И навсегда [Кейт Бирн] (fb2) читать онлайн

Кейт Бирн И навсегда

Посвящение

Любовь — это не только влюбиться. Это остаться. Это строить. Это проходить через боль и исцеление, становиться лучше благодаря этому. Этот текст — для всех, кто прошёл этот путь и сумел удержать своё «долго и счастливо».

Примечание автора

Это завершение истории любви между Уайлдером и Шарлоттой, и его следует читать только после романа Восемь секунд.

Чтобы полностью рассказать эту историю, в тексте периодически указываются время и место действия. В повествовании есть небольшие скачки во времени, сделанные ради динамики и продвижения сюжета. Особое внимание было уделено тому, чтобы хронология оставалась максимально понятной.

Хотя автор старался достоверно отразить жизнь на ранчо и участие в родео, в конечном счёте эта книга является художественным вымыслом. В некоторых моментах допущены вольности ради того, чтобы история получилась яркой и захватывающей.

Предупреждения о содержании

В этой книге затрагиваются темы, которые могут быть чувствительными или триггерными для некоторых читателей. Пожалуйста, подумайте о своём психическом и эмоциональном состоянии, прежде чем начать чтение.

В тексте присутствуют:

— откровенные сексуальные сцены и контент

— горе и утрата друга

— обсуждение и участие в терапии

— депрессия

— упоминание тревожности и посттравматического стрессового расстройства (ПТСР)

— паническая атака (умеренная, описана в тексте)

— упоминание родительского пренебрежения (в прошлом)

— упоминание отказа от алкоголя и трезвости

— обсуждение фетиша на зачатие/беременность во время секса

— упоминание родов

— сцены грудного вскармливания

— обсуждение суицидальных мыслей и идей. Персонаж не предпринимает попытку, а обращается за помощью.

Если вы или кто-то из ваших близких сталкиваетесь с подобными мыслями и переживаниями, знайте — помощь доступна.

Найти ресурсы, доступные в вашей стране или регионе, можно на сайте Международной ассоциации по предотвращению самоубийств:

👉 https://www.iasp.info/suicidalthoughts/

Пролог

Шарлотта

— В следующий раз, когда я решу заняться сексом, напомни мне об этом моменте, — сквозь зубы процедила я, поудобнее устраиваясь на больничной койке. Волна боли снова ударила откуда-то из глубины моей изрядно пострадавшей вагины.

— Не все дороги секса ведут к этому, Шарлотта, — отозвалась Ада Прескотт, моя лучшая подруга и партнёр по родам, сидящая у меня за спиной. Она поправила подушку, затем поднырнула рукой под мою и приподняла тёплый крошечный свёрток. — Поднеси её чуть ближе, от носика к соску и она схватится.

Я посмотрела на крохотное, смятое, пятнистое личико моей дочки, которая в третий раз пыталась понять, как устроено грудное вскармливание. Её миниатюрный бантик-губки метался вдоль изгиба груди, пока наконец не нащупал сосок, вцепившись с силой и жадностью. Облегчение пришло, когда молоко наконец пошло, но ощущение — странное: крохотный ротик тянет с невероятным усердием. Это лишь один из десятков непривычных сигналов от моего тела, которым пока не придумано названий. Прошло двенадцать часов с тех пор, как Вайнона Грейс Страйкер-Маккой появилась на свет без единого крика, с широко распахнутыми синими глазами, изучающими врачей, и шокировала всех своей густой шевелюрой цвета воронова крыла.

— Всё равно, — прошипела я. — Больше никакого секса. Никогда.

— Перестань. Ты бы всё это повторила, и не раз, — Ада прищурилась, глядя на меня своими миндального цвета глазами. Их обрамляли длинные ресницы, в тон идеально гладким прямым волосам, собранным в высокий хвост. Её ладонь мягко провела по пушку на голове Вайноны, прижимая волосики и снова разравнивая их, пока та продолжала сосать. — Это самый красивый ребёнок из всех, кого я видела.

Глаза Вайноны закрылись, и в следующую секунду её губки отлипли от груди. Я в тревоге взглянула на Аду, но та тепло улыбнулась и молча протянула руки, предлагая взять малышку.

— В первое время они не едят долго, — пояснила она, перекидывая заспанную новорождённую на плечо и постукивая её по спинке, затем переходя на поглаживания. Ада — дипломированная медсестра и акушерка, и именно на неё я полагалась всё время беременности. Я до конца жизни буду благодарна ей за то, что она сняла трубку семь месяцев назад, когда мы случайно познакомились в день, когда я узнала о беременности.

Я смотрела с изумлением, как её ладонь почти целиком накрывает Вайнону. При росте сорок восемь сантиметров и весе три с половиной килограмма она была самой обычной по меркам врачей, но сейчас казалась такой крохотной. Меня вдруг охватило потрясение — она девять месяцев жила во мне. Во мне.

Вайнона мило хлюпнула, и я, подтянув полы халата, убрала грудь и сделала долгий глоток воды. Ада неделями твердит мне, как важно пить больше жидкости после родов и теперь я понимаю, почему. За двадцать девять часов схваток и родов мне почти не давали воды — только капельницы, и теперь я ощущала себя высушенной пустыней. Хотя другая часть тела ощущалась как после десяти раундов с боксёром и марафона впридачу. Мне казалось, моя бедная вагина уже никогда не придёт в норму, несмотря на швы и разрешённый парацетамол.

Но Ада права: я бы прошла через всё это снова. Потому что знаю — Вайнона того стоит. Это было лучшее решение в моей жизни, и я не могу дождаться момента, когда смогу назвать себя её мамой. Я закрыла глаза, пытаясь сдержать слёзы, пока гормоны штурмом брали мой мозг. Это тяжело, но за эти месяцы я научилась держать себя в руках. Даже когда хочется разлететься на куски.

— Хочешь, я подержу её, а ты немного поспишь? — предложила Ада, усаживаясь в большое кресло рядом с кроватью.

Как и вся больничная мебель, оно, скорее всего, выглядело удобным только на первый взгляд, но Ада не жаловалась всё это время. Если и спала, то только тогда, когда я была слишком обессилена, чтобы это заметить, или в ту единственную нормальную передышку, когда мне подкорректировали эпидуралку. Ни разу не пожаловалась, даже когда я вцепилась ей в руку во время схваток без обезболивания, или когда случайно стошнило ей на рубашку. Роды — это грязно.

— Нет, мне нравится держать её на руках, — ответила я, протягивая руки за укутанной, обмякшей от сытости малышкой.

Ада легко передала её обратно, так уверенно и ловко, что мне пришлось сосредоточиться, чтобы не выглядеть полной неумехой. Губки Вайноны во сне продолжали двигаться, словно она всё ещё сосёт, и я не удержалась и провела пальцем по её пухлым щёчкам и крошечному носику-пуговке. Мне кажется, она похожа на меня. Но в ней есть и Уайлдер. Я прикусила внутреннюю сторону щеки при этой мысли и, как всегда, Ада, словно читая мои мысли, поймала взгляд.

— Ты собираешься ему позвонить? — тихо спросила она.

— Он ни разу не ответил, хотя я пыталась, — выдохнула я, чувствуя, как моё израненное, ослабевшее сердце тщетно пытается найти в себе силы защитить того, кого я всё ещё люблю. Я вздохнула, прижимая Вайнону к груди, словно сама её близость могла приглушить боль. Это помогало. Но я покачала головой. — Его горе стало чем-то иным, Ада. Я слишком сильно напоминала ему об этом. Настолько, что он даже не попытался остановить меня, когда я ушла. Может, пришло время и мне отпустить его.

1

Уайдер

Кёр-д'Ален, Айдахо — март, настоящее время

Проигнорировать звук шин, въезжающих на гравийную дорогу, легко. Я по плечи зарыт под капотом старенького Ford, и чёртов ремень генератора ни в какую не хочет вставать на место. Гостей я не жду, впрочем, я их никогда не жду, так что тот, кто решил заявиться на мою территорию, может подождать, пока я закончу.

Эта машина — дело любви. Сегодня первый по-настоящему тёплый день, когда можно выбраться в сарай и повозиться с мотором, не теряя чувствительность в пальцах. Воздух всё ещё прохладный, а ночами и вовсе холодно, но весна уже близко.

Раздаётся характерный хлопок, кто-то захлопнул дверцу машины, затем послышался хруст шагов по гравию. Я шевелю пальцами ещё раз и внутренне ликую, когда ремень наконец встаёт на своё место. Только после этого вылезаю из нутра двигателя и хватаю тряпку, валявшуюся рядом, чтобы вытереть жирные пальцы. И только тогда поднимаю глаза, чтобы посмотреть, кто ко мне пожаловал.

Гость небрежно облокотился на пассажирскую сторону моего грузовика. Скрещённые в щиколотках ботинки, вытертые джинсы, скрещённые на груди руки. Солонее, чем прежде, усы оттеняют хмурый изгиб рта — таким я его и запомнил. Кёртис Стэнтон выглядит так, будто это он тут хозяин, и это раздражает меня не меньше, чем сам факт его незваного визита.

— Ты чего тут забыл?

— Я тоже рад тебя видеть, Уайлд, — отмахивается Кёртис, проигнорировав мой вопрос. Он отталкивается от борта машины и направляется к деревянным ступенькам, ведущим к веранде. — Хорошее местечко ты себе устроил.

Я иду следом, ускоряя шаг, чтобы догнать его как раз в тот момент, когда он тянется к ручке входной двери. Я перехватываю её раньше и с грохотом захлопываю. В дом вхожу только я. Мысль о том, что он переступит порог, поднимает тревогу где-то под рёбрами, и я сильнее прижимаю ладонь к двери, затем обхожу бывшего наставника, вставая перед ним, преграждая путь. Мы встречаемся взглядами — напряжённая, молчаливая дуэль до тех пор, пока Кёртис не отводит глаза. Он отступает на шаг, и я наконец могу выдохнуть чуть ровнее. Протягиваю руку, указывая на одно из кресел, что стоят у входа. Я не отхожу, пока он не сядет — полностью, основательно. Адирондакское кресло устроено так, что выбираться из него долго и неловко, особенно если нужно уйти быстро.

— Спрошу ещё раз, Кёрт: зачем ты приехал? — Я перехожу к перилам, облокачиваюсь на них и скрещиваю руки на груди. У меня куча дел на сегодня, и трогательная встреча с прошлым в их список не входит.

Прошло много времени с тех пор, как я видел Кёртиса Стэнтона. Моего бывшего тренера по родео. Учителя. Наставника. Человека, который стоял на этой самой земле в новогоднее утро после смерти Трэвиса, когда я сказал, что не нуждаюсь в его помощи. Даже несмотря на то, что мой мир тогда рушился на куски.

Две недели назад Шарлотта Страйкер, любовь всей моей жизни, ушла от меня. Я даже не винил её за это. И не пытался убедить, что за меня стоит бороться. Тогда я и сам в это не верил.

Кёртис приехал на рассвете, стучал в дверь моего трейлера, стоя по щиколотку в снегу, вокруг него кружились лёгкие хлопья. Я знал, зачем он пришёл. Я мог сбежать от мира, но это не значило, что мир позволит мне исчезнуть без следа.

— Завтра поминки, — сказал Кёртис, подтягивая овчину на воротнике своей джинсовки. — Если сейчас сядешь в мою тачку, я доставлю тебя туда вовремя.

— Я не поеду. — Я попытался закрыть дверь. Попытался отсечь всё, от чего хотел спрятаться. Прошёл всего месяц с тех пор, как погиб Трэвис Фрост. Его убил бык на родео в Лас-Вегасе, сразу после того, как он откатал заветный заезд ради чемпионского пряжка.

Мой лучший друг.

Я видел, как жизнь уходит из его тела, держал его за руку, сидя в пыли арены. Я до сих пор не мог примириться с этой правдой, не желая взорвать к чёрту весь мир. Гнев кипел во мне каждый раз, когда перед глазами вставал тот день, — пока не накатывала такая тоска, что от неё оставалось только дышать.

— Упрямый же ты ублюдок, — выдохнул Кёртис.

Он вцепился в дверь, не давая мне захлопнуть её. Я не стал сопротивляться — просто вышел из трейлера, ступив босыми ногами на холодную землю. Скрестив руки на груди, я молча ждал, что он скажет дальше.

Он опустил голову, грудь дрогнула от хриплого выдоха, прежде чем он втянул воздух и упёр руки в бока. Когда наши взгляды встретились, в его глазах стояла боль и влажный блеск. Он стиснул зубы так сильно, что я даже увидел, как пульсирует его челюсть. За все годы я ни разу не видел, чтобы этот человек плакал. Он прочистил горло, но звук утонул в глухом стоне.

— Я научил тебя ездить, парень, — голос Кёртиса был хриплым от сдерживаемых эмоций, что для этого молчаливого ковбоя было крайне нетипично. Моё омертвевшее сердце дёрнулось, но я не обратил на это внимания. — И по пути пытался научить кое-чему ещё. В чём-то получилось, в чём-то — не особо. Но вот чему я тебя точно не учил, — он кивнул на трейлер за моей спиной. Прятать его убогий вид не имело смысла: дверь была открыта, в глазах — разбросанные вещи, немытые тарелки на кухне. Но я знал, что он говорит не о беспорядке. — Трэвис был тебе лучшим другом. Он что-то значил. Ты должен быть там.

Я отвернулся, позволяя снежинкам таять на лице. Они жгли не меньше его слов. Хотя не так больно, как то, что он сказал следом:

— А Шарлотта... Шарлотта была лучшим, что с тобой случалось. И она, и он заслуживают большего, чем это.

Шарлотта. Её имя пронзило грудь свежей болью.

Она любила меня. Хотела остаться. Просила дать ей повод. Но я не смог. И не дал. Моё горе выжгло её любовь, как фитиль в динамите. А когда всё сгорело дотла — взрыв стал закономерной карой. Я заслужил это: ежедневную боль, медленное рассыпание собственной жизни, рассудка, а может, и тела. Она сжирала меня изнутри. И мне не нужен был Кёртис Стэнтон, чтобы напомнить об этом.

— Ты прав, — сказал я, сделав шаг вперёд.

Кёртис отпрянул — удивлённый, он инстинктивно попятился, пока не упёрся спиной в свой пикап. Я не остановился, пока не прижал его к машине.

— А теперь, Кёрт, если ты хоть немного меня уважал, садись в свою чёртову тачку и уезжай.

— Не вздумай, Уайлд.

— Уже поздно. — Я вздохнул и обошёл его, резко распахнув дверцу кабины. — Мне не нужна твоя помощь. Или что ты там думаешь, что делаешь. Уезжай.

— У меня есть для тебя работа, — голос Кёртиса вырывает меня из воспоминаний. Он внимательно наблюдает за моей реакцией, прежде чем продолжить.

— Мне не нужна работа. Жаль, что зря ехал.

— Перестань быть придурком, — рявкает он.

Мышечная память, выработанная годами тренировок, заставляет меня распрямить спину и стиснуть челюсть. Он не выглядит злым — просто разочарованным. А от этого почему-то хуже. Злость рождает злость, с этим чувством я знаком слишком хорошо. Но разочарование... оно режет глубже, чем резкий всплеск ярости.

Кёртис неспешно закидывает лодыжку на колено, снимает шляпу и вешает её на согнутую ногу с той спокойной деловитостью, что резко контрастирует с его тоном:

— Ты можешь ничего не говорить, но я и так знаю, что твоя летняя работа у Карверов накрылась. Они же продали Rolling Hills в прошлом месяце.

Он слишком уж уверенно на меня смотрит, чтобы было смысл врать. Я резко киваю. Последние два лета я проводил на ранчо Коры и Натанила Карверов в Каспере, штат Вайоминг. Мы познакомились несколько лет назад, когда я покупал лошадь для Шарлотты — Веспер. После того, как тот сезон на родео завершился катастрофой, Карверы стали для меня спасением. Весной они предложили работу в конюшне, и с тех пор я возвращался туда каждый год. Но в этом сезоне они позвонили и сказали, что решили продать участок и уйти на пенсию. Хотелось порадоваться за них — теперь они будут жить ближе к внукам — но для меня это означало только одно: я снова без работы.

— Я справлюсь, — отмахиваюсь я, отворачиваясь к участку.

Этот дом — дело жизни. Последний забор на манеже я закончил ещё в октябре, и с тех пор словно не знал, куда себя деть. Последние два с половиной года я мотался между Вайомингом и этим местом, строя, планируя, не веря до конца, что всё это когда-нибудь станет реальностью.

Долгий, натужный выдох возвращает меня к ковбою, сидящему на веранде.

— Парень, — голос Кёртиса хриплый, неясно — от возраста или от раздражения. — Я чертовски горжусь тобой.

Он держит мой взгляд. Несмотря на годы, что нас разделяют, и горький осадок от последней встречи, в его глазах читается искренность. Это стягивает грудную клетку, и я лишь хмыкаю, чтобы хоть как-то разрядить напряжение.

— Мне не стоило оставлять тебя одного всё это время, даже если ты сам меня отталкивал. Но, чёрт подери, я горжусь тем, что ты построил, и тем, кем ты стал. Хоть и остался упрямым, как мул.

Мы оба фыркаем от смеха.

— У кого учился, — усмехаюсь я, сдаваясь. Опуская руки, пересаживаюсь в соседнее кресло. Откинувшись на спинку, ворчу: — Ну почему эти долбаные кресла такие неудобные?

— Лучший вопрос: на кой чёрт ты тогда держишь их на веранде? — Кёртис поворачивается ко мне и, сделав паузу, ждёт, пока я не отвечу. Видимо, догадывается сам. — Ага... — Его взгляд становится мягче, когда он вспоминает о Шарлотте. — Тут везде её след.

— Не хочу говорить о ней, Кёрт.

— Будет неудобно, — отвечает он без обиняков. — Работа, о которой я говорил, как раз у её семьи. Arrowroot Hills. Начинается в следующем месяце.

Кёртис поднимает шляпу и ставит ногу на пол. С явной тяжестью поднимается из кресла. Из заднего кармана достаёт сложенный листок и поворачивается ко мне, протягивая его. Я беру бумагу, и он постукивает пальцами по шляпе.

— Здесь всё, что тебе нужно знать. Не обещаю, что будет легко, — он поворачивает потёртый Stetson в руках, тревожно теребя его за поля, прежде чем надеть обратно. — Она не знает, что я с этим к тебе иду. Наверное, если бы узнала, уже заказала бы мне гроб.

Я прикусываю язык, когда он направляется к ступенькам. Бумажка в пальцах кажется тяжёлой, как свинец. На первой ступени он останавливается, хватается за перила и бросает взгляд через плечо.

— Не каждый день у мужчины появляется второй шанс. Так что я повторю тебе то же, что говорил в первый раз: не просри всё, Уайлд.

Я остаюсь на месте, долго после того как пыль от его пикапа оседает на дороге. В голове снова и снова крутится всё, что он сказал.

Это плохая идея.

А может, лучшая из всех.

С тех пор, как Шарлотта ушла, я думаю о ней каждый день. Каждую эмоцию, что я пережил за это время, я рассматривал сквозь призму своей любви к ней: злость, боль, сожаление, отчаяние, надежду. Всё переплелось в клубок, и ни один возможный сценарий нашей жизни не даёт мне покоя.

Но, даже если до смерти страшно... может, пора всё-таки выяснить, что из этого выйдет.

2

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — конец марта

— Мам! Ма-а-м, вставай!

Я ворочаюсь, пытаясь уйти от голоса крохи, который звучит в моей спальне как в кинотеатре с эффектом полного погружения. Сквозь плотно задернутые шторы просачивается свет поздне-зимнего утра и, прорываясь сквозь веки, щекочет глаза. Я думаю о скорой смене сезона и о том, как люблю наблюдать, как спящая природа на нашей земле просыпается к жизни. Как возвращаются силы, как пробуждается надежда — одной этой мысли хватает, чтобы открыть глаза и сосредоточиться на хозяйке голоса, которая к тому моменту уже восседает у меня на спине.

— Ма-а-ма!

Теперь голос чуть настойчивее, но я улыбаюсь, когда её тельце вытягивается вдоль моего. Тёплое, чуть сладковатое утреннее дыхание щекочет щёку, а холодный нос зарывается в шею. Я вскрикиваю, и это только подзадоривает эту хитрую проказницу — она с хохотом скатывается с меня и прячется под боком.

— Доброе утро, Плюшка, — я усыпаю лицо дочки громкими, мокрыми поцелуями, вызывая восторженный визг. Мы перекатываемся в кровати, и я прижимаю её к себе под одеяло. Волосы Вайноны — густые, чёрные, как у моего отца, — уже выбились из косичек, которые я заплетала на ночь, и теперь пытаются задушить меня в приступе хохота. Наконец я опираюсь на локоть.

— Хорошо спала?

— Ага, — кивает она.

— Вот и славно, — зеваю я, бросая взгляд на ярко горящие цифры на часах у кровати. Только чуть за семь — по меркам Вайноны это почти подвиг. Ей ещё нет трёх лет, но она встаёт раньше всех, с запасом энергии, которого у меня не бывало даже в лучшие годы. Но она всегда была такой.

Моя чудесная девочка, которая спит хорошо, но просыпается рано, потому что не может дождаться, чтобы снова увидеть, что приготовил ей этот мир.

Иногда это утомляет до изнеможения, но чаще — вдохновляет. Вайнона встречает каждый день как шанс. И я стараюсь, как могу, подражать ей. Даже если утро уже не то, что раньше, — без поцелуев с запахом кофе и без скачек по пыльной арене какого-нибудь случайного города, ставшего на день домом.

— Мам, можно вафли? — спрашивает Вайнона, играя с Миихой — её любимой игрушкой, представляющей собой мягкое покрывальце с головой пёстрой кошки. Мих сопровождает нас почти повсюду и давно уже стала её самым дорогим сокровищем.

— Конечно, можно.

Мы выбираемся из вороха одеял, и я отправляю её в ванную на предварительную чистку зубов. Основную я сделаю после завтрака, но пытаюсь выработать у неё привычку к самостоятельности. К тому же, это даёт мне время переодеться в джинсы и свитер. Распутываю пальцами волосы до плеч, заходя на кухню.

— Вин, ты хочешь шоколадные с Микки или мамины? — кричу я в сторону коридора, втайне надеясь, что она выберет замороженные с мультяшной формой и мне не придётся готовить с нуля. Не то чтобы я не любила готовить, просто день предстоит плотный.

— Микки! — раздаётся радостный визг, и Вайнона влетает в кухню, размахивая Миихой, будто та тоже ликует. Она показывает мне зубы, и я киваю одобрительно. Помогаю ей забраться на бустер перед столом, затем иду к холодильнику. Наливаю молоко в кружку с крышкой и трубочкой, протягиваю ей и опускаю вафли в тостер.

Из грязевой комнаты за кухней открывается задняя дверь и в дом заходит мой отец. Митчелл «Митч» Страйкер в свои пятьдесят по-прежнему носит полную чёрную шевелюру под ковбойской шляпой. Он снимает её, только убедившись, что дверь за ним закрылась, и вешает на крючок. Я не успеваю даже поздороваться, как Вайнона уже откладывает молоко, соскакивает с сиденья и с радостным визгом мчится по кафелю.

— Хэ-ааапии! — вопит она и бросается к деду с разбега в три шага. Он без труда ловит её на лету, прижимая к себе в крепком объятии. Почему она называет его «Хэпи», мы так и не поняли. Возможно, потому что он всегда вызывает у неё радость и, наблюдая за ними с кухонного уголка, я понимаю, что это чувство взаимно.

— Доброе утро, Винни-девочка! — Он поправляет её на бедре, обнимает надёжнее. На загорелом, иссечённом временем лице — неподдельное счастье. В уголках ореховых глаз — тёплые морщинки, улыбка — до ушей, пока он слушает, как она объясняет, какие вафли выбрала на завтрак. Она указывает на своё место за столом, и папа бережно возвращает её обратно.

Когда я вернулась домой беременная, три с половиной года назад, всё изменилось. Хотя родители тогда не приехали на Национальный финал родео, я позвонила им уже после: рассказала, что выиграла титул и что Трэвис Фрост погиб. Это был первый раз, когда они попросили меня вернуться домой и привезти с собой Уайлдера. Я отказалась. Сказала, что нам с ним нужно быть вместе в Айдахо — вместе мы справимся с потерей. Они нехотя согласились. А я… умолчала о самом главном.

Но за три дня до Рождества я появилась на пороге — измотанная, в слезах. И правда хлынула из меня, как прорвавшаяся плотина. Я плакала, говоря, что теперь у них есть то, чего они всегда хотели: дочь, вернувшаяся домой. Те самые родители, чьё одобрение я искала с детства, а заодно и пути к собственной свободе — встретили меня неожиданно спокойно. Не засыпали вопросами, как я боялась. Выслушали. Я рассказала, что Уайлдер слишком сломан, чтобы быть рядом, и что я ушла, чтобы защитить его будущего ребёнка. Это было самым трудным решением в моей жизни.

А потом они обняли меня. Мама прошептала, что я самая смелая женщина из всех, кого она знает. А папа осторожно стёр слёзы с моих щёк.

С тех пор мы строим новые отношения. Я больше не работник на семейном ранчо, а полноправный участник. Не девочка на поводке, а взрослая дочь, которую любят и поддерживают. Это было непросто. И всё ещё бывает тяжело — особенно в те дни, когда тоска по прошлому не даёт дышать. Но любовь, что меняется вместе со мной, — она лечит. А для Вайноны они — лучшие бабушка с дедушкой.

Вафли выскакивают из тостера. Я быстро перекладываю их на тарелку, вздрагивая от ожога — поплатилась за спешку. Намазываю сливочное масло на улыбающегося мышонка, режу на кусочки и несу тарелку к столу, прихватив из ящика детскую вилку. Вайнона уже в предвкушении, потягивает молоко и сияет.

— Кофе? — спрашиваю у папы.

Он снял джинсовку и повесил её на спинку деревянного стула, а сам устроился рядом с внучкой. Кивает. Я поворачиваюсь к кофемашине и ставлю вариться два стакана.

— Я нашёл замену Куперу на этот сезон. Приедет в начале месяца, — говорит он небрежно за моей спиной. Я роюсь в ящике за ложками, и только собираюсь задать вопрос, как он добавляет: — Я покажу ему всё сам, так что ты и Ада сможете спокойно слетать с Винни в Миссисипи на день рождения Мэри, как хотели.

Я разворачиваюсь с двумя кружками и ложками, сажусь напротив. Подвигаю кружку отцу и делаю глоток своей — горячий, сладкий, с карамельно-ванильными сливками. Провожу пальцем по щеке Вайноны, смотрю, как она счастливо жуёт — и снова перевожу взгляд на отца.

— Разве это не моя работа — нанимать и обучать? — спрашиваю я без обвинений. Подбор и обучение персонала на ранчо доверили мне сразу после родов. Я оформляю кадры, составляю графики, занимаюсь выплатами — всё это из домашнего офиса, в маленькой третьей спальне, переделанной из бывшего жилого барака. Такая система дала мне гибкость, чтобы растить Винну. А обучение новеньких на месте — моя любимая часть: лошади, седла, выездки, знакомство с тем, как мы работаем с гостями… Это моё, почти как раньше. Папа редко в это вмешивается.

— Он приедет на следующий день после вашего отъезда. Нет смысла откладывать на потом. И я не собираюсь платить человеку за то, чтобы он слонялся без дела, — спокойно отвечает папа и делает долгий глоток.

— Наверное, логично, — тихо отвечаю я, переваривая его новость.

Купер Эймс, наш постоянный управляющий на сезон, в этом году отложил подписание контракта из-за семейных дел. У меня на сегодня были назначены собеседования по телефону с кандидатами на замену. Теперь придётся всем звонить и объяснять, что вакансия уже занята. По идее, это должно было бы принести облегчение… но что-то в том, как отец самовольно всё решил, не даёт мне покоя.

— Слишком рано с утра для таких глубоких раздумий, Чар, — шутит папа, приподнимая бровь над краем кружки. Я улыбаюсь, отгоняя зародившуюся в голове тревогу, и переключаюсь на предстоящую поездку.

— Просто думаю, как будет здорово увидеть Мэри. У неё ведь юбилей, — говорю я, успокаивая и его, и себя.

Мэри Прескотт — мама Ады, моей лучшей подруги. Именно она, как врач на Национальном финале родео, первой поняла, что я беременна. Это было как гром среди ясного неба, но Мэри не ушла — осталась рядом со мной на те пугающие две минуты, пока тест подтверждал догадку. В тот день Ада тоже дежурила с матерью. Мы обменялись номерами. С тех пор обе стали важнейшей частью моего круга поддержки, когда я ушла от Уайлдера. Ада — акушерка, была со мной при родах Вайноны. Через год она перебралась из Техаса в Эверс-Ридж, начать всё с чистого листа. И я безмерно рада, что она теперь так близко.

Теперь её маме исполняется шестьдесят, и мы решили поехать к ней вместе и познакомить Мэри с Вайноной. Я ждала этой поездки с нетерпением, пусть и немного волновалась, что пропущу начало сезона на ранчо. Может, не стоит воспринимать инициативу отца как вмешательство? Может, он просто даёт мне возможность уехать спокойно, без забот?

— Я всё! — Вайнона взмахивает руками, будто только что прокатилась на американских горках, на щеке у неё размазана шоколадная полоска, но от улыбки светится всё лицо.

— Ну что, Плюшка, — я поднимаюсь и протягиваю ей руку, дожидаясь, пока она слезет с бустера. — Пора собираться. Гамма ждёт тебя — вы сегодня идёте в магазин!

— Га-а-мма! — восторженно вопит она, сгребая Мииху со стола. Её ладошка обхватывает мою, я нежно сжимаю её в ответ.

— Иди выбирай, что наденешь, — говорю я, поднимая наши руки и направляя её в коридор. — Только не платье, пожалуйста!

Вайнона упрыгивает прочь, в такт собственной радости, прижимая к себе любимую игрушку. А я поворачиваюсь обратно и вижу, что папа уже собрал грязную посуду и понёс её в раковину. Закатывает рукава, включает воду. Я поднимаю почти пустую кружку, облокачиваюсь на край стойки и молча жду. Между нами растягивается тишина — не неловкая, но тяжёлая. Папа всегда умел читать меня.

