано, что на цифру 5 желтый, а поднимают зеленый, я бы тоже негодовал. Вообще, когда в поле 6 тысяч человек, а он стоит на вышке и орет в мегафон, это действует, да. Особенно когда он кричит: «Вывести этих!» — и эти встают и уезжают, и я знаю, куда они уезжают, а вместо них ставят других. В общем, приходилось очень внимательно слушать его команды, чтобы поднимать именно тот флажок, который нужен.

— А эти кроссовки, которые вам выдали, их потом оставили вам в подарок? Что это было, Adidas?

— Нам оставили всю форму. Это было что-то советского производства. По-моему, кроссовки были белые. Дали диплом, он у меня до сих пор остался. И значок участника церемоний открытия и закрытия. Никаких поощрений больше не было. То, что мы были на церемониях открытия и закрытия, — это уже было большое дело.

— Смотрели ли вы какие-то соревнования?

— Нет, такой возможности не было абсолютно. У нас была одна палатка под названием «ленинская комната», но телевизор во время подготовки я точно не смотрел. Газет нам тоже не привозили. Мы были почти отрезаны от всего, что происходило. И это было обидно! Потом, когда я уже вернулся из армии, я узнал такую деталь: поскольку мы в Лейк-Плэсиде проиграли турнир по хоккею, а в Москве — турнир по футболу, как ни странно, игрокам сборных по футболу и хоккею после этого подняли зарплату. Была 300 рублей, стала 350. Решили не наказывать, а наоборот.

— Все помнят, что Мишка на закрытии заплакал. На той самой живой картине, за которую отвечали вы, он вдруг проронил слезу. Говорят, это случилось из-за какой-то ошибки.

— Да, именно так и было. Во время репетиции на Ходынском поле ребята подняли не те флажки, Немчик прокричал в мегафон: «Идиоты! Вы ничего не можете!», людей стали выводить из рядов, и вдруг он в мегафон говорит: «Остановите, остановите!» Они подняли не те флажки, из-за этого получилась как бы слеза, и Немчик быстро это заметил. И потом стали тренировать эту сцену уже так, чтобы у Мишки покатилась слеза.

Еще был надувной Мишка, который улетал в небо. Сейчас часто пишут, что якобы он не хотел улетать. На самом деле на генеральной репетиции его вывезли на толстых канатах, и тут подул ветер. И он как рванул, чуть людей с собой не унес, еле удержали. Так что улетать он очень даже хотел.

Потом идея была такая, что, когда зажигали Олимпийский огонь, Сергей Белов должен был пробежать прямо по нашей трибуне к чаше с факелом. Были установлены специальные железные конструкции, на которые уложили белые щиты. И перед генеральной репетицией кто-то положил один щит не очень плотно. Еще скользко было, шел дождь, мы сидели промокшие восемь часов. Короче говоря, Белов провалился. Он удержался на ногах, не упал. Но когда ты наступаешь на щит, он проваливается, а под ним железные конструкции — естественно, так можно получить травму. Но в результате отделался легким испугом. Хорошо, что на церемонии открытия было сухо, все лежало нормально, и он добежал.

— Возвращаясь немного назад: вы же писали в «Советском спорте» про хоккей. Вы помните матч на зимней Олимпиаде, где сборная СССР проиграла США?

— Я очень хорошо запомнил тот день. Это было в феврале, Олимпиада в Лейк-Плэсиде, ни о каком бойкоте речь еще не шла. У нас игру показывали в записи утром. И было понятно, что наши их раздолбают, за несколько дней до Олимпиады они уже выиграли 10:3 в Мэдисон-сквер-гарден. Я был в армии, в этот день у нас были стрельбы, нас подняли в четыре утра, дикий холод, мы шесть километров шли до полигона. А когда вернулись, нам сказали: «Сейчас обед, потом идете на тактические занятия». Я взял товарища и говорю: «Идем наверх, в ленинскую комнату, там наши с американцами играют». Мы с ним рванули в ленинскую комнату, там все забито, мест не было. Мы спрятались под столом, чтобы нас все-таки не выдернули на тактические занятия. Я еще из-под стола умудрялся что-то записывать, составы и так далее. Потом нас стали искать, пришел дневальный, начал выкрикивать наши фамилии. Но его быстро оттуда выкинули. «Кого вы ищете? Тут поважнее дела есть!» Это как раз в тот момент, когда сборная СССР уже проигрывала 3:4. И это был просто шок! Проиграть Америке, да кто это такие…

Я потом много изучал, как это было, разговаривал с Хёрбом Бруксом, с игроками. С нашими особенно не общался, очень больная тема, Слава Фетисов вообще об этом слышать не может. Но есть вещи, на которые нельзя закрывать глаза: американцы на том турнире обыграли всех. Только в первой игре со шведами сыграли 2:2, сравняли счет на последней минуте, а остальные выиграли. То есть это не был случайный успех. Притом что играли студенты, они учились в университетах, это документально подтверждено. Там было только два игрока, которые были профессионалами, среди них — Майк Эрузионе, капитан, который забросил решающую шайбу. Но он был не из НХЛ, играл в низших лигах. К сожалению для советского хоккея, это было. Вы слышали, наверное, в 2004 году вышел фильм «Miracle», Курт Расселл в главной роли. Я был в то время в Финиксе, работал в клубе Arizona Phoenix Coyotes, нам дали возможность посмотреть этот фильм до официального выхода на экраны. Я сидел на одном из верхних рядов, и потом, когда уже люди выходили, мне снизу крикнул один клубный комментатор: «Ну как тебе?» И я через всю толпу крикнул: «Fluke!» То есть случайность, случайное стечение обстоятельств. Американцы, конечно, на меня посмотрели подозрительно, для них это все по-другому выглядит. Когда в фильме забросили четвертую шайбу, зал просто зааплодировал. Наверное, это к делу отношения не имеет, но я потом встретил Борю Миронова, который тогда играл в New York Rangers. Спросил его: «Боря, как тебе фильм?» Он говорит: «Не понравился». — «А что такое?» — «Ну Игорь, у них Касатонов справа бросает, этого же просто не может быть!»

Наталья Калугина — о трудностях перевода и спортивном братстве

Спортивная журналистка, бывшая обозревательница газеты «Советский спорт» и радиостанции «Эхо Москвы». В 1980 году — переводчица на соревнованиях по академической гребле

Интервью: Марина Крылова

— Что вы почувствовали, когда узнали, что Москва получила Олимпиаду?

— Решение о том, где будут проводиться игры, принимается Международным Олимпийским комитетом за семь лет до проведения Олимпиады. Вот считайте, какие у меня могли быть чувства по этому поводу в 12 лет? Наверное, никаких чувств и не было бы, если бы не многочисленные разговоры дома. Дело в том, что мой дед, Юрий Александрович Калугин, был очень известным журналистом-международником, специалистом по Латинской Америке, литературным переводчиком. Весь Жоржи Амаду, изданный в СССР, был переведен в основном Юрием Калугиным. И одновременно он был первым советским судьей международной категории по академической гребле. Канал в Крылатском строился как раз к подаче заявки на проведение Игр в Москве, и дед меня с детства брал в Крылатское на все старты. Он встречался с крупными международными чиновниками, которые принимали участие в голосовании. Поэтому я скорее помню участие деда в этом процессе, нежели свои эмоции.

— Когда вы поняли, что у вас есть перспектива поработать на Олимпиаде?

— Мне этого хотелось, но я понимала, что первокурсница исторического факультета МГУ по всем параметрам попасть на Олимпиаду не может. Туда привлекали инязовцев, но в иняз, который закончили мои родители, я поступать не захотела. Тем не менее ближе к Олимпиаде нам на истфаке сказали, что студенты, у которых хороший иностранный язык, будут нужны в главном пресс-центре. Но, скорее всего, они будут работать официантами или где-то на подхвате. Я рассказала об этом дома, дед очень трезво оценил ситуацию и сказал, что, безусловно, человеку с «родными» французским и английским можно найти на Олимпиаде лучшее применение. Он пошел в оргкомитет, и на факультет оттуда прислали письмо: «Просьба откомандировать студентку первого курса отделения истории исторического факультета Калугину Наталью Александровну в распоряжение оргкомитета на время проведения Олимпиады». С февраля я проходила все проверки, а дальше меня оформили в оргкомитет как временного сотрудника.

— Вы помните, как были там оформлены? Какая ставка была? Какая должность?

— Убей бог, не помню. Вы понимаете, мы были немножко другие. Сам факт, что я прошла все проверки и меня берут в оргкомитет, был куда важнее денег, которые мне платили. Я была переводчиком с английского и французского языков. Письменный и последовательный перевод.

— Вас готовили к Олимпиаде. Был ли какой-то идеологический инструктаж?

— Нет, никаких разъяснительных работ не было. Потом, изначально я была очень идейным ребенком. Я дочь и внучка журналистов-международников, которые работали в Агентстве печати «Новости», я дочка замдиректора курсов стенографии и машинописи МИД СССР, мы очень много жили за границей. Поэтому для меня это проблемой не было. И за Советский Союз я бы кого угодно порвала. Я до сих пор не понимаю, чем были все ущемлены в Советском Союзе. Мне было очень хорошо!

— У переводчиков была какая-то специальная форма или отличительные знаки?

— Нет, была универсальная форма для всех, кто работал на Олимпиаде: зеленая тенниска, серые брюки или серые юбки. Когда ты входила в этой форме в метро, народ на тебя сразу смотрел по-другому: надо же, эта девушка, практически ребенок, уже работает на Олимпиаде! Это вызывало гордость.

— Вам нравилась эта форма?

— Она мне нравилась, но не по дизайну. Я была модная девушка, одевалась не в Москве, потому что папа работал не в Москве. Прямая юбка и тенниска на меня впечатления не произвели. Я всегда ненавидела прямые юбки, считаю их скучными, терпеть не могу штаны, они предназначены только для гуляния с собакой. Мой стиль — это осенние тона, юбка-солнце или трапеция ниже колен, туфли на шпильке. Но все равно: может быть, в данном случае дизайн был не тот, который я бы надела в повседневной жизни, но чувство сопричастности — это важнее.

— Были ли еще какие-то атрибуты, которые позволяли почувствовать эту сопричастность?

— Мишки, мишки. Это были не босковские мишки или чебурашки. Мишки были симпатичные, добрые, хорошие. Нам выдали при оформлении по маленькому мишке, один из них до сих пор у меня стоит. Не запомнила фамилию художника, но человек, отрисовавший символ Олимпиады, явно был очень добрый.

— Чего нельзя было допускать в общении с иностранцами?

— Поймите, я мидовско-апээноовский ребенок, я выросла в посольствах. Что такое «необъявленный контакт», мне было известно с пяти лет. Если происходило что-то подобное, я просто на автомате рассказывала об этом ребятам, которые должны были это знать.

— Что это за ребята?

— Ну, большие такие ребята. Нас вызвали на объект, гребной канал в Крылатском, недели за две-три до начала Игр. Там стояла милиция, кстати говоря, тоже хорошие ребята. А где-то за неделю появилась охрана Госбезопасности.

— Чем они отличались от других сотрудников?

— Ничем не отличались. Такие же мальчишки. Единственное, было обидно, что их одели в серые костюмы, из-за чего всем становилось понятно, откуда они. Я считала, что эта служба должна быть незаметной. А их выделили, и им было труднее работать. Это одна из мелких, маленьких ошибок, которые потом привели к 1991 году.

— Когда вы работали переводчицей, вы замечали, как меняется отношение иностранцев к Советскому Союзу, пока они находились здесь?

— Работа переводчика заключается не только в том, чтобы перевести слова, — нужно создать максимально комфортную обстановку. Мой папа закончил переводческий факультет, всю жизнь работал в АПН, их этому учили, и они это передали своим детям. Переводчик должен знать, что, когда он говорит со швейцарцем, надо на прощание сказать «au revoir» и добавить «bonne journée» или «bonne soirée», «хорошего дня» или «хорошего вечера». У французов это не обязательно. Но когда я говорила с Денисом Освальдом, вице-президентом Международной федерации гребли, и, прощаясь, добавляла «bonne journée» или «bonne soirée», он чувствовал себя как дома. В свое время Российский футбольный союз пригласил Мишеля Платини и дал ему прекрасного переводчика с английского, который ни слова не знал по-французски. Француз, которого заставляют неделю говорить по-английски, просто повесится. А я пришла к Платини записать синхрон и сказала «bonjour monsieur», после этого его от меня отдирали часа полтора, потому что он почувствовал себя человеком. Такие детали очень важны, и да, из-за них отношение менялось.