Даже тогда, когда строил для меня жизнь, которую я не хотела, думаю, он понимал, что бороться мне придётся. Когда я купила Руни, свою первую лошадь, за его спиной, я видела в его взгляде не столько раздражение, сколько гордость. Несмотря на выговор. Этот вечный спор, этот баланс «тяни — толкай» стал основой наших отношений. Он сформировал меня. Но он же делает невозможным скрывать от него, что я чувствую.

— Я знаю, — говорит он, соскабливая расплавленную шоколадную крошку с тарелки Вайноны, — тебе не понравилось, что я кого-то нанял, не посоветовавшись.

— Да, ты прав, — признаю я, допивая остатки кофе. Он ставит чистую тарелку в сушку и тянется за моей кружкой.

— Это Кёртис посоветовал, я его и попросил навести справки, — поясняет он, споласкивая посуду. Я протягиваю ему полотенце, и он перекидывает его через плечо, опирается руками в бока. — Хотел рассказать тебе, пока кандидат думал. Но он согласился уже на следующий день.

Для кого-то это могло бы прозвучать неожиданно, но Arrowroot Hills — место желанное. У нас расписаны все гостевые заезды на сезон вперёд, очередь — на год. Сотрудникам платим достойно, условия — отличные. Потому многие остаются с нами подолгу. Именно поэтому у меня и был такой длинный список кандидатов — не меньше тридцати человек.

— А он вообще хороший? Опыт есть? — спрашиваю я.

Но папа не успевает ответить, в кухню вваливается Вайнона. На ней сиреневый лонгслив, вывернутый наизнанку и надетый задом наперёд. Сверху яркая радужная юбочка из её сундука с переодеваниями, сползающая набок. Под ней жёлтые леггинсы, слишком яркие, криво натянутые и не до конца подтянутые на бёдрах. Образ венчает розовая ковбойская шляпа и коричневые сапожки. Я с трудом сдерживаю смех.

Она выглядит так, будто я разрешила ей крутить барабан со случайной одеждой в темноте и надеть то, что оттуда выпадет. Я ценю её стремление к самостоятельности… но в таком виде из дома она не выйдет.

— Ну ты даёшь! — выдавливаю я с максимально серьёзным выражением. Папа же не сдерживается и фыркает, а потом хохочет в голос. Я бросаю на него грозный взгляд, но он только смеётся громче.

— Винни-девочка, пойдём-ка, приоденем тебя по-другому, чтобы Гамма обрадовалась, — говорит он, в два шага преодолевает кухню и опускается на колени перед внучкой. — А как насчёт тех блестящих галактических штанишек, что она тебе подарила? Кстати, ты знала, что её любимый цвет — фиолетовый?

Глаза Вайноны распахиваются от удивления — она и правда не знала. Но тут же сияют, будто она всё так и задумала.

— Да! — радостно соглашается она и хватает дедушку за руку.

Я знаю, он проследит, чтобы она выглядела прилично, а не как неоновый щит на шоссе, прежде чем я подловлю её в ванной для второго раунда чистки зубов и причёски. Они направляются обратно в коридор, и папа оборачивается через плечо:

— Ты мне доверяешь, Чар?

Я понимаю, он говорит не о модной катастрофе. Я киваю. Без колебаний. Знаю, что он думает о благе ранчо.

Просто надеюсь, когда в животе шевелится крошечная змейка сомнения, что он не забыл и о моём благе тоже.

3

Уайдер

Эверс-Ридж, Монтана — Апрель

Ранчо Страйкеров оказалось именно таким, каким Шарлотта описывала его когда-то. Просторное и красивое, с мягкими холмами и открытыми лугами — идеальное место и для ведения хозяйства, и для воплощения мечты туристов, бронирующих отдых здесь. Инфраструктура продумана так, чтобы сохранять деревенский антураж, но при этом соответствовать современным стандартам. Это... тихое богатство, если можно так выразиться. Я знал, что у Шарлотты обеспеченная семья, хоть она никогда этим не хвасталась. Но стоило проехать под кованой аркой с надписью Arrowroot Hills, как всё стало предельно ясно. Мальчишка внутри меня, выросший в нищете, никак не может понять, почему она готова была всё это оставить. Здесь есть стабильность и безопасность — то, чего я никогда не знал.

Весна уже робко заявила о себе вдоль пыльной дороги, ведущей к главному дому. Среди пробуждающейся прерий вспыхивают яркие островки полевых цветов. Им, возможно, не пережить позднего весеннего заморозка или шторма, но их отчаянное стремление впитать побольше солнца и зацвести — вдохновляет. Я чувствую себя как эти цветы, пока мой пикап грохочет по дороге: полон надежды, несмотря на возможность краха.

Почти восемь часов я ехал из Айдахо, и дважды чуть не повернул обратно. Сомнения и страх накатывали такими волнами, что едва не затопили мои причины принять это предложение. Добравшись до нужного поворота, я заглушил мотор и двадцать минут сидел неподвижно, убеждая себя просто поехать дальше. В голове бушевал ураган чувств. Но я должен был это сделать. Уже давно. Даже если просить прощения всегда тяжело. Особенно если Шарлотта имеет полное право меня не прощать.

Пикап сворачивает за угол, и я паркуюсь у главного дома. Два этажа, растянутый фасад. Всё выглядит тепло и гостеприимно: бревенчатые балки, широкие панорамные окна, с обеих сторон — крытые веранды, которые, я уверен, тянутся и за дом. Замечаю верхушки двух каменных дымоходов и уголок балкона на втором этаже, прежде чем заглушаю двигатель. По перилам расставлены ящики с ярко-жёлтыми цветами — с приветливой прямотой приглашают задержаться подольше. Название ранчо оправдывает себя.

Делаю пару глубоких вдохов, прежде чем выйти из машины. Глаза бегают влево и вправо, выискивая вспышку чёрных волос. Сердце колотится с безумной силой, разрываясь между желанием и страхом снова увидеть Шарлотту. Но как только мои ботинки касаются земли, любые а если испаряются — я слышу, как меня зовут.

Из-под тени крыльца спускаются Митчелл и Элизабет Страйкер. Я захлопываю дверь пикапа. Снимаю бейсболку и машинально отмечаю в памяти знакомые черты, в которых угадывается Шарлотта.

Чёрные густые волосы — от отца. У него они мягко вьются под краем светлой ковбойской шляпы. Посадка плеч — тоже. Митч выше меня на пару сантиметров и явно тяжелее килограммов на десять. Он идёт уверенной поступью человека, которому принадлежит всё, что вокруг. Этот тип уверенности хорошо знаком мне — она всегда идёт рука об руку с землёй, которую мужчина считает своей. И с глубинной, почти инстинктивной защитной силой, выточенной временем. Она читается в морщинах на его загорелом лице.

Всё остальное от Элизабет. Глаза Шарлотты, ярко-изумрудные, у неё вкраплены перидотом и мерцают зелёными прожилками. Форма лица, нос-пуговка, полные губы — её же. Но если улыбки Шарлотты были редким подарком, то у Элизабет они, кажется, живут на лице. Она выше, чем я ожидал, ростом почти с мужа. Волосы, пепельные с серебристой проседью, заплетены в одну косу, свисающую на плечо.

— Уайлдер Маккой. Рад наконец познакомиться, — Митч протягивает мне руку с лукавой улыбкой. — Я Митч Страйкер. Можешь звать просто Митч. Это моя жена, Элизабет.

Я жму его руку, потом — её. У Элизабет ладонь маленькая, мягкая, скользит в мою.

— Зови меня Бекс, мистер Маккой, — тепло улыбается она.

— Просто Уайлдер, — поправляю я, чувствуя, как нервы клокочут внутри. Сомнение, тревога и неуверенность сливаются воедино, и мне внезапно приходит в голову, что ладонь, возможно, вспотела. Я тут же убираю её в карман, пытаясь незаметно вытереть. — Спасибо, что приняли.

— Мы давно хотели познакомиться, — говорит Бекс.

Но в её словах нет упрёка. Скорее лёгкая грусть, как будто она знает, что мы все потеряли, и это её огорчает. Мы действительно должны были провести то Рождество вместе — знакомство с её семьёй, мой первый по-настоящему семейный праздник. Я не могу вымолвить ни слова, вспоминая, как тогда сидел один на замёрзшем берегу озера. Разбивал лёд камнями и пустыми бутылками из-под пива, а потом швырнул в воду телефон и смотрел, как он тонет, отражая мои собственные чувства. Вместо ответа я просто киваю, сжимая губы.

Повисает неловкая пауза. Что мне сказать? Извините, я любил вашу дочь, но потерял себя и оттолкнул её? К счастью, Митч перехватывает разговор и переводит в более безопасное русло. Он откашливается и кладёт руку мне на плечо, направляя к дому. Я стараюсь не замечать, что сжимает он чуть крепче, чем нужно.

— Работа начинается прямо сейчас и продлится до начала июля, — говорит он, пока мы поднимаемся по ступеням и идём по веранде. Бекс идёт впереди и открывает боковую дверь. — Потом возвращается наш постоянный управляющий Купер. Если всё пройдёт хорошо, будет возможность остаться до конца сезона. Но это будет зависеть от одного человека.

Мы входим в уютную гостиную. Сосновые полы укрыты коврами в тёплой, нейтральной гамме. Тёмно-зелёные диваны, коричневое кресло у окна, книжные полки по одной стене, ниша под телевизор. На столиках фотографии маленькой девочки с чёрными хвостиками. Я стараюсь не задерживать взгляд на снимке, не на юной Шарлотте, и понимаю: это не гостевая зона, это дом. Часть дома, где живёт семья.

— Я вас не подведу, сэр, — начинаю я.

Митч опускает руку и уходит дальше, на кухню справа. Бекс роется в холодильнике, передаёт ему продукты. Он берёт одной рукой, другой отмахивается от моих слов.

— Меня тебе и не нужно впечатлять, — отзывается он, выкладывая на остров мясо, сыр, салат, помидор. Бекс добавляет хлеб, тарелки, приборы. — Купер Эймс работает со мной со школы, последние два года в должности управляющего. Его мнение многое значит. Но все решения по найму принимает Шарлотта. Именно она решает, может ли временный сотрудник стать постоянным.

— Значит… Шарлотта знает, что я здесь? — Один из тех вопросов, которые терзали меня неделями.

— О, чёрта с два, — смеётся Бекс, ловко собирая бутерброды. Поднимает глаза: — Горчицу хочешь, милый? Или майонез?

— Э-э… горчицу, пожалуйста, — отвечаю я, окончательно сбитый с толку. Поднимаю руку, будто это остановит всё, что происходит. — Подождите. Шарлотта не знает, что меня наняли, или не знает, что я приехал?

— И то, и другое, — отрезает Бекс, делит бутерброд пополам и двигает тарелку ко мне. Показывает на высокий табурет. Я перевожу взгляд на Митча, он выглядит развеселённым, но в его челюсти пробивается напряжение. Он встречается со мной глазами, кивает и садится рядом.

Бекс продолжает собирать еду, но, взглянув на нас, тяжело вздыхает.

— Вы правда думаете, что держать её в неведении — это хорошая идея? — спрашиваю я, сглатывая. Румяный, аппетитный бутерброд передо мной кажется горсткой пепла, настолько, что я и думать о еде не могу.

— Думаю, вам известно, что мои отношения с вашей дочерью… закончились не слишком хорошо, — выдавливаю я, подбирая слова. Я ведь не знаю родителей Шарлотты лично. Все мои представления о них — это обрывки, полученные три года назад из уст их бунтующей дочери. Шарлотта всегда утверждала, что любит своих родителей, но было видно, насколько их стремление всё контролировать, при одновременном эмоциональном отсутствии, повлияло на неё. Учитывая, как мы с ней расстались… я не могу понять, что они вообще обо мне думают.

Между супругами пролетает немая перепалка взглядами. Бекс ставит тарелку с бутербродом перед Митчем, затем облокачивается на остров, упираясь в него локтями. Митч откусывает, жует с задумчивым видом, потом глотает и наконец говорит:

— Когда Шарлотта вернулась домой после финала в том году, она была совсем другой, — начинает он медленно. Я слышу, как он подбирает слова. Он явно бережёт свою дочь, не раскрывая лишнего. Я не заслуживаю объяснений, но цепляюсь за каждую крупицу, которую он готов мне дать о женщине, по которой я скучаю каждый день с того самого момента, как не нашёл в себе сил умолять её остаться. — То, что случилось в Лас-Вегасе… и после.

В его взгляде — извинение и сожаление. Я вздрагиваю при упоминании Трэвиса и всего, что за этим последовало. Стыд пронзает меня — знакомый, привычный, но всё ещё больно колющий.

— Она перестала выступать. Начала работать с нами.

Как и было задумано.

То чего она боялась больше всего.

Позор сжимает меня ещё сильнее.

— Я хочу манеж, чтобы тренироваться в межсезонье… Может, даже уроки буду давать, когда перестану выступать?

— А когда это будет?

— Когда не смогу больше забраться в седло.

Этот разговор всплывает, как будто был вчера. Мы вдвоём, обнявшись в темноте, строим планы на будущее. А теперь она не ездит верхом. И я никак не могу отделаться от мысли, что это моя вина.

— Но она несчастлива, — тихо говорит Бекс, не давая мне утонуть в собственном стыде. — Конечно, есть вещи, которые приносят ей радость. Есть моменты счастья. Но мы знаем, что этого мало. Ей нужно больше. Ей нужно, чтобы кто-то встряхнул её привычный, кажущийся ей комфортным уклад. На самом деле она просто смирилась. Приняла как есть. И это убивает нас, когда мы смотрим на неё.

Митч молча кивает.

— А запихнуть меня обратно в её жизнь — это, по-вашему, и есть способ всё изменить? — не могу не переспросить, не скрывая недоверия. Неудивительно, что в юности Шарлотта сходила с ума от них. Одно дело — быть заботливыми родителями, и совсем другое — вмешиваться в жизнь дочери вот так, без предупреждения. У меня может и нет больше прав, но то самое старое, почти инстинктивное чувство — защитить её — вновь поднимает голову, когда я слышу, как они всё подстроили. — Нет ни малейшей гарантии, что она вообще захочет меня видеть. Я более чем заслужил её ненависть.

— Она тебя не ненавидит, — отвечает Митч так твёрдо, что возражения не остаётся. — И мы от тебя ничего не просим, — добавляет он уже спокойнее. — Просто останься. Делай свою работу.

4

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — Апрель

Путешествовать с малышкой — занятие не для слабонервных. Мы пробыли в отъезде всегонеделю, но по ощущениям — целый месяц, если судить по тому, как я постарела за это время. Я откидываю голову на подголовник пассажирского кресла, закрываю глаза хоть на секунду.

— Остался всего час до ранчо, — говорит Ада из-за руля моего внедорожника.

Сразу после захода солнца мы выехали из аэропорта Бозмена и направляемся домой. На момент бронирования поездки идея казалась отличной: Вайнона уснёт в машине и к утру не будет чувствовать смену часовых поясов. Судя по милым посапываниям из детского автокресла, всё идёт по плану… но я почему-то не учла, насколько сама вымоталась.

— Я просто мечтаю упасть в свою кровать, — признаюсь я, распрямляясь и даря подруге усталую улыбку. — Но поездка была чудесной. Спасибо, что пригласила нас и помогала справляться с этой крошечной фурией.

— Да она совсем не фурия, милая, — тихо смеётся Ада, и я фыркаю в ответ.

На самом деле Вайнона оказалась отличным маленьким путешественником. Тащила свой рюкзак с игрушками и перекусами, визжала от восторга, когда ей разрешали кататься верхом на чемодане Ады на колёсиках.

— Как только ты придумала, как не потерять Мииху, всё пошло как по маслу, — добавляет Ада.

Я стону. Первый день чуть не стал последним — мы забыли Мииху в зоне досмотра. Вайнона закатила истерику, мы лихорадочно переворошили всю ручную кладь, прежде чем по громкой связи объявили: найдена мягкая игрушка в виде трёхцветной кошки, ищем хозяина. В итоге я вытащила из сумки ремешок от поильника и пристегнула один конец к Миихе, другой — к рюкзаку Вайноны.

— Надо было послушать тебя и купить вторую, когда она была младенцем. Тогда я бы просто подменила.

— Не сработало бы, — качает головой Ада. — Это была бы уже не та Мииха.

— Родители не писали насчёт нового работника? — спрашивает она, сменив тему.

— Только сказали, что он быстро освоился, вникает в работу… и отказывается появляться в Инстаграме, — пожимаю плечами. — Всё ещё думаю, что странно: папа нанял кого-то без моего ведома и до сих пор не говорит, кто это.

— Ага, это действительно странно, — отзывается она, скользнув взглядом вбок, будто проверяя мою реакцию. Но я успеваю заметить нечто в её глазах.

— Ты что-то знаешь? — вскидываюсь я.

Ада сжимает руль чуть крепче.

— Ада, — произношу уже угрожающе.

— Нет, — произносит она, нарочито чётко выговаривая согласный, потом поджимает губы. — Я ничего тебе не скажу.

— Адалин Аннетт Прескотт, если ты не скажешь мне всё прямо сейчас, я навешаю тебе по первое число.

— Никуда ты мне не навешаешь, я вообще-то за рулём, — парирует она без паузы. — И вообще, ты уже не такая страшная, как раньше.

— Ещё какая страшная, — бурчу я в ответ. Ада закатывает глаза.

— Ты размякла в ту же секунду, как Вин родилась, Страйкер. И не надо тут. — Она смеётся, и я не могу не рассмеяться вместе с ней, хоть и скрещиваю руки на груди, чтобы выразить недовольство.

Но то тревожное чувство, которое поселилось в животе в день, когда отец зашёл на кухню с новостью о новом сотруднике, снова вспыхивает. Ярче. Жарче. Я так и не смогла от него избавиться. Даже когда Вайнона с надрывом исполняла Happy Birthday для Мэри, и мы смеялись до слёз, это ощущение бродило где-то рядом, как тень.

— Пожалуйста, Ада, — прошу я снова, на этот раз тише, мягче. — Скажи мне. Мне стоит волноваться?

— Камерон из кормового магазина написал мне… — нехотя произносит она. — Сказал, что на прошлой неделе заказ для Arrowroot Hills забирал Уайлдер Маккой.

Вторая чашка кофе не действует лучше первой. Но я всё равно пью его глоток за глотком, позволяя теплу обхватывать мои ладони, пока сижу за обеденным столом. Я провела здесь почти всю ночь, давно уже махнув рукой на сон.

После того как мы вернулись домой и я уложила Вайнону в её кроватку, Ада предложила остаться. Но я сказала, что мне нужно побыть одной. Когда она села в машину и уехала обратно в город, где живёт, в её взгляде была вина. Хотя это всё совсем не её вина.

Уайлдер здесь. Скорее всего, живёт в домике для персонала, в четверти мили от главной дороги. И все об этом знали, кроме меня.

Мои родители всё так и задумали.

Когда синева за окном начинает таять в дымчатую серость, я оставляю наполовину выпитую кружку, беру радионяню и направляюсь в заднюю прихожую. С крючка хватаю куртку, выхожу через чёрный ход. До главного дома всего метров пятьдесят. Из мягкого света в окнах ясно: кто-то уже не спит.

Боковая дверь никогда не запирается, и я беспрепятственно захожу в гостиную. Воздух наполнен уютным запахом свежего кофе и отцовского лосьона после бритья. Папа всегда вставал раньше всех — именно на это я и рассчитывала.

— Привет, Чар, рано встала. Джетлаг? — он приветливо улыбается, пока я сажусь на высокий табурет у стойки. Достаёт из шкафа вторую кружку и начинает готовить кофе для меня. Я ставлю рядом радионяню. Фоновый шум из белого шума в комнате Вайноны сливается с лязгом ложек и скрипом холодильника. Я молча наблюдаю, как папа тихо напевает себе под нос, сосредоточенно выполняя привычные движения — наверное, в голове уже прокручивает список дел на день. — Не терпится услышать, как прошла поездка.

— Пап.

— Не волнуйся, — откликается он, даже не поворачиваясь. — Я купил твои любимые сливки, — трясёт знакомую бутылку.

— Пап, — повторяю, уже жёстче.

Его движения замирают, он тяжело выдыхает. Откладывает всё, обходит стойку и садится рядом. Склоняет голову, ставит кружку передо мной. Он знает, зачем я пришла. И точно не чтобы рассказать ему, как Вайнона помогала Мэри сажать цветы в саду или как мы посмотрели миллион серий Bluey в самолёте.

Я и сама не знаю, насколько злюсь. Слишком много чувств в груди, одно накладывается на другое и гнев смягчается. Есть облегчение. Есть страх. Надежда. Неуверенность. Но я выбираю тот вопрос, который крутится у меня в голове с момента, как Ада бросила мне это имя в машине.

— Зачем?

— Потому что второй шанс — вещь ещё более редкая, чем любовь всей жизни, — отвечает он.

Он поднимает голову, и на лице у него — боль и раскаяние. Я обхватываю кружку ладонями, не зная, куда себя деть, и молча перевариваю его слова.

— Уайлдер мог попросить этот шанс в любое время. У него было на это три года. Но он не сделал этого, — произношу я, глядя, как пар поднимается от кофе.

— Я говорю не только об Уайлдере… хотя уверен, он уже сбил колени в кровь, понимая, сколько тебе должен, — грустно усмехается папа. — Мы с мамой… Мы тоже ошибались. Думали, если всё распланируем за тебя, тебе больше ничего не понадобится. Но мы были не правы.

Он сглатывает, и я с удивлением замечаю слёзы в его глазах. Он зажмуривается, будто одной силой воли может их остановить. Но одна всё же срывается, когда он продолжает:

— Мы поняли это, когда ты вернулась тогда домой… красивая, сильная, независимая женщина. Мы увидели, что ошибались. Но не знали, как это исправить. А потом всё случилось слишком быстро.

— Да, — тихо говорю я. Он кивает и кладёт свою большую мозолистую ладонь поверх моей.

— Мне нужно было увидеть, как ты стала матерью, чтобы понять, как сильно мы держали тебя в ежовых рукавицах. Ты даёшь Вайноне быть собой — полностью. Поддерживаешь её интересы, питаешь любопытство, учишь, что она хороша такой, какая она есть.

У меня першит в носу — вот-вот начну плакать, когда он говорит о Вайноне. Я, как и он, хмыкаю, пытаясь сдержать слёзы.

— Мы не думаем, что Уайлдер — решение всех проблем. Понимаем, что ты можешь не простить его…

— Я и не собиралась, — перебиваю я, нахмурившись. — Мне не за что его прощать. Я не держала зла на него в тот день. И сейчас не держу.

Папа сжимает мою руку. Думаю, он не до конца понимает, почему я так считаю. Но, возможно, ему хватает того, что это — между мной и Уайлдером.

— Ладно, — он принимает это. — Прости, что не сказал, кого нанимаем.

— И заодно решили поиграть в сватовство? — я даю прорваться капле раздражения. Эта эмоция — безопаснее. Проще, чем пытаться распутать клубок его утренних извинений.

— Он отец Винни. Я не могу представить, как бы прожил жизнь, не зная, что ты моя дочь.

— Но он смог, — говорю я. Слеза, вызванная этой правдой, скатывается по щеке. — Он сам выбрал не быть рядом. Он не выбрал меня.

— Думаю, сейчас он пытается, Чар.

Папа стирает слезу большим пальцем и бережно обнимает меня. Это тот самый родительский жест, когда хочется вытянуть из ребёнка всю боль. Я накрываю его запястье своей ладонью — молча говорю, что не разваливаюсь. Он легонько хлопает меня по щеке и отступает.

— Я провёл с ним последнюю неделю. Не знаю, каким он был раньше, но сейчас… похоже, он другой. Ему было неприятно, что мы скрыли от тебя, что он здесь.

Я коротко киваю.

— Но он знал, что устраивается именно сюда?

— Как я и сказал, — папа наконец берёт свою кружку и делает долгий глоток. — Он старается.

Я всхлипываю, провожу пальцем по краю своей кружки. Папа молчит рядом, давая мне время.

— Пап? — спрашиваю я, и он поворачивает голову. — Ты сказал ему про Вин?

— Нет.

Я киваю. Во мне борются облегчение и тревога. Знать, что он всё равно узнает, — это как будто камень с плеч. С того самого дня, когда я уставилась на положительный тест, я таскала с собой этот груз. Я никогда не хотела скрывать от него дочь. И Вайнона заслуживает знать, кто её отец. Я верю отцу, когда он говорит, что Уайлдер изменился. Даже если они прежде не были знакомы. Но это не значит, что я готова к этой встрече.

— Как часто я могу уводить Вайнону в город, пока сама не буду готова его видеть?

Папа фыркает, ставит кружку на стол.

— Мы поможем тебе занять Винни-девочку, сколько нужно. Но, думаю, она через пару недель сама заподозрит, что тут что-то не так.

— Ты прав, — вздыхаю я и опускаю голову ему на плечо.

— Приятно слышать, что я всё ещё бываю прав, — смеётся он, и я лениво хлопаю его по плечу.

— Всё образуется, — говорит он уже тише. — Может, не так, как ты себе представляла. Но так, как и должно было быть.

5

Уайлдер

Эверс-Ридж, Монтана — Начало мая

Arrowroot Hills — потрясающее место. Огромное, но при этом в нём чувствуется всё то, что делает его уютным, семейным ранчо. Я понимаю, почему оно так популярно и у гостей, и у сотрудников. Работать на Митча и Бекс оказалось проще простого, особенно если учесть, насколько всё могло быть сложно из-за моей истории с их дочерью.

Но вместо этого Митч нашёл время узнать меня получше, показал всё вокруг, объяснил, что от меня требуется. Постепенно он начал поручать мне всё больше, и до сих пор именно ему я ежедневно отчитываюсь, хотя знаю, что Шарлотта уже вернулась. Она избегает меня и это не ранит, просто делает неизбежное ожидание ещё тяжелее.

Я подхожу к кремовому амбару с зелёными ставнями и крышей, солнце уже клонится к закату. Он меньше главного и прячется за садом у дома, подальше от гостей. Сегодня мне впервые разрешили сюда зайти: раньше я работал только в конюшнях для постояльцев или у гостевых домов. Это семейный амбар, и, открывая его двери, я ощущаю, будто прошёл какое-то испытание.

Слева мелькает знакомое рыжее пятно, и все мои сомнения в желаниях Шарлотты исчезают, стоит мне увидеть Руни. Не успеваю ничего обдумать — ноги сами несут меня к нему.

Вот почему она не хотела оставаться здесь навсегда.

— Привет, красавчик, — нежно говорю я, подходя ближе.

Руни смотрит на меня карими глазами — в них настороженность, появившаяся мгновенно. Он раздражённо фыркает, и я останавливаюсь, запихивая руки в карманы лёгкой куртки. Лошадь переступает с ноги на ногу, снова фыркает.

— Да, я это заслужил.

Чёртовски проницательная лошадь.

Я стою и жду, как будто мы меряемся взглядами, пока он наконец не переступает и не тянется ко мне через дверцу стойла.

— Вот бы и твоя хозяйка простила меня так же просто, — грустно говорю я, поглаживая его мягкий нос, нащупывая пальцами знакомое пятнышко в горошек. Потом ладонь скользит вниз по шее, и я тихо смеюсь, когда он поворачивается ко мне, подставляя любимое место. — Где Чарли, а? Раз ты тут, значит, и она где-то рядом.

Он в ответ фыркает. Я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Только не ври мне. Я почти неделю уже на ранчо — знаю, что она тут. Хотя и не виню её, что не хочет видеть меня.

Руни, похоже, не против, что я говорю вслух. Странно, но в то же время — облегчение. Быть среди всего, что так напоминает о Шарлотте, и не видеть её — это невыносимо. Поэтому я продолжаю:

— Я всё испортил.

Я откидываю засов на двери стойла и поднимаю щётку, оставленную на краю перегородки. Закрываю дверь за собой и принимаюсь за дело. Раз уж он меня слушает, стоит его хоть немного поухаживать за него в благодарность. Начав с плеча, я веду щёткой по шерсти, позволяя мыслям и словам вырваться наружу — тем самым словам, которые я прокручивал в голове годами.

— Мой психотерапевт был бы горд — я наконец говорю это кому-то ещё. Хотя Бог свидетель, он слышал это уже сотни раз, — глухо усмехаюсь я.

Адам Ноулз ответил на мой звонок через три месяца после того, как Шарлотта ушла. К тому моменту у меня уже был другой телефон — я в сердцах утопил старый в пруду.

Однажды я проснулся и… не чувствовал ничего. Не физически — во всём остальном. Это было не то оцепенение, в которое я загнал себя после смерти Трэвиса. Тогда оно защищало меня от гнева и безрассудства. Исчезла тупость и притуплённое восприятие, с которым я проживал каждый день. Пропало беспокойство, царапавшее изнутри, заставлявшее кожу и саму жизнь казаться неуютной. Осталась только пустота. Страшная. Та, что притягивает, как бездна, и не сулит ничего, кроме конца. Та, от которой меня трясло, потому что я не хотел дожить до заката. Я нашёл в интернете номер службы кризисной помощи и нажал звонок, пока тьма не успела затянуть меня окончательно.

С тех пор у меня регулярные сеансы, хотя бы раз в месяц. Постепенно отпускало, я отслеживал прогресс. Сначала звонил Адаму два-три раза в неделю — и это был ад. Но он помог.

— Я будто потерял себя, когда потерял Трэвиса, — подхватываю я мысль. Ровные движения щётки по шерсти Руни помогают продолжать. — До Шарлотты я никого и близко не подпускал настолько, чтобы их поступки могли ранить меня. Кёртис был учителем, но не скажу, что я был хорошим учеником. Он научил меня верховой езде и родео, но всё остальное, чему пытался — я не слушал. Не умел принять отцовскую заботу… Классика — проблемы с отцом, в единственном лице. Поэтому держал его на расстоянии.

Я дохожу до задней части Руни, потом возвращаюсь к его голове и обхожу, чтобы начать с другой стороны.

— Но Трэвис не вызывал во мне ту тревогу, что Кёртис. Он был моим лучшим другом. Появился с такой же дикой, беспокойной энергией, что и у меня, и остался. Может, сначала мы и подружились от скуки, но остались друзьями не из-за этого.

Я с трудом сглатываю — до сих пор от этого сжимает грудь. Болит уже не так, как раньше, но всё равно больно. Горько, но важно говорить. Я прочищаю горло, голос хрипит, но я продолжаю:

— Думаю, он знал, что мне нужен кто-то, кто не уйдёт. И он не ушёл. Конечно, нас разделяли дороги и расписания, но он всегда оставался на связи. Думаю, я получал от него сообщения почти каждый день, что бы ни происходило. Это помогало не чувствовать себя таким… одиноким.

Я шмыгаю носом — всего раз. Руни мягко толкает меня в спину.

— Когда он умер, мозг убедил меня, будто меня снова бросили. Будто забыли. Я не видел тогда Шарлотту. Я видел только собственную боль.

Руни неодобрительно стучит копытом, и я выдыхаю, опуская лоб ему на плечо. Это молчаливое признание своей вины. Я никогда не винил Шарлотту, но не мог перестать направлять свой гнев на неё.

— Она не заслужила того, как я с ней обращался, — шепчу я в его шерсть. — Я был черствым, грубым, а она… она просто любила меня. Я сам её оттолкнул. И винить её за то, что ушла, не могу.

Я отступаю, смотрю в пол, играю носком ботинка с сеном.

— И даже сейчас не могу злиться, что она избегает меня. Я знал, что это её родительский дом, когда соглашался на работу. Было бы враньём сказать, что желание быть ближе к ней тут ни при чём.

Я провожу последнюю щётку по шерсти Руни. Она гладкая и блестящая, и мне так радостно снова быть рядом с этой лошадью. Убираю щётку, выхожу из стойла и закрываю за собой. Облокачиваюсь на верх дверцы, улыбаюсь, когда Руни остаётся рядом.

— Однажды я всё это ей расскажу. Может, она и пошлёт меня к чёрту, но должна знать, как мне чертовски жаль.

Произнести всё это вслух — огромное облегчение. Но не успеваю я продолжить, как слышу быстрые шаги и знакомый женский голос:

— Нет! Не в стойла! Вернись!

В амбар врывается маленькое существо — всё размыто, только тёмные волосы и крошечные сапожки мелькают в воздухе, пока оно, смеясь, проносится мимо стойл. Я резко разворачиваюсь, отшатываясь, когда оно несётся слишком близко. Оно визжит и скрывается. Я непроизвольно смотрю на Руни — вдруг он знает, что происходит. Конечно, он ничего не знает. Но это уже неважно, потому что в следующую секунду на пороге появляется Шарлотта.

Все звуки тут же исчезают. Становится тихо. Конюшня размывается по краям, всё вокруг замирает и весь мой мир сужается до лица женщины, которую я люблю. Женщины, которую отпустил и тем самым совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Она почти такая же, как в воспоминаниях, что я прокручивал в голове девятьсот двенадцать дней подряд, включая сегодняшнее утро. Но есть детали, которые я сразу замечаю — еле уловимые, но новые.

Я не пытаюсь скрыть, как пожираю её взглядом. Мне нужно вобрать в себя каждую линию — от знакомых очертаний сильных ног, мелькающих в разрезе лёгкого летнего платья в цветочек, до новой округлости бёдер. Я продолжаю смотреть, не в силах оторваться: грудь стала чуть полнее, и во мне вспыхивает первобытное желание — узнать, насколько она отличается от той, что я помнил три года назад. Чёрные волосы теперь короче — их концы едва касаются плеч. Они собраны в простой полухвост, ни ленточек, ни бантиков, никаких беззаботных деталей. Но больше всего изменились её изумрудные глаза. Исчез тот яркий, драгоценный блеск, которым они сияли, когда жизнь казалась ей щедрой и доброй. На его месте — пронзительный, оценивающий взгляд, устремлённый на беспорядок, что творится за моей спиной.

Малышка карабкается по стопке тюков сена у дальней стены амбара — неуклюже, но уверенно, с тихими звуками усилия. Я сразу понимаю, что делает она это не в первый раз. Длинные чёрные волосы падают ей на плечи, с лица их откидывает белая кружевная лента. Я замираю, переводя взгляд с ребёнка на Шарлотту, которая застыла на пороге, округлив глаза. Она смотрит то на меня, то на девочку.

И тут до меня доходит. Осознание накатывает, как раскат грома — тяжёлый и глубокий. А малышка в это время с восторгом усаживается на вершину тюков и вопит:

— Мамочка! Я смогла!

Её лицо озаряет победная радость, ямочка вспыхивает на левой щеке, а в сияющих синих глазах пляшет восторг. Она смеётся, пританцовывая от счастья прямо на своей импровизированной башне.

Мама.

Это слово гулко отзывается у меня в голове, пока я разворачиваюсь к ребёнку — к ребёнку Шарлотты, подчёркивает мой внутренний голос. Я слышу, как цокают её каблуки по бетонному полу прохода. В животе — ощущение падения, это единственное, на чём я способен сосредоточиться, даже несмотря на то, что пальцы вцепились в дверцу стойла с такой силой, что побелели костяшки. Может, это единственное, что не даёт мне рухнуть. Я и сам не уверен, держат ли меня сейчас ноги.

— Да, ты справилась, Плюшка, — с любовью говорит Шарлотта и подхватывает малышку на руки. Та обвивает её руками и ногами с такой лёгкостью и уверенностью, что сердце моё сжимается. Я пытаюсь собрать мысли, сложить их во что-то осмысленное, но в голове только рваное эхо.

У Шарлотты есть дочка.

Ей, судя по всему, не больше двух лет. Но точно сказать я не могу.

Чёрные волосы. Синие глаза.

— Время спать, ладно? — её голос выдёргивает меня из потока мыслей.

Малышка ловко соскальзывает с маминых рук и подходит к дальней стойле. Постукивает по дверце и зовёт жильца. Появляется светлая паломино и склоняет голову к крошечной посетительнице.

— Спокойной ночи, Джуни! — звонко произносит девочка и, обхватив морду, чмокает лошадь в нос. Та даже не шелохнулась, видно, что эта сцена происходит каждую ночь. Напряжение в груди понемногу отпускает, пока малышка идёт дальше вдоль амбара, повторяя ритуал у каждого стойла. Я не могу оторваться от этого зрелища и даже не замечаю, как Шарлотта оказывается рядом.

— Она делает это каждый вечер с тех пор, как научилась ходить.

Я резко вдыхаю — в нос бьёт знакомый сладкий и цветочный запах. Персики и что-то, что невозможно описать, но для меня это всегда было Шарлоттой. Этот аромат преследовал меня в снах и воспоминаниях. Сейчас он словно возвращает меня домой. Я не имею права так думать, но тело само расслабляется от её близости. И всё же, как бы мне ни хотелось утонуть в этом, дотронуться до неё, встать на колени и молить о прощении — я не могу.

— Как её зовут? — спрашиваю я осторожно, будто имею на это право. Не свожу глаз с девочки, пока она целует лошадей на прощание. Вот она обнимает знакомую чёрную кобылу, и сердце моё вздрагивает — она гладит Веспер по гладкой шее. Лошадь наклоняет голову, принимая ласку, и малышка дарит ей ещё один поцелуй.

— Вайнона, — отвечает Шарлотта.

Имя ложится в душу тяжёлым грузом — три слога, пронизанных потерянным временем и тоской. Я сглатываю, чтобы проглотить боль, но вместе с ней ощущаю проблеск надежды — той, которой даже не смел дать имя.

— Я хотела, чтобы её имя напоминало мне о её папе.

6

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — Начало мая

Я облокотилась о дверной косяк, с тихим удовольствием наблюдая, как у Вайноны поднимается и опускается грудка, пока она медленно погружается в сон. Мягкое свечение её ночника в виде звёздного неба скользит по кругленькой щеке. Я стараюсь впитать ту же самую умиротворённость, что рассыпана по её лицу, когда губы чуть приоткрываются в беззвучном сопении.

Но я не могу прятаться здесь вечно. Не могу дальше избегать того, что ждёт меня на кухне — так, как делала это всю последнюю неделю. Прикрыв дверь и повернув в коридор, я сама удивляюсь, как долго мне удавалось откладывать неизбежное. На повороте, возле арки, я вдыхаю поглубже, готовясь.

Уайлдер стоит у мраморного острова, ладони широко раскинуты, взгляд пустой. Всё гораздо хуже, чем я представляла за последние три года. Его глаза — те же, знакомые, и в то же время чужие. В них теперь есть тень и тонкие морщинки в уголках.

И это не единственное, что изменилось. Волосы подстрижены коротко, никаких вихров и лохматости — только строгие линии. Телу прибавилось объёма — плечи и торс стали более массивными, но не потеряли формы. Эта новая мускулатура и плотность лишь добавляют ему привлекательности. Изнурённого спортсмена сменил мужчина, который заботится о себе. Он стал сильным, устойчивым. Надёжным. И дело не только в том, что он больше не лезет под каждую бешеную лошадь.

— Сколько ей…

— Уайлд, прости…

Наши голоса накладываются, и мы одновременно замолкаем. Он морщится, а я натянуто улыбаюсь. Отодвигаю табурет у стойки и сажусь на край сиденья, жестом предлагая ему говорить первым. Я прокручивала этот разговор в голове миллион раз и была уверена, что готова ко всему. Но он застает меня врасплох, когда опирается на предплечья и вдруг улыбается — той разбитой, до боли честной улыбкой.

— Она правда наша?

Глаза у него поблёскивают, в глубине вспыхивает надежда, готовая прорваться сквозь несдержанные слёзы. Мне перехватывает дыхание, я не могу вымолвить ни слова. Только киваю, вцепившись пальцами в край острова. Его тёплый, сдержанный выдох срывается с губ. Одна-единственная слеза блеснула в свете и скатилась по щеке. Он даже не пытается её вытереть. В его молчаливом осознании есть что-то почти нереальное, как будто это всё ещё сон. Я не двигаюсь — не уверена, стоит ли его утешать, примет ли он это. Спустя пару минут он протягивает руку через пространство между нами, и знакомые, мозолистые пальцы обвивают мой запястье в мягком прикосновении. Я закрываю глаза, когда его кожа касается моей.

— Прости меня, Чарли.

— Что?

Я вскидываю глаза, нахмурившись.

— Ты хотела извиниться, но это моя очередь. — Он убирает руку, и я тут же ощущаю, как мне не хватает её. Он выпрямляется, смотрит в потолок, прежде чем заговорить снова: — Я должен тебе столько извинений. И, наверное, начну с них каждую фразу, если ты готова их слушать. — Он смотрит на меня серьёзно, искренне. — Я даже не знаю нашу дочь, но уже знаю, что она — лучшее, что случалось со мной в жизни. Так что не смей извиняться за то, что сделала всё возможное, чтобы она стала такой.

Я моргаю. Пытаюсь ответить, но слова не идут. Моя челюсть работает машинально, пока не становится понятно, что голос мне не подчиняется. Только когда его улыбка начинает расплываться, я хмурюсь и сжимаю губы в твёрдую линию.

— Это совсем не тот разговор, каким я его представляла, — признаюсь я.

Уайлдер смягчается и обходит остров, усаживаясь на соседний табурет.

— Я думала, ты будешь злиться. Что тебе будет больно.

— Почему? — спрашивает он, облокачиваясь на стол.

Я разворачиваюсь к нему, повторяя его позу.

— Я никогда не рассказала тебе о ней. А потом ушла.

Это не совсем правда, но именно с этим грузом я жила все эти годы.

— Я даже пыталась позвонить, но твой номер был недоступен.

Сказать это вслух — чуть-чуть облегчает душу, но вместе с тем в животе сжимается тяжесть вины, и я опускаю взгляд на колени.

— Шарлотта, посмотри на меня.

Голос Уайлдера мягкий, в нём терпение и забота. Я не тороплюсь, но всё же поднимаю подбородок. Он улыбается и чуть склоняет голову, будто даёт знак понимания.

— Хотел бы я провести то время с вами? Конечно. Я потерял его, и вернуть уже невозможно. Но я понимаю, почему ты так поступила. Понимаю, почему не рассказала. Почему не могла.

Он тянется, как будто хочет коснуться моих висков — так, как делал это раньше. И больно до дрожи, когда он передумывает. Он не знает, как мне не хватало его прикосновений. Его пальцы сжимаются в кулак и опускаются на колени.

— Меня тогда не было. Даже для себя самого меня не было.

— Но я тебя бросила.

Вот оно. Я не могу сдержать слёзы, когда признаю это вслух.

Уайлдеру и так досталось в жизни — он знал, что такое заброшенность, равнодушие. Он мог вырасти озлобленным, недоверчивым человеком. Но вместо этого стал самым добрым и чутким мужчиной, которого я знала. Я не знала того, кем он стал сейчас. В последний раз я видела только оболочку и то, что я сама стала тем, от чего он всегда страдал, пугало меня до глубины души.

— Мама бросила меня, чтобы спасти себя от плохой жизни. И я, наверное, всю жизнь буду ненавидеть её за это, — начинает он. Голос его спокоен, в нём нет злости, и от этого становится ещё тяжелее. — А ты ушла, чтобы спасти нашу дочь от такой же участи. Это не эгоизм. Это чёртова смелость. Потому что если тебе было хотя бы наполовину так же больно уходить, как мне было смотреть, как ты уходишь… ты — самая сильная женщина из всех, кого я знал.

Из меня вырывается судорожный всхлип. Отпустить вину, которую я несла годами, — невыносимо. И в тот момент Уайлдер не раздумывает. Он встаёт и заключает меня в крепкие объятия.

Я прижимаюсь к его груди, не зная, заслужила ли я такое прощение, такое понимание. Но сил оттолкнуть у меня нет — да и не хочу. Мы стоим вместе посреди кухни, держась друг за друга — в настоящем. И пытаемся отпустить прошлое.

На ранчо по-прежнему темно. Только стрекот насекомых и сонное посапывание Вайноны в радионяне создают фон времени, бегущего под бледным светом полумесяца. Я плотнее кутаюсь в лоскутное одеяло, наблюдая, как гаснет свет в домике для сотрудников внизу по дороге. С тех пор как мы с Уайлдером поговорили прошлой ночью, я всё чаще смотрю в ту сторону.

В уголке зрения, в просвете между моим домом и крыльцом родителей, появляется движение. Одинокая фигура идёт, засунув руки в карманы, походка ленивая, неторопливая. Даже с опущенной головой и в тени — я узнаю его с первого взгляда.

— Привет, Уайлд, — зову я.

Он почти не вздрагивает от моего голоса — лишь немного замедляется, поднимает голову и направляется ко мне, останавливаясь у подножия ступенек.

— Что ты тут делаешь, Чарли? — спрашивает он, облокачиваясь о перила и скрещивая лодыжки.

— Думаю, — отвечаю, кивая на свободное кресло рядом. Уайлдер сжимает челюсть, но всё же поднимается по ступеням и устраивается рядом. Его длинное тело неуклюже складывается в этом диковинном кресле.

— Эти чёртовы кресла, клянусь Богом, — бормочет он себе под нос, и я не могу сдержать смешок, глядя на его недовольное лицо.

Он бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Не всем, знаешь ли, удобно складываться пополам, как карманным человечкам, чтобы удобно устроиться в этих пыточных устройствах.

— Прекрати ныть, — огрызаюсь я. — Прямо как старик.

— Ну, знаешь ли, — протягивает он, глядя в ночь, — в некоторые дни я так себя и чувствую.

В его словах куда больше смысла, чем кажется. Я даже не знаю, как к ним подступиться. Но он здесь, рядом, а я так долго носила в себе вопросы, что не хочу упустить шанс задать их.

— Ты… ты в порядке?

Какой же дурацкий способ начать разговор. Если бы можно было вернуть эти слова обратно в рот — я бы сделала это не раздумывая. Но они уже прозвучали. И если я сомневалась, что Уайлдер поймёт, что я хотела спросить — то зря.

— Много всего, — выдыхает он.

Он откидывает голову на спинку кресла, потом поворачивается ко мне. Улыбается в полсилы.

— Наверное, и для тебя всё это тоже не подарок. Знаю. И, чёрт, мне до чертиков жаль, что своим появлением я всё только усложнил.

— Я бы не сказала, что усложнил…

— Всё равно, — мягко перебивает он. Вдыхает глубоко, и я решаю не торопить его. Отвечаю ободряющей улыбкой.

— Это было эгоистично — принять эту работу. Но, по правде говоря, когда Кёртис пришёл ко мне и предложил её, я уже знал, что не скажу «нет». Потому что, как и в ту ночь, когда мы с тобой познакомились, я не мог пройти мимо шанса быть ближе к тебе.

Воздух застревает у меня в горле, и я с трудом его сглатываю. Молча кутаюсь в одеяло, замирая. Уайлдер вытягивает руки по подлокотникам, обхватывая пальцами края. Опускает взгляд, следя за своими движениями, и, используя опору, поднимается на ноги. Я резко подаюсь за ним вперёд, но он делает лишь шаг и останавливается, разворачиваясь ко мне.

— Возможно, это делает меня последней сволочью, но я пришёл сюда, потому что мне нужно, чтобы ты снова была в моей жизни, Чарли, — тихо говорит он.

Он прикусывает губу, и я снова откидываюсь на спинку, чувствуя, как во мне вспыхивает знакомая, болезненная тоска.

— Я даже не понимал, насколько сильно нуждался в тебе, пока не потерял. А теперь, когда я увидел её, я знаю, что мне нужна и наша малышка. И я сделаю всё, что смогу, и всё, что ты захочешь, чтобы всё исправить. Разрешишь мне?

Я могу только кивнуть. В ответ он слегка улыбается.

— Увидимся завтра? — спрашивает он, делая шаг с крыльца и останавливаясь, дожидаясь моего ответа.

— Да, — киваю я. — Я как раз собиралась пройтись с Вин по служебной дороге. Нам нравятся цветы, которые там распускаются. Хочешь с нами?

— Я пойду за тобой хоть куда.

7

Уайлдер

Эверс-Ридж, Монтана — конец мая

— Это Мииха. Она моя любимая, — заявляет Вайнона, поднимая вверх видавшую виды игрушку — что-то среднее между кошкой и одеяльцем.

Я раньше не видел ничего подобного, но по тому, как она прижимает её к подбородку, становится ясно: дочка обожает свою игрушку.

Моя дочка.

Сама мысль об этом снова выбивает меня из колеи. Я лишь киваю, пока она болтает. Мы сидим на полу в её комнате, окружённые игрушками и плюшевыми зверями — всех мне по очереди представляют. Но, честно говоря, я вряд ли запоминаю хотя бы половину. Я просто не могу оторваться от самой Вайноны — от каждой черточки этого яркого, красивого маленького существа передо мной.

Чёрные волосы собраны в два пучка на макушке, а блестящие бантики цвета рубина только подчёркивают её игривость. Она так похожа на Шарлотту той ночью, когда мы познакомились. Но дело не только в внешнем сходстве. Вайнона такая же уверенная и самостоятельная. Она уже показала мне весь домик, где они с Шарлоттой живут, и рассказала больше дюжины историй о «лошадках» — кто из них ворует угощения, кто любит обнимашки.

Сегодня суббота, и я провёл в их доме с обеда. С момента, как я узнал о её существовании, прошло две недели, и Шарлотта старалась водить Вайнону в те части ранчо, где я работаю. Это дало нам шанс привыкнуть друг к другу — без давления и ожиданий. Я сразу влюбился в её неуёмную энергию, но ей потребовалось чуть больше времени, чтобы перестать видеть во мне очередного сотрудника. Немного кольнуло, что она уже трижды спрашивала, как меня зовут, и называет «Уайлд». Но я не имею права требовать большего — пока. Я ещё не заслужил настоящей связи. Но когда она встаёт, надевает на меня перекошенную корону и с серьёзным видом заявляет:

— Принцесса!

Я понимаю: готов сделать что угодно, чтобы стать для неё кем-то настоящим.

Вайнона тут же уносится по коридору, крича:

— Мамочка, смотри!

Я ещё сижу на полу и придерживаю корону, когда она возвращается, ведя за руку Шарлотту. Та прикусывает губу, чтобы не рассмеяться.

— Видишь, мамочка? Красавица!

— Одно из лучших твоих творений, Плюшка, — тепло улыбается Шарлотта. Через секунду Вайнона снова исчезает, хлопает дверью в ванной.

Я приподнимаю бровь.

— Приучаемся к горшку, — поясняет Шарлотта. — Всё чаще справляется сама. Мамина помощь почти не требуется.

Из-за двери доносится весёлый, бессвязный напев. Я начинаю собирать игрушки, разложив их по местам. Шарлотта тоже помогает, аккуратно кладёт Мииха на подушку Вайноны — очевидно, самое почётное место.

Мы молча трудимся рядом. Всё ещё привыкаем быть не просто в одном штате, а в одной комнате. В наших разговорах чувствуется неловкость и я этого ожидал. Мы больше не знаем друг друга. Паузы затягиваются, темы поверхностны, натянуты. Я ловлю себя на том, что тянусь к тому, что было между нами раньше — к тем подколам и обменам колкостями, из которых родилась наша любовь. Отсутствие флирта и лёгкого задора режет не меньше, чем отсутствие прикосновений.

Шарлотта держится на расстоянии, а я, кажется, задействовал те мышцы, о которых даже не подозревал, лишь бы не потянуться к ней. Но моё влечение к ней никуда не делось. Наоборот, только усилилось, когда я начал видеть её каждый день. Джинсы и рубашки подчёркивают изгибы, что подарило ей материнство и дарят мне совершенно новые фантазии для мечтаний.

Но всё дело не только во внешности. Шарлотта всё так же держится уверенно, как и в те времена, когда мы вместе колесили по родео. Только теперь в ней прибавилось новых умений — тех, что приходят вместе с воспитанием ребёнка. Её сила буквально ощущается. И не раз за рабочий день мне приходилось бороться с собой, когда взгляд вдруг цеплялся за неё. Особенно в те моменты, когда я ловил её встречный взгляд и читал в нём те же мысли, что и в своей голове.

Я готов платить за это всё, сколько угодно. Потому что свой выбор я сделал ещё в ту ночь, когда впервые поцеловал её почти четыре года назад.

Я как раз ставлю на полку синего аксолотля, когда вдруг обнаруживаю, что Шарлотта подошла вплотную. Это ощущается, как падение с необъезженного мустанга — весь воздух вырывается из лёгких, а мозг на секунду глохнет. Я вдыхаю — и до боли знакомый запах персика снова наполняет меня. Она не смотрит мне в глаза, и я тайно рад, что она не видит, как я паникую от одного её приближения. Я совсем забыл, каково это — когда она рядом.

Но тело не забыло. Тепло начинает разливаться по венам, по позвоночнику бегут мурашки. Пальцы чешутся, хочется дотронуться, обхватить ладонью её джинсы сзади и притянуть ближе. Чёрт возьми, Шарлотта Страйкер — всё ещё самая желанная женщина на свете.

Она поднимает руку и я замираю. Но она всего лишь снимает с моей головы пластиковую корону и тихо смеётся. Встаёт на носочки, чтобы поставить её на полку. Язык выглядывает из уголка её губ — она сосредоточена на задаче.

А я — только на ней.

Когда она опускается обратно на пятки, её грудь прикасается ко мне, и разряд проходит по всему телу. Я чувствую, как и она это ощутила — всё натягивается между нами, тянется, пульсирует. Шарлотта делает полшага ближе. Её изумрудные красивые глаза пробегают по моему лицу, останавливаясь на губах. Я знаю, они приоткрыты. Её зрачки расширяются. Я медленно склоняюсь к ней. То, что может вспыхнуть между нами, слишком сильно, чтобы противиться.

— Я пописяла!

Из-за спины Шарлотты раздаётся тонкий, гордый голос. Мы отпрыгиваем друг от друга, как будто кто-то кинул между нами петарду.

Вайнона стоит в дверях, штаны на ней слегка перекошены, подол платья с одной стороны заправлен. Она сияет от гордости. И пусть внутри всё сжимается от разочарования — я, прежде всего, чувствую гордость за её маленькую победу.

Шарлотта, не теряя ни секунды, подхватывает дочку на руки, поправляет платье и крепко обнимает.

— Молодец, девочка! А ты ручки помыла?

Вайнона задумывается, взгляд метается туда-сюда. Потом она неуверенно смотрит на Шарлотту.

— Да?

— Хм, — протягивает Шарлотта, потом оглядывается на меня через плечо: — А ты как думаешь?

И всё разочарование испаряется, потому что я понимаю, что это — приглашение. Маленький шанс стать частью. Шанс быть отцом. У меня ком в горле, и я едва сглатываю. Это подарок, хрупкий и важный, и в глазах Шарлотты я вижу тревогу. Может, мы и залечили старые раны, но Вайнона — её целый мир. Я не позволю себе растратить эту возможность. Ни за что.

— Знаешь, мне как раз пора помыть руки. Только я не помню, куда идти… — Я улыбаюсь и подмигиваю дочери. — Ты мне покажешь?

Вайнона обдумывает, нахмурившись, потом кивает. Я протягиваю к ней руки и жду. Шарлотта сдержанно, но резко вдыхает, целует её в висок и Вайнона тянется ко мне. Она перелезает из маминых рук в мои.

И впервые я держу на руках свою дочь.

— Сколько она будет спать? — спрашиваю я, когда Шарлотта возвращается в гостиную.

— Обычно пару часов, — отвечает она, опускаясь на другой конец мягкого дивана и ставя белую колонку на журнальный столик. Сейчас середина дня, и она только что уложила Вайнону на дневной сон. — Но сегодня было много впечатлений, так что, может, и подольше.

Она проводит рукой по лицу, но это не скрывает зевок. Пытается встряхнуться, отогнать усталость, прежде чем взглянуть на меня.

— Ты хорошо с ней справился.

— Спасибо, — отвечаю я. Принять похвалу неловко, поэтому честно признаюсь: — Я вообще не понимаю, что делаю, Чарли.

— Это нормально, — говорит она, откинувшись на спинку дивана и повернув ко мне лицо. На губах — тёплая, понимающая улыбка. — Это как раз значит, что ты всё делаешь правильно.

— Сомнительное утешение. Я просто… очень хочу быть хорошим отцом.

Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях, будто втайне прошу у вселенной ответы на вопросы, которые не могу озвучить вслух. Я прекрасно знаю, что перед глазами у меня не было хорошего примера. Краем глаза замечаю, как рука Шарлотты тянется ко мне через диван, зависает над моим запястьем и мягко опускается, обхватывая его в лёгком, но обнадёживающем прикосновении. Потом она убирает руку. Я провожаю её взглядом и перевожу взгляд на Шарлотту.

— Ты будешь, — говорит она искренне. — Ты уже есть.

Шарлотта снова зевает и устраивается уютнее в углу дивана. Я сразу чувствую, что это её привычный ритуал, и мне вдруг становится неловко, будто я вторгаюсь в личное пространство. За последнюю неделю я заметил, с какой ловкостью она балансирует между материнством и работой, как канатоходец. Всё в ней выверено до мелочей, ни одна задача не остаётся без внимания. Если дело касается ранчо, Вайнона часто рядом или, если Шарлотта уезжает, дочка проводит день с Бекс, бегая вокруг главного дома и весело смеясь. У меня голова шла кругом, пытаясь просто уловить ритм. Можно представить, в каком постоянном изнеможении живёт Шарлотта. И, возможно, дневной сон Вайноны — единственная передышка, что у неё есть.

— Наверное, мне стоит дать тебе отдохнуть.

— Нет, нет. Всё нормально. Останься, ладно? — её голос останавливает меня в тот момент, когда я уже встаю. Я оборачиваюсь, пытаясь понять, серьёзно ли она говорит. Увидев её улыбку и нахмуренные брови, снова опускаюсь на место. Шарлотта облегчённо вздыхает, щёки её слегка розовеют. — Я часто бываю либо совсем одна, либо в окружении «детского» мира. И это включает моих родителей, — усмехается она без радости, а потом тихо добавляет: — Я правда рада, что ты здесь. Для Вайноны.

Последнюю фразу она произносит почти мимоходом. Или мне просто хочется в это верить. Я стараюсь не думать, что мне хочется, чтобы её благодарность за моё присутствие касалась не только ребёнка. Но этот разговор — не для сегодняшнего дня.

— Она… она потрясающая, Чарли, — говорю я, принимая ту же расслабленную позу, что и она. — Мне не с чем сравнивать, но она будто молния в бутылке.

— Ты имеешь в виду бесконечную энергию? И бесконечные рассказы? — Шарлотта смеётся по-настоящему, и это именно тот звук, что я так хорошо помню. Он окутывает меня, и я не могу не надеяться, что, может быть, у нас всё получится. Может, мы уже не те, кем были раньше. Но мы сможем сделать это.

Сможем говорить о нашей дочери. Сможем воспитывать её вместе. Сможем любить друг друга — через неё.

— Она всегда была такой? — спрашиваю я. — Пытаюсь представить её малышкой.

Это немного опасный вопрос — он может задеть. Но мне невыносимо хочется знать. В груди ноет, но это уже не та боль, что парализует. Я понимаю, что никогда не смогу пережить те моменты вместе с ними, и всё, что у меня будет — это рассказанные истории. Но я всё равно жажду их.

Шарлотта встаёт, идёт к книжной полке на другом конце комнаты. Возвращается с альбомом и садится ближе, протягивая его мне. Я принимаю его с трепетом, открываю первую страницу.

На меня смотрит новорождённая Вайнона, спящая, укутанная вголубое одеяльце, с розовой шапочкой на голове. Подпись сообщает дату рождения и другие детали. Я веду пальцем по её крохотному личику — моя ладонь кажется огромной рядом с ним. Она — крошечная, чудесная, волшебная. По-другому не скажешь. Я смотрю на Шарлотту.