— С чего для вас началась Олимпиада?

— Мне безумно повезло. Мира Ваганова, нынешняя замдиректора спортивного комплекса МГИМО, тогда только что закончила спортивную карьеру и как раз работала на эллингах. Эллинги — это хранилища для лодок, они всегда находятся рядом с раздевалками. А так как я была внучкой Юрия Александровича, человека из гребного мира, она меня приняла как родную. Как только стали приезжать спортсмены, меня перевели с бумажной работы, которую я всю жизнь ненавижу, на работу с командами. Я уже знала, что буду переводчиком на финишной вышке, и еще я немного переводила Томасу Келлеру и Денису Освальду, президенту и вице-президенту Международной федерации гребли. Там складывался свой особый мир. Мы не могли уехать с канала, пока последняя команда не отзвонилась, что приехала в Олимпийскую деревню. Иногда мы сидели до четырех утра.

— А в чем проблема? Команды забывали звонить?

— Конечно! Итальяшки — это было проклятие всей жизни! Мы часа по два дозванивались в деревню, доехали ли итальянцы. Причем должен был позвонить именно представитель команды, не шофер или еще кто-нибудь. А представитель команды щелкал клювом. Пока их искали по деревне с фонарями, мы не имели права уйти с канала. Мало ли как может повернуться — нужно, чтобы переводчик и представитель оргкомитета по виду спорта были на месте. Но с нами всегда оставались наши мальчики-сборники, лодка-восьмерка. Наливали кофейку, таскали из раздевалки бутерброды. Они жили и тренировались не в деревне, а в Серебряном Бору, там была база ЦСКА и «Динамо», и у них было питание, а у нас только вода. «Девочки, вам кофеечку!» Наша восьмерка — это незабываемо.

— Вы сидели до четырех утра, а дальше?

— В четыре утра транспорта в Москве нет, а нам надо добраться домой, чуть-чуть поспать, а к одиннадцати-двенадцати — снова на канал. Иногда оставляла свою «Волгу» директор соревнований Елизавета Ивановна Залесская. Но чаще нас спасали менты. У них был «воронок», они нам его подгоняли и довозили до центра. Ни разу нас не бросили.

— Были ли еще курьезные ситуации, связанные с иностранцами?

— Естественно, переводчик должен был присутствовать на всех совещаниях. Там работали синхронисты, а на случай сбоя техники сидел еще отдельный переводчик. Совещания шли в основном на английском, но Томас Келлер, президент Международной федерации, швейцарский немец, вел совещания на двух языках — французском и английском. А надо сказать, господин Келлер был тот еще антисоветчик, поэтому с нашими он общался соответствующе. Идет совещание, обсуждают какие-то сбои с шаттлами, из деревни на объект и с объекта в деревню. И он говорит, если переводить фразу дословно: «Ваши гребаные шаттлы к такой-то растакой-то матери никогда не могут прийти, твою же мать, вовремя». На этом месте синхронисты, будучи людьми интеллигентными, — а это была кафедра синхронного перевода иняза — выдергивают штекеры. Елизавета Ивановна поворачивается ко мне и говорит: «Деточка, переводи!» А я очень хорошо поняла его фразу о шаттлах. В силу того, что я училась в L’École internationale de Genève, я весьма виртуозно владею как английским, так и французским матом. И я дочь переводчика, меня папа учил этим трюкам. Я встаю и говорю: «Господин президент Международной федерации выражает свое неудовольствие госпоже директору соревнований по случаю плохо организованной работы шаттлов». После этого меня сразу забрали только на устный перевод, освободили от всяких бумаженций, и у меня началась очень интересная жизнь.

— Кто из спортсменов произвел на вас самое большое впечатление?

— Василий Якуша, одиночник, и братья Николай и Юрий Пименовы, это двойка. У них главными соперниками были гэдээровцы, братья Лангфойты. Те братья и эти братья. Когда наши ребята вышли после соревнований из лодки, один из братьев Пименовых упал в обморок, а другого рвало. Они выложились на тысячу процентов. Для меня смысл спортивного соперничества — это братья Пименовы на московской Олимпиаде. Я до сих пор, будучи спортивным журналистом с большим опытом, стесняюсь подходить к Николаю Пименову, Юрий уже умер. Пименовы — это для меня полубоги.

— Один из самых драматичных эпизодов на Играх произошел еще до начала Олимпиады, когда получила травму гимнастка Елена Мухина.

— Я очень много знаю об этой истории, делала потом интервью с Мухиной, я же в первую очередь гимнастический журналист. У гимнастов был предолимпийский сбор в Минске. Когда пришло сообщение оттуда, я уже была на финишной вышке, первый день соревнований, перед открытием Олимпиады, утренняя часть. Вы знаете, спортивный мир безумно сложный. Я вам процитирую одного заслуженного тренера страны. Мы болтали об одной нашей чемпионке, и я сказала о ней: «Стервь мерзкая», а он говорит: «А где ты видела олимпийскую чемпионку – не стерву?». А я таких видела. Света Журова добрая, Ленка Замолодчикова. Но их намного меньше, чем стерв. Но иногда в этом спортивном мире возникает такое единство, которого в обычном мире не бывает. И вот это известие о Лене Мухиной — это был момент единства всех спортсменов, когда плакали мужики, плакали женщины, плакали судьи, тренеры, все.

— Вы сразу поняли, что это настолько серьезная травма?

— Профессионалы знают анатомию. Если говорят «порвал кресты», это означает полгода из карьеры. Поэтому, когда сказали «пятый и шестой шейные позвонки», и добавлять ничего не надо было. Все всё поняли сразу.

— Чем вам запомнилась олимпийская Москва?

— Она была прозрачная! Какая-то улыбающаяся и прозрачная. В последний день соревнований нам как раз Елизавета Ивановна оставила свою машину, и где-то в пять утра нас высадили на улице Горького, у метро «Пушкинская». А я жила на «Речном вокзале» с мамой и папой. У нас были деньги, и можно было с такси проблему решить, но мне захотелось пойти пешком. И вот до «Речного» я шла пешком, и это была такая боль, что все закончилось, и совершенно прозрачная, нежная Москва. Я всегда из своей профессии уходила в эту Москву, к людям, которые плакали, когда травмировалась Мухина. Я до сих пор достаточно далека от журналистской тусовки и куда ближе к командам. Коллеги — ну да, привет-привет, все нормально, пока-пока. А команда для меня — этородное.

Владимир Сальников — о мировом рекорде и правильном распределении энергии

Пловец, заслуженный мастер спорта, четырехкратный олимпийский чемпион, неоднократный чемпион и рекордсмен мира. С февраля 2010 года — президент Всероссийской федерации плавания. В 1980 году — обладатель золотой медали Олимпиады на дистанциях 400 и 1500 метров, а также в эстафете 4 х 200 метров вольным стилем. В финале Игр впервые в истории спорта проплыл 1500 метров меньше чем за 15 минут

Интервью: Марина Крылова

— Что вы почувствовали, когда узнали, что в Москве пройдут Олимпийские игры? Помните свои впечатления?

— Для меня это как-то не прозвучало. В то время, в 1974 году, я еще не был близок к выдающимся результатам. Конечно, порадовался, что Олимпийские игры пройдут в нашей стране. Но в то же время возникало беспокойство: как же так, надо будет много всего строить. В 16 лет я уже выступал на Олимпийских играх в Монреале, увидел, что такое олимпийские объекты, почувствовал атмосферу Олимпийских игр и думал тогда: неужели у нас будет что-то подобное?

— Было ли особое отношение к этой Олимпиаде — как к домашней?

— Если вы приглашаете гостей, вы хотите показать все, что у вас хорошего. Так и у нас происходило. Москва была вычищена, вылизана, многих отправили в отпуска. В магазинах появились новые продукты, ранее невиданные. Вся финская индустрия пищевой промышленности работала на Олимпиаду. Что касается меня: чтобы я с самого начала думал, что выиграю, — такого не было. Я ставил более близкие цели. Когда до Олимпиады осталось где-то полтора года, эти цели сфокусировались на желании установить мировой рекорд на дистанции 1500 метров. Преодолеть 15 минут.

— Этот барьер в 15 минут — почему он был так важен?

— Круглое число всегда привлекает внимание. Предыдущий рекорд был установлен на Олимпийских играх в Монреале американским пловцом Брайаном Гуделлом, он вплотную подошел к 15 минутам — проплыл за 15:02:40. Были попытки преодолеть этот рубеж, в том числе у меня. Я проплывал дистанцию за 15:03 и 15:05, то есть был близок к этой отметке, но разменять 15 минут не удавалось. В теории, чтобы преодолеть этот рубеж, нужно плыть каждые 100 метров быстрее минуты. На самом деле это не так: достаточно проплыть первую и последнюю стометровку значительно быстрее, а остальные можно плыть и за минуту с небольшим. Перед стартом в Москве задача была не только выиграть, это было само собой разумеющимся, я был лидером рейтинга и рекордсменом мира на 400 и 800 метров вольным стилем. Установить рекорд на дистанции 1500 метров, преодолеть этот рубеж — именно эта задача была для меня основной.

— Как была устроена подготовка? Насколько она была интенсивной?

— Это большие нагрузки. Иногда приходилось плавать по три тренировки в день, два часа каждая, и еще час в зале, то есть семь часов интенсивного труда. Несколько раз в год были тренировочные сборы в горах, на высоте около двух километров, на спортивной базе в Армении, в Цахкадзоре. Там был открытый бассейн, достаточно спартанский. Плюс сама обстановка среднегорья, недостаток кислорода. Домашняя подготовка у нас проходила в Ленинграде, в бассейне «Экран» при Научно-исследовательском институте телевидения. Бассейн небольшой, 25 метров, построен он был не для плавания, а для испытания каких-то агрегатов и материалов. А для более эффективной подготовки вся наша группа спортсменов переехала в Харьков, там был центр подготовки под названием «Эхо», что расшифровывалось как «Экран Харьков Олимпийский». И в последние полтора года перед Олимпиадой большую часть времени мы проводили в Харькове.

— Перед Олимпиадой вы были очевидным фаворитом. Насколько это тяжелое давление?

— В общении с болельщиками и просто посторонними людьми зачастую возникали вопросы, смогу ли я установить мировой рекорд на дистанции 1500 метров, выплыть из этих злосчастных 15 минут, которые считались определенным физическим и психологическим барьером. Конечно, это давало дополнительную нагрузку на психику. Как справлялись? У нас в сборной работал очень хороший спортивный психолог — Геннадий Дмитриевич Горбунов. Он не только обучал нас основам аутотренинга, но и помогал выстроить правильную модель поведения, как сохранить свою нервную энергию перед стартом. Этими методами я пользовался и потом.

— В чем заключалась эта подготовка?

— Перед экзаменом или каким-то важным событием вы, скорее всего, испытываете волнение. Иногда это волнение переходит в состояние нервного срыва, когда вас уже трясет, в голову разные мысли лезут: вдруг не получится, вдруг что-то сорвется. Это начинает вас глодать изнутри, нервная энергия растрачивается, и вот наступает событие, которого вы ждали, а батарейка уже разрядилась. В спорте то же самое. С одной стороны, волнение — вещь хорошая, нужная. Когда вы находитесь в состоянии возбуждения, вы разогреты, готовы мобилизовать свои ресурсы, чтобы в нужный момент вся энергия пошла на достижение результата. Вопрос в том, как можно этот процесс регулировать. Либо отвлекаться, либо переключаться — не буду пересказывать лечебно-спортивные технологии, они хорошо описаны. Абстрагироваться от атмосферы, уйти в себя, что-то придумать. Чтобы, с одной стороны, не гасить оптимальный уровень эмоций, а с другой, чтобы не расходовать энергию впустую.

— А была ли какая-то идеологическая подготовка перед Олимпиадой?

— В какой-то степени. Мы жили по одну сторону железного занавеса, нам предстояло встретиться с нашими друзьями, которые жили по другую сторону. Но с моей точки зрения, эта часть была избыточной. Наша идеология в то время была на достаточно высоком уровне, мы считали, что быстрыми шагами движемся к светлому будущему, поэтому такие собрания или, как мы их называли, накачки, особого эффекта не производили. Слава богу, их было немного.

— Вы и без того часто выезжали за рубеж, на международные соревнования.