— Она не сразу захотела появиться, — говорит она с улыбкой, повторяя мой жест, следуя пальцами по фотографии. В голосе — мягкое ворчание, но взгляд её полон нежности. — Двадцать девять часов родов.

Она замолкает, встречается со мной взглядом. Я киваю, молча прося: продолжай. Вздыхаю, когда она сдвигается ещё ближе, переворачивает страницу и продолжает рассказ. Я внимаю каждому слову.

К тому моменту, как из радионяни доносится голос Вайноны, она в альбоме уже шестимесячная.

8

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — конец мая

— Ру, — нежно зову я с порога конюшни.

Мой красавец тут же высовывает голову из стойла. В ответ он громко ржёт, и я смеюсь, услышав нетерпеливое постукивание копыт. За моей спиной он переступает с ноги на ногу и фыркает, пока я поворачиваюсь к стене, где висят его уздечка, оголовье и удила.

На улице раннее утро, солнце только-только показывается из-за горизонта. В такое время ранчо кажется сонным и тихим, почти домашним, и я чувствую себя вором, крадущим себе кусочек этого уединения.

Ада пришла больше часа назад, зевая и сжимая в руке термокружку с кофе. Она отмахнулась, когда я сказала, что совсем не обязательно, и вытолкала меня за дверь, когда я попыталась снять ботинки.

— Это твой день рождения, и ты даже не дала мне купить тебе подарок, — провозгласила она, заслоняя заднюю дверь. — Так что сейчас ты отправишься на хорошую, долгую прогулку, а я позволю своей крестнице посмотреть возмутительно много серий Bluey и съесть целую гору панкейков. Уходи, пока ты не разбудила её и не разрушила наш хитроумный план.

Моя лучшая подруга сунула мне в руки джинсовую куртку и захлопнула дверь. Когда щёлкнул замок, я повернулась и пошла в сторону конюшни, отгоняя от себя обострившееся чувство вины.

Я не люблю оставлять Вайнону под чьим-либо присмотром, даже если это семья. С того самого момента, как я узнала, что она существует, в глубине души вспыхнуло чувство ответственности, мгновенное и необъяснимо сильное. Но мне приходится постоянно напоминать себе: я могу быть лучшей мамой для неё только тогда, когда сама в ресурсе. А это значит — позволять себе делать то, что я люблю.

День рождения — идеальный повод принять в дар те несколько часов, что подарила мне Ада, и отправиться с Руни в длинную прогулку по ранчо. Я не езжу верхом так часто, как раньше, но всё равно стараюсь выделять для этого время хотя бы пару раз в неделю. Папа выходит на крыльцо и зовёт Вайнону искать «зелёнопалого суслика», который якобы терроризирует его грядки. Мама уводит её в город за мороженым. Когда никто не может с ней посидеть, я беру дочку в манеж и катаю её по кругу.

Такие моменты всегда немного грустные. Мне приходится оставлять Руни в стойле и брать Веспер — моя ронка слишком азартна, чтобы мерно кружить по манежу ради забавы. Но величественная ониксовая красавица откликается на каждую команду Вайноны и, похоже, с удовольствием следует за крошечным человечком по грунтовому рингу и передвигается быстрым шагом, чтобы Вин было удобно в ее детском седле.

Но сегодня всё по-другому. Сегодня я планирую долгий маршрут: через большое поле, к озеру у задней границы владений. Через месяц-другой в конце этой же дороги нас ждал бы заплыв, но пока ещё слишком прохладно. Меня это не смущает — я жажду пространства, как физического, так и внутреннего. А Руни нужно хорошенько размяться.

Собрав всё снаряжение, я разворачиваюсь к своему коню. Он всё ещё в самом расцвете сил — это видно по тому, как он трясёт гривой и с нетерпением перебирает губами. Я вешаю упряжь на крючок возле стойла и протягиваю руку, проводя ладонью по его тёплой, мягкой морде. Не удержавшись, целую его сбоку в голову. Когда отстраняюсь, взгляд цепляется за его гриву.

— Это что такое? — спрашиваю я, подхватывая прядь между пальцами.

Косичка — кривая, неравномерная, сделана из рук вон плохо. Но если присмотреться, можно заметить ещё три — каждая чуть аккуратнее предыдущей. Все перевязаны обычной веревкой — бантики перекошены или распустились от того, как он трясёт головой. Но в этой неуклюжей заботе есть что-то трогательное, наивное. Бежевый цвет отчётливо выделяется на фоне тёмной гривы — будто кто-то хотел, чтобы это заметили, но не слишком.

— Кто же тебя так приукрасил, а?

Руни, естественно, не выдаёт своего стилиста, и я качаю головой над самой собой — смешно ожидать от лошади ответа. Пожалуй, мне действительно давно пора выбираться в люди.

Мы быстро готовимся, и вот я уже веду его через двор — в золотистый свет, только начавший заполнять утреннее небо. Сегодня будет ясный день — небо обещает быть ярко-синим, и от этого всё кажется шире, просторнее.

Руни тянет повод, пытаясь вырваться вперёд, но я придерживаю его. Он никогда не осознавал свои габариты, и если дать ему понестись между моим домом, основным зданием и домиками сотрудников — он поднимет такой шум, что сам испугается. Мы осторожно минуем строения, и только когда выходим на первые двадцать метров поля, я отпускаю его.

— Хай-я! — окликаю я, ослабляя повод и сжимая бёдрами его бока, лёгким толчком каблуков за рёбра подгоняя вперёд.

Руни срывается с места, как стрела. Я не успеваю удержать смех — ветер рвёт волосы, всё вокруг проносится мимо, как в тумане. Радость разливается внутри, я почти раскидываю руки, чтобы притвориться птицей. Вместо этого наклоняюсь ближе и прошу его ускориться. Он откликается мгновенно.

Когда мы подбираемся к лесополосе примерно в трёхстах метрах от центра ранчо, я направляю его на сбавление темпа. Теперь мы в плавном галопе. Солнце уже поднялось над горизонтом, наполняя мир светом и теплом, кроме тех мест, где ещё держатся тени. Я расслабляюсь в седле, опуская поводья на колени. Руни понимает и переходит на шаг. Он довольно фыркает, и я мысленно добавляю в список дел — попросить Купера выгуливать его почаще, когда он приедет через месяц.

Купера я знаю почти всю жизнь. В начальной школе он был моим главным соперником в любой игре — бегал быстрее всех. Но он был и самым добрым мальчиком: брал вторую шоколадку в столовой и откладывал для меня — обычно к моему приходу всё уже заканчивалось. Его семья держала книжный магазин в городе.

А летом перед моей первой школой Купер пришёл сюда проситься на работу. Ни опыта, ни навыков, только упорство. Но папа что-то в нём разглядел — взял его на самую грязную работу: чистить стойла, таскать сено, убирать у гостей. Ту, от которой все сотрудники обычно шарахаются. Купер никогда не жаловался. Он взрослел, креп, менялся на глазах. Когда временные рабочие начали учить его приёма́м в борьбе с быками, я уже не могла скрывать симпатию. Осенью я набралась смелости и пригласила его на выпускной бал. Мы были вместе до начала моего последнего года.

Потом он уехал пробовать себя в родео, и так мы избежали неловкости расставания. Когда вернулся, взял на себя больше ответственности. Папа назначил его управляющим. А когда я вернулась, его присутствие стало точкой опоры — он помог мне мягко перейти в административную роль.

Озеро появляется впереди, пока мои мысли перескакивают от Купера к Уайлдеру — нынешнему боссу. Он прекрасно справляется: персонал, прибывающий на сезон, уважает его. Много разговоров про его прошлое чемпиона родео, и кое-кто знает его по работе у Карверов в Вайоминге. Для меня это было неожиданно. Но всё это напомнило, как он когда-то купил мне Веспер… и я не смогла удержать вспышку нежности от этого воспоминания.

На неделе мы открываемся для гостей, и ранчо полностью готово. Только в этом году всё давалось тяжелее — сначала я знакомила Уайлдера с дочерью, а потом поняла, что родители всё это подстроили, чтобы он оказался здесь. Когда я спросила маму напрямую, она просто пожала плечами:

— Это для твоего же блага.

А когда я потребовала объяснений, она тихо добавила:

— Потому что ты несчастна куда больше, чем хочешь признать.

— Никто не говорит, что тебе нужно что-то с этим делать. — Мама держала меня за руку и другой вытирала слезу со щеки. — Но ты уже не та Шарлотта, что была, когда гонялась. Когда была с ним. Мы с отцом ошиблись, пытаясь вырвать тебя из той жизни. Когда Кертис узнал, что Карверы нанимали Уайлдера, а теперь продают своё ранчо, это показалось шансом. Для Вайноны. Для тебя. Даже для Уайлдера.

Мамины слова засели у меня в голове. Я ведь и не надеялась, что Уайлдер снова станет частью моей жизни. Хотя мечтала об этом каждый день с тех пор, как села в грузовик и заставила себя уехать.

Он потрясающе ладит с Вайноной. Проводит с ней каждую свободную минуту. Она всегда была открытым и живым ребёнком — легко улыбается, тянется к тем, кто проявляет к ней искреннее и доброе внимание. Её нельзя назвать застенчивой, хотя временами она бывает сдержанной. Я наблюдала, как она приняла Уайлдера: сначала — как нового товарища по играм, делилась игрушками, играла с ним.

Но на этой неделе между ними что-то изменилось — и не раз я ловила себя на том, что замираю, не в силах дышать. Она позволила ему взять себя на руки и понести по пыльной тропинке к курятнику. Забиралась к нему на колени на веранде с потрёпанным экземпляром «Очень голодной гусеницы», чтобы послушать в миллионный раз. Но она всё ещё не назвала его папой, хотя я и стараюсь использовать это слово, говоря о нём. Даже пыталась объяснить на примере моего отца, но в какой-то момент она чуть было не стала звать его ещё одним «Счастликом», и я сразу отступилась. Она придёт к этому, я знаю. Просто ей нужно время. Уайлдер делает вид, что его это не задевает, но каждый раз, когда Вайнона называет его «Уайлд», я вижу, как что-то болезненно сжимается у него на лице.

Руни встряхивает головой, когда мы заканчиваем медленную прогулку по берегу. Я вплетаю пальцы в его гриву и склоняюсь вперёд, к его подрагивающим ушам.

— Мои мысли тебя раздражают? — смеюсь я.

Руни резко дёргается, кивком отвечая «да», и я хватаюсь за грудь, изображая обиду.

— Ну извини. Будто у меня есть инструкция, как со всем этим справляться.

Я разворачиваю его и веду обратно по той же тропинке. В голове уже начинает путаться всё с той свободой, что я почувствовала, как только забралась в седло. Быстрый взгляд на часы — пора возвращаться.

Как только мы выходим из леса, я даю Руни волю.

В доме пахнет блинчиками, и, ступив на порог, я слышу знакомый австралийский акцент мультипликационных собак из гостиной. Снимаю куртку, вылезаю из ботинок и иду на кухню осмотреть обстановку.

На столешнице — тарелка с блинчиками под стеклянным колпаком, рядом — открытка, украшенная рисунками Вайноны. На обложке её корявая надпись и зверушки из отпечатков пальцев, которых ей, очевидно, кто-то помог нарисовать. «Для мамы», — написано там. Ей почти три, и это первый мой день рождения, в подготовке которого она действительно поучаствовала. Я чувствую, как в глазах щиплет от слёз. Моргаю, чтобы не расплакаться, и замечаю на обеденном столе вазу с полевыми цветами, перевязанную простой бечёвкой. Те самые, которые я обычно срываю, гуляя по ранчо. Наверное, Ада повела её собирать букет, пока меня не было.

Я перевожу взгляд в гостиную, ожидая увидеть Аду и Вайнону, уютно устроившихся на диване, пока семейка Хилеров выполняет домашние дела на экране. Но, выглянув из-за спинки дивана, вижу, как моя дочь прижалась к вытянутой фигуре Уайлдера. Его рука обнимает её, а сверху его частично накрывает розовый пушистый плед. Мииха, плюшевая игрушка, сидит у него на плече. Он внимательно смотрит мультик.

— Мы поймали его на веранде — Вайнона только проснулась, — шепчет Ада слева от меня. Я вздрагиваю от неожиданности. — Он приносил вот это, — кивает она на букет. — Ну и я пригласила его на завтрак. Ты не против?

Вайнона показывает на экран, её звонкий смех заставляет Уайлдера обернуться и улыбнуться ей. Этот мягкий, ласковый взгляд я знаю по себе. Сердце наполняется теплом от этой почти домашней картины. Моя дочь и её отец — мужчина, которого я всё ещё люблю — рядом.

— Конечно, не против, — голос срывается от эмоций, и Ада обнимает меня за талию. Это то переполнение, что только радует. — Посмотри на них.

Она прижимает голову к моей.

— Он приклеил ей звёздочку на таблицу за горшок, выбрал ей одежду, помог почистить зубы. Если не считать переворачивания блинчиков, меня как будто и не было.

Мультик заканчивается. Уайлдер берёт Миаха и возвращает её в протянутые ручки Вайноны. Он тянется за пультом и выключает телевизор, несмотря на её протестующее:

— Ещё одну, пожалуйста!

— Думаю, пока хватит, — мягко говорит он. — Мама скоро вернётся, нужно всё прибрать. Сегодня её день.

Вайнона тяжело вздыхает, потом выбирается из-под пледа и встаёт. А я не могу сдержать слёз, когда замечаю её причёску: две кривенькие косички свисают на плечи, завязанные зелёными бантиками.

Мой вздох привлекает её внимание, и она с радостным визгом бежит ко мне. На чистом автомате я приседаю и крепко её обнимаю.

— Счастливый день, мама! — лепечет она.

Слова перепутаны, но звучит так трогательно, и лицо Вайноны светится от гордости. Я чувствую, как Ада отходит в сторону и начинает собирать разбросанные игрушки. Я прижимаю к себе дочку и благодарю её за открытку, пока Уайлдер аккуратно складывает плед на спинку дивана.

Он кивает Аде и за пару шагов оказывается рядом со мной. Я не могу отвести от него взгляда, сердце учащённо стучит, когда он дарит мне слегка перекошенную улыбку. Осторожно наклоняется, касается губами моей щеки в самом лёгком поцелуе и отступает.

— С днём рождения.

Он бросает взгляд на Вайнону, мягко дёргает её за кончик косички, говорит ей «пока» и выходит через парадную дверь.

9

Уайлдер

Эверс-Ридж, Монтана — июнь

Центр Эверс-Риджа — идеальное сочетание туристического местечка и сонной деревушки. Здесь есть современные удобства — вроде сетевого кафе и аптеки, — но они гармонично вписываются в общую картину с местными магазинчиками, где бывают и туристы, и местные. Обычно я захожу в магазин для фермеров только за заказами, но сегодня заглянул ещё и в Wonderfully Western — приличный бутик ковбойской одежды. Нужна новая рубашка.

В эти выходные Arrowroot Hills официально открывается на сезон, а по традиции на ранчо устраивают танцы в амбаре. Там есть старый, но ухоженный амбар, специально под такие мероприятия. Митч рассказывал, что его часто используют для свадеб, вечеринок, а иногда даже проводят школьные выпускные. Я поручил нескольким работникам основательно всё вычистить, а сам доделывал монтаж сцены для группы, когда Бекс пришла вчера проверить подготовку. Она заявила, что все сотрудники должны присутствовать. Её зелёные глаза смотрели прямо мне в душу — никто не будет освобождён от праздника.

Я просто коротко кивнул ей в ответ. Мама Шарлотты знает меня слишком хорошо. Я больше не любитель толпы. С тех пор как начал работать на ранчо, я в основном держусь особняком. Прихожу в общую столовую по необходимости — клялся себе больше не есть лапшу быстрого приготовления над раковиной. Потом иду в домик — душ и кровать.

Но с тех пор как узнал о Вайноне, я больше не прячусь в этом крохотном восьмиметровом помещении. Время, проведённое с ней и с Шарлоттой, для меня на вес золота. Я стараюсь не упустить ни одной возможности побыть рядом.

День рождения Шарлотты был настоящей удачей. Я не ожидал, что она откроет дверь и найдёт мой «секретный» подарок, но в итоге это дало мне шанс провести с дочерью утро, которого никто не прерывал. Ада была рядом, молча поддерживала — помогала с тем, в чём я ещё не разобрался, но при этом отступала в тень, чтобы я мог побыть отцом. Я не уверен, понимает ли она, насколько это для меня важно. Мы ели блинчики, смотрели мультики и делали кучу повседневных дел и я чувствовал себя нужным. Важным. Это был крохотный кусочек отцовства, и я наслаждался каждым мгновением, даже несмотря на то, как не хотелось уходить, когда Шарлотта вернулась.

Я не хотел навязываться, особенно в её день рождения. Сейчас у нас всё спокойно. Мы видимся почти каждый день, и разговоры — о погоде, делах по хозяйству, о Вайноне — безопасны. Поверхностны и временами натянуты, но безопасны.

Мне сложно понять, стоит ли, и когда, двигаться дальше. Когда она узнала в косичках Вайноны те же движения, что я отрабатывал на гриве Руни, часть меня, всё ещё безнадёжно влюблённая, расправила плечи от гордости. У неё в глазах блеснули слёзы, но она улыбнулась. А когда я позволил себе поцеловать её в щёку, то почувствовал, как её щека вспыхнула, и как она едва заметно потянулась за мной.

Всё это было так… правильно.

Теперь я стою в магазине, среди рубашек, блестящих джинсов и ковбойских сапог, которые развалятся, как только ступят на землю, и думаю о Шарлотте. Она наверняка придёт на праздник, и теперь я точно знаю, чего хочу. Новая чистая рубашка, конечно, не крикнет «Я тебя люблю, будь со мной навсегда», но хуже точно не будет.

Я провожу пальцами по стойке с рубашками, задеваю бирки и хмыкаю от ценников. Если цены сами по себе ещё можно как-то стерпеть, то узоры… один хуже другого — настоящая атака на глаза.

— Если не хочешь оставлять тут половину зарплаты, в Threads на Второй улице точно найдётся что-то получше, — раздаётся знакомый голос.

Шарлотта стоит напротив, по ту сторону вешалки, с улыбкой на лице.

— Ты считаешь, я не вытяну фиолетовые стразы и бахрому в тон? — ухмыляясь, поднимаю особенно уродливую рубашку и машу ею в воздухе.

Шарлотта запрокидывает голову и смеётся. Настоящий, искренний смех попадает прямо в сердце, и я тоже тихо усмехаюсь.

— Я всегда считала, что тебе больше идёт тёмно-коричневый. Он подчёркивает синий цвет глаз, — говорит она и замирает, будто сама удивлена, что это вырвалось. Потом быстро добавляет с лёгким смешком: — Ну, по крайней мере, так говорили все твои фанатки, когда ломились к тебе за автографом.

— Они падали, потому что покупали сапоги не по размеру. — Я нарочно изображаю неуклюжую походку новорождённого жирафа, обходя вешалку к ней. — Вот что бывает, когда наряжаешься ковбоем, но не живёшь как ковбой. Мне всегда нравились те, кто не боится испачкать сапоги.

Моя признательность висит в воздухе между нами — лёгкая, но искренняя. Мы оба смотрим вниз, на обувь, покрытую пылью.

Шарлотта тихо хмыкает, потом берёт меня под руку и ведёт из магазина. Я стараюсь не напрячься от её прикосновения, даже если внутри прыгаю от радости. Мы выходим на солнечную улицу, переходим дорогу на Вторую, и только тогда она отпускает меня. Я стараюсь не слишком тосковать по её руке, потому что это — наш самый естественный, живой разговор, не связанный с дочкой. Так что веду себя просто.

— А ты-то что в городе сегодня делаешь? — поправляю козырёк бейсболки.

— На празднике будет розыгрыш. — Она показывает пакеты в руке. — Мама отправила меня выбрать призы. А ты будешь сегодня?

— Бекс ясно дала понять, что пропустить нельзя, — криво улыбаюсь. У Шарлотты поднимается бровь — видимо, вспоминает, как я не раз тащил её на такие сборища после родео. — Сейчас я уже не любитель подобных мероприятий. Слишком много шума. Людей. Воспоминаний…

— Да, — кивает она, замедляя шаг. — Но, может, как раз сейчас время создавать новые? По крайней мере попробовать не помешает.

Амбар едва вмещает всех собравшихся. Вечеринка для всех возрастов: дети играют в бросание мешочков в углу, а родители наблюдают за ними от бара, расположенного в глубине помещения. Это самый большой амбар на территории ранчо, и у него есть второй уровень, занимающий половину пространства. Там ещё до прихода гостей выставили столы и еду, чтобы было где спокойно поесть, в стороне от танцпола и суеты. Мерцающие гирлянды протянуты вдоль балок, заливая всё мягким тёплым светом, который дополняется разноцветными огнями от аппаратуры группы. На сцене у южной стены играет ансамбль из пяти человек — смесь старого и нового кантри.

Хотя официально лето начинается только на следующей неделе, по уровню веселья здесь вполне можно считать, что сезон уже открыт.

Я дёргаю ворот рубашки цвета горького шоколада, входя через распахнутые двустворчатые двери. Сквозняк от открытых окон и дверей не даёт амбару прогреться, несмотря на плотную толпу танцующих и гуляющих. Здесь и первые гости сезона, и друзья соратников Страйкеров, и сотрудники ранчо, с которыми я успел познакомиться за последние пару месяцев. Я киваю и улыбаюсь вежливо, направляясь к лестнице, ведущей на второй уровень. У меня одна цель: появиться, чтобы засчитали, и провести вечер подальше от шума, насколько это возможно.

Поднявшись, я хватаю бутылку воды и нахожу пустой стол в дальнем углу с видом на танцпол. Отсюда меня видно, но место — самое удалённое от еды и лестницы, сюда вряд ли заглянут самые оживлённые гости. Я поворачиваю складной стул так, чтобы сидеть спиной к другим столам, довольный тем, что смогу понаблюдать за линейными танцами в течение часа, а потом тихо уйти в свой домик.

— Место занято, ковбой?

Я резко оборачиваюсь на голос, так быстро, что чувствую, как тянет шею. Но оно того стоит — услышать это прозвище снова. Увидеть Шарлотту в джинсовых шортах и рубашке в клетку, заправленной в пояс, где поблёскивает пряжка с двумя скачущими лошадьми. Её волнистые волосы будто развеял ветер, глаза подчёркнуты лайнером в тон рубашке, а губы сияют глянцево-розовым, и когда она криво ухмыляется, её губы кажутся ещё более притягательными. Всё завершают поношенные пыльные сапоги цвета карамели.

Я встаю и отодвигаю для неё стул, поправляя его, когда она садится. Шарлотта ставит на стол банку с содовой и корзинку с картошкой фри. Она берёт одну, хрустит с удовольствием. Потом вытаскивает ещё одну и протягивает мне. Я принимаю тонкую, длинную соломку и довольно мычу, когда хрустящая корочка уступает мягкому картофельному пюре внутри.

— Хорошее ты место выбрал, — говорит Шарлотта, наклоняясь вперёд и складывая руки на перилах. Я успеваю стащить ещё одну картошку, сунув её в рот, пока она не видит. Она косится на меня, бросает взгляд на содержимое корзинки, потом на меня. — Зато теперь я смогу сказать маме, что была среди людей, не влезая во всё это. — Она машет рукой в сторону танцующей толпы. — Она вбила себе в голову, что мне надо «немного повеселиться».

— А тебе надо? — спрашиваю я, не удержавшись.

Она откидывается на спинку стула, задумавшись. Пока она молчит, я ворую ещё парочку — улыбаюсь, когда она прижимает корзинку к груди, поняв, в чём дело. Я смеюсь.

— Ну, теперь я точно понял, что ты ответишь.

Шарлотта раздумывает над своей жадностью, плечи чуть-чуть расслабляются, потом она смеётся. Откидывает голову, и её чёрные, блестящие на свету локоны рассыпаются по плечам. Она качает головой, будто сама с себя смеётся, потом ставит картошку обратно между нами. Долго выдыхает и одаривает меня широкой улыбкой. Немного натянутой, но искренней по намерению.

— Вот она ты, — подтруниваю я, загребая горсть картошки и съедая за два укуса. — Готова снова крушить всех подряд.

Я облизываю губы, собирая оставшуюся соль, и стараюсь не замечать, как взгляд Шарлотты цепляется за движение моего языка. Её зрачки расширяются, почти полностью вытесняя зелень. Это не первый раз, когда она смотрит на меня так… но впервые я чувствую, что она может и правда сделать шаг.

Позади нас скрипят стулья — Шарлотта моргает, быстро оборачиваясь.

— Боже, Шери, кто бы мог подумать, что занять это место — просто гениально! — пронзительный женский голос заканчивает на визгливой ноте. — Никто не знает, куда он делся, а теперь он здесь? Наконец-то поймать того, кого невозможно было достать!

— Арья, только не вылети отсюда, пытаясь уговорить Уайлдера Маккоя на экспресс-интервью, — отвечает вторая девушка. — Ты не журналистка — я тебя обожаю, но твой блог про отпуск — это не The Times. К тому же, я два года была в листе ожидания, чтобы получить этот домик. Пожалуйста, не запорти всё.

Шарлотта замирает, и лицо её темнеет. Улыбка исчезает, брови хмурятся. Я стараюсь не двигаться, даже если хочется сбежать из амбара. Но я знаю, что любое движение только привлечёт внимание.

— Ну, блин, — вздыхает Арья. — Тогда хотя бы узнаю, правда ли он такой хороший наездник, как говорят…

Смысл намёка ясен, даже если я не вижу её лица. Шарлотта резко отодвигает стул, обходит столик и, как в былые времена, хватает меня за руку и поднимает на ноги. Лошади поблизости нет, но она спасает меня всё так же ловко. Женщины за нашей спиной моргают в шоке, а у меня на лице расползается самодовольная улыбка. Я поднимаю палец к козырьку, делая лёгкий салют.

— Леди, — мурлычу, едва сдерживая смех, когда пальцы Шарлотты крепче сжимают мою ладонь. Её раздражение скрыто за каменной маской.

— Ездит он теперь ещё лучше, — отрезает она, сбавляя шаг, чтобы её выпад наверняка долетел до цели. — Каждый раз потом сесть не могу.

Я хватаюсь за бок, чтобы не расхохотаться на весь зал, пока мы спускаемся по лестнице на первый этаж.

10

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — конец июня

Кровь кипит у меня в жилах, пока я спускаюсь по лестнице, всё ещё держа Уайлдера за руку. И хорошо, что он с идеальным чувством равновесия — при той скорости, с которой я его тащу, при разнице в росте и темпе, только годы родео и тренировки удерживают нас от того, чтобы не рухнуть вместе кубарем вниз.

Мы выходим на первый этаж, и я веду нас в сторону танцпола, хотя бас, сотрясающий воздух, совсем не помогает мне успокоиться. Я понимаю, что не имею права злиться так, как злюсь сейчас.

Уайлдер — не мой. И уже очень давно. Но это не остановило ту белую, обжигающую вспышку ревности и собственничества, которая пронзила меня за тем столиком. Стоило лишь услышать, с каким тонким намёком говорила та женщина и меня будто подожгли. В голове сразу всплыли десятки охотниц за пряжками, которые когда-то вились вокруг него. Им не было дела, кто он на самом деле. Главное, что он чертовски красив и хорош в постели. И я не позволю снова смотреть на это в стороне.

— Чарли, куда мы идём? — Уайлдер чуть отстаёт, останавливая нас у края танцующей толпы. Я разворачиваюсь, он смотрит на меня с выражением, в котором смешаны развлечение и тревога. Он аккуратно проворачивает руку, чтобы освободиться из моего захвата, и ладонью касается моего бедра. Он не тянет меня ближе, но само прикосновение — тёплое, тяжёлое — словно говорит, что он может это сделать.

— Подальше от этих пустоголовых фанаток, которые видят в тебе только задницу.

Я шагнула к нему, ближе к его теплу и запаху сухого сена, обвила руками шею и покачала бёдрами в ритм кантри-мелодии. Мы легко влились в толпу. Уайлдер не стал сопротивляться. Его рука соскользнула на поясницу, потом присоединилась вторая. Я старалась скрыть, как дыхание сбивается, как сердце срывается в галоп просто от его близости. Если он и заметил — то проявил благородство и не подал виду.

— Ну вообще-то у меня действительно отличный зад, — усмехается он.

Типичная реплика Уайлдера Маккоя. Я не сдерживаюсь и прижимаюсь лбом к его груди, смеюсь, сотрясаясь всем телом. Когда наконец хватает воздуха, поднимаю глаза и вижу ту самую, наглую, до боли знакомую ухмылку. Я замираю на месте, потому что не видела её годами. Воспоминания бледнеют по сравнению с реальностью. Он — несерьёзный, игривый, горячий, и всё это я чувствую каждой клеткой.

— Поверю тебе на слово, — отмахиваюсь я, и он кивает, позволяя моменту пройти между нами спокойно.

Мы продолжаем двигаться, слегка покачиваясь под музыку. Молчание не кажется тяжёлым. Почти не задумываясь, я провожу пальцами по коротким волосам у него на затылке. Прежней длины уже нет — не за что зацепиться. Ещё одно изменение за время разлуки. И вдруг мне становится невыносимо интересно узнать, что ещё в нём стало другим.

До этого почти всё наше общение сводилось к настоящему: ранчо. Вайнона. Извинения и прощения. Я говорю Уайлдеру об этом, когда музыка сменяется на более медленную.

Он прижимает меня чуть ближе. То ли для разговора, то ли просто так, и я не против — мне хорошо в его объятиях. Его голубые глаза, подсвеченные тёплым светом гирлянд, смотрят прямо в мои — с той самой, почти болезненной, сосредоточенностью.

— Это логично. Мы ведь уже почти не знаем друг друга, — соглашается он. — Но я хочу это изменить. Я всё ещё не уверен, имею ли право так говорить, но... чёрт, Чарли, я так по тебе скучал. Так сильно, что будто какая-то часть меня, о которой я даже не знал, уснула. А теперь снова просыпается.

Его слова, как жалящие укусы. Острые и точные. Виноватое чувство проскальзывает в груди, но больше всего — это отражение моей собственной тоски и одиночества. Он прав. Когда мы расстались, во мне будто что-то исчезло. Затихло. Замкнулось, чтобы не развиваться, не меняться, не болеть. Оно спряталось глубоко, чтобы просто выжить. Но с тех пор как Уайлдер снова появился в моей жизни, эта дремлющая часть души медленно пробуждается, дрожит от неуверенности. И я хочу делать всё, чтобы поддержать её. Даже если меня многое пугает.

Я возвращаюсь в реальность, только когда его руки сжимаются чуть выше моего зада. Мы уже не танцуем — просто стоим вдвоём в своём собственном пузыре на краю зала. Уайлдер смотрит на меня с терпением, его пальцы едва заметно движутся. Я прочищаю горло, чтобы убедиться, что голос мне не изменит.

— Я тоже хочу узнать тебя заново, — начинаю я.

Его лицо будто озаряется облегчением, плечи чуть опускаются. Я крепче цепляюсь за его шею, подтягивая себя ближе. И едва соприкоснувшись с ним всем телом, выдыхаю — слишком искренне, чтобы сдержаться.

— Боже, я тоже по тебе скучала.

Он касается моего лба в лёгком поцелуе. Шершавые губы задерживаются, мягко и понимающе. И в этом нет никакого давления. Никакого ожидания. Я провожу ладонями по его рукам, ощущая рельеф мышц, пока не обвиваю его талию. Обнимаю его и прижимаюсь к груди. Его сердце бешено колотится и он снова начинает покачивать нас под музыку.

Я не знаю, что будет дальше. Но впервые за много лет Уайлдер Маккой — это не просто часть моего прошлого. Он здесь. В настоящем.

— Пошли, Плюшка, — говорю я, протягивая руку к Вайноне у верхней ступеньки крыльца.

Моя дочка автоматически вкладывает крохотную ладошку в мою, в другой руке у неё болтается Миаха. Мы спускаемся с крыльца и направляемся по тропинке к конюшне.

— Можно я покатаюсь, мам? — На ней розовая ковбойская шляпа из набора костюмов, завязки крепко держат её под подбородком, прикрывая личико от яркого июньского солнца. Она такая милая в этой шляпе, и сердце моё просто распирает от нежности, когда она надевает её в тон моей.

— Конечно. Возьмём Веспер и Руни, покатаемся в загоне, хорошо?

Судя по расписанию мероприятий, гости сейчас у озера — на уроке рыбалки и пешей прогулке с нашими инструкторами. На ранчо стало немного тише, и это идеальное время, чтобы вывести лошадей и провести время вместе с Вайноной.

Я поднимаю её на бедро и ускоряю шаг, когда мы подходим к двери конюшни. Здесь прохладнее, и глазам нужно чуть-чуть привыкнуть к полумраку. Но я сразу узнаю фигуру Уайлдера. Он стоит в проходе рядом со стойлом Руни, а рядом — Веспер. Обе лошади уже осёдланы, их головы склонены друг к другу — будто переговариваются. А пальцы Уайлдера проворно плетут косу в гриве Веспер. Рубашка в синюю клетку закатана до локтей, под ней перекатываются сухожилья и мускулы. Его светлые Wranglers припорошены пылью, поверх — выношенные рабочие кожаные краги цвета верблюжьей шерсти. Не блестящие, не модные, а настоящие. Он вытаскивает из заднего кармана белую кружевную ленту и завязывает косу. Бантик ярко выделяется на фоне блестящей чёрной гривы Веспер, и я не могу не улыбнуться, когда он отступает назад, чтобы оценить результат.

— Уайлди! — кричит Вайнона, демонстрируя новое прозвище для отца.

Она тут же вырывается из моих рук и мчится к нему. Он поворачивается, ослепительно улыбается, подхватывает её и на секунду подбрасывает вверх. Её смех разносится эхом по конюшне, когда он ловит её и начинает «щекотать» живот, будто грызёт его. Руни и Веспер наблюдают за происходящим с ленивым безразличием, пока визг Вайноны не становится особенно пронзительным от радости.

С момента вечеринки в амбаре прошло несколько дней, и всё между нами с Уайлдером стало проще. По моей просьбе он перестал ходить на ужины в столовую для персонала и стал приходить к нам в коттедж. Он помогает укладывать Вайнону спать, а потом мы сидим вместе с чашками безкофеинового кофе и рассказываем друг другу о том, что упустили за эти годы.

Я узнала о его сезонной работе на ранчо Карверов за последние два лета и о том дне, когда Кертис пришёл к нему с предложением переехать сюда. А я, в свою очередь, рассказала бесчисленное количество историй о Вайноне в младенчестве и о том, как Ада стала моей лучшей подругой.

— Я сегодня катаюсь, Уайлди! — сообщает Вайнона, обвившаяся вокруг папиной талии. Веспер оборачивается к ней и нежно тычется в плечо. Вайнона гладит её, целует в морду — и Уайлдер тут же крепко прижимает её, чтобы она случайно не вылетела у него из рук.

— Осторожно, Плюшка, — предупреждаю я, подходя к Руни, чтобы приласкать его. Он тихо ржёт, будто соглашается, и я обращаюсь к дочке: — Не падай из папиных рук.

— Хорошо, мама.

Она устраивается поудобнее в руках Уайлдера, но продолжает гладить Веспер. Лошадь спокойно принимает ласку, и я улыбаюсь, глядя на то, с какой заботой Вайнона к ней относится. Перевожу взгляд на Уайлдера — он смотрит то на нас, то на нашу дочь с выражением почти оглушённой нежности.

— Всё ещё не могу привыкнуть к тому, что меня так называют, — говорит он с тем оттенком благоговения, который я всё чаще слышу в его голосе с тех пор, как он стал отцом. Он качает головой в изумлении и смотрит на меня: — Спасибо, что подарила мне это.

Меня захлёстывает волна эмоций. Я кладу руку на его предплечье — тёплая кожа, сильные мышцы под ладонью, и в тот же миг между нами пробегает тот самый ток, знакомый до боли. Уайлдер тяжело глотает, и мы оба машинально шагаем друг к другу, словно нас тянет какая-то невидимая сила. Быть с ним рядом вот так — до обидного правильно. Хочется прижаться к его сильному телу, несмотря на Вайнону между нами.

Её радостный смех останавливает меня — пора идти. Она выбегает на тропинку, а мы с Уайлдером ведём Веспер и Руни. Его рука случайно касается моей, и я снова смотрю на него. Из-под пыльной бейсболки цвета выцветшего денима он улыбается.

— Ты больше не носишь Resistol, — вырывается у меня.

Он моргает, слегка удивлённый. Я заметила это ещё при его приезде. Чёрная шерстяная ковбойская шляпа исчезла — теперь он носит бейсболки. Это нехарактерно для ковбоя. Я не помню ни одного дня, когда он был без неё. Шляпы для них — почти живые. В них вложены годы, истории, судьбы. Ни один настоящий ковбой не расстаётся со своей без веской причины.

Он закатывает глаза, глядя на изнанку козырька, потом чешет шею. В эту секунду он не двадцатисемилетний мужчина, а тот самый парень двадцати трёх лет, который когда-то пытался покорить меня своим обаянием. Я не сдерживаюсь, переплетаю наши пальцы, улыбаюсь.

— Знаешь что? — говорю я, а он сжимает мою руку, и улыбка становится шире. — Мне не нужно знать, почему. Это тоже тебе идёт, ковбой.

Мы идём, держась за руки, и подходим к загону. Внутри — крупные и мелкие животные, а Вайнона уже бегает свободно, за ней неторопливо плетётся Веспер. Уайлдер закрывает калитку.

— А насколько она хороша в седле, Чарли? — спрашивает он, пока я забираюсь в седло на Руни.

Я смотрю на мою маленькую девочку, которая тянет ручки к своей любимице. Веспер опускает морду — без колебаний.

— Она же наша дочь, — улыбаюсь я. — Как думаешь?

Уайлдер задумывается, подходя к ним. Я пускаю Руни следом — он лениво, но послушно двигается за мной. Вайнона снова срывается в бег, и Уайлдер ловит её, смеющуюся до слёз, аккуратно усаживает в детское седло с плотными валиками спереди и сзади.

— Вессиии, поехали! — кричит Вайнона с высоты.

Голова Уайлдера резко поворачивается ко мне, глаза — полные тревоги. Но я лишь качаю головой, сдерживая смех. Веспер и правда трогается, но так медленно, что можно было бы идти рядом и вязать. Уайлдер и идёт рядом, держа повод, пока Вайнона с радостью болтает, какая у неё быстрая лошадь.

Руни встряхивает головой — привлекая внимание.

— Ру, поехали! — подбадривает его Вайнона.

Он не двигается, пока я не подталкиваю его пяткой. А потом, рывком, срывается с места, как бурый молниеносный вихрь. Позади — восторженные визги Вайноны и раскатистый смех Уайлдера.

И в этом солнечном летнем дне — у меня есть всё, о чём я когда-либо мечтала.

11

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — июль

— Ты больше не слушаешь «Убийство, которое мы слышали»?

— Слишком страшно теперь, — бросаю я через плечо Уайлдеру, перебирая коробки в глубине большого ангара, где мы раскладываем припасы для празднования Четвёртого июля. На столе стоит мой телефон, из динамика доносится бодрая кантри-песня — помогает скоротать время. — Ну, с Вайноной и всем остальным, ты понимаешь.

— Мне можешь не объяснять, — отвечает Уайлдер, подхватывая очередной пакет маршмеллоу и добавляя его к общей стопке, которую мы позже отнесём к кострам. — Я и раньше кошмары от них ловил, когда ты заставляла слушать, а сейчас… Это вообще нормально — постоянно испытывать страх и тревогу с тех пор, как стал родителем? У меня в голове порой как в фильме Пункт назначения.

— Абсолютно. Если бы это не было абсолютно безумной идеей по тысяче причин, я бы обмотала эту девочку пузырчатой плёнкой, — смеюсь я и подхожу ближе, слегка толкая Уайлдера плечом, словно говоря: «я с тобой».

Вместе мы оцениваем прогресс: шампуры снабжены пенопластовыми шариками для безопасности, зефиры запакованы в герметичные контейнеры до вечера, шоколад ещё на кухне в столовой, а крекеры уже разломаны на квадраты и разложены по пакетикам для удобства.

— Шоколад всё ещё на кухне? — уточняет Уайлдер, закрывая контейнер и прижимая сверху последний пакет.

Я киваю, подбираю лишние коробки с крекерами и начинаю относить их обратно на полки.

— Не верится, что уже Четвёртое июля, — говорит он, идя за мной. В голосе — та же неуверенность, что и у меня внутри. Его контракт заканчивается сегодня. Эту реальность закрепило утреннее появление Купера. Мы ходим вокруг этой темы всю последнюю неделю. Между нами — мощное притяжение, которое мы будто игнорируем, но оно вибрирует в каждом взгляде, в каждом движении.

Смешно, что, проговорив почти всё, мы так и не обсудили главное — его возможный отъезд. Я знаю о его терапии, об усилиях, которые он приложил за эти годы. Знаю, что он больше не пьёт. Он знает, как я скучаю по скачкам. Мы никогда не держали секретов друг от друга. И, наверное, именно поэтому сейчас мы так боимся заглянуть в то, что будет дальше.

— Забавно, что он всё равно каждый год в один и тот же день, — отшучиваюсь я, выдавливая смешок. Разворачиваюсь, чтобы взять ещё одну коробку и врезаюсь прямо в грудь Уайлдера.

Мои ладони упираются в мягкую ткань его рубашки. Грудные мышцы стали заметно шире, и я не удерживаюсь, позволяю пальцам чуть скользнуть по ним, пока его руки ложатся мне на бёдра, как будто всегда там и были. Его тепло, его запах — всё вокруг будто шепчет: «Дом». Хочется остаться в этом мгновении, раствориться в нём. Я поднимаю глаза.

Кепка снята — лежит за ним, рядом с моим телефоном. Волосы чуть отрасли, золотая прядь падает на лоб. Я поднимаю руку, перебираю эту прядь, заправляю её назад, провожу пальцем по его щеке. Уайлдер наклоняется в мой жест. Когда я прижимаю ладонь полностью, он чуть наклоняет голову, вжимаясь в неё. Его рука скользит вверх по моей талии, почти не касаясь, но этот след будто обжигает. Он берёт меня за шею — мягко, но намеренно. Лёгкое сжатие и он наклоняет мою голову, приближая. Второй рукой он опирается на полку, будто закрывая нам пространство. Ещё шаг и я прижата к нему.

Время замирает. Всё, что не сказано, всё, что затаилось, повисает в воздухе. Он тянется ко мне, а я встаю на носочки. Его дыхание касается моих губ. Я вижу, как веки опускаются над зрачками, расширившимися от желания. В животе вспыхивают бабочки, но нет ни капли сомнения. Я закрываю глаза, почти ощущая вкус его губ… впервые за четыре года.

— Если ты ещё раз посмотришь на мою задницу, Купер, я тебя урою. Шарлотта, скажи этому идиоту…

Голос Ады и шаги у входа заставляют нас отпрыгнуть друг от друга, как подростков, нарушивших комендантский час. Уайлдер моментально делает вид, что разбирает вещи на полке. Я глубоко вдыхаю, отхожу в сторону, готовая прибить свою лучшую подругу за это чудовищное совпадение.

Но гнев быстро сменяется смехом, когда я вижу Аду с отвисшей челюстью и глазами, полными шока. Купер стоит позади, с невинной, слегка удивлённой физиономией. Он приподнимает край светлой шляпы и поднимает бровь.

— Ты, должно быть, Купер, — спасает момент Уайлдер, делает шаг вперёд, протягивая руку. — Я Уайлдер. Рад знакомству. Вы классно организовали работу команды этим летом.

Купер пожимает ему руку, а Ада проскальзывает мимо мужчин ко мне.

Что, чёрт возьми?! — читается у неё на губах.

Я только пожимаю плечами.

— Спасибо, — говорит Купер. — Очень признателен, что ты смог подменить меня этим летом.

— Привет, Куп, — улыбаюсь я, отмахиваясь от попыток Ады схватить меня за руку.

На её лице всё ещё написано: «Вы что, целоваться собирались?!»

— Привет, — отвечает Купер. Уайлдер подбирает скамейку кепку и натягивает её на голову, на щеках — румянец. У меня от этого чуть закручивается в животе.

— Надеюсь, ты не против, я заберу Уайлдера, чтобы обсудить дела. Ада вызвалась закончить тут всё с тобой.

— Да, конечно, — киваю я.

Ада делает вид, что занята, и суёт нос в упаковку зефира. Поднимает палец вверх: я справлюсь.

— Тогда увидимся вечером у костра, — кивает Купер и разворачивается, уходя по тропинке обратно.

Уайлдер задерживаетсявсего на секунду, но этого хватает. Он смотрит мне в глаза, и в этой улыбке — вся та нежность, что мы не успели разделить. Он подмигивает и догоняет Купера.

— Говори, — прижимает меня к себе Ада. — Немедленно.

Весь вечер был наполнен живой музыкой, сладкими угощениями и ослепительными фейерверками. Идеальный летний праздник, от которого гости в полном восторге — смеются, фотографируют, делятся моментами, и кажется, будто волшебство витает в воздухе. Ранчо гудит от впечатлений, и я цепляюсь за это чувство лёгкости и радости, возвращаясь к костру.

Уложить Вайнону оказалось чуть сложнее, чем обычно — после двух сморов и ярких вспышек фейерверков. Но сахарная перегрузка, наложившись на поздний час, в итоге сделали своё дело. Сейчас она сладко спит, а Ада вызвалась посидеть с радионяней, чтобы я могла найти Уайлдера.

И я нахожу его сразу.

Гомон остальных словно стирается, когда я чувствую, как его взгляд приковывает меня. Сквозь пляшущие языки огня я вижу его глаза — чистый кристальный синий — и дыхание застывает в груди. Взгляд, который я помню до боли: полная уверенность в том, что кроме меня для него сейчас не существует никого. Но в нём есть и новое — едва заметная тень по краям, и, кажется, я поняла, что это. Я поднимаюсь со скамеечки у костра и медленно иду по кругу, останавливаясь рядом с его коленом. Он не отрывает взгляда, и в этих глазах — жгучее, откровенное желание.

Уайлдер Маккой хочет меня.

Я протягиваю руку. Он не колеблется — его ладонь накрывает мою, пальцы сплетаются, он встаёт с кресла. Я веду нас прочь от огней, в сторону ночи. С каждым шагом, что мы делаем в тени амбара и хозпостроек, сердце бьётся всё быстрее. Я не думаю, куда иду. Я просто знаю: мне нужен этот мужчина — только мне.

Никакой работы между нами.

Никакой вмешивающейся семьи.

Никаких случайных детских «мама».

Мы сворачиваем за ещё один угол и приближаемся к беседке у дальнего края озера. Её построили как-то летом по прихоти пары, которая мечтала о свадебных фото на её фоне. Они сами оплатили стройку, а фото разлетелись по соцсетям и моя семья решила оставить её. Мы следим за её состоянием, хоть она используется редко. И слава богу, думаю я, поднимаясь по двум ступенькам.

Свет от основного лагеря и почти полная луна сверху создают мягкое свечение, от которого скамейки по кругу внутри светятся приглушённо. На них положены подушки в шоколадно-коричневую клетку. Я провожу Уайлдера внутрь и усаживаю его к перилам. И как только его спина касается деревянных планок, я поднимаю край платья, сажусь к нему на колени и обвиваю руками шею.

— Чарли… — выдыхает он. Расстояние между нами настолько мало, что я чувствую тепло его слов на своих губах. Я не знаю, это предупреждение или просьба. Да и, если честно, мне уже всё равно. Четыре года назад я боролась с этим чувством и больше не собираюсь. Я однажды уже любила его. И никогда не переставала.

Но я замираю. Мне нужно быть уверенной, что он чувствует то же. Мои пальцы останавливаются на его затылке. Я приподнимаюсь, чтобы он мог видеть моё лицо.

— Я однажды спросила, кто я для тебя.

Он мягко улыбается — я вижу, как в его памяти всплывает тот вечер. Из амбара доносится приглушённый свет и перебор двух акустических гитар.

— Ты сказал, что я могу быть для тебя всем.

Он серьёзно кивает. Я отпускаю напряжение в бёдрах и медленно опускаюсь на него. Его возбуждение под джинсами ощутимо давит мне в промежность — через тонкий хлопок трусиков. И мне становится всё труднее сосредоточиться. Моё тело, лишённое близости все эти годы, пульсирует от прикосновения. Тепло разливается из глубины. Я прикусываю щеку, чтобы не застонать. Но вместо того чтобы поддаться, я зацепляюсь за главное.

— А сейчас?

Время словно останавливается, пока я жду ответа. Пытаюсь вдохнуть его запах, но почти не дышу. Его руки поднимаются, ложатся мне на талию, потом скользят по спине. От каждого прикосновения словно искры под кожей. Наконец он берёт меня за лицо — нежно, но крепко.

Его взгляд скользит по моим чертам. В лунном свете кристальный синий распадается на оттенки индиго. Но огонь — тот, что всегда горел в нём, — по-прежнему пылает.

— Нет, — говорит он.

Слово бьёт под дых. Я замираю. Сердце сдувается, как проколотый шарик. В животе — тяжесть. Я почти собираюсь встать. Но его большой палец мягко проводит по моей щеке, и я останавливаюсь. Я всё ещё боюсь, но смотрю на него.

— Шарлотта, — произносит он, голос хриплый от чувства. — Сейчас ты для меня гораздо больше.

У него в глазах стоит влага — не слёзы, а что-то тёплое, тихое. И когда я ещё пытаюсь осознать смысл, он просто накрывает мои губы поцелуем.

Он жадный, настойчивый. Но не как раньше — не украдкой, не поспешно. Это поцелуй возвращения. Уверенности. Заявка на вечность. Я стону при первом вкусе и он слаще, чем в моих воспоминаниях. Как выдержанный виски — насыщеннее, глубже. И мне хочется ещё.

Гортанный стон поднимается из его груди, проходя сквозь меня, заставляя дрожать. Я зарываюсь пальцами в его волосы, притягиваю его ближе. Даже если бы он стал частью моей крови — этого всё равно было бы мало. Я двигаюсь на его коленях, чувствую, как его тело пульсирует подо мной. Уайлдер отрывается от моих губ, тяжело дышит, а я перекатываю бёдра назад.

— Чёрт… — выдыхает он с надрывом. Его руки вцепляются в мои бока, будто могут оставить синяки, но он не позволяет мне двигаться дальше. Мы держимся друг за друга, сдерживаемся, но едва. — Чарли… нам стоит… Ты… Господи, ты лучше, чем я помнил…

Я быстро целую его, резко и твёрдо — в противовес тому, как мягко убираю пальцы из его волос. Провожу ими по шее, по ключицам. Цепляюсь за верхнюю пуговицу его рубашки и расстёгиваю её. Оставляю палец на коже — золотистой, тёплой. Целую его по линии скул, по щетине, пока не добираюсь до уха.

— Никаких воспоминаний, — шепчу я.

Следующая пуговица слабо щёлкает, ткань платья собирается у меня на бёдрах — его руки уже там. Я прикасаюсь губами к участку под ухом, чувствую, как пульс колотится под моей кожей. Снова пуговица и я скольжу руками по его груди, целую у основания шеи.

Он сглатывает тяжело, почти дрожит.

— Только новые. Только те, что мы создадим вместе.

12

Уайдер

Эверс-Ридж, Монтана — июль

Когда мне наконец удаётся задрать подол её платья, я провожу пальцами по упругим, крепким бёдрам, вдоль изгибов, где её ноги согнуты и обнимают меня. Останавливаю ладони на этих изгибах, большими пальцами скользя по изящной кайме кружевных трусиков. От неё исходит жар — плотный, обволакивающий, почти пульсирующий. И я не могу не заметить, как сильно она возбуждена: ткань у неё между ног пропитана влажностью, и когда мои пальцы едва касаются её, я поднимаю взгляд — прямо в сияющую, глубокую зелень её глаз.

— Никаких воспоминаний, — повторяю я её слова. Она кивает.

Я наслаждаюсь прикосновениями её рук к моей груди, к голой коже. Но мне этого мало. Я впечатываю губы в её губы, вкладывая в поцелуй всю любовь, всю нежность, что ношу в себе для неё. Стону, когда Шарлотта втягивает мой язык, делая поцелуй более смелым, жадным, почти непристойным. Я стараюсь не замечать, как член ноет от желания, пульсируя в тесных джинсах. Он такой твёрдый, что я с трудом сдерживаюсь, пока наши языки скользят друг по другу в унисон с её движениями на моих коленях.

Мысли проносятся в голове, как лавина, сминая всё на своём пути, сметая барьеры, которые я годами держал внутри. Но Шарлотта прожгла их насквозь. Растопила мою клетку своей любовью, своим желанием, надеждой. Своим светом. Своей верой в меня. Этим безмерным доверием, которого я, чёрт подери, не заслуживаю… но я не откажусь от шанса снова её любить. Даже здесь, в беседке, спрятанной тьмой и расстоянием, я готов быть разоблачённым, если это то, чего она хочет.

Шарлотта двигает бёдрами, снова и снова прижимаясь ко мне. Возвращая меня к себе.

Я отрываюсь от её губ, жадно втягивая воздух, чтобы не кончить в штаны от одного только прикосновения её горячего тела. Я прижимаю её крепко, не давая ей двигаться дальше, зная, что, может, оставлю следы на её коже. Но эта мысль только сильнее будоражит. Из груди вырывается низкий гортанный звук — рык, вызванный жгучим желанием.

— Потерпи чуть-чуть, Чарли. Пожалуйста, — выдыхаю я, умоляя. В уголках её губ играет усмешка — она явно слышит мольбу в моём голосе. И мне всё равно, как отчаянно это звучит. Пусть знает, как быстро может свести меня с ума. — Я правда пытаюсь не опозориться прямо сейчас.

Неохотно убираю одну руку из-под её платья и тянусь к её лицу. Откидываю тёмные пряди, растрепавшиеся по щекам, ласково провожу большим пальцем по высокой скуле, потом скольжу пальцами по изящной линии шеи. Не удерживаюсь и следую за ними губами, оставляя на нежной коже лёгкие поцелуи и осторожные, едва заметные засосы.

— Как бы сильно я ни хотел… я не собираюсь трахнуть тебя прямо здесь.

— Уайлд... — Она тоже звучит почти с мольбой. Дёргается в моих руках, и я отрываю голову от её груди, хохоча. В ответ — прищуренные глаза, но я сразу сглаживаю момент, проведя пальцем по кружевному краю платья — там, где ткань натянулась на её груди.

Грудь тяжело вздымается от возбуждения и нетерпения, но под моим прикосновением Шарлотта становится мягче. Особенно когда я скольжу рукой под платье и нахожу её сосок — уже твёрдый, острый, идеальной формы. И пока пальцы другой руки возвращаются к влажной ткани её трусиков, она вдыхает резко, прерывисто, и склоняет лоб к моему.

— Пожалуйста...

Это слово от неё и у меня будто пульс срывается с ритма. Оно пронзает до самого основания. Но, несмотря на дрожь в теле и желание, пульсирующее в паху, я не изменю решение. После всего этого времени… я хочу всё растянуть. Насладиться ею полностью. Почувствовать её под собой, над собой, вокруг себя — долго, бесконечно.

Но это не значит, что я оставлю её без внимания.

— Хорошо, малышка.

Я выскальзываю из-под платья и скольжу ладонью вверх к плечу. Опускаю тонкую бретельку, и лёгкая ткань скользит по руке вниз. Воспользовавшись этим, отодвигаю чашку лифчика, обнажая полную грудь — мягкую, круглую, нежную. И не теряя ни секунды, наклоняюсь и обвожу языком затвердевший сосок, оставляя после — лёгкий, осторожный укус.

— Я позабочусь о тебе.

С её обнажённым верхом я перехожу к тому, что скрыто под юбкой. Будто чувствуя, что я собираюсь уделить этому всё внимание, Шарлотта снова прижимается ко мне. Тупые ногти впиваются мне в грудь, и от этой боли по телу проносится острый трепет — она оставит на мне следы, и мне это чертовски нравится.

Я кладу обе руки ей на бёдра, крепко удерживая и поочерёдно проводя большими пальцами по ткани, прикрывающей её щёлочку. Шарлотта тихо постанывает от каждого прикосновения и срывается в протяжный стон, когда я прижимаю палец к её клитору. Я вновь склоняюсь к её шее — к этой нежной, молочной коже — целуя, покусывая, лаская языком, пока её возбуждение разгорается всё сильнее. Каждый её звук, каждый изгиб бёдер откликается в моём теле волной почти болезненного желания. Член пульсирует и уже весь мокрый — я чувствую, как в боксёрах расползается влажное пятно.

— Что ты хочешь, малышка? Пальцы или язык? — спрашиваю, когда наконец отодвигаю её трусики в сторону и прикасаюсь к её влажному центру. Шарлотта вздрагивает от внезапного толчка удовольствия, замирает, а потом пытается опуститься на мой палец. Уклониться от ответа у неё не получится, хоть я и едва сдерживаюсь, чтобы не довести её до оргазма прямо сейчас.

Я отстраняюсь, одной рукой перехватывая её за шею, чтобы заглянуть в глаза, а другой — натягиваю ткань трусиков. Скомканный материал проходит между её чувствительных складок, дразня, вызывая дрожь.

— Ну? Что выбираешь? Если не можешь решить, как хочешь меня почувствовать, я заставлю тебя кончить и на том, и на другом.

Она задыхается, медленно покачивая бёдрами, трахаясь о изуродованный лоскут ткани, которым я продолжаю её дразнить. Её руки скользят вверх по моим плечам, задерживаются там на секунду, прежде чем она наклоняется вперёд, дрожа бёдрами по обе стороны от меня.

— Не похоже на наказание, — шепчет она мне на ухо, и в её голосе слышится острота издёвки, заставляющая меня терять контроль. Чёрт, эта женщина меня сгубит. — Но обсудим это после того, как я сяду тебе на лицо.

За её дерзость я сжимаю пальцы на её шее и прижимаю её рот к своему в жёстком, обжигающем поцелуе. Отрываюсь, задыхаясь, поднимаю её на ноги и отступаю назад, чтобы сползти с лавки на пол беседки. Спина упирается в прочное основание, сиденье оказывается на идеальной высоте — можно удобно откинуть голову.

Шарлотта наблюдает за мной с интересом, затем просовывает большие пальцы под подол платья, стягивает испорченные трусики и швыряет их в меня. Я ловлю и прячу их в карман.

— Иди сюда, Чарли, — зову я, протягивая к ней руки.

Осторожно она подбирает платье с одного бока и завязывает узлом, прежде чем встать на колени на скамейку, раздвигая ноги над моим лицом. Я поднимаю взгляд и встречаю её глаза.

— Держись за поручень, детка. Я слишком давно не чувствовал вкус этой киски. И не остановлюсь, пока не наемся досыта.

Она колеблется, прежде чем положить ладони на деревянную перекладину, и я замечаю, как что-то проскальзывает в её взгляде. Обвиваю руками её бёдра, притягиваю крепче и облизываю губы в предвкушении.

— А теперь садись.

Я резко притягиваю её к себе, и от неожиданности она издаёт удивлённый всхлип, который тут же срывается в долгий, прерывистый стон. Я провожу языком по её влажным складкам, слизывая каждую каплю возбуждения, оставшуюся после моих предыдущих дразнящих ласк. Не тороплюсь — чередую широкие, ленивые движения с острыми, уверенными кругами вокруг её клитора. С каждым прикосновением, с каждым стоном я всё ближе к краю. Когда она наконец позволяет себе расслабиться и тяжело опускается на моё лицо — почти перекрывая мне дыхание своей горячей, пульсирующей плотью — я понимаю, что больше не смогу сдерживаться.

— Да, — подбадриваю я, когда Шарлотта начинает двигаться быстрее, находя нужный ритм, всё сильнее вжимаясь в меня. Одной рукой она по-прежнему держится за перила, а второй сжимает грудь, пальцы теребят сосок. — Вот так, умница. Бери всё, что тебе нужно.