— Совершенно верно. Мы участвовали в ежегодной серии турниров в ФРГ, в Голландии и Франции. И благодаря усилиям тогдашнего главного тренера Сергея Михайловича Войцеховского, начиная с 1976 года, мы выезжали в США, тренировались вместе с американцами по две-три недели. Конечно, у нас завязывались отношения, возникало понимание, создавалась атмосфера спортивного братства. Мы уважали друг друга — за то, что наши результаты возникают не на пустом месте, а в результате тяжелейшей тренировочной нагрузки. Когда они выигрывали, мы уважали их, когда мы выигрывали, они уважали нас. И, конечно, когда объявили бойкот, было обидно, что они не приедут. Возвращаясь к нашему примеру: когда вы накрываете на стол, а гости не приходят, вам жалко, правильно? На тех совместных соревнованиях мы поступали просто: за завтраком в ресторане соединяли столы и садились вместе с американцами, показывая, что нас так просто не рассоришь. К сожалению, это не привело к тому, что они приехали на Олимпиаду, но тем не менее.

— Новость о бойкоте была для них ударом? Или они надеялись, что все еще можно исправить?

— Я думаю, это всем присуще — надеяться на лучшее. Конечно, они надеялись, что сейчас случится чудо, примут какое-то решение — и все будет хорошо. Что это было для многих сильным ударом — это очевидно. Олимпиада — вершина спортивной карьеры. И потеря такого символа, главной спортивной цели — конечно, трагедия.

— 22 июля вы вышли на старт соревнований на дистанции 1500 метров. Как проходил этот день?

— Обычная рутина. Встал, до завтрака размялся в бассейне, потом легкий массаж, как мы это называем, встряхивание. Больше для ритуала, чем для пользы, какое-то глубокое воздействие в этот момент уже невозможно. Конечно, все мысли уже на дистанции. Тут помогает саморегуляция: надо концентрироваться не на том, что произойдет или не произойдет, а на деталях, как все сделать правильно. Сосредоточиться на мелочах и не перескакивать раньше времени на само событие, ради которого ты здесь находишься. У меня была книжка, детектив, я ее брал с собой, чтобы отвлечься. Читал даже непосредственно перед выходом на старт, в комнате, где собрались участники финала. Я продолжал чувствовать себя фаворитом, потому что попал в первый финал с отличным временем. Конечно, я не сбрасывал соперников со счетов, но понятно, что мое преимущество было весьма ощутимым. Я знал, что нахожусь в хорошей спортивной форме и готов к штурму этого рекорда. Наверное, после первой трети дистанции всем стало ясно, что претендент на золотую медаль уже определился. Соперники остались позади, дальше продолжалась борьба с самим собой и секундомером. После каждого поворота я смотрел на электронное табло, совпадают ли цифры с моим ощущением времени. Где-то на отметке 1000 м я увидел, что прохожу каждую стометровку буквально на 0.02–0.03 секунды хуже, чем нужно для рекорда. Это был тревожный звоночек. Пришлось идти на некое ухищрение: я сказал себе, что плыву на дистанцию 1400 метров, и пошел на финиш. А перед самой отметкой 1400 говорю: а теперь еще 100. Последний поворот, последние 50 метров, и тут начинается вибрация, гул, как на аэродроме, я это ощущал кожей. Отдельных криков, конечно, не слышно, волна гасит, но вибрацию трибун я ощутил. Все, последние 50 метров, надо выкладываться, даже не тем, что осталось, а тем, чего, может быть, и не было. Было очень тяжело, организм был к такому не готов. Ну, каким-то образом нашел внутренний резерв. Человеку, который не преодолевает каждый день собственные барьеры, объяснить это тяжело, а для меня это было знакомое ощущение. Да, неприятно, все горит, тело наливается свинцом, в руках тяжесть, но ничего, можно продолжать движение. Это было непросто. Но когда я увидел результат — 14:58:27, мировой рекорд, победа! — это было абсолютное счастье. Все люди, которые находились в бассейне, аплодировали стоя.

— Вы выходили на старт каждые два дня и каждые два дня били рекорды. Как вы успевали восстанавливаться?

— Это стандартная практика. После каждого старта нужно, как мы говорим, пойти откупаться — это значит проплыть 300–400 метров, очень спокойно. Не просто сидеть сиднем в углу или лежать пластом, а помочь организму прийти в более устойчивое состояние. Второе — обязательно к массажисту, встряхнуться. Потом, конечно, нужно поесть и хорошо поспать. Все происходит в одной и той же атмосфере, суженной до пределов бассейна, выйти из нее было просто невозможно. Да, был установлен олимпийский рекорд на 400 вольным стилем, была победа вместе с командой в эстафете 4 по 200 вольным стилем. Что творилось вокруг, какие проходили празднования и народные гуляния, — мы об этом узнали потом, когда завершились все старты. Тогда уже мы поехали на дискотеку в Олимпийской деревне, слушали хорошую музыку, веселились, отсыпались и наслаждались продуктами в олимпийской столовой. Не думая, повысит это вес или нет — просто давали себе волю.

— Что это были за дискотеки?

— Это было место притяжения. Качество аппаратуры, звука, подбор музыки — все было на высочайшем уровне. Как и вся тогдашняя молодежь, мы записывали альбомы и покупали пластинки ведущих рок-музыкантов. Рок был в то время популярен как никогда. И если эти композиции можно было послушать на хорошей аппаратуре и потанцевать, это было здорово! Дискотеки никогда не пустовали.

— Что вы можете сказать про одежду, которую делали для советских спортсменов на Олимпиаде?

— Тут важна прежде всего многофункциональность. Ценится такая экипировка, которую ты не вешаешь потом в шкаф, не зная, куда ее можно надеть. Все должно быть в меру и адекватно. Можно, конечно, представить себе нечто экстравагантное, и это будет пользоваться успехом, но если это нефункционально, не годится для похода в театр или на деловую встречу, то оценка экипировки сразу падает. Мне приходилось слышать это от многих спортсменов. В этом случае у нас все совпало. Мне довелось быть знакомым с Вячеславом Зайцевым, который был тогда в авангарде советской моды. Благодаря его усилиям мы всегда выглядели на уровне. Вячеслав Михайлович мне говорил: «У тебя плечи широкие, это хорошо!» В то время такие плечи были самые модные.

А как мы познакомились — это просто анекдот. Меня пригласили на званый прием в какое-то посольство, выяснилось, что нужно приобрести костюм. Просто так в магазин не зайдешь — чтобы сразу надел и подошло. Мой тесть говорит: «А что искать? Пойдем на проспект Мира, в Дом моды Вячеслава Зайцева». Заходим туда. Вячеслав Михайлович стоит в конце зала, что-то поправляет на манекене. Мой тесть надевает на себя самую радужную улыбку, распахивает объятия, прямо от входа кричит: «Слава!» и начинает стремительно к нему двигаться. Тот понимает, что человек не может так к нему обращаться, если они не знакомы, и тоже надевает лучезарную улыбку. Тесть говорит: «Слава, я хочу познакомить тебя с олимпийским чемпионом!» При этом тесть с Зайцевым до этого друг друга не знали, это был экспромт. Так и началось наше знакомство.

Как кормили и развлекали гостей

На время Олимпиады Москва должна была превратиться в образцовый социалистический город — чтобы не ударить в грязь лицом перед гостями, в том числе из капиталистических стран. Миссия была бы легко выполнима, если бы не тогдашние продовольственные магазины — с очередями, пустыми полками и общей скудностью ассортимента. Чтобы исправить ситуацию хотя бы на время Олимпиады, потребовались экстраординарные меры.

Именно невиданные и совершенно не советские продукты стали для многих москвичей едва ли не главным впечатлением от Олимпиады. Финская салями в нарезке и вакуумной упаковке, сыр Viola и соки Marli с трубочкой, баночное пиво и большой выбор импортных сигарет, в том числе с ментолом. Настоящим открытием стали мелко расфасованные продукты — сливки, йогурты, растворимый кофе, сахар, джемы и конфитюры. Очевидцы отмечали, что все эти продукты не только эстетично выглядели и были удобны в использовании, но и помогали решить вечную проблему советской торговли — недовес.

Многое, конечно, пришлось закупать за рубежом. Основным поставщиком стала Финляндия. Большие партии приобретались в Югославии, Польше и других странах Восточного блока. Но какую-то часть удивительных для советского человека продуктов успели произвести и внутри страны. Так, в Новороссийске и Евпатории перед Олимпиадой начали разливать по лицензии пепси-колу и фанту, появилось первое советское баночное пиво «Золотое кольцо», а фабрика «Рот Фронт» начала выпускать жевательную резинку. Как и в случае с пепси-колой, жвачку в СССР считали одним из главных атрибутов буржуазного образа жизни и в целом не одобряли, но по случаю Олимпиады пришлось сделать исключение.

Мини-революция случилась и в ресторанном мире: в центре Москвы появились уличные веранды, открылись сразу две пиццерии — обе на Садовом кольце. В страну завезли чудо техники — электрический гриль для жарки кур. Правда, позволить себе такую роскошь могли далеко не все заведения. Диковинную курицу гриль готовили в ресторане «Прага», в гостиницах «Белград» и «Севастополь» и в заведениях Олимпийской деревни.

Спортсменов (в особенности советских) тоже нашлось чем удивить. Меню столовой в Олимпийской деревне было утверждено еще в 1977 году. Чтобы разнообразить рацион, блюда каждый день обновлялись. В общей сложности за время Олимпиады было приготовлено более 360 видов основных блюд и не менее 100 видов закусок. Почти ежедневно готовили семгу с лимоном, в отдельные дни подавали осетра под соусом а-ля рюс и жареную оленину. На первое предлагали куриный бульон, фасолевый суп по-арабски или борщ «Москвичка». На десерт — яблоки в карамели и ананасовый компот.

При этом в олимпийской столовой была реализована уникальная модель гастрономического коммунизма, которая позже станет известна как система «все включено». Спортсмены и другие представители делегаций обслуживались бесплатно, стоило только предъявить олимпийскую аккредитацию. Ресторан сделали довольно вместительным: четыре зала, в каждом порядка 1000 посадочных мест, один из залов работал круглосуточно. По соседству располагались молочный бар, а также кафе «Русский чай» и «Мороженое».

Агентство ТАСС писало, что за время Олимпиады иностранные граждане оставили более 31 тысячи благодарственных записей в книгах отзывов и предложений. Писали не только о том, как вкусно их накормили, но и о том, как хорошо принимали. Вопреки ожиданиям, между советскими гражданами и гостями Олимпиады не было никаких барьеров — единственной сложностью могло стать только недостаточное знание языка. Кстати, именно во время Игр в московском метро впервые начали объявлять названия станций на английском.

Чтобы туристам было проще ориентироваться, в союзе «Промграфика» разработали специальные пиктограммы. Их разделили на восемь категорий: торговля, питание, бытовое обслуживание, спортивные сооружения, транспорт, отдых, развлечения, экстренные службы. У каждой группы было свое художественное решение. Например, пиктограммы про питание изображали в виде повара, который держит какое-то блюдо. Это помогало быстро и без знания языка найти, где находится блинная, шашлычная или чебуречная. Через два года эта система получила золотую медаль на Международном конкурсе графического дизайна в Брно.

К наплыву иностранных туристов готовились и более традиционным способом — составили обширную культурную программу, новые концерты, выставки и спектакли каждый день. В Зеленом театре ЦПКиО хедлайнерами были Нани Брегвадзе и Вахтанг Кикабидзе, в Театре эстрады выступал модный дебютант Валерий Леонтьев, в концертном зале Олимпийской деревни взрывала танцпол группа Стаса Намина. А в кинотеатрах «Звездный», «Метрополь» и «Россия» крутили фильмы на английском, испанском, французском и немецком языках.

В списке городов, где готовились принимать гостей Олимпиады, — столицы всех союзных республик, а также Ленинград, Одесса, Ростов-на-Дону, Волгоград, Львов, Ярославль, Краснодар, Самарканд, Симферополь, Владимир, Сочи, Бухара, Загорск (ныне Сергиев Посад), Казань и Пермь. И, конечно, города Золотого кольца. По сравнению с 1950–1960-ми годами, когда иностранных гостей старались поразить «достижениями народного хозяйства», во время Олимпиады акцент был сделан на историческом наследии: так, вторым после Кремля по степени представленности в экскурсионных программах стал Новодевичий монастырь.

Возили иностранцев и в подмосковные усадьбы, например в Архангельское. К слову, именно там на открытой веранде устроили концерт Святослава Рихтера для руководства МОК. Для высокопоставленных гостей были подготовлены и другие увеселения: так, в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина прошел концерт камерного ансамбля «Виртуозы Москвы» с солисткой Еленой Образцовой.