Я не останавливаюсь ни на секунду — полностью поглощаю её, когда вглубь влажного жара проникает мой язык, лаская её изнутри.

— Чёрт, Уайлд! — вскрикивает Шарлотта. — Ещё чуть-чуть, я уже почти... Заставь меня кончить!

Движения её бёдер, вкус, наполняющий мне рот, и отчаяние, дрожащее в её голосе, почти лишают меня последней капли самообладания. Но я не сдамся, пока она не сорвётся с края. Я поворачиваю голову, чтобы подбодрить её ещё сильнее.

— Утопи меня в этом, детка. Кончи прямо мне на лицо.

При следующем толчке моего языка Шарлотта срывается. Сдавленный крик вырывается у неё из груди, ноги подкашиваются, и она обмякает, опускаясь на перила. Я не отстаю и на секунду. Всё внутри меня сжимается — я слишком долго отказывал себе в разрядке, сосредоточив всё внимание на ней. Я стону, приникая к её влажному теплу, и вибрация моего голоса вызывает у Шарлотты новую волну дрожи, пока я кончаю прямо в джинсы. Это и рай, и ад, сплетённые в один миг, но я продолжаю держаться за это чувство, осыпая поцелуями внутреннюю сторону её бедра, пока мы оба постепенно возвращаемся в реальность.

Шарлотта соскальзывает с лавки, по моему телу, и устраивается у меня на коленях. Всё ещё затуманенная, она позволяет мне поправить верх её платья, а потом ложится на мою грудь. Мы оба пытаемся выровнять дыхание, но оно всё ещё сбито, и ни один из нас не может заговорить. Но мы вместе. И я крепче прижимаю её к себе, с твёрдым намерением больше никогда не отпускать.

Когда мы подходим к крыльцу, мне не хочется её отпускать. Я сжимаю её руку, а потом притягиваю к себе. Её волосы всё ещё пахнут персиками, и я прижимаю губы к макушке, вдыхая этот запах. В нём есть что-то успокаивающее, будто возвращаю себе часть самого себя. Я обнимаю её крепче, не желая отпускать. Шарлотта тихо вздыхает и тоже обнимает меня, её руки обвиваются вокруг моей талии. Мы стоим так — минуту или час, неважно. Только мы двое. Вместе снова. Так, как всегда и должно было быть.

— Хочешь зайти? — Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня. В уголках её глаз — неуверенность, и я целую её в лоб, чтобы развеять её. Сейчас, если бы она попросила меня достать для неё луну с неба, я бы уже искал верёвку. Я отступаю на шаг и киваю. В ответ она улыбается — ярко, как звёзды.

— А Вайноне нормально будет, если я останусь до утра? — Я не могу не уточнить. Мы, может, и сделали сегодня огромный шаг, пытаясь снова собрать вместе две половинки одной жизни, но склеить это всё может только Вайнона. Она нас связывает, и я не пожертвую этим ради одного только собственного счастья. — Я хочу этого, Чарли. Всего. Нас троих, всё, что с этим связано. — Я киваю в сторону коттеджа, где спит Вайнона. — Но я не сделаю этого, если это причинит ей боль. Если это собьёт её с толку. Я слишком её люблю.

— Я знаю, — с выдохом говорит Шарлотта, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. — Я бы не предложила этого, не позволила бы нам зайти так далеко, если бы хоть на секунду сомневалась, что ты станешь для неё тем, кого она даже не осознаёт, как сильно нуждается. Я знаю нашу дочь. И она тоже тебя любит.

Она делает шаг вверх и протягивает мне руку. Поддерживаемый её уверенностью, я сплетаю наши пальцы и вхожу с ней в дом. Я бывал здесь почти каждый день, но сейчас всё по-другому. Сейчас я волнуюсь.

Глаза привыкают к мягкому свету из гостиной, и я замечаю Аду, спящую на диване. Монитор Вайноны стоит на кофейном столике перед ней, из динамика доносится постоянное шуршание белого шума.

— Вот это няня, — шепчу я.

Шарлотта бросает на меня сердитый взгляд, но я только улыбаюсь и поднимаю руки в знак капитуляции. Она подходит к столику, берёт монитор и возвращается ко мне.

— Она бесплатно, придурок, — бурчит Шарлотта.

Я пожимаю плечами.

— Значит, правда говорят: за что платишь, то и получаешь.

Она неожиданно хлопает меня по плечу, и хоть удар не сильный, в нём чувствуется тепло — привычность и простота момента. Я притягиваю её к себе, прижимаю сбоку. Она ворчит, но это больше похоже на сдержанный смех. И я не сдерживаюсь, впечатывая поцелуй в её губы, заглушая этот звук.

— Да найдите уже, чёрт возьми, себе комнату, — бормочет Ада, приподнимаясь с дивана и щурясь на нас сонным взглядом. — Если бы я знала, что вы станете такими невыносимыми, когда наконец всё уладите, я бы и близко не подходила к этой идее.

Шарлотта ставит руку на бедро, сжимая в другой руке монитор, а я едва сдерживаю смех. Смех, который приходится подавить, потому что где-то там спит наша девочка. А вот Ада, похоже, ни капли не беспокоится об этом — её лицо расплывается в улыбке, и она хрипло хохочет. Она встаёт, потягивается и направляется к выходу. Высокая брюнетка останавливается рядом с нами, кладёт руку на руку Шарлотты, и в её взгляде — что-то тёплое и тайное, настоящее.

— Я за тебя рада, — шепчет она, потом делает серьёзное лицо и смотрит уже на меня: — Если снова её обидишь — я нарушу клятву Гиппократа без малейших угрызений совести. Понял?

— Кристально, — глотаю я, ощущая, как комок подступает к горлу от серьёзности её слов, прежде чем она снова улыбается и выходит за дверь.

— Кажется, я ей нравлюсь, — говорю я.

Шарлотта всхлипывает от смеха, который превращается в сдавленный смешок, когда она вспоминает, что сейчас глубокая ночь. Я целую её — просто потому что могу. Мы стоим рядом в тишине, тишине, которая ничего не требует. А потом Шарлотта берёт меня за руку и ведёт по коридору в свою комнату.

13

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — июль

— Уайлд… Пожалуйста… — выдыхаю я, уткнувшись лицом в матрас в голубовато-сером свете раннего утра. — Ещё…

— Такая нетерпеливая, малышка.

Я тихо стону, когда Уайлдер осыпает поцелуями мой позвоночник, проводя по нему языком, а потом впивается зубами в место между шеей и плечом. Это больно — но сладко, до дрожи. Хочется, чтобы остался след. Его горячий, налитый член скользит между моих разведённых бёдер в ленивом толчке. Ноги трясутся от возбуждения и предвкушения, я едва держусь, стараясь не опускать бёдра. После того, как он разбудил меня умопомрачительным оргазмом, доставленным его длинными, искусными пальцами и безумно искусным языком, мне уже почти не хватает сил. Даже сейчас Уайлдер держит меня за талию, направляя туда, куда ему нужно.

— Где презервативы, Чарли? — шепчет он, опуская меня на скомканные простыни.

Я тут же вытягиваю руку к прикроватной тумбочке — в ящике лежит нераспечатанная коробка. Я выучила урок и теперь всегда готова, даже если в этом нет необходимости. Пока он тянется, чтобы достать упаковку, я выгибаюсь, и моя попа касается его грубых волос у основания члена. Странное, но до безумия возбуждающее ощущение. Всё моё тело пульсирует от нетерпения.

— Только потому что наша дочь спит в комнате по соседству, я не отшлёпал тебя за то, что ты дразнишь меня, — ворчит Уайлдер, сжимая мою ягодицу так сильно, что я точно буду с синяком. Но я только подаюсь назад и виляю бёдрами, радуясь, когда он втягивает воздух сквозь зубы. — Ты сведёшь меня с ума.

Я хихикаю, пока он рвёт упаковку и надевает презерватив. Мозг сам подкидывает мне картинку — длинный, толстый, чуть изогнутый вправо. Он сжимает его пару раз, и потом скользит по моим губкам, собирая смазку, чтобы покрыть ею ствол. Когда Уайлдер отстраняется, он делает резкое движение запястьем, и головка легко ударяет по моему набухшему, чувствительному клитору.

— Ах! — выдыхаю я, это ощущение подбрасывает меня ещё выше, к самому краю. Он даже не вошёл, а я уже на грани. — Чёрт побери…

Уайлдер низко усмехается и повторяет этот жест: скользит, хлопает.

— Нет, — произносит он, отстраняясь и раздвигая меня ещё шире большими пальцами. — Это просто я.

И входит резко, одним мощным толчком. Медленно и глубоко. Это одновременно слишком много и слишком мало, пока моё тело привыкает к нему. Растяжение на грани боли, но ощущение наполненности — полное, абсолютное — затмевает всё остальное. Уайлдер стонет, а я выдыхаю, когда его бёдра упираются в мои. Но он не даёт времени привыкнуть — уже в следующую секунду отходит назад, и каждый изгиб, каждый рельеф его члена скользит по самым чувствительным местам. Тем, до которых я не могла дотянуться ни пальцами, ни игрушками все эти годы.

— Боже, детка, ты просто невероятная. Такая чертова восхитительная… Как будто твоя киска помнит, как обвивать меня, — шепчет Уайлдер, подчёркивая каждое слово медленными, глубокими толчками. С каждым движением становится легче — я всё сильнее увлажняюсь, и это ощущение, эта правильность происходящего едва не захлёстывает с головой.

После того как мы вернулись в домик и попрощались с Адой, мы просто завалились в постель, собираясь под звуки радионяни с Вайноной засыпать в объятиях друг друга. Но я должна была догадаться — после того, как он пожирал меня жадными глазами в беседке и шептал грязные обещания на ветру, одного сна ему точно не хватит. Сейчас, когда он ускоряется, меняя хват за бёдра, чтобы входить глубже, я понимаю — он будто бы возвращает себе право на меня.

И, Господи, как же я надеюсь, что мы сможем делать это каждый день до конца жизни.

— Да, вот так! — стону я, вцепившись в край одинокой подушки, когда он входит под новым углом. Я изо всех сил стараюсь сдерживать голос — рассвет уже врывается в спальню, и Вайнона обычно просыпается рано. Но думать об этом невозможно, когда Уайлдер скользит пальцами по изгибу моего бедра, а затем проникает между ног, нажимая на мой клитор.

— Ч-черт…

— Вот она, моя хорошая девочка, — рычит он, опуская пальцы туда, где мы соединены, чтобы потом снова провести ими вверх, по изнеможённой плоти. Его прикосновения — то круговые, то резкие и прямые — всё сильнее раздувают пожар внутри. Я выгибаюсь, напрягаюсь, собираю в себе силу, чтобы приподняться на локтях. Поворачиваюсь и ловлю его взгляд через плечо.

Он смотрит только на меня. На моё обнажённое тело, подпрыгивающее от каждого его мощного толчка, на то, как я извиваюсь под ним. В его синих глазах — жгучее желание.

— Боже, ты такая красивая… Я больше никого не хотел. Только тебя. Всегда только тебя.

Слова Уайлдера срываются с его губ, будто он даже не замечает, что говорит это вслух. Он весь — здесь, со мной. В этом моменте. Его тело напряжено, каждое движение отточено, целенаправленно — он ведёт нас обоих к вершине. Я вижу, как уголки его глаз чуть сужаются, когда я вздыхаю от нового прилива наслаждения. Его пресс двигается, пульсирует, подёргивается с каждым ударом бёдер. Чуть ниже я замечаю, как вздрагивает выцветшая линия, указывающая на идеальный V-образный вырез, когда он добавляет к толчкам мягкое, тянущее движение.

— Я уже почти, — шепчу я. — Заставь меня кончить, Ковбой.

— Я это сделаю, детка, — отвечает он.

На секунду он отрывается от моего клитора, чтобы рывком притянуть меня к себе за локти. Всё происходит так быстро и неожиданно, что мне приходится шире раздвинуть ноги, чтобы удержать равновесие. Но сила Уайлдера не ослабевает, и у меня не возникает ни тени сомнения в его хватке. Он обвивает одной рукой мою талию, а второй снова опускается вниз — туда, где каждая клеточка уже протестует против его отсутствия.

— Сейчас ты зальёшь мой член. Вся. Покроешь меня. А потом я выжму из тебя ещё один оргазм, пока ты будешь выдавливать из меня всё до капли спермы.

Грязные слова на ухо. Сильные руки, сжимающие меня. Пальцы, играющие со мной с идеальной точностью. Толстый член, заполняющий меня до последнего миллиметра — снова и снова.

Оргазм накрывает, как товарный поезд. Он врывается и пронзает меня насквозь, вырывая из горла крик, который невозможно сдержать. Всё тело сотрясается, я кончаю так, как никогда прежде. Уайлдер держит своё слово — доводит меня до новых высот. Я не понимаю, хочется ли мне сбежать от него или прижаться ещё крепче, пока моя киска пульсирует и сжимается в бесконечной вспышке.

Из-под его пальцев доносится влажный, хлюпающий звук — он практически вибрирует на моём опухшем и измученном клиторе. Он прижимает меня крепче в тот момент, когда горячая волна брызжет из меня, заливая простыни, и я теряю дыхание.

— Хорошая девочка, — хвалит Уайлдер мне на ухо. Может, он и кричит, но я едва различаю его голос сквозь гул в ушах от мощного оргазма — всё звучит, как шёпот. Мир наклоняется, в глазах мелькают световые пятна. Я задыхаюсь, пока его пальцы замедляются, но не покидают меня.

— Дай мне ещё, детка. Пусть твоя киска задушит мой член.

— Я не… чёрт, — задыхаюсь я, протестуя, но моё тело на это наплевать. Я вдруг понимаю: Уайлдер так и не остановился. Его бёдра движутся с новой силой, всё быстрее, даже в этой позиции, вталкиваясь в меня и снова выходя. Я уже кончила, но моя киска ведёт себя как ненасытная тварь — возбуждение продолжает пульсировать в теле.

— Уайлдер!

Новая волна оргазма накрывает меня, но теперь это не взрыв — это медленное, обжигающее пламя, расползающееся по венам. Я стону от этой растянутой до предела интенсивности, откидывая голову ему на плечо, пока тело содрогается от резких, мощных толчков.

Раз.

Два.

Три.

И он замирает, полностью погрузившись в меня. Я чувствую, как он заполняет презерватив.

— Такая идеальная… — рычит он у меня над ухом, его голос вибрирует вдоль раскалённой кожи шеи. — Вся мокрая для меня. А теперь принимаешь меня целиком. Забираешь. — Уайлдер прижимает мягкий поцелуй к моей пульсирующей шее. — Я, чёрт возьми, твой, Шарлотта. Я никогда не принадлежал никому другому.

На последних остатках сил я поднимаю руку и обнимаю его за голову, прижимая к себе.

— Я твоя, Уайлд. Всегда была. И всегда буду.

Третий день рождения Вайноны подкрался незаметно — в вихре длинных дней и насыщенных, полных наслаждения ночей. Уайлдер практически переехал в мой коттедж и теперь проводит половину недели как второй по умолчанию родитель, активно участвуя в жизни Вайноны, ведь теперь он работает неполный день, а Купер занял его место на ранчо. Та домашняя идиллия, которую мы сотворили, до сих пор кажется мне сном. Иногда я просыпаюсь по утрам, уверенная, что всё это мне просто приснилось.

Но тревога исчезает, когда Уайлдер обнимает меня за талию на крыльце. Мы только что проводили машину с моими родителями — они повезли Вайнону в город за мороженым и в парк, чтобы мы успели всё подготовить к празднику.

— Всегда слышал, что девочки мечтают получить в подарок пони, но у нашей, по сути, их тут два, — говорит он, целуя меня в висок. Я разворачиваюсь, сцепляя руки у него на шее. — Нормально, если я вместо этого подарю ей набор с Bluey?

— Она будет в восторге, — уверяю я, вставая на носочки, чтобы он сам опустился ко мне навстречу. Поцелуй выходит мягким и нежным. Но как только язык Уайлдера скользит по моей нижней губе, прося впустить, а руки сползают к моей попке — я теряюсь в жаре между нами. С самого первого раза всё было именно так: неутолимо. Захватывающе.

Уайлдер подарил мне столько оргазмов, что я уже сбилась со счёта; он и любил меня, и трахал — как будто пытался наверстать всё упущенное. Я запускаю пальцы в его густые волосы, легко дёргая их — он тихо стонет. И я проглатываю каждый из этих звуков, пока не отстраняюсь, тяжело дыша от накатившего жара и того, как сильно его ладони сжимают мои ягодицы. Мы на мгновение просто смотрим друг на друга — дыхание сбито, глаза в глазах. Я собираюсь что-то сказать, но он опережает меня:

— Знаю, — и дарит мне ещё один короткий поцелуй, а потом шлёпает по попке. — Пошли устраивать лучший день рождения для нашей девочки!

Два часа спустя, мамин двор превращается в настоящую волшебную сказку. Ленты вплетены в кусты, по веткам развешены прозрачные шары на леске — они парят в воздухе, покачиваясь от лёгкого ветерка. Вокруг столов, задрапированных под пеньки, стоят грибочки, а сверху аккуратно расставлены крошечные чайные сервизы. На траве — надувной бассейн, полный пластиковых пастельных шариков, в которых можно прыгать и кувыркаться.

На боковом столе — любимые закуски Вайноны, нарезанные и оформленные так, чтобы удобно было брать маленькими руками. Графины с лимонадом искрятся съедобными золотыми блёстками, а сиреневый пунш переливается под шапкой тающего ванильного мороженого. В центре — масляный торт, воздушный, как облако, усыпанный блёстками с её именем и тремя свечками.

Из старинного сундука выглядывает полупрозрачная ткань, невесомые блестящие крылья, волшебные палочки со звёздочками и диадемы, усыпанные стразами. Я достаю из него набор — изумрудно-зелёный, продеваю руки в резинки, и крылья расправляются за моей спиной. Их кончики — чёрные, а тонкая ткань падает почти до подола моего платья с цветочным узором. Я покрутилась, и они затрепетали за спиной — такие лёгкие, такие живые. Я уже собиралась рассмеяться, когда с заднего крыльца спускается Уайлдер.

С той самой уверенностью, что есть только у него, он идёт по траве в обтягивающих светло-голубых джинсах, в той самой коричневой рубашке с вечеринки в сарае и с огромными крыльями на спине. Они сделаны из муслина, украшены тёмными, землистыми оттенками, будто обожжённые и чуть потрёпанные, и в них есть что-то мужественное, дикое. Они подчёркивают небритые щёки Уайлдера, его лохматые волосы, падающие на лоб.

— Да чтоб меня... — вырывается у меня. Он улыбается самодовольно, и я не могу оторвать от него взгляда. — Никогда не думала, что меня будет заводить фейри, но, похоже, я передумала.

— Ну, если хочешь, я потом покажу тебе волшебную палочку, — с усмешкой говорит он, и сине-зелёные глаза скользят по моему телу.

Реплика — ужасно пошлая, но когда он обнимает меня за талию и притягивает к себе, я забываю, что хотела поныть на тему клише.

— Ты прекрасна. Я правда рад, что могу быть здесь для всего этого.

Я провожу руками по его плечам, затем скольжу вниз, прижимаясь ладонями к его груди. Просовываю палец между пуговицами, и он тихо выдыхает — этот тёплый вздох касается моего лица. У меня под пальцами биение его сердца. И я благодарна судьбе за то, что он больше ничего не пропускает. Пусть у нас не всё разложено по полочкам, но я точно знаю: Уайлдер Маккой теперь всегда будет рядом.

Будто почувствовав это, он касается губами моего лба и ловит мой взгляд.

— Мне нужно съездить домой на следующей неделе, — говорит он и чуть сильнее прижимает меня к себе, будто боится, что всё рушится. — Всего на пару дней. Я собираюсь быть здесь всё лето, но прошло уже много времени, и надо проверить кое-что. Я ещё при подписании контракта договорился об этом с твоими родителями. Но теперь... я очень надеюсь, что вы с Вайноной поедете со мной?

— Было бы здорово, — отвечаю я, целуя его быстро, пытаясь сдержать и радость, и любопытство. Когда отстраняюсь, вижу, как плечи Уайлдера немного расслабляются. Я улыбаюсь. — Ты переживал, что я откажусь?

— Не знал, что ты скажешь, — честно признаётся он. — Пойму, если ты не захочешь возвращаться туда.

— Плохие воспоминания не живут в местах, Уайлд, — отвечаю я, притягивая его ближе. Неудобно с этими крыльями, но мне удаётся прижаться к нему как можно теснее. — Если бы это было так, ты бы не хранил это всё столько лет. Я хочу увидеть твой дом. И хочу, чтобы мы втроём провели это время как семья.

— Я тоже этого хочу, — шепчет он, легко касаясь тыльной стороной пальцев моего плеча.

Наш разговор прерывает шум машины на подъездной дорожке. Хлопают дверцы, и до нас доносится восторженный голос Вайноны — она радостно тараторит про парк. Но, завидев нас, мгновенно замирает. Папа аккуратно опускает её на землю, не сводя с неё глаз. Мама сияет рядом. А позади них подъезжает Ада.

— Мамочка! Уайлди! — наконец выкрикивает Вайнона, и в её голосе столько восторга, что он, кажется, наполняет весь сад. Щёки у неё вздуты от широкой улыбки, глаза почти не видно. Она почти выроняет Мииху, мчится к нам с раскинутыми руками — счастливая, неуклюжая. Пару раз она чуть не падает, но Уайлдер в два шага оказывается рядом и ловит её, не дав упасть. Она заливается смехом, пока он мельком проверяет, всё ли с ней в порядке. Она в порядке. И с интересом разглядывает его костюм:

— Уайлди, ты красивая фея!

— Но не такая красивая, как ты сейчас будешь! С днём рождения, Винни!

14

Уайдер

Кур-д'Ален, Айдахо — август

Солнце медленно опускается к горизонту, заливая всё мягким светом, когда я, наконец, сворачиваю с асфальта на грунтовую дорогу, петляющую сквозь деревья к моему дому. Вайнона крепко спит в своём автокресле — настоящая чемпионка, если говорить о поездке. Всю дорогу до Айдахо она пела, болтала о том, что видела в окно, перекусывала, смотрела два фильма на айпаде Шарлотты, закреплённом за моим сиденьем. Мы запланировали несколько остановок — размяться, поесть по-настоящему. В целом она прекрасно перенесла всю дорогу.

Шарлотта сидит рядом, вертя головой то к лобовому стеклу, то к боковому — жадно вглядываясь в ускользающее вечернее освещение. У меня внутри всё сжималось, узлом, с каждой милей становилось только хуже — и вот только сейчас, на последних метрах, отпускает. За всё время, что мы были врозь, я думал о ней каждый день. Иногда — болезненно остро, по-настоящему физически скучая по её присутствию. Иногда — по мелочам: хотел спросить её мнение о цвете краски в ванной. И всё равно я до сих пор не могу поверить, что она здесь. Со мной.

Когда я поворачиваю к изогнутому подъезду у дома, Шарлотта издаёт тихий вздох. Всё здесь совсем не так, как было в последний раз, когда она приезжала. Мой старый трейлер давно продан — я избавился от него, как только построил дом. Остальную часть земли расчистили под хозяйственные постройки. Я не в силах на это смотреть, поэтому сосредотачиваюсь на парковке, на том, чтобы убедиться, что Вайнона всё ещё спит. Поворачиваюсь и вижу, как она завалилась набок в кресле, словно у неё кости из резины, а Мииха прижата к щеке. Губы приоткрыты, и при каждом выдохе слышно мягкое посапывание.

Звонко щёлкает дверца со стороны пассажира, и я понимаю, что мне пора встретиться с реакцией Шарлотты на дом, который я строил последние три года. Выбравшись из кабины, я аккуратно захлопываю дверь, не до конца, и обхожу машину. Руки в карманах джинсов и я просто стою, глядя на Шарлотту.

Она замерла напротив двухэтажного дома. Фермерский стиль — смесь классики и современности: веранда по периметру, трёхскатная крыша. В свете заката видны огромные окна гостиной и две кирпичные трубы по бокам. Мягкий шалфейный оттенок стен подчёркнут контрастной отделкой цвета горького шоколада — дом сливается с лесом, но всё равно выделяется уютом и теплом. Автоматические фонари внутри и снаружи зажигаются, и Шарлотта поворачивает голову в сторону амбара — традиционно красного — и выездного манежа.

— Уайлд... — выдыхает она, оборачиваясь ко мне. Имя слетает с её губ с изумлением. — Это... Я не верю...

Её зелёные глаза широко распахнуты, блестят, челюсть чуть отвисла от потрясения. Мне хочется броситься к ней, заключить в объятия, но я стою как вкопанный, боюсь её реакции.

— Как ты... Это же... Всё, о чём мы...

Голос срывается, перехваченный чувствами. Слёзы начинают катиться по её щекам, оставляя солёные дорожки, исчезающие в пыли.

Я двигаюсь. Осторожно подхватываю её в объятия и позволяю правде вырваться наружу:

— Наверное, это можно назвать жалким, может, даже нездоровым, но мне нужен был способ оставить тебя рядом. Что-то делать руками — это помогало не утонуть в мыслях, пока я работал с Адамом. А окружить себя твоими мечтами... это делало боль терпимой.

Шарлотта втягивает воздух. Её взгляд становится мягче — в нём и тревога, и нежность. Она прикладывает ладонь к моей щеке, большим пальцем проводит по щетине. Я на секунду прижимаюсь к её руке, позволяя себе утонуть в этом ощущении, а потом продолжаю:

— Даже если бы мы... Даже если бы я больше никогда тебя не нашёл — я бы справился. Но до самого дня, когда Кёртис пришёл с предложением от Arrowroot Hills, я надеялся, что смогу показать тебе это место. Показать, что исправляю свои ошибки. Что хочу дать тебе то будущее, которое ты заслуживаешь.

— Уайлд... — шепчет она и, проведя рукой к затылку, притягивает меня к себе. Её поцелуй тёплый, полный нежности — он смывает всё горькое, что было в нашем пути обратно друг к другу. Теперь у нас есть не просто любовь — у нас есть семья. У нас есть Вайнона.

Будто откликаясь на мои мысли, мы отстраняемся при первых звуках её голоса из машины. Тут же открываем заднюю дверь и видим, как наша девочка, моргая, улыбается сквозь сон.

— Я хочу выйти, — мягко заявляет Вайнона, и я тут же иду на другой бок грузовика, чтобы открыть дверь и расстегнуть ремни. Через кабину вижу, как Шарлотта уже достаёт багаж.

— Хочешь посмотреть дом, Винни? — спрашиваю я, прижимая её к бедру и проверяя, держит ли она Мииху. Убедившись, что любимая игрушка при ней, подхожу к двери, где Шарлотта уже ждёт нас. Свободной рукой вытаскиваю ключ из кармана, вставляю в замок.

И прежде чем провернуть его, делаю глубокий вдох и последний раз смотрю на неё.

С преувеличенным вздохом я опускаюсь в мягкое кресло-качалку на заднем крыльце. Шарлотта тут же устраивается рядом, удобно прижимаясь ко мне, пока мы раскачиваемся. До полуночи осталось совсем немного, и хотя я устал с дороги, заснуть всё равно не смог бы. Я выворачиваю шею, чтобы убедиться, ловит ли монитор сигнал на таком расстоянии от комнаты, где мы уложили Вайнону. Зелёный огонёк горит — значит, если она нас позовёт, мы услышим. И это радует. Она провела весь день и вечер, исследуя каждый угол дома, до которого смогла дотянуться. Я сразу понял, сколько всего нужно будет переделать, если она начнёт проводить здесь больше времени. Пока я ещё не произносил этого вслух, но мысленно список уже начал составляться.

— Завтра она проспит подольше, но к ужину вернётся к своему режиму, — говорит Шарлотта, следя за моим взглядом. — Последний дневной сон в машине всё сбил.

— Зато в дороге она вела себя просто идеально, — отвечаю я. — И, похоже, дом ей понравился.

— А чему тут не понравиться? Он идеален, — мечтательно произносит Шарлотта. — Хорошо ещё, что ты закинул в кузов грузовика ту детскую загородку. Пока она не запомнит, что лестница здесь незнакомая, я не буду особо переживать, что она с неё навернётся.

— У детей, конечно, просто гора барахла, — усмехаюсь я, вспоминая четыре чемодана, целиком посвящённые Вайноне. Монитор, одежда, игрушки, банные принадлежности, чашки, тарелки — и ещё куча всего, что мы посчитали нужным взять на три дня. — Обратно всё это паковать — тот ещё квест.

— Или... мы могли бы оставить кое-что здесь, — осторожно предлагает Шарлотта, не поднимая головы с моей груди.

Я затаиваю дыхание, стараясь не надеяться, что это значит именно то, о чём я думаю. Она медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, закусив нижнюю губу. Я приподнимаюсь, подтягивая и её, чтобы разговор был серьёзным и на равных.

— Я не говорю, что мы переезжаем сюда, — продолжает она. — У нас ещё слишком много недосказанного. Но будет логично, если у Вайноны здесь кое-что останется.

— А можем поговорить об этом? — спрашиваю я. — О нас. Уже месяц... вот этого. — Я делаю жест рукой между нами. — Я не прошу, чтобы мы это как-то называли. Но мне нужен вектор. Я хочу знать, что то, что я вижу, когда закрываю глаза, — это то же самое, что видишь ты.

Я впитывал каждый миг, каждый поцелуй, каждую надежду на то, что всё это не временно. Но мне не хватало смелости просить большего. Слишком боялся, что до сих пор не заслуживаю той жизни, которую так легко когда-то разрушил.

— Я вижу тебя, Уайлд. Всегда видела, — отвечает Шарлотта, поджав под себя ноги. Рука сдвигает прядь, выбившуюся из косы, и её объёмный свитер сползает с плеча.

— Я тоже вижу тебя, — признаюсь я, и с этими словами с груди сходит какой-то тяжёлый груз. Но это только начало. Я придвигаюсь ближе — эти слова должны звучать совсем рядом. — Я когда-то сказал тебе, что люблю тебя. Всё было просто.

Её глаза блестят отвоспоминания, и она чуть кивает. Я с трудом сглатываю комок в горле, но больше не собираюсь бояться говорить вслух.

— Сейчас всё не так просто. Потому что любить тебя — это уже не только ты и я. Это и та маленькая девочка, что спит там, — я киваю в сторону двери, за которой Вайнона спокойно дышит в своей постели. — И я, чёрт побери, счастлив, что она часть всего этого. Я эгоист. Я хочу вас обеих. Даже если всю оставшуюся жизнь буду сомневаться, заслужил ли. Но мне плевать. Ты — моя. А я — твой. Я всё ещё люблю тебя, Шарлотта.

— И я тебя люблю, — говорит она, не задумываясь.

Эти слова проникают в самую глубину — последнее лекарство, закрывающее старые раны.

— Мы можем каждый день разбираться, что делать дальше, но теперь мы будем делать это вместе, — добавляет она. — Я позволила тебе отпустить меня однажды. Больше не позволю.

Я обнимаю её за плечи одной рукой, а другой подхватываю за бедро, укладывая её на мягкие подушки качели. Шарлотта пискнула от неожиданности, но тут же расправила ноги, позволяя мне лечь поверх неё. Её руки обвивают меня в ответ.

Я касаюсь её губ лёгким поцелуем — тихая, безмолвная просьба о прощении. Она отвечает сразу, принимая её. Язык скользит по моей нижней губе, и я раскрываюсь для неё, позволяя взять всё, что могу отдать. Моя ладонь обнимает её голову, направляя её губы именно туда, куда мне хочется, и я углубляю поцелуй.

Моё тело опускается в тёплую, пульсирующую точку между её бёдер, и я не могу удержаться от медленного движения — толчка, в котором скапливается всё желание. Трение между нами вспыхивает искрой, разгораясь внутри, заставляя тянуться ближе. Взять больше. Отдать всё. Шарлотта выгибается подо мной, прижимаясь плотнее, её губы отрываются от моих, и в воздухе звучит длинный, сдерживаемый стон.

— Мне нужно чувствовать тебя, Уайлд, — шепчет она, осыпая горячими поцелуями мою шею, иногда прикусывая кожу, оставляя за собой крошечные следы. — Пожалуйста… возьми меня.

— Нет, малышка, — отвечаю я, приподнимаясь на локтях и целуя её между бровей, туда, где пролегла морщинка от нетерпения. — Я хочу заняться с тобой любовью. Можно? Без всяких преград между нами.

— С тех пор, как мы были вместе в Калгари, у меня никого не было, кроме тебя, — тихо говорит Шарлотта.

Я не могу удержаться и целую её в ответ. В этом признании звучит отражение и моей правды, и я шепчу её между поцелуями, сопровождая лёгкими движениями бёдер, будто играя, дразня.

— После Вайноны я поставила спираль, — добавляет она.

Я начинаю медленно раздевать её. Каждый сантиметр её кожи — как откровение. Хотя Шарлотта бывала в моих объятиях обнажённой и раньше, и теперь — её тело словно звёздное небо: меняется от времени года и света, иногда скрытое, но всегда притягательное. Я всматриваюсь в него, впитывая очертания и как в старом, знакомом, нахожу утешение, и как в новом, ощущаю благоговение.

Откидываясь на пятки, я начинаю с её ступней и медленно поднимаюсь, целуя каждый участок её тела.

Её ноги всё такие же подтянутые и сильные. Гладкая кожа натянута на изящных икроножных мышцах и крепких бёдрах. Я прикусываю плотную часть бедра, улыбаясь, чувствуя, как она вздрагивает от острого ощущения. Поднимаюсь выше, скользя губами по её бёдрам, намеренно обходя вниманием её влажную, пульсирующую середину. Наслаждаюсь тем, как изменился её живот — в нём появилась мягкость, которой раньше не было. Я оставляю лёгкие поцелуи и чуть заметные отметины на коже, удерживая её бёдра, когда она пытается ускользнуть.

— Уайлдер, не надо... Сейчас всё по-другому. Я уже не та... Тебе необязательно... — её голос доносится до меня, и я отрываюсь, чтобы заглянуть ей в глаза.

В них — открытая уязвимость. Я ослабляю хватку и вместо этого начинаю успокаивающе водить большими пальцами по её коже, рисуя на ней мягкие узоры.

— Ты правда думаешь, что я перестал любить это тело? — спрашиваю я, слегка склоняя голову, искренне не понимая, откуда у неё такие сомнения.

Ведь мы занимались любовью почти каждый вечер на протяжении месяца, и она ни разу не выказывала неуверенности. Но я чувствую — сегодня всё иначе. Как будто это снова в первый раз. Откровенно. По-настоящему. Глубже любого физического желания.

Даже в тёплом свете фонарей на веранде я вижу, как её щёки заливаются румянцем.

— Нет уж, детка. Так не пойдёт, — шепчу я, возвращаясь губами к серебристым следам, рассыпавшимся по её коже.

Провожу языком по одному из них, и она вздрагивает, пытается сжать ноги вокруг меня.

— Видишь это? Именно здесь ты выносила нашу дочь.

Я бросаю взгляд на неё и с облегчением замечаю, что она расслабилась, устроившись на подушке. Мне нужно быть ближе, чтобы она увидела всё, что я в ней чувствую, всё, что замечаю. Я быстро хватаюсь за ворот футболки и стягиваю её через голову. Кожа к коже — я прижимаюсь к ней, скользя вверх, к её груди, которая тяжело вздымается от нарастающего возбуждения.

Я наклоняюсь и беру один упругий сосок в рот, одновременно лаская вторую грудь, щипая её за нежный, розовый кончик. Шарлотта выгибается, подавая свои роскошные формы ближе ко мне.

— А они? — обвожу языком сосок ещё раз, потом отстраняюсь, чтобы сжать обе груди, приподнимая их и прижимая друг к другу. Они стали тяжелее, пышнее — едва умещаются в ладонях.

Она вздыхает, и с каждым моим словом из неё уходит всё больше напряжения.

— Наверное, они выглядели просто охрененно, когда были полны молока... чтобы кормить её.

Шарлотта стонет и извивается, стараясь добиться трения там, где ей больше всего нужно. Но моё тело всё ещё между её бёдер, и она не может получить желаемого, поэтому сжимает ноги вокруг меня ещё сильнее. Я даже не подозревал, насколько нас обоих это возбудит — но чем больше думаю о её беременности и обо всех изменениях, что она принесла её телу, тем сильнее ноет мой член в чёрных спортивных штанах, в которые я переоделся после душа.

— Пора отдать должное этому телу за всё, что оно пережило, — говорю я, нехотя отпуская её грудь, чтобы стянуть с себя штаны и нижнее бельё. Скидываю их в сторону и невольно улыбаюсь, глядя на то, как она растаяла в мягких подушках. Готова. Ждёт. Ни следа былой неуверенности.

15

Шарлотта

Кур-д'Ален, Айдахо — август

Уайлдер устраивается на коленях между моими ногами, выравниваясь точно перед моей влажной, пульсирующей сердцевиной. Качели-диван слегка раскачиваются от его движений, но они достаточно широкие, чтобы я не волновалась, что мы можем упасть. Его член стоит в мучительном напряжении, на головке поблёскивает капля предэякулята. Он сжимает его в руке и медленно гладит, а я облизываю губы, мечтая попробовать его на вкус — но сейчас мне слишком не терпится, чтобы он оказался во мне.

То, как он говорил о моём теле, срывая с меня каждую каплю стеснения, каждую тень неуверенности — поцелуями, словами, прикосновениями — довело меня до отчаяния. Последний месяц мне было сложно чувствовать себя уверенно. И только собственный разум внушал мне, что Уайлдер может видеть перемены, оставшиеся после рождения Вайноны, как нечто пугающее. Я не должна была поддаваться этим мыслям — не сегодня, не в такую ночь, когда мы начали обнажаться не только телами, но и душами. Но я не смогла удержаться, когда он раздел меня и просто смотрел.

Сейчас, когда Уайлдер проводит своим членом между моими складками, смазывая себя моей влажностью, я понимаю — он готов стереть из моей головы все эти дурацкие мысли. Первый же контакт с ним заставляет меня сжать пальцы ног от напряжения. Я тянусь к нему, но он слишком далеко.

— Сожми эти роскошные груди для меня, детка, — его слова — именно то, что нужно, чтобы я не разорвалась от нетерпения.

Уайлдер смотрит вниз, туда, где продолжает скользить по моей чувствительной коже.

— Всегда такая мокрая и готовая для меня.

— Да... — выдыхаю я, приподнимая бёдра, пытаясь направить его туда, где мне нужно больше всего. Он улыбается и наконец даёт мне желанное — упирается в мой вход и медленно, с мучительной сдержанностью, начинает двигаться вперёд. Ощущение растяжения всегда было восхитительным, но сейчас оно особенно острое, потому что Уайлдер наклоняется надо мной, словно замыкая меня в клетке из своего тела.

Он ловит мои губы в жадном, раскалённом поцелуе в тот момент, когда входит до конца, и это ощущение полноты — в теле и в сердце — захватывает меня полностью. Я обвиваю его ногами, прижимая к себе, зарываясь пальцами в его волосы. Мы растворяемся в этом поцелуе, медленном, наполненном нежностью и преданностью.

— Сейчас начну двигаться, — шепчет Уайлдер, прикасаясь губами к моим, и я с пылом киваю, опуская ноги, давая ему свободу.

— Я тебя люблю, Шарлотта, — говорит он, отступая и снова вдвигаясь в меня, задавая ленивый, томительный ритм.

Мы оба стонем от этого восхитительного трения, и я вскрикиваю, когда основание его члена задевает мой чувствительный клитор.

— Вот так, — он опускает голову к моей шее, шепча грязные слова и похвалу, закручивая жар внизу живота всё туже и туже. — Господи, я хочу быть в тебе вечно. Наполнять тебя снова и снова. В следующий раз мне нужно это видеть.

Его толчки становятся резче. Жестче. Быстрее. Я вцепляюсь в его плечи и поднимаю бёдра навстречу каждому его движению, и от одного только смысла слов Уайлдера оргазм подступает быстрее, чем когда-либо. Он чувствует перемену — упирается локтями в матрас, чтобы взглянуть мне в глаза.

— Тебе эта мысль нравится так же, как и мне?

Меня почти пробирает дрожь от того, как темнеют его глаза и как коварно изгибаются уголки его губ. Я киваю, не доверяя голосу. Звук, что вырывается из его груди, больше похож на звериный рык, чем на стон удовольствия.

— Да, детка. Я, чёрт возьми, подарю тебе ещё одного ребёнка. Хочу смотреть, как ты снова округляешься.

Он добавляет в толчки ту свою фирменную вращательную дугу бёдрами, чтобы сильнее прижиматься к моему клитору. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как волны собираются в одну мощную. Я почти у цели. Но и дыхание Уайлдера становится всё более рваным, перемежающимся с глухими стонами и я знаю, что он тоже близко.

— Да, Уайлд, пожалуйста… — умоляю я, едва сдерживаясь, ноги дрожат от напряжения. Но я не отпущу себя раньше времени. Мне нужно, чтобы мы потерялись вместе. — Я хочу этого. Хочу тебя всего.

— Чёрт, Чарли, я сейчас кончу, — прорычал он, не сводя с меня взгляда, выжидая тот самый момент, когда я сломаюсь. — Я войду так глубоко, что ты будешь чувствовать меня завтра. Кончи со мной, детка. Позволь мне почувствовать, как ты выжимаешь из меня всё до капли. Я отдам тебе всё.

Мы разрываемся в крике, вспышки искр вспыхивают на краях зрения. Я растворяюсь в этом ощущении, обвиваю его руками, прижимаю к себе ещё ближе. Его тело ложится на меня тяжёлым, тёплым грузом, но он держит себя на локтях, не позволяя весу придавить меня.

Он опускает голову мне на плечо, целует туда нежно, как будто оставляя признания прямо на коже. Он нашёптывает мне слова любви между поцелуями — тихо, почти неразборчиво. Я не улавливаю смысл, но уверена: они такие же сбивчивые и безумные, как и мои собственные признания, которые я шепчу ему на ухо сквозь прерывистое дыхание.

Аккуратно, с осторожной нежностью, Уайлдер поднимается и выскальзывает из моих объятий. Несмотря на то что я всё ещё пребываю в расслабленном, расплавленном состоянии, реальность начинает возвращаться волнами, и я понимаю: нам, скорее всего, пора уходить с веранды. Подушки, которыми был уставлен подвесной диван, теперь разбросаны по всей террасе, а странное ощущение в животе, словно я лечу, оказывается вызвано лёгким покачиванием качелей.

Я приподнимаюсь на локтях, но тут же замираю, увидев, что Уайлдер стоит, не двигаясь, и смотрит на меня с мягкой улыбкой.

— Что такое?

— Я знаю, это маловероятно. И нам ещё предстоит обсудить многое. Но я не врал, — его ясные голубые глаза скользят между моим лицом и тем местом, откуда я чувствую, как мы медленно утекаем из меня. — Если ты когда-нибудь захочешь... я правда был бы счастлив, если бы у нас были ещё дети. Это часть того, что я вижу, когда закрываю глаза.

И вдруг мысли о том, что надо бы зайти в дом и привести себя в порядок, исчезают напрочь. Я просто вытягиваю руки к нему, отчаянно нуждаясь в том, чтобы снова почувствовать его кожу — каждую частичку, каждый сантиметр — рядом с собой.

Лето в Айдахо оказалось тем, по чему я даже не подозревал, что скучал. Пятнистый солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев во время наших прогулок по участку. Прохладный вечерний ветерок. Бескрайнее звёздное небо над головой. Это те же самые звёзды, что и в Монтане, но здесь они кажутся... нашими. Когда Уайлдер спускается по лестнице в чёрных спортивных штанах, с ещё влажными после душа волосами, я улыбаюсь и поправляю свою мысль: они наши.

За два дня, что мы здесь, наша маленькая семья обрела какой-то естественный, уютный ритм. Уайлдер показал нам каждый уголок земли, и с горящими глазами рассказывал о том, что хочет здесь построить. Когда он начал говорить о детской площадке и игровом домике за верандой для Вайноны — я поняла, что не ошиблась, решив позволить себе этот шаг навстречу будущему.

Мои родители, может, и не в восторге от того, что я снова покинула ранчо. Но теперь мне не страшно. Я не бегу от чего-то — от удушающей обязанности или невыносимой вины, как раньше, в юности. Теперь я бегу к чему-то.

К кому-то.

— Она наконец-то заснула, — говорит Уайлдер, входя в гостиную с монитором в руке. Он опускается рядом на мягкий диван цвета тёплого камня и ставит устройство на кофейный столик. — Сегодня понадобилось чуть больше сказок и много обнимашек, но она всё-таки сдалась.

— Для неё это всё настоящее приключение, — говорю я, пытаясь понять, почему Вайноне так трудно было лечь спать.

Почти весь день мы провели за рисованием цветов на стене амбара, пока Уайлдер занимался делами внутри, а потом долго гуляли до пруда и обратно. Она должна быть так же вымотана, как и я… но энергия у малышей — как запасной реактор.

— Да я не против, — он потягивается, и край его футболки поднимается, обнажая полоску кожи. Меня тут же тянет к этому виду, но я уговариваю себя, что хотя бы одну ночь мы можем обойтись без рук.

Уайлдер ловит мой взгляд и ухмыляется. Я запускаю в него диванную подушку.

— Эй! — Он отмахивается, хватает меня за запястья и тянет к себе, укладывая на грудь. Я не сопротивляюсь — напротив, с удовольствием прижимаюсь, водя пальцами по его рёбрам бессмысленные узоры, когда он отпускает руки. — Надо было, наверное, взять с собой Руни. Она бы точно заняла Вайнону, да и спать бы ей помогла.

— Если бы поехала Руни, пришлось бы брать и Веспер. А он без неё уже не тот, — вздыхаю я, вспоминая эту парочку.

Когда я вернулась домой и ушла из родео, всерьёз подумывала продать Веспер. Не потому что не любила его — просто он никогда не был по-настоящему моим, не так, как Руни. Он появился в моей жизни неожиданно. И даже когда я поняла, как сильно он мне нужен, он всё равно напоминал мне об Уайлдере и от этого болело. В нём была та же лёгкость, упорство, уверенность, которые были недоступны мне… и Руни. Но за ту долгую, одинокую зиму я поняла, что они дополняют друг друга. И я оставила их вместе, подарив им ту счастливую историю, которую сама уже не надеялась получить.

Рука Уайлдера поднимается к моей голове, пальцы перебирают распущенные пряди волос. Его прикосновение успокаивающие, и я тихо мурлычу от удовольствия.

— Я понимаю, как он себя чувствует, — говорит он и целует меня в макушку.

Наш уют нарушает лёгкая вибрация телефона на тумбочке. Уайлдер подаёт его мне, потянувшись через плечо. Не так поздно, чтобы удивляться сообщению, тем более что я уже говорила и с родителями, и с Адой сегодня… Но имя на экране заставляет меня замереть.

Дядя Тим: Твоя мама сказала, что ты в Кур-д'Алене. Завтра вечером у нас тут родео. Подумал, может, захочешь показать своей мелкой, чем ты раньше занималась. Я бы тоже не прочь тебя увидеть. Имя оставлю на входе. Захочешь — найдёшь меня.

— Хм, — только и могу вымолвить я, садясь рядом с Уайлдером. Меня одновременно охватывает тревога и любопытство.

— Что там? — спрашивает он.

— Тим устраивает родео завтра вечером. Говорит, оставит нам билеты. — Я поворачиваю экран, чтобы он прочитал. Уайлдер заметно бледнеет, хоть и старается скрыть это широкой улыбкой.

— Вин когда-нибудь была на родео? — голос напряжён, но он держится.

Я качаю головой.

— Она спрашивала, да. Несколько раз.

— Значит, я наконец-то смогу быть рядом с ней в такой момент! Поехали, детка.

Я не верю этой бодрой интонации. Уайлдер выглядит точно так же, как тогда, когда мы слушали очередной выпуск «Убийство, которое мы слышали» по дороге в Калгари — будто всё происходящее там происходит прямо у него перед глазами. Я кладу телефон рядом с монитором и придвигаюсь к нему как можно ближе.

— Ты был на родео после Вегаса? — тихо спрашиваю, беря его натруженную ладонь в свои. Она холодная и напряжённая.

— Нет, — выдыхает он. — Мы обсуждали это с Адамом на сессиях, но с тех пор я ни разу не был рядом с ареной…

— Ясно, — киваю я, не заставляя его заканчивать.

— Всё нормально, — начинает он, но я сжимаю его ладонь, заглядывая в глаза. Он наклоняется и целует меня в лоб — ровно в то место, где у меня сморщились брови. — Серьёзно, Чарли. Я справлюсь. Хочу пойти с Вин.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, он устраивает нас поудобнее среди подушек. Его ладонь медленно скользит вверх-вниз по моей спине — и я не могу понять, кого он сейчас утешает этим движением: меня или себя.

Мы до сих пор не говорили о Трэвисе Фросте.

И теперь, лёжа рядом с Уайлдером, я непроизвольно смотрю в сторону двери. Там, на крючке, висит коричневая шляпа Resistol. И я понимаю: долго мы больше от этого не уйдём.

16

Уайлдер

Кур-д'Ален, Айдахо — август

Толстый, липко-сладкий запах попкорна с карамелью смешивается с пыльным, тёплым воздухом на территории родео. Из динамиков гремит кантри, а ковбойские шляпы виднеются повсюду. Вайнона сидит у меня на плечах, её ладошки невольно сдвигают мою бейсболку всё ниже на глаза. Но я не против — пока мы идём сквозь толпу зрителей и остаёмся незамеченными, меня это устраивает. Рядом со мной Шарлотта держит меня за руку, время от времени мягко сжимая мою ладонь — знак поддержки, в которой я сейчас нуждаюсь больше, чем хотелось бы признать.

Мы не обсуждали это словами, но я знаю, что она чувствует, насколько всё происходящее тяжело для меня. Это в её природе. Она слишком хорошо меня знает.

За годы терапии я многократно возвращался к своим чувствам по поводу смерти Трэвиса — и того, как это изменило моё отношение к родео. Для меня оно стало кладбищем: призраки несбывшегося, смерть, боль. С тех пор, как в ту декабрьскую ночь в Вегасе всё закончилось, я не ступал на арену. Потребовалось много времени и внутренней работы, чтобы понять: я не избегал этого мира из страха. Я сделал осознанный выбор — сохранить свою душу, закрыв ту главу.

Но сегодня я здесь. Ради Вайноны. Ради того, чтобы поймать с ней несколько «первых разов». Ради части Шарлотты, которая до сих пор скучает по этой жизни. Я мысленно перебираю всё, что мы с Адамом проговаривали: дыхание, фокус на настоящем, внутренний доброжелательный голос, если тревога снова даст о себе знать.

— Хочешь пойти со мной, когда я отведу Вин за кулисы к Тиму? — наклоняется ко мне Шарлотта, пока мы приближаемся к проходу на трибуны.

Я отпускаю её руку, поднимаю обе, чтобы снять с плеч Вайнону с её хваткой коалы. Шарлотта подхватывает её, сажая на бедро. Наша девочка сегодня в джинсах, крохотных ковбойских сапожках, рубашке с узором из красных вишен и кружевных лентах в косичках — я сам их вплетал с утра.

— Можно я пропущу? Пока не готов заходить туда, — говорю я, почесывая шею и тянусь в стороны, надеясь, что Шарлотта подумает, будто дело в физической усталости после Вайноны.

Хотя на самом деле меня стягивает тревога. Она кивает, но я замечаю, как внимательно она на меня смотрит.

— Пошли найдём места, пока всё хорошее не разобрали! — добавляю бодро, обращаясь уже к дочке.

Она с утра не умолкала, радостно тараторя про родео. А когда мы вышли с парковки, едва сделала три шага от кассы, как уже пыталась вырваться — ей надо было срочно к разноцветной вате. Я поднял её на плечи и попытался сосредоточиться только на одном — сделать этот вечер счастливым для неё.

Мы поднимаемся на трибуны, выбирая место в середине, чтобы и Шарлотте, и мне было удобно, и Вайноне было где пошевелиться. Мы на северной стороне арены, вдали от отсеков с лошадьми и диктора, ближе к выходу для участников, которые занимаются ропингом. Над нами навес — от палящего солнца.

Вайнона сидит между нами, когда голос в динамиках объявляет начало: у дальних ворот собираются «королевы родео» — в стразах, в кожаных куртках. Они готовятся к церемонии открытия под гимн. Толпа встаёт, и всадницы делают круг по арене, размахивая флагами страны, штата, армии, полиции и прочих служб.

Публика встречает окончание церемонии бурными аплодисментами, а диктор объявляет первую дисциплину. Сэддл-бронк наездники (*Сэддл-бронк — это наездник родео, участвующий в соревнованиях по верховой езде на необъезженной лошади с седлом, где оцениваются стиль и техника удержания в седле в течение 8 секунд.) карабкаются через ограждение, садясь на нетерпеливо переступающих коней. Я ощущаю, как по телу пробегает нервная дрожь — словно мурашки под кожей. Беру Вайнону и сажаю к себе на колени, просто чтобы занять руки. Шарлотта смотрит на меня боковым взглядом, но я качаю малышку на коленях, как будто она — настоящий наездник на арене.

— Поехали, Уайлди, поехали! — хлопает в ладоши Вайнона, размахивая Миихой, словно помпоном, даже когда трое из четырёх всадников оказываются в пыли.

Узел тревоги в моём горле чуть распускается, когда я наблюдаю за тем, как спасатели оперативно подхватывают наездника или уводят лошадей к воротам. Я точно знаю: Бретта здесь нет. Тим уволил его тем летом, а Шарлотта позже рассказала, что он погиб в новогоднюю ночь после Вегаса — врезался на пикапе в кювет, пьяный. Не могу сказать, что мне было жаль.

Пока арену готовят к парному ропингу (*Парный ропинг — это родео-дисциплина, в которой два всадника (хедер и хилер) работают в команде, чтобы поймать телёнка: один за рога, второй за задние ноги.), Вайнона соскальзывает с моих коленей, роется в маминой сумке и достаёт контейнер с крекерами-золотыми рыбками. Затем устраивается у Шарлотты на коленях, жуя с удовольствием.

— Мне можно одну? — наклоняюсь я, открывая рот.

Вайнона с радостью вкладывает мне в рот золотистую рыбку. Я начинаю жевать нарочито преувеличенно, отчего она заливается смехом и тянется за следующей.

— А как же мама? — смеётся Шарлотта, наклоняясь, чтобы откусить ещё одну рыбку. Родео продолжается перед нами, но я почти не замечаю — всё моё внимание сейчас сосредоточено на них.

— Дамы и господа, сейчас вы увидите самых быстрых наездниц в мире!

Объявление о начале баррел-рейсинга возвращает нас к происходящему. Маленький пикап проезжает по арене, тянет за собой рыхлитель, выравнивая землю. Следом за ним въезжает грузовик, из которого рабочие выгружают три бочки и расставляют их. Вайнона соскакивает с колен, хлопает в ладоши, визжит, и пара крекеров летит в воздух. Мы с Шарлоттой смеёмся, успокаивая её и собирая уцелевшие закуски обратно.

— Мам, ты с Руни тоже можешь ехать! — заявляет Вайнона, глядя на арену, где всадница в жёлтом срывается с последнего поворота.

Я бросаю взгляд через её голову на Шарлотту и вижу, как на её лице появляется почти незаметная тень. Она прижимает лицо к шее дочери.

— Нет, Плюшка, — шепчет она. — Мама с Руни больше не участвуют в заездах.

— Почему?

Это самый простой вопрос в мире. Такой детский. Такой искренний. И от него у меня в груди становится тесно. Вина опускается тяжёлым камнем в живот. Я не знаю, как поддержать Шарлотту, не могу на неё даже посмотреть. Просто молча убираю почти пустой контейнер в сумку.

— Потому что я нашла кое-что, что люблю сильнее, — отвечает она наконец и громко чмокает Вайнону в щёку. — Смотри, как мчится лошадка!

И всё — внимание переключено. От прошлого — к настоящему. Шарлотта показывает на очередную наездницу, и Вайнона снова хлопает и смеётся. А я, наконец, отрываю взгляд от сумки, подсаживаюсь ближе и обнимаю Шарлотту за талию. Молча. Крепко. Её тихое понимание помогает мне продержаться и на следующих этапах.

Я возвращаюсь с Вайноной с туалета как раз в тот момент, когда диктор объявляет, что дальше — заключительные дисциплины с норовистыми животными. В ту же секунду весь воздух вырывается из моих лёгких, руки покрываются липким потом. Я опускаюсь на скамью, усаживая Вайнону между ног. Она радостно пританцовывает под музыку, доносящуюся из колонок.

— Эй, ты в порядке?

Шарлотта сжимает моё предплечье так крепко, что пальцы побелели, но я почти не чувствую давления — весь фокус уже на ней.

— Чёрт, Уайлд, ты белый как простыня. Пошли отсюда.

— Нет, нет, — возражаю я, хотя первая капля пота уже прокатилась по спине. — Вы с Вин всё равно должны увидеться с Тимом. Я просто возьму бутылку воды и встречу вас у машины.

— Тим поймёт, я…

— Пожалуйста, Чарли, — перебиваю я. — Со мной всё в порядке, просто я больше не могу здесь оставаться, хорошо?

Шарлотта хмурится, и по выражению её лица видно, как ей не нравится то, что я говорю. Но она не настаивает. Она доверяет мне, даже когда я вздрагиваю от грохота — створка загона с треском ударяется о стенку арены. Её губы приоткрываются, возможно, чтобы попытаться переубедить меня ещё раз, но я осторожно приподнимаю край её шляпы и целую в лоб.

Моя улыбка кажется хрупкой, когда я наклоняюсь и целую Вайнону в щёку.

— Увидимся позже, малыш.

— Пока, Уайлди! — звонко отвечает она. — Поцелуй Мииху!

Я слегка дёргаю за кончик одной из её косичек, потом забираю из её руки Мииху и целую мягкую мордочку игрушки. А потом, под гул аплодисментов и радостный шум толпы, я спускаюсь по ступенькам и выхожу со стадиона.

Шарлотта замирает в дверях спальни.

— Ну же, милая, — тихо говорю я, протягивая к ней руку с края кровати. — Пойдём поговорим.

С того самого момента, как девочки вернулись к машине после встречи с Тимом, весь вечер ощущалась едва уловимая напряжённость. Ужин, игры в фей и купание Вайноны — ничто не развеяло немой вопрос в глазах Шарлотты. Её смех, её сказки на ночь не смогли скрыть того, как в уголке губ пряталась тревожная складка. На протяжении всего нашего последнего вечера в Айдахо её беспокойство не отпускало.

Она бесшумно ступает по мягкому ковру, занимающему почти всю комнату, и забирается рядом со мной на простую кровать размера кинг с дубовым каркасом. Складывает ноги по-турецки, протягивает мне монитор. Я ставлю его на тумбочку и поворачиваюсь к ней лицом. Я полон решимости пройти через этот разговор честно, без остатка. Шарлотта молчит, но я чувствую, как напряжение в её теле пульсирует почти физически. Я провожу ладонью по её колену и оставляю руку там, легко, будто сам заземляюсь этим прикосновением.

— Я думал, справлюсь, — начинаю я, вдыхая поглубже, а потом выдыхая и пожимая плечами. — И, честно говоря, я чертовски горжусь собой за то, что продержался так долго.

Шарлотта накрывает мою ладонь своей. Тёплой. Надёжной. Она сжимает её, поддерживая. Улыбается — скромно, но в этой улыбке столько гордости.