В Культурном центре Олимпийской деревни концерты и спектакли проходили дважды в день, а каждый вечер была дискотека, на которой чествовали чемпионов. Алексей Казаков, московский литератор и бывший ответсек «Советского спорта», — во время Игр он работал дружинником — рассказывал в интервью сайту «Чемпионат», что особой популярностью у иностранных гостей пользовались хиты группы Boney M. И это едва не стало проблемой уже после Олимпиады. В 1981 году на просмотр в Госкино принесли первый фильм о Москве-80. Он назывался «О спорт, ты — мир!». Там был большой эпизод о том, как отдыхали гости Игр. В отделе пропаганды ЦК КПСС обратили особое внимание на песню «Распутин»: «Что это за антисоветчина?! Меняйте фонограмму, или фильм не выйдет!». Создателей фильма спасли Александра Пахмутова и Николай Добронравов. Они написали новую песню, которая попадала в такт движениям из фильма. Так появилась «Птица счастья завтрашнего дня» — под нее и танцевали в фильме иностранцы.

Владимир Гескин — о «Советском спорте», типографских машинах и контактах с иностранцами

Журналист, писатель, один из основателей газеты «Спорт-Экспресс». В 1980 году — обозреватель международного отдела газеты «Советский спорт»

Интервью: Станислав Гридасов, Марина Крылова

— Олимпиада — масштабное мероприятие, проект государственного значения. Как выбирали журналистов, которые освещали Олимпийские игры? Какие были критерии?

— Кто лучше писал, того и брали. Поскольку в моем случае это был «Советский спорт», народу аккредитовали много, от нашего международного отдела не получили аккредитацию только два человека. А кроме того, были еще пропуска на предъявителя — в результате на Олимпиаду ходили практически все. Но это «Советский спорт», в других газетах было гораздо меньше аккредитаций.

Что касается почета… Когда-то, еще студентом, я оказался с компанией в Доме творчества журналистов, и там услышал песню, ее пел в баре какой-то зарубежный корреспондент: «В каких работали газетах, в каких далеких городах, в каких мочились мы клозетах… О нас писала пресса утки, суды готовили статью, но мы с тобой не проститутки, мы любим родину свою… И пусть мы вовсе не герои, и нет медалей на груди, зато на жопе геморрои и крест какой-то впереди». В этом для меня вся суть. Когда я улетаю за границу на соревнования, я все время вспоминаю эту песню. И перед московской Олимпиадой тоже вспоминал. Конечно, работать там было очень почетно.

— Наверное, знание иностранного языка было важным преимуществом?

— У меня был хороший английский, который меня даже однажды озолотил. На Играх доброй воли в Сиэтле в 1990 году я каким-то образом умудрялся писать каждый день комментарии в газету The Seattle Times, они очень хорошо платили, где-то 300 долларов за заметку.

— Неплохо для начала 1990-х.

— Игры доброй воли — это вообще было что-то сказочное. Лучшие спортсмены в каждом виде. Если бег на 100 метров, то восемь лучших спринтеров мира бегут один раз и сразу идут в кассу.

На играх в Сиэтле я познакомился с тремя миллиардерами, с бывшим командующим Шестым Средиземноморским флотом, Тед Тернер (основатель телеканала CNN и Игр доброй воли. — Прим. ред.) — это просто был мой корешок. Мы с Толей Коршуновым, тоже из «Советского спорта», ходили дежурить ночью с полицейскими. Естественно, взяли с собой бутылку водки, и наши полицейские, чтоб ее распить, повели нас в камеру предварительного заключения, чтобы их начальница не увидела.

И все были счастливы, они просто пи́сали кипятком от того, что общаются с русскими. С одним из миллиардеров, он был еще и летчиком, я летал на вертолете на военно-морскую базу. Он завис на своем вертолете над авианосцем, ему говорят: «Ты что тут висишь?» А он им: «У меня русский журналист». — «Ну, опускайтесь». И так было во всем. Абсолютно сказочное мероприятие.

— Возвращаясь к Олимпиаде-80: в книге «Кто посягает на олимпийский огонь?» вы пишете, что благодаря хорошему английскому у вас были тесные связи с оргкомитетом. В чем это выражалось?

— В международном отделе «Советского спорта» я был самый молодой. Как только кто-то приезжал, меня посылали на интервью. А интересных людей перед Олимпиадой приезжало много. В оргкомитете я всех знал, и мне все доверяли. Одним из руководителей там был Владимир Сергеевич Родиченко, умнейший человек, его очень ценили в МОК. Была такая мадам Берлю, директор МОК, она очень хотела, чтобы Владимир Сергеевич стал спортивным директором МОК. Огромный пост по тем временам — человек, который определял бы правила, виды спорта, которые входят в олимпийскую программу, и так далее. Но ЦК не разрешил, поскольку Владимир Сергеевич был еврей.

В оргкомитете он руководил управлением спортивных программ, именно с ним вели переговоры все президенты международных федераций. Он мне часто звонил и говорил: «Володя, приезжай, тут интересный человек». Я почему-то до сих пор помню визит президента Международной федерации стрельбы из лука. Она утверждала, что стрельба из лука — самый важный вид, я сидел в предбаннике и слышал ее визг, она просто до истерики требовала, чтобы Москва построила стадион на 100 тысяч человек, потому что придут 100 тысяч и все будут смотреть стрельбу из лука.

Оргкомитет постепенно разросся и разделился: ровно половина людей были выдающиеся специалисты типа Родиченко, а другая половина — это были блатные. Теплое место, хорошие зарплаты, все пытались пристроить своих родственников. И у них все время шла война. Но вообще это была уникальная организация.

Председателем оргкомитета был Игнатий Трофимович Новиков, который был одновременно председатель Госстроя, то есть руководитель всего строительства в стране, и еще друг Брежнева. Когда нужно было решить какой-то вопрос, он мог прямо на совещании поднять трубку и сказать: «Леня, тут такое дело…» Например, нужно было приглашать Израиль, а у нас не было дипломатических отношений, с какого бугра мы их будем звать? И половина оргкомитета говорила: «Да, нужно приглашать». А другая половина, которая блатная, говорила: «Ничего не нужно, зачем с этим связываться?» И вот по такому поводу он мог позвонить и спросить: «Леня, ты как считаешь?»

— Есть такая легенда, что Брежнев хотел отменить Олимпиаду.

— Это не легенда, есть письмо к Политбюро, где он пишет: «Зря мы за это взялись, давайте подумаем, нельзя ли от этого под каким-нибудь благовидным предлогом отказаться». Но это большая загадка. Подпись Брежнева под этой бумагой, несомненно, есть. Но этому письму никогда не был дан ход, оно нигде никогда не рассматривалось и сразу же было отправлено в архив. Зачем его написал Брежнев, который никогда к этому вопросу больше не возвращался, неизвестно.

— Как все было в организационном плане устроено? Был оргкомитет Олимпиады — это Игнатий Новиков и Виталий Смирнов — и был Комитет по спорту при Совете министров во главе с Сергеем Павловым. Как между ними делились полномочия? Кто вел коммерческие переговоры с той же компанией Adidas?

— Смирнов и Павлов — это были два медведя в одной берлоге. Оба безусловно были медведи, и очень мощные. C Adidas договаривался оргкомитет, и с Дасслером дружил прежде всего Смирнов. Павлов даже английского языка не знал. Но он был потрясающий организатор, абсолютно великий. Его назначили председателем Спорткомитета после того, как в 1968 году мы проиграли Олимпиаду в Гренобле. И он создал в стране спортивную структуру, благодаря которой в 1972 году мы взяли 50 золотых медалей, а в 1976 году — 55 золотых медалей. Это было нечто! Я других таких примеров не знаю. Удивительный был человек. Ну а Смирнов — это международный гений. Причем его уважали не только спортивные чиновники, но и функционеры мировой политики. Мало кто знает, но, когда пришел Ельцин, Смирнов был одним из кандидатов на пост министра иностранных дел. А чуть позже его хотели выдвинуть на пост президента МОК.

— Вы говорили, что перед Олимпиадой в Москву приезжали разные интересные люди. Но политическая обстановка в то время была тяжелая. Насколько они были готовы взаимодействовать с оргкомитетом? Были ли в этом плане трудности?

— До конца 1979 года с подготовкой к Олимпиаде не было проблем. Хотя еще зимой 1978-го мы с другом отдыхали в Доме творчества архитекторов, у нас закончились деньги, и мы устроили лекцию, по 10 или 20 копеек за вход, под названием «Почему не состоится московская Олимпиада?». Было понятно, что американцы не очень хотят, чтобы Олимпиада у нас прошла. И уже в 1978 году они начали устраивать всякие подлянки. Тем не менее и ввод войск в Афганистан в последние дни декабря 1979 года, и то, что президент Картер призвал к бойкоту Олимпиады, было для всех полнейшей неожиданностью. Масса контрактов подвисла. Возникло множество вопросов, которые нужно было решать мгновенно.

Например, американцы должны были поставить все оборудование в телевизионный центр. Ну и всё, часть оборудования успели передать, а остальное нет. В «Лужниках» табло не было, тоже надо было откуда-то везти, в результате спасли венгры. На наше счастье, члены МОК в тот момент были совсем другими людьми. Многие из них прошли войну, это были боевые офицеры, которые тоже подчинялись своим правительствам, но до известной степени. Например, президентом Британской олимпийской ассоциации был Денис Фоллоус. «Железная леди», премьер-министр Маргарет Тэтчер, сказала: «Все, ребята, вы не едете». А он ответил: «Почему? Если вы премьер-министр, это не значит, что мы должны слушаться вас во всем». И английская сборная приехала!

На самом деле, и американцы тоже чуть было не приехали. Руководители Олимпийского комитета США метались до последнего. Было голосование уже где-то в апреле, и только там с очень небольшим отрывом победили те, кто был за бойкот. Причем в основном это были федерации, которые к Олимпийским играм не имеют никакого отношения, какая-нибудь федерация стрижки газонов. И МОК на сессии перед Олимпиадой в Лейк-Плэсиде единодушно проголосовал за участие, хотя американцы давили на членов МОК. Но, повторяю, это были другие люди, не такие, как сейчас. Поэтому, несмотря на все проблемы, Олимпиаду удалось провести. И это была великая Олимпиада, несмотря на отсутствие очень и очень многих.

— А западные журналисты на Олимпиаду приехали? Вы с ними общались?

— Ну конечно. Вы, по-моему, несколько преувеличиваете степень того, что к иностранцу нельзя было подойти. Все было можно. Я подружился с немцем и в свободное время с ним выпивал. Звали его Клаус Вольферман. На Олимпиаде 1972 года в Мюнхене он стал олимпийским чемпионом в метании копья. Там долго лидировал наш Янис Лусис, а в последней попытке этот Клаус Вольферман бросил копье на два сантиметра дальше. Ну, в копье два сантиметра — тьфу. Так вот, на Олимпиаде в Москве этот Клаус Вольферман, олимпийский чемпион, заведовал магазинчиком под названием «Интерспорт» в Олимпийской деревне. Все приходили к нему за костюмами и сумками, а я зашел сделать интервью. Я вообще в Олимпийской деревне проводил большую часть времени, тусовался там, заводил знакомства. И Вольферман мне все время наливал. Самое поразительное, что интервью я в результате так и не сделал. Не помню почему.

— Говорят, в пресс-центре был бар, где работал бармен-кубинец, который чуть ли не первым в Москве делал настоящий дайкири.

— Бар был, насчет дайкири не помню. Я до этого успел уже дважды съездить на Кубу в командировки, никакой экзотики в этом для меня не было. Вот что я вспомнил! В пресс-центре была презентация цейлонского холодного чая. Там я впервые в жизни попробовал холодный чай из баночек, это было вкусно.

— Что перед Олимпиадой появилось в магазинах, чего москвичи раньше не видели?

— Появился финский сервелат — абсолютно экзотическая вещь. Финские плавленые сыры, баночное пиво KOFF и «Синебрюхофф», джемы порционные. Но прежде всего сервелат. И фанта. «Пепси-кола» построила у нас несколько заводов — в Москве, в Крыму, еще где-то. Причем это был бартер: за то, что они построили нам заводы по производству пепси-колы, мы расплачивались «Столичной», которую cтали продавать в США. Пошла мода на Adidas, потому что Adidas одевал весь обслуживающий персонал Олимпиады, судей и так далее. Все, кто работал на Олимпиаде, были из разных городов, и всё это они повезли домой. И это стало очень популярно. «Кто носит майку Adidas, тому любая девка даст».

— А как все было устроено в Олимпийской деревне? Насколько свободно вы могли общаться с иностранными спортсменами?

— Там были международная зона и жилая зона. В жилую зону журналист пройти не мог, в его аккредитационной форме не было соответствующей буковки. В международную — да. Если тебе нужен какой-то спортсмен, лови его там. Когда на соревнованиях, условно говоря, в «Лужниках» спортсмен проходит в микст-зоне, ты можешь с ним договориться: «Дорогой Пьетро Меннеа (он выиграл там двести метров), я бы хотел у тебя взять интервью. Можем ли мы с тобой встретиться в Олимпийской деревне?». Он говорит: «Хорошо». — «Когда тебе, Пьетро, удобно?» — «Тогда-то». Всё, договорились, встретились.

— Как работал во время Олимпиады «Советский спорт»? Как планировались материалы?

— Я не помню, как это планировалось. Ежедневные планерки никто не отменял, только я на них тогда не ходил — не заслужил еще.

Конечно, редакторы всё обсуждали и заранее делили эти несчастные четыре полосы. Всего места было — напишешь два слова о том, как шли соревнования, и два слова, кто победил, на этом все и закончилось. Мы очень жалели, что не удалось пробить больше полос. Но главному редактору, Николаю Семеновичу Киселеву, сразу сказали: «Иди прочь».

Газета же как делалась? В типографии набирали эти четыре дохлых полосы, потом прикладывали папье-маше и делали оттиск с металла. Этот оттиск везли на аэродром и отвозили самолетами в разные города, где должны были печатать номер. Там эти самые матрицы заливали металлом, получалась опять металлическая полоса, с которой шла печать. А если была нелетная погода, тогда матрицы сбрасывали с парашютом. А дальше — если нашли матрицу, хорошо, а если не нашли, еще неделю искали… А еще, когда везли набор в цех, где делали матрицы, надо было не упасть и его не рассыпать. И машина ходит очень быстро, надо не забыть ее закрепить. Это стандартная ошибка молодого печатника. Если забыл — то машина включается, и вся тяжеленная матрица с набором с бешеной скоростью улетает в стену. Она может человека пополам перерубить, если кто-то по дороге попадется. И потом все надо будет заново набирать, вбивать в форму… А типографии были маломощные, в тридцати или пятидесяти городах, где печатался «Советский спорт». Они не были рассчитаны на то, что газета может выйти на восьми полосах. Это нужно было во все типографии закупать новые машины. Поэтому оставили четыре полосы.

— На какие соревнования вы ходили?

— Прежде всего я был на легкой атлетике, потому что я ее освещал. Это были абсолютно выдающиеся соревнования. Все, естественно, жрали допинг. Об этом говорили тихо, но говорили все. Я очень хорошо помню, как я встретил нашу бегунью-барьеристку и говорю: «Какая ты все-таки красивая!» А она мне: «Я сейчас некрасивая. Я сейчас боевой конь». И иностранцы все жрали.

Перед Олимпиадой, в июне 1980 года, я был на месяц командирован в ГДР, где освещал их главные предолимпийские чемпионаты: легкую атлетику, плавание, бокс, греблю и так далее. Когда я уезжал, меня пригласил к себе Анатолий Иванович Колесов, олимпийский чемпион и заместитель председателя Спорткомитета. Он мне сказал: «Володя, они что-то жрут, гады, если у тебя будет хотя бы минимальный шанс разведать, воспользуйся им». Меня повезли на базу под Берлином, в их научный институт. Там стоял вазон с лекарствами, и когда все отвернулись, я спер таблетку. Я ее привез, проверили — это был аспирин. Оказалось, немцы надо мной издевались. Но они, конечно, молодцы, выступили здорово.

— Были какие-то скандалы на соревнованиях по легкой атлетике?

— Там был наш мальчик — Дайнис Кула, метатель копья. Когда он метал, с двух сторон на стадионе открыли ворота, и какой-то американец возмущался потом, что возник эффект аэродинамической трубы. Он так орал в пресс-центре — мол, безобразие! Я к нему подошел и попытался его успокоить. А он был намного старше меня, лет на 25, наверное. И так получилось, что мы подружились на всю жизнь. Его звали Джим Данауэй, это был абсолютно замечательный репортер, фанат статистики. Он потом приезжал на многие Олимпиады, и каждый раз я ему привозил мешок старых советских пятикопеечных монет. Оказалось, что эти пятикопеечные монеты идеально подходят для нью-йоркской подземки, они такого же размера, как монетки в четверть доллара. Мы очень долго дружили. Он умер лет пять-шесть назад, уже совсем старый был. А последний раз мы с ним встретились в Сочи.

— О чем еще вы писали?

— Кроме того, что я освещал легкую атлетику и плавание, я был репортером по особым поручениям. Был такой Александр Курашов, очень знаменитый телевизионный комментатор, и кроме этого он был диктором на Большой спортивной арене «Лужники». Во время церемонии открытия Олимпиады он вел разговор с космонавтами, которые в тот момент были на орбите, и я в этом разговоре принимал участие.

Великое для меня было событие, когда меня послали в Шереметьево, встречать самолет Ники Лауды, величайшего пилота «Формулы-1». Он на своем личном самолете привез лошадку по имени Мон Шери, а наездницей была Элизабет Тойрер, и они в результате выиграли. У меня был репортаж в «Советском спорте» о том, как их встречали. Потом, однажды мне позвонили и сказали: «Приезжай срочно в Олимпийскую деревню, тут афганские боксеры американского журналиста бьют». Когда я приехал, их уже разняли, но да, они американца реально побили. Или вот: однажды шел я по Олимпийской деревне, вижу, идет старичок, вокруг толпа прихлебателей, а у него ключ под мышкой, золотой, как у Буратино. Оказалось, это Арманд Хаммер. Я говорю: «Господин Хаммер, наверное, это для вас большая честь — получить почетный ключ от Олимпийской деревни». А он мне отвечает, на русском, с фантастическим одесским акцентом: «Молодой человек, что мне этот ключ? Я однажды прилетел в Москву и попросил, чтобы меня привезли на Красную площадь. Я пошел в мавзолей, это было ранним утром, и мавзолей был закрыт. Пришел какой-то человек и сказал: „Товарищ Хаммер, мы знаем, что вы большой друг советского народа, но сейчас все закрыто. Как только откроется, мы вас пропустим первым“. И тогда, — с гордостью сказал Хаммер, — я показал ему бумажку, где было написано рукой Ленина: „Пропускать ко мне товарища Хаммера в любое время дня и ночи“».

— Что вам больше всего запомнилось из соревнований?

— У женщин было легкоатлетическое пятиборье. Последний вид — забег на 800 метров. Первой финишировала девочка, достаточно симпатичная, Ольга Курагина, и у нее по сумме результатов получился мировой рекорд. Тут же финишировала вторая, на 800 метрах она, конечно, была хуже, но в сумме превысила этот мировой рекорд. А третьей финишировала Надежда Ткаченко, и она по сумме установила просто феноменальный мировой рекорд. Вот они финишировали — первая, вторая, третья — и тут же три мировых рекорда.

Еще у меня был приятель, такой Костя Волков, прыгун с шестом из Иркутска. Я за него жутко болел, но он, к несчастью, занял второе место. А первое занял поляк, Владислав Козакевич, который был антисоветчиком. Он когда брал высоту, показывал потом трибунам неприличный жест — вот так, руку по локоть.

Плавание было фантастическое, с Сальниковым, который завоевал три золотые медали. Бег на средние дистанции, где королями были британцы, Себастьян Коу и Стив Оветт. Оба очень высокомерные, я с ними не общался. И главное, оба в гробу друг друга видали. Сборная Великобритании в Олимпийской деревне занимала целый этаж, и они так друг друга ненавидели, что их поместили в самые далекие друг от друга комнаты. В результате Коу, который должен был выиграть 800 метров, выиграл 1500, а Оветт, который должен был победить на 1500, выиграл 800.

— Какие остались воспоминания от олимпийской Москвы?

— Солнечный, яркий город, очень много цветов. Люди в городе были, но их стало меньше. Всех неблагонадежных вывезли за 101-й километр. Въехать в Москву на машине было нельзя. Почему-то у меня осталось в памяти, как я стоял на Ленинградке, рядом с рестораном «Яр», раньше он назывался «Советский». Улица пустая, на тротуарах никого нет, а рядом был такой большой куст, и вдруг из этого куста доносится разговор по рации: «Двадцать второй, я третий!».

Еще помню: я ехал из редакции на машине своего шефа, Семена Близнюка, мы опаздывали на легкую атлетику. И оказалось, что на парковке у Большой спортивной арены уже все места заняты. Он бросил машину где-то посреди аллей. Когда все закончилось, возвращаемся — машины нет. И он, ветеран войны, стал просто метаться по сторонам — мысль о том, что он может потерять машину, была для него невыносима. Потом оказалось, что он умудрился поставить машину на трассе марафона. Пришла рота солдат, аккуратно подняла машину и отнесла метров на двести в сторону. Там она и стояла.

— Вы были на церемонии закрытия?

— Да. На мой международный отдел дали два пропуска — на моего шефа Близнюка и на меня. А мы туда под разными предлогами провели еще несколько человек, более того, пронесли водку. Причем оказалось, что сразу за нашим столиком, где мы сидим друг на дружке, места для ЦК КПСС. Они выпивали, и мы выпивали. Когда Мишка улетал, у всех, конечно, скупая мужская слеза. Потом очень хорошо помню: еще салют идет, а я уже вышел из «Лужников», стою на улице, и мой шеф Близнюк говорит: «Давай поедем в Олимпийскую деревню, там сейчас будет страшная гулянка». Но я поехал домой. А он поехал в деревню. Я ему всю жизнь после этого завидовал. И понял, что никогда не нужно отказываться.

Как хоронили Высоцкого

Советская пресса мало писала о Высоцком. Хотя он не был диссидентом и его имя не находилась под запретом, при жизни были опубликованы всего два его стихотворения, а о том, что он пишет и исполняет песни, в газетах и журналах практически не упоминалось. И это при феноменальной популярности: его голос звучал буквально из каждого окна, его фотографии продавались в электричках и даже на пляжах, на его концертах всегда были аншлаги. Удивительно, что новость о смерти всенародно любимого артиста была отмечена лишь маленьким квадратиком на четвертой полосе газеты «Вечерняя Москва», — но при его полуофициальном статусе не менее удивительно, что эту новость вообще опубликовали. По Москве тут же поползли слухи, что на самом деле Высоцкий умер уже какое-то время назад, его тихо похоронили, чтобы не привлекать внимания, а редактор, который все-таки решился сообщить печальную новость, был уволен.

Позже стало известно: редактора звали Семен Индурский, и никто его из газеты не увольнял, он проработал в «Вечерней Москве» до 1988 года, фактически до самой своей смерти. К слову, через несколько дней в «Вечерке» опубликовали и короткий репортаж о прощании с Высоцким, которое состоялось 28 июля, заметка подписана опять же фамилией Индурского.

Смерть Высоцкого, конечно же, невозможно было скрыть, но к ней действительно пытались не привлекать внимания. Партийное начальство сначала требовало от руководства Театра на Таганке, чтобы прощание прошло без публики, потом настаивало, чтобы его время было максимально сокращено.

О времени и месте церемонии официально нигде не сообщалось. Но 28 июля на Таганской площади и близлежащих улицах собрались несколько сотен тысяч человек (по официальным данным — 108 тысяч). Очередь растянулась на девять километров. По рассказам очевидцев, люди не только заполнили всю площадь и улицыперед театром, но забирались на автобусные остановки и крыши домов.

Доступ к телу открыли всего на пару часов — естественно, под пристальным присмотром милиции. Организовать оцепление оказалось непросто, почти все сотрудники были заняты на спортивных объектах. Чтобы помочь милиции, с олимпийских объектов сняли еще и порядка 600 дружинников. Как говорили тогда о Высоцком, «неудобно жил — неудобно умер».

Спортсменам, к которым у Высоцкого всегда было особенное отношение, о его смерти тоже рассказали не сразу. Сильнее других оберегали ватерполистов: сборная готовилась к решающему матчу за олимпийское золото. «О том, что Владимир Семенович умер, мы узнали уже после финала, — вспоминал в одном из интервью нападающий чемпионской команды Сергей Котенко. — В Олимпийской деревне планировался его концерт. Мы очень ждали. Расстроились, когда увидели, что концерт отменили, но никто и подумать не мог, по какой причине это произошло. А потом как узнали…»

По словам Котенко, многие вспоминали тогда строчки из песни Высоцкого: «Я болею давно, а сегодня — помру / на Центральной спортивной арене». В пресс-центре на Зубовском бульваре за несколько дней до этого прозвучала другая песня Высоцкого — «Беда»: ее исполнила на своей пресс-конференции Алла Пугачева. В конце июля она как раз готовилась к записи, шли последние репетиции — но показать результат самому Высоцкому певица уже не успела.

Официально в качестве причины смерти Высоцкого была указана острая сердечно-сосудистая недостаточность. О том, что к смерти Высоцкого привели проблемы с наркотиками, впервые рассказала его последняя жена Марина Влади в 1987 году на страницах своей книги «Владимир, или Прерванный полет». Ее слова не раз подтверждал и врач-реаниматолог Анатолий Федотов, который провел довольно много времени с Высоцким в последние годы его жизни.

«Когда мы познакомились с Володей в самом конце 1975 года, он уже хорошо знал, что и как делать, — вспоминал Федотов. — Есть несколько препаратов, которые помогают восстанавливать работоспособность на фоне тяжелого похмелья. Но привыкание развивается очень быстро. Организм истощается. Это очень коварное лекарство. Долго на него надеяться нельзя».

По словам Федотова, к лету 1980-го для того, чтобы поддерживать себя в форме, Высоцкому нужно было несколько ампул наркосодержащих препаратов в день. А достать их в олимпийской Москве, где ужесточился контроль за всеми сферами жизни, стало практически невозможно. Помочь не могли даже друзья-медики, которые регулярно выручали раньше. Высоцкий решил использовать ситуацию, чтобы побороть зависимость. Но не вышло.

«Володя вошел в страшный запой. Многие ребята так делают: когда хотят соскочить с иглы, входят в запой. Водка — замена, но неадекватная. Она действует грубее», — объяснял Федотов.

Сердце Высоцкого остановилось между тремя и пятью часами утра 25 июля 1980 года. В этот день на Олимпийских играх было разыграно 15 комплектов наград, в забеге на 100 метров победил Аллан Уэллс из Великобритании, а советский гимнаст Александр Дитятин завоевал свое восьмое золото.

Вениамин Смехов — о жизни Таганки и смерти Высоцкого

Сыграл Атоса в телефильме «Три мушкетера» и Воланда в спектакле Театра на Таганке «Мастер и Маргарита». Придумал музыкальную сказку «Али-Баба и 40 разбойников». Написал несколько книг прозы и воспоминаний. Поставил как режиссер множество спектаклей в России и за рубежом. В 1980 году — артист театра на Таганке

Интервью: Юрий Сапрыкин

— Вы помните, как вводили войска в Афганистан? Это было для вас важным событием или терялось среди других новостей?

— Не терялось. Тем более что мы слушали «Голос Америки», Deutsche Welle и другие зарубежные голоса. В 1980-м это еще подогревалось темой Сахарова. Он был уже в ссылке в Горьком, а у меня в 1980-м как раз был там концерт в филиале ФИАНа, это очень дорогое место для Таганки. Наша первая благодарная аудитория — это научные институты, где работали академики Семенов и Капица, сам Петр Леонидович был другом Любимова. И концерт в Горьком был незабываемый: я согласился прочитать пьесу Эрдмана «Самоубийца», держал перед собой чудом доставшиеся мне листки и видел то, что бывает очень редко: адекватную зрительскую реакцию. И хохот, и печаль.

Что касается Афганистана — я не помню подробностей, но даже в нашей гримерке на Таганке, где сидели Владимир Высоцкий, Всеволод Соболев, Борис Хмельницкий, были обсуждения, что кого-то из родни или знакомых отправили в Афганистан. Конечно, публично об этом не говорили, как сейчас не принято упоминать иностранных агентов. Но все всё понимали — что это кошмар, что это страшно, что опять гибнут люди.

— В 1980-м, как раз перед Олимпиадой, Театр на Таганке выпускает «Дом на набережной» по Трифонову, где вы играете главную роль. Чем был для вас этот спектакль?

— Мы мечтали о «Доме на набережной», еще когда поставили «Обмен» Трифонова. Он после этого стал в театре своим человеком. Приходил на репетиции, смотрел, как Любимов работает с текстом. Трифонов говорил про Любимова: «Он может поставить телефонную книгу, и это будет событием».

Надо сказать, что репетиции «Дома на набережной» совпали с моей любовной историей. И в 1980-м это уже была трагедия: я понял к тому времени, что Галя не может бросить своего мужа, а я не могу без нее жить (речь идет о Галине Аксеновой, историке кино и театроведе, с 1981 года — жене Вениамина Смехова. — Прим. ред.). На 15 апреля 1980 года назначена генеральная репетиция, Любимову надо выбирать, кто будет играть на премьере — я или Золотухин; мы репетировали главную роль параллельно. Галя на генеральную репетицию не приехала — это был для меня удар, крушение надежд. И я сказал себе, что иду на сцену, чтобы умереть. Актеры так умеют. Мне действительно было плохо, я понимал, что у меня вот-вот разорвется сердце. Уже потом, когда я лежал в квартире, мне позвонил Любимов, который никогда никому не звонил: «Вениамин, я хочу сказать, сегодня на репетиции ты очень правильно играл. Подумай, что тебе продиктовало эту игру», — и повесил трубку. Через пять минут — звонок Трифонова: «Веня, вы такое сегодня сделали! Глядя на вас, я почувствовал свою жизнь».

— Почему «Дом на набережной» — книга, где о сталинской эпохе говорится во многом через намеки и умолчания, — стал для того времени таким событием?

— Замечательный критик Станислав Рассадин сказал тогда, что Трифонов в своей повести не довел до конца главную тему, смягчил беспощадность замаха. Но в нашем спектакле это совершилось. По его выражению, спектакль отразил безнадежность как категорию искусства. Тут важен еще подтекст. «Современник», наш старший брат, отличался от всех театров тем, что у Ефремова был подтекст — заряд ненависти к Сталину и сталинизму, он так воспитывал ребят. Это в очень большой степени перенял Табаков. Я помню, он рассказывал, как отчим повел его в Саратове к берегу Волги, где стоял памятник Сталину, и сказал: «Сынок, запомни, это самый страшный злодей из всех злодеев. Но только ты об этом молчи».

Сочетание правды, подтекста и необходимости умалчивать — это воспитывало всех нас. А в «Доме на набережной» Трифонов вывел подтекст на уровень текста. Я помню, как я стоял на сцене, за мной был стеклянный аквариум, гениально придуманный художником Давидом Боровским, там появлялись все персонажи, всплывавшие в памяти героя. И в своей игре я не скрывал подтекста: вы смотрите на отрицательного героя, а сами вы кто, в этой стране, вы-то кто, каждый из вас?

— «Дом на набережной», где главный герой предает своего научного руководителя, — вы считаете, Трифонов писал это про себя?

— Он этого и не скрывал. И нам Любимов говорил: «Не играйте чужой текст, посмотрите, что за окном делается, — вот ваша жизнь, ее и помещайте в спектакль». Нашими близкими друзьями тогда были те, кто вышел из ГУЛАГа. Вильгельмина Германовна Славуцкая по кличке Мишка, она была секретарем Георгия Димитрова в Коминтерне, и вместе с другими коминтерновцами в 1936 году попала в лагеря. Она близко дружила с Солженицыным, его женой Наташей и ее матерью Екатериной Фердинандовной. Это было облако, в котором мы существовали, — дом Мишки Славуцкой, и то, как она приходила на «Дом на набережной», и то, что Сахаров в это время был в ссылке и не мог прийти. Ну и потом, 1980 год — это Польша, «Солидарность», мы всё это чувствовали.

— Театр же был в 1980-м на гастролях в Польше?

— Да. Наши первые спектакли были во Вроцлаве. Мы должны были играть «Гамлета», но не приехал Высоцкий. Он был в Париже, в больнице, Любимов постоянно теребил Марину: если у него нет инфаркта, пусть отлеживается и приезжает. Зато во Вроцлаве мы с Золотухиным попали к очаровательным студенткам, которые нас изловили после спектакля, накормили и напоили. Я у них спрашиваю: а как вы себя чувствуете в этой жизни? А они говорят: мы, поляки, любим бунтовать. Когда в Варшаву все-таки приехал Володя, это был большой праздник. После «Гамлета» в Варшаве за кулисы прибежал Даниэль Ольбрыхский, грандиозный актер, с которым Володю связывала прочная дружба. Он кричал: «Поляк не может встать, а когда ты играл, весь зал вставал, Вова!» У него были слезы на глазах, такое это на него произвело впечатление.

— Многие писали, что к 1980 году театр Высоцкому уже перестал быть интересен: у него были другие планы, он много ездил, хотел снимать кино и постепенно отдалялся от театра. Понимали ли вы в то время, в каком он состоянии, насколько все плохо?

— У него не было нужды этим делиться. Тем более, я думаю, была особая причина, чтобы не делиться этим со мной. Когда в 1970-м они расстались с Людмилой, моя тогдашняя жена всячески демонстрировала свое сочувствие к бывшей жене Высоцкого и пламенную нелюбовь к нему. И он это знал. А Володя в этом смысле очень прямой. Да — да, нет — нет.

Но в первые пять лет Таганки у нас были по-настоящему близкие отношения, Любимов из спектакля в спектакль ставил нас на основные роли, и это, конечно, сближало — и в работе, и за пределами театра. Потом, Володе была важна моя, скажем так, безумная въедливость в поэзию. Наши с Вознесенским общие «Антимиры», «Послушайте!» Маяковского, где я был автором сценария. Это все для него было важно. Ему не нравилось, когда его называли певцом. Он даже где-то в интервью говорил, что пишет не песни, а стихи. На годовщину его смерти в 1981 году кто-то в Нью-Йорке снял на любительскую камеру ответ Бродского, где он сказал о Володе, что такого поэта не было и никогда не будет, что у него необыкновенные составные рифмы, но ему мешает музыка. Я вспоминаю 1979 год, когда Володю в сотый раз пригласили в Физтех, а он взял нас с Золотухиным с собой. Я предупредил Высоцкого, что буду читать со сцены текст его песни.
Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги.
Значит, скоро и нам уходить и прощаться без слов.
По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,
Неизвестно к какому концу унося седоков.

Я прочитал это именно как стихи и имел большой успех. Хотя не помню, чтобы Володя откликнулся на это, — ему не нравилось открываться в каких-то сентиментальных чувствах. Сказал спасибо, и всё.

— Были ли случаи, когда актеры на Таганке ревновали друг к другу? Говорят, Высоцкий обижался, когда другие артисты начинали репетировать его роли, — например, когда Золотухина пытались ввести на роль Гамлета.

— У Золотухина своя история, он прежде всего профессионал. Готов был выполнить любое режиссерское указание. И ему было приятно думать, что он на пару с Володей будет играть Гамлета. Кто из актеров не мечтал о Гамлете, даже Алла Демидова!

А со мной было так. Любимов потребовал однажды, чтобы я немедленно начинал репетировать Свидригайлова в «Преступлении и наказании», потому что Володя задержался в Штатах и другого способа спасти спектакль не было. Я сказал: «Юрий Петрович, я не могу делать этого без ведома Володи». — «А я говорю, завтра ты приходишь на репетицию и идешь на сцену. Это мой приказ». Я ответил: «Как солдат я буду вас слушаться. Но как человек и как друг — нет». — «Ладно, все понятно». И Любимов ушел. И на этом все закончилось. Мы с Высоцким эту тему никак не трогали. Но Володя знал о предложении Любимова и успел рассказать мне в последний год своей жизни, что Любимов сам признался ему. При этом, когда в 1977-м у нас были гастроли во Франции, и Марина с Володей очень хотели, чтобы поехал спектакль «Мастер и Маргарита», Володя по секрету от меня репетировал Воланда. Секрет этот трудно было скрыть. Репетиции первой сцены шли наверху, в зрительском буфете, и, конечно, артисты, с которыми я играл эту сцену, не могли отказать Высоцкому. А потом я почти случайно, из дальней двери, увидел, как Володя на сцене выпускает огонь изо рта. И Любимов говорит: «Володя, это все фокусы, которые ты придумал? Спасибо, дорогой, на этом всё». И уже потом, в свой последний год, Володя подходит ко мне перед спектаклем «Павшие и живые» и говорит: «Венька, я тебе не рассказывал тогда, но получалось, что я тебя подсиживал». Я говорю: «Володь, да я знаю». — «Ну ты не обижаешься?» — «Нет». — «Ну и хорошо». И всё, и поехали дальше. Это его характер.

— Вы снимались вместе в кино?

— Один раз. Но именно Высоцкий втащил меня в кинематограф. Я издевался над ними с Золотухиным: вы в таком театре, у такого режиссера, у вас такие роли, такие зрители, а вас все время мучает тема приглашений в очередную, как говорил Любимов, киношку, где вы глядите на себя в зеркало в гримвагене и думаете: «Какой же я хороший». Они посмеивались, но их это задевало.

И в 1967-м Высоцкий вытащил меня на съемки в фильм «Служили два товарища». «Роль маленькая, делать ничего не надо, играешь моего друга». Там были два красных товарища, которых играли Олег Янковский и Ролан Быков, и он сказал сценаристам, Дунскому и Фриду, что ему тоже нужен товарищ, белый офицер. Вот они и придумали барона Краузе, очень белогвардейская фамилия. Высоцкий говорил, что только в кино можно утолить главную мечту любого актера о путешествиях — мы же прирожденные кочевники. То, что Таганку не выпускали на гастроли даже в Питер, это было чувствительно. И вот мы едем на съемки фильма «Служили два товарища» в Измаил, длинная дорога, справа море, слева лиман. Он от всего в восторге и хочет, чтобы я разделил его восторг. Любая ерунда, которая попадается по дороге, — для него это уже кино. Измаил, гостиница-поплавок, наш номер, где мы вдвоем с Володей должны жить, Володя смотрит в окно и говорит: «Видишь, мужики? Это румыны. Веня, румынские рыбаки, ты понимаешь? Это Румыния. Кино!». Он был совершенно беззащитен перед радостями жизни. И в нем была необыкновенная внимательность ко всему, что он видел.

— Как вы узнали о смерти Высоцкого?

— Я помню этот день. Нам надо было заехать на улицу Герцена в журнал «Театр», моя Галя должна была забрать там какую-то статью. Она поднялась в редакцию, потом спустилась, села в машину рядом со мной и после паузы сказала: «Высоцкий умер». Я тут же рванул в театр. Неправильно развернулся на Воровского, меня остановил милиционер. Я говорю: «Пропустите меня, я еду на Таганку, Высоцкий умер». — «Тот самый?» И он тут же на всю улицу кричит в матюгальник: «Братцы, Высоцкий умер!». И я заплакал. Единственный раз за все эти дни ревел именно из-за этого мента.

Потом мы приехали к Володе домой. Марина только что прилетела. Володя лежал у себя в спальне. На прикроватной тумбочке красная книжечка, журнал «Аврора», с моей публикацией «Мои товарищи артисты», там была и глава про Володю. Мне потом рассказывал фотограф Валерий Плотников, чьи фотографии иллюстрировали этот материал, как он спросил у Володи: «Как тебе Венино описание?» И Высоцкий ответил: «Приятно почитать о себе не на латинском шрифте». Еще помню: мы в тот страшный день все уселись в Володиной гостиной за столом, Сева Абдулов оказался рядом со мной, и Марина передала ему листок с последним Володиным стихотворением: «И снизу лед, и сверху, маюсь между». И все судорожно стали его переписывать… Как будто можно было этим вернуть Володю.

— Вы помните, как проходили похороны?

— Как немыслимо появление поэта Высоцкого в такой стране, так немыслима драматургия этого дня. 28 июля, 5 утра, в Москве уже около 30 градусов жары. Мы с Галей едем на наших «жигулях», меня пропускает один пост, другой пост. У театра уже очередь. Бесконечный поток, человеческая река от Зарядья до Таганки, застывшие толпы на крышах домов — все это потрясало совершенно. Мама моя шла от Зарядья пешком, в жизни такого пути не проходила. Мы очень сердились на директора театра Дупака, который вывесил приказ, где было строго сказано: «За вынос гроба отвечает Смехов, за вынос крышки отвечает Золотухин». Наших полномочий хватало, чтобы выдернуть кого-то из толпы, знакомых наших или Володи, у которых совсем не было шансов пройти. Мне рассказывали потом, как у метро стоял генерал, и к нему подошел какой-то известный писатель, хотел, чтобы его пропустили. И генерал сказал: «Зачем вам туда идти? Он же антисоветчик». Писатель спрашивает: «А зачем туда всем этим людям?» — «Они тоже антисоветчики». Вот вам 1980 год.

Потом, уже ближе к вечеру, мы погрузились в ритуальный автобус, где стоял гроб. Юрий Петрович сидел рядом с Мариной и раздавал всем Володины фотографии, которые сделал Кобзон. Володя дружил с Кобзоном, и, повинуясь каким-то моментальным чувствам, Иосиф напечатал перед похоронами гору фотографий. Мы развернулись на Садовом кольце и пошли против движения, я как водитель ликовал: всё Садовое кольцо остановили. И, когда мы разворачивались, я услышал откуда-то сверху: «Прощай, народный». Все были как будто в сговоре, все понимали, о чем речь. Потом, уже ночью, мы стояли в квартире Володи на Малой Грузинской, его мама, Нина Максимовна, Михаил Ульянов, и вот Белла Ахмадулина говорит: «Спасибо Володе, он сегодня показал, что население может быть народом».

— И все это происходит на фоне Олимпиады. Как вы воспринимали тогда Олимпийские игры?

— Они очень мешали жить. У нас снимали одни спектакли, назначали другие, иногда приезжали гости, которых надо было принимать, представители каких-то сопредельных братских стран. Это всегда было немного внатяг.

— 1980-й как будто стал для Таганки переломным годом. До этого был еще баланс в отношениях с властью, который выстраивал Любимов. Начальство трепало нервы, но какая-то его часть как будто поддерживала театр. И вот после 1980-го все начинает сыпаться. Запрещают спектакль «Владимир Высоцкий», запрещают «Бориса Годунова», потом Любимов оказывается в эмиграции. Что в этот момент сломалось?

— Во-первых, закончился золотой век Таганки. Кто мог, тот это понимал. Во-вторых, начальству не терпелось свести счеты с Любимовым, самым непослушным. Поэтому репетиции «Бориса Годунова» закончились запретом. «Высоцкого» еще показывали на закрытых прогонах, они здесь не могли переспорить Любимова. Он настоял, чтобы перед началом этого представления выходили поэты, и таким образом «Высоцкий» как будто был уже не спектаклем, а вечером театра. Выступал Роберт Рождественский, который был составителем первой поэтической книги Высоцкого «Нерв». Выступал Вознесенский. Когда мог, приходил Евтушенко. Всегда приходила Белла Ахмадулина. Они говорили какие-то слова, а потом шел спектакль. И это обязательно было 25-е число. В ответ на все запреты Любимов всегда объяснял, что мы должны помянуть нашего товарища.

Вот что писали тогда в бумагах ЦК КПСС: «В популярности Высоцкого после его смерти отчетливо проявляется нездоровая сенсационность, усиленно подогреваемая враждебными кругами за рубежом. Поэтическое наследие Высоцкого весьма противоречиво, что было обусловлено его мировоззренческой ограниченностью. Кульминация негативного идейного мотива достигается в песне „Охота на волков“, где метафорически изображается положение художника в советском обществе». Догадались!

А вот как писал Любимов после показа в 1981 году: «Сидят враги в зале, несколько человек, а мы играем, как будто это наши обожатели. Спектакль закрыли, а я не горевал. Мне было весело, что мои товарищи-актеры безукоризненно работали при пустом зале, где сидели люди, которые умерщвляют искусство, а значит, умерщвляют душу своего народа». Потрясающее любимовское откровение, мало кто такие вещи мог сказать: они умерщвляют искусство и тем самым умерщвляют душу народа.

Как улетал Мишка

Главный символ Олимпиады-80, поставивший запоминающуюся точку в церемонии закрытия, был изготовлен на опытном заводе НИИ резиновой промышленности (НИИРП). Предприятие на тот момент занималось разработкой специальных прорезиненных тканей, герметиков и резиновых уплотнителей для космических аппаратов и подводных лодок. Как и основную продукцию завода, новый заказ делали в условиях повышенной секретности.

«Перед нами поставили задачу — создать объект типа неваляшки, но такой, чтобы были и голова, и лапы, и брюшко. И главное — чтобы получился красивым, — рассказывала журналу «Огонек» одна из сотрудниц НИИРП Светлана Незеленова. — А все, что нам предоставили, — это рисунок. Дальше мы сами начали фантазировать. Накупили шоколадных медведей — и с них создавали рабочую модель».

Рисунок, о котором говорит Светлана Незеленова, сделал детский художник-иллюстратор Виктор Чижиков. В конкурсе, объявленном оргкомитетом Олимпиады-80, он решил поучаствовать, когда узнал, что в роли талисмана советские граждане хотят видеть именно медведя.

«Я давно мечтал сделать такого мишку, чтобы с ним хотелось дружить, чтобы он был спортивный и независимый, — подчеркивал Чижиков. — Не привычный грозный медведь, а такой добрый и жизнерадостный — он вам смотрит в глаза и призывает к миру. Олимпийские игры были идеальным поводом для этого».

Впрочем, большого Мишку для церемонии закрытия делали уже без участия художника. Ему выплатили гонорар — 2000 рублей (средняя годовая зарплата по тем временам) — и объяснили, что претендовать на авторские права он не может. По словам Чижикова, больше всего его расстроило то, что из-за всей этой ситуации за производством сувениров не было серьезного авторского надзора: «Лепили кто во что горазд. Видел даже переделанных в медведей кошек, зайцев и собак. А того самого резинового Мишку я впервые увидел только во время церемонии закрытия. Он получился замечательным, мне очень понравился».

Мишку склеили из двухслойной прорезиненной ткани, на него ушло около 150 квадратных метров. Для соединения деталей использовали специальный клей марки «4508» с лейконатом, который отлично зарекомендовал себя в авиации. Работали в авральном режиме — от основных задач сотрудников института никто не освобождал. А ближе к началу Олимпиады поступил еще и заказ на изготовление дублера для Мишки. Тогда копии чертежей переправили в Загорский филиал НИИРП (сейчас это город Сергиев Посад). Близнеца олимпийского талисмана, как узнали журналисты «Огонька», собирали в большом ангаре-эллинге, который вывезли после войны из Германии; там его использовали для постройки дирижаблей.

В дедлайн, конечно, уложились. Но затем возникла не менее сложная задача — организовать полет такой внушительной фигуры. Задача ставилась так: надувной медведь не должен помешать движению самолетов, повредить провода ЛЭП и вообще не может бесконтрольно болтаться в воздушном пространстве над Москвой. На помощь призвали специалистов из Центрального аэрогидродинамического института в Жуковском (ЦАГИ) и Центральной аэрологической обсерватории.

Первые тренировочные полеты Мишки проходили не слишком удачно — он заваливался то на спину, то на бок. Чтобы решить проблему, использовали несколько гирлянд из воздушных шаров, прикрепленных к различным частям талисмана. Отдельно от медведя запускали шар-разведчик и по его полету определяли, есть ли ветер на стадионе, какой он силы и куда дует. Только после этого принималось решение, отпускать ли Мишку. Риски понятны: наполненного гелием гигантского медведя могло снести прямо на чашу Олимпийского огня, тогда неизбежно произошел бы взрыв. Участники запуска вспоминали, что была строжайшая установка: при малейшем сомнении — никаких полетов. Мишка в таком случае покрутился бы на месте и тихо уехал обратно под трибуны. На то, чтобы принять решение о запуске, с момента старта шара-разведчика на церемонии закрытия ушло 43 секунды.

«Время для закрытия Игр выбрали интересное, — вспоминал журналист Станислав Таратынов, который следил за церемонией из пресс-ложи «Лужников». — Когда все начиналось, было еще светло, а когда появился Мишка, стемнело, и его полет красиво подсвечивали прожекторами. Получилось очень эффектно».

Ни Мишка, ни ветер не подвели. Медведь плавно поднялся над стадионом и сначала завис на высоте в несколько десятков метров, а потом отправился в путешествие по Москве. Конечно, отпускать его в свободный полет никто не собирался. У талисмана был специальный клапан, который открыли перед запуском. Мишка летел, а гелий потихоньку улетучивался. Кроме того, за его перемещениями внимательно наблюдали сотрудники ГАИ. Они в итоге и задержали медвежонка на Воробьевых горах.

Во время приземления фигура получила серьезные повреждения, и после Игр на ВДНХ выставили уже дублера главного олимпийского Мишки.

«Бюджет на гелий нам не выделяли, поэтому мы его поддували воздухом из обычного пылесоса, чтобы ухо не опустилось или лапа там не скукожилась, — вспоминала бывший директор павильона «Юные натуралисты» Ирина Луцкая в интервью журналу «Огонек». — Заниматься этим приходилось каждое утро перед открытием: у павильона стояли огромные очереди детей».

Второй медвежонок оставался в форме до конца 1980-х, но, лишившись правильного ухода, начал портиться. В начале 1990-х относительно его судьбы ходили разные слухи: говорили, что олимпийский талисман поселился в доме одного из новых русских или что его сожрали крысы. Жизнь оказалась намного прозаичнее. После распада СССР его вернули создателям — в НИИРП. Во время одного из субботников в цехе рабочие разбирали скопившийся мусор и наткнулись на гору потрескавшейся резины, которую порезали на куски и утилизировали. Так закончился долгий полет олимпийского талисмана над расчудесной страной.

Анастасия Цайдер. Центр водного спорта, «Олимпийская деревня – 80». 2013 год

Анастасия Цайдер. «Шереметьево». 2013 год

Анастасия Цайдер. Спортивный комплекс «Лужники». 2013 год

Лев Лещенко — о дружбе со спортсменами и последней песне Олимпиады

Один из популярнейших эстрадных артистов позднего СССР. Народный артист России, полный кавалер орденов «За заслуги перед Отечеством». Первый исполнитель песен «День Победы», «Не плачь, девчонка», «Соловьиная роща», «Притяжение Земли». В 1980 году — артист Росконцерта. Вместе с Татьяной Анциферовой и ВИА «Пламя» исполнил песню Александры Пахмутовой «До свидания, Москва», под которую на закрытии Олимпиады-80 улетал в небо на воздушных шарах талисман Игр — олимпийский Мишка

Интервью: Юрий Сапрыкин

— В декабре 1979-го, за полгода до Олимпиады, начался ввод советских войск в Афганистан. Вы неоднократно выступали там с концертами. Как это происходило?

— Я три раза ездил туда. Надо было ребят поддерживать. Причем мы ездили и на фронт, туда, где шли боевые действия. Конечно, нас оберегали. Жили мы, ĸаĸ правило, в расположении полка. Хотя первая поездка была по линии ДОМА — это молодежная организация Афганистана, — и мы жили в городе, в гостинице, а это было тяжело: в 18 начинался ĸомендантсĸий час, если ты появлялся на улице и не знал пароль, тебя могли элементарно расстрелять. Мы выступали и на афганских площадках, например в местном университете. Туда всегда приходил взвод наших ребят, они садились сзади с автоматами, человек десять–двенадцать, смотрели, чтобы не было никаких нюансов. Много ездили по стране, были и в Джелалабаде, и в Фарахруде, и в горах. Там я познакомился с генералом Борисом Всеволодовичем Громовым, мы и по сей день дружим. Появилось много знакомых среди военных — мне до сих пор встречаются ребята, которые вспоминают, как мы вместе по горной трассе ехали. Нам однажды нужно было перебраться из одного города в другой, должны были дать вертолеты, а мы поехали на трех бронетранспортерах, километров 150 или 200. И потом военным, которые нас везли, руководство устроило нагоняй, потому что везти нас так было запрещено. Мы летали только вертолетами или самолетом, причем с охраной̆, со мной всегда ходили два парня с автоматами.

— А летать было не опасно? У моджахедов же были свои зенитные комплексы.

— Мы летали на предельно низкой высоте, почти на бреющем полете. Метров 20–30 от земли. Если вертолет поднимался на 300–400 метров, он сразу становился мишенью. А когда он быстро пролетает над землей, его сложнее ликвидировать. Когда из Кабула вылетали, всегда делали круг, отстреливали тепловые ракеты, чтобы, не дай бог, нас не зацепили. Потому что эти «Стингеры» были нацелены на тепло. Было опасно, но нас всегда очень оберегали.

— Вы в 1980 году меняете место постоянной работы, переходите из Гостелерадио в Росконцерт. Что это означало для артиста?

— Я был штатным солистом радио и телевидения. Тогда на радио было шесть оркестров, представляете? И я с ними со всеми работал. Выступали в прямом эфире, делали записи для фондов радио. Всё за фиксированную зарплату. А когда я ушел в Росконцерт, я собрал свою группу и начал с ними ездить на гастроли. У нас была норма, 16 концертов в месяц, больше мы не имели права работать. Иногда мы заезжали на Камчатку, на Сахалин, во Владивосток, там были свои специальные фонды, и это давало возможность выступать дополнительно. В итоге за месяц мы делали 35–40 концертов. И практически начиная с 1980 года я был внебюджетным человеком: что зарабатывал, то и тратил. До сих пор я не получаю ни субсидий, ни грантов. К тому же я теперь пенсионер, получаю свои 30 тысяч в месяц и отдаю их потом на благотворительность. Такие дела.

— Вы ездили поддерживать наших спортсменов на зимнюю Олимпиаду в Лейк-Плэсид в 1980 году, когда уже объявили бойкот, и было понятно, что американцы, скорее всего, в Москву не приедут. Какая там была атмосфера?

— Достаточно праздничная. Спортсмены — это же каста, у них своя корпоративная солидарность. Они боролись на площадке, а так — дружили, ездили в гости, обнимались. К нам приезжали наши ребята, хоккеисты, мы вместе ездили на экскурсию в американскую тюрьму, на ĸонный завод, смотреть породистых лошадей̆. Потом накрывали стол, без спиртного, конечно. Мы ходили к ним в Олимпийскую деревню, в этих зданиях потом сделали тюрьму для малолетних преступников. Нам давали билеты на разные соревнования, правда, всё больше под крышу.

Был такой эпизод: я, Винокур, Кобзон и Евгений Леонов сели на журналистские места, подходит полицейский, спрашивает наши билеты — и пересаживает нас наверх. Мы удивлялись, как они нас вычисляют, а Женя Леонов говорит: «По пыжиковым шапкам и дубленкам!» Но вообще русских везде прекрасно встречали, не было никакой недоброжелательности. Простые люди в Америке не очень интересовались, что происходит в Афганистане.

— Были ли у вас друзья среди спортсменов?

— Конечно. Мы же еще до этого ездили на Олимпиаду в Монреаль в 1976 году. Приезжали к баскетболистам, я хорошо знал Ваню Едешко, с тех пор как они выиграли у американцев Олимпиаду. Я вообще вырос в доме динамовсĸих спортсменов. Ленинградское шоссе, 8/2, на тот момент один из самых крупных домов в Москве, 23 подъезда. Моими соседями были Валя Кузин, олимпийсĸий чемпион по хоккею, Алеĸпер Мамедов из футбольного «Динамо» и Виктор Власов, игрок сборной̆ Советского Союза по баскетболу. Они жили рядом в трехкомнатной коммуналке, причем Кузин и Власов — в одной комнате с семьей и детьми. Вот таĸ жили наши спортсмены!

Но настроение тогда было другое. Люди натерпелись после войны, поэтому все дружили, и с соседями общались, и во дворах вместе собирались. У нас прямо во дворе была волейбольная и хоĸĸейная площадка, мы там все время проводили. Сейчас, конечно, в Москве красиво. Но это обертка, витрина, а внутри все другое. Тогда было меньше формы, но больше настоящего содержания. Душевности, тепла, доброты.

— Вы были в Москве во время Олимпиады? Каким вы запомнили это время?

— Мы ездили в Олимпийскую деревню. Там был выстроен прекрасный̆ концертный̆ зал, где практически каждый день проходили концерты для олимпийцев, и я несколько раз выступал. Мы не только работали на сцене, но и заходили ĸ ребятам в номера, посмотреть, ĸаĸ они живут. Это были новые здания со всеми удобствами, которые потом стали просто жилыми домами.

Конечно, запомнились магазины, сияли витрины, появилось много заграничных товаров, в том числе напитки, которых раньше не было: итальянские вина, виски, джин. Свободно продавались сигареты, Marlboro и Chesterfield, не везде, но в каких-то знаковых центральных местах, куда ходили иностранцы.

— А на соревнования вы ходили?

— Конечно! В основном на игровые виды спорта. На баскетбол, на футбол. Ходил на греблю, даже один раз был в Крылатском на велотреке. Мы всё пытались охватить. Все эти новые объекты — велотрек, гребной канал — это было грандиозно.

Были феноменальные праздники, церемонии открытия и закрытия, когда одновременно выступало три или четыре танцевальных коллектива, ансамбль Моисеева, ансамбль Годенко, всевозможные хоры и солисты, по 100–150 человек одновременно на поле стадиона. Такое сейчас просто невозможно сделать.

— Вы были на этих церемониях?

— На открытии не был, а на закрытии да, сидел на трибунах, достаточно высоко. И неожиданно для себя услышал песню «До свидания, Москва».

— Почему неожиданно? Вы не знали, что она должна сопровождать сцену с улетающим Мишкой?

— Я записывал ее как песню сопровождения, совершенно прикладную. Ну, где-то она прозвучит. Но я не ожидал, что это произойдет на церемонии закрытия и что с этим будет связано появление олимпийского Мишки. Когда немного приглушили свет на стадионе, появился большой надувной медведь, его выхватили лучи прожекторов, он полетел, и зазвучала песня.

— То, что он полетел, тоже было неожиданностью?

— Были об этом ĸаĸие-то разговоры. Когда мы записывали песню, Пахмутова и Добронравов говорили: мы еще не знаем, будет это или нет. Потому что в ЦК партии сказали: ну что это такое, медведи не летают! Во всяком случае, для меня было очень неожиданно. Причем я вначале даже не понял, что это я пою, там еще был голос Татьяны Анциферовой, и подпевали ребята из ВИА «Пламя».

— А вы по отдельности это записывали?

— По отдельности, да. Я прописал свою версию и даже не знал, кто там еще будет. Уже потом Витя Бабушĸин, очень талантливый звукорежиссер, сделал таĸую коллаборацию, где немножко выделен мой голос. Это была масштабная акция, и я понял тогда, что, наверное, песня останется ĸаĸ отражение этого великого события. Сколько прошло со времени Олимпиады, 44 года? Конечно, это был один из ярких моментов нашей̆ жизни, своеобразная веха.

Олимпиаду делала молодежь — ребята, которые возводили олимпийские объекты, — они строили еще и Тольятти, и «Атоммаш», и «КамАЗ». Страна жила тогда великими стройками. Вспоминаю, как мы снимали фильм о подготовке к Олимпиаде: я поехал в Измайлово, где строились корпуса новой гостиницы. Я должен был спеть песню Славы Добрынина «Всё, что в жизни есть у меня». Снимал это польский режиссер Ежи Михотек, и ему пришла в голову идея поставить меня на подъемный кран. Чтобы я, стоя на стреле крана, на стометровой высоте, спел эту песню. До этой стрелы надо было пройти по доске, буквально два метра. Я ĸатегоричесĸи отказывался. В результате вышла девочка, крановщица, подала мне руку и пошла вместе со мной, спиной вперед. Естественно, мне неловко было не пойти за ней, хотя было очень страшно. И потом я стоял на стреле, пел эту песню, а вокруг открывалась панорама прекрасного города. Москва тогда была невероятно красива.

Над книгой работали

Интервью: Станислав Гридасов, Марина Крылова, Юрий Сапрыкин

Тексты: Марина Крылова

Фотографии: Анастасия Цайдер

Расшифровка: Наташа Шаушева, Наталья Лебедева

На обложке и внутри книги использованы фотографии Анастасии Цайдер из проекта «Московская Олимпиада»

Команда Кинопоиска

Редактор: Юрий Сапрыкин

Управляющий редактор: Татьяна Симакова

Арт-директор: Евгений Николаев

Фоторедактор: Валя Моторина

Корректор: Юлия Исакова

Команда Яндекс Книг

Директор по контенту: Юлия Мишкуц

Главный редактор оригинальных проектов: Ксения Грициенко

Ответственный редактор: Елена Васильева

Менеджер проекта: Дарья Виноградова

Продюсер аудио: Анна Меркулова

Аудиокнига записана на студии Audio-production

 

Об авторах

Станислав Гридасов

Журналист, историк спорта, сооснователь Sports.ru, бывший главный редактор журнала «PROспорт», автор книги «Кристальные люди» (2018) и телеграм-канала «Гридасов с бородой» (@Stg_50)

Марина Крылова

Спортивный журналист, работала корреспондентом в журнале «PROспорт», старшим редактором диджитал-департамента «Матч ТВ» и шеф-редактором сайта «Ведомости.Спорт», писала для Sports.ru и Forbes Russia

Юрий Сапрыкин

Журналист, критик, руководитель спецпроектов медиа Кинопоиска, бывший главный редактор журнала «Афиша», основатель образовательного проекта о русской литературе «Полка»