— Я уже позвонил Адаму, чтобы записаться на приём, когда мы вернёмся в Arrowroot. Мне нужно будет обсудить с ним кое-какие детали, но я хочу, чтобы ты знала: со мной всё в порядке, ладно? — Я склоняю голову, ловлю её взгляд, надеясь, что она увидит в моих глазах искренность. — Я был уверен, что ты и Вайнона — всё, что мне нужно, чтобы справиться с тревогой. Что этого будет достаточно, чтобы не дать горю захлестнуть. И во многом так и было. Я понял, что у меня всё ещё есть границы. И я вспомнил главный урок терапии: горе — не прямая линия. Оно взлетает и падает, и иногда наваливается с такой силой, что ты не успеваешь опомниться.

— Мне так жаль, — шепчет Шарлотта, и я не знаю, за что она извиняется. Я придвигаюсь ближе, обнимаю её ногами, окружая собой.

— Не извиняйся, — говорю я, поддевая пальцем её подбородок. — Я всегда буду по нему скучать. И всегда буду злиться, что его больше нет. Но я много лет учился тому, как позволить жизни Трэвиса, а не его смерти, определять мои воспоминания о нём.

— Это было так несправедливо, — голос Шарлотты срывается, и лицо её искажается от боли. Я притягиваю её к себе, прижимаю голову к плечу, позволяя ей выплакаться. — После того как он погиб, я не знала, как помочь тебе. Но я так хотела.

— Моё исцеление должно было быть моим, — шепчу я, проводя пальцами по её волосам, впуская в сердце ту самую боль, что отзывается эхом в её. — Боль от смерти Трэвиса была глубже, чем я понимал. Даже если бы я впустил тебя, были части этой раны, которые ты не смогла бы залечить.

Я откидываюсь назад, вытираю слёзы с её щёк. Она громко шмыгает носом — настолько громко, что я не сдерживаю смешок. Лёгкий поцелуй в висок. И я продолжаю:

— Всё тянулось из детства. Из моего прошлого. Из решений, которые я принимал до встречи с тобой. Я пытался лечить огнестрельные раны пластырем, замазывать их работой, привычками, притворством. А Трэвис был первым, кто начал меня сшивать заново. Его дружба — это был первый стежок. И когда он умер, всё разошлось по швам.

— Но я… — Шарлотта открывает рот, потом снова его закрывает, подбирая слова.

— Нет, родная, — мягко перебиваю я. — Ты бы не смогла.

Между нами устанавливается молчаливое понимание. Моё горе было больше, чем просто утрата лучшего друга. И никакая любовь, даже её, не могла спасти меня тогда. Она крепче обнимает меня, и я чувствую, что она принимает эту истину. Что, несмотря на боль и разлуку, именно этот путь был нужен нам, чтобы снова быть вместе — уже другими, лучшими.

Кроме Адама, никто не знает того, что я собираюсь рассказать.

— Трэвис включил меня в завещание.

— Что? — Шарлотта так удивлена, что её брови почти упираются в линию волос. Я тихо смеюсь, глядя на неё.

— Да, — говорю я, поглаживая её лоб, как бы приглаживая морщинку. — Через полгода после его смерти я получил письмо от адвоката. Там говорилось, что по завещанию Трэвиса Фроста мне положено кое-что. Я тогда был в полном раздрае: по три раза в неделю ходил к психотерапевту, только начал приходить в себя. Не выздоровел, нет, но впервые за долгое время снова начал что-то чувствовать. А тут — это письмо. Я не знал, что он вообще думал о таких вещах. Это выбило меня из колеи. Через пару дней, когда я более-менее пришёл в себя, выяснилось, что он оставил мне пятьдесят тысяч долларов.

— Ничего себе…

— Вот именно, — повторяю я её слова, устраивая нас поудобнее. Шарлотта ложится рядом, кладёт голову мне на грудь. — Благодаря этим деньгам я смог удержать дом. Платил ипотеку, пока не вернулся к работе, и смог начать строительство.

— Уайлд, это… — Она замолкает, и пальцы её начинают вырисовывать что-то у меня на груди. — Я просто не могу поверить.

— Я тоже не мог, — признаю я и прикладываю её ладонь к своему сердцу. Мне нравится чувствовать её руку там. Я улыбаюсь. — Сначала это было тяжело. Каждый раз вспоминал о нём. Но в итоге стало легче — я стал больше ценить его. Я окружил себя вами и поклялся, что однажды найду способ вернуть тебя.

Мы лежим в тишине, обнимая друг друга, позволяя чувствам наконец утихнуть. День вымывается из нас, и мы остаёмся только вдвоём, в безопасности друг у друга на груди.

Из монитора доносится треск. Потом — топот маленьких босых ножек по деревянному полу коридора. Мы с Шарлоттой приподнимаемся, когда в комнату входит Вайнона. Она прижимает к себе Михоу, а на лице у неё — ужас и расстройство.

— Мамочка, мне приснился плохой сон…

Шарлотта бросается к ней, прижимает к себе, зацеловывает в лоб, шепчет что-то ласковое. Вайнона жмётся к ней, утешаясь, находя в её объятиях покой. А я смотрю на них, и сердце моё наливается любовью. Оно уже переполнено, и всё равно растёт.

Мои девочки.

— Можно я посплю с тобой и папой?

17

Шарлотта

ЭВЕРС-РИДЖ, МОНТАНА — КОНЕЦ АВГУСТА

Я натягиваю поводья Руни, заставляя его остановиться у края арены. Мы оба тяжело дышим, но он быстрее успокаивается, пока я поворачиваю его и начинаю неторопливо выезжать, давая остаткам энергии улечься. Я запрокидываю голову, снимаю шляпу и встряхиваю волосами, тут же пожалев, что не заплела их. Но у меня не было времени — я не могла рисковать и терять драгоценные минуты перед тем, как ускользнуть из коттеджа в стальной серости раннего утра.

Солнце ещё не поднялось над горизонтом, но круг для верховой езды уже залит персиково-розовым светом рассвета, и жара наступающего дня медленно подкрадывается по лугу. Я вывела Руни сюда как минимум час назад. Обмахиваю лицо рукой, прикидывая, сколько ещё успею сделать заездов, прежде чем придётся тайком вернуться. Я оставила Уайлдера спящим, а Вайнону — у родителей, где она ночевала. Это уже четвёртый раз с тех пор, как мы вернулись из Айдахо, когда мне удалось выбраться с Руни пораньше, пока всё ранчо ещё спит.

— Ты всего на 0,7 секунды отстаёшь от результата прошлой недели.

Я вздрагиваю в седле, уронив шляпу, когда Уайлдер выходит из тени старого вяза. Он засовывает телефон в задний карман и длинными шагами приближается, пока не опирается руками на верхнюю перекладину изгороди и не ставит носок сапога на нижнюю. Я спрыгиваю с седла, отпуская поводья — Руни сам идёт к поилке. Поднимаю шляпу и иду к ковбою, который смотрит на меня с мягкой улыбкой из-под шоколадно-коричневого Резистоля. Замираю, только сейчас осознавая, что он засекал моё время.

Взгляд Уайлдера скользит с моего лица на знакомую шляпу и обратно. Он надел шляпу Трэвиса, и моё сердце болезненно сжимается от осознания, насколько это важно. Прежде чем я успеваю моргнуть, прогоняя подступившие слёзы, он проскальзывает между досками изгороди и обнимает меня. Его ладони прижимают мои щёки, большие пальцы стирают пару слёз, что всё же успели сбежать. Он опускает лоб к моему, и мы просто стоим, позволяя молчанию сказать за нас всё, что нужно.

— Хочешь рассказать, почему ты тайком уезжаешь кататься, Чарли? — Он отстраняется и смотрит с лёгким укором. Его руки вновь ложатся мне на талию. Ни намёка на обвинение, только желание понять. И я не виню его за это.

Говорить о том, как я скучала по соревнованиям, — одно. Но тренироваться всерьёз — совсем другое. После родео в Айдахо тоска, которую я столько лет глушила, стала невыносимой. Желание вернулось с такой силой, что невозможно было притворяться. Мне страшно снова хотеть этого, особенно после того, как я видела, каково Уайлдеру рядом с родео. Потому я убеждала себя, что этого достаточно — просто пробежки с Руни, просто для себя.

— Это ерунда, — пожимаю плечами. Уайлдер прищуривается. — Просто нахлынула ностальгия. Да и Руни нужно размяться. Думаю, ему скучно.

— Малышка, мы не врём друг другу.

Нежное напоминание, но прямое. Я прижимаюсь к его груди, не в силах смотреть в глаза, пока говорю:

— Я скучаю, Уайлд. Скучаю так сильно, что будто часть меня исчезла. Я думала, что могу без этого, думала, что не нужно больше... но, кажется, нужно. И это пугает меня до чёртиков, потому что я не хочу причинить тебе боль. Я видела, как тяжело тебе было на родео.

Плечи опускаются после признания, и я будто слабею у него на руках. Он обнимает крепче, целует макушку и глубоко вдыхает.

— Я знаю. — Он не отпускает, его пальцы медленно распутывают узелки в моих волосах. Они вновь стали длинными, впервые с тех пор, как Вайноне был месяц. — Быть в седле, проходить повороты на полной скорости — это часть тебя, такая же, как эти вороньи волосы или глаза-драгоценности, от которых я схожу с ума, особенно когда в них слёзы. Это другая твоя сторона — когда ты не целуешь разбитые коленки нашей малышки. — Он берёт меня за подбородок, заставляя взглянуть в глаза. — И я это люблю. Люблю тебя.

— Но...

— Нет, Чарли. — Его взгляд пронизывает до костей, такой решительный, такой синий. Я сглатываю от его силы, но он говорит мягко: — Хочешь снова скакать? Я научусь быть рядом. Хочешь снова на родео? Я сам буду собирать твой фургон и звонить тебе каждый день.

У меня вырывается сдавленный всхлип. Меня переполняет чувство — его вера в меня, его самоотверженность, его готовность позволить мне быть собой.

— А Вайнона..?

— Я прослежу, чтобы она сидела в первом ряду, когда ты выиграешь ещё один чемпионат в Вегасе. — Я снова плачу, а Уайлдер всё стирает, всё тот же, улыбающийся мне. — Наша малышка должна увидеть, как её мама идёт за мечтой.

Он вновь прижимает меня к себе, позволяя выплакать любовь и облегчение, шепчет поддержку, пока я не утихаю, не утыкаюсь в его рубашку, пытаясь как-то вытереть мокрое лицо. Нас прерывает Руни — лошадь, вставшая между нами, и мы оба смеёмся, когда он тычется в нас мордой. Я тянусь к его недоуздку, прижимаюсь щекой к бархатному носу.

— Ну что, милый, готов снова в путь? — спрашиваю, зная, что тревога уходит. Всё, что было неясным — решится. Я даже не думаю о том, кто присмотрит за Вайноной — ответ стоит прямо передо мной, гладит Руни по боку и шепчет слова одобрения. — Подожди. — Мысль озаряет меня, когда я возвращаю шляпу на голову. — Ты давно всё понял?

— Малышка, я засекал тебя с самого первого утра, как ты улизнула. — Улыбка расползается по его лицу. — Так я и знаю, что тебе нужно поработать над вторым поворотом.

— Чёртов самоуверенный ковбой.

— Вперёд, в седло, Чарли. — Уайлдер кивает в сторону арены, когда я делаю шаг к нему. — У нас максимум полчаса, пока наша маленькая катастрофа не выбежит из дома твоих родителей искать нас. Вперёд.

Я приезжаю к Аде домой в тот самый момент, когда закат окончательно сменяется густой фиолетовой мглой. Ни облачка на небе — только первые звезды начинают мерцать над её очаровательным домиком с двумя спальнями. Он расположен всего в нескольких кварталах от центра города и всего в трёх от основной практики, где она работает. Я паркуюсь на извилистой подъездной дорожке, ведущей к заднему двору, где горит свет в пристройке площадью около шестидесяти пяти квадратных метров, именно здесь она год назад открыла свою акушерскую клинику. Пока я закрываю машину, Ада выходит из дверей, запирая их за собой.

— Ну вот и всё, да? — медленно говорит она, приближаясь ко мне с выражением на лице, которого я не могу распознать. Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, она крепко обнимает меня. Я качаю головой, ничего не понимая, уже собираясь открыть рот, но она отстраняется и тянет меня к дому: — Всё про то, как ты бросаешь меня, расскажешь на кухне.

Мы входим через заднюю дверь, и я следую за Адой в кухню, где на небольшом острове для готовки уже выложены ингредиенты. Дом Ады — как она сама: тёплый, уютный и ничего лишнего. Раньше я беспокоилась, когда приводила сюда Вайнону — боялась, что она что-нибудь сдвинет или уронит. Но только потому, что у Ады всё на своих местах, это не значит, что она не умеет быть гибкой. Именно это делает её такой отличной медсестрой и акушеркой.

— Я никуда не уезжаю, — наконец, говорю я, пока Ада моет руки в раковине. Она смеётся, а я сажусь за круглый обеденный стол на четыре персоны, расположенный прямо напротив острова.

— Пока нет, — многозначительно бросает она через плечо. Выключает воду, вытирает руки полотенцем и дарит мне мягкую улыбку. — Ты пока никуда не уезжаешь, малышка.

— Я его люблю, Ада. Он — отец Вайноны, — начинаю я, раскрывая ладони перед собой, словно в извинении. Не знаю, зачем мне вообще нужно защищать решение, которого я ещё даже не приняла, особенно перед лучшей подругой. Чувствуя моё замешательство, Ада делает три шага и берет мои руки в свои, садясь рядом.

— А значит, тебе не нужно ничего объяснять. Ты должна быть с ним. — Она сжимает мои пальцы, наполняя меня поддержкой. Я отвечаю тем же, так благодарна за то, что иногда слова просто не нужны. В воздухе повисает горько-сладкий момент, потом Ада кивает и встаёт.

— Я сегодня не прощаюсь, — настаиваю я, тоже поднимаясь и следуя за ней обратно к плите.

Она отмахивается от моих слов, ставит на стол разделочную доску и начинает нарезать лук чёткими, отточенными движениями. Я тянусь за чесноком, жду, пока она закончит. Начинаю его чистить, помогая ускорить процесс, и меняю тему.

— Я тренируюсь с Руни. Думаю, хочу снова участвовать в гонках.

— Тогда тебе стоит подтянуть второй поворот, если это правда, — ухмыляется Ада, останавливаясь и бросая на меня лукавый взгляд.

— И это я тоже не смогла утаить, да? — вздыхаю я, стряхивая упрямую кожицу с зубчика. Звук ножа, снова заскользившего по доске, перемежается с её смехом.

— Куп написал мне об этом.

— Ах вот как? И давно это вы у нас переписываетесь? — пытаюсь перевести разговор на неё, но Ада легко уходит от подначки. Она уносит нарезанный лук к плите, где уже стоит сковорода. Поворачивает ручку — синие языки пламени вспыхивают, и лук шипит, коснувшись масла.

— А что насчёт твоих родителей? Как они на всё это смотрят? — она берёт очищенный зубчик и снова начинает его шинковать. Я отхожу к плите и беру лопатку, чтобы помешивать лук, не давая ему пригореть.

— Они сидели на веранде, когда я уезжала утром. — Я сосредотачиваюсь на луке, пока тот не становится прозрачным. — Впервые в жизни они дали мне благословение на родео. Без условий. Папа собирается предложить мою должность Куперу.

— А переезд в Айдахо?

Ада добавляет чеснок в сковороду, а потом разворачивается к холодильнику, доставая следующие продукты.

— Уайлдер сам захотел поговорить с ними об этом. — Я краем глаза смотрю на неё и снова возвращаю взгляд к плите, чувствуя, как в животе переворачивается что-то тёплое и тревожное. — Сказал, что должен был поблагодарить их после того, как его наняли летом.

Ада обнимает меня за плечи, прижимая голову к моей, и я обвиваю её рукой за талию.

— Уезжать в закат с ковбоем, который украл твоё сердце, — вздыхает она мечтательно. — Всё как и должно быть.

class='book'> 18 Уайлдер

ЭВЕРС-РИДЖ, МОНТАНА — КОНЕЦ АВГУСТА

— Всё это до боли знакомо, — смеётся Бекс, заканчивая готовить ужин на островке в кухне главного дома. — Кажется, прошло месяца четыре с того дня, как ты впервые сел здесь.

Её улыбка широкая, в уголках глаз собираются лучики морщинок. Как я и подумал в день нашей первой встречи, Бекс действительно раздаёт свои улыбки щедро. Новым гостям, сотрудникам, водителям, привозящим припасы — они яркие, простые и тёплые. Но есть у неё и особенные — для самых близких. Когда Вайнона смешит её в саду. Когда Митч обнимает её за плечи. Когда она наблюдает за тем, как Шарлотта скачет верхом. Эти улыбки рождаются изнутри, и тогда зелень её глаз будто согревается изнутри. Я различаю их, потому что в тот первый день получил обычную. А сегодня вижу ту, что предназначена семье.

— Ага, — выдавливаю я, чувствуя, как в горле застревает тугое, тяжёлое осознание. Бекс хмурится с тревогой и тянется через стол, чтобы погладить меня по плечу.

— Всё в порядке, милый?

В комнату входит Митч, держа Вайнону горизонтально, как самолётик.

— Папа, мы с Миихой летаем! Смотри, выше, выше!

Он поднимает её чуть выше, и Вайнона, размахивая своей любимой игрушкой, визжит от восторга, когда Митч позволяет ей на миг «упасть», прежде чем поймать. Бекс ахает и грозит пальцем, а он лишь пожимает плечами, «приземляя» мою дочку ко мне на колени.

Я оставляю её у себя, пока семья собирается за островком — густое рагу с чили и кукурузный хлеб насыщают нас не меньше, чем спокойная, уютная беседа. Когда последние крошки счищены с губ, я устраиваю Вайнону в гостиной — с новым выпуском Bluey и поильником с молоком.

На кухне Бекс и Митч убираются с отточенной лёгкостью, а я прислоняюсь к островку с грудой в груди. Я хочу этого. Хочу всей душой. И именно поэтому готов сейчас поговорить об этом.

После утренней тренировки Шарлотта и я провели день, обсуждая, каким будет наше будущее, теперь, когда у неё есть цель. Она сама сходила к Митчу в мастерскую и сказала, что хочет участвовать в сезоне родео весной. По её словам, разговор прошёл хорошо — Митч пообещал предложить её должность Куперу. Он хотел задать ещё вопросы, но я попросил, чтобы это сделал я. Поэтому она отправилась ужинать к Аде.

— Лучше сразу выкладывай, сынок, — говорит Митч, вырывая меня из мыслей.

Он вытирает руки о полотенце и облокачивается на раковину. Бекс ставит чайник и садится на табурет ближе ко мне, похлопав по свободному месту рядом. Я сажусь, прислушиваясь одним ухом к мультикам и голосу Вайноны из другой комнаты.

— Шарлотта с Вайноной переезжают ко мне — пока она будет готовиться к сезону.

— И?.. — подталкивает Бекс.

Я смотрю в её широко распахнутые, полные надежды глаза, затем перевожу взгляд на Митча. Он кладёт полотенце на край раковины и скрещивает руки на широкой груди.

— И что? — я хмурюсь, сбитый с толку. Я только что сказал им, что их дочь и внучка переезжают в другой штат, а они будто не придают этому значения.

— Говорил же, разговор будет не про это, — усмехается Митч, и у меня аж брови взмывают вверх, когда я понимаю, о чём речь.

— А! — вскидываю руки. — Я люблю вашу дочь и не хочу больше ни дня без неё, но я не прошу разрешения на брак. Думаю, она меня прибьёт, если я это сделаю. — Глубоко выдыхаю. — Без обид.

— Как будто она хоть раз спрашивала у нас разрешения на то, чего по-настоящему хотела, — смеётся Бекс, бросив взгляд в сторону конюшни. Я улыбаюсь, и напряжение слегка отступает, когда Митч присоединяется к нам с той же улыбкой.

— Мы не будем стоять у неё на пути, — говорит он, кладя руку на плечо жены и сжимая его. — Ты помог Шарлотте вернуть часть себя. Если и дальше будешь любить и поддерживать её и Вайнону больше всего на свете, я сам помогу вам собираться.

— Кстати, — сглатываю. Мне не кажется, что я в праве что-то требовать, даже если родители Шарлотты поддерживают нас. Но я всё равно это скажу. — Она бы никогда сама не попросила. Никогда не сказала бы. Но я скажу.

Бекс и Митч обмениваются взглядами и ждут, пока я продолжу.

— Вы должны быть рядом, — произношу твёрдо, не оставляя места для возражений. — Если Шарлотта вернётся в родео, вы должны поддержать её. Лично.

На их лицах вспыхивают сожаление и стыд, и оба начинают кивать ещё до того, как я заканчиваю фразу. Я продумывал этот момент весь день, боясь, что могу разрушить будущее ещё до того, как оно начнётся. Но стоило лишь вспомнить, как в голосе Шарлотты появлялась отстранённость, когда она говорила о родителях. Как тускнел её взгляд, когда она признавалась, что они не приедут на выходные соревнования.

Я не позволю ей начинать всё заново с теми же призраками прошлого. Я не смогу быть на каждом родео — мне нужно работать над собой, лечиться от ПТСР и заботиться о Вайноне. А Шарлотте нужна система поддержки. Она этого заслуживает.

— Ты прав, — произносит Митч, прочищая горло. А Бекс, впервые за вечер, улыбается натянуто, с болью. — Мы не сможем исправить прошлое. Но зато будем рядом в будущем.

Близится полночь, когда я чувствую, как простыни шевелятся, а матрас прогибается под чьим-то весом. Я ещё не совсем уснула, поэтому поворачиваюсь к середине кровати и обвиваю руками тёплое, мягкое тело Шарлотты.

— Как прошёл ужин с Адой? — шепчу я, уткнувшись в затылок её шеи.

— Хорошо. Немного грустно. Но всё равно хорошо.

Шарлотта переплетает свои пальцы с моими и сдвигается назад, пока её попа не прижимается ко мне. Её форма, её тепло — этого достаточно, чтобы мой член дёрнулся в серых спортивных штанах, которые я надел после душа. Я не удерживаюсь и слегка прижимаюсь к ней.

— Серьёзно?

— Прости, — бормочу я с виноватым тоном. — Это само по себе происходит, когда ты рядом.

Я собираюсь отодвинуться, дать ей пространство, но Шарлотта задерживает меня, удерживая на месте.

— Всё нормально, — говорит она сквозь зевок. — Мне нравится чувствовать тебя.

Получив такое разрешение, я подаюсь к ней ближе и мягко толкаюсь вперёд, будто подчёркивая своё присутствие. Мы оба тихо стонем, и я перемещаю руку с её талии под футболку — с тихим торжеством осознаю, что это одна из моих. Пальцы скользят по её животу к нежной коже под грудью. Я дразняще провожу подушечкой пальца взад-вперёд. Шарлотта тихо вздыхает, выгибаясь, словно умоляя о большем, и только тогда я беру её грудь в ладонь, нежно сжимаю, ощущая тяжесть и тепло.

— Родители нормально отреагировали? — её голос звучит чуть прерывисто, и я удивлён, что она вообще способна думать о чём-то, пока в моей голове только одна мысль — можно ли скользнуть между её бёдер, не вынимая.

Я перестаю ласкать её и вздыхаю, уткнувшись лицом в изгиб её шеи.

— Они подумали, что я собираюсь просить у них твоей руки, — говорю я, и едва успеваю защититься, когда она резко разворачивается ко мне, глаза расширены от удивления.

— Что?!

Голос Шарлотты настолько высокий, что у меня аж глаза щурятся, даже несмотря на то, что она старается говорить шёпотом. Театрально тру палец о ухо, будто избавляюсь от звона, за что получаю шлепок по плечу. Я обнимаю её крепче, провожу рукой от талии к подколенке, закидываю её ногу себе на бедро и целую в лоб.

— Когда-нибудь, детка… Когда ты сама скажешь, что хочешь этого… Тогда я задам этот вопрос. И мне не нужно будет ничьё разрешение.

Шарлотта облегчённо вздыхает и прижимается ко мне. Я поглаживаю её бедро, чувствуя, как напряжение уходит.

— Ты всегда делала то, что хотела. Как хотела. Ты — сильная, независимая, бесстрашная. Моя женщина.

— Это вообще глупая традиция, — бурчит она. — Я постараюсь объяснить Вайноне, что к ней она точно не относится.

Она прижимается ко мне, кладёт руку мне на спину — тёплая, чуть шершавыми пальцами. Как и она сама.

— Яблоко от яблони, — улыбаюсь я. Шарлотта тихо хмыкает, соглашаясь, и между нами повисает тишина.

— Но вообще, — продолжаю я, — они поддержали переезд в Айдахо. — Она кивает, и я добавляю: — Мы договорились, что вернёмся на Рождество. Они рады за нас.

— Ада сказала, что я уезжаю в закат с ковбоем, который украл моё сердце.

В её голосе звучит мечтательность, она будто проникает в меня, согревает изнутри. Я не вижу её лица в темноте, но это неважно — я чувствую её любовь в каждом её вдохе.

— Готова к большему, чем восемь секунд со мной, Чарли? — шепчу я, прикасаясь губами к её губам, повторяя старое обещание.

— Зависит от того, сколько ты имеешь в виду, ковбой, — шепчет она, лизнув мою нижнюю губу, отчего я сжимаю её бедро ещё сильнее.

— Навсегда.

Эпилог

Уайдер

— Готова? — спрашиваю я, облокотившись на перила загона.

Шляпа Шарлотты висит на седле Руни, пока она проверяет стремена и поводья. Её движения уверенные, пальцы проходят по каждой детали сбруи с почти священной сосредоточенностью. На ней бирюзовая рубашка с вышитыми белыми цветами, а по швам рукавов — белая бахрома, точно в тон с лентами, вплетёнными в две голландские косы. Узкие джинсы цвета индиго идеально облегают её бёдра, а поверх — те самые чёрные краги, которые я подарил ей на Рождество. С тех пор она носит их почти каждый день, чтобы кожа стала мягкой и податливой. Я поправляю поля своей коричневой шляпы Resistol, зная, что на шляпной ленте — клетчатый бантик, подобранный под цвета её рубашки.

Наблюдение за её ритуалом помогает держать в узде тревогу, пока вокруг нас суетятся ковбои и наездницы. Всё здесь знакомо: шум, запахи, звуки… но в глубине всё ещё живёт дискомфорт. Вчера у меня была сессия с Адамом, и она помогла вспомнить всё, чему я научился за последние полгода. Раньше меня охватывал страх. Теперь он уступил место более точному чувству — грусти. Родео всегда будут вызывать во мне лёгкую тоску. Всегда будут напоминанием о потерях. Но в них есть и радость, и любовь. И я снова вспоминаю об этом, когда Шарлотта надевает шляпу и, ослепительно улыбнувшись, направляется ко мне.

— Ещё бы! — говорит она, подходя ближе.

Я распахиваю руки, прячу ладони в её задние карманы. Она обнимает меня за талию, закидывает подбородок мне на грудь и смотрит снизу вверх.

— Я люблю тебя, Уайлд. Без тебя меня бы здесь не было.

— Я тоже тебя люблю. И я так чертовски тобой горжусь, детка, — шепчу, целуя её в губы.

— Боже, да они опять за своё! Кёрт, тащи шланг! — доносится возмущённый крик Тима Гейнса.

Мы с Шарлоттой отдёргиваемся друг от друга, глаза расширяются. Тим стоит, уперев руки в бока, головой качает, а рядом с ним Кёртис Стэнтон скрещивает руки на груди, ухмыляясь, как будто проглотил солнце. Шарлотта пытается выскользнуть из моих объятий, но я её не отпускаю.

— Только попробуй, и это будет последнее, что ты сделаешь, — предупреждаю я, приподнимая подбородок. — Я буду целовать свою жену когда и как захочу.

— Это у меня в почтовом ящике приглашение потерялось? Какая ещё жена? — Кёртис склоняет голову, наигранно возмущённый.

— Мы не хотели, чтобы это стало событием, — опережает его Шарлотта.

Но Кёртис не в обиде — он распахивает объятия, и она сразу же идёт к нему, обнимая крепко.

— Поздравляю, мисс Шарлотта, — дразнит он, когда они разрывают объятие.

Даже Тим улыбается — редкое выражение на его обычно мрачном лице. Он тоже получает свою долю объятий. Бекс позвонила ему, когда он не смог приехать на нашу неожиданную свадьбу в декабре.

— Никакая я не «мисс», Кёртис, — укоряет его Шарлотта, но сама сияет.

— Да, теперь «миссис», — улыбаюсь я. Кёртис протягивает руку, и когда я её пожимаю, он тянет меня в короткие крепкие объятия.

— Ты не облажался, — шепчет он, и я хлопаю его по спине. — Горжусь тобой, по-настоящему.

Когда мы отходим друг от друга, Шарлотта встаёт рядом со мной, хмуро разглядывая дядю.

— Ну и чего тебе надо, Тим?

Тот поднимает руки, усмехаясь.

— Ничего. Клянусь. Просто хотел пожелать тебе удачи на первом заезде после перерыва.

— Надеюсь, это всё, — прищуривается она.

— Это всё, — вмешивается Кёртис. — Мы идём искать твоих родителей и решили прихватить Уайлда.

Пусть мы и не делали из свадьбы события, возвращение Шарлотты на арену стало поводом для того, чтобы я открылся друзьям и семье насчёт своей тревожности и ПТСР. Все отнеслись с пониманием. Митч обнял меня чуть крепче, чем обычно, и этот жест отцовской любви значил для меня всё. Я готов поддерживать Шарлотту столько, сколько она захочет участвовать в родео. Но и сам не могу находиться в этой среде без поддержки. То, что близкие рядом, — бесценно.

Я целую Шарлотту на удачу, снова проверяю Руни, который чуть не сносит с меня шляпу, боднув меня мордой. Убедившись, что они оба готовы, мы направляемся туда, где нас ждут Бекс, Митч и Вайнона.

Я поднимаю на руки свою малышку, и мы вместе с ней ликуем, когда через двадцать минут её мама проносится мимо, словно молния.

Как и пять лет назад, Шарлотта Страйкер-Маккой выигрывает заезд в баррел-рейсинге. И уносит с собой моё сердце.

Перевод ТГ-канал — @Risha_Book

Оглавление

Посвящение

Примечание автора

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог