Прекрасные украденные куклы. Книга 2 [Кристи Уэбстер] (fb2) читать онлайн

К. Вебстер, Кер Дуки Прекрасные украденные куклы. Книга 2

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ КЕР И К

Эта книга содержит сцены и темы, способные ранить, шокировать.

Если ваша душа — хрусталь, а нервы — оголённые провода, ступайте осторожно.

Мы просим вас: делитесь своими отзывами и, будем надеяться, восторгом с осмотрительностью. Не лишайте других читателей острого лезвия незнания, на котором держится наш сюжет.

Благодарим, что позволили нам провести вас по самым тёмным коридорам этой истории.

Пусть каждая глава сжимает ваше сердце в ледяной перчатке.

КУКЛЫ НЕ МОГУТ СКАЗАТЬ «НЕТ»

И вот мы снова здесь... здесь... здесь

Прыгайте в вагончик к безумному Бенни... Бенни... Бенни

Его безумие так искренне... ренне... ренне

Мы дали вам время залечить раны... раны... раны

После «Прекрасных Украденных Кукол»... ол... ол

Так хватайте ваш Kindle, плюшевого мишку или, может, друга... друга... друга

Грязные куколки Бенни — новая мода... мода... мода.

Мне нужно лишь одно — чтобы кто-то по-настоящему понял меня. Полюбил меня. Вопреки тому хаосу, что во мне живёт.

Но никто не способен познать чужую душу, не увидев мир её глазами. Не пройдя сквозь ту же тьму.

Не совершив тех же поступков.

А значит, пока ты не воссоздашь свои кошмары для другого, ты навеки обречён переживать их в одиночестве.

Никто в душе.

Бенджамин, он же Бенни

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«ЧЕРНЫЙ»

БЕННИ

Глядя сквозь металлические прутья решётки, что отделяют меня от неё, я знаю точный момент её пробуждения. Всё её тело сковывает спазм. На шее вздувается и бьётся жилка. И в следующий миг — накатывает волна. Ужас. Паника, перехватывающая горло. Глухая потерянность. Изумительно. Безупречная маленькая куколка.

Когда я уносил её из того места, что она осмеливалась называть домом, её запах ударил мне в голову. Я едва сдержал рыдающий смех, не позволил слезам восторга выкатиться на глазах у Мэйси. Я был уязвим, я отчаянно жаждал доставить её сюда — мои же собственные эмоции пытались предать моё ожесточённое сердце. Эта сука бросила меня. И за это поплатится.

Она ещё не знала, но всегда была лишь временной гостьей в том жалком убежище. Её место — здесь. Эта клетка — её дом. Ей просто нужно об этом напомнить.

— Как я здесь оказалась? — её крик рвётся сквозь рыдания. Глаза — безумные блюдца, голова мотается в отчаянии.

Она в шоке. Ещё не поняла, что это не кошмар, пропитанный сырым, тёмным мускусом страха, а реальность.

— О, Боже…

Её голос гудит у меня в ушах. Меня тянет заплакать. Без неё я был так безнадёжно одинок. Знает ли она, как я её любил?

Как я по ней скучал?

Смотреть, как она мечется по камере, словно краб в ловушке, — не то блаженство, о котором я грезил. Моё собственное сердце сжимается в клетке груди. Если бы я мог выжить без него, я бы вырвал его, чтобы боль от её предательства — нет, не «нас», а меня — не разрывала моё здравомыслие на части теперь, когда она вернулась. Любовь — это лютый зверь, запертый во мне, он растёт, упиваясь своей добычей, что лежит перед ним. Скоро всё наладится. Ей просто нужно принять факты. У неё больше не будет шанса сбежать.

Она — моя.

Я привык к тому, что она всегда в этой комнате. Ждёт меня, когда во мне просыпается жажда быть рядом. Но потом… её не стало.

Моя грязная маленькая куколка.

Она перехитрила меня, выскользнула из цепей моей любви. Я пытался стать другим, переродиться, но память о ней не давала освобождения от боли, что она оставила.

Всё её тело вдруг коченеет, челюсть отвисает, и из горла вырывается крик, от которого по моей коже бегут мурашки. Боже, как я скучал по этому звуку.

Она снова станет моей грязной маленькой куколкой. Её просто нужно сломать, чтобы она вспомнила, кто её хозяин и кому она принадлежит.

— Мэйси, — всхлипывает она. — Нет.

Её голова яростно мотается, отрицая реальность.

— Этого… не может быть. Как я здесь оказалась?!

Во рту выступает слюна. Я жажду вкусить её страдание. Она замирает, когда мои слова разрывают тишину.

— Сложный вопрос, грязная маленькая куколка.

Сколько времени прошло с тех пор, как она слышала мой голос. Чувствовала моё твёрдое тело, прижатое к её мягкости. Выдерживала мой бездонный гнев. Так чертовски долго.

Она разражается истерическими рыданиями. Уголок моей губы ползёт вверх. Боже, как я скучал по сладкому звуку её отчаяния.

— Почему ты это делаешь? — требует она, и горячие слёзы скатываются по её пылающим щекам. — Почему?!

Я почесываю подбородок, приподнимая бровь.

— Это долгая история, — признаюсь я с язвительной улыбкой. — Хорошо, что теперь у нас есть целая вечность.

Пока она разваливается на части, я позволяю мыслям унестись к ней.

К моей сестре.

К Бетани.

Я просыпаюсь в гробовой тишине ночи от приглушённого гула и яростных шёпотов за дверью. Желудок сводит судорогой, он бьётся внутри, как выброшенная на берег рыба.

Скинув простыню с неровного продавленного матраса, я сползаю с кровати и нерешительно бреду к двери. Не зная, что за сила заставляет меня преодолеть животный страх перед наказанием, я подкрадываюсь и приоткрываю её с тихим скрипом. Если папа застанет меня вне постели, он возьмёт свою палку. В семь лет я знаю о ней всё. Он использует её на работе, чтобы «выводить на чистую воду преступников»... по крайней мере, так он говорит. Папа иногда врёт.

По стенам коридора пляшут тени. Грудь дышит неровно, а в ушах — глухой гул собственного сердца. Рука сама тянется потереть место на ягодице, всё ещё ноющее после последней порции, которую я получил за то, что разбудил папу среди его «рабочей ночи». Но я должен узнать. Меня тянет туда, как верёвкой. Любопытство сгубило кошку, как говаривал папа.

Наклонив голову, я заглядываю за косяк и скольжу взглядом по коридору, пока не замечаю белую ночную сорочку матери. Она струится вокруг её тонкой фигуры, словно манит меня.

«Привет, Бенджамин», — будто говорит она. Как приятно тебя видеть.

Она расхаживает взад-вперёд по комнате моей старшей сестры. Губы шевелятся в беззвучном бормотании. Длинные тёмные волосы, словно траурный занавес, скрывают её лицо. Не зная правды, я бы счёл её призраком. Но призраков не бывает. Живые преследуют живых. Мёртвые — никогда.

Бетани, моей сестре, одиннадцать. Даже в неиспорченном сознании ребёнка я чувствую, что печаль въелась в саму ткань её существа. Она — пустота, заключённая в тело, которое таскает за собой. Однажды она сказала, что ей не нравится то, что папа с ней делает. Быть отшлёпанным палкой — больно, но нас наказывали только за проступки. Я всегда думал, что она, наверное, вечно провинилась, раз не могла сидеть без гримасы боли. Позже, когда мой разум дорос до понимания, я осознал: её наказывали не за проступки. Папа был болен. А она была тем, что его заразило. Она заставляла его глаза становиться страшными. Она отравила его разум.

— Мама? — выдыхаю я, сгорбившись, будто так мои слова долетят до неё, не нарушив тишины.

Она резко оборачивается, вздрагивая.

— Бенни, иди к маме, — приказывает она, широко раскрывая объятия — те самые, в которых я находил утешение после отцовских наказаний.

Ноги заплетаются, но, сделав глубокий вдох, я бросаюсь к ней, оглядываясь на закрытую дверь их спальни. Если он проснётся, будет беда.

Мать опускается передо мной на колени, берёт мою руку в свою и гладит ладонь. Бороздки на её огрубевших пальцах кажутся странными на моей детской коже. У неё, как она сама говорит, «пальцы швеи» — потрескавшиеся, жёсткие. Она делает кукол. Те самых изысканных фарфоровых кукол, от которых маленькие девочки на ярмарках визжат от восторга. Их матери всегда восхищаются работой мамы. Говорят, куклы уникальны. Прекрасны. Единственные в своём роде. Мама всегда кладёт руку на грудь, смиренно наблюдая, как её творения становятся чьими-то «прелестными куколками».

«Каждая особенная. Каждая должна быть идеальной, Бенни, — часто говорила она, позволяя мне помогать подрисовывать алые губки. — Никто не захочет куклу с изъяном».

Она стремилась к совершенству, и его жаждали.

А сейчас, присев передо мной с неестественно широко раскрытыми глазами и бескровными губами, она слегка качает головой в такт своим словам:

— Я люблю тебя и твою сестру. Она… она была куколкой. Такой идеальной… и красивой. Но твой отец… ее испортил…

Из её горла вырывается подавленный стон.

— Что? — морщусь я, всё ещё одурманенный сном.

— Она была как мамины куклы. Прекрасная и... небьющаяся.

Её слова теряют для меня смысл, усталость снова накрывает с головой. Я киваю и бормочу «ладно» — просто потому, что, кажется, этого она и ждёт.

Прикроватная лампа Бетани отбрасывает на мать свет, делая её в моих глазах ангелом. Но звук, доносящийся у неё за спиной, — не ангельский. Он демонический. Как хриплое хрюканье свиньи, которую душат в подушке. Неправильный. Грязный. Отвратительный.

Я наклоняюсь, воздух густеет, мешая дышать. Заглянув за белую сорочку матери, я вижу сгорбленную фигуру в углу. Качающуюся. Стонущую. Шипящую. Его тело обнажено, и я задыхаюсь, понимая — это папа.

Ужас, ледяной и острый, поднимается из самой глубины. Он будет в бешенстве, что я встал.

Взгляд скользит обратно к матери, теперь стоящей у кровати Бетани. В воздухе висит приторно-сладкий запах, смешанный с запахом меди. Во рту — будто пососал батарейку. Жжение в горле от подступающей тошноты лишь подливает масла в огонь страха. Если я запачкаю ковёр, папа накажет, а мать позволит. Она ненавидит беспорядок.

Мама начинает петь почти колыбельную.

«У мисс Полли была кукла, очень-очень больна.

Позвала доктора, чтоб он спешил скорей-скорей.

Доктор пришёл с сумкой и в шляпе, и постучал: тук-тук-тук...»

Она поёт ту самую песню, что пела нам в болезни. Одна из подушек сестры теперь в её руках, и слова становятся жуткими. Мой взгляд падает на тело Бетани, распластанное на простынях.

Красное. Красное. Красное.

Прямо как губки у маминых кукол.

Столько красного на обычно белоснежном белье. Её лицо в синяках, от глаза до рта зияет глубокая рана. Карие глаза, как у меня, — тусклые, бездонные. Когда-то они светились, но это было так давно. Теперь в них — угасание и знание чего-то ужасающего.

— Бетани... — её имя срывается с моих губ шёпотом.

Ноги подкашиваются, боль в животе выплёскивается жжением в горло. Во рту горько, тошнота подступает. Я отшатываюсь, спина вжимается в стену.

Мать взбирается на кровать, не обращая внимания на багровые пятна, портящие её сорочку, и садится верхом на Бетани, нависая с подушкой в руках.

— Мама? — выдавливаю я, но она не слышит. Не слышит и диких звуков, которые издаёт папа, вырывая клочья собственных волос.

Она прижимает подушку к лицу сестры. На миг я даже рад, что не вижу её пустых глаз и грязных следов. Маленькое тело начинает биться в конвульсиях под ней. Я замираю, беззвучно умоляя, чтобы она остановилась.

А она только поёт.

«Взглянул на куклу, покачал головой и сказал: «Мисс Полли, уложи её в постель скорей!»

Наконец обретая голос, я вскрикиваю:

— Мама, прекрати! Мама!

Она продолжает. «И выписал рецепт: пилюля, пилюля, пилюля».

— Мама, нет! — я рыдаю. — Мама, пожалуйста, хватит!

Она еще сильнее давит на ее лицо. «А УТРОМ, Я ЗАГЛЯНУ, ДА! ДА! Я ЗАГЛЯНУУУУ!».

Комната Бетани расплывается в слезах. Я моргаю, пытаясь их сглотнуть, но уже поздно.

Бетани не движется.

— Бетани... — шепчу я.

Ответа нет. Только нечленораздельные стоны отца.

Мать спокойно слазит с кровати и делает три шага к папе. Раскрывает ладони и начинает бить его по лицу, заставляя голову дёргаться с каждым шлепком. Её охватывает ярость, невиданная мной прежде — дикая, безудержная.

— ТЫ ИЗВРАЩЕНЕЦ! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ!? ОНА БЫЛА МОЕЙ МИЛОЙ КУКОЛКОЙ! — Шлепок.

— Больной урод! — Шлепок.

— Изверг! — Шлепок.

Без предупреждения он хватает её за запястья и поднимается во весь рост. Его сгорбленные плечи расправляются, и от него исходит такая интенсивность, что моя душа содрогается — будто жар от открытого пламени.

— Хватит, — рычит он, и вдруг его черты смягчаются. — Прости, ладно? Я не должен был. Это... это вышло случайно. Я не хотел причинить ей боль.

— Я же предупреждала, — её голос звучит мёртво, непривычно плоско. — Говорила, чем это кончится!

Дрожь пробирает всё моё тело. Глаза видят, но разум отказывается понимать. Можно смотреть, но не видеть. Я не вижу в её комнате монстров — только маму и папу.

— Марш в кровать, — приказывает отец, его голос хриплый, но не терпящий возражений.

На шатких ногах я увожу своё онемевшее тело обратно в комнату, не издав ни звука. Ослушаться — немыслимо.

Всё внутри ноет от незнакомого чувства — леденящего страха, который выгрызает в груди зияющую пустоту.

Почему моё сердце чувствует себя таким... опустошенным?

Я вынырнул из оцепенения воспоминаний. Горло першило от рассказа, которым я поделился со своей грязной куколкой. О Бетани.

На следующее утро после той ночи комната сестры была чиста. Безупречна, как всегда. Но её самой не было. Она ушла. Навсегда. И не вернулась.

Какое-то время нас было трое. Пока однажды всё не перевернулось.

— Бедный, больной Бенни, — шипит Джейд из своей клетки, всё её тело сотрясает мелкая дрожь. — Твои родители были такими же испорченными ублюдками, как и ты.

Её голос сдирает остатки воспоминаний, как удары плёткой по коже. Жгучее ощущение выжигает ту сентиментальную любовь, что пульсировала во мне секунду назад.

Ярость, взорвавшаяся от её слов, неконтролируема. Она вибрирует под кожей, требуя выхода. Мой кулак обрушивается на деревянную панель её камеры. Боль резонирует в костях, вызывая нервный тик в веке.

Она почти не вздрагивает от моего взрыва, застыв в напряжённой, боевой позе. Это невыносимо.

— ТЫ САМА СПРОСИЛА, МОЯ БЛЯДСКАЯ ГРЯЗНАЯ КУКЛА! — мой голос — низкое рычание. Зверь внутри скребётся и рвётся наружу, подливая масла в огонь гнева.

Она не отводит глаз. Не дёргается. Это нужно исправить.

Срочно.

Я медленно поворачиваю голову, суставы хрустят. Во рту выступает слюна — предвкушение. От сотен способов, которыми я могу её наказать. От тысяч методов причинить ту самую, сладостную боль, что заставит её содрогнуться от одного моего шага за дверью.

Моя грязная маленькая куколка заново научится меня бояться.

Я переверну её мирок с ног на голову. Вытряхну из неё всё, за что она так цепляется. И заполню каждую щель, каждую чёрную дыру в её душе...

...собой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

«НЕФТЬ»

ДЖЕЙД

МОИ КОШМАРЫ...

Мрачные видения моего монстра воскресают прямо на моих глазах. Восемь лет — долгий срок. Достаточный, чтобы попытаться стереть из памяти это проклятое место. Чтобы задавить вину за то, что оставила сестру наедине с ним. Чтобы забыть.

Но я не забыла.

Как ни старайся — воспоминания оставались такими же свежими, будто всё было вчера. ЗДЕСЬ.

Я всегда знала, что всё сведётся к нему и ко мне. Потому что поиски, ожидание, охота на него — это то, во что я превратилась, сбежав отсюда. Он пожирал меня — все это время. Я могла вырваться из клетки, но навсегда осталась в плену стен собственного разума, где он по-прежнему был хозяином.

Дурманящим и неумолимым.

Единственные моменты, когда я по-настоящему чувствовала свободу от его пут, были с Диллоном. Связь с человеком, который хочет тебя даже в самом твоём падении, поддерживает в слабости, но что важнее — сражается за твою месть бок о бок с тобой... этого у меня с Бо никогда не было.

Бо?

Горло пересохло от слёз, каждый сантиметр обнажённой кожи дрожит. Когда-то нагота казалась уязвимостью. Потерей доспехов. Потом моим щитом стал жетон. Я боролась за него. Так что теперь, когда он обнажает меня до кожи... это просто бесит.

Бенни, возможно, похитил маленькую Джейд в четырнадцать. Наивную и чертовски глупую. Заманил в фургон, а она пошла. Прямиком в ловушку. Вместе с сестрой. Он мог над ней издеваться. Насиловать. Морить голодом. Пока она не сбежала.

Но на этот раз... у Бенни не маленькая Джейд

У него — детектив Джейд Филлипс. Самый безжалостный коп в участке. Стерва. По слухам — лесбиянка. Настоящий кошмар.

Вместо того чтобы съёжиться на кровати, цепляясь за незаживающие шрамы прошлого, я стою на своём. Наблюдаю за ним. Смотрю на него новыми глазами.

Ужас от предстоящего наказания живёт во мне. Дрожь в руке выдаёт бурю, войну, взрывающуюся в голове, когда вспышки воспоминаний — его удары, насилие, пытки — терзают моё «я», пытающееся быть сильным.

Я пережила худшее, что он мог сделать. Переживу и то, что он затеет теперь.

Я готовилась всю жизнь, чтобы сражаться с такими, как он. Мечтала поймать именно ЕГО.

Это мой шанс.

Страх отступает, когда женщина, которой я так отчаянно старалась стать, смывает испуганную девочку внутри. Я использую свою подготовку, свой опыт. Я составлю профиль этого ублюдка. Я уже выжила однажды. Освободила себя. И на этот раз я заберу Мэйси и уйду — не сбегу, а уйду.

Мэйси.

Восемь лет он, по-видимому, томился по мне. А я была одержима им. Анализировала каждое его чертово действие по отношению ко мне. Всё, что он делал с ними. Включая Мэйси. Сердце сжимается при мысли — не свалилась ли она вместе с ним в эту безумную кроличью нору? Не промыл ли он ей мозги, не превратил ли в эту... покорную куколку?

Офицер во мне хочет разобрать её разум на части и собрать заново. Но я её сестра. И я сбежала, оставив его лепить и формировать из неё всё, что ему вздумается. Она не могла не быть его сообщницей в моём похищении. Может, она просто скучала.

Мэйси.

Чувство вины вихрем кружится, отравляя каждую жилку. Разъедающий холод скользит по коже, как лезвия бритвы. Немой крик жжёт грудь.

Всё, что она сделала, — моя вина. Простит ли она меня?

Но несмотря ни на что, как бы Бенни ни толкал её к безумию, моя миссия — вернуть её. Я отвезу её домой.

А Бенни умрёт.

«Это не сработает, Бенджамин. Не в этот раз», — говорю я ровным тоном, вытирая последние следы стыда — свои слёзы.

Если я хочу его переиграть, мне нужно перестать быть испуганной девочкой и стать копом, которым я являюсь.

Знание, что он сумел меня перехитрить и заманить в ловушку, язвит детектива во мне. Переиграть его — вот на что я способна. Вот что я должна была сделать — разглядеть его план и предотвратить.

Его глаза темнеют. Звон ключей, скрип открывающейся двери моей клетки. Ужас пронзает насквозь, заставляя сердце биться в предвкушении провала в безумие. Когда оно пытается выпрыгнуть, я хватаюсь за края и втаскиваю обратно.

Мысли сшибаются в кучу в спутанном сознании. Душа умирает с каждым вздохом, пока мир вращается.

Ш-ш-ш... Ш-ш-ш... Ш-ш-ш.

Стены плывут, когда до души доходит окончательное понимание.

Я действительно вернулась в этот кошмар. В чрево самого чёрного чудовища.

Прикусив губу, чтобы остановить дрожь, я вдыхаю-выдыхаю, пытаясь сфокусироваться только на дыхании и надеясь, что ноги не подкосятся.

Воздух стал горячим и густым. Звуки и образы — яркими, гиперреальными, но я будто парю над всем, наблюдая со стороны, не желая проживать кошмар на себе. Как будто это сон или спектакль из-за кулис.

Гул в ушах нарастает. Как ни старайся сосредоточиться, зрение плывёт. Разум отказывается принять реальность: Бенни снова поймал меня. Я заперта в клетке с монстром, одно присутствие которого высасывает воздух из лёгких.

Быстрый осмотр подтверждает — найти оружие не выйдет. Чёрт, восемь лет в полиции научили меня: всё, чем можно ударить, привинчено к полу или за дверью.

Когда дверь распахивается и крупная фигура Бенни заполняет проём, я собираюсь с силами, шумно вдыхая.

Он огромен. Больше, чем я помню. Физически мне его не одолеть.

Придётся сражаться умом.

Захлопнув за собой дверь, он смотрит на меня сузившимися глазами, полными ненависти. Челюсть сжимается, когда его взгляд скользит по моей обнажённой коже. Чёрная футболка обтягивает грудь и руки, подчёркивая мускулатуру, наросшую за эти годы.

Я ненавижу его.

Сунув ключи в карман джинсов, он с раздражением проводит рукой по непослушным тёмно-каштановым волосам и тяжело вздыхает, раздувая грудь, как горилла, помечающая территорию.

«Ты бросила меня», — бормочет он.

Я замираю. Глупо моргаю, хмурюсь.

Конечно, бросила. Но говорить ему это — самоубийственно.

Вместо этого я поднимаю подбородок и смотрю прямо на него.

«Ты взял то, что никогда не принадлежало тебе».

Комната съёживается, когда его истинная сущность вырывается наружу, как протянутая тень.

Он медленно поднимает голову, расправляя плечи, шея вытягивает и без того высокий рост. Тёмные, пронзительные глаза сверкают, впиваясь в меня. Мускулистая рука дёргается, выдавая намерения, и я готовлюсь к удару.

Но он делает неуверенный шаг вперёд. Напряжённые плечи опадают, он отворачивается, набирает полную грудь воздуха, прежде чем его слегка блуждающий взгляд изучает меня с нахмуренными бровями.

Смущение? Борьба с тем, как поступить?

«Я должен был заполучить тебя…. И ты стала моей…. Моя… моя грязная куколка… а потом… ТЫ СБЕЖАЛА!»

Его брови сдвигаются, взгляд опускается. Рука сжимается-разжимается. Челюсть дёргается.

«Ты причинил мне боль», — говорю я, сдерживая крик: «Ты сумасшедший!»

«Ты была непослушной!», — произносит он. «Плохих кукол наказывают!».

Хмурясь, я изучаю его черты. Морщинка между бровей разгладилась. В глазах больше нет вспышек ярости. Вместо них — тоска. Удивляющая тоска.

Кажется, он скучал... по мне или по идее меня.

Почему я?

Я никогда не пойму мотивы Бенни. Иногда все консультации, профилирование, исследования — просто не дают ответа. Чтение дела как детектив тоже не раскрыло его движущих сил. Нельзя составить профиль, не зная, что его сформировало.

В его глазах блестят слёзы, печаль превращается в ненавидящего зверя.

Я не должна была прерывать его рассказ. Узнав больше о его прошлом, я получила бы ключи к настоящему. Я наконец вытянула из него информацию — огромный прорыв — и моя внутренняя, яростная Джейд, жаждущая его убить, взяла верх.

Отныне будет жизненно важно обуздать эту часть себя.

Я открываю губы, и тёплый воздух вырывается с хрипом, когда я собираюсь попросить рассказать больше. Если он раскроет детали, это поможет понять, на какой мы стадии. Даст возможность манипулировать им — заставить сделать что-то глупое, например, оставить дверь незапертой.

Он не двигается. Ожидание, что он набросится, как дьявол, тащащий в ад, изматывает. Волна усталости накрывает, пока я ломаю голову, что можно использовать, чтобы остановить его теперь, когда он внутри.

Он упомянул сестру. Может, потеря Бетани — причина, по которой он оставил мне Мэйси. Он когда-то говорил, что держит её рядом ради меня. Это его слабость?

Проводя взглядом по его телу, я останавливаюсь на его сосредоточенных глазах, всё это время не отрывавшихся от моих.

«Бенджамин», — говорю я, используя его полное имя. «Я всегда была хорошей. Как и Бетани», — использую его отношения с сестрой.

Его мускулы напрягаются, пульс на шее выпирает и бьётся. Руки сжимаются в кулаки, тело расслабляется, когда он делает шаг вперёд, а на лице появляется раскаяние. Изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не отступить.

Маленькая Джейд убежала бы, сражалась, провоцировала.

Детектив Филлипс ждёт, когда он сделает первый ход.

«Ты не такая, как она», — шипит он.

В его карих глазах мелькает ужас, он выглядит на несколько лет моложе.

«Она — мёртвая кукла».

Он не смотрит мне в глаза, голос становится выше. Почти детским.

Сглотнув, я поднимаю подбородок. Я никогда не была сильна в эмоциональных играх в участке. Из-за Бенни. Но чтобы справиться с ним сейчас, придётся чертовски постараться.

«Я не мертва», — напоминаю я ровным тоном. «Но я всё ещё цела. Она не заслужила того, что с ней случилось».

Его брови сдвигаются, в безумных карих глазах блестят невыплаканные слёзы. Бетани — его слабое место.

Мысленно отмечаю это и делаю шаг вперёд, расправляя плечи.

«Ему было больно. Твоему отцу было больно».

Его губы приоткрываются, вырывается задыхающийся звук. Тихим, раненным голосом подростка он говорит:

«Она была плохой».

Меня тошнит. Молюсь, чтобы не вырвало. Паника не вариант.

Сосредоточься, Джейд. Сосредоточься, блять!

«Но она не заслуживала побоев. Не заслуживала, чтобы её задушили».

Мои глаза ищут в его взгляде того открытого ребёнка, который помнит, но он отводит взгляд.

«Она не заслуживала, чтобы её насиловал извращенец», — рискую я, зная, что его уязвимость может снова превратиться в ярость.

Слово заставляет его вздрогнуть, сгорбленные плечи напрягаются и откидываются назад. Медленно поднимает подбородок, веко дёргается. Локон падает на один тёмный глаз, скрывая его. Другой, кажется, светится яростью, приковывая меня на месте.

Я чувствую, как этот взгляд прожигает плоть, сдирает кожу, обнажая страх под ней.

Уголки его губ изгибаются в усмешке, когда он рычит:

«Я не извращенец».

Он трясёт головой, из горла вырывается рычание, пропитанное гневом, тонущее в чистом безумии. Его большие руки в отчаянии хватаются за дикие волосы. Он мечется из стороны в сторону.

Я спровоцировала зверя, запершись с ним в клетке.

«Нет», — успокаиваю я его тем тоном, каким его мать обращалась с ним в болезни, но в голосе слышна дрожь. «Ты бы никогда не причинил вреда девочке. Не раздел бы её. Не напал. Не избивал бы и не мучил, пока от неё ничего не осталось».

Ложь!

Его глаза бегают из стороны в сторону, будто он пытается соединить точки прошлого с настоящим. Его ноги пожирают небольшое пространство между нами. Я делаю последний шаг навстречу, показывая, что не боюсь.

Но это фасад. Страх, что он увидит меня насквозь, сжимает горло комом.

Мы так близко, что с каждым вдохом я вдыхаю его запах. Он знаком — я никогда не могла от него избавиться. Солёный от пота. Медный от моей крови... или чьей-то ещё. Лёгкий оттенок краски, всегда остававшийся на его пальцах, когда он рисовал лица кукол. Такой... Бенни.

Когда-то он был так страшен. Но сейчас... я не могу позволить себе бояться. Не сейчас. Больше никогда.

«Бенджамин», — шепчу я, делая ещё один шаг. «Бетани была такой же, как я».

«Я не такой, как он!» — кричит он, и его рука бьёт, как змея.

Она хватает меня за горло прежде, чем я успеваю среагировать. Сила, исходящая от него, куда больше, чем я помню. Ярость поглощает его, когда он швыряет меня назад. Я впиваюсь ногтями в его толстое запястье, пытаясь освободить дыхание, но хватка лишь сжимается.

Он никогда не простит меня за побег. Он не успокоится, пока не накажет.

Думай, Джейд. Сосредоточься, чёрт возьми.

Я закрываю глаза и обмякаю в его хватке. Его горячее дыхание обволакивает меня, как жар из открытой печи. Каждый нерв кричит, чтобы я вцепилась в него, сражалась. Но я больше не глупая девочка.

Дрожащей рукой я тянусь к его волосам.

Холодный поток воздуха награждает меня, когда он тут же ослабляет хватку.

«Бенджамин», — хриплю я, открывая глаза и встречая его прищуренный, озадаченный взгляд. «Прости».

Его большой палец перестаёт впиваться в кожу, начинает мягко поглаживать. Почти благоговейно.

«Я не такой, как он», — рычит он. «Понимаешь? Я совсем не такой».

Слеза скатывается по щеке. Ненавижу себя за то, что показала страх. Жду насмешек, ударов, ругани. По-старому.

Я не готова, когда он наклоняется и вдыхает мой запах, будто я — самое благоухающее, что он нюхал в жизни. Из моих губ вырывается стон.

Он так близко. Это действительно он. Я действительно здесь.

Его язык выскальзывает, влажное тепло скользит по щеке, снимая мою слезу. Я дрожу, но держусь, боясь, что он в любой момент оттолкнёт. Его нос касается моего, прежде чем тёплые губы прижимаются к моим.

Желчь поднимается в горле, кислота жжёт кончик языка.

Его руки всё ещё обнимают шею, но теперь нежно.

Проглатывая страдание, стараясь дышать ровно, я впиваюсь в него взглядом.

«Ты лучше, чем Бетани», — говорит он с гордостью. «Когда ты послушна — ты идеальна».

Он целует меня с нежностью, которую я почти не помню. Это полностью обездвиживает. Сердце бьётся в груди, разум лихорадочно соображает, как сложно будет им манипулировать.

Но я буду манипулировать. Просто нельзя раскрывать все карты сразу. Бенни для этого слишком умен. Он почувствует обман, и моё тело станет его кнутом.

«Я так устала», — произношу я, прильнув к его губам, всё ещё касающимся моих.

Он смеётся, и от этого волосы встают дыбом.

«Тогда давай поспим, милая куколка. День был долгим».

Он отстраняется, ища в моих глазах ложь. Я опускаю веки, позволяю телу обмякнуть, подкрепляя слова. Когда он отпускает меня и отступает, я изо всех сил стараюсь не хвататься за больное горло и не рухнуть на кровать. Меня пронзает дрожь.

«Надень», — приказывает он, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть, как он стягивает футболку с подтянутого тела. Каждый сантиметр вылеплен и накачан, как никогда. На коже новые шрамы — некоторые куклы сопротивлялись. Милые куколки.

Он бросает мне рубашку, кивая в её сторону. Я смотрю на неё, удивлённая.

«Спасибо», — говорю я, натягивая её, хотя она пропитана его запахом. Раньше бы испытала отвращение. Теперь вижу в этом победу. Маленькую трещину в его каменной броне.

Я разобью его на куски.

Кровать прогибается под его весом, когда он ложится рядом. Мускулы напрягаются, сопротивляясь желанию расслабиться. Я ненавижу в нём всё, и тело реагирует импульсивно.

Его твёрдый член через джинсы давит на мою поясницу, и рыдание подступает к горлу. Я не могу сейчас подготовить разум к изнасилованию. Слишком много мыслей, чтобы контролировать себя, чтобы уйти отсюда, вырваться из его тела.

За эти несколько тихих мгновений, когда он мягок и окружает меня, я почти могу забыть, какой он монстр. Но воспоминания об убийстве родителей, безумном голосе Мэйси и пропавшем Бо возвращают в реальность.

Всё слишком свежо. Это преследует меня, и я хочу ответов. Хочу вырвать их из него, разорвать на куски, пока он не станет плотью и кровью, уязвимым и слабым.

«Бенджамин?»

«М-м?» Он уткнулся носом в мои волосы, грудь тяжело вздымается.

«Ты жил здесь с Бетани?» Рисковать и выпытывать информацию так рано опасно, но нужно удерживать его в этих мягких моментах. Жизненно важно узнать, где он держал меня, где убивал жертв.

«Этот дом всё ещё на имя отца, но он мой. Он просто слишком упрям, чтобы передать права. Его построил дед. Сказали, он слегка тронулся, решил, что нужно скрыться. Верил, что правительство шпионит. Построил дом, скрытый от мира. Незарегистрированный, на частной земле, окружённый заповедником».

Вот почему мы не могли его найти.

«Твой отец тоже живёт здесь?»

«Нет». Голос понижается на октаву.

Отходя от темы отца, спрашиваю:

«Ты любил Бетани?»

Его тело за спиной застывает, как мраморная статуя. Я кусаю язык, морщусь и молча молюсь, чтобы не спровоцировала зверя.

«Кого из них?» — резкий, густой голос.

Кого из них?

Я поворачиваюсь к нему.

«Что ты имеешь в виду?»

Челюсть напрягается. В глазах появляется дёргающийся огонёк, обычно предвещающий ярость.

«Я думал, ты устала?» — лает он.

Сухожилия напрягаются, тело дёргается, когда он притягивает меня к себе.

«Ты его любила?» — его тело напрягается от знакомой ярости. «Ты любила этого ничтожного кусок дерьма?»

Любила? Прошедшее время.

Нет.

Бо?

Я энергично трясу головой.

«Конечно, нет».

А если он о Диллоне? Нет, должно быть, о Бо. В любом случае, знаю — неправильный ответ.

Он с облегчением выдыхает.

«Хорошо».

Мышцы снова напрягаются, когда он снимает ботинки, и они с глухим стуком падают на пол. Он возится с пряжкой джинсов, и я почти теряю сознание от страха, но быстро прогоняю тьму.

Сосредоточься, Джейд. Он не может сделать ничего хуже, чем уже делал.

Он стягивает джинсы, его эрекция напряжена под чёрными боксёрами. Когда-то худые бёдра теперь выпуклые от новой мускулатуры. Этот мужчина превратился в зверя. В монстра.

Моего монстра.

Я ненавижу тебя.

Его тепло обволакивает меня. Трудно не вздрогнуть от почти обнажённого тела так близко, но я справляюсь. С трудом.

«Я скучал по тебе, грязная куколка».

Со скоростью молнии он отталкивает мои плечи назад. Голова ударяется о матрас и отскакивает. Прежде чем я успеваю защититься, он наваливается сверху, прижимая к постели. Он хватает мои запястья, поднимает над головой и сковывает одной сильной рукой.

Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Я жду ударов. Издевательств. Ужаса.

Но ничего этого не происходит.

Его свободная рука гладит мою щёку. Палец скользит по приоткрытым губам. Его губы приоткрываются, вырывается рычание удовольствия.

«Так идеально. Так чертовски идеально».

Он продолжает водить пальцем по больному горлу, мимо ключицы.

«Ни одна из них не сравнится с тобой», — его шёпот едва слышен. Он говорит сам с собой.

«Пожалуйста, расскажи мне больше о Бетани», — умоляю я, отчаянно пытаясь отвлечь его.

«Ты не Бетани», — отрезает он.

Крик в горле замирает, когда из-за стены доносится знакомый стон. Всё тело напрягается, мой дикий взгляд встречается со взглядом Бенни.

Желание, светившееся в нём секунду назад, угасает на моих глазах, когда ненависть вырывается вперёд, как всадник на вздыбленном коне. Яростная. Бешеная. Буря, которая сметёт всё на пути.

«Бо», — выдавливаю я. «Он жив?»

«Как ты смеешь произносить его имя, когда я в твоей постели?»

«Это не моя кровать», — выпаливаю я. «Это моя клетка. Я не принадлежу этому месту, Бенни».

Боец и похищенная девочка во мне вырываются наружу, несмотря на попытки сдержать их, чтобы более холодная часть взяла верх. Сдержать опьяняющий страх перед изнасилованием невозможно. Каждый сантиметр кожи зудит, кровь кипит в венах, каждая клетка кричит, чтобы я боролась, сбросила его.

Один из нас падёт. И это не могу быть я.

Не думаю, что переживу это снова.

«Ты принадлежишь мне», — рычит он. «Ты, блядь, моя. Это лицо». Его ладонь накрывает мою голову, вес тела удерживает, несмотря на мои попытки вырваться. «Это тело». Он прижимается, подчёркивая слова. «Твоя душа».

Паника, печаль и ярость вырываются из меня, как извергающийся вулкан. Маска спадает, я становлюсь просто женщиной, изливающей ненависть.

«Отпусти меня, ублюдок!» — рыдаю я.

Он отпускает мои руки, и я наношу несколько сильных ударов. Он пытается прижать плечи, но не успевает — мои кулаки попадают ему в лицо.

«Я ненавижу тебя, ублюдок! Я убью тебя! Отпусти!»

Из меня вырываются яростные слова, я теряюсь в тумане истерики. Все мои тренировки. Меры на случай поимки. Терапия после побега. Ничто не подготовило меня к полному срыву сейчас.

У него есть Бо. Этот ублюдок снова ворвался в мою жизнь, забрал ещё одного дорогого человека, будто имеет на это право. Использовал мою сестру, чтобы вернуть меня в этот ад, оставив за собой трупы девушек и моих родителей.

Зло до мозга костей, но лежащее на мне с преданностью в глазах.

Я ненавижу его. Ненавижу то, что он делает со мной. Ненавижу себя в этот момент.

«Р-р-рааааа!» — рычит он, пока я продолжаю бить. Он отпускает мои плечи, садится и начинает бить себя по голове.

Это настолько шокирует, что я замираю и просто смотрю.

«Джейд!»

Голос Бо пронзает воздух, глаза расширяются. Он так близко. Он в старой камере Мэйси?

Бенни застывает надо мной.

«Ты говоришь, что ненавидишь меня, но послушай, грязная куколка», — он опускает лицо, пока оно не оказывается надо мной. «Между любовью и ненавистью — тонкая грань. И мне нравится, что ты на ней. Это делает тебя ещё слаще. Не заблуждайся, кому ты принадлежишь».

Каждый слог сопровождается брызгами слюны на лицо. Он тяжело дышит, рука скользит по телу, проходит мимо киски.

Нет. Пожалуйста, нет.

Он грубо вставляет палец внутрь, заставляя меня кричать от боли и унижения. Он трахает меня пальцем так сильно, что знаю — будет кровь.

«П-прекрати», — умоляю я, слёзы текут по вискам.

Он рычит.

«НЕТ! Я, блядь, не остановлюсь, пока я не вытрахаю из твоего грязного тела все мысли о нем! Только я! Только я тебя трахаю!».

Нет. Нет. Нет.

Я замираю, сглатываю боль, перенося мысли к Диллону, ругая его за съеденные пончики и мало сливок в кофе. Его кофе был слишком крепким.

Мои попытки отвлечься рушатся, когда Бо начинает бормотать и кричать, вытаскивая меня из этого момента.

«Джейд? Джейд!»

Ужас в его голосе раздавливает душу. Он здесь из-за меня. Всё, что Бенни с ним сделал, — из-за меня.

«Бо, тише», — рыдаю я, зная, что Бенни обрушит гнев на него, если он не успокоится.

Неразборчивые слова вырываются из его уст, когда он вытаскивает палец и засовывает его в рот.

«Вот ты где», — мурлычет он. Наслаждаясь моим запахом. Моим вкусом.

Сумасшедший ублюдок.

Бо теперь рычит где-то за стеной, лишь усугубляя унижение.

«Отпусти её! Джейд!» — гремит Бо.

Бенни открывает почти чёрные глаза, и в них взрывается убийственная ярость.

«Этот ублюдок», — рычит он. «Мэйси, прибери свою чёртову куклу, пока я не сделал это!»

Мэйси?

Я пытаюсь сесть, дотянуться до Бенни, который слазит с меня. Он накажет Бо, если позволю ему уйти.

«Пожалуйста, вернись», — умоляю я, икая от яда, льющегося из уст. Если впущу его в тело, это отравит душу, и Диллон, может, никогда не посмотрит на меня прежним, взглядом когда я выберусь.

А я выберусь.

Нет пути назад, если сделаю всё, чтобы вытащить отсюда тех, кого люблю. Но сейчас не могу об этом думать.

«Пожалуйста», — шепчу я, но он, кажется, не слышит.

Мускулы спины напрягаются и сгибаются, как у человека, превращающегося в зверя. С рыком он встаёт, натягивает джинсы.

«Бенджамин, пожалуйста», — рыдаю я.

Пытаюсь встать, но ноги слишком слабы, и я падаю на колени. Острая боль пронзает плоть, пульсирует по бёдрам, оседает в желудке.

«Пожалуйста, не делай этого».

Крики за стеной не от мира сего. Комната кружится, желчь подступает.

«Он поплатится за то, что тронул тебя!» — кричит Бенни.

Я снова поднимаюсь на шаткие ноги. Когда я открываю рот, он поднимает открытую ладонь и бьёт меня по лицу.

Я с грохотом падаю на твёрдый пол, голова отскакивает от земли с глухим ударом.

И потом только чернота...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«КРЫЛО ВОРОНА»

БЕННИ

"ИДИ СЮДА и взгляни. Это подарок для... что ж, для меня. Но он у меня есть благодаря тебе, так что..."

Её обнажённое тело всё ещё приковано к полу, но взгляд — нет. Её прекрасные глаза впиваются в меня. Она изменилась за годы разлуки. Закалилась. Очерствела. Черты лица стали резче. Но главное — её дух стал оголённым проводом, обжигающим меня с каждым взглядом.

Было больно слышать из её уст «Я ненавижу тебя».

Всё, что я когда-либо делал — тосковал по ней. Я страдал, восемь чёртовых лет боролся с этой болью, чтобы «отпустить» её. Но она никогда не сможет быть свободна от меня.

Она позволила Бо, этому жалкому, пресному ублюдку, играть на её уязвимости. Она отвыкла оставаться без хозяина и позволила ему поместить себя в другую клетку.

То, что он привёл её домой, было актом милосердия. Она скучала по мне... вот увидишь.

«Что ты наделал, ублюдок?» — шипит она.

Её тело изгибается плавными линиями, живот подтянут, сиськи стали огромными. Но лицо — то же. Невинное, несмотря на все её попытки казаться грубой. Она по-прежнему самая прекрасная куколка из всех, что я когда-либо видел.

И, Боже, чувствовала ли она себя так же, когда мой палец был внутри... Тугая. Горячая. Моя. Её киска, несмотря на то, что этот никчёмный ублюдок её трахал, была такой же идеальной, как я и помнил. На вкус — такой же восхитительной, как в тот первый день, когда я упивался ею. Я сотру все воспоминания о нём.

Она моя. Только моя.

Мы воссоединились после стольких лет, а этот ублюдок всё испортил своим поганым ртом. Я даже не смог стать твёрдым, не мог войти в неё — мою любимую куколку — потому что он звал её, заставляя её нежный взгляд застывать в ужасе. Я ненавидел этот взгляд. Ненавидел, как она боялась за него. Он разрушил момент.

Больше этого не повторится.

«Если ты ещё раз ослушаешься меня и заговоришь с этой Глупой Куколкой, я причиню тебе боль», — предупреждаю я её.

Ей не нужно знать, что боль будет не физической. У меня есть другие способы. Так много других способов.

Её лицо слегка меняется, но она не хочет, чтобы я это заметил. Но я всё вижу, и довольная усмешка расползается по моему лицу. Она знает, кто её хозяин. Как бы далеко она ни убежала — я в её крови. В её разуме. В её мокрой киске. В её чёртовой душе. Укоренившийся. Нерушимый.

Она.

Моя.

Она поднимается на ноги, опуская руки и обнажая всю свою красоту, и смотрит на меня с вызовом. Я стянул с неё рубашку, пока она была без сознания. Она была непослушной и сейчас не заслуживает моего утешения.

Я скольжу взглядом по её телу, жадно разглядывая твёрдые соски. Они розовые и так и просятся, чтобы их укусили. Выбритая киска, которую я недавно ласкал пальцами, очаровательно аккуратна. Она пробуждает во мне желание войти в неё снова, но это может подождать. Скоро я буду ласкать её влажную киску языком, и, как и прежде, она будет кричать и кончать, снова и снова доказывая свою любовь, чёрт возьми.

Её кожа потемнела от солнца, но это не портит её красоту. Густые пряди волос спадают на лицо, когда она приближается. Моё сердце бьётся в такт её шагам.

Тук.

Тук.

Тук.

Она заставляет его биться так, как не способен никто другой.

Так близко. Её аромат окутывает меня, как когда-то духи матери впитывались в мою кожу, успокаивая. Я мог бы легко протянуть руку и схватить её, прежде чем она успеет вырваться, но я хочу, чтобы она была «свободна» — могла быть собой, своей дикой сущностью.

Отодвинувшись от двери, я даю ей увидеть открывшуюся картину.

Её глаза расширяются. Немой крик застывает в горле на долгое мгновение, прежде чем вырваться наружу.

«Нет!»

Она задыхается, её маленькие руки впиваются в прутья, огромные, безумные глаза впитывают всё.

«Бо...» — хрипит она. — Боже мой, Бо.

Её разъярённый взгляд встречается с моим, и она шипит: «Что ты наделал, ублюдок?» Её голос срывается в крик.

Он не может ей ответить, хотя смотрит прямо на мою грязную куколку.

«Он не должен был говорить. Этот ублюдок знал правила. Ты знаешь правила», — выдавливаю я, любуясь болью в её заплаканных глазах. Язнаю, что я тоже болен. Вопрос лишь в том, она — лекарство или яд?

Её взгляд прикован к губам Бо.

«Не так аккуратно, как у тебя, когда ты болтала лишнее, но на этот раз иглу вводил не я. Шрам точно останется», — ворчу я, прищурившись, глядя на зашитые губы этого подонка, этого трахающего шлюх куска мёртвого мяса.

Бо. Каким жалким ничтожеством он оказался. А он посмел прикоснуться к моей куколке. Он будет умирать медленно и мучительно, а она будет смотреть и страдать вместе с ним, пока не поймёт окончательно: никто, кроме меня, не прикоснётся к ней. Никогда. Она больше никогда не покинет меня.

Мэйси была неряшливой куклой. Сколько я её ни учил — она всегда выходила за рамки.

Моя любимая куколка сейчас давится от смеха в своей камере, и ей, без сомнения, противно то, что сделала её сестра.

«Ты будешь хорошей девочкой и будешь слушаться? Помнишь правила? Ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты открываешь свой грязный ротик, маленькая куколка. Твои слова — для меня. Твоё тело — для меня. Твоё внимание — для меня», — цежу я сквозь зубы, тяжело дыша от напряжения.

Смотрю на неё, приподняв бровь, и провожу рукой по разложенным инструментам. Холодная сталь рукояти скальпеля касается подушечек пальцев. Я ловлю себя на улыбке. Мне не терпится причинить этой дурёхе немного боли.

«Бенни, пожалуйста!» — кричит она, и мне хочется наказать её ещё сильнее за это чёртово имя.

Раньше она так хорошо справлялась, называя меня Бенджамином.

Игнорируя её мольбы, я размахиваю скальпелем перед Глупой Куколкой — Бо. Теперь это его дом... пока что.

Я оседлал почти обнажённого мужчину и смотрю ему в глаза. В них — паника и страх. Хорошо. Я хочу, чтобы он умирал каждый раз, увидев меня. Моя сломанная куколка скулит в своей комнате с оборками принцессы, но я не обращаю внимания. Она не смогла его успокоить — это и её наказание. Как только она зашила ему губы, я запер её и забрал её драгоценную куклу.

Я всегда довожу наказания до конца.

«Ты надругался над той девушкой», — рычу я, скалясь на него. — Ты надругался над моей маленькой куколкой.

На заднем плане — рыдания из обеих камер. Грязная Куколка хочет спасти Глупую. Сломанная — вернуть его.

Глупая маленькая кукла скрипит зубами в пыль в тот миг, когда скальпель вонзается в его плоть. Разрез неглубок, но достаточен, чтобы напомнить, кто здесь, чёрт возьми, главный.

Я теряю голову от своего искусства. Совсем как с куклами, которых рисую... такие хорошенькие личики... Я искусно превращаю его бледную грудь во что-то великолепное и алое.

Он кряхтит, стонет, безуспешно пытаясь вырваться. К тому времени, как я заканчиваю, он уже без сознания.

Довольный работой, я встаю и насколько возможно стираю кровь.

Закончив, отступаю, чтобы показать Грязной Куколке своё творение.

На теле этого ублюдка вырезаны слова: «ТУПАЯ ГРЕБАНАЯ КУКЛА».

Я ухмыляюсь ей, но тут она тоже падает, как мешок с картошкой.

Боже правый, эти люди ведут себя так, будто никогда не видели крови.

Она что-то бормочет, лёжа на полу своей камеры, и любопытство заставляет меня подойти.

— Что?

— Ты ждёшь, что я буду любить тебя, Бенджамин. Но ты — чудовище. И ты это знаешь, верно? Твой отец был животным, и ты такой же.

Печаль накатывает волной, а ярость и гнев отступают под напором её слов и воспоминаний, которые они вызывают.

«Я не всегда был таким. Человек, которым я стал, был создан. Я обрёл "нормальность" в образе безумной, сломленной женщины и порочного извращенца. Это был единственный известный мне способ. Мне оставалось только учиться у них».

«Ты не глуп, Бенджамин. Ты знаешь, что правильно, а что — нет. Ты знаешь, что то, что ты делаешь — безумие. Ты сумасшедший, и тебе нужна помощь».

«Не надо вешать на меня всю эту полицейскую чушь, Грязная Куколка. Думаешь, можешь анализировать меня и ставить диагнозы?»

Всхлипнув, она поднимается и идёт к своей кровати.

Я хочу, чтобы она сказала что-то ещё, но знаю — не скажет.

«Я знаю разницу между правильным и неправильным. Мне просто нравится чувствовать себя "неправильным". Это импульс. Побуждение. Сильнее всего остального».

Она не отвечает. Вместо этого переворачивается лицом к стене, поджимает колени к груди, поворачиваясь ко мне спиной.

Ей нужно отдохнуть.

У меня на неё планы.

Я начинаю напевать под нос мамину песенку, умываясь у раковины. Зеркало здесь давно сменили.

В зеркале — мои собственные тёмные глаза. Они изучают отражение. Такие же, как у матери. Такие же тёмные волосы. Та же любовь к прекрасным куклам.

Но мысль о ней неизбежно ведёт к мысли о нём.

Вода смывает кровь, а мои мысли уплывают в прошлое…

К дому подъезжает папина патрульная машина, и я роняю мяч. Ещё рано — солнце только взошло.

Почему он дома? Может, он наконец разрешит мне прокатиться. Мне не терпится включить фары.

Я стою на крыльце и жду, когда он выйдет. Наконец он появляется, но потом открывает заднюю дверь — и оттуда вылезает кто-то ещё.

У нас никогда не бывает гостей.

Папа говорил, что его отец построил этот дом, когда вернулся со Второй мировой, в начале сороковых. Мы живём в изоляции. Других людей я вижу, только когда мама берёт меня продавать её кукол.

Мои ноги отказываются двигаться. Я застываю на месте, глядя на маленькую девочку, которую папа держит под своей тяжёлой рукой.

На её румяных щеках — полоски. По ним текут слёзы, прокладывая дорожки от глаз к подбородку.

Грязная маленькая куколка.

У неё длинные тёмные волосы и бледная кожа. Губы — пухлые, розовые. Такая красивая.

«Твоя сестра дома», — объявляет он, и его губы растягиваются в улыбке.

Моя сестра? Бетани не было дома уже два моих дня рождения подряд.

Я открываю рот, чтобы поправить его, но не успеваю — мама распахивает входную дверь и появляется на верхней ступеньке рядом со мной.

«Я нашёл её, детка, — хвастается папа. — Идеальную куколку».

«Бетани?..» — выдыхает мама.

Я перевожу взгляд с неё на девочку, которой они дали имя моей сестры. Что они видят?

Уж точно не то, что вижу я…

Мама ведёт её вверх по ступеням мимо меня. Наши взгляды встречаются на мгновение — короткое, но невыносимо напряжённое. Она смотрит на меня, и в её глазах — немой вопрос, в какое безумие её теперь втянули.

«Бенджамин», — зовёт меня отец, и приходится оторвать взгляд от её затылка.

«Да?»

«Не хочешь прокатиться со мной?»

Наконец-то!

«Да», — улыбаюсь я ему.

Дождь отбивает дробь по стеклам, а в ночи, пронзаемой молниями, гремит гром, заставляя сердце бешено колотиться.

День пролетел, но мысли мои всё кружились вокруг той девочки, что папа привёл домой.

Приснилось ли мне это?

«Папа, а кто эта девочка?»

«Какая ещё девочка, сынок?» — его голос, хриплый от сигарет, наполняет салон, но взгляд прикован к дороге. Мы едем так медленно, что вряд ли почувствовали бы удар. Он вглядывается в темноту, будто там кто-то прячется — кто-то, кого можно найти и… ликвидировать.

«Та, что ты привёл утром», — напоминаю я.

Папа не любит вопросы, но здесь, в его полицейской машине, я чувствую себя смелее. В безопасности.

«Ты про свою сестру?»

«Нет. Ту девочку», — настаиваю я.

Он на секунду отрывает взгляд от дороги. Его тон становится резким, рубленым. «Твою сестру. Бетани».

Я растерянно моргаю. Страх, липкий и холодный, сковывает язык. Больше я не спрашиваю.

«Мелкие отбросы», — бросает он через несколько минут и резко прибавляет газ. Ладони становятся влажными, в груди что-то тяжело колотится. Машина с визгом останавливается. Папа распахивает дверь.

«Стоять!» — его крик разрезает дождь. «Не двигаться!»

«БЛЯТЬ, ВАЛИМ!»

«Беги!»

«Я сказал, не двигаться! Полиция!»

Руки дрожат, кровь стучит в висках.

«Я… я не пил», — слышен испуганный, пьяный голос.

Папа издаёт звук, похожий на рычание. «Похоже, друзья твои тебя кинули».

«Они мне не друзья…»

«В машину!» — рявкает он. «Ты арестован».

«Я ничего не… пожалуйста…»

Я жду, когда он зачитает нарушение. От ожидания сводит живот. Но он... ничего не говорит. Он просто хватает кого-то за затылок и грубо заталкивает внутрь.

Так мой папа ловит плохих.

Когда на заднее сиденье, всхлипывая, заползает миниатюрная девушка со светлыми волосами, у меня перехватывает дыхание. Я украдкой выглядываю из-за сиденья. Она плачет, закрыв лицо руками. Её черты нежные, почти кукольные.

Хлопок двери заставляет меня вздрогнуть. Она отнимает руки от лица, и её глаза встречаются с моими. На лбу — морщинки страха. Губы шевелятся беззвучно.

«Кто это?» — выдыхает она, когда папа грузно садится на своё место.

«Не твоё дело, сучка», — рычит он, не оборачиваясь. «Ты хоть понимаешь, в какую жопу вляпалась?»

«Я клянусь… я не пила. Мне пятнадцать. Родители меня убьют…»

Её безумный, молящий взгляд снова находит меня.

«Малая, не этого тебе надо боятся», — его голос тягуч и полон неприятной усмешки. Она вздрагивает.

«Что мне сделать… пожалуйста…»

Её рыдания заполняют салон. По моей коже бегут мурашки.

«Вы все одинаковы. Маленькие шмары», — с отвращением говорит он. И вдруг открывает дверь и лезет на заднее сиденье, к ней.

Она сжимается в комок, глаза становятся огромными от ужаса. Он хватает её за ноги, грубо разворачивает и обрушивается на её хрупкое тело всем своим весом.

«Нет… пожалуйста, я не это…» — её голос срывается в панический шёпот. Дыхание её — мелкое, частое — запотевает стекло.

Мои костяшки белеют, пальцы впиваются в спинку сиденья. Я не могу отвести взгляд.

В тишине машины раздаётся резкий звук рвущейся ткани. Он срывает с неё что-то маленькое, алое, и суёт в карман.

«Нет… остановитесь, сэр…»

Он наклоняется ниже, тяжёлой ладонью зажимая ей рот. Я даже не видел, как он расстегнул ширинку, но его обнажённые бёдра уже напряжённо движутся поверх неё. Она отворачивает голову в сторону, и тёмное пятно слёз растекается по ткани сиденья. Из-под его ладони доносятся булькающие, захлёбывающиеся звуки. Он кряхтит. Всё кончается так же внезапно, как началось. У меня в животе — ледяная пустота и стыд.

Это было наказание? Мы же отвезём её в участок?

Но папа делает наоборот. Он позволяет ей вылезти на обочину, в хлещущий дождь.

«В следующий раз — в камеру, шлюха». Его смех эхом провожает её, пока она, спотыкаясь, бежит прочь.

Он не говорит со мной всю дорогу домой.

Дома нас уже ждёт мама.

«Где вы были?» — её голос ледяной, руки упёрты в боки.

«Взял его на смену», — бурчит папа.

«Он бледный, как полотно», — выдавливает она. «Опять свою шлюху при нем показывал?»

«Нет!» — его рык сотрясает прихожую. «Мы лишь устроили арест...».

«Бенни, — мама поворачивается ко мне, заслоняя собой отцовский предупреждающий взгляд. — Кого он арестовал?»

«Де… девочку», — выдыхаю я.

Она разворачивается к отцу с такой скоростью, что ветерок бьёт мне в лицо. И начинает бить его. Кулаками, ладонями, сбрасывая с себя годами копившуюся ярость.

«Ты конченный извращенец! Я ненавижу тебя! Убирайся!»

«Да какое тебе, чёрт возьми, дело, а? Я тебе твою долбанную куклу вернул, психованная карга!»

Его рука сжимается в кулак, отводится назад — и со страшным хрустом обрушивается ей по щеке. Мама падает на грязный пол прихожей, бессильная и сломленная.

«Я не переживу этого снова…» — её голос — сплошной всхлип. «Я уйду из этого дома».

Он издаёт животный рёв и ногой проламывает дыру в гипсокартоне. «Это МОЙ дом, Патриция! МОЙ дом!»

«Тогда это мы уйдём!» — она кричит, и всё её тело бьёт мелкая дрожь.

Отец опускается перед ней на колени. Его лицо искажено — в нём смешались ярость, отвращение и что-то нечеловеческое.

«Уйдёшь — сгною тебя в земле вместе с другими сломанными куклами. Клянусь. Попробуй, сука».

Его взгляд на миг цепляется за мой, полный немого предупреждения, прежде чем он вскакивает и с грохотом хлопает дверью.

И, несмотря на его ядовитые угрозы, к моему величайшему изумлению, он не возвращается.

Пока что…

«Что случилось с той девочкой?» — голос моей любимой куколки хриплый, иссушенный.

Я моргаю, выныривая из оцепенения, и смотрю на неё. Не осознавал, что проговариваю мысли вслух. Её усталый взгляд скользит к Глупой Куколке, а потом возвращается ко мне.

«Какая девочка?»

«Новая Бетани?»

«Хм-м-м, — протягиваю я со вздохом. — После месяца заточения, пока мама превращала её в «идеальную куклу», мне стало любопытно. Я отпер дверь». Я качаю головой. «Она выскочила из дома ещё быстрее, чем ты когда-то».

«Значит... она на свободе?» В её голосе — трепетная надежда, и мне почти хочется соврать.

Но я не лгу.

«Нет, — шиплю я. — Она нарушила правила. И теперь она, чёрт возьми, мертва. Она добежала до опушки леса, прежде чем мама пристрелила её из отцовского охотничьего ружья».

Я сжимаю кулаки и делаю шаг к ней. «Мама заперла меня на три дня без еды за то, что я её выпустил. Всё равно она была браком».

«Что ты имеешь в виду?» Её дыхание, тёплое, касается моего лица. Я вдыхаю её запах, изучая безупречные черты.

«У неё была тонкая верхняя губа. Боже, это было уродство. Мама всё равно не оставила бы её надолго».

Я поворачиваюсь уйти, но лёгкое прикосновение к моему плечу заставляет замереть. «Настоящая Бетани... ты скучаешь по ней?»

На самом деле, я не помню, чтобы скучал. Помню лишь её печаль и смерть. Смутные проблески в памяти да волну гнева, которая когда-то была болью от её потери. Всё это теперь ускользает от меня.

Нельзя скучать по тому, кого ты по-настоящему не знал. А я не знал всех её страданий.

«Я даже не уверен, что она была мне родной сестрой», — отвечаю я. Эта мысль всегда грызла меня изнутри. Наверное, была, раз я её всегда помню... а что, если она была одной из тех, кого папа приводил для мамы? Как и все остальные?

«Значит, твой отец...» — начинает она, но я устал от этой беседы. Работа ждёт.

«Иди спать, Грязная Куколка.»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТРАЯ

«ДРЕВЕСНЫЙ УГОЛЬ»

ДЖЕЙД

«Тебе надо нарастить мяса на эти кости, Филлипс», — его голос, низкий, с утренней хрипотцой, прокатился по моей коже, прежде чем я почувствовала лёгкую остроту его зубов на внутренней стороне бедра.

Всё моё тело отозвалось на это глухой, сладкой дрожью. Мы были вместе не так давно, но каждый раз был как первый — навязчивый, ненасытный, как потребность в воздухе.

«А я думала, парни помешаны на худышках», — парировала я, приподнимаясь на локте. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовало золотые дорожки на его спине, на широких плечах, на каждом чётком рельефе мышц. Он был создан, чтобы его разглядывать.

«Поправлю, — его дыхание стало горячим на моём животе, а язык провёл медленную, влажную линию к пупку. — Настоящим мужчинам нравятся женщины. С изгибами. С тем, за что можно ухватиться. А я, — он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах вспыхнул тот самый, хищный, знакомый огонь, — я очень даже настоящий».

Жар, густой и тягучий, разлился под кожей. Он играл со мной, а я уже теряла нить мысли, мне хотелось лишь вцепиться в его тёмные волосы и утонуть в нём целиком.

«Но «костлявая» — это твои слова, — не сдавалась я, голос стал немного хриплым. — Значит, я для тебя девчонка? Должна сказать, детектив, ты вводишь подозреваемую в заблуждение».

Его взгляд потемнел, стал непроницаемым. Ответом стали не слова, а поцелуи. Они спускались вниз, медленно, неумолимо, выжигая путь через дрожащую кожу живота, пока он не оказался там, где я уже была мокрая и готовая для него. Его губы обхватили мою выбритую, нежную плоть, а зубы — осторожно, почти нежно — прикусили одну из опухших от желания губ. Я ахнула, выгнув спину, и увидела его взгляд — сосредоточенный, влажный, полный тёмного удовольствия.

«Ты — женщина, — прорычал он, отпуская меня. Звук его голоса заставил сжаться что-то глубоко внизу живота. — Настоящая. Просто тебе нужен запас сил. А то я тебя сломаю».

«Сломаешь?» — я попыталась улыбнуться.

В ответ он ввёл в меня палец — резко, точно, наполняя до предела. Крик сорвался с моих губ сам собой. «Когда я буду трахать тебя по-настоящему, тебе понадобится хоть какая-то прослойка на этой заднице, — его голос был густым, как мёд, и таким же сладким в своей похабности. — Иначе синяков будет больше, чем кожи. А я, — он двинул пальцами, заставив меня взвыть, — я с тобой церемониться не буду».

Мои пальцы впились в простыни. Мир сузился до точки там, где его пальцы и язык творили со мной что-то невообразимое. Он кряхтел, его горячее дыхание обжигало самую чувствительную кожу, а язык находил такой ритм, что всё внутри меня натянулось как струна. Я сама ласкала свою грудь, сжимая её, пытаясь хоть как-то совладать с накатывающей волной. И когда она накрыла меня — это был не крик, а какой-то хриплый, животный выдох. Его имя разорвало тишину комнаты, пока меня трясло в конвульсиях чистого, неразбавленного экстаза. Я распалась на части, превратилась в лужицу дрожащего, перегретого желания.

«К тому же, — его голос прозвучал прямо над ухом, когда он, вытащив мокрые пальцы, тяжело лег на меня сверху, — я не должен быть единственным, кто здесь ест. Может, запихнём в тебя хороший кусок стейка». Озорная искра в его глазах была последним, что я увидела, прежде чем почувствовала тупой, твёрдый нажим его члена у самого входа. Он дразнил, водил головкой по разбухшим, истекающим соками губам, но не входил.

«Немного?» — прошептала я, едва находя в себе силы подразнить его в ответ.

Ответом стал поцелуй — грубый, требовательный, заставляющий открыть рот. И в тот же миг он вошёл. Не постепенно, а одним глубоким, разрывающим толчком. Воздух вырвался из моих лёгких со стоном. Он был огромен, и казалось, что он заполнил не только меня, но и всё вокруг.

«А-ах! Боже!..»

«В этом стейке, красотка, — его рычание вибрировало в его груди и отозвалось эхом во мне, — нет ничего «маленького»».

Я впилась ногтями в его плечи, цепляясь за эту якорь в море ощущений, и позволила ему снова повести меня к краю. Его тело двигалось с такой уверенной, неумолимой силой, что сопротивляться было немыслимо. Когда он кончил, изливая в меня поток горячего, я лишь шипела, как змея, в захлёстывающей волне второго, ещё более глубокого оргазма.

«Ты… слишком хорош в этом…», — выдохнула я, когда способность мыслить начала по крупицам возвращаться ко мне.

Он приник лбом к моему, и на его лице расцвела та самая, наглая, довольная ухмылка, которая сводила меня с ума. «Знаю».

Я фыркнула, закатив глаза. «Детектив Душ явился с проверкой».

Но он двинул бёдрами, и его член, начавший было смягчаться, снова наполнился силой и размером внутри меня. Улыбка сползла с его лица, сменившись странной, сосредоточенной серьёзностью. От этого неожиданного перепада сердце ёкнуло и замерло на секунду.

«Джейд…»

«М-м?» — мой голос прозвучал сипло.

«Тебе кто-нибудь говорил…» — он запнулся, его взгляд, тёмный и неотрывный, изучал моё лицо, будто видя его впервые. «Какая ты невероятно, чертовски красивая, когда счастлива?»

Я замерла. Моргнула. Счастье? Это вот оно, это лёгкое головокружение, эта теплота в груди, эта странная уязвимость, смешанная с абсолютным покоем? Я так давно его не узнавала, что чуть не забыла, как оно называется.

«Не… не думаю, — выдавила я, и комок непонятной нежности болезненно подкатил к горлу.

Он мягко, почти по-детски, поцеловал меня в кончик носа, а потом слегка прикусил его.

«Что ж, — его губы растянулись в улыбку, но в глазах не было и тени насмешки, только та самая, сокрушительная серьёзность. — Ты чертовски прекрасна, когда счастлива».

Я смотрела на него, и в эту секунду хотелось лишь одного — остановить время. Вырезать этот кусок тишины, тепла и его тела, вплетённого в моё, и спрятать подальше. На чёрный день. На ту ночь, которая, я знала, рано или поздно снова наступит.

«Джейд, — его голос стал тише, а движения внутри меня — медленнее, глубже, почти медитативными. — Ты прекрасна. Когда злишься и стискиваешь зубы. Когда грусть лежит на тебе тяжёлым плащом. Когда несёшь на своих плечах весь гребаный мир и не сгибаешься. Ты всегда светишься изнутри каким-то своим, неукротимым светом. И каждый раз, как я вижу тебя, я не могу… просто не могу отвести взгляд».

Стыд? Смущение? Благодарность? Всё смешалось в один клубок, и щёки запылали огнём.

«Всегда, Джейд, — повторил он, и это прозвучало как клятва, выжженная прямо в душе. — Всегда».

Я стираю со щёк сладкую горечь воспоминаний вместе со слезами. Я должна быть с Диллоном. Не в этой клетке, не в голове у психа Бенни. Дрожащей рукой, скользящей по шершавой стене, опускаюсь на проклятый матрас, от которого пахнет страхом и чужим потом.

Мысль о Мэйси — прямо за этими стенами, за тонкой преградой из дерева и воздуха — сжимает мне виски тисками. А Диллон... Диллон разрывает сердце изнутри. Все мои планы, вся выдержка, вся холодная ярость, что я копила для этой игры, — рассыпались в пыль. Да, я вытянула из Бенни больше, чем кто-либо. Но это не контроль. Это падение в ту же трясину, где он плавает с рождения. Моё хладнокровие растворилось, уступив место дикому, слепому гневу и страху, что точит душу, как червь.

Нужно загнать это всё обратно. Глубоко. Сейчас не время для чувств.

Я должна стать упрямее этой стали, что держит меня здесь. Заглушить боль. Вспомнить не только тренировки, а то, кем я стала, чтобы их пройти. Если Бо должен выжить... если я хочу выжить... мне придётся выключить всё. Стать своим собственным монстром. Холодным, тихим и безжалостным.

За веками всплывает его лицо. Диллон. Красивое, сильное, с той морщинкой у глаза, которая появляется, когда он пытается не смеяться. Сейчас он где-то там. Рвёт на себе волосы. Роется в отчётах. Клянёт себя на чём свет стоит. Сходит с ума. От этой мысли в груди физически, остро и невыносимо болит.

Он не один. Их много — друзей, коллег, тех, кто не смирится. Они будут искать. Они сдвинут землю. Вместе они... они найдут.

Найди.

Горячие слёзы прокатываются по щекам, оставляя солёные дорожки. Я резко вытираю их тыльной стороной ладони, боясь даже этого шороха. Печаль — роскошь. Её нет места здесь. Я сжимаюсь в комок на тонком матрасе, втягиваю голову в плечи, стараясь занять как можно меньше места в этом мире.

Диллон, — беззвучно шевелю губами в темноту, и сердце сжимается в ледяной, отчаянной молитве. Пожалуйста. Просто найди меня.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«НУАР»

ДИЛЛОН

Боль. Она пульсирует в висках, нарастает с каждой минутой, с каждым тиканьем часов на стене, которые отсчитывают время её отсутствия. Мысли — порочный круг: день её исчезновения, разбросанные улики, её квартира, превращённая в музей её последних часов. Всё заклеено жёлтой лентой, упаковано в пакеты, вывернуто наизнанку. Каждый сантиметр прочёсан, изучен, обесчещен. А я стоял там и ничего не чувствовал, кроме ледяной пустоты, которая теперь заполняется кипящей смолой.

Как ни пытаюсь анализировать, сопоставлять, строить логические цепочки — всё расплывается. Я застрял в липком, непробиваемом коконе паники. Она душит, парализует, не даёт дышать.

Что он с ней делает прямо сейчас? Бьёт? Ломает? Унижает? Убивает? Мысли — не помощники, они враги. Они вонзаются в мозг острыми осколками, и хочется вырвать их наружу вместе с этой яростью, с этим всепоглощающим чувством вины. Он забрал её. Он украл её из моего мира, и теперь этот мир — просто гулкий, пустой склеп.

Этот ублюдок умрёт. Ни один закон, ни один суд, ни одна камера не подходят для того, что он заслуживает. Только мои руки. Моя месть.

Гнев прожигает мышцы изнутри, как раскалённая проволока. Кожа кажется тесной, кровь — кислотой в венах. Зверь внутри, тот самый, что я так долго держал на цепи, рвётся наружу. Он хочет не правосудия. Он хочет крови. Расплаты. Мне нужно было её вернуть. И разобрать его на запчасти самым медленным, самым мучительным способом.

Руки дрожат — от нервов, от литров выпитого кофе, от бессилия. С тех пор как её нет, я не вижу ничего, кроме её лица. Не слышу ничего, кроме эха её голоса.

«Тебе надо отдохнуть».

«Съешь хоть что-нибудь».

«Мы её найдём».

Они говорят это, будто слова могут что-то изменить. Будто я могу просто перестать. Они что, не понимают? Я не могу отдыхать. Не могу есть. Не могу доверять протоколам, пока он держит её где-то в темноте. Он забрал самое главное. Мне нужно это вернуть. Всё остальное — белый шум.

Когда убили Делейни… я тоже терял голову. Мозг отказывался работать. Всё сводилось к одному имени — Чип. И к одной мысли — месть. Я хотел придушить его голыми руками. Забил на все дела, отгородился от всех, кто пытался до меня достучаться. Я горел только этой ненавистью.

И сейчас история повторяется. Я не слышу, что говорят Стэнтон и Уоллис, распределяя роли. Не открываю папку, которую мне сунули в руки. Я даже не смотрю на её фотографию, приколотую к доске — с тех самых карих глаз, в которых я тонул, теперь смотрит на меня безликая жертва. Нет.

Я смотрю только на него. На карандашный набросок Бенни. Ублюдка, который похитил мою жизнь вместе с ней. Я изучил этот эскиз из старого дела Джейд так, что вижу его с закрытыми глазами. Каждый штрих. Каждую чёрточку. Каждое пятно на бумаге.

— Детектив Скотт! — голос Стэнтона, как удар хлыста, разрезает гул в комнате. — В мой кабинет. Немедленно.

Прошло двенадцать часов. Двенадцать часов, которые мы потратили на бумажную волокиту, на совещания, на эту проклятую показуху. Я должен быть там. В поле. Ломать двери, переворачивать каждый камень. А не сидеть здесь и гнить.

— Зачем? — моё слово вырывается шипящим, полным яда.

Стэнтон бросает раздражённый взгляд на Уоллис, прежде чем вновь уставиться на меня.

— Потому что я твой начальник, и я так сказал. Выдвигайся.

Со стоном, больше похожим на рычание, я вскакиваю, задевая и опрокидывая стул. Чей-то голос пытается что-то сказать мне вслед — я его не слышу. Я шагаю по коридору, и каждый шаг отдаётся болью в сжатых челюстях.

В кабинете он с силой захлопывает дверь. Фотографии в рамках на стене дребезжат. Одна кренится набок. Я сосредотачиваюсь на ней, на этом кривом угле, лишь бы не смотреть на него.

— Ты теряешь хватку, детектив, — его голос резок, без эмоций. Он обходит стол и тяжело опускается в кресло. — Мне нужно, чтобы ты собрал свою чёртову голову в кучу.

Ярость. Она не просто горит — она взрывается в венах, угрожая разорвать меня изнутри. Я — бомба с сорванным предохранителем. Я отвернулся всего на мгновение. Всего на один, проклятый, ничтожный миг. И её не стало.

Лёгкие горят, рёбра сдавливают сердце. Дышать нечем. По спине струится ледяной пот — будто сама тень смерти прошла сквозь меня. Я умру, если с ней что-то случится. А он умрёт, если посмел к ней прикоснуться.

— Мы тратим драгоценные секунды на эту болтовню, шеф, — слова вылетают сквозь стиснутые зубы. — Я должен быть там. Делать свою работу.

Он качает головой с таким разочарованием, что хочется разнести его кабинет вдребезги. Его лицо заливается густым багрянцем.

— Я собираю оперативную группу. Мы отрабатываем версии. Изучаем материалы старого дела. Осматриваем обе сцены. Ты отказался от отдыха — я позволил тебе остаться. Но ты не выполняешь свою работу. Ты с ней не справляешься.

Не справляюсь?

Я резко перевожу на него взгляд. Зверь внутри рвётся наружу.

— Не справляюсь? Ты издеваешься? Я сделаю всё, что угодно, чтобы найти её! Я чертовски сильно её люблю!

Его глаза сужаются. В них появляется тот самый холодный, начальственный блеск.

— Ты отстранён от дела.

Воздух вырывается из лёгких. Я отшатываюсь, будто получил удар в солнечное сплетение.

— ЧТО?!

— Я сказал, ты отстранён, детектив. Ты слишком вовлечён. Это конфликт интересов. Маркус возглавит группу. А ты займёшься свежим убийством, отчёт о котором лёг на мой стол час назад.

Он швыряет на стол другую папку. Я с рыком смахиваю её на пол.

— Ты спятил, если думаешь, что я займусь чем-то другим! Я лучше всех подхожу для этого дела! Я единственный, кто доведёт его до конца!

Его лицо становится багровым, костяшки пальцев белеют.

— Ты не в себе! Из-за своей вовлечённости ты игнорируешь процедуры, портишь улики, гоняешься за призраками! Ты вылетаешь. С этого. Дела.

— Стэнтон, ты не можешь…

— Слушай! — он перебивает, и на миг в его глазах мелькает что-то, похожее на усталую жалость. — Я видел то же самое с Джейд, когда всё начиналось. Она не справилась со своей работой, и…

Я прищуриваюсь. Воздух между нами наэлектризован.

— Ты хочешь сказать, это её вина? В её доме была охрана, чёрт возьми! Это мы её подвели! Не она!

Он резко встаёт, указывая на дверь.

— У тебя три секунды, чтобы убраться отсюда к чёрту, прежде чем я сам вырву у тебя значок.

Я смотрю на него. Ненавижу. Всей душой ненавижу эту бюрократическую машину, эти правила, эту слепоту.

— Раз…

Челюсти сжаты так, что вот-вот треснут зубы.

— Два…

Прежде чем он успевает сказать «три», я вскакиваю. Стул с грохотом падает. Я бросаюсь к двери, но на пороге оборачиваюсь. Мой взгляд должен прожигать дыры в его пиджаке.

— Тебе лучше, блядь, найти её.

Если он не сделает всего, что в человеческих силах, чтобы вернуть её… он ответит. Не перед департаментом. Передо мной.

Он лишь раздражённо машет рукой и плюхается в кресло.

— Ты делай свою работу. А я сделаю свою.

Да пошёл он. Пошёл он к чёрту.

— У тебя есть ровно пять минут, чтобы выложить всё, что знаешь, — мой голос не крик, а низкое, сдавленное рычание, от которого сам Маркус на миг замирает. — У меня других дел по горло.

Он отрывается от вороха бумаг, и его взгляд тяжелеет.

— Я думал, тебя отстранили.

— Я думал, ты мой друг. У вас тут все подсели на что-то тяжёлое? Ты правда думаешь, что я просто отойду в сторонку? — слова вылетают острыми, как лезвия.

Он вздыхает, долгий, усталый звук, и кивает.

— Ладно. Садись. И держи язык за зубами, а то Стэнтон нам обоим задницы порвёт. Но слушай внимательно и не вскипай, пока я всё не скажу.

Спокойствие. Это слово теперь для меня звучит как насмешка. Я не узнаю покоя, пока не почувствую её дыхание на своей шее, а этот ублюдок не превратится в холодный труп.

Я плюхаюсь в кресло напротив. Брови взлетают вверх.

— Говори.

— Во-первых, — начинает он, голос намеренно ровный, — ты должен понимать, многие здесь воспринимают это как личную потерю, Диллон.

Потерю.

Слово вонзается в грудь, как нож, и крутится там. Душа кричит, разрывая нервные окончания, оставляя после себя лишь острую, выжигающую всё внутри боль. Почему он говорит так, будто всё кончено? Она жива. Я это чувствую. Пока моё сердце бьётся — должно биться и её.

— Она была своей, — продолжает он, избегая моего взгляда. — Поэтому все рвались на место. — Он морщится. — Мы видели сотни, чёрт, тысячи сцен. Но эта… эта останется с нами.

— Но с некоторыми уликами обошлись неправильно, — добавляет он, и голос его становится тише.

Гнев, тёмный и кипящий, поднимается из глубины.

— Что это, блядь, значит?

— Есть несколько… неуместных улик. Но мы уверены, что они всплывут. Главное — не сходи с ума.

Неуместные улики. Ошибка, которая случается. Которая не должна случаться. Из-за которой ублюдки уходят.

— Чёртов цирк, — вырывается у меня. — Покажи, что есть.

Он швыряет мне папку.

— Домашний терапевт, Джуди Моррисон. Соседка Джейд. Когда-то её пациентка. Проверили её ежедневник, компьютер. Сеансы с Джейд были краткими. Ничего существенного — только разговоры о её тогдашнем парне, Бо Адамсе, и о том, почему она так одержима поисками сестры.

Он хмурится, проводит рукой по лицу, потом указывает ручкой на другое имя в папке.

— Но в последние недели Моррисон начала вести приём Мэйси Даль. В документах на Мэйси информации мало, но мы выяснили — имя вымышленное. ДНК с места преступления связывает Мэйси Филлипс, младшую сестру Джейд, со сценой. Как ты и говорил, она определённо причастна. Насколько — узнаем после вскрытия тела.

Я коротко киваю. Пусть говорит дальше.

— Но по этому «Бенни» — ноль. Ни ДНК. Ни волокон. Ни крови. Преступник хитер.

— А фамилия, которую назвала Мэйси?

— Тишина.

Я вздыхаю, пропуская пальцы через спутанные тёмные волосы, уже давно превратившиеся в грязную швабру, и бросаю взгляд на бумаги.

— Что-то ещё?

— Ничего. Можем только предполагать, что преступники использовали терапевта, чтобы быть рядом с Джейд, пока не пришло время. — Он потирает челюсть. — Но мы нашли кое-что… необычное. В её постели.

Я резко выпрямляюсь. Всё внутри сжимается в тугой, болезненный узел.

— Бенни? Скажи, что у тебя есть что-то на этого ублюдка.

Пожалуйста. Только не говори, что он её тронул.

Его губы сжимаются в тонкую белую ниточку.

— Не совсем. Лаборатория сообщает: волокно, извлечённое из её подушки… человеческое. Изначально думали — синтетика, волосы куклы, из-за сетки, к которой оно крепилось. Хотели проверить на соответствие производителям кукольных париков.

— Продолжай, — мой голос — низкое ворчание.

Под его глазами — тёмные, провалившиеся тени. Мы все на изломе. Потеряли своего. Потеряли Литтлтона — парня, который просто делал свою работу, защищал её. Его нашли в ванной терапевта с перерезанным горлом. Для участка это — плевок в лицо. Для меня — в десять раз хуже.

— Это человеческие волосы, — констатирует Маркус. — Не Мэйси. Не Джейд. И не неуловимый «Бенни».

— У нас есть ещё один подозреваемый? — спрашиваю я, голос напряжён.

Он качает головой и швыряет мне вторую папку.

— Жертва. Дестини Робертс. Шестнадцать лет. Волосы — её.

Я хмуро смотрю на него.

— И…?

— Её останки нашли много лет назад. В поле.

Ярость, мгновенная и всепоглощающая, вскипает во мне.

— Ты хочешь сказать…

— Есть основания полагать, что этот «Бенни» и, возможно, его сообщница Мэйси используют человеческие волосы для изготовления кукольных париков, — его голос звучит устало, почти с отвращением.

Я быстро моргаю, пока мозг лихорадочно перебирает файлы. Те самые, что мы с Джейд изучали вдоль и поперёк. Не только её дело, но и другие — пропавшие девушки, убийства за эти годы.

— Джейд всегда была на шаг впереди. Она искала производителей париков. Проблема в том… они делали их сами. Из волос своих жертв. Чёрт.

— Именно поэтому, — он поворачивается к компьютеру, стучит по клавишам, — я отправил пару групп с лаборантами в тот кукольный магазин, где было убийство. Сравниваем волокна прямо сейчас.

У меня слегка кружится голова от этого нового витка.

— Я загуглил «парики для кукол из человеческих волос», — он стонет. — И это, блядь, реально существующая тема. Я думал, человеческие волосы — только для настоящих париков. Оказывается, некоторые коллекционеры серьёзно настолько, что хотят «настоящих» кукол. Загвоздка в том, что большинство из них думают, что волосы — пожертвованные. А не снятые с трупов. Господи.

Пончик, который я впихнул в себя для вида, сейчас тяжелым комком лежит в желудке.

— Эти парики… дорогие?

— Дорого обычно означает эксклюзивно. Сужает круг.

— Очень. Цена на такую куклу — в три, а то и в пять раз выше обычной. — Он стучит по экрану. — К счастью для нас, таких сайтов всего три. Компьютерщики уже в них копаются, ищут IP, адреса, что угодно.

— Распечатай мне список, — я потираю переносицу, чувствуя, как накатывает адская усталость. — Джейд… ей никогда не приходилось сталкиваться с таким.

Он кивает, и в его глазах на миг мелькает что-то похожее на поддержку.

— Мы делаем всё, что можем, чтобы найти её. Мы чувствуем эту потерю. Вернём её. — Он делает жест к двери. — Разве тебе не нужно на то убийство? Дэвис и Джейкобс уже там. Может, тебе в ту сторону…

А может, и нет.

Маркус даёт мне понять — разговор окончен. Но в его взгляде — не приказ, а молчаливое соглашение. Я могу доверять. Он будет меня в курсе. Сделает всё возможное.

— Я в деле, — говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало как сталь. — Хочу знать всё. Каждую чёртову деталь. Стэнтону — ни звука. Мы поняли друг друга?

Он кивает, ослабляя узел галстука.

— Так точно.

Я поднимаюсь. Когда рука уже на дверной ручке, его голос останавливает меня.

— Мы вернём её, Диллон.

Я не оборачиваюсь, лишь киваю, сжав челюсти.

— Будь уверен, чёрт возьми.

Выхожу в коридор. Воздух здесь кажется густым, спёртым. Беру из лотка принтера свежеотпечатанный список — названия, адреса, цифры. Бумага пахнет тонером и отчаянием.

Я не готов смириться с альтернативой. Не готов даже думать о том, что слово «потеря» может стать окончательным.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«ПОЛНОЧЬ»

ДЖЕЙД

«Можно я включу шкатулку!?» — голос Мэйси, тонкий и полный надежды, вырывает меня из учебника по естествознанию. В её маленьких ручках — та самая, резная, с бледно-розовым балетом на крышке.

Я хмурюсь, делая вид, что мне неловко от этой просьбы. «В прошлый раз ты слишком сильно завела механизм. Папа потом час её чинил».

Её нижняя губа начинает предательски подрагивать, и в груди тут же поселяется знакомый, едкий укол вины. Чёрт.

«Ладно, — сдаюсь я, отбрасывая учебник в сторону. — Три оборота. Ровно три. Если ручка станет тугой — всё, хватит. Поняла?»

Её лицо озаряет улыбка, солнечная и беззаботная. Она аккуратно поворачивает маленький металлический диск, и её сияющие глаза ловят мои, когда она ставит шкатулку на тумбочку между нашими кроватями. «Готова?»

«Готова».

Крышка открывается, и комната наполняется тонкой, звенящей мелодией. Крошечная балерина в пачке цвета утренней зари начинает свой бесконечный, изящный вальс. Сестра не отрывает от неё взгляда, и улыбка не сходит с её лица, пока играет музыка — целых тридцать секунд забытья.

Я дёргаюсь и просыпаюсь, и ещё несколько секунд проклятая мелодия звучит у меня в ушах, сливаясь с гулом в висках. Реальность наваливается тяжёлым, уродливым грузом. Сон был лучше. В тысячу раз лучше.

Что-то шуршит за дверью, а затем белый конверт проскальзывает сквозь прутья и падает на бетонный пол с едва слышным шлепком.

На слабых, одеревеневших ногах я подхожу и поднимаю его. Конверт из дешёвой бумаги. На нём детским, старательным почерком выведено: «Грязной Куколке».

Сердце замирает, потом начинает биться с новой, лихорадочной силой. Я рву бумагу. Внутри — листок, исписанный розовым мелком.

Грязной Куколке,

Ты приглашена на ЧАЕПИТИЕ.

Оденься красиво!

Не опаздывай!

XOXO,

Сломанная Куколка

Буквы пляшут у меня перед глазами. Розовый мел. Детский почерк. Приглашение. Из соседней камеры. От Мэйси.

Мурашки пробегают по спине. Это не ностальгия. Это ловушка. Игривая, слащавая и от этого ещё более чудовищная.

Я всё ещё не могу отвести взгляд от этого письма, от этих детских, старательных букв, когда в проёме между прутьев показывается скомканный голубой комок. Платье. Атласное, с оборками, падает на бетонный пол беззвучным приговором.

«Чаепитие начинается через десять минут, — доносится шёпот Мэйси с той стороны. — Гости уже собрались».

В груди вспыхивает нелепая, острая искра надежды. Если она выпустит меня… Если дверь откроется, я смогу вытащить нас отсюда. Я не слышала шагов Бенни с прошлой ночи. Может, это и правда шанс. Единственный.

Я натягиваю платье на голову. Ткань холодная и скользкая. Оно сидит на мне почти идеально — низкий вырез, пышная юбка до середины бедра, длинные рукá, скрывающие руки до запястий. Кто-то потратил время, чтобы пришить кружево. Кто-то шил его намеренно. Для меня.

«Мэйси, — шиплю я, прижимаясь лицом к холодным прутьям. — Открой дверь. Если можешь. Я вытащу нас отсюда».

«Хорошо», — её голос звучит сдавленно, почти покорно.

Защёлка щёлкает, дверь со скрипом отъезжает в сторону. Я делаю шаг в проём, сердце колотится где-то в горле. Взгляд метнулся к дальней двери — выходу из этого ада. Потом — в другую сторону.

И я вижу её.

Мэйси. В розовом платье, похожем на моё, только слащавее. Она стоит и сияет мне улыбкой — той самой, беззаботной, какой улыбалась в детстве. А потом в её руке мелькает что-то белое. Ткань. Она прижимает её к моему лицу, и мир проваливается в тёмную, сладковатую вонь.

Меня вырывает из пустоты всё та же мелодия. Тонкая, навязчивая, звенящая. Только теперь она звучит громче, оглушительно близко. Я пытаюсь открыть глаза. Веки тяжёлые, липкие. Голова раскалывается. Слёзы сами собой вытекают из уголков глаз, смывая пелену.

Комната проступает постепенно. И она вся — розовая. Розовые стены в горошек. Розовый ковёр. Розовые плюшевые мишки, усеянные по полкам. Розовое одеяльце на крошечной кровати. Это комната для маленькой девочки. Или её страшная пародия.

Запястья горят тупой, ноющей болью. Я пытаюсь пошевелить руками — не выходит. Они привязаны к спинке стула. Я привязана к стулу. Стул стоит за низким столиком. На столе — настоящий фарфоровый чайный сервиз. Чашечки с золотым ободком. Маленькие тарталетки. Печенье, аккуратно сложенное в пирамидку.

Три прибора.

Я резко поворачиваю голову влево. И вижу Бо.

На нём только белые трусы и нелепый чёрный галстук-бабочка. Его губы… Боже, его губы всё ещё сшиты грубыми, тёмными нитками. Желудок сжимается в спазме. Желчь подкатывает к горлу. Я сглатываю, давлюсь ею.

Но его глаза закрыты. Грудь поднимается и опускается. Порезы на его теле… затянулись, превратились в розовые шрамы. Он дышит. Он жив.

Слава Богу, он жив.

«Бо, — мой шёпот срывается, слёзы снова заливают глаза. — Бо, очнись».

Его веки медленно приоткрываются. Взгляд затуманен, потом проясняется. Он видит меня — и в его глазах вспыхивает не облегчение, а чистый, животный ужас. Из горла вырывается сдавленный, хриплый стон, заглушённый нитками.

«Тш-ш-ш, — шиплю я, пытаясь звучать спокойно. Это невозможно. — Я вытащу тебя отсюда. Прости… Мне так жаль».

Он кивает, едва заметно. Горло его вздрагивает.

Я оглядываюсь. Бенни нет. Мэйси тоже нигде. Музыка затихает, оборвавшись на высокой ноте. И в этой внезапной тишине накатывает волна слепой, леденящей паники.

«О, смотрите-ка! — раздаётся голос. Высокий, писклявый, нарочито-детский. — Мои гости уже здесь!»

Мэйси выплывает в поле моего зрения. На ней белые гольфы с оборками и лакированные туфельки «Мэри Джейн». Она сияет. Её тёмные волосы заплетены в две тугие, девичьи косички. Румяна — два ярко-розовых круга на щеках. Накладные ресницы — неестественно длинные, они хлопают, когда она смотрит на Бо.

«Тебе нравится моё платьице? — спрашивает она, кружась на месте так, что пышная юбка взлетает вокруг неё. — Его сделал для меня Бенджамин».

В горле встаёт ком. Я пытаюсь сглотнуть, ноне могу.

Её щёчки нарумянены до кукольной нереальности. Она останавливается и смотрит на Бо, быстро хлопая ресницами.

«Грязная Куколка, — говорит она сладким, певучим голосом, будто представляя гостей, — это — Глупая Куколка. Он моя самая-самая любимая куколка».

Я трясу головой. Нет. Нет, нет, нет. Это не она. Не моя сестра.

«Мэйси, — выдыхаю я. — Послушай меня. Тебе нужно отпустить нас».

Её губы складываются в обиженную дуду.

«Но вечеринка только начинается!»

Она игнорирует меня, с усердием разливая чай по трём крошечным чашкам. Добавляет сливки. Кладет по кусочку сахара щипчиками. Всё с преувеличенной, театральной аккуратностью. Потом садится напротив и смотрит на меня.

«Разве не чудесный денёк? — её глаза блестят озорным, безумным блеском. — Чудесный денёк, чтобы поиграть с моими куколками».

Бо начинает дышать чаще. Грудь ходит ходуном. Он бледнеет ещё сильнее, если это вообще возможно. Он на грани. Сейчас потеряет сознание.

«Успокойся», — умоляю я его, но мой голос звучит слабо.

Мэйси подносит чашку к губам, делает маленький глоток.

«Какой вкусный чай!»

Истерика подкатывает к горлу, давит на глаза. Как она может? Как она может просто сидеть и пить чай, будто мы все на какой-то проклятой детской вечеринке?

Это. Не. Нормально.

«Я бы и сама попила, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но для этого тебе придётся меня развязать».

Она хмурит бровки, делая вид, что обдумывает.

«Не уверена… А вдруг ты испортишь вечеринку?» Она наклоняется, берёт мою чашку. «Вот, я помогу».

Желудок сжимается в предчувствии, но я покорно открываю рот. Тёплая, сладковатая жидкость обжигает язык. Это просто чай. Кажется.

«Может, и Бо дашь? — предлагаю я, пытаясь звучать непринуждённо. — Он, наверное, пить хочет».

«Бенджамин велел мне утихомирить Глупую Куколку, — задумчиво говорит она. — Если я распорю шов… он может закричать. И расстроить нашего Бенджамина».

Нашего. Это слово режет по живому. Он не «наш». Он никогда не был.

Я бросаю взгляд на Бо, пытаясь передать ему что-то — надежду, инструкцию, мольбу. В его глазах мелькает понимание. Страх, но и решимость.

«Мэйси, — быстро говорю я, снова ловя её взгляд. — Бо будет тихим. Обещаю. Это может быть нашим… нашим маленьким секретом».

В её глазах вспыхивает та самая, знакомая с детства искорка озорства. Та самая, что была, когда она воровала из банки два печенья и сувала одно мне в руку: «Наш маленький секрет!»

Она встаёт и исчезает из виду. Возвращается с большими портняжными ножницами. Блестящими. Острыми.

Облегчение и ужас борются во мне.

«Бенджамин говорит, что я сломанная, — напевает она, кружась вокруг Бо и приглаживая его спутанные волосы. — Но сломанные тоже бывают красивыми. Глупая Куколка сломан… и я его люблю. Он мой любимый».

Глаза Бо расширяются в немом ужасе.

«Очень красивый», — соглашаюсь я, едва заметно качая головой, пытаясь его успокоить. Держись.

Она подходит и встаёт между его ног, всё ещё привязанными к стулу. Наклоняется. Аккуратно, с хирургической точностью, подводит кончик ножниц к первой нитке на его губах.

Сердце замирает. Я не дышу.

Она режет. Осторожно. Нить расходится. Потом вторая. Третья.

Закончив, она отступает, смотря на свою работу. Бо широко, судорожно открывает рот. Глубокий, хриплый вдох, первый за долгое время полноценный глоток воздуха. Из проколотых дырочек на опухших губах свисают окровавленные нитки.

«Хорошая куколка», — одобрительно говорит она, гладит его по голове и берёт его чашку. Он пьёт жадно, благодарно, чай смешивается с кровью на его губах.

«Мэйси, послушай…» — начинаю я, но она резко оборачивается, размахивая ножницами.

«Хочешь поиграть?»

Сердце колотится, отбивая дробь тревоги. «Не… не сейчас. Может, когда мы вернёмся домой? — лепечу я. — Ты меня развяжешь, я отвезу тебя домой. И мы поиграем во что захочешь».

Она смотрит на розовую комнату, и в её взгляде — гордость хозяйки. Потом переводит его на меня, и гордость сменяется раздражением.

«Это мой дом, глупышка». Она качает головой, усмехаясь. «Ты иногда такое говоришь… а ведь ты же не глупая кукла. Ты — грязная!»

«Мэйси…»

«Пора играть, Грязная Куколка. Бенджамину не нравятся мои игры. Но этой куколке — нравятся!» — она сладко воркует, опускаясь на колени прямо перед Бо. «А тебе?»

«Только не снова…» — его голос хриплый, разбитый. «Джейд…» Его взгляд мечется между мной и сестрой, полный мольбы.

«Что за игра?» — спрашиваю я, отчаянно пытаясь отвлечь её.

Она поворачивает ко мне голову и слегка наклоняет её, как любопытная птица. Глаза становятся огромными, пустыми.

«В «Хорошую Куколку или Плохую Куколку».

Бо стонет, когда она снова поворачивается к нему.

«Ты хорошая куколка? Или плохая?» — спрашивает она, обвиняюще указывая на него лезвиями ножниц.

«Х-хорошая! — выпаливает он, и голос его дрожит. — Хорошая куколка!»

Она приподнимает бровь, изучая его.

«Посмотрим…»

Я не могу пошевелиться. Не могу ничего сделать, кроме как смотреть, как она проводит холодным лезвием по ткани его трусов, по вялому, испуганному члену под ней. Всё его тело вздрагивает, лицо искажается в беззвучном крике. Он издаёт звук — сдавленный, животный вой.

«Хорошие куколки… они становятся твёрдыми», — бормочет она себе под нос, наблюдая за его реакцией.

Он зажмуривается, стискивает челюсти до хруста.

«Мэйси, перестань…» — голос мой слаб, как шепот.

Она резко поворачивает голову. В её глазах — уже не озорство, а холодная, бездонная ярость.

«Ты будешь тихой куколкой. Или пострадает он».

Слёзы катятся по моим щекам. Я сдавленно всхлипываю. «Маленькая…»

Крик Бо разрывает тишину. Пронзительный, полный невыносимой боли. Имя сестры замирает у меня на губах.

Лезвие ножниц погружается в его правое бедро. Неглубоко, на пару сантиметров, но достаточно. Тёмно-алая кровь сразу проступает на белой ткани.

Меня выворачивает наизнанку. Комната плывёт, розовые стены сливаются в кровавое марево.

Куда девалась моя малышка Мэйси? В какой пропасти я её потеряла?

«Больше никаких предупреждений», — шипит она в мою сторону, прежде чем снова перевести взгляд на Бо. Её лицо теперь совершенно спокойно. Как будто она просто поправляет игрушку.

Она выдёргивает ножницы из его бедра со влажным, чавкающим звуком. Крик Бо — нечеловеческий, разрывающийся где-то между рёбрами. Я смотрю, как Мэйси высовывает язык, розовый и влажный, и проводит им по лезвию, смакуя тёплую, медную кровь. Она облизывает губы.

Я не верю своим глазам. Голова моя мотается в немом отрицании. Я вжимаюсь в спинку стула, пытаясь отдалиться, хотя знаю — это бесполезно.

Она, блядь, окончательно сошла с ума. Моей сестре нужен не побег. Ей нужна смирительная рубашка и литры нейролептиков.

«Лежи смирно, — шепчет она Бо, почти ласково. — Я бы не хотела… отрезать что-нибудь лишнее. Испорченных кукол не оставляют. Их выбрасывают».

Он тихо стонет, превратившись в комок дрожащих мускулов, пока она аккуратно, с тем же ужасающим хладнокровием, разрезает ткань его трусов. Материал расползается. Она стягивает его. Встаёт, оценивающе глядя на его обнажённое, охваченное дрожью тело. В её руке ножницы сверкают под розовым светом.

«Ты не твёрдый, — констатирует она. Голос ровный, деловитый, как у мастера, проверяющего качество материала.

«П-подожди… — его шёпот полон отчаяния. — Дай мне секунду». Его глаза, залитые слезами, находят мои. В них — мольба и стыд.

«Она тебя возбуждает? — её голос внезапно становится тонким, пронзительным, в нём змеится ревность. — Она всех возбуждает!» — она кричит это, заставляя нас обоих вздрогнуть.

«Н-нет, — он пытается успокоить её, голос трясётся. — Она была… просто девушкой. В прошлом. Всё».

Она постукивает кончиками ножниц по своему подбородку, размышляя. Потом лицо её проясняется. «А, ты прав».

И она подскакивает ко мне. В её движениях — лихорадочная, неконтролируемая энергия. Ножницы мелькают в воздухе.

«Пожалуйста, не делай мне больно, — бормочу я, цепляясь за последнюю соломинку. — Я люблю тебя, Мэйси».

Мои слова, кажется, не успокаивают, а раздражают её. Она закатывает глаза, будто слышит детский лепет. Затем подводит кончик лезвия к вырезу моего платья, между грудями. Холод металла приникает к коже. Она ведёт остриё вниз, к пупку. Раздаётся тихий звук рвущейся ткани. Платье распахивается. Моя грудь обнажается, кожа покрывается мурашками от холода и ужаса.

«Вот так, — она прикусывает губу, довольная. — А теперь… будь хорошей девочкой. Ты получишь то, что хочешь, Глупая Куколка».

Я встречаюсь взглядом с Бо. В моих глазах — не призыв, а отчаянная мольба. Подчинись. Сделай, что она хочет. Выживи. Он закрывает глаза. Видно, как он пытается — через боль, через унижение, через омерзение — заставить своё тело откликнуться. Это пытка. Садистская и изощрённая.

«О-о, — щебечет Мэйси, наблюдая. — Я вижу, как он шевелится. Какая ты хорошая куколка». Её голос становится мурлыкающим. Она подходит к нему, её рука обхватывает его полувозбуждённый, безвольный член. Она начинает двигать рукой. Механически. Без страсти. Как заводит старую игрушку. Под её пальцами он постепенно, предательски, наливается силой. «Так-то лучше».

Он открывает глаза. Смотрит на меня. Я изо всех сил пытаюсь не разрыдаться, не выдать тот ужас, который скручивает мне кишки. Киваю. Едва заметно. Продолжай. Ради всего святого, продолжай.

Она наблюдает за ним, но её взгляд прикован ко мне. И в нём — не ревность, а какое-то мрачное, торжествующее знание. Потом она садится к нему на колени, задирая розовое платье. Под ним — ничего. Бо стонет, когда она опускается на него, насаживая себя на его член. Он зажмуривается, яростно трясёт головой.

Я хочу закричать. Закричать, что это насилие. Издевательство. Но слова застревают в горле, парализованные страхом. Страхом за него.

«Ты помнишь, как мы играли в эту игру? — её губы касаются его окровавленных, распоротых губ. — Давно?»

Он кивает, и в его движении — бездна отчаяния. «Да… Хорошенькая Куколка».

О, Боже. Они уже играли в это. Не раз.

Из её горла вырывается громкий, театральный стон. «О, Бенджамин… — она шепчет, её тело двигается в ритме, навязанном ей безумием. — Ты так добр ко мне. Люби меня…»

Я смотрю на неё, и по телу пробегают разряды ледяного, парализующего шока. Я почти не чувствую своих связанных конечностей.

Её движения становятся резче, грубее. Она трахает его, привязанного к стулу, и с каждым толчком его дыхание становится всё более прерывистым, хриплым. Я вижу по напряжению в его шее, по судороге в животе — он на грани. Он не сводит с меня глаз. Я продолжаю кивать, словно гипнотизируя его. Всё в порядке. Всё хорошо.

Ничего не хорошо. Всё — мерзко и неправильно.

Но он подыгрывает. Потому что иначе…

«Скажи это, — выдыхает она, запрокинув голову. — Скажи, что любишь меня».

«Я… люблю тебя, куколка», — слова выходят из его горла хрипло, окровавленно.

Она бросает ножницы на пол, чтобы освободить вторую руку. Ласкает себя, продолжая двигаться на нём. Через несколько секунд её тело вздрагивает в имитации оргазма. Она кричит, и имя на её губах — не его.

«БЕНДЖАМИН!»

Лицо Бо багровеет. Все мышцы напрягаются до предела, глаза закатываются. Он кончает — не от удовольствия, а от животного, неконтролируемого спазма. Когда волна отпускает, он обмякает. Его глаза открываются и встречаются с моими. В них нет облегчения. Только абсолютное, всепоглощающее отвращение. К ней. К себе. К этому месту.

Моя сестра. Моя маленькая Мэйси. Она сделала это с ним.

«Я тоже люблю тебя, Бенджамин, — шепчет она, целуя его в нос с нежностью, от которой меня мутит.

Она слезает с него. Его член, влажный и липкий, бессильно обвисает. Меня начинает подташнивать от того чая, что она влила в меня. Мэйси, заметив это, начинает хихикать — высокий, сумасшедший звук.

«Что с тобой случилось? — слова вырываются у меня хрипло. — Ты больна. Это… это было изнасилование!»

Она прищуривается. Делает то жуткое, птичье движение головой. Постукивает ножницами по своей нижней губе. «Бенджамин говорит, что мы не извращенцы. Если мы любим своих кукол, и они… совершеннолетние. И если нашим куколкам нравятся наши игры».

Она внезапно хватает ножницы и со злым взглядом смахивает со стола весь чайный сервиз. Фарфор бьётся о пол с оглушительным треском. Она издаёт пронзительный, истеричный визг. И затем, как в самом страшном кошмаре, перелезает через стол, чтобы добраться до меня. Она прижимает холодное остриё к моему горлу. Я чувствую, как под лезвием пульсирует жила.

«Тебе нравились игры Бенджамина, — она обвиняет меня, и её дыхание пахнет кровью и чаем. — Я слышала твои стоны каждую ночь. Мы не извращенцы, потому что тебе это нравилось. Он входил в тебя так же, как все мои куклы-мальчики входят в меня. Потому что они нас любят. Им это нравится».

Все мои куклы-мальчики…

«Сколько… сколько их у тебя было?» — хриплю я.

Она улыбается, и в этой улыбке — что-то детское и одновременно порочное.

«А тебе бы хотелось знать? Может, мне стоит позволить вам двоим… потрахаться. Я заставляю всех моих кукол-мальчиков любить моих… уродливых куколок». Она ухмыляется. «Он так по тебе скучал. Томился по ночам, шептал твоё имя. Он никогда не любил меня так, как любил тебя». Она произносит это задумчиво, а потом словно выныривает из транса. Ножницы снова у моего горла.

«Мэйси, тебе не нужна его любовь. Я люблю тебя», — пытаюсь я до неё достучаться.

Её губы кривятся в гримасе отвращения. Старый шрам на щеке дергается, морща кожу. «Ты бросила меня. Маме и папе было всё равно, что меня нет. Они были просто рады, что их маленькая грязная куколка вернулась».

Лезвие впивается в мою плоть чуть ниже ключицы. Острая, жгучая боль. Кровь тёплой струйкой стекает по груди.

«Что за пиздец ты тут устроила?»

Голос с порога — низкий, насыщенный яростью, — разрезает напряжённый воздух.

Мэйси вскрикивает и отскакивает от меня, как пойманный за руку ребёнок. Я отвожу глаза и вижу его.

Бенни. Он стоит в дверном проёме, и его фигура кажется больше, заполняет собой всё пространство. Его лицо — маска ледяной, безжалостной ярости. На этот раз его появление — не угроза, а спасение. И это осознание отвратительно само по себе.

«Ложись. На кровать», — его команда звучит тихо, но в ней — такая сила, что воздух стынет.

Она, понурив голову, покорно идёт и ложится на розовое одеяло, поджимая колени. Она знает этот ритуал.

Он медленно снимает с себя широкий кожаный ремень. Пряжка звенит. Он подходит к кровати.

Я не могу отвести глаз. Слёзы текут по моим щекам сами собой, горячие и солёные.

Первый удар. Ремень со свистом рассекает воздух и обрушивается на её плоть с глухим, мокрым ШЛЁПОК! Тело Мэйси вздрагивает, но она не кричит. Лишь издаёт тихий, сдавленный выдох.

Второй удар. ХЛЯСЬ! Кожа на её ягодицах и бёдрах мгновенно покрывается багрово-лиловой полосой. Края ремня оставляют рваные, сочащиеся ссадины.

Третий. ЧВАК! Звук уже не такой сухой. Он влажный, тяжёлый. Тело её подскакивает на кровати. Откуда-то снизу доносится слабый, животный стон. Запах — медный, солёный, с оттенком чего-то невыразимо интимного и осквернённого — начинает наполнять розовую комнату.

Он не останавливается. Удары следуют один за другим, методично, без спешки. ШЛЕП. ХРЮК. ПЛЮХ. Это уже не наказание. Это ритуал разрушения. Каждый удар стирает остатки той маленькой девочки, что могла когда-то здесь жить. Кожа лопается. На простынях проступают тёмные, влажные пятна.

Я сижу привязанная и смотрю. И понимаю, что мы все здесь — в аду. И нет никакого выхода.

«Плохая куколка», — его рык полон холодной, методичной ярости, а не горячего гнева. Он знает, что делает. Полосы на её коже уже вздулись, сливаясь в одну багровую, мокрую массу. Сидеть она не сможет неделями.

«Пожалуйста, хватит», — голос мой звучит хрипло, бессильно.

Мэйси поднимает голову. Её глаза, прищуренные от боли и чего-то ещё — тёмного, липкого — встречаются с моими. В них нет ничего знакомого. Никакой сестры. Только чужая, затуманенная ненавистью пустота. Кто эта девушка?

Он останавливается, его дыхание лишь слегка участилось. Отшвырнув ремень, он поворачивается ко мне. Его взгляд смягчается, становясь почти нежным, пока он смотрит на меня, а затем скользит обратно к Мэйси. «Почему она… в таком виде?» Он указывает на моё распоротое платье.

Мэйси лишь пожимает плечами, как ребёнок, пойманный на шалости.

Его взгляд резко переключается на Бо. На его обнажённое, покрытое кровью и соками тело, на вялый, но всё ещё откровенно видимый член. Тишина в комнате становится густой, зловещей.

«Ты… играла в свои игры… с моей грязной куколкой?» — каждый его слово шипит, как раскалённый металл в воде. Всё его тело вибрирует от сдерживаемой ярости.

«Она не твоя, чёрт возьми!» — хрипит Бо, его голос сорван криками.

Я слышу собственный подавленный стон. Мэйси отвечает коротким, безумным хихиканьем.

«Плохая, глупая куколка», — напевает она, будто вспоминая детский стишок. Боль, казалось, уже отступила, превратившись в смутное воспоминание. Она приподнимается на локте и шипит в сторону Бо: «Тш-ш-ш, глупый. Молчи».

Бенни не слышит её. Вся его энергия сфокусирована на Бо. Мускулы на его спине напрягаются, когда он хватает спинку стула, к которому привязан Бо, и с грубым усилием начинает вытаскивать его из комнаты. Стул скребёт по полу. Бо мотает головой, его глаза мечутся в поисках выхода, которого нет.

«Не трогай его!» — крик вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Он замирает. Медленно поворачивает голову. Его взгляд — не вспышка, а ровный, леденящий луч — прожигает меня насквозь, заставляя всё нутро съёжиться от первобытного страха. В нём нет безумия. Только чистая, неразбавленная ярость.

Он возвращается. Шаг. Другой. Указывает пальцем на Мэйси, не глядя на неё. «Я с тобой ещё не закончил». Его голос низок, как гул подземного толчка.

Она покорно кивает, закусывая губу, и зарывается под окровавленное одеяло, притворяясь спящей.

Он наклоняется, поднимает с пола ножницы. Лезвия блестят. Одним резким движением он перерезает верёвки на моих запястьях. Боль от прилива крови почти приятна. Затем холод стали прижимается к моему горлу.

«Встань. И не вздумай». Каждое слово отчеканено из стали.

Мысль — острая, ясная — пронзает мозг: Сейчас. Ударь его в шею. Кончай это. Но я вижу Бо за дверью. Вижу его глаза. И ножницы у моего горла.

Его дыхание, горячее и тяжёлое, обжигает мне ухо. Он прижимает меня к себе спиной, одной рукой обхватывая живот, другой всё так же держа лезвие у моей кожи. Его тело — сплошная напряжённая пружина. Каждое прикосновение, каждый вдох — напоминание: мой единственный шанс — не сила, а игра. Ему нужно не сопротивление. Ему нужно подчинение с призраком борьбы.

Мы выходим из розового кошмара. Бо сидит напротив моей камеры, лицом к решётке. Он безумно дёргает привязи, тщетно пытаясь их порвать. Раны на его бёдрах сочатся.

«Что ты хочешь?!» — его крик полон надломленной ярости. Разум его трещит по швам.

«Всё в порядке, Бо», — шепчу я, стараясь звучать спокойно. Нельзя провоцировать.

«Если ты ещё раз произнесёшь его имя, — голос Бенни гремит у меня над самым ухом, — я зашью тебе рот его же кишками».

Он грубо толкает меня в камеру. Я спотыкаюсь, но удерживаю равновесие, не падая. Дверь с лязгом захлопывается. Ключ поворачивается.

Развернувшись, я сглатываю ком в горле. Бенни стоит по ту сторону решётки, но он не уходит. Его щёки пылают неестественным румянцем, мускулы на скулах дёргаются в такт бешеному пульсу. Он сжимает и разжимает кулаки. Я буду наказана. Это не вопрос.

«Ты бросила меня… ради этого?» — слова вырываются сквозь стиснутые зубы. В его глазах — не просто злость, а глубокая, обезоруживающая несправедливость, как будто я совершила святотатство. «Он — ничто. Он трахал какую-то шлюху! А ты… ты говоришь в моём доме, что не моя?»

«Бенджамин…» — имя слетает с моих губ само, попытка умиротворить.

Он делает резкий шаг вперёд, рука взлетает для удара. Инстинкт берёт верх. Моё тело само вскидывается в защитную стойку, тыльная сторона ладони блокирует его замах. Удивление на его лице сменяется чем-то другим.

Он отступает на шаг, окидывает меня взглядом — голую, в лохмотьях, но стоящую в боевой позиции. И разражается лающим, неприятным смехом. Звук леденит душу.

«Думаешь, сможешь подраться со мной?»

Он снова идёт вперёд. Я отступаю, но не сдаюсь. Внутри зажигается знакомый огонь — не надежды, а ярости. Я многим обязана Диллону. И самой себе.

Мой удар — быстрый, точный — приходится ему в челюсть. Голова его резко откидывается в сторону. Он медленно выпрямляется, вытирая тыльной стороной руки кровь, стекающую из уголка рта. И улыбается. Улыбка красива и чудовищна одновременно, освещая его безумие изнутри.

Он меняет стойку, его движения становятся плавными, профессиональными. Я блокирую удар рукой, пытаюсь подсечь его ногой. Моя голень встречается с его бедром, как с бетонной колонной. Острая боль пронзает кость. Он даже не дрогнул. Его рука, быстрая как молния, хватает мою ногу ещё в воздухе.

Мир опрокидывается. Он выбивает опорную ногу, и я падаю на спину с глухим, отдающим во всём теле стуком. Боль пронзает позвоночник. Я успеваю лишь втянуть голову, чтобы не удариться затылком.

Он нависает надо мной, его дыхание хриплое. Грубыми движениями он срывает с меня остатки платья. Я бью по его рукам, царапаю — это только распаляет его. Его хватка становится железной.

Я лежу на холодном бетоне, полностью обнажённая, пытаясь собрать в кучу своё достоинство, свой гнев, сверля его взглядом.

«Закончила?» — он приподнимает бровь, как взрослый уставший от истерики ребёнка.

«Раньше тебе нравилась моя дерзость», — выдыхаю я, натягивая на лицо подобие старой, вызывающей ухмылки. Внутри всё пусто.

«Я скучал по тебе». Гнев из его голоса уходит, сменяясь той самой, удушающей нежностью, что хуже любого удара.

«Оставь её, больной ублюдок!» — рёв Бо из-за двери звучит как последний гвоздь в крышку гроба.

Я закрываю глаза. Зачем, Бо? Зачем?

«Ублюдок», — рычит Бенни, поднимаясь.

«Я твоя, Бенджамин!» — слова вылетают прежде, чем я осознаю их. Отчаянная, грязная ложь.

Он замирает на полпути к двери. Поворачивается. Смотрит на меня сверху вниз, оценивая.

«Оставь его. Останься. Со мной». Я пытаюсь вложить в голос мольбу, надежду, всё, что не является ненавистью.

Он колеблется. Глаза сужаются. Затем одним движением он тянется, хватает меня за руку и ставит на ноги. Всё тело кричит от боли, но это знакомая боль. Та, через которую я уже проходила.

«Почему ты позволяешь Мэйси… с ними? С её "куклами"?» — спрашиваю я, пытаясь отвлечь его взгляд, скользящий по моему телу с животным голодом.

«У неё тоже есть потребности», — отвечает он просто, будто объясняя погоду. На его губах играет та самая, самодовольная ухмылка. Боец во мне рвётся вперёд, чтобы стереть её с его лица. Но я удерживаюсь.

«Кстати, о потребностях…» Его язык медленно проводит по губам. Он приближается. «Я хочу любить свою куколку. Я так по тебе скучал».

Его рука ложится на моё плечо, скользит вниз по груди. Кожа под его пальцами горит, но не огнём желания, а едкой, разъедающей гадливостью. Ощущение грязи, липкой и всепроникающей, покрывает душу толстой плёнкой. Я не могу позволить ему забрать последнее — память о том, что такое чистое прикосновение. О Диллоне. О том, что было реально.

Гнев не утихает. Но и пустоты, той леденящей пустоты жертвы, больше нет. На этот раз я не позволю ему украсть меня саму. Даже здесь. Даже сейчас.

Когда его пальцы находят сосок, дразняще обводя его, моя плоть предательски откликается. Я не ругаю себя за это. Тело — это машина. Оно реагирует. Но мой разум… мой разум там, с ним. С Диллоном. Это место — священно. Его нельзя изнасиловать, нельзя осквернить, нельзя отнять.

«Бенджамин… — мой шёпот едва слышен. — Пожалуйста… не делай мне больно».

Он хмурится, как ребёнок, которому испортили игру. «Ты всегда заставляешь меня причинять тебе боль».

«Я помню, как быть хорошей, — лгу я, глядя ему прямо в глаза. — Видишь? Может… может, просто поговорим?»

Он не отвечает. Его рука опускается ниже, к животу, к бёдрам. Я подавляю дрожь, закрываю глаза. Мысленно ухожу.

Я думаю о Диллоне. О его улыбке, когда я дразнила его за любовь к сладкому. О его обещаниях, тихих и твёрдых, что мы всего добьёмся. Вместе. То, что у нас было, было настоящим. Это моя крепость.

Рыдание подкатывает к горлу. Я сжимаю зубы.

Я вернусь к тебе. Я обещаю.

Грубые пальцы скользят между моих ног. Я думаю о его прикосновениях — нежных, уверенных, желанных. О том, как моё тело отзывалось на них легкостью и радостью. Я концентрируюсь на этом призрачном ощущении, подменяя им реальность.

Его губы приникают к моей шее, рука находит клитор, начинает давить, тереть с умелой, отвратительной точностью. Я ухожу ещё глубже. Я не здесь. Здесь — только оболочка.

«Ты хорошая куколка, — его шёпот влажный в моём ухе. — Ты тоже по мне скучала».

Я зажмуриваюсь крепче, выстраивая в голове стену из звуков: его смех, его голос, шепчущий моё имя не как кличку, а как дар. Запах его кожи, не этот медный, потный ужас, а запах мыла и кофе.

Моё тело предает меня снова. Оно знает этот путь, эту комбинацию движений, выученную за долгие недели плена. Только Бенни может заставить меня ненавидеть собственные нервы, собственную плоть. Ненависть борется с физиологической волной, которая поднимается из глубин, не спросив разрешения.

Всё в порядке, Джейд, — шепчет мне голос, похожий на мой собственный, но сильнее. Всё в порядке.

Он сильнее давит, меняет ритм. Мои ноги подкашиваются. Не от желания. От предательского, неконтролируемого спазма.

«О, Боже…» — стон вырывается сам, хриплый и чуждый. Оргазм накатывает волной — сильной, всесокрушающей, нежеланной. Он вышибает из меня воздух, на мгновение стирая всё, даже мысленный образ Диллона.

Я едва удерживаюсь на ногах, цепляясь за решётку камеры. Открывать глаза нельзя. Я не вынесу того, что увижу.

Вместо этого я цепляюсь за то, что осталось. За знание, что когда-то что-то делало меня счастливой. Что когда-то в этой клетке я страдала в одиночестве.

А теперь во мне живёт ярость. И она — не одинока.

Но Диллон никогда меня не бросит. Эта мысль — не надежда, а твёрдый, стальной стержень, вбитый в самое нутро. И он не прогнётся. От этого осознания мои мышцы, против воли, разжимаются. Волны отвратительного, вымученного оргазма ещё колотятся внизу живота. Я не гоню их прочь. Вместо этого я изгоняю вину. Вина — это роскошь. Ярость — оружие. А это… это был тактический отступление.

План.

Это сработает.

Я позволю Бенни думать, что он меня сломал. Что я хочу его. А потом использую его единственную слабость — эту удушливую, больную «любовь» — против него самого.

Бороться с Бенни силой — бесполезно. Это только разозлит его. А гнев его обрушится на Бо. Но играть по его правилам? Притворяться? Это я умею. Я коп. Я умею лгать.

Я заставляю себя открыть глаза. Он смотрит на меня не с триумфом, а с удивлением. Его рука всё ещё лежит между моих бёдер, влажная от меня.

«Видишь, куколка? — его голос низкий, убеждающий. — Видишь, как хорошо я могу с тобой обращаться? Он слышит, что я с тобой делаю». Его тёмные глаза горят. В них действительно сияет что-то. Любовь. Искривлённая, ядовитая, но для него — единственно настоящая.

«Это то, что ты вспомнила, когда произнесла его имя?» — крик Бо срывается с его запекшихся губ. И в нём — не сочувствие. Отвращение.

Бо.

Стыд. Он обрушивается на меня не волной, а ледяной глыбой, сминающей всё внутри. Слёзы жгут глаза, но это слёзы не боли, а позора. Позора перед ним. За предательство моего же тела. В эту секунду я хочу провалиться сквозь землю.

Бенни хватает меня за горло. Не чтобы задушить, а чтобы владеть. Он тащит меня к двери камеры.

Нет.

Слово застревает в горле, забитое комом унижения.

Он прижимает меня животом к холодному, грязному стеклу дверного окошка. Я вцепляюсь пальцами в прутья, чтобы не удариться лицом, игнорируя боль в ладонях.

Нет. Пожалуйста, нет.

Мозг лихорадочно ищет выход. Но он знает все ходы. Он расставляет мои ноги ударом по лодыжкам. Боль острая, но это ничто.

Нет.

«Пожалуйста, не надо, Бенни», — мой голос — жалкий шёпот.

Чёрт. Я снова назвала его так.

Бо сидит прямо напротив, привязанный к стулу. Бенни поставил его так специально. Для этого. Слеза скатывается по моей щеке и падает на пыльный пол.

Прости, — кричат мои глаза Бо. Он не должен этого видеть.

«Только не при нём… Отведи меня на кровать, пожалуйста», — я борюсь, слова вылетают сдавленным криком. «Бенни, прошу». Очередная ошибка.

«Я же говорил — не называй меня так», — его голос злится, но тело остаётся сзади. Его дыхание горячее в ухе. «Что он имел в виду? Когда назвал меня по имени?»

«Ничего».

Я чувствую его член, высвобожденный из джинсов. Горячий, твёрдый, он упирается между моих ягодиц. Он хочет этого. Он ждал этого.

«Пожалуйста, не надо…»

«Он должен знать. Кому ты принадлежишь».

«Он и так знает! — я кричу, отчаянно пытаясь отвратить неизбежное. — Я твоя, Бенджамин! Твоя!»

Этого недостаточно.

Без предупреждения он входит в меня. Не постепенно, а одним резким, разрывающим толчком до самого предела. Боль — обжигающая, рвущая. Моё тело инстинктивно пытается отстраниться, съёжиться.

«Наказание, Грязная Куколка! — его рык гремит у меня в затылке. Он вжимается в меня бёдрами с такой силой, что кажется, вот-вот порвёт пополам. — Ты заслужила! За то, что бросила меня ради него!»

Боль отдаётся в скулах, в висках. Но она меркнет перед другим чувством — всепоглощающим, гнетущим унижением. Моё лицо снова и снова бьётся о прутья в такт его грубым толчкам. Он приподнимает меня почти с пола своей силой.

Нет! Нет! НЕТ!

Мой разум кричит, но из горла вырываются только хрипы и сдавленные стоны. Я слышу, как Бо плачет. Тихие, надломленные всхлипы. И мне хочется плакать с ним. За него. За себя. За Диллона, который где-то там и не знает, через что я прохожу.

Я отомщу, — клянусь я себе, зубы стиснуты так, что челюсти вот-вот треснут. Прежде чем умру. Он узнает моё наказание.

Я пытаюсь повернуть голову, встретить его взгляд, смягчить хоть чем-то. Но его глаза плотно закрыты. Лицо искажено не удовольствием, а каким-то исступлённым, мрачным сосредоточением. Его потная, грязная кожа прилипает к моей спине.

«Чувствуешь меня внутри? — его голос хриплый, на грани. — Чувствуешь, как я забираю своё? Выбиваю его из тебя? Кому ты принадлежишь?» — он рычит, и каждый толчок — это удар.

Мои соски горят от трения о шершавую дверь. Вся нижняя половина тела — сплошная пульсирующая боль.

«Скажи ему. Скажи, кому ты принадлежишь», — он прикусывает мочку уха. Зубы впиваются в плоть. Крик вырывается сам.

«Я твоя!»

«Скажи ему!» — приказ, и новый, ещё более жёсткий толчок. Звук шлепков кожи о кожу эхом отдаётся в камере.

Его ладони хватают меня за виски, разворачивают голову насильно. Он направляет мой взгляд прямо на Бо. Тот, сгорбившись, трясётся в беззвучных, надрывных рыданиях.

«Я принадлежу ему!» — слова вылетают, и моё лицо искажается гримасой боли и ненависти. Из груди вырывается не крик, а какой-то высокий, животный визг. «А-а-а-ах!»

«Да! Кричи, грязная куколка!» Его руки отпускают мою голову, скользят вниз, сжимают мою грудь, мнут её с жестокой силой. «Ты так расцвела без меня. Он трогал тебя здесь?» — он сдавливает сильнее, проводит большими пальцами по соскам.

Я погружаюсь в унижение. Не отвечаю. Не могу. Вся кожа горит — от вины, от отвращения, от лютой, бессильной ненависти.

И прежде чем я понимаю его намерение, он отпускает грудь, раздвигает мои ягодицы руками.

«А здесь? Он трахал тебя здесь?»

Нет… НЕТ!

Я извиваюсь всем телом, пытаясь вырваться из этого нового кошмара. Напрягаю каждую мышцу. Бесполезно.

Его член, скользкий и огромный, выходит из меня. И прежде чем ужас осознания окончательно накроет, я чувствую тупое, жгучее давление там, где его быть не должно. Он проталкивается в анал, буквально разрывая мою плоть внутри. Он не подготовил меня, ничего. Просто насиловал мою задницу.

Огонь.

Настоящий, белый, разрывающий огонь пронзает меня насквозь.

Крик, который вырывается на этот раз, другой. Нечеловеческий. Он рвёт горло изнутри.

Мои руки белеют, сжимая прутья. Дыхание сбивается. Я задыхаюсь.

«Вся в крови, грязная кукла», — его голос звучит отстранённо, почти с интересом.

Он отстраняется, выходит из меня. Без его веса, придавливающего к двери, мои ноги подкашиваются. Я падаю на пол. Холодный бетон встречает кожу.

Я делаю судорожный вдох, сглатывая солёную слюну. Каждый сантиметр тела пульсирует отдельной, яркой болью. Перед глазами пляшут белые звёзды. Ноги дёргаются в мелкой, неконтролируемой дрожи.

Когда меня похитили ребёнком… я знала, что это неправильно. Греховно. Но я была ребёнком. Беспомощной. Сейчас… сейчас я взрослая. Сильная. Прошедшая подготовку. Вооружённый агент. И всё так же абсолютно беззащитная перед этим видом насилия. Это не просто боль. Это разрушение самой сути. Души. Воли.

В эту секунду, лежа на полу в луже собственной крови и пота, я понимаю: самое страшное наказание для него — не моя смерть от его руки. А моя смерть от моей. Моими условиями. Лишить его единственного, что, кажется, имеет для него значение.

Но затем… образ Диллона. Не призрачный, а яркий, живой. Его улыбка. Тепло его рук. Тихое обещание в его глазах: «Я найду тебя». Это ощущение окутывает меня, как плотное одеяло. Защищает. Крадёт эти тёмные мысли.

Убить себя — значит предать его. Оставить его одного с этой болью. Это было бы эгоистично. Жестоко. По-настоящему жестоко.

Я напоминаю себе: я сильнее, чем он может сломать. Это место — не навсегда. Это — момент. Я выберусь. Я убью этого монстра. И он больше никогда ни к кому не прикоснётся.

Внезапно в комнате вспыхивает яркий свет — он включил лампу. Я вздрагиваю, когда на мои бёдра, на окровавленную кожу, проливается струя тёплой воды. От прикосновения к рваным ранам я шиплю от новой боли.

«Дай мне привести тебя в порядок, грязная кукла».

Я не сопротивляюсь. Лежу без движения, холодная, как камень, пока он смывает следы того, что натворил. Вода смешивается с кровью, стекает розовыми ручейками по бетону.

Я ненавижу его.

Я ненавижу звук его дыхания.

Я ненавижу прикосновение этой воды.

Но больше всего в эту секунду, глядя в потолок, я ненавижу себя. Не за слабость. А за ту ясную, леденящую мысль, что прорвалась сквозь боль: я не смогла это остановить. И теперь мне придётся жить с этим знанием. И использовать его как топливо для мести.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«СМАЗКА»

БЕННИ

Какое-то время она будет злиться на меня. Это неизбежно. Я причинил ей боль, и вид крови — той алой, живой краски на её коже — уже не радует, как раньше. Любить её — вот о чём я думаю теперь. Быть внутри неё. Впитывать её целиком — запах страха и соли, вкус её слез, самую суть её души — вот о чём я грезил все эти пустые годы.

Вернувшись тогда домой и обнаружив её камеру пустой, я почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое, словно свинцовый шар, провалилось мне в живот. Страх — незнакомый, извращённый страх потери — просочился в кости, въелся в самое нутро.

Она бросила меня. Снова.

Но потом я услышал её голос. Доносившийся из комнаты Сломанной Куколки. Эта кукла… Мэйси. За все годы она принесла больше хлопот, чем пользы. Но странным образом я к ней привязался. Она была для Грязной Куколки тем же, чем первая Бетани была для меня: тенью, отражением, напоминанием. Мой разум, испорченный и извилистый, не позволял мне обращаться с ней, как с остальными. Пока она была рядом — я был ближе к ней.

И вот, войдя и увидев её игру — этот жалкий, розовый спектакль с чаем и насилием, — я ощутил не ревность. Яростное, животное право собственности вскипело во мне. Она знает. Чёрт возьми, она должна знать лучше, чем трогать то, что принадлежит мне. Я учил её годами! Кажется, она сама напрашивается на наказание. Она любит меня, и в её исковерканном сознании любое моё внимание — даже гневное — лучше, чем забвение.

Её прошлые попытки заигрывать вызывали у меня отвращение. Мне приходилось запирать её на дни, пока до неё не доходило: она не такая, как её сестра. Она не получит от меня той «любви». Я не думал, что смогу полюбить кого-то после Бетани.

Поиск идеальной куклы казался бесконечным, безнадёжным, пока в тот день она не подошла к моему лотку на ярмарке. Свежая. Невинная. В её глазах была не просто чистота — в них было неведение. Оно покорило меня. Она была молода, но… слишком молода. Я не был похож на отца. Не был извращенцем. Мне нравилось, когда мои куклы становились женщинами. Взрослыми. Мама ошиблась на мой счёт.

«Мне холодно», — её шёпот, хриплый от слёз, вырывает меня из воспоминаний. Она лежит на полу, свернувшись калачиком.

Её тело мелко дрожит. Я был слишком груб. Она так долго была без меня, а тот жалкий отросток Бо не идёт ни в какое сравнение с тем, что может предложить настоящий мужчина. Её тело… забыло, как принимать меня. И ответило кровью.

Я бережно поднимаю её на руки. Она безвольно обвисает, как тряпичная кукла — ирония судьбы. Укладывая на матрас, она прижимается к стене, пытаясь стать меньше, исчезнуть.

Она снова полюбит меня. Это лишь вопрос времени. Сейчас ей просто больно. И это… нормально. Но если она хочет научиться быть хорошей, наказание необходимо.

Я выхожу из камеры, чтобы принести одеяло. Возвращаюсь под звуки её тихих, подавленных рыданий. Забираюсь рядом, накрываю её дрожащее тело. Ткань поглощает судороги.

«Что ты сделал с моей сестрой?» — вопрос вырывается у неё хрипло, прорезая тишину.

Воздух становится густым, тяжёлым. Я переворачиваюсь на спину, уставившись в потрескавшийся потолок.

«Я многому её научил. Давал книги. Чтобы она росла. Чтобы перестала быть тем брошенным ребёнком».

«Я буду жалеть о том, что бросила её, до конца своих дней», — её голос срывается на всхлипе.

Она поворачивается ко мне, всем телом, всем своим теплом и болью прижимаясь к боку.

«Я спрашивал её, не хочет ли она уйти, — говорю я, глядя в темноту. — Она не захотела».

Она резко поворачивает голову. Я чувствую её взгляд на своей щеке.

«Потому что ты промыл ей мозги! Ты свёл её с ума, как и себя самого!»

Я не позволяю её словам задеть меня. Вместо этого я улыбаюсь в темноте. «Я не сумасшедший, Грязная Куколка». Поднимаю бровь, хотя она этого не видит. «Конечно, я не тот, кого большинство назовёт «нормальным». Но нормальность, как и красота… это взгляд смотрящего, верно?»

«Нет, чёрт возьми, не верно, Бенджамин».

Смешок, тёплый и непроизвольный, щекочет мне рёбра. «У меня есть проблемы с гневом. Признаю. Но всё, чего я когда-либо хотел… это свою собственную куклу. Ту, которую у меня не отнимут».

Тишина снова опускается между нами, но на этот раз она не пустая. Она полна её дыхания, биения её сердца так близко. И мои мысли, против воли, уносятся назад.

К Бетани.

«С днём рождения!» — мамин голос звенит, как колокольчик. Она взмывает в воздух пригоршню конфетти, и я заворожённо смотрю, как разноцветные бумажки кружатся и падают мне на голову.

Но её улыбка гаснет быстрее, чем упали последние блёстки. На лбу проступают резкие морщины. «Убери это, Бенни. Ты же знаешь, я ненавижу беспорядок».

«Конечно, мама». Я уже привык к этим резким поворотам. Они стали частью пейзажа, как трещины на стенах.

«Ты не поверишь, какой подарок мы тебе приготовили!» — она снова хлопает в ладоши, кружится, и на мгновение в её глазах снова вспыхивает тот самый, редкий огонёк. Она указывает на конфетти у моих ног. «Убери. А потом выходи».

В голове проносятся обрывки мыслей. Она сказала «мы». Мы так давно не видели никого, кроме нас самих.

Я выхожу на крыльцо, и яркое утреннее солнце бьёт прямо в глаза, заставляя щуриться. Прикрываюсь ладонью, вглядываясь в заросший двор. Наши деревья всегда скрывали дом от дороги, маскировали его. Но сегодня среди них — чёрное пятно. Большая чёрная машина. С сиреной на крыше.

Из машины выходит отец. Широко улыбается. «Привет, малыш».

Я не видел его с той ночи. С той самой, когда он швырнул маму на грязный пол прихожей — после того, как взял меня с собой «ловить преступников».

«Не стой там, как идиот. Подойди», — его голос теряет притворную теплоту, становясь приказом.

Мама стоит рядом с ним, кивает. Шевелит пальцами, подзывая. Её лицо — маска ожидания.

Воздух пахнет пылью и выжженной травой. Я ненавижу это время года. Всё кажется высохшим, умирающим, ломким.

«Твой папа привёз твою сестру домой», — говорит мама.

Он ухмыляется во весь рот и подбородком указывает на заднюю дверцу машины. Я делаю неуверенный шаг, заглядываю внутрь сквозь затемнённое стекло. И замираю.

Сердце вдруг начинает колотиться где-то в горле, громко, неровно.

Тёмные волосы. И глаза — широко раскрытые, полные немого вопроса, — встречаются с моими через стекло.

«Выпусти её, сейчас же», — доносится голос матери, но мои ноги будто вросли в землю.

А если она побежит?

Мама пристрелит её, как ту, предыдущую?

«Чёрт возьми, парень», — отец фыркает, отталкивая меня плечом и рывком открывая дверь. «А ну, Бетани. Выходи».

Он жестом подзывает. После долгой, тягучей паузы из темноты салона появляется она.

Она ниже меня — я за это лето сильно вытянулся, мама всегда говорила, что я «крупный для своих лет». Но в её взгляде есть что-то… другое. Не детское.

«С днём рождения, — бубнит отец. — А теперь веди её в дом. Покажи, где её комната».

Удар по затылку заставляет мои колени подкоситься.

«Господи! Да ты его вообще ничему не научила!» — его рык обращён к матери.

Она отвечает шипением: «Может, если бы ты не был гребанным извращенцем, ты бы сам остался и научил!»

Раздаётся резкий звук — шлёпок ладонью по щеке. Я оборачиваюсь и вижу, как мама прижимает руку к лицу, а отец тычет ей пальцем прямо перед носом.

«Не знаю, какого хрена я ещё с тобой, женщина. Это — последняя кукла, Патриция. Не сломай её, блядь, потому что с меня хватит. Больше не будет».

Я смотрю на девочку. «Как тебя зовут?» — спрашиваю, жестом приглашая войти.

Она секунду изучает меня. Маленькие, ровные зубки прикусывают нижнюю губу. Руки сжаты в кулачки у боков.Пожимает плечами.

«Её зовут Бетани». Голос матери звучит прямо у моего уха, и я вздрагиваю. Не слышал, как она подошла.

«Как тебя зовут?» — мать повторяет вопрос, наклоняясь к девочке. Та снова пожимает плечами, отводя взгляд.

Мама внезапно бросается вперёд, хватает девочку за тонкую руку и почти волоком тащит по коридору — в ту самую комнату. Комнату первой Бетани. Она вталкивает её внутрь, дверь захлопывается с глухим стуком. Потом мать поворачивается ко мне. Её палец указывает на тяжёлый засов в верхней части двери.

«Если ты прикоснёшься к этому засову — будешь наказан. Понял?»

Я киваю.

Этого недостаточно. Она делает шаг и бьёт меня по лицу. Больно, но это как укус осы — резко и быстро.

«Язык, Бенни. Следи за языком».

Я сглатываю. «Да, мама».

«Хорошо. А теперь идём со мной на чердак, — её голос снова становится спокойным, почти певучим. — У меня есть куклы. Им нужен твой уход».

Мы провели тот день за созданием красивых маленьких кукол. Лица, волосы, платья. Вечером мама поставила на стол торт со свечкой.

«Можно… Бетани кусочек?» — спрашиваю я.

Она перестаёт потягивать вино. «Бетани плохо себя вела, Бенни».

Прошло три дня, прежде чем она разрешила мне войти — принести еды. Девочка лежала на кровати, слабая, свернувшись калачиком. Волосы спутаны, платье испачкано. Мама будет в ярости. Я принёс воду и губку, помог ей умыться, дал одно из старых платьев Бетани. Оно висело на ней мешком.

«Сколько тебе лет?» — её голос хриплый от молчания.

«Двенадцать. А тебе?»

«Одиннадцать». Её взгляд то и дело скользит к закрытой двери за моей спиной. «Как долго… ты здесь?»

Я хмурюсь, смущённый. «Всегда. Я здесь живу».

«Я думала… тот мужчина был полицейским», — она выдыхает, и в её голосе — обрывок надежды.

«Так и есть, — с гордостью говорю я. — Он ловит плохих».

Её глаза темнеют. «Тогда почему я здесь?»

«Ты… мамина куколка».

Так всё и началось. Сначала она научилась делать то, что говорят. Но потом стала нарушать правила. У мамы портилось настроение, она придиралась к мелочам, находила причины для наказаний. Постепенно Бетани стала частью фонового шума нашей жизни. Ей разрешали выходить, когда у мамы были её «гиперактивные» дни — как я их называл. В такие дни мама становилась невероятно оживлённой, танцевала по дому, пекла странные, слишком сладкие пироги.

Но таких дней было мало. И становилось всё меньше. Я находил утешение в Бетани. Она понимала. Понимала, как тяжело быть рядом с беспокойным умом матери. Я любил её. И не знал, что ей нужна помощь, пока не начал понемногу выходить в реальный мир. Мама учила меня дома, но к четырнадцати она научила меня водить машину. К пятнадцати — заставляла ездить за покупками в одиночку.

Сначала мне нравилось быть среди людей. Но чем больше я их видел, тем яснее понимал — я другой. Мальчишки и девчонки моего возраста казались такими… пустыми. Высокомерными. Глупыми. Девочки слишком громко смеялись, носили слишком открытую одежду. Они не были красивыми куколками. Они были… браком. Уродливыми, сломанными куклами.

Однажды, вернувшись из поездки в город, я застал маму плачущей в постели. «Неудачный день», — просто сказала она. Ей нужно было поспать. Иногда в плохие периоды она спала по несколько дней подряд.

Я прокрался к себе в комнату и достал печенье — то самое, с шоколадной крошкой, которое купил в магазине. Бетани любила его. Ей редко позволяли сладкое, но с тех пор как у меня появилось больше свободы, мы тайком проносили ей угощения. Я тихо отодвинул засов, приоткрыл дверь, скользнул внутрь и закрыл её за собой.

«Привет, — прошептал я в полумрак. — У меня для тебя сюрприз». Я помахал печеньем в воздухе, чтобы запах долетел до кровати. «Проснись, соня».

Тишина.

«Бетани?» — позвал я чуть громче.

Я роняю сумку с грохотом, услышав её стон. Подбегаю к кровати, срываю с неё одеяло. Она горит. Вся кожа лоснится от пота, волосы прилипли ко лбу.

— Что с тобой?

— Мне плохо, Бенджамин, — её голос хриплый, сдавленный. Она единственная, кто называет меня полным именем. Мне это нравится. В нём есть вес. Значение.

Я выбегаю, хватаю в ванной таз и тряпку. Возвращаюсь — и застываю в дверях. Она стянула с себя платье. На ней теперь только тонкие хлопковые трусики. Её тело… оно уже не детское. Изгибы стали мягче, округлее. Я отворачиваю взгляд, в горле пересыхает. Мне тут быть не стоит.

«Помоги мне, Бенджамин», — её пальцы слабо сжимают край простыни. Она умоляет.

Я подхожу. Сажусь на край кровати. Мочалку окунаю в прохладную воду, отжимаю. Провожу по её горячему лбу, по шее. Она вздрагивает, но не отстраняется. Я стараюсь не смотреть ниже её ключиц. Концентрируюсь на задаче: лоб, виски, шея.

«Ложись со мной».

Она тянет меня за рубашку. Сначала слабо, потом сильнее. Я теряю равновесие и падаю рядом. Она прижимается ко мне всем телом, горячая, липкая. Её рука обвивается вокруг моей талии.

«Всё болит, Бенджамин. Что со мной не так?»

Я хмурюсь, глядя в потолок. Её дыхание обжигает мне шею. «Думаю, это грипп», — бормочу я. Ложь. Или нет. Я не знаю.

Она закрывает глаза. Через несколько минут её дыхание выравнивается. Тяжесть её тела, ритмичный подъём груди… мои веки тоже становятся свинцовыми. Темнота накрывает нас обоих.

«Только посмотри на это. Мерзкий извращенец».

Голос пронзает сон, как лезвие. Я просыпаюсь от странного ощущения — чья-то рука грубо сжимает меня между ног. Сердце замирает, потом начинает биться с бешеной силой.

Мать. Она стоит над кроватью. В её руке — одна из старых полицейских дубинок отца.

От стыда кровь приливает к лицу. Моё тело, предавшее меня во сне, теперь сжимается, пытаясь спрятаться. Я пытаюсь отодвинуться, но Бетани всё ещё прижата ко мне, беспомощная во сне.

«Ты такой же, как он, — её голос не кричит. Он кипит, как яд. — Отвратительный. Извращенец».

«Нет, мама! Это… это просто сон! Бывает!» — я пытаюсь вырваться, но её взгляд пригвождает меня к месту.

«Она тебя заманила. — Мать кивает на спящую Бетани. — Смотри, как на тебе повисла. Гадкая маленькая шлюха». Потом её глаза впиваются в меня. «Принеси верёвку».

«Нет… пожалуйста, не заставляй меня. Она больна».

«Верёвку, Бенни. Сейчас же».

«Бенджамин?..» — хриплый, сонный голос Бетани. Она просыпается, её глаза расширяются от ужаса, когда она видит мать.

Мои ноги подкашиваются, но я сползаю с кровати. Иду к шкафу. Руки дрожат, когда я достаю ту самую грубую, знакомую верёвку.

«С ней нельзя играть, Бенни, — мать шипит мне вслед. — Ты не можешь так… любить мою куколку».

Бетани не кричит. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса и предательства, когда мать переворачивает её на живот. Мы привязываем её. Я затягиваю узлы на её тонких запястьках, потом на лодыжках. Кожа под верёвкой кажется такой хрупкой. Я не смотрю ей в глаза.

Мать суёт мне в руку дубинку. «Накажи непослушную куклу, Бенни. Научи её».

Дерево холодное и скользкое в моей ладони. Я смотрю на дубинку, потом на спину Бетани, на выступившие позвонки. Моя рука не двигается.

Дубинка с глухим стуком падает на пол.

Лицо матери искажается. Оно становится нечеловеческим — гримаса чистого отвращения и ярости. «Маленький ублюдок. Твой отец был прав насчёт тебя».

Она замахивается. Дубинка со свистом рассекает воздух и обрушивается на моё предплечье. Боль — острая, жгучая. Я почти на фут выше её, шире в плечах. Я мог бы остановить её. Вырвать дубинку. Но я не двигаюсь.

Её удар — не просто физический. Он, как кислота, прожигает кожу и впитывается глубже, в самое нутро. Заражает. Начинает ломать что-то внутри.

Потом она поворачивается к Бетани.

То, что я привык к её побоям за годы, не значит, что я их не чувствую. Каждый удар оставляет шрам не на коже, а где-то в темноте души. Разочаровав её, я чувствую, что заслужил это. «Наказание учит тебя поступать лучше в следующий раз, Бенни», — сказала она когда-то, после первой порки. И она была права.

Помню, как в первый раз я испачкал губы одной из её «хорошеньких куколок» краской. Она сошла с ума. Схватила ту самую куклу и била меня ею по голове, пока фарфор не разлетелся на осколки, а моя алая кровь не смешалась с бледной пылью. В следующий раз я постарался сделать идеальную куклу.

Испорченные куклы ничего не стоят.

Непослушных кукол нужно наказывать.

Мы с Бетани… мы должны были быть хорошими. Мы преподадим ей урок.

«Никому не нужна грязная куколка, — шипит мать, занося дубинку над привязанной Бетани. — Ты должна быть хорошенькой. Чистой».

Первый удар. Бетани вздрагивает всем телом, но крика нет. Только сдавленный выдох.

Второй. Третий.

Её крики, когда они наконец вырываются, не звучат человеческими. Они разрывают тишину дома и что-то во мне. Моя внутренняя защита, всё, что я выстроил за годы, рушится под этим звуком.

Безумие матери — оно не просто в её действиях. Оно — в воздухе. Заразительное. Оно вползает в меня через уши, через глаза, пока я стою и смотрю. Оно ломает мальчика, который знал только эту извращённую норму, и начинает собирать заново. Не сына. Не брата. Раба. Соучастника.

Я позволяю ей причинять нам боль. Мы должны были быть хорошими.

«Будь хорошей девочкой, Бетани», — шепчу я, уже стоя в дверях, когда мать наконец устаёт и уходит. Мои слова звучат пусто, как эхо в склепе.

В последующие годы всё внутри меня перемешалось. Чувства, мысли — всё носилось, как в шторм, швыряя из стороны в сторону.

Она — моя сестра. Но когда она настаивает, чтобы я ложился с ней, когда она прижимается в темноте, моё тело откликается вопреки разуму. Она знает, какое наказание ждёт, если мать застанет. Я тоже знаю. Но всё равно прокрадываюсь в её комнату.

От Бетани пахнет ванилью. Той самой дешёвой, приторной эссенцией, которую мать использует для своих кукол. Я бы никогда ни одной из них не признался, что ненавижу этот запах. Он давит, он сладок до тошноты. Но когда он окружает меня в темноте, исходя от её кожи… он даёт призрачное, обманчивое чувство безопасности. И я ненавижу его за это ещё сильнее.

— Мне нравятся розы, — её голос в темноте камеры звучит тихо, но ясно, как порез бумагой.

Сердце в груди спотыкается, замирает, потом начинает колотиться с новой силой. Мысли, увязшие в липкой трясине прошлого, с трудом вырываются в настоящее. Я так ушёл в рассказ, что на миг мне показалось: я снова там, в той комнате, а она рядом, тёплая и пахнущая ванилью.

— Почему… розы?

— Они пахнут, как моя мать. — В её голосе нет тоски. Только холодная, отточенная сталь презрения. — Ну, знаешь, той, что ты убил и подвесил, как марионетку? Ты украл у меня всё, Бенджамин.

Воздух в лёгких застывает. «Я был наблюдателем, а не участником, Грязная Куколка, — слова выходят тихо, почти шёпотом. — В твоей сестре… много своей ярости».

— Из-за тебя. — Её шипение, полное ненависти, разрезает темноту. И я вижу, как в её голове щёлкает. Слёзы, блестящие в её глазах, — не от боли, а от осознания. Это её сестра. Её собственная кровь. Не я.

— Или из-за того, что ты её бросила, — парирую я, поднимаясь с кровати. Пора уходить. Пора заканчивать этот разговор. — А теперь спи.

— Я ненавижу то, что ты со мной сделал.

— Знаю. Но ты привыкнешь. Снова быть моей. Я не потеряю тебя. Больше никогда.

Дверь захлопывается с громким, окончательным щелчком. Звук отдаётся в тишине коридора. Я оборачиваюсь.

И вижу его.

Глупая Кукла. Он сидит в своей клетке и смотрит. Смотрит на меня тем взглядом — смесью страха и омерзительной, наглой дерзости.

— Ты её не «терял». Она, блядь, убегала от тебя так далеко, как только могла, сумасшедший ублюдок! — его голос, хриплый от боли и злости, вырывается наружу. — Она никогда тебя не полюбит! Ты держал её четыре года, и она всё равно ненавидела тебя! Сбежала! Это больно, да? — он добавляет с гадкой усмешкой.

— Ты ничего не знаешь, — мой рык низок и опасен. Этот рот. Этот его чёртов рот должен быть навсегда зашит.

— О, я знаю. Ты облажался. Она и меня бросила, — язвит он, и в его словах слышится странное, извращённое торжество. — Ты выбрал не того парня.

Я замираю. Воздух в лёгких выдыхается разом. «О чём ты… говоришь?»

Я делаю шаг к его клетке. Потом ещё. Вторгаюсь в его пространство, пока он не закидывает голову и не начинает смеяться. Смех невесёлый, истеричный, полный безумия и злорадства.

— Она трахается со своим напарником. Вот с кем она сейчас. Она меня бросила ради него.

Ложь. Это должна быть ложь.

— Ты лжёшь.

Его смех становится громче, визгливее. И тут доносится её голос. Тихий, надломленный стон из-за двери.

— Бо… нет. Пожалуйста, не надо…

По моей спине пробегает ледяная, ползучая дрожь. Не от её мольбы. От подтверждения в её голосе.

— Думаешь, это смешно? — мой вопрос повисает в воздухе. Он только ухмыляется в ответ.

Придурок. Ничтожный, жалкий придурок.

Я разворачиваюсь, подхожу к стойке. Моя рука сама находит скальпель. Холодная, знакомая тяжесть в пальцах. Я возвращаюсь к его клетке. Он видит лезвие, и его смех обрывается. Начинает дёргаться, пытаясь отодвинуться, но привязи держат.

Я открываю дверь, вхожу. Хватаю его за волосы, резко запрокидываю голову. Он щурится, дыхание становится частым, прерывистым. Из ноздрей пузырятся сопли.

Гребаное животное.

Я прижимаю лезвие к его щеке. Чувствую, как кожа поддаётся. Веду вниз, к углу рта, потом вверх по другой щеке. Неглубоко. Но достаточно.

Он вскрикивает — коротко, хрипло, и дёргается всем телом.

И тут — движение. Моя Кукла. Её рука просовывается сквозь прутья её камеры, тянется к нему. Беспомощно. Жалостливо.

Из разреза сочится тёмная, алая нить.

— Что, теперь смешно? — бормочу я, глядя на кровь.

Но ярость уже не на него. Она кипит во мне, направленная на неё. На её слёзы. На её жалкое рыдание, которое доносится до меня сейчас.

— Я ненавижу тебя! — её крик разрывает тишину. — Ненавижу! Я убью тебя! Я не стану кланяться тебе, Бенни! Я больше не твоя куколка! Никогда!

Воздух вырывается из моих лёгких. Сердце сжимается в ледяной тисках. Она бросается к решётке, и раздаётся глухой удар. Её голова о прутья.

Тонкая струйка крови стекает по её виску.

— Я сломаю себя! — её голос полон отчаянной, саморазрушительной ярости. — Сломаю!

Что-то щёлкает внутри. Ледяная, рациональная ярость сменяется чем-то тёмным и безудержным. Я хватаю скальпель крепче, подношу лезвие к горлу Бо. Прижимаю. Чувствую, как под ним бьётся жила.

— ПРЕКРАТИ! — мой рёв сотрясает стены. — СИЮ СЕКУНДУ ПРЕКРАТИ, ИЛИ Я ПЕРЕРЕЖУ ЕМУ ГОРЛО!

Она отшатывается от решётки. Её глаза широко раскрыты, смотрят на лезвие у его шеи. Она качает головой, бешено, отрицательно.

Хорошенькая куколка. Испуганная куколка.

Я бросаю взгляд на её рану. Порез. Неглубокий. Заживёт.

— Если ты ещё раз поранишь себя, я убью его. Поняла?

Тишина. Она молчит, смотрит на меня, дыша ртом.

— ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛА?! — я не кричу. Я реву.

И, не дожидаясь ответа, поворачиваю лезвие. Не к горлу. К уху. Один резкий, точный взмах. Хрящ сопротивляется на миг, потом поддаётся.

Ухо легко отделяется от головы.

Крик Бо на этот раз иной. Глухой, идущий из самой глубины, из того места, где уже нет надежды.

Я швыряю тёплый, окровавленный лоскут плоти в её камеру. Он падает с мягким шлёпком на бетон.

Её новый крик — это чистая, нефильтрованная агония.

— Прости! Прости! Пожалуйста, не причиняй ему больше вреда! Пожалуйста!

Всё внутри меня холодное и пустое. Мне нелегко было раскрываться. Делиться прошлым. Я открыл ей свои раны, надеясь… что она увидит. Поймёт. Что сковало меня, что сделало таким. Может, тогда она примет свои цепи. Останется.

Но теперь я вижу. Она что-то скрывает. Что-то важное.

Кто этот мужчина?

Кто этот «напарник»?

— Ты… спишь со своим напарником? — мой голос звучит чуждо даже мне самому. Ровно. Без эмоций.

— Нет! Клянусь! Бенджамин, пожалуйста, хватит…

Но мой внутренний демон, тот, что ревнует, бьётся и скребётся, уже не слушает отказов. Она может лгать. Чтобы защитить его. Чтобы защитить себя.

Любит ли она его?

Касался ли он её?

Касался того, что принадлежит мне?

Мне нужно знать. Прямо сейчас. Это знание жжёт меня изнутри, важнее любой боли, которую я могу причинить другим.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«ОБСИДИАН»

ДИЛЛОН

Каждый раз, когда я моргаю, комната проплывает передо мной, как дешёвая картинка в калейдоскопе. Гул в голове усилился, превратившись в оглушительный рёв, за которым маячит полноценная мигрень, готовая перерезать последние нити, связывающие меня с реальностью.

Телефон на столе вибрирует снова. Беззвучно, настойчиво. Это не она. Никогда не она. Просто голоса, которые спрашивают, как я. Как будто это имеет хоть какое-то значение. Мама звонила уже несколько раз. Сегодня я не в состоянии. Не в состоянии ни с ней, ни с Жасмин, ни с кем-либо, кто не носит значок и не роется в тех же окровавленных файлах.

Прошло двадцать восемь часов.

Двадцать восемь часов с тех пор, как исчез её смех.

Двадцать восемь часов, как я не смыкал глаз, не чувствовал вкуса еды, не ощущал ничего, кроме одного, единственного, навязчивого видения: как я разбираю этого ублюдка Бенни на части. Медленно. Начиная с пальцев.

Я медленно тону. Это чувство — не падение, а погружение в зыбучие пески. С каждым тиканьем часов песок подступает выше. К горлу. Я задыхаюсь от этого тиканья. Оно отдаётся в висках, синхронно с биением сердца.

Тик.

Тик.

Тик.

Ее нет.

Я снова и снова листаю файлы, которые она собирала годами. Скрепила, подписала, вложила в них душу. Сверяю с тем, что мне тайком передал Маркус — цифры, адреса, мёртвые концы. Бумаги сливаются в одно серое пятно.

И тут — звонок в дверь. Резкий, наглый, неумолимый. Он раскалывает гул в голове на острые осколки. Ещё один. И ещё.

Я срываюсь с дивана. Шаги отдают болью в висках. Не смотрю в глазок. Просто распахиваю дверь.

«Какого хрена?!» — мой голос — хриплое рычание, которое я сам не узнаю.

На пороге замирают две фигуры. Две пары глаз — одна мудрая и встревоженная, другая огромная, детская и напуганная — расширяются. И вина, острая и едкая, пронзает меня насквозь.

«Дядя… Дилл Пикл?» — Жасмин морщит свой веснушчатый носик.

«Ты что, с ума сошёл?» — мамин голос твёрд, но в нём дрожит что-то ещё.

Я тяжело вздыхаю, провожу рукой по лицу. «Нет, кумкват. Просто… устал. Заходите».

Обычно переключение даётся легко. Сбросить кожу детектива, надеть шкуру дяди, сына. Но сегодня под кожей детектива бушует нечто иное. Не полицейский режим. Режим раненого зверя. Режим человека, который теряет самое главное и сходит с ума по крупице. Бойфренда. Слово кажется таким мелким, таким жалким. Оно ничего не описывает. Ни той силы, что связывала нас, ни той пустоты, что он оставил.

Мама проходит мимо, бросая на меня пронзительный взгляд. Её губы поджаты. Я бормочу что-то, должно быть, извинение. Пахнет едой — тёплой, домашней. Мой желудок отвечает диким, предательским урчанием.

«Звонила на станцию. Искала тебя. Поговорила с тем парнем… Марки. Он сказал, что за тобой нужен присмотр», — мама направляется на кухню, пакеты шуршат.

Я закатываю глаза. Отмечаю про себя — отомстить Маркусу. «Я тут немного занят», — ворчу я, следуя за ней.

Обычно их визиты — лучшая часть недели. Но не сегодня. Сегодня каждая секунда здесь — кража. Кража времени у неё.

Мама ставит пакеты на стойку и поворачивается. Её взгляд — сканер, считывающий каждый изъян.

«Ты ужасно выглядишь, сынок. Что случилось?»

Челюсти сжимаются сами собой. Качаю головой. «Ничего. Мигрень». Тру виски, пытаясь передать взглядом: Не сейчас. Пожалуйста.

Её взгляд смягчается, но не отступает. «Когда ты ел в последний раз? Я не про твои дурацкие полицейские пончики».

Пончики… Они были сладкими. Неприлично сладкими. Но я не поправляю её. Просто пожимаю плечами. Честно? Не помню. Вкус последних часов — горький кофе и страх.

Она роется в сумочке, достаёт пузырёк. Суёт мне в руку. «Тебе нужно отдохнуть. Может, съездить куда-нибудь с той милой девушкой… Джейн, кажется?»

«Джейд», — поправляю я автоматически, открывая холодильник за водой. Глотаю таблетки, запиваю. Вода холодная, но не смывает ком в горле. «Мама… случилось кое-что. Плохое».

Она замирает, ложка с картофельным пюре застывает в воздухе. «Что?»

Не хочу грузить её подробностями. Не хочу видеть тот ужас в её глазах, который я ношу в себе. Но притворяться, что я просто «устал» — бесполезно. Она видит насквозь. Всегда видела.

«Джейд… её похитил очень плохой человек».

Цвет сходит с её лица. «О, Господи… Как? Где?»

«Она у него. А у меня… ничего». Провожу ладонью по щетине на лице. Она отросла, колючая. «Я не могу сосредоточиться. Не могу спать. Не могу есть. Я беспомощен, мам. Совершенно беспомощен».

Её глаза сужаются. В них — не паника, а та самая, стальная решимость, что вырастила меня одна. «Детка, ты найдешь её. Ты лучший детектив, которого я знаю». Она откладывает ложку, раскрывает объятия. «Иди сюда».

Комок в горле становится невыносимым. Я шагаю вперёд, и её руки обнимают меня. Она пахнет корицей и печеньем, которые, наверное, пекли с Жасмин. Запах детства. Запах безопасности, которой больше нет.

«Я люблю её», — слова вырываются хрипло, вопреки всем внутренним барьерам. «Даже думать боюсь, что он с ней делает…»

Она отстраняется, держит меня за плечи. Взгляд твёрдый. «Так не думай. Дурные мысли только затуманят разум. Сосредоточься на том, что есть. Ты найдешь её. И… если ты говорил серьёзно насчёт чувств… ты слишком долго ждал, чтобы её привести. Я всю жизнь ждала встречи с женщиной, которая смогла достучаться до моего упрямого мальчика».

Я опираюсь на стойку, пока она раскладывает еду. В голове проносятся обрывки: два адреса сегодня. Магазинчик кукольных париков в соседнем городе. Чей-то частный дом в двадцати милях отсюда. Оба — тупик. Владельцы — обычные люди с странным, но легальным хобби. Не его почерк. Не его уровень одержимости.

«Грудка или нога?» — спрашивает мама.

Мне не нужно ни то, ни другое. Мне нужны ответы.

«И то, и другое, пожалуйста».

Я всё ещё в своих мыслях, когда на кухню врывается вихрь в синих очках и смешном хвостике.

«Дядя Пикл?»

Заставляю уголки губ подняться. «Как дела, кумкват?»

Она обнимает меня за шею, а потом тычет мне в лицо фотографией. «Это твоя подруга? Я могу с ней поиграть?»

Лёд пробегает по спине. На фото — Джейд. Четырнадцать лет. Я, идиот, оставил файлы открытыми. Молюсь, чтобы она не увидела других снимков. Тех, что похуже.

«Это… старое фото, — забираю фотографию. — Она уже взрослая».

Жасмин морщит носик. «Я ей не понравлюсь?» В её голосе — та робкая нотка, которая появляется с тех пор, как в школе начались насмешки из-за очков. У меня каждый раз руки чешутся поехать и припугнуть этих мелких ублюдков своим жетоном. Мама говорит — пусть учится постоять за себя. Я всё ещё подумываю устроить им «профилактическую беседу».

«Джейд бы тебя обожала, — говорю я, и в голосе проскальзывает искренность. — Она крутой коп. Как я».

Глаза Жасмин загораются за стёклами очков. «Она ещё играет в куклы?»

Вопрос, такой невинный, вонзается в самое больное место. «Боюсь, что нет».

«Жаль, — вздыхает она. — Мне сегодня новую подарили. Хотелось бы с кем-нибудь поиграть».

Я приподнимаю её подбородок. «Я поиграю с тобой в куклы, букашка».

Она закатывает глаза с преувеличенным драматизмом. «Ты — мальчик. Мальчики играют в «Нерф» и с пистолетами. Не в куклы».

Бенни любит кукол.

Мысль проносится, как ядовитая змея.

Гребаный псих.

«Ладно, сдаюсь, — ворчу я. — Когда познакомишься с Джейд, она с тобой поиграет».

Когда. Не если.

«Садитесь есть, вы двое», — командует мама.

Садимся за стол на четверых. Мой взгляд невольно застревает на пустом стуле. На том месте, где она должна сидеть. Однажды. Я хочу, чтобы она была здесь. Чтобы мама обняла её и сказала что-нибудь мудрое. Чтобы Жасмин показала ей своих кукол. Джейд потеряла свою мать. Она заслуживает эту — мою — сумасшедшую, любящую семью.

Еда пахнет райски. Но у меня нет на это времени. Каждая секунда за этим столом — украденная. У неё.

Тик.

Тик.

Тик.

«Я буду молиться!» — Жасмин складывает ладошки, и её тонкий голосок на миг заглушает тиканье часов в моей голове.

Я опускаю голову. Закрываю глаза.

Господи, если Ты есть. Если Ты слушаешь. Я не прошу часто. Не прошу для себя.

Отдай её мне. Верни. Целую. Живую. Не сломанную. Дай мне добраться до неё раньше, чем тьма в нём поглотит тот свет, что горит в ней так яростно и так хрупко.

Дай мне силы быть тем, кто ей нужен сейчас. Не полицейским. Не детективом. Щитом. Мечом. Пулей, если понадобится.

Я выверну этот грешный мир наизнанку, я сожгу его дотла, но найду её. Просто… укажи путь. Дай знак. Любой.

И сохрани её. Сохрани её душу от этого ада. Потому что я… я не переживу, если он её заберёт. Окончательно.

Аминь.

Я открываю глаза. Мама смотрит на меня через стол. В её взгляде — не жалость. Понимание. И безмолвное обещание поддержки.

Я беру вилку. Еда не имеет вкуса. Но я буду есть. Потому что мне понадобятся силы. Чтобы найти её. Чтобы убить его. Чтобы вернуть её в этот дом, к этому столу, на этот пустой стул, который ждёт только её.

— Чёрт, — я выдыхаю сдавленно, проводя мокрыми ладонями по волосам.

Они ушли. Мама и Жасмин, со своей заботой и запахом корицы. И я, наконец, оказался под душем. Горячие струи смывали с кожи пот и пыль, но не могли смыть это — липкое, холодное чувство, что время утекает сквозь пальцы, как вода в слив.

Стоял под почти кипятком, пытаясь снова и снова перебрать зацепки. Без мигрени, сдавливающей виски, это должно было быть проще. Но вместо ясности в голове возникали только обрывки.

Досье Сильвии Коллинз. Та, что бежала босиком, как Джейд. Число, нацарапанное кровью или краской, — не крик о помощи, а вопрос. Вызов.

ТРИНАДЦАТЬ МИЛЬ?

Наш разговор тогда, в машине, эхом отдался в памяти. «А если он хотел, чтобы она побежала? Чтобы передать тебе сообщение?»

К чёрту все догадки. К чёрту протоколы. Я вернусь туда, к тому месту на дороге, и пройду эти тринадцать миль пешком, если понадобится. Круг за кругом. Может, Маркус уговорит Стэнтона дать вертолёт. Любой крюк, любая зацепка.

Я натягивал баскетбольные шорты, ткань прилипала к ещё влажной коже, когда услышал звук. Не звонок. Хлопок. Чёткий, сухой, как ломающаяся ветка. Дверь.

Жасмин. Наверняка забыла очередную игрушку. Обычно это вызывало у меня улыбку. Сегодня — лишь раздражение, острое и едкое. Ещё одна украденная минута. Ещё один удар тикающих часов в голове.

«Что она оставила на этот раз?» — спросил я, уже поворачивая за угол в гостиную.

И мир перевернулся.

Полуулыбка застыла и рассыпалась в прах.

В моей гостиной, под жёлтым светом лампы, склонившись над моим кофейным столиком, заваленным её фотографиями, её файлами, стоял кто-то. Не мама. Не ребёнок.

Мужчина. С тёмными волосами. Он изучал бумаги с сосредоточенным, почти академическим интересом.

«Кто ты, чёрт возьми, такой? И что ты делаешь в моём доме?» — рык вырвался из горла прежде, чем я осознал. Ярость, мгновенная и всепоглощающая, перекрыла всё остальное. Пистолет — на комоде в спальне. Дверь… мама, наверное, не закрыла до конца. Идиотизм.

Он поднял голову. И ухмыльнулся. Не торжествующе. С любопытством. «Просто заглянул в гости. Раньше не считал тебя достойным, но теперь… теперь мне нужно знать». Его губы растянулись. «Что делает тебя таким особенным.»

Ледяные мурашки пробежали по спине. Голос. Взгляд.

— Бенни. Чёртов Бенни.

Имя сорвалось с губ шёпотом, но в ушах оно прозвучало как взрыв. Голова закружилась, комната поплыла, сузилась, потом резко расширилась. Он. Здесь. Не набросок карандашом. Не призрак из файлов. Плоть. Кровь. И эта ухмылка.

Его бровь приподнялась. И в этом движении, в этом намёке на насмешку, мелькнуло что-то… знакомое. Не по фотографии. Глубже. Я знал эту манеру. Где?

«Не так быстро, герой», — его голос, спокойный, почти беспечный, разрезал тишину. В его руке появился пистолет. Не мой. Чужой. «Кажется знакомым? Снял с того идиота, что сторожил мою грязную куколку.»

Челюсти свело так, что заскрежетали зубы. «Не называй её так, больной ублюдок. Где Джейд?»

Он вздрогнул, услышав её имя. Качнул головой. Наклонился, подобрал с пола ту самую фотографию четырнадцатилетней Джейд. Пистолет не дрогнул, целясь мне прямо в центр груди.

«Там, где ей и место, — проговорил он задумчиво, скользя взглядом по снимку. — Такая… идеальная.»

Я сделал шаг вперёд. Сквозь прицел. Через страх. «Отдай её. И можешь уйти.»

Ложь. Сплошная, наглая ложь. Он не уйдёт. Я вырву ему глотку.

Его лицо исказилось. Губы поджались, брови сошлись. Гнев, внезапный и детский, вспыхнул в его глазах. «Она не твоя! — его голос сорвался на крик. — Она моя грязная куколка! Моя!»

Мозг лихорадочно работал. Расстояние до спальни. До пистолета. Шанс дёрнуться, увернуться от пули… «Твоя кукла? У тебя их много?» — спросил я, поднимая руки в успокаивающем жесте. Голос сделал тише, ровнее.

Он был так близко. Не старый, не уродливый. Молодой. С острым подбородком, пухлыми губами, которые на другом лице могли бы сойти за чувственные. Он привлекал бы внимание. Словно зло нарядилось в безупречный костюм.

Он покачал головой, и тёмные кудри качнулись. Он был крепко сложен, мускулист. Но я выше. Сильнее. У меня есть причина рвать на части.

Если бы добраться до него, не получив пулю…

«Ты никогда её не найдёшь. Она в безопасности. Я её спрятал. Никто не найдёт. Никто. Она моя. Почему никто не понимает!?»

«Откуда я тебя знаю?» — вопрос выскочил сам.

Он слегка дёрнулся, потом оскалился. «Ты меня не знаешь. А теперь отвечай. Ты совал свой грязный член в мою куклу?»

Его ярость нарастала с каждым словом. Я продвинулся ещё на фут. До него — метров два. Его «кукла». Безумие било из него, как жар из печи.

«Я её напарник, — выдавил я сквозь зубы. — Не понимаю, о чём ты.»

Он сунул фотографию в карман и свободной рукой схватился за свои волосы, не сводя с меня горящего взгляда. «Бо сказал не это.» Он скривился, будто имя было гадким на вкус.

«Бо Адамс… жив?» — напрягся я.

Он рассмеялся. Звук был низким, пугающе нормальным. «Недолго. Мы с моей сломанной куколкой… хорошо с ним поиграли. Моя грязная куколка расстроилась из-за беспорядка.» Его взгляд стал ледяным. «Хочешь взглянуть?»

«Отведи меня туда.»

Он покачал головой, прищурился. «Не надо. Покажу прямо здесь.»

Фотографии. Больной ублюдок фотографировал.

Он достал из кармана несколько моментальных снимков и швырнул их мне. Они рассыпались по полу.

Та, что упала на мою босую ногу, была с ней.

С Джейд.

Я забыл про пистолет. Опустился на колено и поднял снимок.

«Прекрасна в красном, правда? — его голос прозвучал задумчиво, почти с нежностью. — Люблю запечатлеть её в лучшем свете.»

Боже… моя девочка. Моя сильная, несломленная девочка.

На снимке она лежала на грязном полу, свернувшись калачиком. Обнажённая. В синяках. Волосы растрёпаны. По бёдрам и ягодицам размазана кровь. Тёмная, почти чёрная на блёклой фотографии.

Что-то внутри переломилось. Не ярость. Не гнев. Нечто более древнее, более простое и смертоносное. Чистый, неразбавленный инстинкт убийцы.

С рыком, который вырвался из самой глубины грудной клетки, я рванулся с пола. Не думая. Не рассчитывая. Просто вперёд.

Выстрел оглушил. Стекло где-то позади разлетелось вдребезги. Я не видел, куда. Видел только его. Я врезался в него, обхватив за талию, и мы рухнули на пол, снося на ходу журнальный столик. Лампа упала с глухим ударом.

«Ты псих! Сумасшедший ублюдок!» — кричал я, пытаясь вырвать пистолет.

Он оказался сильнее, чем я думал. Не просто физически. В его сопротивлении была бешеная, нечеловеческая энергия. Мы катались по ковру, рыча, кряхтя, вырывая друг у друга оружие. Мне удалось выбить его из его руки, но палец на спуске дёрнулся — ещё один выстрел, оглушительный в замкнутом пространстве. Пистолет выскользнул и отлетел в сторону.

Я высвободил кулак, всадил ему в челюсть. Хруст. Он застонал. И… засмеялся. Коротко, истерично.

«Ты трахал её! — его голос сорвался на визг. — Твоё тряпичное достоинство было внутри того, что принадлежит мне! А-а-а!» Он начал бить себя по голове, и на миг его хватка ослабла.

Мой взгляд упал на пустую бутылку из-под пива на полу рядом со сломанным столиком. Я рванулся к ней. Он увидел движение — и бросился перехватить. Я успел первым. Разбил бутылку о край дивана. Острые, зубчатые осколки блеснули в свете.

Я приставил этот импровизированный клинок к его горлу. Давил. Кожа поддалась, выступила капля крови.

«Пора умирать, ублюдок,» — прошипел я. Воздух в лёгких горел.

«Стой! — он закричал, и в его крике была не мольба, а… торжество. — Убьёшь меня — и они все умрут.»

Стекло впивалось глубже. Я чуть не протолкнул его до конца.

«Что?..»

«Все мои куколки. Им всем так хочется пить. Умрёшь я — и ты никогда не найдёшь их. Пока они не высохнут, как мумии.»

Его тёмные глаза сверкали самодовольным знанием. Он лгал. Должен был лгать. Но… а если нет? Если она заперта где-то, без воды, и ключ только у него в голове?

Ненависть, густая и чёрная, заполнила всё существо. Но рука дрогнула. На миллиметр.

«Скажи мне, где она!»

Он фыркнул, и кровь брызнула из пореза на шее. «Отвали. И я скажу.»

Идиот я был бы, если бы поверил. Но он использовал эту микроскопическую задержку. Рывок невероятной силы, удар кулаком в почку — воздух вырвался из лёгких со стоном. Он вывернулся, откатился.

Пистолет лежал между нами. Мы оба увидели его одновременно.

Я бросился. Он — тоже.

Я оказался быстрее. Рука схватила холодную рукоять. Я поднял ствол, целился в его голову.

Он уже стоял на ногах. И в его руке тоже был пистолет. Мой? Нет, тот же, чужой. Направленный мне в лицо.

«Отойди, — он усмехнулся, задыхаясь. — Сказал бы, что было приятно познакомиться, но это удовольствие приберегу для Джейд, когда вернусь домой. Не волнуйся… ещё увидимся.»

Услышать её настоящее имя в его устах, с таким панибратством, было хуже любого оскорбления.

Он отступал к двери. Медленно. Не поворачиваясь спиной.

Я не мог этого допустить. Не мог выпустить его.

Палец на спуске. Выстрел. Грохот. Осколки стекла с входной двери брызнули во все стороны.

Он шмыгнул в образовавшийся проём. Исчез в темноте.

Я не стал искать телефон. Вскочил на ноги, ринулся сквозь дверной проём, не чувствуя, как осколки впиваются в босые ступни.

Ночь. Улица. Вдали — коричневый фургон. Он уже заводил двигатель.

Я выбежал, поднял пистолет. Прицелился навскидку. Ещё выстрел. Пуля ударила в борт фургона с глухим лязгом.

Он рванул с места. Фары выхватили из темноты кусок асфальта.

Я побежал за ним. Босой. По асфальту, усыпанному гравием. Сердце колотилось о рёбра.

Фургон проскочил под уличным фонарём. Жёлтый свет на миг осветил задний борт.

И номер.

Буквы. Цифры. Они врезались в мозг, как раскалённое клеймо.

Я остановился, тяжело дыша, следя, как красные огни фургона тают вдалеке.

Боль в ногах. Кровь на асфальте. Гул в ушах.

Но в голове было ясно, как никогда. Я запомнил. Каждый символ. Каждый изгиб.

Держись, Джейд, — мысль пронеслась, острая и ясная. Я видел его. Я знаю его лицо. И я знаю номер его фургона.

Я иду за тобой. И на этот раз я не остановлюсь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«ПРОБА»

ДЖЕЙД

«ЭТОТ МАЛЕНЬКИЙ СВЕТИЛЬНИК…» — проплывает сквозь мрак тоненький, как лезвие бритвы, голосок. — «Я ЗАСТАВЛЮ ЕГО СИЯТЬ…»

Он то всплывает из тишины, то тонет в ней, и моё сознание пляшет с ним в такт — то выныривая на жестокую поверхность реальности, то срываясь обратно в тёмную пучину. Мой разум расколот. Осколки впиваются в самое нутро. В одном осколке — Бенни, его руки, его дыхание, пропитанное сладковатым запахом насилия. В другом — Диллон. Его объятия, бывшие когда-то единственным местом на земле, где я не боялась дышать полной грудью. Я застряла в трещине между этими мирами, и меня медленно, неумолимо перетирает в пыль.

Всё стало непосильным. Не сложным — тяжелым, как спрессованный свинцовый воздух в этой камере.

Я — пустая оболочка. Силы покинули меня, словно вода из пробитого кувшина.

Голод — это не просто пустота в желудке. Это зудящая, сводящая с ума тень под рёбрами.

Жажда выжгла горло, превратила язык в кусок наждачной бумаги.

Измученность — это когда даже мысль о движении вызывает физическую тошноту.

Я хочу домой.

Не в свою убогую квартирку-клетку. А туда, где был ОН. Диллон. Он был моим домом. Теперь от того дома остался лишь пепел на языке и призрак тепла в промёрзшей до костей памяти.

«Тссс. Грязная куколка».

Звук прорезает тишину, холодный и чужой. Я отрываю взгляд от бесконечных, пропахших сыростью и страхом стен, натыкаюсь на ржавые прутья решётки. А за ними — глаза. Знакомые до боли, до мурашек, насквозь чужие. Мэйси.

Тишина этого утра была гулкой, зловещей, будто перед бурей. Я пыталась позвать её, шепотом, почти беззвучно, но в ответ лишь увидела, как Бо — бледная, окровавленная тень в соседней камере — медленно, с невыразимой мукой в глазах, покачал головой. Его палец, сломанный и грязный, дрожа указал на её распахнутую дверь. На пустоту.

Бенни разрешает ей бродить одной — по этому лабиринту боли и по миру за его пределами. И она возвращается. Всегда возвращается, будто на невидимой нити.

Та Мэйси, что когда-то, смеясь, забралась в тот фургон, умерла в тот же день. Осталось это — существо, кукла с её лицом, которая не даёт мне покоя ни в бреду, ни наяву.

«Хочешь поиграть?»

Нет! Всё внутри меня сжимается в один сплошной, немой вопль ужаса.

Но я заставляю своё тело подчиниться. С трудом отрываюсь от холодного пола. Каждый мускул кричит от боли, а внизу живота тлеет тупой, унизительный огонь — память о Бенни. «Да, — выдыхаю я, и мой голос — сухой шелест мёртвых листьев. — Я хочу поиграть с тобой».

Её глаза вспыхивают недетским, лихорадочным восторгом. «Отлично! Глупая куколка всегда спит, она скучная».

В моей груди что-то рвётся с тихим, внутренним хрустом. Бо… Бенни изрезал его, как холст для своих безумных картин. Больно было смотреть. Но ещё больнее — знать, что Бо предал Диллона. Эта мысль впивалась острее любого лезвия. Хотя… что такое предательство, когда над тобой смыкаются стены? Тюрьма ломает. Бо не виноват. Я и сама бы, наверное, продала душу в тот миг, лишь бы избавиться от его прикосновений, от этого запаха.

Но ты отдал ему Мэйси.

Нет. Чудовище здесь — Бенни. Только Бенни.

«У тебя… есть ещё одно такое платье?» — спрашиваю я, и звук собственного голоса режет мне уши. «Хочу быть красивой для нашей игры».

Мэйси взвизгивает — пронзительно, безумно — и исчезает в темноте коридора. Где Бенни? Не знаю. Не смею думать. Это шанс. Последний, хрупкий, как паутинка. На этот раз я не позволю этой пародии на сестру опоить меня сонным зельем из прошлого.

Пока она там шуршит, я, цепляясь за шершавые стены, волочусь к двери. Выглядываю.

Бо. Он просто лежит, уставившись в потолок пустыми, стеклянными глазами. На мгновение мне показалось, что он мёртв — настолько в нём ничего не осталось. Но потом его взгляд, медленный, тяжёлый, пополз в мою сторону.

Мертв.

Его душа, кажется, давно покинула это изувеченное тело. Лишь грудь едва заметно вздымается, а под рёбрами тикает какой-то испорченный, жалкий моторчик.

Мэйси и Бенни не просто украли его доброту. Они выскребли её, растоптали, смешали с грязью и болью. Превратили в фарш то, что делало его человеком. Теперь внутри — пустота, чёрный холод. Ему нечего больше дать. И я знаю это чувство. Знаю до дрожи в коленях.

«Бо, — шиплю я, и звук кажется мне слишком громким в этой гробовой тишине. — Мы уходим. Отсюда».

Он моргает. Один раз. Медленно. И по его грязной щеке, разрывая слой засохшей крови, скатывается единственная слеза. Значит, искра ещё тлеет. Не всё потеряно. Не совсем.

«Вот так!» — щебет раздаётся прямо за спиной. Я вздрагиваю всем телом, сердце дико колотится в груди, угрожая вырваться наружу. Мэйси. «Надень это. Белое. Красивое. Бенджамин сшил для тебя. Его трогать нельзя, но он не узнает».

Она подмигивает, и на её лице расплывается та самая, знакомо-чужая, заговорщицкая ухмылка.

Господи, во что он превратил мою сестру?

«Спасибо», — бормочу я, натягивая платье. Шёлк холодно скользит по коже, кружево цепляется за царапины. Оно прекрасно. И я с наслаждением представляю, как испачкаю его, разорву, превращу в тряпку. Я жажду разрушить всё, что любит Бенни. Всё, до чего могу дотянуться.

«В какую игру?» — спрашиваю я, стягивая с себя грязную майку. Застёжка сзади. Сердце замирает — не от страха, а от леденящей, ясной решимости.

«Ммм, а во что ты хочешь поиграть??» — её голос становится тише, почти детским, и от этого ещё страшнее.

«Как насчёт пряток?» — пытаюсь я, чувствуя, как ложь обжигает губы.

Она хихикает, цокая языком. «Плохая идея. Если не найду, Бенджамин рассердится».

Я делаю вид, что сдаюсь, поворачиваюсь спиной. «Ладно. Не будем его злить. Поможешь застегнуть?»

Снаружи звякает ключ. Ледяная волна прокатывается от макушки до пят. Сердце замирает, затаивается. Когда дверь с оглушительным, ржавым скрежетом распахивается, я заставляю себя не дышать. Сейчас будет больно. Невыносимо больно.

Мэйси медленно подходит. Я сжимаю зубы, впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не дёрнуться, когда её холодные пальцы касаются моей спины, начинают тянуть молнию. Доверха… ещё чуть-чуть…

Как только молния проходит середину, я разворачиваюсь со всей силы, так что мир плывёт перед глазами. Толкаю её. Со всей ненависти, что копилась во мне все эти дни. Она падает, и её голова с глухим, костяным стуком ударяется о дверной косяк.

«Ой-ой-ой…» — стонет она, потирая затылок. — «Ой-ой-ой…»

Чувство вины, острое и тошнотворное, подкатывает к горлу. Но я давлю его. Моей сестры здесь нет. Её душа заточена в Бенни. Перешагнув через её ошеломлённое тело, я выскальзываю в коридор. Взгляд лихорадочно скользит по полкам. Зная Бенни, не трачу времени. Верёвка. Ножницы. Я хватаю их и бросаюсь обратно, как раз в тот момент, когда она пытается подняться.

«Это было некрасиво», — говорит она и бьёт меня по лицу.

Я даже не вздрагиваю. Просто с силой отбрасываю её руку, заставляя почувствовать: я сильнее. Я выжила.

«Не хочу причинять тебе боль», — говорю я, и в голосе звучит не просьба, а предупреждение. — Пожалуйста, не заставляй.

Она скалит зубы, рычит, какзатравленный зверь.

«Повернись. Дай руки», — приказываю я, и мой голос дрожит не от страха, а от адреналина, от близости свободы.

Она не слушается. Снова бросается. Времени нет. Ни секунды. Отшагнув, я бью её по щеке. Звук ладони по коже отдаётся во мне огненным стыдом. Я делаю это.

Она не плачет. Лишь на её щеке расцветает красный, чёткий отпечаток.

Но слёзы сами собой катятся из её глаз, и она всхлипывает, как тогда, в далёком детстве: «Пожалуйста, Джейд. Не связывай. Я хочу домой».

Я замираю. На её лице — маска той маленькой девочки с блошиного рынка, что умоляла купить куклу у Бенни. Это призрак. Ловушка.

— Она сумасшедшая, — хрипит Бо у меня за спиной. — Не верь этой ебаной сучке.

Его слова, как удар тока, проходят по её телу. Маска девочки спадает, растворяется, и передо мной снова дикий, искажённый ненавистью монстр. С криком, идущим из самой преисподней, она бросается на меня. Она выросла, стала сильной. Но я, чёрт возьми, коп. Была им.

Я хватаю её за волосы, валю на пол, впиваюсь коленом в поясницу. Её руки за спиной. Верёвка вьётся вокруг запястий, затягивается.

«Больно! Ты же обещала!» — визжит она, и в этом звуке слышен каприз проверяющего границы ребёнка.

«Я говорила, что не хочу, — рычу я в ответ. — Но сделаю».

«Бенджамин будет злиться на меня… что я открыла…» — она рыдает, и в её рыданиях странная театральность.

«Мой ключ — для ЧП».

«Это и есть, блин, ЧП», — сквозь зубы цежу я.

Она бьётся, кричит, но через несколько секунд это всего лишь связанная, трясущаяся кукла на полу.

Как только она затихает, я выскакиваю наружу и бросаюсь к Бо. Пальцы скользят по узлам, дрожат от нетерпения.

«Джейд…» — шипит он, и его голос полон такой муки, что содрогается всё внутри. — «Прости, что про Диллона… Я просто хотел, чтобы он ушёл. Боже… что я натворил?»

Его слова пузырятся, будто язык распух и не ворочается.

Я качаю головой. «Неважно. Мы, блядь, сбежим отсюда». Я касаюсь его лица — того места, где кожа ещё цела. «Но ты делаешь, что говорю. Двигаемся. Сейчас».

Он отчаянно кивает, и когда последний узел спадает, он издаёт звук, средний между стоном и рыданием облегчения. Поднимается, тяжело опираясь на меня. Нога волочится — там рана от Мэйси.

«Стой», — шиплю я.

Когда я поворачиваю к своей камере, он хрипит: «Что?!»

«Мы же ведь не оставим ее!»

— Детка, — слюна и кровь стекают с его губ, — она, блядь, ненормальная.

Я не слушаю. Поднимаю сестру. Она на удивление покорна, когда я толкаю её вперёд. «Она пойдет с нами». Мой взгляд — сталь. Бо умно отводит глаза, бурча что-то невнятное.

Я заставляю Мэйси идти впереди. Мы — караван сломанных марионеток, плетущийся к двери, за которой — или свобода, или смерть. Больше я сюда не вернусь. Никто из тех, кого я когда-либо любила, сюда не вернётся.

«Иди», — шепчу я в темноту, настороженно прислушиваясь к каждому шороху.

Она спотыкается на ступеньках, и я дёргаю за верёвку. Бо ковыляет сзади, его дыхание — хриплый, мокрый звук. Я старалась не смотреть, когда развязывала его, но он был похож на изуродованную восковую фигуру. Кровь. Шрамы. Он пронесёт их, внутри и снаружи, до самого конца.

Нам удаётся просочиться на кухню. В слабом свете комната кажется абсурдно обыденной. Пятнистые бананы в миске. Грязная посуда. Нормальность, которая здесь кричаще неуместна.

«Я должна это сделать», — заявляет Мэйси.

«Не сегодня», — отрезаю я.

Бросаю Бо верёвку, жестом велю ждать. Мы выглядим как кошмарная пародия: окровавленный, голый мужчина с ножом, девушка в белом кружевном платье, ведущая на верёвке другую, с пустыми глазами. Картина с ярмарки ужасов.

Я обхожу их, крадусь в гостиную. В углу — одинокая лампа. И снова этот притворный уют, этот беспорядок обычной жизни. Меня от этого тошнит.

И тут я вижу её. Фотографию на столе. Семья. Улыбки. Норма.

Тошнота подкатывает комом. В панике я выдёргиваю фото из рамки, складываю, засовываю в лиф платья — улика, проклятие, тайна.

Возвращаюсь, прохожу мимо них на кухню. Два ножа, длинных, острых. Один — Бо. Его плечи опускаются — хоть какое-то оружие. Он кивает, сжимает рукоять, и в его глазах вспыхивает тень былой решимости.

«Пошли», — команда звучит тихо, но в ней — вся моя воля.

Как призраки, мы выскользнули через парадную дверь. Скрип петель режет тишину ножом. Захлопываю её, затаив дыхание.

И вот мы стоим на крыльце. Ночь. Холодный воздух обжигает лёгкие, пахнет свободой и опасностью. Небольшая гравийная дорожка. Деревья, смыкающиеся над головой чёрным куполом, крадущие лунный свет. Тени пляшут вокруг, словно зловещая карусель.

«Куда?» — Бо, его голос полон отчаяния и надежды.

Я показываю на грязную колею, уходящую в лес. «По дороге. Увидим фары — в кусты».

Он кивает и, прихрамывая, пускается в путь. Гравий впивается в босые ноги, холодная грязь обволакивает ступни. Оборачиваюсь. В последний раз.

Старый фермерский дом. Облупившаяся краска, щербатые окна, чёрные дыры вместо черепицы. Деревья-стражи, скрывающие его от мира. Качели, заросшие бурьяном. И за ними… десятки крестов, торчащих из земли, как немые свидетельства.

Слёзы подступают, горячие и бесполезные. Гнев, страх, обида, жалость — всё это кипит во мне, угрожая сорвать тонкую плёнку контроля.

Это просто дом. Просто проклятое место, где нас никто не нашёл.

Паника, холодная и липкая, разливается по жилам. Я глубже впиваюсь в рукоять ножа и бегу догонять их.

Мы идём минут пятнадцать. Молчим. Лишь Мэйси, будто заведённая, тихонько напевает ту самую дурацкую песенку Бенни. Каждый звук — укол под кожу. Но я молчу. Лишь бы она не кричала.

В конце концов мы выходим на другую дорогу — асфальт, старый, потрескавшийся. В груди теплится крохотный огонёк надежды, но его тут же задувает ледяным ветром страха.

И тут я вижу его. Почтовый ящик. Чёрный, ржавый, покосившийся. Буквы, вырезанные на стали: «Кукольный домик Пэт».

«Джейд…» — Бо зовёт меня шёпотом, но ноги уже несут меня к нему.

Дрожащими пальцами открываю ящик. Тянусь внутрь, к каким-то бумагам, конвертам…

И в этот момент вдалеке вспыхивают два глаза-фара.

«Чёрт! — шиплю я. — Бежим!»

«Хочешь поиграть в игру?» — улыбается Мэйси, и в её улыбке нет ничего человеческого.

— Чёрт побери, нет! — Бо хватает её, прижимает ладонь ко рту, приставляет свой нож к её горлу.

«Бо!» — предупреждаю я. Он ослабляет хватку.

Машина приближается. Я машу им, обхожу, надеясь, что Бо поймёт. Бежим по дороге от фар, чтобы оторваться, чтобы успеть нырнуть в лес.

Свет становится ярче, режет глаза. Асфальт кончается, снова грязь и камни.

Я жестом — в лес! — и мы ныряем в чёрную чащу. Ветки хлещут по лицу, шипы и шишки впиваются в босые ноги. Прячемся за огромными стволами. Дышим, прислушиваясь к рокоту мотора.

Машина замедляется у поворота на ту самую дорогу.

«Мой Бенджамин будет в бешенстве», — объявляет Мэйси. Бо грубее прижимает ей рот.

Я смотрю, не дыша. Машина… не сворачивает. Проезжает мимо. Они могли помочь.

И тогда я делаю ошибку. Выбегаю из-за дерева на дорогу, размахивая руками, кричу в исступлении: «СТОЙ!»

Фургон визжит тормозами, останавливается.

Фургон.

Тот самый фургон.

Время замедляется. Ледяная волна окатывает с головы до ног.

«БЕГИ!» — ору я через плечо, но мои собственные ноги будто вросли в землю.

За стеклом — его лицо. Искажённое удивлением, а потом — узнаванием. И бешенством.

Он выскакивает из машины, бросается на меня. Двигайся! ДВИГАЙСЯ!

По нервам пробегает разряд. Я срываюсь с места, несусь по дороге, уводя его от Бо и Мэйси. Его тяжёлые шаги грохочут сзади. Адреналин жжёт кровь.

И вдруг шаги стихают. Воздух разрывает нечеловеческий крик.

Нет.

Я оборачиваюсь.

Сердце останавливается.

В свете фар — сюрреалистичная картина. Обнажённый, окровавленный Бо. И Мэйси рядом с ним. В её руке — его нож.

Тук-тук-тук — бешеный стук в висках заглушает всё.

Я вижу Бенни. Он стоит между нами, его губы шевелятся, он кричит что-то, но я слышу лишь гул в ушах и… пение.

Пение Мэйси.

Я забываю о побеге, о себе, о страхе. Я мчусь обратно, сжимая свой нож так, что пальцы немеют. Пот скользит по рукояти.

Я рядом. Мелькает мысль — ударить Бенни, вонзить нож ему в грудь, в это поднимающееся и опускающееся место, где должно биться сердце. Но взгляд скользит на Мэйси.

Её глаза. В них — пустота и восторг маньяка.

«Мэйси, пожалуйста, не…»

Не успеваю.

«ДАВАЙ СЫГРАЕМ В МОЮ ИГРУ!» — её крик пронзает ночь.

И она вонзает нож Бо в горло.

Легко. Так чудовищно легко. Как в масло.

Мир сходит с оси. У меня отвисает челюсть, и из горла вырывается вопль — немой, надрывный, раздирающий тишину. Крик раненого зверя.

Тело Бо падает. Мэйси падает с ним, всё ещё привязанная. Она оседлала его и снова, и снова вонзает нож, поёт что-то, тянет его за голову…

«НЕЕЕЕТ!»

Я бросаюсь вперёд, но чья-то железная хватка обхватывает меня сзади, сжимая рёбра.

«Прекрати драться», — рычит Бенни прямо в ухо. Его дыхание обжигает шею. — «Оставь это».

Я — дикое животное в капкане. Бьюсь, царапаюсь, пытаюсь вырваться, повернуться. Его глаза в полумраке — просто чёрные, бездонные дыры.

«Вы все очень плохие куклы! Прекрати!»

Но я уже занесла руку. И в следующее мгновение лезвие моего ножа рассекает тьму, встречаясь с его плотью

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«САЖА»

ДИЛЛОН

Меньше минуты. Шестьдесят секунд, за которые я схватил ключи и «Глок», не успев даже втянуть воздух в лёгкие. Без рубашки, босиком — асфальт ледяной под ступнями, но я этого не чувствую. Телефон остался на тумбочке, но какая разница? Если он рядом, я найду его по крику её души. Он раздавался в каждом ударе моего сердца.

Я вылетел из своего тихого, проклятого теперь тупика на окраине города, впился в руль «Виктории» и вжал педаль в пол. Сотня с лишним по тёмной просёлочной. Ночь была чёрной, как совесть этого ублюдка. Ни огонька впереди, только мои фары, вырывающие из мрака куски дороги. Сердце колотилось, отдаваясь глухим гулом в ушах, пульсируя в висках. Пейзаж за окном сливался в чёрно-зелёное месиво.

И тут — они. Задние фары. Мелькнули вдалеке, сквозь чащу, как два красных, злобных глаза.

Попался.

Весь мир сузился до этой точки света. Адреналин, острый и горький, ударил в кровь. Кожа загудела, пальцы свело на руле. Я сжал его так, что пластик затрещал. Ярость, холодная и сконцентрированная, бушевала внутри, как буря в стакане. Ты мой.

Машина свернула на лесную дорогу — узкую, ухабистую. Частные владения, пара домов, потом глушь. Либо его логово тут, либо он почуял погоню и метнулся в чащу.

Ни шанса.

Луна серебрила верхушки сосен, ветер раскачивал их, и они походили на тёмных, неистовых великанов. Я ударил кулаком по рулю. Если его база здесь… она была так близко. Всё это время.

Я выключил фары, погрузился во мрак, ведомый лишь красными точками впереди. После последнего дома его стоп-сигналы вспыхнули ярче — он замедлил ход.

Грудь вздымалась. Она рядом. Я чувствовал это — тупое, неумолимое тянущее ощущение где-то под рёбрами. Я съехал на обочину, заглушил двигатель. Тишина, нарушаемая лишь треском цикад. Рука сама потянулась к «Глоку». Пристрелить его отсюда? Попаду. Но если она в доме… если он один… я мог всё испортить.

Внутренняя борьба скрутила желудок в тугой узел. Я ждал, стиснув зубы, пока слюна не стала привкусом железа.

Его машина дёрнулась с места и… съехала с дороги. Прямо в лес.

Что за…

Там не было дороги. Была колея. Убитая, грязная, скрытая под сломанной сосной, перегородившей путь. Ублюдок знал эти места.

Я выскочил. Босые ноги утонули в холодной грязи. Упираясь плечом в мокрый ствол, с рыком сорвал его с места, откатил в сторону. Мысль бросить машину и бежать пешком пронзила мозг, но я не знал, как далеко он уедет. Запрыгнул обратно. «Виктория» с ревом рванула по размокшей колее, подбрасывая на кочках. Три километра адского пути.

И вот — поворот. И его фургон, брошенный посреди лесной дороги. А в свете фар…

Сердце остановилось. Замолчало. Потом рвануло с такой силой, что больно.

…стояли они.

Энергия, дикая и всепоглощающая, затопила каждую клетку. Чёртово бинго. Теперь ты мой.

Я скользнул взглядом по фигурам. И увидел её.

Всё внутри рухнуло и взорвалось одновременно. Она. Прямо здесь. В грязном белом платье, которое резало глаз своей неестественной чистотой на фоне этого ада. Если бы я мог упасть на колени прямо сейчас… но нет. Время для молитв кончилось.

Я припарковал «Викторию» в тени, выскользнул, как тень. «Глок» плотно и привычно лёг в руку. Сегодня этот ублюдок умрёт. Медленно. Болезненно. Я ему это обещал.

Голоса долетали обрывками, полными истерики и безумия. Они не видели меня. Не слышали.

«Вы все очень плохие куклы! Прекрати сопротивляться!» — рёв Бенни.

Он держал её. Его грязные руки впились в её руки. Мой палец лег на спусковой крючок. Выстрелить в голову? Слишком быстро. Слишком милосердно. Но она мешала. Шевелилась.

«Он мёртв!» — орал Бенни, а Джейд билась в его хватке, дикая, неистовая. С её губ срывались звуки, от которых кровь стыла в жилах. Кто мёртв? Бо? Желудок свело судорогой.

Я сделал шаг. Ещё один. Руки дрожали, но не от страха. От ярости, которую едва сдерживал. Я здесь, детка. Всё кончено.

Я прицелился. Чётко. В центр его черепа. И в этот момент Джейд рванулась, её рука мелькнула — в ней блеснуло лезвие. Она вцепилась ему в лицо. Пощёчина? Нет. Разрез. Тёмные полосы выступили на его щеке в лунном свете. Нож. У неё был нож.

Он взвыл, но не отпустил. Схватил её руку, поднёс ко рту… и вгрызся. Звук, хруст, её стон — тонкий, полный боли.

Что-то в моём сознании щёлкнуло, перемкнуло. Зверь, которого я годами держал на цепи, сорвался.

Она попыталась вырваться, но силы оставили её. Тело обмякло.

«Пожалуйста. Бо. Не убивай его», — её шёпот, полный отчаяния, донёсся до меня.

Я скользнул взглядом туда, куда она смотрела. На землю. Тело Бо. И… Господи. Это была не просто смерть. Это было надругательство. Почти обезглавленное. Фонтаны крови, черневшей на земле. А рядом… Мэйси. Вся в алой краске, с пустым, сияющим взглядом.

«Чёрт», — вырвалось у меня, шипение, полное леденящего ужаса.

Этого мгновения хватило. Бенни вздрогнул, оттолкнул Джейд и потянулся за своим оружием.

Она бросилась к сестре. Мэйси, с рёвом дикого зверя, шагнула навстречу.

И тут всё замедлилось до кошмарной съёмки.

Глухой звук. Не выстрел. Удар. Тупой, влажный.

Блеск ножа в руке Мэйси. Движение — быстрое, точное, направленное в живот Джейд.

«НЕЕЕТ!» — наш с Бенни рёв слился в один, бессильный и запоздалый.

Тело Джейд дёрнулось, замерло. Глаза широко раскрылись — не от боли, а от шока, от непонимания. Она посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из её тела.

Я поднял пистолет, мушка заплясала перед глазами. Мэйси. Но Джейд, пошатываясь, закрыла её собой. Не мог выстрелить. Не мог.

Крик Бенни, раздирающий, пронзил лес. Он поднял свой пистолет. Не на меня. На Мэйси.

БАХ!

Выстрел оглушил тишину.

Мэйси отбросило, как тряпичную куклу. Она упала навзничь.

Слава богу. Нет. Не богу. Никому. Просто… она больше не угроза.

Мои ноги сами понесли меня к Джейд. Связь, невидимая и прочнее стали, тянула меня к ней.

«Не двигайся, тварь!» — рыкнул я в сторону Бенни, не отрывая от него ствола. Подбежал. Она стояла, покачиваясь, как подкошенный цветок.

«Джейд, детка…» — голос сорвался на шёпот. Я продолжал целиться в Бенни, а другой рукой осторожно коснулся её плеча.

Она медленно повернула ко мне голову. Глаза блестели неестественным блеском. Губы, посиневшие, дрогнули.

«Диллон… ты нашёл меня».

Потом её взгляд поплыл, веки задрожали. Она попыталась схватиться за нож — бессмысленный, инстинктивный жест. И рухнула.

Я поймал её, не думая, бросив всякую осторожность. Пистолет опустился. Её вес в моих руках — лёгкий, слишком лёгкий. Слёзы застилали глаза, из груди вырвался рёв — немой, яростный, полный беспомощности.

«Прочь с дороги, чёрт возьми! Она МОЯ!» — Бенни снова целился. Теперь в меня. В нас.

Я прижал Джейд к груди, закрыл её собой, упёрся лбом в ствол его пистолета. Наши взгляды скрестились. В его глазах — безумие, боль, собственническая ярость. В моих — обещание смерти.

— Она умрёт, если я не доставлю её в больницу, — прорычал я, брызгая слюной. — Убей меня потом. Сведи счёты. Но сейчас — УЙДИ С ДОРОГИ.

Кажется, до него дошло. Что-то дрогнуло в его лице. Он опустил взгляд на Джейд, на алое пятно, расползающееся по белому кружеву. Отвёл пистолет в сторону. И со всей силы ударил себя им по виску. Раз. Ещё раз. Кровь брызнула.

«Забирай её! ЗАБИРАЙ!» — он закричал, и в его крике была не только злоба, но и отчаянная, извращённая мука.

Он, спотыкаясь, поплёлся к тому месту, где лежала Мэйси, сгорбился, взвалил её безвольное тело на плечо и, постанывая, скрылся в темноте леса.

Оставить его. Оставить, чтобы он снова убивал.

Но в моих руках билась её жизнь, утекала сквозь пальцы. Я зарычал, отчаянно тряхнув головой. Не сегодня. Его день расплаты наступит. Но не сегодня.

Я побежал к машине, прижимая её к себе, бормоча в её волосы: «Джейд, о боже… Детка, держись. Со мной. Останься со мной».

Кровь. Её было слишком много. Всё платье пропиталось тёплой, липкой влагой. В машине я уложил её на сиденье, прижал свою футболку (сорванную с себя в движении) к ране, одной рукой вцепился в руль. «Виктория» с визгом сорвалась с места. Я включил сирену, мигалку, вжал педаль в пол. Асфальт, повороты, городские огни — всё плыло в глазах.

«Мэйси…» — прошептала она, не открывая глаз. Губы синие. Дыхание поверхностное.

«С ней всё будет хорошо...», — солгал я, и слова казались пеплом на языке. Бо. Бедный, преданный Бо.

Кровь блестела на моих руках, на руле, отражалась в лунном свете. Она была везде. Жизнь, уходящая.

Остаться в живых. Останься. ОСТАНЬСЯ.

Я влетел на парковку скорой, не останавливаясь. Выскочил, на руках — её безвольное тело. «ПОМОГИТЕ!» — рёв, от которого содрогнулся ночной воздух.

Медсёстры бросились с каталкой. «Что случилось?!»

«Ее... нож... ножом пырнули... лезвие... лезвие шесть дюймов, может больше...», — выдавил я, укладывая её. Её рука выскользнула из моей, холодная.

Они повезли её, а я бежал рядом, не отпуская взгляда. В приёмной меня оттеснили. «Ждите здесь».

«Я детектив! Я офицер, прибывший на место!»

Кто-то мягко, но неумолимо вывел меня в коридор. «Это её кровь? Вы ранены?»

Я запустил руки в волосы. «Её. Вся её… её кровь».

Он кивнул, глядя на мои босые, грязные ноги, на окровавленные торс и руки. «Давайте найдём вам что-нибудь переодеться».

«Мне нужен телефон».

«Всё устроим. Присядьте».

Но я не мог сидеть. Я шагал, как раненый зверь в клетке. Рука судорожно полезла в карман — там что-то было. Твёрдое. Я вытащил сложенную фотографию, выпавшую из её платья.

Развернул.

Ничего себе. Мать твою…

Двери открылись. Ко мне подошла медсестра, внимательно глядя. «Вы знаете эту женщину?»

«Джейд Филлипс. Мой напарник», — сказал я, понимая, как выгляжу: босой, окровавленный дикарь.

«Скажите, что она будет жива....», — попросил я, и в голосе прозвучала мольба, которую я ненавидел.

Она взглянула на меня, оценивая. «Наши врачи делают всё возможное. Она в надёжных руках. Я узнала её… ту девушку, которую... похититель забрал назад...».

Не сплетни. Протокол. Проверка.

«Да. Но похититель на свободе. Местонахождение нужно скрыть. Я — детектив Диллон Скотт».

Она кивнула, но её взгляд скользнул к двум охранникам, занявшим позиции у входа в отделение. «При ножевых и огнестрельных мы обязаны сообщать в полицию. У вас есть удостоверение?»

Я опустил взгляд на свои окровавленные руки. «Всё осталось в машине. Дайте телефон — я вызову ваш участок, они подтвердят».

«Это было бы хорошо», — сказала она вежливо, но твёрдо. «А до тех пор… вам нужно пройти с этими джентльменами».

Я посмотрел на закрытые двери реанимации, где боролись за её жизнь. Потом на охранников. И кивнул. Если это цена за то, чтобы стоять между ней и возможным возвращением Бенни — я сыграю по их правилам. Пока она жива, я сыграю во что угодно.

Но в кармане, рядом с окровавленной фотографией, холодной тяжестью лежал «Глок». И я мысленно уже считал часы до той секунды, когда правила перестанут иметь значение.

Медбрат принёс старый, потёртый телефон. Я зажал его в ладони, и пластик показался чужим, нелепым в моих окровавленных пальцах. Кому звонить? Обычная цепочка команд рассыпалась в прах. После той фотографии, что я выудил из кармана, мир перекосился. В голове — каша из обрывков: глаза Джейд, кровь Бо, ухмылка Бенни, детские лица на снимке… Это не складывалось. Все эти годы Бенни был призраком, неуловимым пятном на радаре. А теперь эти куски, острые и уродливые, начали сходиться воедино, и картина, проступающая сквозь дым, была чудовищнее любого нашего предположения. Она давила на виски, раскалывая череп изнутри. Мигрень вернулась, не просто боль, а ощущение, будто мозг вот-вот лопнет от перегрузки.

Я тыкал в кнопки, цифры расплывались. Палец сам нашёл номер. Райли.

Она взяла почти сразу, голос сонный, настороженно-мягкий. «Привет?» Я, наверное, разбудил её. Мы встречались — нет, не так. Мы... иногда... тусили вместе, когда мне нужно было заглушить одиночество, а ей — забыть своего вечно занятого Марвина. Это было до Джейд. До того, как она вломилась в мою жизнь не с цветами и улыбками, а с упрямством стального клинка, выбив из меня весь воздух и всю ржавчину, что годами копилась вокруг сердца.

«Это Диллон».

На том конце — затяжная пауза, потом глубокий, усталый выдох. «О, нет… что на этот раз?» В её голосе — привычная смесь досады и снисходительной жалости. Она думает, что я напился. Снова.

«Я... по другому поводу», — выдавливаю я, понижая голос до хриплого шёпота. Стены вестибюля будто сжимаются. «Мне нужна твоя помощь».

Тишина в трубке стала гуще, натянутее. «Ты меня пугаешь. Всё в порядке?»

«Ты дома?» — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю ответ. Марвин будет там. Всегда. Она не может просто взять и уйти.

«Нет, я как раз ухожу с работы. Почему? Что случилось?»

Я провожу ладонью по лицу. Кожа под пальцами липкая, пахнет чужим железом, пылью и страхом. Оглядываю стерильный, яркий вестибюль. Здесь пахнет смертью, замаскированной под антисептик. «Можешь забежать ко мне? Дверь не заперта. Мне нужна одежда. Кроссовки. Мой бумажник и бейдж лежат на прикроватном столике». Голос звучит чужим, плоским. «Прости, что спрашиваю. Но… у меня сейчас никого нет, кроме тебя».

На заднем плане слышно, как кто-то прощается, смеётся. Её дыхание учащается, становится шумным в трубке. «Диллон, где ты?»

В аду. На краю. В месте, откуда нет возврата.

«Не паникуй, но я в больнице», — говорю я, подбирая слова, которые не вызовут лишних вопросов. Ложь даётся тяжело, каждое слово — камень на язык. «Попал в небольшую аварию. Мне нужны мои вещи».

«Хорошо…» Её голос звучит смущённо, неохотно. Я слышу этот тон — тон человека, который уже пожалел, что поднял трубку.

«Пожалуйста, Рай. Сделай это для меня», — добавляю я, и в голосе прорывается та самая, ненавидимая мною, слабая нота. Я никогда ни о чём не просил.

Нет. Всё разбито. Всё в крови. Моя девушка умирает за той дверью, а я стою тут босой, в грязи и чужой смерти, и не могу её спасти.

«Я обещаю», — говорю я вместо ответа. Это не ответ. Это просьба о доверии, которого я не заслужил. Это крючок, на который я надеюсь её поймать.

Вешаю трубку. Рука дрожит. Телефон выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на пластиковое сиденье рядом. Я смотрю на свои ладони. Кровь под ногтями уже почернела. От неё никуда не деться. Как и от той фотографии в кармане. Как и от мысли, что пока я здесь, беспомощный, Бенни всё ещё на свободе. И у него на руках — Мэйси. Мёртвая или живая?

Головная боль нарастает, пульсируя в такт тревожным огням на потолке. Я зажмуриваюсь, но под веками продолжают мелькать картины: Джейд в белом, падающая. Бо, с его пустыми, удивлёнными глазами. И этот почтовый ящик. «Кукольный домик Пэт».

Куски пазла, острые и безжалостные, впиваются в мозг. Начинают складываться. И картина, которая получается, заставляет кровь стынуть в жилах даже быстрее, чем вид раны Джейд.

Я жду. Это всё, что мне остаётся. Ждать Райли. Ждать вестей из-за двери. Ждать момента, когда я смогу снова взять в руки оружие и закончить то, что начал.

Обещание, данное Бенни, висит в воздухе: «Убей меня потом». Я намерен его выполнить. Но сначала мне нужно быть уверенным, что у меня будет это «потом». И что у неё — будет это «потом».

Шестьдесят девять минут.

Они пробили дыру в моём сознании. Шестьдесят девять минут — это срок, за который можно умереть, родиться или сойти с ума. Шестьдесят девять минут они были там с ней, за этой белой дверью с жёлтым смотровым окошком, а из динамика не доносилось ни звука — только тихий гул аппаратуры и моё собственное, всё учащающееся дыхание.

Никто не вышел. Никто не сказал ни слова.

«Диллон».

Имя прорезало гул, знакомое, но неуместное здесь. Я обернулся. Райли. Она стояла в проёме, её лицо бледное от света неоновых ламп, в глазах — смесь тревоги и того особенного, материнского осуждения, которое у неё всегда вызывал мой вид.

«Я здесь», — хрипло ответил я.

Она шумно выдохнула, бросилась вперёд и обвила руками мою шею, прижавшись щекой к моему плечу. «Боже мой, — прошептала она прямо в ухо. — Ты только посмотри на себя».

Её прикосновение было чужим, почти болезненным. Я осторожно освободился. «Это не моя кровь».

Она отступила на шаг, её взгляд скользнул по моему торсу, рукам, босым, грязным ногам. Нахмурилась, и это выражение мгновенно сделало её милое лицо строгим и старым. «Чья эта кровь, Диллон?»

«Не твоё дело», — резко отрезал я. Чем меньше людей знает, что Джейд здесь, тем лучше. Тем меньше шансов, что слух дойдёт до Бенни. «Официальное полицейское дело. Конфиденциально».

Она сжала губы, но протянула спортивную сумку. «У тебя ноги… они в крови».

«Всё в порядке». Я махнул рукой, отмахнувшись от её заботы, как от назойливой мухи. Бросил сумку на пластиковый стул, расстегнул молнию. Чистая рубашка, джинсы, боксёры, носки, кроссовки. Она упаковала целый комплект. Настоящая мама, как она сама когда-то про себя говорила.

На самом дне, завёрнутый в футболку, блеснул металл. Мой значок. Без него я чувствовал себя голым, незаконным, словно лишился части кожи. Я схватил его, холодный и тяжёлый, судорожно прицепил к ремню. Только тогда позволил себе выдохнуть.

«Спасибо», — сказал я и, наклонившись, чмокнул её в щёку. Движение было механическим, лишённым тепла. «Я у тебя в долгу».

Она ничего не ответила, лишь смотрела на меня всё тем же озабоченным, изучающим взглядом.

Я подошёл к двум охранникам, всё ещё дежурившим неподалёку. Поднял бейдж. «Детектив Скотт». Они переглянулись, почти синхронно пожали плечами и опустили головы — два больших, смущённых щенка. «Извините, офицер».

Мне не нужно было их извинение. Если их бдительность хоть на йоту увеличивала шансы Джейд на безопасность, они могли быть сколь угодно подозрительными.

Врач, тот самый в синих скрабах, появился снова. Я шагнул к нему, перекрыв путь. «Можно узнать, как обстоят дела?» Голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. Не просьба. Требование.

«Я посмотрю», — сказал он вежливо, но его взгляд упал на мои ноги. «Но можем ли мы сначала взглянуть на вас?» Он махнул рукой, и к нам подошла молоденькая медсестра. Ярко-красная помада, слишком белые зубы в радостной, дежурной улыбке. Интерн. Наверное, жаждет острых ощушений. Как в «Анатомии страсти». Я мысленно застонал. Джейд бы никогда не дала мне забыть, что я смотрю эту «девчачью мышиную возню», как она это называла. Я бы всё отдал сейчас, чтобы услышать, как она подкалывает меня своим низким, хрипловатым голосом, как её глаза сужаются в насмешливом прищуре. Чтобы увидеть, как уголки её губ дёргаются в сдерживаемой улыбке.

Господи, просто пусть она будет в порядке.

«Сэр?» — доктор смотрел на меня ожидающе.

«Конечно», — буркнул я.

«Третья занавеска», — проинструктировал он медсестру. Та взяла меня за руку — её прикосновение было холодным и уверенным — и повела к отгороженной койке.

«Вы заходите?» — спросила она Райли.

Та покачала головой, всё ещё стоя в нерешительности.

«Большое спасибо, что принесла вещи, — сказал я ей, ловя её взгляд. — Иди домой к Марвину. Я позвоню позже».

Она переминалась с ноги на ногу в своих кроссовках и длинном плаще. Если бы она его расстегнула, я бы, наверное, увидел её рабочую униформу.

«Ты уверен?»

«Да. Иди». Я сделал шаг, давая понять, что разговор окончен. «Я позвоню».

Она ещё секунду постояла, переводя взгляд с меня на медсестру и обратно, потом резко кивнула. «Ладно. Но перезвони. Не забудь».

Как только она скрылась за углом, медсестра задернула занавеску. Пространство стало маленьким, интимным и душным.

«Твоя девушка?» — спросила она, доставая антисептик и салфетки.

«Нет», — коротко бросил я.

Она принялась вытирать мне ноги. Грязь, запёкшаяся кровь. Больше раздражение, чем настоящие раны.

«Забыл надеть обувь?» — она попыталась шутить, и её болтливость резанула по нервам, как наждак.

Я уже собирался рявкнуть, чтобы она заткнулась, как занавеску отодвинули. Вошёл тот же врач и с ним — старшая медсестра, та самая, что вышла ко мне в самом начале.

«Детектив Скотт, — начала она. — Извините за проверку, но в случаях насилия мы обязаны в первую очередь обеспечивать безопасность жертвы».

«Вы просто делаете свою работу», — отмахнулся я. Всё внутри замерло в ожидании.

«Хорошо, — она выдохнула. — У пациентки — проникающее колото-резаное ранение в анатомической области, известной как бедренный треугольник». Она положила руку на собственное бедро, как будто я не держал свою ладонь на этой хлещущей ране, как будто я не чувствовал под пальцами пульсацию её жизни, утекавшей сквозь мои пальцы.

Я знаю, куда её, чёрт возьми, ударили. Говори быстрее.

«Представьте, что бедро — это шаровидный сустав, — она сжала один кулак и накрыла его другой ладонью, — окружённый суставной капсулой. Сверху — слои мышц и фасций…»

Боже, хватит с меня уроков анатомии. Говори о ней!

«…Нож прошёл через мышечный слой, задел суставную капсулу и отрикошетил в сторону. Ей невероятно повезло. Лезвие вошло под углом, а тазовая кость исключительно плотная. Её спасла анатомия. Выходное отверстие — сбоку. Повреждения в основном поверхностные. Шрам останется, но функционально…»

«Подожди, — я перебил её, голос сорвался. Моя рука, которую я не осознавая, вцепилась в край простыни, разжалась. — Так с ней всё в порядке? Там… там было так много крови». Я качал головой, отказываясь верить. Я видел этот объём. Чувствовал его теплоту на своих руках.

«В бедренной области множество крупных сосудов, — объяснила она терпеливо. — А раневой канал был обширным для колотого ранения. Мы полагаем, лезвие… смещалось внутри».

«Что значит „смещалось“?» — холодная мурашка пробежала по спине.

Медсестра нахмурилась, в её глазах мелькнуло что-то тёмное — профессиональное сочувствие, смешанное с отвращением. «Двигалось. Вверх-вниз. После того как вошло».

Тишина.

В ушах зазвенело. Всё тело пронзила ледяная дрожь, сменившаяся волной тошноты. Эта больная сука. Эта гребанная, безумная кукла. Она не просто воткнула нож. Она покрутила им внутри своей собственной сестры.

Я едва выдавил из себя следующий вопрос: «Она в сознании?»

«Сейчас под седацией. На её теле… обнаружены другие повреждения. Значительные. Требующие оценки. И мы подозреваем серьёзную психологическую травму».

«Говорите проще», — прошипел я. Голова раскалывалась, сердце билось где-то в горле, мешая дышать.

Врач обменялся взглядом с медсестрой. Та взяла слово, её голос стал тише, но каждое слово падало, как гиря:

«Мы считаем, что жертва подвергалась неоднократному сексуальному насилию и систематическим избиениям. В течение продолжительного времени».

Мир не поехал в сторону. Он рухнул. Просто разверзся под ногами, и я проваливался в абсолютную, звуконепроницаемую пустоту.

Гнев. Первой пришла ярость — белая, слепая, испепеляющая. Она ударила в грудь, выжгла лёгкие. Этот ублюдок. Я знал. Я догадывался, видел это в её пустых глазах, в её худобе, в том, как она вздрагивала от прикосновений. Но знать и услышать — это адская бездна.

За яростью накатила вина. Густая, чёрная, удушающая, как смог. Моя вина. Я не уберёг. Я отпустил её из виду. Я опоздал. Он взял её, сломал, изнасиловал, избил… и я позволил этому случиться.

Мне хотелось крушить стены, выть, разорвать что-нибудь на части. Но стыд — острый, жгучий стыд — сковал всё это буйство внутри. Он сжал мои мускулы в тиски, вогнал когти в самое нутро. Это было наказание. За мою неудачу. За мою беспомощность.

Если бы можно было содрать с себя кожу и сбежать от этого тела, от этого сознания, я бы сделал это не задумываясь.

Сможет ли она когда-нибудь оправиться от этого? Сможет ли снова дышать, не вспоминая? Сможет ли смотреть на меня, не видя его тень?

Я так глубоко ушёл в этот чёрный водоворот, что не услышал, как они зовут меня по имени. Не почувствовал прикосновения руки к плечу.

Комната завертелась, поплыла. Все взгляды — врача, медсестры — слились в одно размытое пятно. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Пол ушёл из-под ног, но я не упал. Просто обмяк, как тряпичная кукла.

Я чувствовал, как кожа натянута на кости слишком туго, вот-вот лопнет.

И тут — резкий укол в руку. Холодок, разливающийся по вене.

«Извините», — донёсся до меня голос медсестры, но он звучал уже из-под воды.

Моё тело стало жидким, невесомым. Я откинулся назад, и жёсткая больничная койка приняла меня.

Тьма. Не просто темнота. Бездна. Та самая, с которой я боролся каждый день с тех пор, как она исчезла. Теперь она накрыла меня с головой, густая, беззвучная, окончательная.

Я перестал бороться.

И погрузился в чёрное.

В ничто.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

«МЕТАЛЛ»

ДЖЕЙД

ЖЖЕНИЕ.

Оно было первым. Ожог в венах, будто вместо крови течёт жидкий песок.

СКОВАННОСТЬ.

Каждый сустав, каждая мышца одеревенели, закованы в гипс собственной усталости и боли.

НОЮЩИЕ МЫШЦЫ.

Глухая, разлитая повсюду боль, как после долгого, изнурительного падения.

ПУЛЬСАЦИЯ.

Отдельно, назойливо, в такт тихому гулу в ушах, стучало в левом бедре. Тупая, настойчивая азбука Морзе травмы.

Боже, у меня всё болит. Не так, как после тренировки. А так, будто тело разобрали на части, побили, а потом кое-как собрали обратно, перепутав все провода.

За закрытыми веками проплывали лица. Бенни — с его сладковато-гнилостной улыбкой. Мэйси — с пустыми, сияющими глазами куклы. Бо — с немым ужасом в последнем взгляде. Диллон — с тем выражением, которого я у него никогда не видела: чистой, животной паникой. Кадры мелькали, как страницы дешёвого комикса ужасов, где я была и жертвой, и невольной соучастницей, и главной героиней, которой почему-то всё ещё нужно было дышать.

Я резко открыла глаза, чтобы прогнать их.

И тут же зажмурилась. Свет. Яркий, безжалостный, больничный свет впивался иглами в сетчатку. Слеза тут же выступила на ресницах.

Не открывая глаз, попыталась сориентироваться. Звуки: равномерный, механический гул, тихие шаги за дверью, шорох ткани. Запахи: антисептик, отдающий хлоркой, и под ним — сладковатый, тошнотворный запах болезни.

Что-то холодное и пластиковое лежало под носом, обдавая губы прохладным потоком. Кислород. Я попыталась поднять руку, чтобы снять эту штуку, но движение далось с трудом. К верхней части ладони что-то было приклеено — провода. Они вели к тихо пищавшему монитору рядом с койкой.

По всему телу разлилась волна жара, кожа заныла от гиперчувствительности, будто с неё содрали верхний слой. Я попыталась сбросить одеяло — оно было тёплым, но колючим, как из грубой шерсти. Двинула ногами — и острый, безжалостный нож боли вонзился в бедро.

Чёрт! Чёрт возьми, как же больно!

Я разлепила веки, на этот раз медленнее, давая зрению привыкнуть. Потолок. Белый, с трещинкой. Я повела глазами.

Больничная палата. Стеллажи, капельница, монитор.

Дежавю, густое, как патока, накрыло с головой. Восемь лет назад. Та же беспомощность. Та же белизна. Только тогда боль была в голове, а не…

Я повернула голову на скрипящей подушке. За стеклянной дверью, в коридоре, стоял мужчина в форме — охранник. А в ногах кровати, в пластиковом кресле, сидела хрупкого вида медсестра. Она что-то писала в блокнот, время от времени поглядывая на монитор.

«Диллон», — хрипло выдохнула я. Звук собственного голоса испугал — он был чужим, изношенным.

Медсестра подняла голову. На её лице тут же отработала натренированная, профессионально-сочувственная улыбка. «Ой, ты очнулась! Не двигайся, хорошо? У тебя серьёзная травма».

Воспоминания не стали ждать приглашения. Они нахлынули, как ледяной прилив, смывая хлипкую дамбу настоящего. Не кошмар. Не сон. Правда, грубая и кровавая. Мэйси. Её рука, сжимающая рукоять ножа. Непонимание в её глазах. А потом — та самая, разрывающая всё внутри боль.

Моя сестра. Моя собственная плоть и кровь.

От этой мысли сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Она причинила боль не только мне. Она убила Бо. Растерзала его. И она бы убила меня, если бы…

Бо мёртв. Из-за меня. Из-за того, что я привела его в этот ад.

Глаза снова наполнились слезами, но я сжала зубы, впиваясь ногтями в ладонь. Не сейчас. Не здесь.

И сквозь этот ужас проступило другое лицо. Диллон. Его глаза в свете фар — дикие, полные такого отчаяния, которого я у него никогда не видела. Мы прошли через адские дела — расчленёнки, массовые убийства, аварии, где от людей оставалось месиво, — но он всегда был скалой. Сдержанным, язвительным, холодным. А тогда… он выглядел разбитым.

«Диллон», — снова позвала я, уже громче, обращаясь к медсестре. «Где он?»

«Тот офицер, что привёз вас?» — она нахмурилась.

Слава богу, он жив. Он смог довезти.

«Да. Где он?»

Она подошла ближе, та же ободряющая улыбка. «Думаю, ему пришлось обработать ссадины на ногах. Он был… без обуви».

«Он привёз кого-то ещё?» — попыталась я приподняться, но острая, жгучая боль в боку заставила меня рухнуть обратно на подушки.

«Нет, только вас. Он очень волновался».

«Пожалуйста, позовите его», — выдохнула я, уже не скрывая отчаяния. Моя рана, лечение — всё это казалось ирреальным, ненужным фоном. Нужен был он. Только он.

«У вас серьезные травмы», — её голос стал тише, осторожнее. Она взяла мою ближайшую руку.

Я дёрнулась, как от удара током, вырвала руку. Её лицо на миг исказилось испугом.

«Простите», — пробормотала она, отступая. «К вам должен подойти психолог…»

«Нет!» — моё слово прозвучало резко, как хлопок. «Мне не нужен психолог. Мне нужен Диллон. Приведите его. Сейчас же».

Она кивнула, видимо, решив не спорить с полубезумной пациенткой, и быстро выскользнула из палаты.

В голове поднялся хаос.

Где Бенни? Где Мэйси? Бо правда мёртв? Диллон одолел его? КАК он нас нашёл? Сможем ли мы… мы… пережить это?

Я похлопала себя по груди. Под тонкой больничной рубашкой — только бинты и пустота. Платья, того белого, кружевного савана, на мне не было.

Фотография.

Паника, острая и ясная, пронзила туман. Я отцепила датчики с руки, сорвала кислородную трубку с лица. Действовала на автомате, сквозь боль. Откинула одеяло. Ноги, покрытые синяками и ссадинами, были чужими, непослушными колодами. Я упёрлась руками в матрас, попыталась встать. Боль в бедре взвыла, но превратилась в тупой, далёкий гул — должно быть, обезболивающее ещё работало.

Сделав шаг, я едва не рухнула. Пол уплывал из-под ног. Но я уцепилась за стойку капельницы, заставила себя выпрямиться.

Открыла дверь. Охранник развернулся ко мне, его глаза округлились. Он поднял ладони, как перед несущимся автомобилем. «Мэм, вам нельзя вставать!»

Мэм. Это слово, это снисходительное «нельзя» подлили масла в огонь. Контроль. Вечный, ненавистный контроль.

«Детектив Филлипс», — сквозь зубы поправила я его, вкладывая в голос всю оставшуюся твёрдость. «Уберитесь с моего пути».

На его лице отразилась растерянность. Он оглянулся на пустой коридор в поисках подкрепления.

Не дожидаясь, я, прижимая ладонь к бедру, обошла его, проигнорировав его сдавленное «Чёрт…».

Двери, коридоры. Я шла, цепляясь за стены, плывущий пол, лица, мелькающие мимо. Наконец уперлась взглядом в стойку администрации. Хабар шума, голосов, запаха кофе.

«О, нет-нет-нет!» — возмущённый голос прозвучал прямо передо мной. Пожилая медсестра с седым пучком и острым взглядом. «Детка, тебе нужно немедленно вернуться в постель!» К ней уже подбегали другие.

Я видела, как они смотрят на моего бедного охранника, и мысленно пожалела его. Ему сейчас влетит.

«На мне было платье, когда меня привезли», — выдавила я, хватая ртом воздух. Головокружение накатывало волной. «Там внутри… фотография. Где она?»

Пожилая медсестра нахмурилась, и её лицо стало похоже на смятый пергамент. «Ваши вещи упакованы как вещественные доказательства. Если что-то было, оно в сохранности. Не волнуйтесь».

От этих слов напряжение в плечах спало на волосок. Хорошо. Доказательство. Улика.

«А человек, который меня привёз…» — голос снова подвёл. Я пошатнулась. «Вы можете… отвести меня к нему?»

Мир поплыл. Я едва успела доползти взглядом до ряда пластиковых стульев и рухнула на ближайший, прежде чем ноги окончательно подкосились. Желудок, пустой и скрученный в узел, заурчал, вызывая тошноту. На стойке, в миске, лежали яблоки. Бананы. Еда.

Я снова попыталась подняться, но две пары рук — медсестры — уже обхватили меня под локти, поддерживая.

«Давайте вернём вас, милая…»

«Яблоко», — прохрипела я, указывая подбородком.

Они перевели меня к стойке. Я протянула дрожащую руку, схватила яблоко и впилась в него зубами. Кисло-сладкий сок оросил пересохший, «ватный» язык, и я издала невольный, почти животный вздох облегчения.

«Я умираю с голоду», — заявила я, жуя. И тут же почувствовала нелепость ситуации: окровавленная, босая, в разорванной сзади рубашке, жующая яблоко посреди больничного хаоса.

Кто-то фыркнул. Потом ещё один. И тихий, нервный смешок прокатился по посту, сняв часть напряжения.

«Мы можем принести тебе настоящую еду, детка», — сказала старшая медсестра, и в её голосе уже звучала не только строгость, но и что-то похожее на жалость.

«Сначала — назад впалату», — не уступала её коллега.

«Они здесь!» — чей-то голос пронёсся по коридору.

Все головы повернулись. Моё сердце, только-только начавшее биться ровнее, снова сорвалось в бешеную гонку.

И я увидела их.

«Срань господня, Филлипс», — прохрипел Маркус, качая головой, но на его лице расцвела широкая, невероятно радостная улыбка. Он раскинул руки для объятия, но, взглянув на меня, резко опустил их и вместо этого крепко сжал мне плечи. «Ты нас, блин, до смерти перепугала. Мы всё обыскали».

«Диллон?» — перебила я его, не в силах ждать.

Маркус нахмурился. На его лице промелькнула тень. «Он… переволновался. Врачи дали ему успокоительное. Он не смыкал глаз с тех пор, как тебя взяли».

Рядом с ним стоял шеф Стэнтон, и он улыбался, но эта улыбка не доставала до глаз.

«Шеф спустился?» — попыталась я улыбнуться в ответ, но получилась какая-то гримаса.

«Чёрт возьми, да, малышка», — он сделал шаг вперёд, смотря на меня с непривычным благоговением. «Как ты выбралась? Что, чёрт возьми, там произошло?»

«Длинная история», — отмахнулась я. И одна из тех, что я не готова рассказывать. Не сейчас. Не когда каждый нерв оголён.

«А этот тип… Бенни? Он…?»

Я пожала плечами, и это движение отозвалось болью. «Мэйси ударила меня ножом. Дальше… не помню».

Пожалуйста. Пусть он мёртв. Пусть Диллон, или кто угодно, пусть этот кошмар кончился.

«Нам нужно вернуть пациентку в палату». Мужчина в белом халате, врач, подошёл с инвалидной коляской. Мне мягко, но настойчиво предложили сесть. И обратный путь в палату превратился в процессию: меня катили в коляске в сопровождении Маркуса, Стэнтона и, кажется, половины нашего участка, чьи лица мелькали в дверях и в конце коридора. Ирония не ускользнула: я всегда думала, что не особо нравлюсь людям.

В палате врач велел всем остаться за дверью. И когда дверь закрылась, я увидела её.

Женщину в деловом костюме, но не таком строгом, как у врачей. Куртка покороче. Спокойное, внимательное лицо.

Меня бросило в холодный пот. Я узнала её. Та самая женщина, которая работала со мной восемь лет назад, после первого побега. Консультант по вопросам сексуального насилия.

Нет. Не сейчас. Не сейчас.

«Привет, Джейд. Помнишь меня?» — её голос был мягким, как тогда.

Я сдержала стон. «Да. Помню. И я знаю, зачем вы здесь. Но я не могу об этом говорить. Сейчас нет».

Она проигнорировала мою просьбу, как и тогда. «Когда вас доставили, были очевидные признаки: свежие разрывы, обширные гематомы на бёдрах… Всё указывает на то, что вы пережили сексуальное насилие».

«Изнасилование», — выплюнула я, и голос зазвенел от ярости. «Меня изнасиловали. Многократно. Я в курсе, что я пережила».

«Нам нужно провести осмотр. Внутренний. Для сбора доказательств», — сказала она прямо, без прикрас.

Шум за дверью нарастал — приглушённые голоса, спор. И вдруг — он заглушил всё.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась об ограничитель.

Диллон.

Он стоял на пороге, запыхавшийся, с дикими глазами, в чужой, слишком большой для него футболке. Но это был он. Настоящий. И всё внутри, вся боль, весь страх, всё это на мгновение отступило, уступив место единственной, невероятной мысли: он здесь.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«КОЖА»

ДИЛЛОН

Её голос, хриплый и надтреснутый, высек искру в моём затуманенном сознании. «Диллон…»

Это было не просто имя. Это был якорь, спасательный круг, выброшенный из самого центра моего кошмара. И ничто — ни тягучий туман седативных, что всё ещё цеплялся за изнанку мыслей, ни давящая стена тел коллег в коридоре, ни протоколы, ни благоразумие — ничто не удержало бы меня от неё.

Ничего, блять.

Три шага. Шатких, как после долгого плавания, но неотвратимых. Я не дошёл — я рухнул перед её коляской на колени, и мои руки, прежде чем мозг успел отдать приказ, уже обвили её. Схватили, вцепились, прижали к себе с такой силой, что, кажется, хрустнули её рёбра. Но я не мог отпустить. Её хрупкое тело, такое лёгкое и острое под тонкой тканью больничной рубашки, вдавилось в меня. И в этот момент, когда её запах — лекарства, кровь, её собственный, сладковатый запах страха — смешался с моим дыханием, я наконец смог вдохнуть. Полной грудью. Первый раз с той ночи.

Я поднял её — она весила пугающе мало, как ребёнок, — и перенёс на кровать. Не отпуская. Не мог. Я снова обнял её, зарывшись лицом в её шею, в спутанные волосы. Каждый мускул, каждое сухожилие в моём теле дрожало от сдерживаемой ярости и всепоглощающего облегчения. Я так чертовски по тебе скучал. Так чертовски боялся.

«У меня есть фотография», — прошептал я прямо в её кожу. Слова вырвались сами. Её тело на мгновение стало жёстким, как лёд, затем растаяло, обмякло.

«Нам придётся следовать протоколу. Но пока — только между нами».

Она слегка отстранилась, достаточно, чтобы встретиться со мной взглядом. Её глаза были сухими. Пустыми. Это было почти страшнее слёз. Не мог понять — то ли это обезболивающее, то ли она просто… выключилась. Слишком много, слишком больно.

«Бо?» — спросила она. Один слог, полный ужаса, который она не позволяла себе прочувствовать.

«Мне так жаль, детка. Он ушёл». Слова казались пеплом.

«Мэйси?»

Чёрт. У меня не было для неё ответа. Ни хорошего, ни плохого. Только грязная правда. И тихое, подлое желание, чтобы эта правда была окончательной. Чтобы эта безумная тень её сестры навсегда исчезла.

«Бенни выстрелил в неё. Чтобы оттащить от тебя. Не знаю, выжила ли она».

Она замерла. Брови сошлись в болезненной гримасе.

«А Бенни?»

«Он… отпустил тебя». Я сглотнул ком ярости, подступивший к горлу. Отпустил. Разрешил. Как будто он имел на это право. Как будто я был просителем. «Он позволил мне забрать тебя». Мне хотелось выть от бессилия, что я не раскроил ему череп там, на той грязной дороге.

Она побледнела ещё больше, став почти прозрачной. Никакой реакции. Лишь пустота.

«Значит, он всё ещё на свободе?» Её тело бессильно откинулось на подушки.

Я сжал челюсти так, что заныли зубы. «Он больше не подойдёт к тебе. Никогда».

«То же самое ты говорил и в прошлый раз».

Её шёпот ударил точнее любого ножа. Разрезал по живому. Я заслужил этот удар. Заработал его своей неудачей.

«Прости», — выдавил я. Потому что других слов не было. Только эта гниющая, всепоглощающая вина.

Она обхватила живот дрожащей рукой. Грудь вздымалась короткими, прерывистыми рывками. Я видел, как доктор делает шаг вперёд, готовый вмешаться, предложить помощь, лекарства, утешение.

Мне нужно убить Бенни. Мысль пронеслась ясной и холодной, как лезвие. Не для мести. Не для закрытия дела. Для неё. Джейд не найдёт покоя, пока будет знать, что он дышит тем же воздухом. Пока будет просыпаться в холодном поту, думая, что он за дверью.

«Я так устала», — прошептала она, и в голосе сорвалось рыдание, которое она тут же подавила, сжав губы в белую ниточку.

Видеть её такой — сломленной, хрупкой, спрятавшейся под одеялом, — было невыносимо. Всё во мне рвалось схватить её, закутать в себя, сбежать куда угодно и начать всё заново. Стереть из её памяти каждый след его прикосновений, каждый звук его голоса. Но я опоздал. Слишком поздно.

Она потянула одеяло к подбородку, закрываясь. «Я хочу… я хочу просто отдохнуть».

«Никто сюда не войдёт», — рявкнул я, поворачиваясь к врачу. Мой голос прозвучал грубо, как скрежет железа. «Никто. Даже мои люди за дверью. Вы её не трогаете. Понятно?»

Доктор, пожилой мужчина с усталыми глазами, лишь молча кивнул. Не стал спорить с безумцем, стоящим на коленях у кровати его пациентки.

Я наклонился, последний раз коснулся губами её лба — холодного, влажного — и выпрямился. Выходя из палаты, я закрыл дверь с тихим, но окончательным щелчком, отсекая её от мира. От них.

Все взгляды в коридоре впились в меня. Десяток пар глаз, полных вопросов, тревоги, ожидания.

«Что, чёрт возьми, произошло, Диллон?» — хором выпалили Маркус и Стэнтон. Их лица были напряжены, челюсти сжаты.

Я провёл рукой по лицу, почувствовав на коже шершавую щетину и вечную усталость. Но внутри уже бушевала другая энергия. Холодная, целенаправленная.

«Он пришёл в мой дом», — начал я, и каждое слово падало, как камень. «Прямо ко мне на порог. У этого ублюдка яйца, должно быть, из титана. Но он облажался. Думал, что это игра, что он всё контролирует». Я сделал паузу, давая словам осесть. «Я проследил за ним. До самого его логова. До той адской дыры, где он держал её».

«Что?» — у Маркуса отвисла челюсть. Стэнтон замер, его взгляд стал острым, как бритва.

Я посмотрел на них, на всех, кто столпился в коридоре. В их глазах я видел то же, что бушевало во мне: ярость, жажду действий, необходимость покончить с этим.

«Я знаю, где он живёт. Я видел это место. Готовьтесь». Я не повышал голос. Но в тишине больничного коридора эти слова прозвучали чётче любого крика. Это был не запрос. Это был приказ. И начало конца.

Голос в наушниках был плоским, лишённым эмоций, как отчёт о погоде: «Служба поддержки с воздуха сообщает: на тепловизорах признаков жизни не обнаружено. Объект холодный».

Холодный. Это означало одно из двух: либо Бог наконец-то проявил милосердие, и Бенни сделал мне одолжение, пустив себе пулю в башку до моего прихода, либо его здесь не было. Логово пустовало.

Но пустота могла быть ловушкой.

«Выдвигаемся», — прозвучало в эфире приказным тоном Хэннити, командира тактички.

Мы, как тени, вышли из-под прикрытия леса и двинулись к дому. Несмотря на доклад с воздуха, каждый нерв был натянут до предела. Приборы могли ошибаться. У этого тваря мог быть бункер, подвал, лаз. Рисковать было нельзя.

Сердце колотилось в грудной клетке, отдаваясь глухим стуком в ушах, когда мы проходили мимо того места. Того самого, где на земле, уже теряя чёткие очертания в предрассветных сумерках, лежало тело Бо. Его очертания казались просто неровностью почвы, кучей тряпья.

«У нас есть тело. К востоку от участка, полмили от грунтовки», — доложил Уэйд, голос его был спокоен, профессионально отстранён.

«Принято. Уэйд, оставайся на месте. Остальные — на объект».

Тук. Тук. Тук.

Отстукивал мой собственный пульс на висках.

Внутри царила кромешная тьма, пахнущая сыростью, пылью и чем-то сладковато-гнилостным. Я снял инфракрасные очки — их зелёный мир мешался с реальным, создавая двойное изображение, отвлекал. Мне нужен был чистый взгляд. Ясный прицел. На случай, если этот ублюдок всё-таки выскочит из темноты.

На подходе к двери обменялись быстрыми, чёткими жестами. Фронт. Тылы прикрыты.

БАХ!

Таранный инструмент обрушился на дверь с сухим треском старой древесины. Мы ворвались внутрь, рассыпаясь по заранее оттренированным секторам. Адреналин, острый и горький, ударил в кровь, заставив мир звучать приглушённо, но предельно чётко.

«Помните — всё здесь улика. Без лишних касаний», — шипел Хэннити в микрофон.

В ответ — хор коротких, отрывистых подтверждений: «Чисто!», «Чисто!»

Несколькими беззвучными жестами Хэннити указал мне и ещё двоим следовать за ним наверх. Лестница скрипела под нашим весом, каждый звук казался оглушительно громким.

Глухой звук. Глухой звук.

Шаги на чердаке. Воздух здесь был спёртым, густым от пыли.

Я осмотрелся, ствол следовал за взглядом. Чердак. Низкие, покатые потолки. И в них — два люка. Нет, не люка. Встроенные камеры. Две. С металлическими дверцами и решётчатыми окошками.

Её камера. И камера Мэйси.

От этой мысли, от этого физического воплощения её заточения, по спине пробежала ледяная волна отвращения, смешанного с яростью.

«Чисто! Никого», — доложил кто-то впереди.

«Здесь кровь! Свежая!» — это был Маркус, его голос прозвучал резко.

«Тут тоже, сэр!» — отозвался другой офицер.

Мой взгляд упал на пол. Тёмное, почти чёрное пятно, впитавшееся в грубые половицы. Рядом — опрокинутый стул, и от него к балке свисал обрывок верёвки. Та самая, которой…

Я сглотнул ком, подступивший к горлу.

«Всем — отход! Ничего не трогать! Вызываем криминалистов, сейчас же!» — мой собственный голос прозвучал хрипло и приказающе.

Всё в этом месте излучало зло. Оно висело в воздухе, въелось в стены. Под ногами хрустели осколки — я посветил фонарём вниз. Сломанные фарфоровые лица, стеклянные глаза, кукольные конечности. Они валялись повсюду, как жуткие трофеи.

Я направился к первой камере. Деревянный ящик, обитый жестью. Решётка вместо окна. Чтобы наблюдать. Чтобы контролировать.

«Скотт, тебе не надо тут быть, братан», — тихо сказал Маркус, кладя руку мне на плечо.

Он был не прав. Мне нужно было быть здесь. Нужно было увидеть, вдохнуть этот воздух, прочувствовать масштаб её тюрьмы. Только так я мог понять — и никогда не забыть.

Я отодвинул дверцу. Запах ударил в ноздри — пот, страх, металл, её духи, смешанные с запахом крови. Желудок свело. На голом матрасе — большое, ржавое пятно. Её кровь.

Ублюдок. Грязный, больной ублюдок.

«Детектив, мне нужно отснять это. Пожалуйста, не смещайте контекст».

Я даже не заметил, как вошёл внутрь и опустился на корточки рядом с койкой. Мои пальцы вцепились в скомканное, грязное одеяло. Я с силой выдохнул, подавив рвущийся наружу рёв.

Осознав процедуру, я кивнул криминалисту и вышел, указывая на пол.

«Соберите всё. Каждый осколок. Каждый волос с этих кукол. Всё».

Из соседней камеры донёсся голос: «Здесь одежда. Женская. Разных размеров».

И тут Маркус, стоя у окна чердака, поднял вверх мобильник. Его лицо в тусклом свете фонаря было серьёзным.

«Скотт! Нашли фургон. Номера твои. Брошен в четырёх милях отсюда, в кювете».

Он сделал паузу, встретившись со мной взглядом.

«На переднем сиденье — свежая кровь. Но внутри… никого».

Чёрт.

Пустота. Снова пустота. Но теперь кровавая. Он не покончил с собой. Он был ранен. И где-то рядом, истекая кровью, тащил за собой свою безумную сестру. Или её тело.

Охота не закончилась. Она только что перешла в другую фазу. И теперь у него было преимущество раненого зверя — самое опасное.

Еда. Настоящая, горячая, не из автомата. И неделя беспробудного, мёртвого сна, без снов и воспоминаний. Вот моя награда. Единственная цель, которая маячила в тумане ярости и адреналинового похмелья. Но сначала нужно было поймать ублюдка.

Участок гудел, как потревоженный улей. В это время ночи здесь обычно царила гробовая тишина, нарушаемая лишь храпом дежурного и гудением старых компьютеров. Сейчас же воздух был плотным от голосов, лязга оружия, запаха пота и перегара. Я пробирался сквозь эту какофонию, целясь прямиком в оперативную — временный командный центр, развёрнутый в самом сердце этого ада.

На моём пути возникла тень.

«Вы можете мне помочь?» — голос был тихим, почти детским, но с ноткой настойчивого отчаяния.

Я опустил взгляд. Не женщина. Девушка. Лет восемнадцати, не больше. Лицо бледное, глаза огромные, испуганные. В них читалась паника, не имеющая отношения к общему хаосу.

«Робертс!» — рявкнул я в сторону новичка, который у кулера с водой пытался налить себе кофе. Он вздрогнул, пластиковый стаканчик выскользнул из пальцев, облив ему штаны.

«С-сэр?»

«Займись», — бросил я, кивнув в сторону девушки. Голос прозвучал грубее, чем я планировал. «Пожалуйста».

Девушка посмотрела на меня с внезапным ужасом, будто я был не спасением, а частью угрозы. Её взгляд метнулся от нервного Робертса к приближающейся фигуре Стэнтона. Она резко, почти судорожно, покачала головой, опустила глаза и прошептала: «Забудьте. Это… это неважно». И растворилась в толпе, выскользнув за стеклянные двери.

Я нахмурился, пытаясь вспомнить. Её лицо? Помогал ли я ей по какому-то старому делу? Но мысли были перегружены, и образ ускользнул.

«Детектив Скотт! Оперативная! Время ограничено, блять!» — голос Стэнтона, как бич, вырвал меня из замешательства. В его тоне звучало раздражение и… предостережение. Он знал, на какой грани я балансирую. Одно неверное слово, одна попытка отстранить меня — и я сорвусь. По-настоящему.

Стиснув зубы до хруста, я проследовал за ним в комнату. Сознательно отвёл взгляд от стен. Но периферией всё равно видел их: фотографии Джейд. Свежие, из больницы, и старые, со службы. Рядом — галерея пропавших женщин. И в центре, как паук в паутине, — оцифрованное, состаренное фото Бенни. Его улыбка казалась сейчас не просто зловещей, а кощунственной.

«Дом?» — спросил я, упираясь ладонями в холодную поверхность стола. Никаких предисловий.

Маркус, выглядевший на двадцать лет старше своего возраста, ответил первым, щёлкая клавишами ноутбука.

«Призрак. Нет в кадастре. Нет разрешений на строительство. Никаких подключений к коммуникациям. Геодезист завтра разберётся, но, похоже, строение стоит там годами, если не десятилетиями».

«Земля?»

«Брюс Роджерс. Абсенте-владелец, живёт в Майами, получил кучу недвижимости в наследство. Утверждает, что сдавал участок в аренду, но документально — ноль. Мы его вызывали. Прислал адвоката с письмом: на арендованной земле, цитата, „отсутствуют какие-либо капитальные строения“».

Маркус швырнул мне тонкую папку. Я её даже не открыл. Там было то, что он только что сказал.

«Могилы?» — спросил я, и в комнате на секунду повисла тяжёлая тишина.

Его голос стал ещё более сиплым. «Тринадцать. Пока что. И это только начальные раскопки».

Тринадцать. Число ударило по сознанию, как тупой молот. Сколько лет? Сколько жизней?

«Он бы их не хоронил», — чётко, с холодной уверенностью произнесла Джудит. Наш профилист. Бывшая ФБР, осевшая здесь ради семьи. Её спокойный, аналитический тон всегда контрастировал с мерзостью, которую она описывала. «Наш субъект — экспозиционист. Ему нужен зритель, нужен спектакль. Трофеи он выставляет на показ. Такое захоронение… оно утилитарно. Скрытно. Это не его почерк».

Она сделала паузу, давая словам осесть.

«Я считаю, что часть, если не все эти останки, принадлежат другим жертвам. Теми, кто хоронил, руководил кто-то другой. Тот, кто научил Бенни. Сформировал его».

Я стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. Кто-то другой. Эта мысль жужжала в голове с момента, как я увидел тот почтовый ящик и фотографию. Бенни не возник из вакуума. Его кто-то создал. И этот «кто-то», возможно, всё ещё дышит. Бурлящая ярость подступила к горлу, грозя прорваться криком. Но я втянул воздух через нос, заставил себя остыть. Взрыв сейчас уничтожит всё. А мне нужно было сложить пазл. Все куски были у меня перед глазами, но не хватало клея. Не хватало неопровержимой улики.

Прошло тридцать шесть часов. Тридцать шесть часов с тех пор, как Бенни, истекая кровью, исчез в лесу, унося с собой своё безумие — живое или мёртвое. А его логово, этот «Кукольный домик», теперь был зоной оцепления. На его полную обработку уйдут недели. И Бог весть, сколько ещё тел всплывёт на свет.

Пока Маркус и Джудит обменивались сухими, чудовищными фактами, мои мысли упорно возвращались к ней. К Джейд.

Она отказалась от осмотра на следы сексуального насилия. Не кричала, не спорила. Просто замкнулась в себе, уставившись в стену, пока врачи, обмениваясь беспомощными взглядами, вводили ей седативное. Когда я последний раз заходил, она спала. Лицо было разглажено, без морщин, почти невинное. Но это был покой пустоты, а не исцеления.

Джефферсон, поставленный мной у её палаты, выведет её из себя, когда она очнётся. Она ненавидит, когда за ней присматривают. Но ей придётся смириться. Я не мог быть в двух местах сразу, а мысль, что к ней может подойти кто-то чужой — даже коллега, — сводила меня с ума. Лейтенант Уоллис, скрипя зубами, всё же выставил внешнее оцепление у больницы. На всякий случай.

Хотя я сомневался, что Бенни появится там. По-своему, в своём исковерканном мире, он, кажется, действительно верил, что любит её. Причинять боль — да. Унижать — да. Но допустить, чтобы её убили на его глазах? Нет. Его паника в тот миг, когда нож вошёл в неё, была подлинной. Значит, он зализывает раны. Где-то в тени. В норе, о которой мы ещё не знаем.

И мы его найдём.

Не потому, что это наша работа. А потому, что я пообещал ей. И на этот раз я сдержу слово.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

«ПОДАЧА»

ДЖЕЙД

Три дня. Семьдесят два часа, которые тянутся, как расплавленное стекло, и летят, как пули. Время в этой стерильной камере потеряло смысл. Оно измеряется не часами на стене, а приступами паники, накатывающими между дозами обезболивающего, и тихими муками осознания.

Мой разум, лишённый внешних врагов, стал моим собственным тюремщиком. Он неустанно работает, складывая куски. Отвратительные, страшные пазлы, которые я всеми силами пыталась игнорировать. Но они подходят друг к другу. Слишком хорошо. Получается картина, от которой стынет кровь и хочется вырвать собственные воспоминания. Я почти боюсь произнести это вслух. Доверие — хрупкая вещь, а Бенни своим ножом и ложью вырезал её из меня почти подчистую.

Но Диллон…

При мысли о нём в груди возникает боль, иная — острая, но чистая. Он был предан. Безусловно. Его сильные руки, обвивавшие меня в тот первый день, не просто обнимали — они затыкали новые, дымящиеся дыры в душе, которые Бенни выжег своим психопатическим вниманием. Диллон — единственный, кто проник сквозь все мои бронированные стены, когда-то, и, кажется, единственный, кто может удержаться там сейчас, даже в руинах.

Я была несправедлива. В тот первый день, когда срывающийся голос обвинил его в том, что он не уберёг. Я почувствовала, как его сердце рухнуло где-то внутри его груди. Слышала, как воздух со свистом вышел из его лёгких. Видела, как челюсть сжалась в бессильной ярости, направленной на самого себя. С тех пор он почти не выходит из дела. Каждую ночь он вваливается в палату, падает на жёсткий диван у стены и проваливается в короткий, беспокойный сон. Он всегда уходит до рассвета, но его присутствие остаётся — тяжёлое, тёплое, как обещание, висящее в воздухе: Больше никогда. Я не допущу. Мои собственные эмоции — клубок змей из страха, вины и ярости — создали трещину между нами. И от этого больно вдвойне. Потому что в глубине души я знаю: виноват не он. Виноват только один человек. И он где-то там. И как только смогу — мы с ним разберёмся. Мы. Вместе.

Я только пытаюсь найти удобное положение, когда дверь со скрипом приоткрывается. Инстинктивно всё тело сжимается в комок, взгляд резко бросается к щели — проверить, распознать, оценить угрозу. Я, наверное, буду оглядываться через плечо до конца своих дней. По крайней мере, до тех пор, пока он не умрёт или не сгниёт в камере под землёй.

Но глаза, которые встречаются с моими, полны не угрозы, а другой боли — выгоревшей, усталой, его боли. Диллон входит. Лицо — каменная маска усталости. В руке — белый бумажный пакет, промокший жирными пятнами. Уголок моего рта сам собой дёргается вверх.

Вот он, мой Диллон. Питается пончиками, кофе и когда-то… мною.

От этой последней мысли по телу пробегает холодная дрожь, не от желания, а от тревоги. Секс… С ним это было иным. Прекрасным. Нашим. Вспышкой света и тепла в нашей общей, часто мрачной реальности. А потом Бенни украл это. Не просто возможность — сам концепт. Теперь мысль о близости заставляет меня инстинктивно сжимать бёдра, пряча уязвимость. Не потому, что Диллон причинит боль. Никогда. А потому, что он разрушит последние барьеры. И в эти трещины снова заползёт тень Бенни, отравит этот момент, украдёт его у меня, как украл всё остальное.

Я не уверена, что когда-нибудь снова смогу хотеть.

«Принёс твоё любимое», — его голос хриплый от недосыпа. Он ставит пакет на тумбочку. «В сахарной пудре. С лимонной начинкой».

Я корчу гримасу, и на его измождённом лице проступает тень былой усмешки.

«Шучу. Обычные глазированные». Он подмигивает, и этот простой, почти забытый жест растапливает лёд в груди на градус.

Пончики пахнут настоящей едой, а не больничной бурдой. Я набрасываюсь на один, ощущая, как сладкая тяжесть оседает в пустом желудке. Он молча наблюдает. Тишина между нами густая, напряжённая, полная всего несказанного.

Когда я доедаю, он смотрит на меня усталым, пронзительным взглядом.

«Прости».

Слёзы подступают к горлу комом. Я качаю головой. «Не надо. Это я… я должна извиниться. Я была не права…».

Он стоит в ногах кровати, скрестив мускулистые руки. Чёрные волосы всклокочены, глаза воспалены, глубокие тени под ними. Щетина скрывает часть лица, делая его резче, древнее.

Диллон выглядит так же, как я себя чувствую.

Выжатым.

Доведённым до последней черты.

Одержимым одной мыслью: найти, догнать, уничтожить. Покончить с этим.

Я вспоминаю, как он тогда сказал: «Мы справимся. Вместе». Воспоминания о нём, о его силе, были тем светом, что не давал мне сойти с ума в кромешной тьме Бенни. И сейчас, глядя на этого измождённого, но непоколебимого человека, я верю — он поможет мне выбраться и из этой тьмы.

«Джейд…» — он начинает, и его голос срывается. Ноздри раздуваются, будто он задыхается от слов, которые давили на него всё это время. Кадык нервно подрагивает на шее.

И тут барьер внутри меня рушится. С тихим всхлипом я протягиваю к нему руку — дрожащую, бледную, исцарапанную.

Как будто его ждал только этот знак, он резко шагает вперёд, обходит кровать и хватает мою руку в свою. Его тепло — не просто температура кожи. Это волна, которая пронзает плоть, доходит до самого сердца и сжигает на своём пути ледяные осколки чужого прикосновения. Его ладонь, сильная и шершавая, сжимает мою хрупкую кисть, и в этот миг я снова чувствую себя… целой. Не собранной из осколков, а именно целой. В безопасности.

Любимой.

Он садится на край кровати, прижимает мою ладонь к своей груди, прямо под ключицей. Сквозь тонкую ткань футболки я чувствую бешеный, но чёткий стук его сердца. Тук-тук. Тук-тук. Оно бьётся в такт тому, как моё собственное бешено колотится, когда он рядом. Это не просто биение — это разговор. Наши души, искалеченные, но живые, находят друг друга в этом ритме.

«Чувствуешь?» — его голос низкий, почти шёпот. Взгляд прикован к моему лицу, выискивая понимание.

Я киваю, смахивая предательские слёзы.

«Это — твоё, красавица. Когда тебя не было, ты унесла его с собой. Мы связаны этой нитью, Джейд. Где бы ты ни была, как бы далеко мы ни были — я всегда внутри. Не он».

Он подносит мою ладонь к губам. Его поцелуй не нежен. Он страстный, почти отчаянный, жаркий отпечаток на моей коже.

«Во мне не осталось ничего, кроме желания вернуть удар. Но только если ты будешь со мной. Без тебя моё сердце — просто кусок мяса. Это ты заставляешь его биться. Ты. Моя душа привязана к твоей. Я думаю о тебе. Я хочу тебя». Он закрывает глаза, и тяжёлый вздох сотрясает его грудь. «Я люблю тебя. Мне так жаль, что меня не было рядом, чтобы защитить. Мысль о том, через что ты прошла… она съедает меня изнутри. Ярость почти не оставляет во мне места для чего-то ещё».

Он открывает глаза, и в них уже не бушует буря, а светится тихий, неугасимый уголь. «Но пока ты здесь, в моих руках, ничего больше не имеет значения. Ничего, кроме того, что ты жива. Что ты в безопасности. Я сделаю всё, что потребуется, чтобы он никогда больше не прикоснулся к тебе. Чтобы ты навсегда осталась в безопасности. Потребуется время — сколько угодно, — чтобы ты снова смогла поверить в это. Поверить мне».

Я не осознаю, что плачу, пока он не наклоняется, не берёт салфетку и не начинает с невыразимой нежностью вытирать мои щёки. Его движения точны, бережны, как с самой хрупкой уликой на месте преступления.

Закончив, он наклоняется и целует меня в лоб. Его губы тёплые, твёрдые, реальные.

Из моего горла вырывается сдавленный стон, и мир плывёт. Всё — страх, боль, стыд, ярость — всё, что я сдерживала эти дни, прорывается наружу, окутывая меня ядовитым туманом. В голове снова мелькают картины: решётка, его улыбка, боль. Но теперь я не могу, да и не хочу их блокировать. Я просто падаю.

Я дрожу, громко всхлипывая, когда его тепло полностью окутывает меня. Он забирается на кровать, осторожно обходя мою больную сторону, и притягивает меня к себе. Его собственное тело слегка сотрясается, и я понимаю — мой сильный, бесстрашный Диллон тоже плачет. Тихими, яростными, мужскими слезами.

Как мы дошли до этого?

Два самых крутых детектива в участке, два саркастичных циника, сломленные до основания, лежат, обнявшись, на больничной койке. Осколки тех, кем мы были. Но, прижимаясь к его груди, слушая этот настойчивый стук сердца под ухом, я чувствую не развал, а перезагрузку. Мы собираем наши части заново. Не такими, как были. Другими. Сильнее в своих сломанных местах.

Диллон пришёл за мной. Он выследил Бенни, когда восемь лет не было ни одной зацепки. Он ворвался в самое сердце кошмара и вырвал меня оттуда. Он не смог убить демона, но он отвоевал его добычу.

Любовь. Жизнь.

Иногда крутой девчонке, привыкшей спасать себя самой, нужен герой.

А иногда герою нужна девчонка, которая напомнит ему, ради чего стоит быть сильным.

Мы справимся.

Мы с Диллоном переживём это.

Вместе.

«Диллон», — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, но твёрже, чем за последние дни. «Я тоже тебя люблю. Знаешь это».

Он гладит меня по волосам, его пальцы застревают в спутанных прядях, и целует в висок. «Знаю, детка. Всегда знал».

Мы не разговариваем. В этом нет нужды. Слова сейчас — слишком грубые инструменты, они могут поранить или сбить с толку. Вместо них — тишина, наполненная смыслом. Диллон просто держит меня. Крепко, почти болезненно, как будто я могу рассыпаться или испариться. Его дыхание, глубокое и ровное, вибрирует у меня в виске, задавая ритм, под который я постепенно начинаю дышать сама.

Я выплакиваю всё. Не только слёзы горя или страха — это выходят соли стыда, унижения, злобы, отравлявшие меня изнутри. Они текут беззвучно, горячими ручьями, впитываясь в ткань его футболки. Я знаю, что внутри него бушует ураган вопросов. Он жаждет деталей, хочет разобрать по косточкам каждый миг моего ада, чтобы понять, чтобы найти слабину, чтобы отомстить. Но он уже читал мое первое досье. Он знает почерк Бенни. Это всё тот же извращённый, однообразный танец: украсть, обладать, ломать, пока от жертвы не останется лишь тень. Только в этот раз… в этот раз к старой пытке добавился новый, особый ад. Мне пришлось смотреть, как моя сестра, с глазами пустыми, как у фарфоровой куклы, убивает Бо. А потом — почувствовать её нож в своём собственном теле. Предательство, вырезанное не только в душе, но и в плоти.

По спине пробегает ледяная судорога.

«Тебе холодно?» — его голос, хриплый от усталости и сдерживаемых эмоций, звучит прямо над ухом.

Я трясу головой, уткнувшись носом в его грудь. «Всё в порядке». Это ложь. Ничего не в порядке. Но холод идёт изнутри, и ни одно одеяло его не согреет.

Он медленно, осторожно отпускает меня на пол-оборота и достаёт из кармана джинсов ту самую, сложенную фотографию. Бумага по краям замята, на ней отпечатался пот. При виде её мое сердце делает болезненный кувырок, как будто снова падает в ту пропасть.

«Мы... это обсудим?» — он спрашивает не о фото, а о том бездонному ужасу, который за ним стоит.

Я сглатываю ком в горле и заставляю себя поднять взгляд, встретиться с его глазами. В них нет осуждения, только твёрдая, тёмная решимость и усталость до мозга костей. «Я нашла её, когда мы выбирались. В его доме. Это… это всё меняет, Диллон. Как нам с этим быть, чтобы всё не взорвалось?» Мой шёпот полон трепета не перед опасностью, а перед масштабом кошмара.

Он ещё секунду смотрит на снимок, будто пытаясь сжечь его изображение в памяти, затем аккуратно, почти благоговейно, убирает обратно. «Мы используем это. Как козырь. Как нить в тёмном лабиринте. Это не взрывчатка, Джейд. Это карта».

«Нам нужно начинать. Сейчас», — говорю я, пытаясь приподняться на локте. Боль в боку тут же напоминает о себе, но я её игнорирую. «Мне нужно выбраться отсюда. Найти его. Ты захочешь спрятать меня где-нибудь в безопасной квартире, но…»

Он не даёт договорить. Его палец — шершавый, тёплый — мягко ложится мне на губы, заставляя замолкнуть. В его глазах, впервые за эти долгие дни, вспыхивает знакомый огонёк. Не просто решимость, а почти озорная, свирепая уверенность. Тот самый взгляд, который заставлял мое сердце биться чаще в самые мрачные дни на службе.

«Я больше не буду прятать тебя и ни на секунду не отпущу. Пусть весь участок ржёт над моей „непрофессиональностью“. Мне плевать. Ты теперь моя тень, мой талисман и мой детектив-напарник. Когда я сказал „вместе“, я имел в виду вместе. В каждой пыльной комнате, на каждой чёртовой помойке, куда поведёт след».

Его палец соскальзывает с моих губ, и я ловлю себя на том, что на моём лице расцветает первая за долгое время настоящая, хоть и слабая, улыбка.

«Скучала по твоему властному задиристому тону».

«А я — по твоей дерзкой морде», — он отвечает коротким, хриплым смешком, в котором слышится облегчение.

Наши взгляды сцепляются. И в этой тишине, в этом обмене улыбками, что-то щёлкает на место. Что-то важное. Бенни мог осквернять моё тело. Он пытался растоптать мою душу. Он воровал куски моей жизни. Но он так и не смог дотянуться до самого главного — до этого тихого, яростного пространства между мной и Диллоном. Мое сердце никогда не было его. Оно всегда, даже в самые тёмные моменты, билось для другого. И сейчас, чувствуя его твёрдую ладонь на своей, слушая его грубые, верные слова, я понимаю: это — моя неприступная крепость. И ключ от неё — только у нас двоих.

«Куда мы едем?» — мой голос звучит чужим в тишине машины. Я не узнаю эти дороги. Они уводят всё дальше от города, в сплошную, непроглядную тьму полей и редких огоньков ферм.

Диллон на секунду отрывает взгляд от дороги. «В безопасное место».

Я молчу, смотря на его профиль, освещённый тусклым светом приборной панели. Внутри что-то болезненно сжалось. Глупая, детская надежда — что мы поедем ко мне, что я смогу упасть на свою кровать, завернуться в знакомое одеяло — испарилась, оставив после себя горький осадок.

При одной мысли о своей квартире, о той самой кровати, желудок сводит спазмом. Там, на тех простынях, лежала моя сестра. Её пальцы… нет, не стоит. Тошнота, острая и кислотная, подкатывает к горлу. Я с силой глотаю, заставляя её отступить.

Старая Джейд, та, что была до… всего этого, наверное, стала бы спорить. Упираться. Требовать вернуть контроль. Но эта новая я, та, что вышла из той камеры, слишком часто проигрывала. Слишком много раз ломалась. Притворяться храброй — роскошь, которую я больше не могу себе позволить.

Я не храбрая.

Ненавижу Бенни лютой, всепоглощающей ненавистью? Да.

Раздавлена тем, во что превратили Мэйси? Ещё бы.

Разорвана на части из-за Бо? Каждую секунду.

Но сквозь всё это пробивается страх. Чистый, животный, как удар током от оголённого провода. Он живой, пульсирующий под кожей. Его нельзя выключить. Если слишком долго на нём сосредотачиваться, он парализует.

«Мы едем к тебе?» — спрашиваю я без особой надежды.

Он качает головой. «Нет. Он знает мой адрес. Мы едем к старому другу. Бренту. Мы учились в школе вместе, потом разошлись — я в академию, он в морпехи. Сейчас он чинит сельхозтехнику. Живёт в глуши. Как крепость».

Он на мгновение отрывает взгляд от дороги, чтобы посмотреть на меня, и в его глазах читается твёрдая уверенность.

«Он… чудной. Конспиролог. Камеры на каждом дереве. Оружия хватит, чтобы отбиться у небольшой армии. Он тебя защитит».

«Ты… ты рассказал ему? Про меня?» — мой шёпот звучит жалко, и я тут же ненавижу себя за эту слабость.

Он снова качает головой. «Сказал, что нужно на время укрыть человека. Брент не задаёт лишних вопросов. Доверяет. Этого достаточно».

Через несколько миль он сворачивает на грунтовку. Машина подпрыгивает на ухабах. Вдали вырисовывается силуэт фермерского дома с тёмно-зелёной металлической крышей. Во дворе — нечто, похожее на нефтяной насос, ржавеющий под луной, и старый красный пикап у покосившегося сарая.

Как только двигатель глохнет, Диллон выскакивает и обходит машину, чтобы открыть мне дверь. Старая я отмахнулась бы, прошипев что-нибудь про «сама справлюсь». Но сейчас мир слегка плывёт (спасибо, обезболивающее), а его близость, его уверенность — это единственная твёрдая почва под ногами. Я позволяю ему помочь мне выбраться, опираясь на его руку.

«Эй, придурок! Мы тут!» — Диллон кричит в темноту, и я невольно вздрагиваю от громкости. Он этого не замечает.

Из сарая появляется фигура. Высокая, широкая в плечах, с головы до ног покрытая какими-то тёмными пятнами — грязью, смазкой. Густая, спутанная борода скрывает половину лица. Но когда он поднимает голову, я вижу глаза. Самые ясные, ледяные голубые глаза, какие только видела. В них нет ни капли угрозы, только спокойное, оценивающее любопытство. Добродушный великан, вышедший из сказки.

Мужчины сходятся в грубоватом, но явно радостном объятии, хлопая друг друга по спинам. Их смех, низкий и искренний, разносится в ночной тишине. И в этот миг меня накрывает волна такого острого, такого физического одиночества, что дыхание перехватывает.

У меня нет такого друга.

Никого, кому я могла бы позвонить среди ночи с такой просьбой. Никого, с кем у меня была бы эта история, это легкое, не требующее слов доверие.

Мой единственный настоящий друг… это он. Диллон. И это одновременно и согревает, и леденяще пугает. Сколько ещё частей меня украл Бенни? Возможность заводить друзей, доверять, быть нормальной… всё это было выжжено в те годы, когда он держал нас с Мэйси на цепи, калеча не только тела, но и саму возможность социализации. Останется ли во мне что-то, способное к такой простой, человеческой связи?

«Это моя девушка, Джейд Филлипс», — голос Диллона вырывает меня из тягучих мыслей. В нём звучит нежность и… гордость. Он произносит это так просто. Моя девушка. Значит, так? Теперь это официально? Сквозь туман усталости и боли это осознание проникает сладким, тёплым лучом.

«Брент Калхун», — здоровяк протягивает руку, но не настаивает, видя, как я держусь за Диллона. «Ты совсем крошка. Прям как тот щеночек, что у моей гончей недавно родился. Маленькая, потрёпанная, но взгляд — огонь».

Я бросаю взгляд на Диллона. Он в ответ лишь мягко улыбается, и в этой улыбке — полное доверие к человеку перед нами. И раз он доверяет, я, по умолчанию, пытаюсь сделать то же самое. Это новый, странный механизм выживания.

«А вам часто говорят, что вы похожи на медведя?» — слышу я свой голос, слабый, но с попыткой той самой, старой дерзости.

Брент усмехается, и его борода колышется. «Только моя Кэсси. Вы с ней поладите, она у меня замечательная».

Диллон осторожно берёт меня под локоть, помогая подняться на деревянные ступеньки крыльца. Тело ноет, швы под повязкой напоминают о себе с каждым движением.

Дверь открывается прежде, чем мы до неё дошли. В проёме стоит женщина. Высокая, с пышными формами, кожа цвета тёплого шоколада. Её глаза — цвета мёда — сразу находят меня, и на её лице расцветает улыбка, такая широкая и яркая, что, кажется, может разогнать ночную тьму. На её пальце сверкает обручальное кольцо. Вспышка боли — Бо, его смущённая улыбка, когда он протягивал мне коробочку… Позже. Надо будет отдать его матери. На похоронах.

«Я Кэсси Калхун», — говорит она, и её голос низкий, бархатный, полный такого искреннего тепла, что мне хочется плакать. «А ты кто, моя хорошая?»

«Джейд… Джейд Филлипс», — выдавливаю я. «Спасибо, что…»

Она махает рукой, отмахиваясь от благодарностей, как от надоедливой мухи. «Да брось ты! Друг Диллона — мой друг. Проходи, устраивайся. Ты выглядишь, будто готова рухнуть. Я тебе чего-нибудь приготовлю. Надо мяса на эти косточки нарастить».

Их тепло — не показное, не из вежливости. Оно настоящее. Оно бьёт в моё ледяное, израненное сердце, и трещины в нём понемногу начинают сходиться.

«Я… я бы очень хотела», — говорю я. И это чистая правда. Впервые за долгое время я действительно этого хочу. Не просто есть, чтобы не умереть. А принять эту еду, это тепло, эту странную, неожиданную заботу. Как первый, робкий глоток воздуха после долгого утопления.

Дверь ванной открывается, выпуская клубы пара и его. Диллон. На нём только полотенце, низко завязанное на бедрах. Капли воды, словно ртутные шарики, катятся по рельефу его груди, преодолевают напряжённые мышцы живота и исчезают в складках ткани. Я не могу отвести взгляд. Скучала по этому. По его телу — не идеальному скульптурному изваянию, а живому, сильному, знакомому до каждой маленькой родинки, каждого шрама. Скучала по его улыбке — той, чуть кривой, которая появляется только когда он действительно расслаблен, а не строит из себя крутого копа.

«Что? Проголодалась?» — он ловит мой взгляд, и в его глазах вспыхивает знакомое, тёплое озорство. Из груди вырывается короткий, хриплый смешок.

Я качаю головой, чувствуя, как жар разливается по щекам. «Я всё ещё отхожу от пира Кэсси. Ей правда не стоило столько готовить».

Он натягивает джинсы, и я позволяю себе мимолётный, чисто эстетический взгляд на его… ну, на джинсы. Потом он опускается на кровать рядом, и матрас проседает под его весом. «Ты видела Брента? Ей приходится готовить на армию, чтобы прокормить этого медведя».

Я беру его руку — большую, с шершавыми костяшками — и сжимаю. «Спасибо. За всё это. Ты не должен был…»

Он хмурится, и все следы улыбки исчезают. «Единственное, что имеет значение, — это твоя безопасность. Всё остальное — фон».

Я улыбаюсь, но улыбка застывает, когда вспоминаю приглушённый разговор на кухне после ужина. Его спину, напряжённую, пока он говорил в телефон. «Кто звонил?» — спрашиваю я тихо.

Он подносит мою руку к губам, целует суставы. «Маркус. Наконец-то добрался до адвоката по поводу аренды земли».

«И?»

«Наши подозрения подтвердились».

Ужас — не острый, а холодный, тягучий, как смола, — разливается по жилам. Где-то в самой глубине, под всеми доказательствами, теплилась надежда, что я ошиблась. Что лицо на той фотографии — просто зловещее совпадение. Что человек, которого я уважала, которому доверяла часть своей карьеры, не может быть связан с этой бездной.

«Лейтенант Уоллис дышит Маркусу в затылок, требует прогресса», — продолжает Диллон, его голос низкий, ровный, но в нём слышится стальное напряжение. «Слава богу, Маркус — правильный коп. Он понимает масштаб. Федералы уже в деле. Тихо. Их профиль работает с ним над деталями. Пока только мы вчетвером знаем про землю и фотографию».

Если Уоллис заподозрит, что мы что-то скрываем… Он перевернёт весь департамент вверх дном. Он выжжет всё дотла ради порядка, ради видимости контроля. Этого допустить нельзя.

«Маркус следит, чтобы Уоллис не зашёл слишкомдалеко», — говорит Диллон, как бы читая мои мысли. «А насчёт… него. Не знаю. Но уверен, он в замешательстве. Я наблюдал. Знаю его достаточно, чтобы видеть, когда ему не по себе. Ему придётся дать ответы. Но не сейчас. Слишком мало улик. Всё это могут похоронить, едва начав. Полный бардак». Он проводит рукой по волосам, и в этом жесте — вся его усталость и бессильная ярость. «И ещё одна причина, почему ты ни на шаг от меня. Сейчас мы не можем доверять никому. Кроме Маркуса. Я не знаю, кто в департаменте чист, а кто нет. И проверять не собираюсь».

Обезболивающее, которое я приняла на ночь, начинает свою тихую работу. Мысли, ещё секунду назад острые и ясные, становятся ватными, расплываются. Веки тяжелеют, будто на них положили свинцовые гирьки. Я борюсь со сном, но тысячи образов и страхов смешиваются в кашу.

Должно быть, я отключилась. Потому что просыпаюсь от движения. Сильные руки притягивают меня ближе, переворачивают на бок, укрывая собой. В темноте комнаты моя ладонь натыкается на его горячую, голую грудь. Под кожей ровно, мощно бьётся сердце.

И в этот миг происходит что-то невероятное.

Я засыпаю.

Не проваливаюсь в забытьё под действием таблеток. Не борюсь со кошмарами в полудрёме. А именно засыпаю. Без того леденящего страха, что жил под рёбрами с тех пор, как открыла глаза в той камере. Без необходимости прислушиваться к каждому шороху.

Я в безопасности.

Сплю. По-настоящему.

И последней смутной мыслью, прежде чем сознание окончательно тонет в тёплой, тёмной воде, становится осознание того, что, когда моя рука скользнула вниз по его животу, она наткнулась не только на тёплую кожу и твёрдые мышцы.

Под тканью его джинс, у самого бедра, лежал знакомый, холодный, неумолимый контур.

«Глок».

Если Диллон не сможет защитить меня своим телом, его пистолет довершит дело. И в этой мысли нет страха. Только глубокая, первобытная уверенность. Это не угроза. Это — последняя, железная гарантия нашего покоя. Нашего «двоих против всего мира».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«ПАУК»

БЕННИ

Тишина.

Она не тихая. Она гудит. Это гул ярости, кружащей в черепной коробке, как оса, которой некуда вылететь. Я сижу перед скелетом старого дома, в нескольких милях от того, что когда-то было городом. Машина пахнет кровью, антисептиком и её потом — сладковатым, тошнотворным запахом страха и болезни.

Стоны с заднего сиденья — просто фоновый шум. Белый шум страдания. Я мог бы… Я МОГУ. Прямо сейчас. Повернуться, перекинуть эти хлипкие руки через подголовник и сжать. Насладиться тихим хрустом хрящей под большими пальцами. Увидеть, как эти пустые, кукольные глаза сначала выпячиваются от непонимания, а потом стекленеют. Это было бы… чисто. Окончательно. Она заслужила это. За то, что всё испортила. Всё. Превратила мой тщательный танец в кровавое месиво.

Но вместо этого я тащил её сюда. Выковыривал из неё этот кусок свинца, этот подарок от меня же самого. Гнев и что-то ещё, что-то склизкое и холодное — печаль? Отчаяние? — скрутились в желудке в тугой, болезненный узел. Из-за неё мне пришлось отпустить её. Мою. Мою грязную, непослушную, прекрасную куколку. Отдать её ему. Этому… этому Скотту. Мне пришлось разрешить.

Мысль обжигает, как раскалённая кочерга в мозгу. Я так долго ждал. Вычищал, подготавливал, терпел её дикое, неправильное прошлое. А она… она снова ускользнула. И не одна — она забрала с собой наш дом. Наше святилище. Нашу сцену. Теперь оно полно чужих запахов, чужих глаз, они там копаются в наших вещах, трогают её постель, её платья…

Полученное сообщение было холодным и чётким, как скальпель: «Машина для тебя. Покидай зону. Она жива».

«Она жива». От этих двух слов что-то дрогнуло в груди — облегчение? Ярость? И то, и другое. Я собрал свою сломанную, окровавленную куклу и увёз. Остановился на заправке для дальнобойщиков, в вонючем кабинке залатал её. Пуля прошла навылет, повредила только мясо. Она упала тогда так театрально, как будто ей выстрелили в сердце. Вечная истеричка. Ей нужно было дать истечь кровью. Оставить. Взять её с собой — это безумие. Она непредсказуема. Она бомба с тикающими мозгами.

Я бросаю взгляд в зеркало. Она ёрзает. Ей больно. Хорошо. Боль — её наказание. Единственная валюта, которую она сейчас заслуживает. И она должна быть благодарна, что я вообще её взял. Что не бросил гнить на той дороге.

Лучше бы я попал ей в сердце.

Мысль чёткая, как приказ. Она — обуза. Якорь. Но… если она умрёт… Это будет двойная потеря. Сперва грязная куколка, потом сломанная. Что тогда останется от меня? От Бенджамина? Пустота. Чёрная, бездонная тишина, в которой завывает только моя собственная ненависть. Я не… я не знаю, как существовать в такой тишине.

Однако сейчас я не могу вернуть свою пропажу. Не с этой развалиной на заднем сиденье, не с оцеплением вокруг нашего дома. Но сердце… оно не бьётся, оно ноет. Тупая, тянущая боль под рёбрами. По ней.

Почему она не может просто… позволить? Позволить себя любить? Принять мою любовь, мои уроки, моё исправление?

«Она сама напоролась на нож». Голос Мэйси, визгливый и навязчивый, засел в ушах. «Моя рана хуже. Мы обе были плохими».

Звонок, предупредивший меня, вызвал странный коктейль чувств: досаду, что меня спугнули, и дикий, извращённый восторг, потому что вместе с предупреждением пришло знание: моя маленькая грязная куколка жива. Её сердце всё ещё бьётся для меня, даже если сейчас оно бьётся в такт сиренам «скорой».

Ехать без цели — непривычно, тошнотворно. Я никогда не покидал наш дом надолго. И всё из-за чего? Из-за гордости. Из-за необходимости увидеть этого Диллона во плоти. Убедиться, что мёртвая кукла Бо не врала про их связь. Я разбудил в ней огонь, а его не было рядом, чтобы согреться, и она металась — к Бо, к этому Скотту… Ищет замену. Подделку. Внутри меня закипает чистая, неразбавленная ярость. Она моя. Моя работа, моё творение.

«Бенджами-ин», — скулящий вой сзади режет слух.

«Заткнись, пока я не зашил твою пасть нахрен», — вырывается у меня. Звук моего голоса, хриплый от бессонницы, пугает даже меня.

В отражении её глаза вспыхивают — не страхом, а каким-то мутным, больным возбуждением. «И как ты накажешь? Снова отшлёпаешь?»

Я игнорирую её, закрываю глаза. Вижу её. Мою. В белом платье. Кружево, обнимающее каждый изгиб, которое я для неё сшил. Для особого случая. Я хотел уложить её на чистые простыни, медленно, бережно… Но эта, эта сломанная тварь всё испортила. Всё перепачкала кровью и криками.

Она должна быть наказана. Жестоко. Безжалостно. Иначе ничему не научится.

«Бен-джа-а-мин», — она напевает, дразня, растягивая имя, как жвачку.

Я уже распахиваю дверь, не осознавая движения. Инстинкт. Наказать. Исправить. К тому времени как я рывком открываю её дверцу, она уже ждёт. Глаза горят в темноте. Платье — то самое, грязное, порванное — сползло с перевязанного плеча, обнажив грудь. Бледную, с тёмным соском. Руки сами чешутся отшлепать эту плоть до синевы, до онемения, стереть с неё эту наглую пародию на жизнь.

«Я была такой пло-о-хой», — она шипит, намеренно раздвигая бёдра на сиденье.

Отвращение подкатывает к горлу кислой волной. Она омерзительна. Всё во мне кричит: УНИЧТОЖЬ. СЛОМАННУЮ ВЕЩЬ НЕ ЧИНЯТ — ВЫБРАСЫВАЮТ. Но… но она держала меня рядом с ней. Была нитью, связью, уродливым суррогатом.

«Пошла вон», — рычу я, хватая её за запястье. Кость такая хрупкая, будто сломается. Я вытаскиваю её, тащу к чёрному зеву разбитого дома. Пыль, вонь плесени и смерти. Темнота такая густая, что её можно резать.

Её свободная рука скользит по моему предплечью, липкая и холодная. «Я твоя хорошенькая куколка…» Шёпот, а потом — смешок. Нервный, безумный, разносящийся эхом по пустым комнатам. «…А могу быть и грязной. Какой захочешь, Бенджамин».

«ЗАТКНИСЬ!» Рёв вырывается из глубины грудной клетки. Я швыряю её на пол. Удар кулаком приходится по щеке, по голове — тупые, влажные звуки. Мозг отказывается работать. План. Нужен план. А есть только эта пульсирующая пустота там, где должна быть она. И всепоглощающая ярость ко всему остальному. Если не могу получить одно, надо утолить другое.

Ногой пинаю что-то хрупкое — вазу, банку. Звонкий, визгливый звук. Совсем как её смех. Когда она не хихикает, как сумасшедшая, её голос… он похож. Так похож. Нежный. Капризный. От этой мысли в паху вспыхивает тупой, грязный жар.

Ярость и это мерзкое возбуждение слепят. Я набрасываюсь на её ползущую тень, пинаю её по ребрам, по заднице, пока она не раскидывается на полу, как тряпичная кукла.

«Грязная кукла на грязном полу», — шиплю я, срывая ремень с брюк.

Сейчас. Сейчас я выбью из неё всё. Всю её грязь, всё безумие, всю её испорченность. Накажу до потери сознания. За то, что всё разрушила.

Я ненавижу её.

Но она стонет. И этот стон… слишком знаком. Слишком похож на те, что я вырывал из неё по ночам. Из горла вырывается животный рык. Пуговицы на джинсах расстёгиваются сами собой. Я задираю грязное платье, обнажая бледные, худые бёдра, задницу. Слава тьме. Слава этой абсолютной, слепой тьме. Я не хочу видеть. Не хочу знать, что делаю. Я просто должен. Должен сделать это, чтобы заткнуть дыру. Чтобы наказать её, её, всех.

Я сжимаю её волосы в кулаке, откидываю голову, чувствуя, как хрустят позвонки. Другой рукой нащупываю свой член — напряжённый, пульсирующий от ярости, а не от желания. Её задница выставлена, ждёт. Она шлюха. Всё, чего она когда-либо хотела. Это так отвратительно, что хочется её разорвать.

«Ну? ЧЕГО ЗАТКНУЛАСЬ?!!» — я рычу ей прямо в ухо, и мой собственный голос звучит чужим, хриплым от злобы.

Её скулёж… он не от боли. В нём что-то другое. И это… это сводит с ума. «Хочешь быть моей грязной куколкой?» — я вгоняю в неё себя одним резким, рвущим движением.

Её крик — чистый, нефильтрованный ужас. И от этого звука по спине бегут мурашки. Мне нравятся её крики. Настоящие. Мои. Я хочу их все. Но как только я полностью погружаюсь в эту влажную, тёплую плоть, я выдёргиваюсь. Всё. Это неправильно. Это… награда.

Это не наказание, если её вознаградить.

Мой палец, грубый и грязный, тычется в плотное, узкое кольцо её ануса. Это не ласка. Это вторжение. Это метка.

Хочешь быть как она? Вот тебе шанс.

На этот раз её крик — это чистый, животный ужас. Идеально. Сюда её никто не трахал. Никто. Это только моё.

«Бенджамин!» — она вырывается, извивается, пытается сбежать.

«ТЫ ЭТОГО ХОТЕЛА!» — мой рёв заглушает её вопли. Я вхожу. Сухо, жёстко, с силой, рвущей её изнутри.

Ненавижу её. Ненавижу себя. Ненавижу это тело подо мной, которое корчится не так, как надо. Ненавижу её запах, смешанный с запахом крови и пыли.

Я вгоняю себя в неё с яростью, дёргаю за волосы, пока не чувствую, как они вырываются с корнем. Перед глазами пляшут пятна. И сквозь них проступает другое лицо. Прекрасное. Искажённое страданием. Слёзы. Чертовски красивые, чистые слёзы. Её слёзы.

Сломанная кукла подо мной не плачет. У неё пустые, сухие глаза.

«Плачь обо мне, чёртова паршивая кукла!» — я шиплю, и мои слова полны отчаяния.

Это почти… компенсирует. Почти. С рычанием я отпускаю её волосы, хватаюсь за её плечо, впиваюсь большим пальцем прямо в клейкую, влажную дыру от пули. Она воет — долгий, протяжный, дикий звук, как у раненого зверя. Хорошо. Пусть чувствует. Пусть чувствует ту же дыру, что и у меня внутри. Ту же пустоту, в которую тычут пальцами.

«Это ты! Ты всё испортила!» — кричу я, вдавливая палец глубже.

Она всхлипывает, захлёбываясь. «Я… я испортила…»

И в этот момент, в момент её жалкого согласия, что-то во мне умирает. Возбуждение гаснет, член болезненно опадает внутри её изуродованного тела. Кончить? Невозможно. Невозможно, когда реальность вонзается в мозг, как ледоруб. Я — это. Я делаю это. С ней.

Я рывком вываливаюсь из неё, отшвыриваю в сторону. Она падает на пол с глухим стуком.

Заправляя свой окровавленный, мягкий, отвратительный член обратно в штаны, я слышу звук. Тихий, потом нарастающий. Смех. Маниакальный, пузырящийся смех. Он разрывает последние остатки иллюзии. Разрушает хрупкий мир, в котором подо мной была не она.

«Я люблю тебя, Бенджамин», — хрипит она сквозь смех.

Я тебя ненавижу. Я себя ненавижу. Я ненавижу её за то, что довела меня до этого. И в этот миг, слушая этот идиотский смех, я хочу ненавидеть её сестру. За то, что бросила. За то, что довела нас всех до этого скотского состояния.

Я бью себя по виску. Раз. Ещё. Пытаюсь выбить из головы картинки, звуки, ощущения. Ты извращенец, Бенни. Желудок сводит судорогой, горло сжимается. Сейчас вырвет. О, Боже, что я наделал?

«Бенджамин и я сидим на дереве…» — её голос поёт, тонкий и пронзительный в темноте. «…Ц-Е-Л-У-Е-М-С-Я!»

Ярость. Белая, всепоглощающая, стирающая всё. Я хватаю её за горло, поднимаю с пола. Лунный свет из дыры в крыше падает прямо на её лицо. На эти безумные, сияющие глаза, на ухмылку, полную торжествующего безумия. Никакой сестры. Только это. Только уродство. Только она.

«Я не извращенец», — шиплю я, и всё тело трясёт от неконтролируемой дрожи. «Я. Не. Извращенец».

Убить её. Разрезать на куски и отправить по почте моей грязной куколке. Достойное наказание для них обеих. Но пальцы не сжимаются до конца.

Она ухмыляется, и в этой ухмылке читается всё: наше падение, наш грех, наше безумие.

Я сжимаю сильнее. Пока хрипы не стихают. Пока тело не обмякает. Я отпускаю. Она падает, как мешок с костями.

Я смотрю на неё сверху вниз, на это грязное, избитое, живое ещё существо на грязном полу.

«Я не извращенец», — повторяю я шёпотом, но голос срывается.

Ты извращенец, Бенни. Она всего лишь девочка. Больная, как твой отец. Больной, как ты.

Ладонь не помогает. Кулак помогает. Я бью себя по лицу. По голове.

«Я НЕ ИЗВРАЩЕНЕЦ!» — рёв сотрясает стены пустого дома.

Я.

Не.

Извращенец.

Я художник. Я учитель. Я любящий человек. Они просто не понимают. Они не видят красоты в исправлении. В чистоте после наказания. Они… они грязные. Все они. И я должен их очистить. Всех. Начать с начала. Найти её. Исправить. Очистить. И тогда… тогда всё станет на свои места. Тогда я смогу доказать. Доказать всем. И в первую очередь — себе.

Я поворачиваюсь и иду прочь, оставляя её лежать в пыли. Мне нужен план. Новый дом. Новая сцена. И моя куколка. Она вернётся ко мне. Она должна. Потому что без неё… без неё я — просто голос, воющий в пустоте. А я больше, чем это. Я — Бенджамин. И у меня ещё есть работа.

«Он трогал меня».

Её шёпот, тонкий как лезвие бритвы, прорезал затхлый воздух нашей общей спальни. Бетани сидела на своей узкой односпальной кровати, сгорбившись, будто стараясь стать меньше. Я застыл на пороге, и гнев — не пламенный, а ледяной, тяжёлый, как свинец, — мгновенно сковал все мышцы. Каждый сустав казался туго затянутой пружиной.

Папа. Он материализовался из ничего, как зловонный призрак. Просто сидел за нашим обеденным столом, втиснув своё размякшее тело в папин стул, будто не отсутствовал годами, будто не оставил после себя тишину, натянутую, как струна, и мамины ночные всхлипывания из-за тонкой стены.

«Посмотри на себя», — он присвистнул, когда Бетани вошла в комнату в новом платье. Я шил его для неё неделями, кропотливо, сквозь её ёрзанье и мои раздражённые шлепки по ноге, чтобы заставить сидеть смирно. Платье было белым, с мелкой вышивкой по подолу. Чистым. Моим творением.

«Иди сюда, сядь на папино колено», — он заворковал, и мне так захотелось сжать руку в кулак и врезать ему в это самодовольное, обрюзгшее лицо, что пальцы сами впились в ладони до боли.

С нашей последней встречи я вытянулся, стал выше его. Он же, напротив, распух, особенно в области живота, который неприлично выпирал из-под мятой рубашки. Бетани замерла, её глаза — огромные, зелёные, как лесные озёра в нашей старой книге сказок — метнулись от мамы, сидевшей, окаменевшей, к моему лицу.

Папа ударил ладонью по столу. Хлипкая деревяшка заходила ходуном, стаканы звякнули, проливая тёплый лимонад.

Я вздрогнул — всем телом, мелкой, предательской дрожью — и тут же списал это на сквозняк. На холод. На что угодно, только не на след, оставленный в мальчике, который до сих пор прятался где-то глубоко под кожей мужчины, которым я пытался быть.

«Не заставляй папу ждать».

Бетани, как заводная кукла на дрожащих ногах, подошла. Она посмотрела на меня в последний раз — в этом взгляде был немой вопрос, мольба и что-то ещё, чего я тогда не мог расшифровать. Потом он обхватил её за талию — его толстые пальцы впились в тонкую ткань моего платья — и усадил к себе на колени. Я видел, как её тело напряглось, стало деревянным.

Отвратительный извращенец.

Мысль пронеслась чётко и ясно, как надпись на надгробии.

Вскоре он ушёл, хлопнув дверью, после того как попросил у мамы развод, а она, вместо слов, швырнула в него миской с холодным картофельным пюре. Оно оставило жирное белое пятно на его плече. Он даже не обернулся.

«Он ушёл. Больше не вернётся», — сказал я ей позже, стоя в дверном проёме её комнаты. Голос звучал глухо, я пытался в него верить.

Она подняла голову. Слёз не было. Только эта глубокая, ледяная пустота в зелёных глазах.

«Он сказал… сказал, что вернётся в следующие выходные. Хочет прокатить на патрульной машине». Её голос дрожал, но не от страха, а от какого-то странного, заражённого предвкушения. «На заднем сиденье. Потому что я… плохая».

По её щеке скатилась единственная, идеальная слеза. И в моей голове, как проклятый кинематограф, ожили воспоминания: я, маленький, на том самом заднем сиденье его машины. Запах кожи, сигарет и чего-то ещё, сладковато-металлического. Его тяжёлое дыхание за спиной. Тогда я не понимал. Теперь понимал слишком хорошо. Сколько их было? Сколько «плохих» девушек он «прокатил», чтобы преподать им урок?

«Я не хочу… чтобы моё первое… было таким, Бенджамин. Я знаю, что он задумал».

Ненависть к этому человеку, к его тени, которая нависла над нашим домом и над ней, сжала моё горло, участила дыхание.

«Ты не пойдёшь», — прорычал я, и звук был таким диким, что она вздрогнула. «Я ему скажу. Он не посмеет».

«Я хочу, чтобы это сделал ты».

Она сказала это тихо, но так чётко, что слова, казалось, повисли в воздухе, вибрируя. Она встала, подошла и взяла мои руки — они были сжаты в бессильные кулаки. Разжала их своими холодными, тонкими пальцами.

Извращенец.

Это слово, как бич, ударило по моей спине. Оно вызывало физический зуд под кожей, которая вдруг стала слишком тесной, чужой. Я резко отдернул руки, отступил.

«Ты не понимаешь, что говоришь. Я не… я не извращенец, Бетани» — я выплюнул это, как отраву, и она вздрогнула от резкости.

«Мне семнадцать, Бенджамин», — её голос окреп, в нём прозвучал вызов. «Я уже взрослая».

Внутри меня бушевала гражданская война. Одна часть — тёмная, липкая, та, что наблюдала за ней годами, шила для неё платья, наказывала за непослушание, — рычала от желания. Желания овладеть, пометить, сделать своей раз и навсегда. Другая часть, загнанная в самый дальний угол сознания мамиными шёпотами («она моя милая куколка, твоя сестренка»), кричала в ужасе.

Но она не была моей настоящей сестрой. Только по крови. А по духу… она была чем-то гораздо большим. Моей милой куколкой. Больше, чем маминой. Больше, чем чьей-либо.

«Пожалуйста», — она прижалась лбом к моей груди, и её голос стал мольбой. «Позволь мне выбрать. Самой. Ты же любишь меня, да?»

А я?

Да.

Да, чёрт возьми. Больше, чем должно быть дозволено. Больше, чем можно было назвать братской любовью. Это было что-то древнее, тёмное, спутанное корнями с ненавистью к нему и отчаянным желанием защитить её от всего мира, включая её самое.

«Тогда люби меня».

Она поднялась на цыпочки. Её руки обвили мою шею. И прежде чем я успел что-то понять, её губы прижались к моим. Они были мягкими, пахли дешёвой клубничной помадой и чем-то безнадёжно юным. Она заставила меня открыть рот, и её язык, тёплый и неумелый, скользнул внутрь.

Внизу живота что-то дрогнуло, а потом воспламенилось жаркой, постыдной волной. Член, предательски, налился кровью, стал твёрдым и тяжёлым.

«Хорошо», — слово сорвалось с моих губ хриплым выдохом, когда я ответил на поцелуй, уже не в силах сопротивляться ни ей, ни тому чудовищу, что просыпалось во мне.

Она отстранилась. На её фарфоровой щеке остался смазанный след красной помады — яркий, кричащий, греховный знак. От этого зрелища в груди вспыхнул огонь, но одновременно ладонь задёргалась — знакомым, почти мышечным воспоминанием. Наказать.

Наказать за эту дерзость, за этот соблазн, за то, что заставила меня почувствовать это.

Наказать или… полюбить? Грань растворилась, стала невидимой.

«Я приду… сегодня ночью. Когда мама уснёт», — прошептал я, и это звучало как клятва. И как приговор.

Она кивнула, и в её глазах вспыхнуло что-то сложное — торжество, страх, та самая взрослость, которой она так добивалась. Я развернулся и вышел, оставив её стоять посреди комнаты с алым пятном на губах — печатью нашего общего, нисходящего в бездну падения. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезав меня от неё и от того мальчика, который ещё мог бы испугаться. Остался только Бенджамин. С его тёмным желанием, оправдывающей яростью и новой, ужасающей миссией: взять то, что, как он теперь верил, принадлежало ему по праву. Чтобы защитить от другого извращенца. Чтобы… любить. По-своему.

Люди меня раздражают.

Даже когда они просто проходят мимо, их присутствие — физическое, шумное, дышащее — это оскорбление. Оскорбление моему покою, моему порядку. Они задевают меня, их обыденность царапает по нервам, как кусок мела по доске. Я держусь на расстоянии в проходе аптеки, уставившись в полку, но не видя её. В ушах — хихиканье. Две девицы. Они хихикают и поглядывают на меня. Их смех, лёгкий и пустой, капает в мозг кислотами.

Правильно накрасить их лица. Мысль проносится, холодная и отстранённая. Вместо того чтобы видеть их, я вижу процесс: стереть эту безвкусицу, снять слой за слоем, очистить кожу до первозданного состояния, а затем нанести линии безупречно. У одной… брови. Они похожи на двух гусениц, заблудившихся на её лбу. Как можно думать, что это красиво? Это нарушение. Хаос.

«Скажи ей, чтобы пила таблетки», — щебет одной из них, блондинки, пронизывает мой мысленный туман. Я поворачиваю голову. Глаза встречаются. И мгновенно, ярко, как вспышка перед глазами, я вижу это: я мою её лицо. Не водой. Чем-то едким, что снимает кожу, обнажая мокрую, розовую плоть. Потом дальше. Пока не пойдёт кровь. Пока под ней не проступит что-то новое, чистое. Моё творение.

«Ой, он просто пялится. Может, у него нет девушки».

Рыжая усмехается.

«Он покупает презервативы», — замечает блондинка, и в её голосе — тупая, наглая оценка.

«Ну и?»

«А я на таблетках», — блондинка выпаливает, игнорируя подругу, её взгляд прилипает ко мне. «Экономит на этих мерзких штуках». Она прикусывает губу — жеманный, дешёвый жест. Я надеюсь, она прикусит до крови. Чтобы её помада смешалась с её же железом.

Но нет. Она подходит ближе.

Воздух сгущается. От неё пахнет — дешёвыми духами с ягодной отдушкой, потом и чем-то сладковато-гнилым, вероятно, её дыханием. Она стоит слишком близко. Её аура, липкая и навязчивая, обволакивает меня. Всё тело сжимается в один сплошной спазм отторжения. Волосы на затылке встают дыбом.

Она наклоняется, и её шепот шипит прямо в ухо: «Заходи как-нибудь в „Эйс Роллер Шэк“».

Её волосы. Они хрустят. Буквально. От лака. Мёртвые, закреплённые в уродливых локонах. По моему позвоночнику пробегают волны леденящей тревоги. А под ними — что-то иное. Глубокий, тёмный, неукротимый импульс. Желание погрузить её в реку. Но не из воды. Из слёз и крови. Чтобы её дурацкий лак растворился, а вместе с ним — и всё это фальшивое существо.

«Джесс, ну же», — рыжая тянет её за рукав. «Он меня пугает».

В её тоне — не настоящий страх, а притворное отвращение, за которым скрывается всё то же любопытство к грязи. Они отступают, уходят, оставляя за собой шлейф своего дешёвого присутствия. А я остаюсь, с пустыми руками и полным рвотных позывов желанием убраться отсюда. Ребристые. Тонкие. Со вкусом. Надписи на коробках кричат о вещах, которые не для таких, как они. Для чистоты нужны другие инструменты.

Я ухожу, пустой. Мысль выследить их, проучить, прочистить им мозги, сжечь эту грязь дотла, сверлит череп. Но тут мой взгляд натыкается на машину. Старую, полицейскую, знакомую до тошноты. Она подъезжает к моему грузовику. Ледяная волна накрывает с головой, гася всё остальное.

«Держись от нас подальше», — рявкаю я, ещё до того, как он полностью вылезет. Голос мой звучит чужим, низким, полным гравия.

Он останавливается, пожилая обезьяна в слишком тугой форме. «Извини?» — его тон унизительно-спокойный.

«Ты меня слышал. Бетани. Она вне зоны досягаемости твоих… извращений».

Его челюсть подрагивает. В глазах, маленьких и свиных, мелькает искра — не гнева, а скорее удивлённого раздражения, что кукла заговорила. Раньше я бы съёжился. Помнил бы боль, неделю, когда я не мог нормально сесть. Но сейчас… сейчас я смотрю на его толстую шею, на кадык, и думаю, с какой лёгкостью хрустнули бы позвонки. С лёгкостью раздавить жука.

«Твоя мамаша только что подмахала бумаги. Я оттуда». Ухмылка. Широкая, самодовольная, обнажающая желтоватые зубы. Щёки расплываются в отвратительных складках. «Если тронешь её, я тебя убью».

Ухмылка гаснет. Его грязный, с обломанным ногтем палец тычется мне в грудь. «Смотри, с кем разговариваешь, щенок!» — его дыхание воняет кофе и прогнившими дёснами. «Она, кстати, уже перезрела на мой вкус. Хотя ротик… ей бы пожёстче наказания требовалось».

«Пошёл ты».

Его рука тянется к кобуре. Не за пистолетом — за держателем. Старый, отработанный жест запугивания. «Я буду делать что захочу. Не забывай, чья это гребаная территория. Ещё слово — и я приду за твоей куколкой. Вытрахаю её, пока твоя мамаша не уложит её в могилку к остальным».

Он поднимает руку, делает непристойный жест, самодовольный, как похабный король. «Она же крикунья. Не привыкла к хорошему, да?»

Ублюдок.

Слово не вырывается наружу. Оно застывает у меня в глотке ледяным камнем. Я не говорю больше ничего. Разворачиваюсь, вскакиваю в грузовик, вжимаю газ в пол. Мир за окном превращается в размытое пятно. Пыль клубится за колёсами, когда я врезаюсь на нашу ухабистую дорогу. Я вылетаю из машины ещё до полной остановки.

Дом. Тишина в нём неестественная, густая. Я врываюсь внутрь.

И тут — звук. Всхлипывания. Не детские. Взрослые. Горловые, полные отчаяния.

Мама.

Тук. Тук. Тук.

Это не сердце. Это шаги. Мои собственные ноги, несущие меня по коридору, отстукивают похоронный марш по скрипучим половицам. Время замедляется, становится вязким, как патока.

Комната Бетани. Дверь приоткрыта. В щели видно, как мама мечется взад-вперёд, как раненая птица в клетке. Картина накладывается на другую, старую, выцветшую, из самого детства: та же комната, та же фигура, мечущаяся в той же агонии.

«Мама?» — мой голос. Он звучит как у кого-то другого. Маленького, потерянного.

Она вздрагивает, впивается зубами в ногти — старый, истерзанный нервный тик.

Тук. Тук. Тук.

Стук в висках. Я подхожу ближе, отталкиваю её — её тело лёгкое, хрупкое, как у куклы из папье-маше. И вижу.

Мир переворачивается. Душа, если она у меня была, вырывается из тела и зависает где-то под потолком, наблюдая. Стены смыкаются. Потолок падает вниз всей своей тяжестью, давя на плечи. Пол разверзается, готовый поглотить.

«Он ударил её», — бормочет мама где-то за спиной, её голос — просто ещё один звук в гуле. «Оставил отметины… на её милом личике, Бенни».

Она лежит. Бетани. На кровати. Глаза открыты, смотрят в потолок. Но они не видят. Они застланы пеленой. Не физической. Той, что хуже. Пустотой. Разбитостью. Её лицо… на щеке — красная, отёкшая полоса. И порез. Неглубокий, но злой, от угла рта к уху. Как уродливая, вторящая улыбка.

«Наговорил гадостей… ударил… порезал… Она сломана», — голос матери распадается на отдельные слова, которые падают, как камни.

Внутри меня что-то рвётся.

Не ярость. Нечто предшествующее ярости. Белая, ослепительная вспышка, которая прожигает разум, нервы, всё. Она не бурлит. Она разъедает. Сжигает изнутри, оставляя после себя только пепел и одно всепоглощающее знание:

Она отняла её у меня.

Она убила Бетани. Снова.

В этом «она» — не он. Виновата не его рука. Виновата она. Та, что стояла здесь, дрожала, ныла, но не смогла защитить. Не смогла быть стеной. Отдала её на растерзание. Позволила этому свинью коснуться, изуродовать, сломать то, что было моим. Моим проектом. Моей куклой. Моей… чем-то большим.

Я поворачиваюсь. Движение плавное, точное, как у автомата. Моя рука сама находит её горло. Хрупкое, пересохшее. Я прижимаю её к стене. Её руки, с длинными, когда-то изящными пальцами, впиваются в мои запястья, царапают. Её глаза — её безумные, вечно испуганные глаза — расширяются. В них нет удивления. Только та же старая, знакомая паника, смешанная с каким-то странным облегчением.

Умри.

Мысль не звучит. Это приказ, отлитый в тишине моего сознания.

Сдохни, блядь.

Гребаная сука, сдохни.

Я ненавижу тебя.

Я ненавижу себя.

Я ненавижу её за то, что оставила меня одного.

В тишине комнаты, под безмолвным взглядом сломанной куклы на кровати, я сжимаю пальцы. Хруст не раздаётся. Есть только тихий, хриплый звук воздуха, который больше не может попасть в её лёгкие. И её взгляд, который постепенно теряет фокус, смотря не на меня, а куда-то через моё плечо. На неё. На свою дочь. На мою Бетани.

В этот миг я не чувствую триумфа. Не чувствую даже ярости. Только всепоглощающую, леденящую пустоту. Пустоту, которую только что расширил. И тихое, чёткое понимание: теперь она никогда не встанет. Никогда не придёт ночью. Никогда не попросит «полюбить её». Теперь я остался совсем один. С двумя куклами. Одна сломана навсегда. Другая… просто сломана.

Стоны. Они не звуки, а вибрации в тёмном воздухе. Вибрации, которые цепляются за край сознания и тянут меня обратно. Из той липкой, кровавой памяти — обратно в эту липкую, кровавую реальность. Моя сломанная кукла. Она корчится на полу, её дыхание прерывистое, хриплое.

У нас общая трагедия.

Не та, о которой пишут в дурацких книжках. Наша трагедия — тихая, липкая, сделанная собственными руками. Убийство наших матерей. Мама… она не кричала. Она смотрела на меня с этим странным облегчением, будто я наконец-то сделал то, о чём она всё время умоляла — избавил её. Избавил от всего. От него. От меня. От жизни, которая была просто чередой дрожащих рук и всхлипов.

А её мать… та просто исчезла. Растворилась, как дым, после того как привезла своих дочерей ко мне, в мой мир. Бросила их. Как и все.

Все бросают.

Все, кроме неё. Сломанной куклы.

Она здесь. Дышит. Болит. Требует. Я знаю, почему не бросил её на той дороге, почему не прикончил, когда она смеялась. Она — единственное живое доказательство того, что я не полностью один. Она хочет быть здесь. Выбрала быть здесь, в этой грязи, в этой боли, со мной. Она заполняет пустоту. Не полностью — ничто не может заполнить ту дыру, что оставила её сестра. Но достаточно, чтобы заглушить самый оглушительный вой одиночества. Она — живой, дышащий пластырь на ране, которая никогда не затянется.

Свободы… свободы не видать. Я цепляюсь за эту мысль, как утопающий за обломок. Свобода — это иллюзия. Для таких, как мы, её не существует. Есть только клетки. Стены из плоти, памяти, желания.

Моя грязная куколка… её желание — не желание. Это инстинкт дикого зверя. Бороться. Бежать. Она никогда не перестанет. Никогда не примет. Её дух, тот самый, что я когда-то любил за его яркость, теперь мой вечный тюремщик. Чтобы удержать её, мне нужно быть сильнее, быстрее, умнее. Вечно. Это изматывает. Это… бесконечно.

Но после смерти…

Мысль всплывает не как страх, а как озарение. Тихий, леденящий луч света в тёмном тоннеле.

После смерти мы могли бы стать по-настоящему свободными. Вместе.

Вечность. Не в этом прогнившем теле, не в этом сломанном мире. А в тишине. В покое. Где нет стен, нет побегов, нет борьбы. Только мы. Навсегда. Она не сможет убежать, если я убью нас обоих. Это будет не убийство. Это… воссоединение. Окончательное. Совершенное.

«Больно. Всё болит…» — её стон, слабый и детский, врезается в мои размышления.

Она права. Всё болит. Каждый нерв, каждая мысль, каждый вздох — это боль. Эта комната, этот мир, эта жизнь — сплошная, пульсирующая рана. И это должно прекратиться. Не может так продолжаться. Не должно.

Это должно закончиться.

Фраза повторяется в голове, набирая вес, становясь мантрой. Не отсрочкой, не паузой. Окончанием.

Это должно стать окончательным.

Я смотрю на неё, на это смятое, испачканное существо на полу. В темноте я почти не вижу её лица. Почти. И это к лучшему.

«Иди спать», — говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно, почти нежно. Это не ласка. Это приказ. Последний приказ перед долгим молчанием. «Мы пробудем здесь какое-то время… пока я кое-что не выясню».

Что мне нужно выяснить? Не путь к спасению. Не новый дом. Не способ спрятаться. Мне нужно выяснить способ. Самый чистый. Самый верный. Самый… подходящий для неё. Для моей грязной куколки. Она заслуживает красоты даже в конце. Тишины, а не крика. Единения, а не борьбы.

Я отворачиваюсь от сломанной куклы, оставляя её на холодном полу. Мои шаги бесшумны по пыльному полу заброшенного дома. Я подхожу к разбитому окну. Снаружи — ночь. Густая, бесконечная. Как та вечность, что я для нас планирую.

План начинает обретать форму в моей голове, холодный и ясный, как алмаз. Сначала нужно найти её. Вернуть то, что моё. А потом… потом привести нас обоих к тишине. К окончательному, прекрасному покою, из которого уже не будет побега.

Боль прекратится. Всё прекратится. И наступит та самая, единственно возможная для нас свобода.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

«ВОРОН»

ДИЛЛОН

Шум воды за дверью — не просто звук. Это белый шум, в котором тонет всякая мысль, кроме одной: она там. За тонкой деревянной преградой. Голая. Уязвимая. Живая. И я стою в полумраке коридора, как дурак, сражаясь с двумя мужчинами внутри себя.

Первый — это зверь. Тот, что помнит её запах, вкус её кожи, звук её стона, когда она приходила в его объятиях, а не от страха. Тот, что хочет распахнуть дверь, ворваться в облако пара, прижать её мокрое тело к стене и запечатлеть на ней своё — не насилием, а жаждой, доказательством того, что он здесь, что это он, а не тот призрак. Присоединиться к ней. Смыть всё чужое своим.

Но второй мужчина — сильнее. Это страж. Раненый, уставший, но непоколебимый страж. Его оружие — не пистолет, а страх. Не её страх, а его собственный, леденящий и абсолютный — страх напугать её. Сделать неверный шаг. Ввести обратно тень того ужаса. Этот страх перевешивает всё. Перевешивает пульсацию крови внизу живота, жар под кожей, рёв инстинкта.

Её исцеление. Слово кажется таким хрупким, таким неуместным для того ада, через который она прошла. Оно потребует времени. Океанов времени. И терпения, которого, как я боюсь, у меня не хватит. Но я дам ей всё. Просто я чёртовски не знаю, чего именно. Какого прикосновения, какого слова, какой дистанции.

Прошлой ночью… она позволила мне обнять её. Не застыла, не задрожала. Её спина прижалась к моей груди, её мягкая, круглая задница непроизвольно тёрлась о мой возбуждённый член сквозь тонкие ткани. Это была пытка. Сладчайшая, мучительнейшая пытка. Мне пришлось вызывать в памяти самые отвратительные образы: лейтенанта Уоллиса, жующего свой вонючий сэндвич с тунцом, и подробно представлять, как он… нет, даже это не помогало до конца. Мысль о том, что она рядом, живая и тёплая, была сильнее.

Моя бедная девочка. Моя сильная, сломленная, несгибаемая девочка.

Я бы нырнул в самую чёрную бездну Марианской впадины. Полетел бы на край известной вселенной, в ледяную пустоту, где гаснут звёзды. Всё, что угодно, лишь бы достать его. Никогда в жизни я не хотел ничего так яростно, так физически.

Ну… кроме одного. Кроме того, чтобы увидеть обручальное кольцо на её пальце. И знать, что эти объятия, в которых она сейчас ищет спасения, — её дом. Навсегда.

Дверь щёлкнула. Открылась. Стена пара выплыла в коридор, а в ней — её силуэт, завёрнутый в полотенце.

«О боже», — она вздрогнула, вцепилась в полотенце так, что костяшки побелели. «Ты меня напугал. Что ты делаешь?»

Её волосы, тёмные и тяжёлые от воды, прилипли к шее, к ключицам. Капли, как ртутные шарики, скатывались по обнажённым плечам, исчезали в складке полотенца над грудью. Одна замерла на изгибе ключицы, дрожа, приглашая… Я сглотнул, заставив взгляд подняться выше. Стоял, как идиот, молча.

«Я… как раз собирался…» — голос сорвался.

«Собираешься?»

«В душ», — солгал я. Лучше, чтобы она думала, что я просто жду своей очереди, чем что я тут стою, как одержимый призрак, жадно впитывая каждый звук её присутствия.

«Я сняла повязку». Её голос стал тише. Она прикусила губу, смотря на меня из-под мокрых ресниц. Вызов? Неуверенность?

«Хорошо…» — выдавил я, чувствуя, как член, едва успокоившийся, снова наливается кровью, становясь тяжёлым и неудобным. Уоллис. Тунцовый сэндвич. Его жирные пальцы. Нет, чёрт. Она была здесь, передо мной, пахла чистотой и её собственным, неуловимым ароматом, и никакие мерзкие образы не могли это перебить.

«Там… шрам». Она сказала это почти шёпотом, как извиняясь. Как будто демонстрировала бракованный товар.

Я замер. Дыхание перехватило. Она медленно, не отрывая от меня взгляда, разжала пальцы. Полотенце соскользнуло, упало к её ногам бесшумным белым облаком.

И тогда мир сузился до неё.

Округлые, полные груди с тёмно-розовыми, набухшими от тепла сосками. Тонкая талия, бёдра, которые так прекрасно ложились в мои ладони. И между ними… гладкая, блестящая от воды киска. Чистая. Идеальная.

Чёрт. Она что, пытается меня убить? Сейчас, здесь?

«Диллон», — её голос прозвучал с лёгкой, почти игривой укоризной. Я поднял взгляд, встретился с её глазами. Они были тёмными, нечитаемыми. Я тряхнул головой, пытаясь сбросить ошеломление, нахлынувшие волны желания, смешанного с острой, ревнивой нежностью.

«Прости, что?»

«Я показываю тебе шрам».

А, да. Шрам. Не её совершенство, а отметина. Я снова опустил взгляд, уже медленнее, сознательно, следуя по линии её тела вниз, к бедру. И вот он. Длинный, ещё воспалённый, красный и гневный на фоне бледной кожи. Не меньше восьми сантиметров. Шов неровный. Из него сочилась сукровица — не кровь, а что-то прозрачно-розовое, как слеза плоти.

Эта сумасшедшая сука Мэйси пыталась её распотрошить. Мысль пронзила мозг ледяной иглой ярости. К счастью, у неё не получилось. Но я ненавидел, что она всё ещё дышит где-то. Ненавидел.

«Это будет… некрасиво», — сказала она, и её лицо изменилось. Волнение, с которым она, возможно, ждала моей реакции, сменилось страхом. Страхом отвержения.

«Детка», — мой голос стал низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. «Ничто на тебе не может быть некрасивым. Это история. Выжженная на твоей коже. Плохая… чёртова плохая история». Я сделал шаг ближе. «Но она твоя. И это делает её частью тебя. А ты…»

«Тебя это… беспокоит?» — она нахмурилась, в её глазах читалась неуверенность.

Беспокоит? Она что, шутит? Отвращение и чистая, неразбавленная ненависть к Бенни подступили к горлу комом. Мои руки сжались в кулаки. Я чувствовал, как от бессилия пульсирует в висках. Он не просто ранил её. Он осквернил её. Вложил в её душу эту мысль — что она может быть испорчена, что шрам — это нечто, что может оттолкнуть.

«Ты можешь быть покрыта шрамами с головы до ног», — сказал я, заставляя каждый звук быть твёрдым, неоспоримым. «И это не заставит меня любить тебя меньше. Или хотеть тебя меньше. Хотя, чёрт…» Я сбился, поймав её взгляд. «Конечно, я не хочу, чтобы это заставляло тебя хотеть меня меньше».

Я опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Взял её лицо в свои руки. «Ты красивая женщина, Джейд. Этого не изменить. Но дело… дело вот в чём». Я приложил ладонь к её груди, почувствовал под пальцами учащённый стук сердца. «И вот в чём». Я коснулся её лба. «И в этой… этой невероятной душе, которая светится у тебя в глазах, даже когда ей больно. Вот кто ты».

Она мимолётно улыбнулась, уголки губ дрогнули. Хоть что-то.

«Иногда… иногда я хочу быть незамеченной», — призналась она, и её голос стал тише. «Никакого внимания. Никаких комплиментов красоте. А она у меня была. И теперь из-за Бенни… мне хочется быть такой же уродливой снаружи, какой он заставляет меня чувствовать себя внутри».

От этих слов у меня сжалось сердце. «Шрамы не делают тебя уродливой», — прошептал я, прижимаясь лбом к её влажному лбу. «То, что он сделал… это не делает тебя уродливой внутри, детка. Это он уродлив. И он никогда не сможет отнять у тебя твою настоящую красоту. Она твоя».

Я провёл большими пальцами по её рукам, почувствовал, как по коже побежали мурашки. «Ты не та, кем он хочет тебя видеть, Джейд. Он всё неправильно понял».

«Что ты имеешь в виду?» — её ресницы, мокрые, взметнулись, как крылья пойманной птицы.

«Он хотел красивую, послушную, скучную куклу. А ты… ты дикий цветок, который пробился сквозь асфальт. Несмотря ни на что. Ты слишком умна, чтобы позволять кому-то диктовать тебе правила. Ты слишком смела, чтобы сидеть взаперти, вдали от мира, который нуждается в тебе». Я провёл большим пальцем по её нижней губе. «В тебе слишком много огня, чтобы такой безумец, как он, мог его потушить».

У неё перехватило дыхание. Глаза заблестели. «Любовь к тебе… это то, что вытащило меня из той камеры, Диллон. Во всей этой неопределённости ты был моей точкой опоры. Моей… силой тяжести».

Из моей груди вырвался сдавленный смешок. Она была такой мягкой, такой уязвимой в этот миг, и это зеркалило то, что творилось у меня внутри. Всё, чего я хотел, — быть её безопасной гаванью. И меня так же пугало, что она видит меня таким — опорой, — ведь я уже однажды её подвёл. «Ты зарифмовала», — сказал я с кривой ухмылкой и нежно притянул её к себе.

Её гибкое тело прижалось ко мне, мокрое, тёплое, пахнущее мылом и ею. Её жар проникал сквозь мою футболку, впитываясь в кожу.

«Я боюсь… что он где-то там», — прошептала она, уткнувшись лицом мне в грудь.

Я подавил рёв, который рвался наружу. Скорее умру. «Мы поймаем его. Обещаю». На этот раз это обещание было высечено в граните моей воли.

«Только… только не дай ему утянуть меня за собой в водоворот. Не заставляй тебя смотреть, как я тону», — её голос был полон того самого, древнего страха — быть потерянной, утянутой в тёмнуюпучину навсегда.

Моё сердце переполнилось такой любовью, что стало больно. Я хотел оградить её от всех этих демонов, от всех этих страхов, что грызли её изнутри.

«Я утоплю его задницу и построю для нас самую большую, крепкую чёртову лодку», — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость, надежда. «И мы уплывём на ней в закат. Я не позволю ему снова прикоснуться к тебе. Даже если бы ты была единственной слезинкой в целом океане… я бы нашёл тебя, детка. Потому что ты моя. А я твой».

Стук в дверь спальни прозвучал, как выстрел.

«Твоя подруга тут!» — крикнула Кэсси. «Кофе на подходе. Спускайтесь, когда будете готовы».

Её шаги затихли. Джейд оторвалась от меня, посмотрела вверх. В её глазах ещё оставалась тень уязвимости, но уже проглядывала знакомая решимость.

«Я пойду оденусь», — сказала она просто.

Я кивнул, не в силах оторвать от неё взгляд, пока она, подняв полотенце, не скрылась обратно в ванную. Дверь закрылась. Я остался стоять в коридоре, слушая, как бьётся моё сердце, полное ярости, желания и одной, неумолимой мысли: конец этой истории будет написан мной. И он будет окончательным.

Воздух в кухне Брента густой — от запаха свежесваренного кофе, старого дерева и невысказанного напряжения. Маркус сидит напротив, согнувшись над стопкой папок, словно они весят тонну. Его лицо — маска профессиональной усталости, но в уголках глаз читается что-то глубже: отвращение, граничащее с изнеможением.

Джейд — справа от меня. Но её стул давно перестал быть отдельным объектом. Она придвинулась так близко, что её бедро прижато к моему, её плечо — к моей руке. Она маленькая, почти миниатюрная сейчас, съёжившаяся. Её пальцы — тонкие, холодные — вцепились в мою ладонь, переплелись с моими так плотно, что, кажется, ищут не просто контакта, а точки входа, чтобы спрятаться внутри. Я не отнимаю руку. Я даю ей этот якорь. Даю чувствовать себя в безопасности. И в этом простом действии — её доверие, её потребность — есть что-то такое, что заставляет моё собственное, окаменевшее от ярости сердце биться чуть мягче. Ненадолго.

«Ну?» — бросаю я, отбрасывая любое вступление. Нервы и так натянуты до предела, каждая секунда промедления — это секунда, которую Бенни использует, чтобы исчезнуть ещё глубже.

Маркус кивает, откашливается. Звук сухой, усталый.

«Нашли свидетельство о браке. Получили имя матери. Останки в доме… ДНК сошлась. Это она».

Он переворачивает фотографию, скользя её по столу, как карту в чёрной игре. Я напрягаюсь, ещё не глядя. Джейд замирает, её пальцы слегка дёргаются в моей руке.

На снимке — женщина. Улыбка напряжённая, глаза немного испуганные, даже на этой старой, выцветшей карточке. Та самая. С фотографии из «Кукольного домика».

Маркус с отвращением качает головой, будто пытаясь стряхнуть с себя липкую грязь фактов. «Двое детей. Бенджамин. И Бетани».

«Сколько ему?» — мой голос звучит ровно, слишком ровно.

«Тридцать четыре».

Я резко, почти со свистом, втягиваю воздух. Цифры складываются в голове сами собой, образуя леденящую формулу. «Значит, двадцать два. Когда он взял Джейд и Мэйси». Не «похитил». Взял. Как вещь. В том возрасте, когда другие строят карьеру или спиваются, он уже был законченным архитектором кошмара.

Джейд ёрзнула на стуле, её голос прозвучал тихо, но чётко, пробивая тяжёлое молчание:

«В почтовом ящике… фотографии. Что на них?»

Маркус проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. «Девушки. Женщины. Многие… одеты. Как куклы. С неестественными улыбками, в платьях». Он делает паузу, глотает. «Это ещё не всё».

«Вываливай всё», — рычу я, и в голосе прорывается нетерпение, смешанное с предчувствием новой гадости.

Он протягивает через стол ещё один снимок. Не старый. Свежий, из газетной вырезки или школьного фото. Девушка смотрит прямо в камеру, оторвав взгляд от книги или газеты. Молодая. Слишком молодая. И… знакомая. Холодный укол пронзает память. Участок. Несколько дней назад. Та самая девушка, что подошла, испуганная, и ушла, не дождавшись помощи, когда появился Стэнтон. Когда я отмахнулся.

«Она подала официальную жалобу», — говорит Маркус, и в его голосе звучит нечто, помимо профессиональной констатации. Стыд? Бессилие?

Грязный коп. Мысль проносится, как молния. Не просто плохой отец. Коп. Который всё это время прикрывал. Который использовал свой значок.

«По какому обвинению?» — спрашивает Джейд. Её голос дрогнул, стал тоньше. Она обхватила себя за талию другой рукой, как будто пытаясь удержаться от падения. Моя ладонь, в которой лежали её пальцы, похолодела.

Маркус не смотрит на неё. Смотрит на меня. И в его взгляде — всё, что нужно знать, прежде чем он скажет.

«Она утверждает, что он арестовал её за нарушение общественного порядка. И изнасиловал. На заднем сиденье патрульной машины».

Слово «изнасиловал» повисает в воздухе, тяжёлое, уродливое, наполняя комнату своим ядовитым эхом. Я чувствую, как тело Джейд сжимается рядом со мной, как будто её ударили в солнечное сплетение. Она не издала звука, но её пальцы вцепились в мою руку так, что стало больно.

Ублюдок. Гнилой, больной ублюдок.

«Бенни… он мне рассказывал об этом», — прошептала Джейд, и её голос был полон не боли, а леденящего, абсолютного ужаса узнавания. Ужаса, что кошмар, через который прошла она, был не уникален. Что это был почерк. Наследственный.

«Ей… четырнадцать», — тихо, почти апатично, добавляет Маркус, будто эта цифра — последняя капля, переполняющая чашу мерзости.

Ярость. Не белая и горячая, а чёрная, густая, как нефть, поднимается из самого нутра. Она сжимает горло, заставляет кровь гудеть в ушах. Мой свободный кулак сжимается на колене так, что ногти впиваются в ладонь.

«Значит, он под стражей?» — выдыхаю я, и в голосе звучит не вопрос, а требование. Немедленное. Сейчас же.

Но лицо Маркуса меняется. Профессиональная маска трескается, обнажая под ней тревогу и… стыд. Он бледнеет.

«Вообще-то…» — он запинается, отводит взгляд. «Он ушёл в самоволку. С вечера, как только стал понятен масштаб. Его смену начали в десять, а к полуночи его уже не было. Забрал свои личные вещи из кабинета. Исчез».

Тишина, которая последовала за этими словами, была громче любого крика. В ней было всё: провал системы, предательство доверия, и холодная, неумолимая реальность — змеиное гнездо теперь раскрылось, и гады расползлись. Отец и сын. Оба на свободе. Оба теперь знали, что игра раскрыта. И оба были опасны по-своему.

Я медленно поворачиваю голову, встречаюсь взглядом с Джейд. В её широко открытых глазах читается то же самое понимание, та же леденящая кровь мысль: это не конец охоты. Это её новая, куда более опасная фаза. И теперь мишенью была не только она.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

«ЧЕРНОЕ ДЕРЕВО»

ДЖЕЙД

Прошло несколько сумеречных дней. Не дней, а странной, липкой субстанции времени, где часы растягивались в туманные коридоры, а ночи сжимались в тугой, беспокойный комок под рёбрами.

Слова Маркуса... они не стали откровением. Они оформились, как фотография в проявителе, выводя на свет контуры чудовища, чью тень мы с Диллоном уже угадывали в каждом повороте этого дела. Но знать — одно. А услышать, как эта гниль облекается в голые, официальные факты... Это как если бы тебе годами говорили, что боль — это фантом, а потом вложили в руку твой же собственный, вынутый из раны окровавленный осколок. Вот, держи. Это не фантом. Это — правда.

Тот, кому я доверяла восемь долгих, вытянутых как струна лет, смотрел мне в глаза и лил в уши сладкий яд лжи. Он предал. Не разом, а методично, день за днём, строя на моём доверии свой гнилой пьедестал.

Он знал?

Знал ли он, пока я металась в кошмаре его сына, пока каждая клетка моего тела кричала в темноте? Притворялся ли он, бряцая картами и сводками, в то время как под его носом разворачивался спектакль, режиссёром которого была его же кровь? Получал ли он какое-то извращённое удовольствие, наблюдая, как я — его жертва — стараюсь стать сильнее, стать копом, прямо у него на глазах? Как кукла пытается вырвать у кукловода нитки.

Судьба — непостоянная стерва, она крутит нами, как хочет. Но карма... карма — это тёмная, терпеливая ткачиха. Она плетёт свою сеть медленно, неумолимо. Его нож может быть до сих пор воткнут мне в спину, а моё молчание — казаться слабостью. Но это тишина перед грозой. Я только начинаю отсчёт. Я только разжимаю кулак, чтобы взять в руку месть. И пока холодное дуло моего пистолета не упрётся в висок, из которого рождались эти ложь и попустительство, пока его вина не будет смыта не чернилами протокола, а его же собственной, алой рекой — я не обрету покоя.

Живот сводит спазмом, будто там скрутили в узел все эти мысли. Я глотаю воздух, заставляю мышцы пресса напрячься, сдержать бурю внутри.

«Ты в порядке?» — голос Диллона, приглушённый, как сквозь толщу воды, доносится с водительского места.

Я киваю, едва заметно. Сегодня — не про мою боль. Сегодня — про Бо. Последний долг. Тихий и горький.

Похороны. Они должны получить всё моё внимание, всю мою печаль, всю мою вину. Бенни исчез, растворился, как дым. Он может прятаться годами — мы это знаем. Но теперь он без своего щита, без отцовского прикрытия. Два зверя в бегах, загнанные в угол, рано или поздно сделают ошибку. Они устанут. И тогда мы с Диллоном будем там. Чтобы покончить с этим. Навсегда.

Не может быть движения вперёд. Не может быть покоя. Не может быть вздоха без этой отравляющей мысли, пока тот, кто отбрасывает тень на каждый мой день, не будет стёрт с лица земли. Для такого безумия, как его, есть только одно лекарство. И рецепт на нём выписан смертью.

«Ты готова?» — Диллон берёт мою руку. Его прикосновение — якорь в этом плывущем мире. Он открывает дверь, мягко выводит меня из металлической скорлупы машины.

Каблуки вязнут в мягкой, влажной траве кладбища. Мы стоим, и слова пастора, слова друзей Бо — обтекают меня, как течение вокруг камня. Всё просто. И мило. Каким был он. Я разрушила его жизнь. Я стала гирей, которая утянула его на дно. Его мать не поскупилась на прощание — цветы, дорогой гроб, всё, что может смягчить невыносимое. Больно смотреть, как она, эта хрупкая женщина, разрывается от рыданий у полированного дерева. Я хотела бы подойти, обнять, сказать что-то. Но что? Какие слова могут просочиться сквозь такую боль? Да и какое право у меня, виновника, предлагать утешение? Он гниёт в этой яме из-за любви ко мне.

Если бы не твёрдая рука Диллона под локтем, я бы, наверное, рассыпалась. Рассыпалась в прах, который разнесёт этот ветер. Ненависть к себе — не пламя, она тише. Она как кислота, которая медленно разъедает изнутри, оставляя после себя только пустые, прожжённые полости.

Раны, которые не видны под одеждой, живут своей жизнью. Они не заживают. Они — как личинки под кожей. Шевелятся. Зарываются глубже. Ползут по костям, отравляя сам мозг. Можно ли когда-нибудь по-настоящему оправиться от падения в такую бездну? Или ты навсегда остаёшься её заложником, даже стоя под солнцем?

Прохладный ветер поднимает с земли опавшие, жёлто-коричневые листья, кружит их в немом танце у моих ног. Он приносит запах — смесь влажной земли и удушающей сладости сотен цветов, принесённых в память о Бо. Аромат смерти и красоты, смешанные воедино.

Он заслуживал большего. Большего, чем могла дать я. Но я могу воздать ему одну вещь — справедливость. Бенни заплатит. Не тюрьмой. Жизнью. А Мэйси... Мэйси отправится туда, откуда нет возврата. Диллон нашёл место — «Голубая вода». Узилище для тех, чей разлом не лечится. Его друг, детектив Блейк, прошёл этот путь. Это будет жестоко. Но это милосерднее, чем пуля. Одно дело — знать, что сестры больше нет, что её съело чудовище. И совсем другое — стать тем, кто нажмёт на курок, глядя в глаза, в которых ещё мелькают отблески той девочки с блошиного рынка. Я не смогу. Даже если бы она, не моргнув, перерезала мне горло.

В памяти всплывает образ: маленькая девочка в простом платьице, кружащаяся от смеха, просящая куклу. Потом образ трескается, расползается, и на его месте — кукла с пустыми глазами, скачущая на груди Бо, её пальцы в его крови. Нет. Мы не можем позволить им причинить ещё кому-то боль. Даже если «их» теперь — это призрак моей сестры в теле монстра. Заключение — это тоже форма смерти. Медленная. Без возможности навредить другим. Возможно, это единственная милость, которую я могу ей даровать. И единственная защита, которую могу обеспечить миру от неё.

Я смотрю на дом человека, который годами водил всех нас за нос, и ощущаю, как по жилам медленно разливается нечто горькое и жгучее. Боль? Да, но не только. Это холодное, ядовитое осознание. Впитываю детали: аккуратный газон, качели на лужайке. Такой же набор стоял у дома Бенни. Этот кусок дерьма просто переехал и начал всё заново, оставив после себя своего испорченного отпрыска — своё же творение, свою первую, сломленную жену — чтобы та мучилась и умирала, а он тем временем выстраивал здесь, в этом приличном районе, видимость нормальности. Он оставил своё зло на произвол судьбы, чтобы оно росло и заражало других, а сам устроил тут матрешку из лжи.

Ублюдок.

Ярость внутри меня иногда настолько всепоглощающая, что хочется разверзнуть глотку и выкричать её в тишину этого сонного переулка, чтобы стёкла в его окнах задрожали.

«Ты уверена, что хочешь это делать?» — Диллон вырывает меня из плена мыслей. Я вздрагиваю. Его взгляд прикован ко мне. Чёрный костюм, свежевыбритое лицо — он выглядит… по-другому. Острее. Моложе. Даже отросшие волосы, беспорядочно зачёсанные наверх, кажутся сейчас не небрежностью, а дерзким выбором. В нём проступило что-то игривое, давно забытое.

Я скучаю по его прикосновениям. По тому, как он любил меня. Мы ещё не переступили эту черту снова. Каждый раз, когда я думаю, что он вот-вот сделает шаг, он отступает. А я… я всё ещё слишком хрупка изнутри, чтобы сделать этот шаг первой. Мне отчаянно хочется соединиться с ним. Стереть Бенни со своего тела раз и навсегда.

«Единственный способ получить ответы — поговорить с ней. Маркус пытался — она избегает. Если застанем её врасплох, она может заговорить», — говорю я, и в голосе звучит уверенность, которой не чувствую до конца.

Я знаю Мэриэнн много лет. Она несколько раз приглашала меня на ужин, но я всегда отказывалась. Я не особо общительна. Не думаю, что она вовлечена в дела мужа, но убедиться можно только одним путём.

Мы отъезжаем от дома и направляемся в её клинику.

«Почему ты думаешь, что она тебя примет?» — спрашивает Диллон, когда мы паркуемся.

Я бросаю ему ускользающую улыбку. «Я записалась на приём под другим именем. Она узнает, только когда войдёт в кабинет».

Уголок его губ дрогнул в ухмылке. «Коварно».

Я тихо смеюсь, выходя из машины, и этот смех кажется незнакомым, приятным. Диллон облегчает жизнь. Как только он обходит машину, его рука находит мою. Мне нравится, как его тепло, кажется, разгоняет тени, вечно клубящиеся вокруг меня. С ним я могу расслабиться. Это невероятно освежающее чувство.

Регистраторша не моргнув глазом принимает две сотни наличными за визит без страховки. Ну кто станет притворяться, что идёт к гинекологу? Через десять минут я уже в халате, а Диллон сидит на стуле в смотровой, напряжённый, как струна.

«Не понимаю, зачем тебе нужно было раздеваться», — ворчит он. «И зачем позволять медсестре брать кровь и мочу? Это идиотизм». Да, я не ожидала такого, но это стандартная процедура до осмотра врача, и отказ мог вызвать подозрения.

«Всё будет в порядке. Доверься мне», — успокаиваю я его.

Его челюсть напрягается, но в этот момент дверь открывается.

«Мисс Джонс, рада познакомиться. Я доктор Холт», — её бодрый голосок обрывается, как только она поворачивает кушетку. Аккуратный пучок светлых волос, очки в чёрной оправе на кончике носа. Я всегда думала, что она слишком миловидна, слишком спокойна для такого мужчины, как её муж. Неслучайно она использует девичью фамилию в практике. Её взгляд находит мой, и улыбка замирает. «Дж… Джейд?»

Диллон встаёт позади неё, его защитная поза почти физически давит в тесной комнате.

«Вы избегали Маркуса», — говорю я. «А у нас есть вопросы. Важные».

Она бледнеет, опускается на табурет и бросает встревоженный взгляд на Диллона. «Хорошо, но я ничего не знаю. Я очень расстроена внезапным исчезновением мужа». Она хмурится. «Почему вы не ищете его?» — спрашивает она. Если она не знает, что он грязный коп, то она чертовски убедительная актриса.

«О, поверьте, мы ищем», — в моём тоне появляется металлический отзвук.

«Он сказал, почему уходит?» — требует Диллон. Боже, как он хорош в этом костюме. Мне нравится, какая сила исходит от него волнами.

Мэриэнн нервно теребит стетоскоп на шее. «Нет. Ничего не объяснил. Никакой записки. Это так на него не похоже. Он собрал не одну сумку — столько вещей, что стало ясно: он не вернётся. Что-то не так». На глазах выступают слёзы, она смахивает их. «Я не понимаю, почему он нас бросил. Ваш коллега ничего не рассказывал, поэтому и я молчала».

«Девочки ничего не говорили? Он им что-нибудь сказал?» — вопрос Диллона заставляет мою душу содрогнуться. У него две дочери. Что, если он делал с ними то же, что с Бетани?

«Нет, ничего. Я до сих пор убеждаю их, что он в командировке».

Диллон слегка расслабляется, садится, упираясь локтями в колени. «Вы знали о его первой семье до замужества?»

Она сглатывает, кивает. «Он говорил, что были дети. Девочка умерла давно, от кори, кажется. Мальчик не хотел с ним общаться. Я не давила. У нас вскоре родились двойняшки, и руки всегда были полны. В чём дело?»

Я напрягаюсь при повторном упоминании двойняшек. «Он никогда…» — голос срывается. «Он никогда не трогал их?»

«Трогал?» — она не понимает.

«Сексуально», — проясняю я.

Ужас овладевает её чертами. «Боже, нет! Я бы убила его! К чему эти вопросы? Он же один из вас! Не какой-то насильник!» Её шея пылает, руки дрожат.

Диллон вздыхает. «Мэриэнн, мы проверяем все версии. У нас есть веские основания полагать, что он мог сексуально домогаться и насиловать несовершеннолетних. У нас есть неопровержимые доказательства».

Она откидывается на спинку стула, ручка выпадает из пальцев. Цвет сходит с её лица. Она едва заметно качает головой. Диллон не сбавляет темпа, вываливая на неё весь ужас одним махом.

«Мы также знаем, что его сын виновен в многочисленных преступлениях, включая похищение и изнасилование…» — он обрывает фразу.

Оба смотрят на меня. Лицо Мэриэнн искажается, и из её груди вырывается громкое, надрывное рыдание.

«Нет», — давится она сквозь слёзы. «Вы ошибаетесь. Это ошибка. Да, Джейд?»

Горе за её судьбу наполняет комнату, топя все былые счастливые воспоминания об этом человеке.

«Мне так жаль, Мэриэнн. Это не ошибка».

Её руки трясутся, когда она прикрывает рот, пытаясь загнать крик обратно.

По моей щеке скатывается своя предательская слеза.

«Правду тяжело слышать. Мы в шоке не меньше вашего. Мы верим, что он все эти годы покрывал сына», — говорю я, голос предательски дрожит. «Когда я сбежала, я увидела в доме Бенни его фотографию со старой семьёй. Многое встало на свои места. Нам нужна ваша помощь, чтобы найти его».

Диллон показывает ей фотографию, рассказывает о девушке, приходившей в участок. Пока он говорит, я мысленно отстраняюсь. Ненавижу, что он такой же больной, как его сын, и все эти годы пользовался своим положением.

Потом Диллон неожиданно спрашивает о лекарствах.

«Муж когда-нибудь просил у вас лекарств? Противозачаточные? Таблетки наутро? Снотворное?»

Её лицо белеет. Она теребит ухоженные ногти.

«Всё в порядке», — мягко подталкиваю я её.

«Не для протокола», — уточняет она. Диллон кивает. «Да. Он говорил, что ведёт много дел об изнасилованиях, что бюрократия — кошмар, особенно с несовершеннолетними. Что часто бывает слишком поздно, и девочки беременеют от насильников. Мне было их жаль… Я выписывала рецепты. О Боже», — она задыхается. «Я лишусь лицензии. Я просто хотела помочь».

«Не для протокола, ведь так, Диллон?» — смотрю на него.

Он хмыкает, но через секунду кивает. «Ладно».

«Если бы не ваши таблетки, последствия могли быть хуже», — говорю я, думая о себе. «Бенни регулярно подмешивал мне лекарства — то снотворное, то противозачаточные. Если он давал их мне, возможно, давал и другим. Как и ваш муж».

Диллон хмурится. «Но тебе говорили, что ты не можешь забеременеть из-за повреждений».

«Я и не могу», — уверяю я его. «Слишком много рубцов на шейке матки. Врач сказал, что выносить ребёнка почти невозможно».

«Почти невозможно — но не абсолютно», — тико замечает Мэриэнн.

Я перевожу на неё взгляд. «Что вы имеете в виду?»

«Наши тела — удивительные механизмы, они умеют исцеляться», — её заплаканные глаза приковывают меня к месту. По спине пробегает холодок.

«Детектив Скотт, надеюсь, я дала вам достаточно информации», — говорит она наконец.

Он смотрит то на неё, то на меня, будто стряхивая с себя наваждение.

«Ещё один вопрос», — бормочет он. «Можете предположить, куда он мог податься? Есть ли у семьи какая-то недвижимость?»

«Нет. Он любил лес, озёра. Рыбалка — его хобби».

«Спасибо за беседу», — Диллон поднимается. Я собираюсь за ним, но Мэриэнн мягко хватает меня за рукав. «Можно поговорить с вами наедине?»

Диллон хмурится так, что, кажется, воздух в комнате нагревается, но я успокаиваю его взглядом.

Он недолго, но ощутимо медлит, прежде чем выйти, притворив за собой дверь.

«Присядьте», — говорит Мэриэнн, и в её серьёзном тоне у меня в животе вспархивают бабочки тревоги. Если она сейчас скажет, что муж трогал её девочек…

«Джейд, мы провели анализ вашей мочи».

Её слова оглушают. Я ожидала чего угодно, только не этого.

«И что это значит?» — спрашиваю я, и внутри всё сжимается в ледяной ком. Если этот тварь наградил меня чем-то…

«Я хочу сказать, что, прежде чем поняла, кто вы, я собиралась вас поздравить». Её покрасневшие глаза впиваются в меня, и по жилам разливается ледяная кислота. «Уровень ХГЧ в моче высокий. Вы беременны».

Тишину в комнате нарушает лишь назойливый галогенный гул светильника.

Этого не может быть.

«Слишком рано что-то определять», — выдыхаю я. «Я не могу быть беременна от него!» Я вскакиваю, но ноги подкашиваются, и я снова падаю на стул.

У меня не может быть детей. Дети никогда не были частью моего будущего. Нет. Нет. НЕТ.

Комната плывёт, слёзы душат горло.

Она качает головой. «Джейд, дышите. Уровень ХГЧ указывает на срок в несколько недель. Три или больше. Когда вы последний раз были с похитителем? Не три недели назад».

Она следила за новостями.

Я киваю, слёзы текут по щекам. Если бы можно было умереть прямо сейчас… Ребёнок насильника. Как я смогу любить того, кого буду бояться? Страх отравит всё.

«Если бы зачатие произошло тогда, уровень был бы другим. Сроки, которые вы указали в карте, совпадают с зачатием три или более недели назад».

Мой разум мечется, сталкивая всепоглощающий страх и вспыхнувшую где-то глубоко, неуместную надежду. Сроки указывают на… Диллона? На меня накатывает волна странного, хрупкого покоя, но она тут же отступает перед новой лавиной мыслей. Этого не могло случиться. Не сейчас. Не среди всего этого хаоса.

«Значит… это не от Бенни?» — мой голос хриплый от сдавленных эмоций.

«Маловероятно. У вас есть парень?» — она слегка склоняет голову.

Она не знает о Диллоне. Зачем бы?

Когда мой взгляд самопроизвольно устремляется к двери, за которой он ушёл, она следует за ним, и уголок её губ чуть приподнимается. Тошнота, что мучила меня последние дни, обретает внезапное, ужасающее объяснение.

«Но в больнице тоже брали анализы…» — пытаюсь я спорить, цепляясь за соломинку.

«Несколько дней могут решить, уловит ли тест нужный уровень. Я могу сделать УЗИ, чтобы уточнить срок».

О, Боже. В больнице я отказалась от осмотра… могло ли это вызвать выкидыш? Или это… судьба? Нечто хорошее посреди всего этого ада? Что скажет Диллон? Почему сейчас?

Мысли несутся к Бо.

«Тогда почему я не забеременела от своего бывшего? Почему сейчас?» — бормочу я.

Она приподнимает бровь, глядя на дверь. «Возможно, «пловцы» вашего нынешнего партнера оказались быстрее. Или у вашего бывшего были проблемы. Болел ли он в детстве свинкой или корью?»

«Он болел корью. В детстве», — вырывается у меня память.

«Вот видите. Это могло стать последствием. Нередкий случай». Она протягивает мне брошюру. «Сердцебиение мы сможем услышать через несколько недель. Вам нужно начать приём витаминов».

Я бегло взглянула на яркие картинки. Это слишком. Слишком всё. Мне нужно быть точно уверенной, прежде чем позволить себе в это поверить. Возвращаю брошюру.

«Могу я прийти на УЗИ одна? Позже?» — прошу я шёпотом.

Она берёт мои руки, кивает. «Конечно. Этот день стал шоком для нас обеих». Она снова смахивает слезу. «Мне нужно в участок, к Маркусу. Мне нужно знать всё. И защитить своих девочек».

Я киваю, выдыхая. Ей и её семье предстоит тяжелейшее испытание. Но я не сомневаюсь — она справится. Она сильная женщина. А мне… мне теперь нужно найти силы разобраться в буре, бушующей внутри, и сделать самый трудный шаг — поделиться этой новой, хрупкой и пугающей правдой с человеком, который стал моим единственным якорем в этом разбушевавшемся море.

Тишина в машине на обратном пути от клиники была не пустой, а густой, насыщенной невысказанным. Диллон крепко сжимал мою руку в своей, и это сжатие было якорнее любых слов. В другой руке я мяла рецепт на витамины — хрустящий, нелепый клочок бумаги, который вдруг стал пропуском в какую-то другую, невозможную вселенную.

Само предупреждение Мэриэнн казалось сейчас чем-то абстрактным: «Увлажняйте кожу на животе, особенно в области шрама, чтобы уменьшить боль при растяжении». Боль от растяжения… Это звучало так банально, так нормально, по сравнению с той болью, которую я уже знала. Как боль после пластической операции, сказала она. Моё тело, изуродованное одним монстром, должно было теперь стать колыбелью для новой жизни. Ирония была такой же горькой, как желчь, подступавшая к горлу.

Но почему-то с Диллоном рядом этот новый, пугающий горизонт казался не таким уж бездонным. Мэриэнн, к её чести, после первоначального шока собралась. Мысль о том, что её муж мог насиловать несовершеннолетних — особенно с учётом их собственных маленьких дочерей, — превратила её горе в холодную, решительную ярость. Она стала союзником. Никто не хочет оказаться на стороне монстра, даже если этот монстр разделял с тобой брачное ложе.

Когда мы подъехали к дому Калхунов, на подъездной дорожке не было грузовика Брента. Сумерки сгущались, переходя в полноценную ночь. Внезапно каждая тень за окном ожила, зашевелилась. Нервы, до этого приглушённые шоком от новости, заиграли на разрыв. Когда моя дверь открылась, я вскрикнула от неожиданности.

Диллон мгновенно наклонился, заслонив собой проём. «Всё в порядке?»

Я схватила его протянутую руку, кивая слишком быстро. «Прости… Думаю, мне просто нужно лечь», — пробормотала я, и это была чистая правда. Мир качался.

Только запертая дверь и знакомые стены гостевой комнаты вернули мне часть равновесия. Диллон снял чёрный пиджак. Белая рубашка обтянула его плечи и грудь, подчеркнув каждую мышцу, каждую линию силы. И внезапно страх отступил, сменившись другим, более древним и жгучим чувством. Той самой потребностью, которая мучила меня все эти дни.

«Диллон…» — начала я, но он уже сделал три длинных шага, закрыв расстояние между нами.

Его тепло обдало меня волной, когда он оказался прямо передо мной, нависая, заполняя собой всё пространство. Он запустил руку в мои волосы — жест не вопрос, а утверждение, обладание. Я не смогла сдержать дрожащую улыбку.

«Знаешь, мне никогда особо не была нужна семья… или какая-то там другая жизнь», — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Он облизнул губы, и я почувствовала, как отвечаю тем же желанием. «Пока не появилась ты. Получится или нет… но теперь ты моя семья, Джейд.».

Сердце забилось так, что, казалось, вырвется наружу. Я прикусила губу. Всё во мне кричало, молило, чтобы он наконец разрушил эту хрупкую, невидимую стену осторожности, которую возвёл между нами. Но слова застревали в горле. Я просто смотрела на него, надеясь, что в моих глазах он прочтёт всё, чего я не могу выговорить.

«Строишь глазки, детектив?» — его голос прозвучал как рык.

Его губы нашли мои — сначала нежно, исследуя, а потом со всей страстью, на которую был способен. В этом поцелуе была та самая, едва сдерживаемая ярость жизни, что всегда витала вокруг него. Я тонула в ней. Хотела, чтобы он потерял контроль. Отчаянно нуждалась в том, чтобы он стёр всё — страх, боль, прошлое.

«Диллон…» — простонала я, когда он оторвался.

Он ответил глухим рыком, от которого всё внутри меня сжалось и тут же расплавилось. Если бы мир не плыл так сильно, я бы вскарабкалась на него, срывая по пути одежду.

«Ты нужна мне, детка, — он прошептал прямо в мои губы. — Скажи, что я тоже тебе нужен».

Его рука скользнула по моему здоровому бедру, задержалась на ягодице, а затем медленно, неумолимо задрала подол моего платья.

«Да», — выдохнула я, и это было больше, чем согласие. Это было признание. «Да».

Он сдёрнул платье через голову. Его пальцы скользили по моей коже, и на мгновение мне почудилось, что он касается меня с той же осторожностью, с какой Бенни касался своих фарфоровых кукол. От этого сравнения внутри всё сжалось.

«Я не из стекла», — вырвалось у меня резче, чем я планировала.

Он вздрогнул, отстранился на дюйм, чтобы встретиться с моим взглядом. И в его глазах не было обиды — было понимание. То самое, которого никогда не было у меня с Бо. Диллон просто знал.

Стиснув зубы, он почти грубо расстегнул мой лифчик, но его руки стали нежнее, когда он стягивал с меня трусики. Его взгляд не отрывался от меня, пока он с рекордной скоростью сбрасывал с себя одежду.

«На кровать, шлюшка», — бросил он с тенью былой, шутливой дерзости.

Я улыбнулась, легла на прохладное одеяло. Он замер на мгновение в ногах кровати, и его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользил по мне. Его член, твёрдый и направленный прямо на меня, казался воплощением его воли.

«Ты моя, Джейд. Никогда не принадлежала никому другому. Никогда», — его слова прозвучали как обет и как предупреждение одновременно. «Даже когда тебя не было со мной…» Он ударил себя кулаком в грудь, прямо над сердцем. «…ты была здесь».

Сила этого заявления отозвалась в каждом нерве. Я дрожала от желания, когда он поднялся на кровать, навис надо мной.

И в этот миг я замерла.

Тень. Грубость Бенни. Его горячее, чуждое тело, прижимающее, ломающее. Воспоминание попыталось вцепиться в меня, отравить этот момент. Комната поехала. Я почувствовала, как темнеет в глазах, и запаниковала.

Но прежде чем страх успел взять верх, он изменил планы. Нежно, но неумолимо перевернул меня, усадив сверху на себя.

«Ты всё контролируешь», — его шёпот был твёрд, как сталь, а взгляд приковал меня к месту. «Бери. Что хочешь».

Я смахнула предательские слёзы, смущённо кивая.

«Прости…»

Он закатил глаза, и из моей груди вырвался сдавленный смешок. Слов больше не было нужно.

Медленно, боясь обмануться, я опустилась на него. Ждала боли. Ждала, что всплывёт отвращение, ужас, его лицо.

Но ничего этого не случилось.

Был только взгляд Диллона — тёмный, полный такой сосредоточенной нежности, что перехватило дыхание. Его пальцы лениво скользили вверх-вниз по моим бёдрам, зажигая под кожей целые созвездия нервных окончаний. А внутри… внутри он чувствовался правильно. Идеально. Даже сквозь тупую боль от недавней раны.

«Я хочу коснуться твоего красивого клитора, Джейд», — сказал он, и его слова были прямыми, лишёнными всякой ложной стыдливости. «Я буду тереть его и щипать, пока ты не кончишь на моём члене. Поняла?»

Я кивнула, и в тот же миг он выполнил обещание. Острый, яркий спазм удовольствия пронзил меня, как удар током. «Хорошо…» — прошептала я, и это было огромным, тихим открытием. Это мы. Это то самое, что, как я боялась, Бенни украл навсегда. Но он не смог. Я не чувствовала страха. Не чувствовала отвращения. Потому что это с Диллоном было не насилием, не использованием. Это было… единение. Связь, которую нужно было не разорвать, а исследовать. Разделить.

Он подал бёдрами навстречу, и я была благодарна за это движение, потому что сама не могла пошевельнуться — не тогда, когда его большой палец и указательный выжимали из меня такие концентрированные волны наслаждения. Я рухнула вперёд, едва успев упереться ладонью в матрас рядом с его головой. Его другая рука нашла мою грудь — нежную, чувствительную. Его прикосновения — то щипки, то ласка — только усиливали нарастающую бурю.

Я растворилась. В этом моменте. В нём. В нас. И где-то глубоко, в самой защищённой глубине, под нашими соединёнными телами, была наша маленькая, хрупкая, немыслимая тайна. Наша семья.

Пусть это правда. Пожалуйста, пусть это правда.

Может, я и потеряла родителей. Может, я и потеряла сестру. Но теперь у меня есть семья. И я буду бороться за неё. Зубами, когтями, всем, что у меня осталось.

«Диллон…» — его имя сорвалось с моих губ не как вопрос, а как клятва, как последний якорь в этом море наслаждения и боли, из которого мы вдвоём пытались выстроить новый берег. Его толчки были настойчивы, властны, но в них не было той жадной, уничтожающей жадности, что я знала прежде. Они дразнили меня, разжигая костер, но не позволяя ему полыхать во всю силу. В его глазах читалась борьба — ярость желания против леденящего страха навредить. Я видела, как его кулаки сжимаются, как челюсть напряжена до хруста. Он сдерживался. Из последних сил.

Но я не хотела этого контроля. Не сегодня. Сегодня я хотела сдаться. Отказаться от бремени постоянной бдительности, распластаться в полном доверии. Я верила в это с костями, с кровью: он не предаст. Не причинит зла.

«Говори со мной, детка», — его стон был полон муки, лицо залилось румянцем. Он сжал мой клитор так, что мир вспыхнул белым огнём, затмив на миг его черты. Внутри всё сжалось в спазме, и я вскрикнула — не от боли, а от шока наслаждения, такого острого, что оно граничило с болью.

Его ответный стон был звериным, диким. Он держался на самой грани.

«Доведи меня, Диллон, умоляю...», — прошептала я, и в голосе звучала не просьба, а разрешение, дар. «Я твоя. Полностью.».

Мир кувыркнулся, когда он перевернул нас с легкостью, поражающей для его напряжённого тела. Мы всегда двигались в странной, идеальной синхронности, как два сломанных осколка, внезапно сложившиеся в целое. Его губы нашли мои в поцелуе, который был не лаской, а заявкой, поглощением. И в этот миг он вошёл в меня полностью, без остатка.

Боль — острая, живая — пронзила едва зажившую рану на бедре. Я вздрогнула, но не оттолкнула его. Вместо этого впилась пальцами в его волосы, втянула в поцелуй глубже, подставилась под его удары, подбадривая тихим стоном. Да. Вот так.

И он… он сорвался с цепи.

Вежливый, сдержанный, всегда контролирующий себя Диллон исчез. Остался только мужчина, охваченный бурей — не ярости, а какой-то первобытной, всепоглощающей потребности соединиться, пометить, присвоить в самом чистом смысле. Он не берег меня, как хрупкую вещь. Он владел мной — своим телом, каждым движением, каждым стоном, который вырывался из его груди и впивался в мою кожу. Это не было насилием. Это было исповедью. Каждый толчок был словом в этой исповеди — о любви, о ярости за мою боль, о безумном страхе потерять, о клятве больше никогда не отпускать.

«Боже…» — он прошипел, впиваясь зубами в мою распухшую губу, и в этом жесте не было агрессии, только предельная, почти болезненная интенсивность чувства. «Я так, блять, сильно тебя люблю…»

Эти слова, вырванные на пике страсти, стали целительным огнём. Они прижгли те рваные, незаживающие края души, о которых я даже не подозревала. Диллон не просто касался меня — он прижигал своей любовью старые шрамы.

«Я тебя тоже… тоже люблю…» — успела выдохнуть я, и мир взорвался.

Оргазм накатил не волной, а обвалом. Он смыл всё — мысли, страх, боль, прошлое. Я просто была. Была точка слияния, где заканчивался он и начиналась я. И когда его жар хлынул в меня, спазмом прокатившись по всему телу, я не чувствовала ни отторжения, ни грязи. Чувствовала завершённость.

Он рухнул на меня, тяжёлый, потный, его сердце колотилось о мою грудь в бешеном ритме. И в этом стуке я слышала не просто биение органа. Слышала обещание. И знала, что скоро к этому ритму присоединится ещё один — тихий, настойчивый, наш.

«Это навсегда, детка», — его шёпот, губами, прижатыми к моей мокрой щеке, был тихим, но абсолютным. «Я потерял тебя однажды... но теперь... блядь, ты навсегда рядом со мной».

Это было обещание не мне. Обещание моему сердцу. И на этот раз моё сердце — это израненное, недоверчивое существо — знало. Знало, что это правда.

Такую любовь нельзя убить. Её можно пытаться раздавить, сжечь дотла, разбить на тысячи острых осколков. Но пока мы есть друг у друга — два сломанных, упрямых существа, — мы будем собирать её заново. Из пепла. Из осколков. Из боли и из надежды.

Потому что она того стоит. Он того стоит. Мы того стоим.

И наш ребёнок — этот крошечный, немыслимый шанс на будущее посреди кошмара — он того стоит больше всего.

Патрульная машина 2039.

Цифры горят на распечатке, как бельмо на глазу. Я перечитываю их снова. И ещё раз. Мозг отказывается складывать эти символы в осмысленную, чудовищную картину.

Из моей груди вырывается не смех, а короткий, резкий, сухой звук — нечто среднее между удушьем и проклятием. Звук настолько неожиданный и мёртвый, что в гуле оперативной воцарилась тишина. Все взгляды устремились на меня.

«Он… подарил Бенни… гребаную полицейскую машину?» — мой голос звучит не как крик, а как низкое, хриплое недоумение. Я не верю своим глазам, не верю ушам, не верю этой реальности.

«Объяснений нет. Камеры показывают, как он снимал её со стоянки в день вашего спасения», — голос Маркуса плоский, но в нём слышится та же самая, застывшая ярость. Он говорит факты, потому что любые эмоции сейчас просто взорвут голову.

Невероятно. Чистейшее, наглейшее безумие. «Как он… как он вообще мог думать, что это сойдёт ему с рук?»

Маркус пожимает плечами, и в этом жесте — вся горечь нашего поражения. «А с чего бы нам усомниться? Если бы не твоя находка и не эти заявления… мы бы и не подумали».

Он прав. Чёрт возьми, он прав.

С какой стати? Он — лейтенант. Столп системы. У него вся власть, весь авторитет. Этот скользкий, гнилой ублюдок годами жил у нас под самым носом, дышал одним воздухом, отдавал приказы, хлопал по плечу. И всё это время… всё это время он был архитектором этого ада. Кормил монстра. Дарил ему инструменты.

«Значит, Бенни сейчас разъезжает на патрульной машине», — я произношу это вслух, и слова кажутся бредом. «Он может остановить кого угодно. Кто станет его проверять? Кто посмеет?»

Маркус с силой ставит свою кружку на стол. Звук костистый, резкий. Вокруг — гудит работа: десятки людей пробиваются через горы архивных отчётов, начиная с 80-х, выискивая совпадения, пропажи улик, странные закрытия дел. Воздух спёртый от кофе, пота и тихой, кипящей ненависти.

«Мы надеемся, он затаился. После твоего первого побега он годами не проявлял активности», — говорит Маркус, но в его голосе нет надежды. Есть только холодный расчёт.

«Тогда было иначе», — выдыхаю я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. «Тогда он не терял всё. Сейчас… он либо заляжет на дно, чтобы восстановить силы и вернуться за мной. Либо сорвётся. И начнёт убивать снова, чтобы заполнить пустоту».

«А Мэйси?» — имя, как удар током. Я вздрагиваю.

«Бенни будет злиться на неё», — бормочу я, представляя эту адскую динамику. «Постарается держать в узде».

Диллон, до этого молчавший тёмной грозовой тучей у окна, сжимает мою руку. Его прикосновение — якорь. «Если сможет», — добавляет он тихо, и от этих слов кровь стынет в жилах.

Он прав. Мэйси… ей, наверное, уже надоели ограничения. Ей нравилась игра. Настоящая, кровавая. Теперь, когда все правила рухнули, что её удержит?

«Мы приближаемся», — говорит Диллон, и в его голосе звучит не надежда, а железная уверенность охотника. «У них не так много мест, где можно спрятаться. Не так много ресурсов».

В этот момент дверь со скрипом распахивается. На пороге — Джефферсон. В его руке листок бумаги, а на лице — то самое выражение, ради которого мы всё это терпим: азарт охоты, смешанный с отвращением. «Кое-что нашли», — объявляет он, и воздух в комнате становится ещё гуще.

Он кладёт листок на стол. Простой адрес, напечатанный шрифтом Times New Roman.

«И?» — Маркус хлопает ладонью по столу, нетерпение прорывается сквозь усталость.

«„Бриллиант Глиттер“. Стриптизёрша. Говорит, он водил её туда несколько раз. Заставлял наряжаться школьницей». Джефферсон вздрагивает, его лицо искажает гримаса брезгливости.

Бриллиант Глиттер. Я фыркаю, качая головой. К чёрту псевдонимы. Суть ясна.

Диллон молнией поднимается с места, хватает листок. Его взгляд выжигает бумагу. «Коттедж. Мэриэнн не упоминала о другой недвижимости».

«Она и не знала, что её муж — гребаный извращенец!» — резко бросаю я в защиту той несчастной женщины. В её шоке не было фальши.

Маркус лишь хмыкает — звук, полный цинизма и усталости от всей этой грязи. Он указывает на дверь, и в этом жесте — вся его суть, вся суть нашей работы сейчас. «Поехали. Проверим».

Комната оживает. Не ажиотажем, а мрачным, сконцентрированным движением. Щелчки кобур, скрип стульев, приглушённые команды. Это уже не просто расследование. Это охота. И она чертовски личная.

Он был одним из нас. Все эти годы. Стоял рядом, кивал, строил планы, давал советы. И всё это время делал прямо противоположное тому, во что мы верили, что защищали. Он не просто предал службу. Он предал каждого из нас лично. И теперь мы пойдём его искать. Не как коллеги — как мстители.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТЬ

«САМОЛЕТ»

ДИЛЛОН

ЭТА ПРОКЛЯТАЯ МАШИНА. СУКИН ТЫ СЫН. Можно было бы подумать, что за долгие годы в полицейском мундире он научился заметать за собой следы. Но нет. Даймонд сдал его за одну хрустящую пятидесятидолларовую бумажку. Дешевле пачки сигарет.

Я стою, вцепившись в пистолет так, что кости белеют, прислонившись к раскаленному борту машины. Остальные, как тени, крадутся сзади. Во мне кипит такая ярость, что рука сама тянется к спусковому крючку. Этот ублюдок не заслуживает воздуха в легких. Грязный мусор в форме — его место в сырой земле. Но мыжаждем не только его смерти. Нам нужны слова, которые он выплюнет, признания, которые вырвутся вместе с кровью. Так что смерть придется отложить. Заточенная тюремная решетка — куда более изощренная кара. Он не продержится там и пяти минут, прежде чем сам узнает, каково это — быть беспомощным, почувствует на себе животный взгляд, а затем — холодную сталь между ребер.

В этих стенах такие, как он, — самое дно. Их ненавидят все.

«Берите живым», — сухо щелкает в наушниках голос Маркуса.

Звон разбитого стекла. Шипение, и в салон машины вползает молочно-белый дым, живой и удушливый. Дверь на вздохе сдается под напором плеча. Крики: «Не двигаться, сука!»

Выстрел. Короткий, сухой, как щелчок по лбу.

Нет!

«Вызывайте скорую!» — чей-то сдавленный голос.

Я уже несусь, выскочив из укрытия, к убогой лачуге, которую Даймонд величает домом. Ногой вышибаю дверь. В гостиной, в стоячей пыли, Маркус и еще пятеро держат на прицеле корчащуюся на полу фигуру. Он сжимает окровавленную руку, и я позволяю себе выдохнуть. Он жив.

«Скотт?» — стонет он, извиваясь, как червь, которым по сути и является.

Моя губа растягивается в оскале. Ярость и сладкое, темное удовлетворение от поимки накрывают волной. «Ты арестован, мразь. У тебя есть право хранить молчание. Или выть от боли — выбирай сам. Все, что ты ляпнешь, мы приколотим гвоздями к твоему делу. Можешь звать адвоката — если найдешь того, кто захочет пачкаться об тебя. Но он, черт возьми, не спасет тебя от меня». Я импровизирую, и каждое слово падает, как камень.

Я чувствую ее присутствие раньше, чем вижу. Джейд хотела остаться в машине, не участвовать в задержании. Не объясняла почему. Я не стал давить. Она имеет право на любую свою тишину.

«Я верила тебе», — ее голос, шипящий и тонкий, как лезвие, прорезает шум и гам.

Он прищуривается, всматриваясь в ее тень. «Он мой сын».

Она издает короткий, резкий звук, похожий на сломанный смех. «Тебе на него было плевать. Ты боялся только, что его поимка разрушит твою уютную жизнь. И разрушила».

Он фыркает, и сгусток крови падает с его разбитой губы на грязный пол. «А мне нравилось, что ты работаешь на меня. Зная, где ты пропадала все эти восемь лет». Он делает паузу, чтобы насладиться моментом, и его голос становится липким, гнусным. «Я как-то зашел. А ты там… голая. Истекаешь, а рядом валяется пустая бутылка. И твой сожитель без сознания».

Он сейчас умрет. Я это почувствовал кожей.

«Он даже дал мне… попробовать, — он похабно потерся, — показал, чем ты так его цепляешь».

Все мое тело сжимается в один стальной пружинящий комок. Я рвусь вперед, но сильные руки хватают меня, удерживают на месте. Я разорву его. На клочки.

— Диллон.

Голос Джейд. Тихий. Он останавливает меня, как стена. Она делает шаг вперед, к нему.

— Все в порядке.

Она пристально смотрит на него, и в ее взгляде нет ни страха, ни ненависти — только холодное, бездонное презрение.

— Бенни — отброс. Но даже он не пустил бы ко мне такую старую, пропахшую потом и ложью тварь, как ты. Я в этом уверена. Так что говори что хочешь. Ты хочешь, чтобы я забрала у тебя эту жалкую жизнь? Не заберу.

Она поднимает ногу и с кажущейся почти небрежностью, но с чудовищной силой врезает каблуком ему в лицо. Хруст. Он обмякает, сознание гаснет.

«Но это — заберу», — она договаривает уже тихо, глядя на его поверженное тело.

Я отрываю взгляд от ее лица — на нем читалось не удовлетворение, а тяжелая, окончательная усталость — и перевожу его на ублюдка на полу. «Ты ответишь за все. По-настоящему, — бормочу я, глядя на его неподвижность. — Шеф?»

Мой взгляд падает на Стэнтона. Из его носа и губы сочится алая нить. Каждая клетка во мне кричит, чтобы я добил его, чтобы ногой, с размаху... Но я сжимаю кулаки.

Это было нужно не мне.

Это было нужно моей девочке.

И она справилась.

Завершение — лучший лекарь. И сегодня мы сделали для нее первый, самый трудный шаг. Вселенная Бенни стремительно сжимается. И скоро мы раздавим его в этой тесноте.

Два дня. Сорок восемь часов молчания, упрямого, как гранитная глыба. В палате пахнет антисептиком и ложью. Врачи говорят, он может выписаться сегодня. Отлично. Значит, у него остались считанные часы, чтобы стать очень, очень разговорчивым.

«Хватит тянуть время, — мой голос низкий, рычащий, будто из самой глотки. — Игра окончена».

«Я хочу сделку». Голос у него гнусавый, раздавленный — сломанный нос делает свое дело. Этот ублюдок, должно быть, накачался обезболивающим до беспамятства, если до сих пор верит, что у него есть козыри. У нас достаточно улик, чтобы похоронить его под сотней лет тюрьмы. Мы могли бы сложить папки с обвинениями и выложить из них дорожку прямо в ад.

«Я отдаю вам Бенни. И мы заключаем сделку».

Что-то ледяное и тяжелое сжимается у меня под ребрами. Может ли это быть правдой? Или это последняя, отчаянная уловка загнанного в угол зверя?

«У тебя не так много козырей», — бросаю я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота.

«Но один есть», — он прищуривает единственный глаз, не распухший от синяка. Взгляд скользкий, как масло.

Я медленно провожу ладонью по щетине, которая колется, как стальная стружка. Вопрос рождается спонтанно, низко и подло, как удар ниже пояса. «А Бенни знает, что у тебя есть другие дети?»

У него дергается глаз. Едва заметно. Черт возьми. У его сына была точно такая же нервная привычка. Я чувствовал это с самого начала — что-то знакомое, отталкивающее, родное сквозило в каждом жесте Бенни.

«Он ведь не в курсе, да?» Мои губы растягиваются в улыбке, в которой нет ни капли тепла.

Его плечи внезапно напрягаются, пальцы впиваются в грубую ткань больничного покрывала. «Не впутывай близнецов. Ты меня слышишь? Не трогай их».

Невероятно. После всего, что он сделал со своей старшей дочерью, после того как довел ее до гибели, в этой омерзительной туше просыпается что-то, похожее на отцовский инстинкт. Только не к той, которую он сломал, а к другим. Почему? Что было не так с Бетани? Что такого особенного в ней одной, что сделало ее жертвой, а этих — предметом какой-то извращенной защиты? В голове всплывают обрывки историй, которыми Бенни, пьяный и сентиментальный, делился с Джейд о своей сестре. Каждое слово было ножом.

«Знаешь что, — говорю я, наклоняясь к нему, и мой шепот звучит леденяще, по-волчьи. — Думаю, нам стоит попросить девочек помочь. Чтобы они позвали братца. Может, нарядить их в милые платьица, снять трогательное видео… Привлечь его внимание по-настоящему».

Я никогда не подвергну их опасности. Ни за что. Но эта свинья не должен в этом знать.

Он издает хриплый звук, будто захлебывается собственной желчью. «Я не знаю, где он. Я просто оставил машину. И все. Больше я о нем ничего не слышал».

«Как вы связывались?» — давлю я, не отрывая взгляда.

Его челюсть работает, скулы выпирают буграми. «У меня… есть номер. Одноразовый. Только для крайних случаев».

Маркус, стоящий у изголовья, молча кивает и открывает блокнот.

«Проверим по GPS, как только позвоним», — бросаю я ему.

«Не сработает, — скривился Стэнтон в пародию на ухмылку. — Он включает телефон только раз в день. Ровно в полдень».

Какого черта?

«Только у меня этот номер. Только для связи в одну сторону, когда это необходимо».

Я резко смотрю на часы. Без двадцати три. Полдень давно в прошлом.

«Мы с тобой свяжемся», — говорю я абсолютно бесцветным тоном и выхожу из палаты, Маркус — по пятам.

За дверью, в стерильном свете коридора, поворачиваюсь к нему: «Все равно проверь все, что можно. Если след холодный — будем ждать до завтрашнего полудня».

«А если и это не сработает? — голос Маркуса тих и деловит. — Можем попросить Джейд. Позвонить, попытаться выманить. Сказать, что она в опасности».

Я останавливаюсь. Представление на секунду проносится перед глазами: ее голос в трубке, притворный страх, а на другом конце — тот, кто сломал ее жизнь.

«Он не придет, — говорю я хрипло. — Разве что в мешке для трупов».

И, уже шагая прочь, бросаю через плечо, чтобы слова врезались в стены и долетели до той палаты: «А этого мешка с дерьмом — отправляй в камеру. Его время вышло. Он нам больше ничего не даст. А за все остальное — пусть отвечает там, где ему и место».

Справедливость придет не из его рта. Она придет извне. И мы ее дождемся.

Аромат ванили, теплого масла и сахарной пудры обволакивает меня, едва я переступаю порог дома Кэсси и Брента. Он не просто витает в воздухе — он заполняет собой пространство, густой, уютный, почти осязаемый. И сквозь эту сладкую дымку пробивается звук, от которого что-то разжимается внутри — ее смех. Легкий, беззаботный, похожий на перезвон хрупкого стекла. Музыка, после долгого немого перерыва.

«У меня так точно не получится!» — снова смеется Джейд, и в этом смехе слышно скорее веселье, чем досаду.

«Детка, — отвечает голос Кэсси, пока я заворачиваю в гостиную, — главное в десерте — душа, которую в него вложили. А она может быть любой формы и размера. Правда, любимый?» — обращается она к Бренту, который стоит у панорамных дверей в патио, скрестив мощные руки на груди. Его улыбка широка и спокойна.

«Каждое ее слово — истина в последней инстанции», — подтверждает он, и в его голосе звучит глубокая, непоколебимая нежность.

«Чем это тут божественно пахнет?» — вклиниваюсь я в их круг, и мой голос звучит непривычно для меня самого — легче, мягче.

Джейд оборачивается, и ее лицо озаряется свежим, ярким светом. «Я испекла торт!» — объявляет она, подбегая и обвивая мою талию руками. Она прижимается, и в ее объятиях есть что-то одновременно хрупкое и цепкое. «Я скучала».

Ее волосы пахнут корицей и чем-то своим, родным. Я провожу ладонями по ее рукам, ощущая под пальцами тонкую кость запястий, и глубоко вдыхаю. «Можем отнести Жасмин. Она будет в полном восторге».

Она отстраняется ровно настолько, чтобы скривить носик в комичной гримасе. «Он… не очень фотогеничный».

Я бросаю взгляд на кухонную столешницу. Рядом стоят два торта. Один — безупречный, ровные слои, гладкая глазурь, работа мастера. Второй… Второй будто жил своей жизнью. Он слегка покосился набок, а шоколадная глазурь стекала по его бокам щедрыми, небрежными потоками. Идеальная неидеальность.

«Он чертовски идеален, Джейд, — говорю я, и улыбка сама по себе расплывается по моему лицу. — Самый лучший торт, который я видел».

Она фыркает, и я замечаю крошечную звездочку белой глазури на кончике ее носа. Не думая, притягиваю ее снова к себе и осторожно смахиваю языком это сладкое пятнышко. Она взвизгивает и растворяется в новом приступе смеха, мелкой дрожью отзываясь у меня в груди.

«Боже, — вырывается у меня хриплый шепот прямо в ее волосы. — Я так безумно тебя люблю. Просто с ума схожу».

Я говорю это ей постоянно. Каждый раз. И если бы она не загоралась изнутри, не смотрела на меня так, словно слышит это впервые — я бы, наверное, испугался, что задую эту хрупкую искру. Но она лишь сияет ярче.

«Собирайся, красавица, — легонько, шутливо шлепаю ее по бедру. — Нас ждут дела».

Я отпускаю ее и смотрю, как она исчезает в коридоре, унося с собой часть этого теплого света. На губах все еще играет та самая, непривычно мягкая улыбка. И когда я поднимаю взгляд, то встречаю два пары глаз — Брента и Кэсси. Они смотрят на меня с немой, понимающей ухмылкой, в которой нет ни капли насмешки, а лишь тихое, глубокое одобрение.

«Да-да, знаю, знаю, — ворчу я, делая вид, что отряхиваю невидимую пыль с рукава. — Заткнитесь уже».

И они оба, как по команде, взрываются теплым, громким смехом, который сливается с ароматом выпечки и наполняет дом чем-то невероятно ценным — миром. Хрупким, выстраданным и бесконечно дорогим.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

«ЛАКРИЦА»

ДЖЕЙД

Объятие Кэсси — крепкое, безоговорочное, пахнущее миндальным маслом и безусловным принятием. Оно, как щит, на мгновение отгораживает меня от всех теней. Но вот её уводят — за спиной возникает массивная, надежная тень Брента. Он притягивает её к себе, и его огромная рука, обвивающая её талию, говорит не о собственности, а о принадлежности. Она — его тихая гавань, а он — её неприступная скала. Она смеется, звук чистый и легкий, как колокольчик, а он, наклонившись, прячет улыбку у нее в шее, в облаке ее волос. Они — живое доказательство того, что после бури может наступить штиль. И я благодарна до боли, что Диллон привел меня сюда, в этот очаг тепла.

«Она тебя полюбит. Обязательно», — Кэсси подмигивает мне, и в её словах — абсолютная уверенность, против которой бессильны все мои сомнения.

Я киваю, сдавленное комком в горле, и спешу к машине, к нему. Диллон уже за рулем, его взгляд, тяжелый и сосредоточенный, не отпускает меня с самого порога.

Сажусь на пассажирское сиденье, машинально разглаживаю складки на юбке. В воздухе между нами висит нечто большее, чем просто тишина.

«Ты выглядишь потрясающе, красавица», — говорит он, и голос его низкий, обволакивающий.

Я отшучиваюсь, закатывая глаза, но взгляд невольно устремляется назад, на пару в дверном проеме. «Они такие… настоящие. Спасибо, что привел меня к ним».

Он не отвечает сразу. Его губы сжимаются в тонкую, напряженную линию, а взгляд становится пронзительным, будто он взвешивает каждую молекулу воздуха между нами. «Я хочу этого, Джейд», — наконец говорит он, и слова падают, как камни, в тишину салона.

Я поворачиваюсь к нему, ловя его взгляд. Он берет мою руку, и его пальцы, шершавые и сильные, смыкаются вокруг моих, крепко, почти до боли.

«У меня никогда… никогда не было никого, с кем бы я хотел большего. — Он делает паузу, и в этой паузе — вся его одинокая прошлая жизнь. — До тебя». Его взгляд держит меня в плену, не позволяя отвести глаз. «Я хочу всего этого. С тобой. Весь этот покой, этот быт. Я хочу дать тебе всё, чего тебе не хватало. Крепкие стены, а не убежище. Семью, а не воспоминания. Будущее, где ты будешь бояться только того, что торт подгорит». Уголок его губ дрогнул в кривой, уязвимой усмешке, от которой у меня внутри все оборвалось в свободном падении. «Я хочу дать тебе свою фамилию».

Воздух перестал поступать в легкие. Его жена? В голове проносятся старые, ядовитые мысли: я бы стала ужасной женой. Неуместной, сломанной, со слишком тяжелым багажом. Но глядя на него, я понимаю — я могла бы быть плохой женой для кого угодно. Только не для него. Он знает все трещины. Он сам состоит из такого же прочного, испещренного шрамами гранита. Он разбудил во мне не «хорошую девочку», а бойца, который хочет не просто выживать, а жить. И жить — с ним.

Но не рано ли? Мир шепчет о сроках, о благоразумии.

Мое сердце отвечает громовым ударом: Нет.

Мы не прожили пару спокойных лет. Мы прошли сквозь адский огонь, вынесли на своих плечах больше горя, чем иным выпадает за тысячу жизней. Это не ускорило время — это спрессовало его, выковав между нами связь крепче любых условностей.

«Я хочу этого, — вырывается у меня, и голос звучит не как просьба, а как обет. — Я хочу быть твоей женой».

На его лице расцветает медленная, озорная ухмылка, в которой читается облегчение и бесконечная нежность. «Мы, южане, обычно сначала задаем вопрос, красавица. А уже потом получаем ответ». Он подмигивает, добивая меня наповал.

Жар стыда и восторга заливает щеки. О Боже, он ведь и правда не спросил впрямую, да?

«Ох… Я… я так глупо…»

Он прерывает меня тихим, предупредительным рычанием, в котором слышится смех. «Никаких отступных. Ты сказала. Это мое». И прежде чем я успеваю что-то ответить, его руки ловко и уверенно перетягивают меня через разделяющее нас пространство, усаживая к себе на колени. Мир сужается до салона машины, до его тепла, до биения его сердца под ладонью. «Ты правда этого хочешь? Быть моей женой?» — в его низком голосе, так близко, слышится редкая, почти неуловимая трепетная нотка неверия. Его карие глаза, обычно такие пронзительные, теперь мягкие и сияющие. Шершавая подушечка большого пальца нежно проводит по моей щеке.

«Так не окажешь ли ты мне чести… стать моей женой, Джейд?» Он строит такую наигранно-трогательную «щенячью» морду, что у меня захватывает дух. Черт возьми, это оружие массового поражения.

«Готова поспорить, что соглашусь», — выдыхаю я, и улыбка, которая расплывается по моему лицу, натягивает кожу, причиняя самую сладкую, желанную боль.

Его пальцы вплетаются в мои волосы, мягко отводя голову назад, и он приближает свое лицо так близко, что наши дыхания смешиваются. «Хороший ответ, детектив», — шепчет он, и это звучит как посвящение в рыцари.

А потом его губы находят мои. Этот поцелуй — не страсть, а обетование. Тихий, глубокий, запечатывающий договор. Когда мы наконец разъединяемся, чтобы перевести дыхание, я, не открывая глаз, касаюсь лбом его лба.

«Хороший вопрос, детектив», — шепчу я ему в ответ.

И где-то за спиной, в дверном проеме, Кэсси и Брент, наверное, все еще машут. Но мы их уже не видим. Весь наш мир теперь — здесь.

«Ты уверен, что я ей понравлюсь?» — мой голос звучит чуть хрипло от волнения. Я в который раз ловлю свое отражение в зеркальце на козырьке, поправляя прядь, которую уже двадцать раз зачесывала назад. Помада кажется мне слишком яркой, слишком громкой декларацией, к которой я не привыкла.

Диллон, не отрывая взгляда от дороги, издает тихое, сдержанное урчание, больше похожее на смех. «Ты ей понравишься. В этом-то и загвоздка. Просто подожди. К тому времени, как мы будем уезжать, у нее уже будет набросан план свадьбы на салфетке и список имен для наших будущих детей».

Свадьба? Дети?

«Диллон, — мой голос звучит почти как стон, — ты ведь не собираешься ей… говорить? Прямо сейчас?»

Он не отвечает, просто сворачивает на аккуратную подъездную дорожку. Дом перед нами невелик, но в его безупречной чистоте, в идеально подстриженном газоне чувствуется не просто порядок, а достоинство. Убежище.

«У мамы нюх, как у ищейки, и интуиция паука, плетущего паутину, — наконец говорит он, глуша двигатель. — Нам не придется ничего произносить вслух. Она просто узнает».

С этими словами он выходит, и его дверца хлопает с той самой окончательностью, от которой у меня слегка подкашиваются ноги. Когда он обходит машину, чтобы открыть мне, я все еще сижу, вцепившись в край сиденья.

Он наклоняется в открытый проем, и его огромная ладонь ложится мне на щеку. Его пальцы теплые, шершавые, и они приземляют меня. «Всё будет хорошо, Джейд. Ты в безопасности. Я обещаю».

Я киваю, делаю глубокий вдох и выхожу. И в этот самый миг, будто подчиняясь какому-то сигналу, входная дверь распахивается. По ступенькам сбегает вихрь в очках и с двумя асимметричными хвостиками, торчащими в разные стороны.

«Дядя Дилл! Ты приехал!» — звонкий визг разрезает тишину двора.

Я едва успеваю отпрянуть, как этот ураган врезается в него. Он ловит ее на лету, и в его движении — столько привычной, безмятежной нежности, что у меня перехватывает дыхание. Он подбрасывает девочку в воздух, заставляя ее взвизгнуть от восторга, а потом прижимает к груди, будто она — самое хрупкое и драгоценное сокровище.

«Привет, моя бусинка. Что я пропустил?»

И она начинает тараторить. Печенье, которое они пекли. Мальчишка в школе, который дразнится. Самокат мечты, о котором она уже пишет письмо Санте. Диллон слушает, кивает, задает вопросы, и все его существо сосредоточено на этом маленьком создании. В его глазах — не снисхождение, а полное, абсолютное присутствие.

Я стою, завороженная. Он будет потрясающим отцом. Мысль приходит не как надежда, а как очевидный, неопровержимый факт. С ним это не выглядит пугающим или сложным. Это выглядит… естественно. В этой маленькой девочке для него — целая вселенная. И от этого зрелища что-то глубоко внутри меня, давно онемевшее и перевязанное, начинает тихо, болезненно сжиматься. Не от боли. От пробуждения.

«Она красивая. Ты принцесса?»

Я вздрагиваю. Большие, умные глаза за очками смотрят прямо на меня.

«Кто, я?» — глупо переспрашиваю я.

Она хихикает и, выскользнув из объятий дяди, подпрыгивает ко мне. Маленькие ручки обвиваются вокруг моей талии с безоговорочным доверием, которого я никак не ожидала. «Я Жасмин».

Улыбка сама собой появляется на моих губах. Ее радость — вещь физическая, она бьет, как солнечный зайчик, и греет. «Я не принцесса, — говорю я, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Скорее, я… охотница на драконов. Меня зовут Джейд».

«Как зеленые камни, про которые мы вчера на природоведении читали?» — ее бровки взлетают к челке.

«Точно как они», — киваю я. Поднимая взгляд, я вижу их. Диллона и женщину, стоящую рядом с ним в дверях. Она невысока, в ее позе — спокойная сила, а в чертах лица — его же, Диллоново, упрямый подбородок и добрые глаза. Они смотрят на нашу сцену. И в их взглядах нет оценки или проверки. В них — тихое, глубокое признание. Как будто я наконец-то встала на то место, где должна была быть всегда.

Я. Особенная. Не из-за того, что я сделала или пережила. А просто потому, что я — та, кого он выбрал. Комок в горле становится таким большим, что я едва могу дышать.

«Ты поиграешь со мной?» — тянет меня за руку Жасмин, сморщив носик.

«Вы успеете наиграться позже, Джаззи-бусина, — голос женщины теплый и звучный, как мед. — А сейчас нас ждет ужин».

Я поднимаюсь и подхожу к порогу. Диллон мгновенно протягивает руку, и его пальцы смыкаются вокруг моих, крепко и властно, втягивая меня в свой круг. «Мама, это Джейд Филлипс. Моя напарница. И моя девушка. Джейд, это моя мама, Бренда Скотт».

Я протягиваю свободную руку для рукопожатия, но Бренда лишь на мгновение касается моей ладони, а затем ее пронзительный, мудрый взгляд скользит с моего лица на лицо сына и обратно.

«Девушка, говоришь? — Она прищуривается. — А по тому, как ты ее руку держишь, будто боишься, что уплывет, дело, по-моему, посерьезнее». Ее взгляд на мгновение опускается туда, где моя рука инстинктивно, совершенно бессознательно, легла на низ живота — жест, в котором было больше трепетной надежды, чем я сама готова была признать. «Намного серьезнее».

По моей коже пробегает волна жара, от стыда и чего-то еще. Но Диллон не дает мне утонуть.

«Мы поженимся, — говорит он просто, без пафоса, как о факте погоды. Его голос вибрирует у меня над головой. — Так что да. Это навсегда. Настолько серьезно, насколько это вообще бывает».

Глаза Бренды вспыхивают — не просто радостью, а глубоким, торжествующим удовлетворением, будто сложный пазл наконец встал на место. И прежде чем я понимаю, что происходит, она обнимает меня. Ее объятие не такое мощное, как у сына, но в нем столько безоговорочной, материнской силы, что у меня подкашиваются ноги. Она пахнет свежей выпечкой, лавандой и домом.

«Наконец-то, — шепчет она мне прямо в волосы, и в ее голосе слышится облегчение. — Он хороший человек. Настоящий. Тебе повезло, что ты его нашла».

Я не могу говорить, лишь прижимаюсь к ее плечу и киваю, чувствуя, как по щеке катится предательски горячая слеза. «Мне повезло», — с трудом выдавливаю я.

«Черт возьми, конечно, повезло, — она отстраняется, держа меня за плечи, и смотрит прямо в глаза, и в ее улыбке есть доля его же, Диллоновой, озорной искорки. — И зови меня мамой».

Эти слова должны были бы ранить. Должны были бы всколыхнуть все старые потери. Но нет. Они ложатся на душу, как целебный бальзам. Как будто эта мудрая, сильная женщина не просто приняла меня — она передала мне частицу той любви, которую вложила в своего сына. И снова эта странная, щемящая теплота в груди, будто какая-то старая, ноющая рана наконец-то начинает по-настоящему затягиваться.

«Я бы хотела, — тихо говорю я, и голос звучит чисто, без дрожи. — Мама».

И я бы хотела. Больше, чем что-либо.

Разговор Диллона с Брендой течет, как медленная, спокойная река, еще долго после того, как тарелки блестят на полках, а крошки со стола стерты начисто. Она мягко выспрашивает его о планах — где мы будем жить, какая свадьба, — и я ловлю обрывки его ответов: «...устойчивый... безопасный район... сад ей понравится...». Он говорит уверенно, его голос — это низкий, ровный гул, на фоне которого мои собственные мысли пляшут дикий, тревожный танец.

Мое внимание приковано к окну. За ним, в золотистом свете угасающего дня, Жасмин танцует по лужайке с куклой, почти своего роста. Они кружатся, и в этом простом движении столько невинной грации, что у меня сжимается горло. Я вижу в ней призрак другой девочки — моей сестры Мэйси. Такой, какой она была до. До того, как Бенни своей гнилью отравил в ней все светлое. Нота ностальгии, острая и сладкая, звучит где-то глубоко внутри, рядом с новым, трепетным чувством. Пожалуйста, пусть этот ребенок будет его. Пусть он унаследует его силу, а не мои страхи.

«А как же твоя работа, детка? — голос Бренды мягко выдергивает меня из созерцания. — Чувствуешь себя достаточно крепко?»

Я возвращаюсь в комнату, к запаху заварного крема и безопасности. «Я уверена, что как только полностью оправлюсь, сразу вернусь в строй», — говорю я, не упоминая, что уже с головой погружена в погоню за его же сыном. Эта ложь оседает на языке горьковатым привкусом.

Они снова погружаются в беседу, а мой взгляд снова прилипает к окну. Жасмин отошла дальше, к старому садовому сараю. Дверь приоткрыта, и она, склонив голову набок, заглядывает в темный проем. Что-то щелкает внутри меня, тихо, как срабатывающий предохранитель.

«Навещай нас чаще, сынок, — ворчит Бренда с нежностью. — От твоей бедной девушки одни косточки остались. Я ее откормлю, как к Рождеству».

Я благодарно улыбаюсь ей, а потом ищу взглядом Диллона. Наши пальцы сцепляются под столом, его рука — тяжелый, теплый якорь.

«Ей нужно кольцо», — замечает Бренда, приподнимая бровь. В ее голосе — не давление, а радостное нетерпение.

Диллон кивает, и в уголке его губ играет тень улыбки. «Я как раз собирался посоветоваться с тобой».

Она вскакивает, хлопая в ладоши. «Ни слова больше! Ты же знаешь, я хочу, чтобы она носила это». Она исчезает в соседней комнате, и мы слышим, как она что-то передвигает, роется.

Когда оттуда доносится легкий стук упавшей шкатулки, я стеснительно улыбаюсь Диллону. Он в ответ одаривает меня той ухмылкой, от которой у меня по спине пробегают мурашки, и тянет меня к себе. Его поцелуй — сначала нежный, вопрос, а потом... поглощающий. Всепоглощающий. Он забирает у меня воздух, оставляя на его месте только головокружение и нарастающий, смущающий жар где-то глубоко внизу живота. Когда он отпускает мои губы, дыхание у нас обоих сбито.

«Мама, тебе помочь?» — кричит он хрипловатым голосом, а его взгляд, темный и полный обещаний, говорит мне, что он хочет совсем другой помощи.

«Оно тут где-то! — доносится ее голос. — Здесь просто свалка! Жасмин последнее время одержима куклами и наряжается в мой старый хлам. Милая девчушка».

Она возвращается, держа в руках старую бархатную шкатулку. «Она даже завела себе воображаемую подружку. Называет ее Долли. Говорит, что та живет в сарае. Думаю, это ее способ справиться с этими... школьными неприятностями».

Мир замирает. Слова Бренды долетают до меня сквозь вату. Долли. В сарае.

«Нет...» — вырывается у меня шепот, ледяной и четкий.

«Джейд?» Диллон хватает меня за руку, его хватка становится железной, почти болезненной. Но его понимание, обычно такое мгновенное, теперь отстает на драгоценные, роковые секунды.

Комната вдруг становится тесной, как гроб. Воздух густой и горячий. Пол уходит из-под ног. Прежде чем сознание успевает оформить приказ, мое тело уже рвется вперед.

«ЖАСМИН!» Мой крик разрывает уютную тишину дома. Ковер под ногами превращается в вражескую территорию, замедляющую каждый шаг. Я срываюсь в бег.

«Жасмин!» Теплый вечерний воздух бьет мне в лицо, когда я вылетаю на крыльцо. Мой взгляд метается по пустому двору, прежде чем приковаться к темному прямоугольнику открытой двери сарая. Туда. Она была там.

«Джейд!» Голос Диллона позади — набат, полный тревоги. Я успеваю мельком увидеть его лицо, искаженное внезапным ужасом, прежде чем бросаюсь вперед, к этому маленькому металлическому зданию, которое теперь кажется черной дырой, поглотившей свет.

«НЕЕЕТ!» Я кричу, перебирая ногами, сердце колотится так, будто хочет вырваться через горло.

За спиной — тяжелый грохот его шагов. Он обгоняет меня мощным рывком, его фигура на миг заслоняет дверной проем, прежде чем он исчезает в нем.

И тогда я слышу. Не голос. Не смех. А далекий, приглушенный визг шин где-то за пределами двора. Холодный, знакомый ужас обрушивается на меня, давя всей своей тяжестью. Дежавю.

Я врываюсь в сарай. Диллон уже на корточках посередине. В пыльном луче света, пробивающемся через окно, лежат маленькие очки с искривленными дужками. Он поднимает их, и его взгляд, когда он оборачивается ко мне, — это не просто ярость. Это первобытный, животный ужас, смешанный с осознанием.

«Ее нет», — говорит он. Голос — хриплый обломок.

«Нет...» — отрицаю я, но это уже не слово, а стон.

«Она, черт возьми, уехала». Он опускается на колени, сжимая очки в кулаке так, что костяшки белеют. Он качает головой, отказываясь верить картине, которую уже нарисовала в его голове моя паника.

«О боже, что происходит?!» — кричит Бренда, выбегая во двор. Ее голос срывается от непонимания и нарастающей паники. «Диллон?!»

Вина обрушивается на меня лавиной — тяжелая, удушающая, знакомая. Я не уберегла. Опять. Я позволила тени из прошлого украсть еще один лучик света.

Я выпрямляюсь. Остатки недавнего счастья, хрупкая надежда на будущее — все это вытекает из меня, оставляя после себя только холодный, закаленный сталью решимость.

«Я верну ее, — говорю я, и мой голос звучит чужим, плоским, лишенным всякой дрожи. — Я приведу ее домой».

Я не позволю истории повториться. На этот раз я буду охотницей. И я принесу свою добычу.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

«ИЗЮМИНКА»

БЕННИ

Сообщение от моей сломанной куклы горит на экране, и ярость вскипает во мне, как кислота. Я чертовски выжат, но агрессия — единственное, что еще течет по жилам горячо. Я люблю игры. Но только те, где правила пишу я.

«Возвращайся, хозяин. У меня для тебя подарок».

Я уходил, чтобы собрать всё для последнего плана. Очевидно, привязывание моей куклы к батарее было недостаточно красноречиво. Она выскальзывает из-под контроля. И это делает ее смертельно опасной — для меня.

Пальцы, нервные и сухие, впиваются в густые волосы. Сомнения, как крысы, грызут изнутри. А вдруг полиция оставила засаду у дома? Нет. Они не сочтут нас настолько безумными. Но риск — это запах крови, и я чуял его в воздухе.

Черт!

Я хватаю сумку и вырываюсь из вонючей норы, что служила нам укрытием. Сажусь в угнанную патрульную машину — холодный металл и чужая власть под задницей. Мысли возвращаются к отцу. Тишина с его стороны давит на виски. Может, связаться с ним — самоубийство? Должно быть, так.

Плечи — каменная глыба, взгляд мечется по зеркалам. Я давлю на газ, мчусь к старому дому, часу езды в прошлое. То, что когда-то пахло плесенью и детством, теперь лишь напоминание о провале.

Я ослабил хватку. Поверил, что моя сломанная кукла не совершит последней, роковой глупости.

Величайшая ошибка всей моей чертовой жизни.

Полицейская лента на пороге колышется, как бледные кишки, вырванные на ветер. Шелест листьев над головой — знакомый шепот, полный упреков. Двор пуст. Ни засад, ни наблюдателей. Что будет с этим местом теперь? Сгниет, как и все, покроется той же серой пылью, что и наше нынешнее укрытие? Я медленно выхожу, и каждый шаг отдается гулко в тишине.

А если это ловушка?

Призраки тревоги скребутся под черепом. Я толкаю дверь, и печаль накрывает с головой — тягучая, как смола. Внутри — следы грубого вторжения. Грязные отпечатки на полу. Вещи опрокинуты, всё ценное вычищено. Они выскребли из него душу.

В груди — тупая, ноющая боль.

И тут — шорох. Сверху. На чердаке.

Сердце замирает, а потом бьется в такт старым, пыльным воспоминаниям. Я взлетаю по лестнице, два шага за раз.

«Я здесь», — говорю я ее спине. Она склонилась над стулом в центре комнаты.

Она оборачивается. Ее лицо сияет жутковатым, детским восторгом. «Та-да!» — и она отходит в сторону.

На стуле сидит девочка. В ее широких глазах — слезы, не успевшие скатиться. На ней глупое розовое платье, волосы заплетены в тщательные, чересчур аккуратные косички. Игрушка, приготовленная в дар.

«Что это?» — мой голос ломается о лезвие резкости.

Глаза моей куклы горят гордостью мастера, представившего шедевр. «Я нашла тебе новую. Грязную куколку».

Взгляд мечется между ними — между взрослой, изломанной куклой и этой свежей, невинной заготовкой. Я отступаю на шаг.

Она говорит это серьезно?

«Она ребенок!» — вырывается у меня. Отвращение подкатывает к горлу. «Я не… извращенец».

«Она была ненамного младше меня, когда ты взял меня», — ее голос становится язвительным, тонким, как лезвие бритвы. Она смотрит на меня так, будто может испепелить одной силой мысли. Она никогда не злилась за это. Никогда. Она жаждала угождать. Стремилась подчиняться. Горела желанием быть любимой. Так откуда же этот бешеный огонь в ее глазах сейчас?

Гнев внутри меня выходит из берегов, слепящий, выжигающий все на пути. «Я не для этого тебя брал», — шиплю я, и каждый звук пропитан ядом.

Она моргает, и на ее лице проступает детская, искренняя растерянность. «Что ты имеешь в виду?» — она теребит подол своего платья, вдруг снова став маленькой девочкой.

Я делаю шаг вперед, с отвращением качая головой. Слова вырываются, как давно назревший гной. «Я взял тебя, черт возьми, только потому, что хотел твою сестру. Джейд. Всегда была только она».

«Ты лжец». Ярость накатывает на нее волной, искажая черты. «Ты лжешь!» — она кричит и хватает девочку за волосы, дергая. Та вскрикивает. «Я принесла тебе новую куклу! Я забрала ее для тебя, Бенджамин! Для нас!»

«У кого?» — требую я, и мой голос — холодная сталь.

Она скалится в ухмылке, полной безумия и торжества. «У Джейд и ее сексуального детектива». Блеск в ее глазах говорит, что она дразнит меня, называя Диллона «Скоттом, который скоро умрет». Сексуального. «Это его племянница». Она проводит пальцем по мокрой от слез щеке девочки. «Новая грязная куколка. Специально для тебя».

Девочка так молода. Неестественно, хрупко молода. Ее кожа — некрашеный фарфор, на котором еще не проступили трещины жизни.

«Я не гребаный извращенец, — рычу я, и в голосе — настоящая, животная злоба. — Я не хочу ребенка».

Она выпрямляется, и в ее позе — что-то дикое, хищное. «Тебе никто не нужен, кроме нее. А она не хочет тебя!» Она кричит это, и в голосе — горечь тысячелетий. «Ладно! — внезапно выдыхает она. — Я найду тебе другую!»

Ее рука молниеносно взмывает к столу, хватает длинные, остро отточенные ножницы. Лезвия блеснули в тусклом свете, нацеливаясь в шею ребенка.

В три шага я накрываю ее. Моя рука хватает ее запястье за миг до того, как сталь вопьется в плоть. Если она говорит правду… Племянница Диллона. Это не подарок. Это козырь. Мертвый ребенок — лишь окровавленный хлам. Живой — ключ.

«Я хочу домой», — всхлипывает девочка, и этот звук режет по нервам.

Мэйси вырывается из моей хватки с силой, которой я в ней не знал. Я обхватываю ее сзади, прижимая ее спину к своей груди, разворачивая ее лицом к комнате. Она бьется в истерике, ее тело — вихрь безумной энергии. «Я убью ее, если она тебе не нужна! — кричит она, и слюна летит с ее губ. — А потом убью Джейд! Убью всех! И ты будешь любить только меня!»

Она извивается, но я сжимаю крепче. Крепче.

Эта кукла… слишком сломана. Ее механизм заклинило навсегда. Я никогда не исправлю этот помутневший разум.

Впервые за долгие-долгие годы слезы жгут мне глаза. Горе и ярость воюют внутри, пока я пытаюсь удержать это бьющееся воплощение краха всех моих планов.

«Ты слышишь меня?! — она бьет свободным кулаком по моему бедру, снова и снова. — Я разрежу Джейд на миллион кусочков! И тогда она уйдет навсегда!»

Я знаю, что она сделает это. Эта мысль кристально ясна и ледяна.

И я не могу этого допустить.

«Закрой глаза», — рявкаю я через плечо девочке на стуле.

Из моей груди вырывается хриплый, нечеловеческий звук — не крик, а стон самой решимости. Я прижимаю ее руку с ножницами к себе, меняю траекторию, усиливая давление ее же собственной яростью. Лезвия вонзаются. В ее горло. Глубоко. Решительно.

Моя сломанная кукла.

Слишком сломана, чтобы чинить.

Ее тело вдруг обмякает, сопротивление сменяется тяжестью. Я поворачиваю ее в своих объятиях, чтобы увидеть. Глаза, когда-то полные обожания, то безумия, теперь стекленеют. Веки трепещут и закрываются. Она пытается прошептать мое имя, но из открытого рта вырывается лишь хрип, пузырящийся алым.

Кровь. Ее слишком много. Она хлещет горячей, густой волной, обжигая кожу, заливая мои руки, одежду. Дыра в ее шее ужасающе… эффективна.

Средство достижения цели.

Может, она и была сломана и уродлива, но ярко-алая жизнь, вытекающая из нее, на миг кажется прекрасной. Она запечатлевается в сетчатке, окрашивая мир в этот цвет навсегда.

Когда последняя судорога сходит с ее конечностей, до меня доходит.

Я сделал это.

Я сломал свою куклу окончательно.

Ее уже не собрать.

Ты получишь новую куклу.

В груди — невыносимая, тупая боль. Несмотря ни на что… я любил ее. Эту исковерканную, единственную свою тень.

Я опускаюсь на пыльный пол, усаживая ее безжизненное тело к себе на колени. Начинаю качать, как когда-то, может быть. А сзади, фоном, звучат сдавленные, захлебывающиеся рыдания маленькой девочки на стуле.

Голос у меня тихий, хриплый, колыбельный:

«У мисс Полли была кукла, кукла больна, больна, больна.

Позвала она доктора, чтобы поскорей, поскорей, поскорей.

Доктор пришел с сумкой и шляпой своей,

И постучал в дверь: тук-тук-тук.

Взглянул на куклу, качнул головой,

Сказал: «Мисс Полли, уложите ее в постель!»

Выписал рецепт: «Пилюля, пилюля, пилюля»,

«Я загляну утром, да, загляну, загляну, загляну…»

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

«ОНИКС»

ДЖЕЙД

Диллон — это гранитная скала, но сейчас в его молчании — сейсмический разлом. Его мать, Бренда, снова и снова, как заевшая пластинка, перебирает обрывки детских фантазий Жасмин о подружке Долли. Каждое слово — лезвие по открытой ране. Пять часов. Пять вечностей. Ноль зацепок. Тишина гуще бетона.

Мэйси.

Боже всемогущий.

Моя сестра. Моя кровь. Она похитила частицу его души, его крови. И этот факт висит между нами ледяным клинком, от которого немеет все внутри. Она действует одна. Это делает ее в тысячу раз опаснее — спусковой крючок без предохранителя, пороховая бочка с сияющими, безумными глазами.

Вина — тяжелая, густая, как деготь, заливает легкие. Это моя тень настигла их. Моя история. Но я — единственный, кто может ее переписать. Я обязана исправить это.

Я выхожу в коридор, в холодную, стерильную тишину. Палец снова набирает проклятый номер, выданный Стэнтоном. Каждый гудок отдается в висках пульсирующей болью. Сердце — тяжелый, испуганный комок в груди. Я чувствую себя разбитой. Чертовски разбитой.

Гудок... гудок...

И вдруг — щелчок. Соединение.

Я чуть не роняю трубку. Почему? Почему он взял?

Руки дрожат так, что я сползаю на холодный пластиковый стул в углу, боясь, что кости не удержат меня.

«Бенджамин?» — мой голос — тонкая, робкая ниточка в пустоте.

«Грязная куколка?» — его голос. Узнаю его из тысячи. Но в нем нет привычной маслянистой сладости. Он… приглушен. Рассеян.

«Да», — выдыхаю я, и это слово — ключ, открывающий портал в прошлый кошмар.

«У меня тут кое-что твоей девчонки принадлежит», — бормочет он, но интонация сбита. В ней нет триумфа. Там что-то другое. Усталость? Поражение?

«С ней… все в порядке?» — выдавливаю я, заставляя каждую мышцу оставаться на месте.

Он фыркает, звук странно хрупкий. «Я не извращенец. Собирался позвонить… Откуда номер? Думаешь, я бы ее тронул? Она ж ребенок». Его мысли путаются, слова наезжают друг на друга. «Я не извращенец».

«Я знаю. Я знаю», — говорю я, и мой голос сам собой приобретает ту старую, вкрадчивую, успокаивающую интонацию. Это предательство по отношению к себе, но я тону в чувстве вины. Я потворствую монстру, чтобы спасти ребенка.

«Это не входило в планы, — говорит он, и в голосе слышна странная, почти человеческая грусть. — Никто не мог тебя заменить».

Я давлю страх, вжимаю его глубоко внутрь. «Чего ты хочешь, Бенджамин? Давай просто вернем Жасмин домой. Она невинна… прямо как Бетани когда-то. Просто маленькая девочка. Ты же не удержишь ее… потому что ты не извращенец». Я играю на его единственной, кривой гордости.

«Я не извращенец, — повторяет он, как мантру. — Мне нужна только ты. Вернешься домой — ее отпустим».

Дом.

Слово обжигает, как прикосновение к раскаленному утюгу.

«Так ты… там? Дома?» — мой голос предательски дрогнул. Стены того дома до сих пор стоят у меня в кошмарах.

Он издает резкий, судорожный звук, похожий на рыдание, которое не может вырваться. «Все… разгромили. Разворотили. Приходи… домой. Пожалуйста».

«Хорошо», — говорю я быстро, слишком быстро. Соглашаюсь на все. Лишь бы убрать Жасмин с его орбиты. Он вернулся туда. Это либо отчаяние, либо ловушка. Либо он устал бежать.

«Один, — его голос внезапно твердеет, становится низким и опасным. — Придешь одна. Если нет…» Пауза тянется, наполняясь леденящим ужасом. «Я прикончу ее, прежде чем кто-то переступит порог».

И он сделает это. Я знаю. Это должен быть разговор строго между нами. Старая история, написанная кровью.

«Где Мэйси?» — спрашиваю я, и голос становится хриплым от напряжения. «Я… боюсь, что она может снова причинить боль. Можешь передать ей… что я люблю ее? И что хочу домой?» Ложь течет гладко, как яд. Я не могу рисковать, чтобы Мэйси снова вмешалась. Ребенок должен быть в безопасности.

«Я никогда не позволил бы ей тебя обидеть, — говорит он с какой-то странной, искренней убежденностью. Я почти верю ему. В этот миг. — Раньше… я не мог контролировать. Вы все… вы все были непослушными девчонками. И все пошло наперекосяк. Почему вы, плохие девочки, никогда не учитесь?»

Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть этот коридор, чтобы увидеть ту самую, темную комнату. «Я больше не буду плохой, — шепчу я, и голос звучит как у той, сломанной девочки. — Я возвращаюсь домой. К тебе, Бенджамин».

Звонок обрывается. Тишина после него еще более оглушительна. Я сижу, дрожа, понимая, что только что подписала договор с дьяволом. И единственный путь к спасениюребенка лежит через самое сердце ада, где меня ждут двое: тот, кто хотел мной обладать, и та, кто хотела мной быть.

Сбежать было проще простого. Они все были поглощены одной пустотой — пропавшей Жасмин, — чтобы заметить, как я растворяюсь в другой. Их паника была громкой, слепой. А моя решимость — тихой и острой, как отточенное лезвие.

Я знала, что так и будет.

Финальная схватка. Между монстром, о котором твердил мне отец… и мной.

Джейд Филлипс.

Детектив. Выжившая. Мстительница.

Чего Бенни так и не понял — я тоже могу быть чудовищем. Он собственными руками вылепил из меня свой самый страшный кошмар. Сегодня я поставлю точку. Больше ни одна девочка не узнает прикосновения этой проклятой семьи.

Дорога назад, к месту, где выросли мои кошмары, странным образом успокаивала. Обратного пути не было. Я не могла передумать.

Просто уничтожу его. И буду жить дальше. В мире, где смогу дышать.

Это был единственный выход.

Единственный шанс чувствовать себя в безопасности с собственным ребенком под сердцем.

У Бенни больше не будет новых кукол.

Я стану его первой. И последней.

Подъездную дорожку я оставила позади, припарковавшись в полумиле, в кустах. Мне нужна была тень, а не громкий въезд. Выйдя из машины, я вдохнула ночной воздух, и по коже пробежали мурашки — не от страха, а от леденящего, абсолютного сосредоточения.

Все чувства натянуты, как струны. Я не могу ошибиться.

Неудача — не вариант.

Рука сжала рукоять пистолета в кобуре. С этим «плохим парнем» в руке я не проиграю.

Путь к дому, что жил в моих снах, был тих, если не считать хруста гравия под подошвами. Я подняла пистолет и, как тень, скользнула по ступеням крыльца.

Замерла. Прислушалась.

Тишина. Густая, непроглядная, неестественная. Ни всхлипов Жасмин. Ни маниакального смешка сестры. Ни ворчания Бенни. Ничего. Только стук собственного сердца в ушах.

Сглотнув ком в горле, я нажала на ручку. Дверь с тихим стоном поддалась. Скрип прозвучал как выстрел в этой тишине. Внутри по-прежнему ни звука.

Я вошла, став частью темноты. Каждый шаг — легок, каждый поворот головы — расчетлив. Я проверяла углы, комнаты за комнатой, прежде чем поднять взгляд на лестницу, ведущую наверх. На чердак.

Никаких ловушек. Никаких наркотических сюрпризов. Не в этот раз. В этот раз контроль был моим.

В голове мелькнуло лицо Диллона — не как утешение, а как клятва. Сила, которую он мне дал, была моим оружием.

Каждая ступенька лестницы скрипела подо мной, нарушая тишину проклятием. Пистолет не дрогнул. Он не застанет меня врасплох. Никогда больше.

Бах. Бах. Бах.

Стук сердца отсчитывал шаги.

Знакомый запах чердака — пыль, древесная гниль и что-то сладковато-приторное, въевшееся в доски — ударил в ноздри. Он не вызывал воспоминаний. Он вызывал яд. Почти физическую тошноту. Но я не позволила ей сломить меня.

Я здесь главная.

Когда я заглянула за угол, мир на миг провалился в бездну.

Посреди комнаты, в луже бледного света от единственной лампы, стоял стул. На нем — Жасмин. Ее руки были грубо заломлены за спинку, лодыжки привязаны к ножкам. Лицо — размытое пятно от слез, тело билось в мелкой, беспомощной дрожи.

А позади нее, как тюремщик или жрец у алтаря, стоял Бенни. В его руке, длинной и бледной, блестели ножницы. Не кухонные. Парикмахерские. Длинные, с острыми концами.

Наши взгляды встретились. Его глаза были пусты. Не безумны, а именно пусты, как два колодца, уходящих в никуда. В них читалось невысказанное предупреждение. Я медленно, слишком медленно, опустила пистолет. Он кивнул на пол. Я положила оружие, подняла руки.

«Ну что ж, Бенджамин, — мой голос прозвучал хрипло, но ровно. — Ты получил, что хотел». Взгляд скользнул к девочке. «Привет, Жасмин. Это я, Джейд. Все будет хорошо, солнышко». Ложь горькой пленкой легла на язык. Ее лицо исказилось от нового приступа рыданий.

Бенни не отпускал ножницы. «Одна?»

«Да».

Он потянулся к столу, сгреб с него наручники и швырнул мне. Я поймала их на лету. Холодный металл бренчал в моих пальцах. Я защелкнула одну манжету на своем запястье.

«Вторую — к решетке», — его голос был сухим, как шелест мертвых листьев. Он выглядел… изношенным. Волосы — грязной соломой, под впалыми глазами — фиолетовые тени. Но это было не главное.

Кровь.

Он был в ней с ног до головы. Засохшая, темно-бурая, размазанная по коже, запекшаяся в волосах, пропитавшая ткань рубашки до неузнаваемости. Она покрывала его, как вторая кожа, как церемониальная роспись.

«Чья это кровь?» — вопрос вырвался раньше, чем я успела подчиниться. Я опустила руку с наручниками. Грохот в ушах нарастал.

«Джейд…» — он произнес мое настоящее имя. Не «куколка», не «грязная девочка». Просто Джейд. Почему? Ледяной палец провел по позвоночнику.

Нет.

Я сделала шаг вперед. Он инстинктивно шагнул навстречу, заслоняя собой проход. Мое сердце, опережая разум, уже знало ответ.

«Где Мэйси?» — мой голос взлетел до визга. «Где ОНА?»

Я рванулась мимо него к открытой двери ее клетки, оттолкнув его плечом. Я была ближе. Быстрее. Ворвалась внутрь.

И мир перевернулся.

Нет. Нет. НЕТ.

«Мэйси…» — ее имя стало стоном, выдохом всей души.

Моя младшая сестра лежала на голых пружинах кровати, матрас исчез, как и все ее жалкие пожитки, конфискованные следствием. Она лежала, отвергнутая миром и в смерти. Ее глаза, широко распахнутые, смотрели в пустоту. Платье — то самое, розовое, которое она так любила, — было пропитано до черноты. Шея… Я не могла смотреть на шею.

Все внутри превратилось в ледяную пустоту, а затем в ревущую, сокрушительную боль. Я рухнула на колени перед кроватью, протянула руку, коснулась ее волос, слипшихся от крови. Моя сестра. Моя вина. Моя потеря.

За спиной послышались шаги. Сильные, чужие руки обхватили меня сзади, прижали к груди, запачканной кровью Мэйси. От этого прикосновения меня затрясло в судорожной, беззвучной рвоте.

«Прости, — прошептал он, и в его голосе действительно была неподдельная, изломанная скорбь. Она резала глубже любого лезвия. — Она собиралась убить ребенка. И тебя. У меня не было выбора. Она была… слишком сломана».

С животным рычанием я вырвалась из его объятий, вскочила на ноги. Я рванула дверь клетки и с силой захлопнула ее, щелкнув внутренним замком. Мы были заперты. В гробнице наших общих грехов.

Когда я обернулась, он уже стоял, выпрямившись во весь рост, его смятение сменилось настороженностью.

«Что ты делаешь?» — спросил он.

«Заставляю нас посмотреть в лицо тому, что мы натворили, — прошипела я. — Мы заперты здесь, чтобы дать ответ. Перед ней. Перед собой».

Он зажмурился, заткнул уши ладонями и начал монотонно бить себя по вискам. «Но она была сломлена! Мы не могли ее починить! Мы не смогли!»

Я зарычала, и в звуке было столько ненависти, что воздух заколебался. «Сломан ты, Бенни. Ты. Это ты не подлежишь починке».

Он замер, руки опустились. Его взгляд стал жестким, опасным. «Не смей так говорить».

Рыдание вырвалось из моей груди, сломавшись о зубы. Колени подкосились, и я едва удержалась на ногах, пытаясь сдержать душу, которая рвалась наружу вместе с горем. Печаль — это цена за любовь. А я любила ее. И эта цена теперь весила тонну.

«У нас есть твой отец, — выплюнула я сквозь слезы. — Он годами насиловал девочек. А ты… ты просто оставил этого ублюдка дышать. После всего, что он сделал с Бетани». Я указала на него дрожащим пальцем, как будто им можно было выжечь клеймо.

Он смотрел на мой палец, словно это было дуло пистолета.

Я покачала головой, отворачиваясь от неподвижного тела сестры. Я не могла на нее смотреть. Я все провалила. Как я могу быть матерью, если не смогла быть сестрой?

«Он был… полезен», — пробормотал он в оправдание, и это звучало жалко.

«Ты мне отвратителен».

На его губах дрогнула тень чего-то, что должно было быть улыбкой, но стало оскалом. «Что ж… это изменится».

«Нет», — мое слово падает, как приговор, и я поднимаю руку, преграждая ему путь. Его взгляд прилипает к моему запястью, брови смыкаются в замешательстве.

Наручники болтаются свободно. Защелка открыта.

Я гребаный полицейский.

Ключ всегда был в моем кармане.

«Сегодня все закончится, маленькая грязная куколка», — его голос шипит, как змея, готовящаяся к удару.

«Ты прав, — киваю я, и из груди вырывается короткий, резкий звук, похожий на сломанный смех. — Так и будет».

Он наклоняется, рука тянется к носку. Но я быстрее. Второй пистолет, прижатый к спине под курткой, уже в моей руке, ствол смотрит в его лоб, прежде чем он успевает выпрямиться. Третий был на лодыжке. Четвертый — в машине. С такими, как он, оружия много не бывает.

Наши взгляды снова встречаются. В его руке — не лезвие, а шприц. Прозрачная жидкость внутри кажется мертвенной в тусклом свете.

«Что это, черт возьми?» — мой голос не дрогнул, хотя ледяная волна страха прокатилась по спине.

Его глаза сузились, зацепившись за что-то позади меня. Он не смотрел на мой пистолет. Он смотрел в пустоту.

Стул позади него был пуст. Веревки валялись на полу, аккуратно перерезанные. Я знала это. Потому что я детектив. Я слышала тихий скрип ножа Диллона по волокну, пока Бенни был занят мной. Я вижу сквозь дымовые завесы.

В отличие от бедного, глупого Бенни. Игрушки, которая думала, что управляет игрой.

«Ты пришла не одна?» — в его голосе, помимо ярости, прозвучала настоящая, детская обида. Как будто я нарушила священное правило.

«Я больше никогда не буду одна, — говорю я четко, отчеканивая каждое слово. — Диллон — это часть меня. Мое место — с ним. Всегда было с ним, Бенджамин. Никогда — с тобой».

Он стиснул челюсти, и в его глазах, всегда таких расчетливых, вспыхнула первобытная тьма. «Я никогда не позволю тебе выйти из этой клетки. Никогда». Последнее слово сорвалось у него с надрывом, криком загнанного зверя.

Я покачиваю пистолетом в руке, ощущая его идеальный, смертельный баланс. «Пистолет у меня. Твоя власть закончилась».

Он ухмыльнулся, поднимая шприц. «Даже если ты выстрелишь, я все равно успею воткнуть это. Мы уйдем вместе. У нас будет вечность, чтобы ты поняла… что любишь меня».

Черт. Что в этой игле? Паралитик? Яд? Его последний, извращенный способ обладания.

Он делает микро-движение, сдвигает вес тела. И я выпаливаю, прежде чем успеваю подумать: «Я беременна».

Его рука замерла в воздухе. В глазах на долю секунды — непонимание, затем щелчок, вспышка чего-то невообразимого. Этого мига мне хватило.

Я нажала на спуск.

Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Пуля вошла ему в плечо, отбросив его назад.

«А-аргх! Черт! Ты, сука, выстрелила в меня!» — он зарычал от боли и ярости. Игла выпала из его ослабевших пальцев, зазвенев о бетонный пол. Он, спотыкаясь, отступил и тяжело рухнул на край кровати, рядом с безжизненным телом Мэйси.

«Чертовски верно», — сказала я тихо, подходя. Ботинок с хрустом раздавил шприц, превратив его в бесполезный пластиковый мусор. Он не заслуживал легкого ухода.

«Ты… беременна?» — он выдохнул, и в его карих глазах, помимо боли, вспыхнул дикий, нелепый огонек. «У нас… будет ребенок?»

Я резко защелкнула наручники на его правом запястье, затем, перекинув цепь через спинку кровати, на левом. Он не сопротивлялся. Физическая боль, казалось, ушла на второй план перед ошеломляющим ударом моих слов. Я толкнула его, и он соскользнул с кровати на пол, в пыль.

Он не сводил с меня глаз. В его взгляде была дикая смесь: ненависть, обожженная докрасна, и какое-то искривленное, извращенное обожание. Любовь монстра к своей жертве.

Дверь позади меня с тихим щелчком открылась, и я ощутила его присутствие, еще не видя. Тепло, сила, непоколебимая стена за моей спиной. Диллон.

Он обнял меня сзади, одной рукой, и это прикосновение было якорем, возвращающим меня из адской бездны. Его любовь не была болезненной привязанностью или одержимостью. Она была тихой гаванью после бури. Взаимной. Нерушимой. Нашей.

«Наш малыш…» — прошептал Бенни с пола, и в его голосе прозвучала абсурдная, чудовищная гордость.

Диллон сжал мое плечо, я кивнула, давая молчаливое разрешение. Он обошел меня, и с бесконечной, бережной нежностью, которой не было места в этой комнате раньше, поднял на руки тело моей сестры. Он унес ее из этой гробницы, оставив нас наедине — я и призрак моей прошлой жизни.

Теперь мой черед. Я наклонилась, и наш взгляды встретились.

«Ребенок не твой, Бенни, — выдохнула я, и каждое слово было ледяной иглой. — Смерть не может жить внутри жизни. И сколько бы ты ни пытался убить во мне все светлое своими мерзкими играми — у тебя не вышло. Твое место в аду. Твое время здесь истекло. Этот ребенок — жизнь. Он не имеет к тебе никакого отношения».

Он смотрел на меня, и в его глазах было выражение человека, которому только что вырвали сердце — не из жалости, а в наказание. Я вышла из клетки, не опуская пистолета. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Щелчок замка прозвучал громче любого выстрела.

Диллон прижал губы к моей макушке, его дыхание было теплым и живым. «Все в порядке?»

«В порядке, — сказала я, и голос звучал твердо. — Я справлюсь».

«Я знаю», — просто ответил он и отошел, давая мне пространство для последнего акта.

Это было мое завершение. Мой чертов счастливый конец, выкованный в огне и крови.

За решеткой Бенни очнулся от шока. Его тело напряглось, атмосфера в клетке сгустилась, будто само зло в ней закипало. Отлично. Пусть почувствует безвыходность, которую он дарил другим.

«Ты врешь», — просипел он, дергая наручники. Израненное плечо заставило его движение быть неуклюжим, полным боли. «Отпусти меня, черт возьми! Сейчас же!»

Я издала короткий, высокий звук, странно похожий на смех Мэйси. «Власти у тебя больше нет. Я оставлю тебя здесь гнить. Как ты оставлял нас. Надеюсь, запах крови моей сестры будет преследовать тебя, пока ты не умрешь от жажды в темноте».

Он снова рванулся, ударился о прутья всем телом. Дверь даже не дрогнула. Я знала. Я провела за такими дверьми четыре года. Они созданы, чтобы держать.

«ОТПУСТИ МЕНЯ!» — его крик был полон настоящего, животного ужаса.

«Ты никогда не отпускал меня, — напомнила я ему спокойно. — Прощай, Бенни».

Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь на его вопли, на отчаянный стук металла о металл. Пусть его съедят собственные демоны. Пусть они выгрызут из него все, что когда-то было человеческим.

На улице, в холодном свете луны, Диллон уже положил тело Мэйси на траву, укрыв его своим пиджаком.

«Отвезешь Жасмин на осмотр? — спросил он, притягивая меня к себе в крепкое, короткое объятие. — Я позабочусь о… о Мэйси». Он не хотел, чтобы девочка видела это. У него здесь оставалась последняя, тяжелая работа.

Я кивнула, подняв подбородок, чтобы увидеть его лицо в лунном свете. Мой партнер. Моя крепость. Мой мститель и мое спасение в одном лице.

Он поцеловал меня. Поцелуй был страстным, быстрым, в нем была вся громада пережитого и обещание будущего. Потом он отстранился. «Иди, красавица. Я встречу тебя там».

Я слабо улыбнулась и пошла к его машине, отстегивая микрофон, прикрепленный у меня на груди. Я почти дошла, когда его голос остановил меня.

«Джейд…»

Я обернулась.

«Зачем ты сказала ему? Про ребенка. Этого не было в плане».

Наш план был прост: я — приманка, он — подстраховка. Мы его выполнили. Почти. За исключением одной, огромной импровизации.

«Пришлось», — пожала я плечами, но не смогла удержать его взгляд.

Он поднял бровь. Вечный детектив. «Это… правда? Ты и вправду…?»

Я прикусила губу, обхватив себя за живот, словно могла защитить едва зародившуюся жизнь внутри. Если бы он знал, он никогда не позволил бы мне войти в тот дом. Ни за что.

«Джейд…» — в его голосе появилась твердая нота.

Я вздохнула, глядя на него. «Мэриэнн сказала, что по срокам… это не может быть от Бенни. Но…» Голос сорвался. «Но я должна была быть на сто процентов уверена».

Он провел рукой по лицу, тяжело вздохнул, а затем большими шагами преодолел расстояние между нами. Прежде чем я опомнилась, его руки обхватили меня, и он поднял меня с земли, прижав к себе так крепко, что у меня захватило дух.

«Детка, — прошептал он мне в волосы, и в его голосе не было упрека, только бездонная, непоколебимая поддержка. — Мы справимся со всем. Вместе. Я почти слышу, как у тебя в голове шестеренки крутятся. Неважно что. Вместе. Поняла?»

Я разрыдалась, спрятав лицо у него на шее, впитывая его силу, его тепло, его «вместе». «Вместе», — выдохнула я сквозь слезы.

Он держал меня долго, пока дрожь не утихла, пока осколки снова не сложились в целое. Потом отпустил.

Но ненадолго.

У нас было целая жизнь, чтобы держаться вместе. И она только начиналась.

«Он позвонил. Бенни. Сказал, чтобы я приехала и забрала её. А когда я приехала, дом уже полыхал, а Жасмин ждала в лесу». Мои слова звучат в стерильной тишине коридора чересчур гладко, как заученная роль. Я не отвожу взгляда от Маркуса, позволяя ему читать между строк.

Он читает. Отлично читает. Я вижу, как мгновенный скепсис вспыхивает в его глазах, а затем гаснет, растворяясь в усталой, почти отеческой снисходительности. Он молча поднимает бровь, но уголок его рта всё же тянется вверх — не в улыбку, а в знак молчаливого договора.

«Ладно. Сойдёт. Такие проклятые места сами по себе притягивают огонь, — говорит он, делая пометку в блокноте. — Отправлю команду на осмотр, когда буду в участке. Не спеши дописывать отчёт».

В его словах — не просто формальность. Это щит. И от этого щита в моей сжатой груди оттаивает что-то тяжёлое и колючее, сменяясь смутным, греющим чувством благодарности. Не к нему — к судьбе, что среди всех возможных напарников дала мне именно его.

«Как она?» — кивает он на дверь.

«Выберется, — отвечаю я, и голос сам собой крепчает. — Понадобится время. Специалист. Но она — кровь от крови своего дяди. Крепкая». Потому что теперь у неё есть не просто родня. У неё есть тихая гавань в лице Диллона и Бренды. Они построят вокруг неё стены там, где я смогла дать только щит.

Диллон приходит позже. Часом позже. От него всё ещё веет холодным дымом и сырой землёй, хотя куртку он сменил. Этот запах — как шрам от сегодняшнего дня, впитанный кожей.

«Тебе бы душ, герой, — говорю я, приникая к его груди, и в этом движении ищу не утешение, а подтверждение. Что он здесь. Что он цел. — Всё… на месте?»

Маркус делает вид, что полностью поглощён рапортом, давая нам иллюзию приватности в этом безликом пространстве.

Губы Диллона касаются моего виска, а голос опускается до шёпота, грубого и уставшего: «Машину Бенни оставил в овраге, в миле отсюда. Стэнтона нашли в багажнике. А Мэйси… она на заднем сиденье. Всё по плану. Они всё найдут». Его пальцы сжимают мои, и в этом пожатии — вся тяжесть содеянного, весь груз молчаливого решения. «Как ты, Джейд? Это же… это чудовищно. Ты потеряла сестру».

Я потеряла последнюю нить к той девчонке, которой была когда-то. Потеряла в огне, который мы с Диллоном подожгли, чтобы спасти одну жизнь и похоронить другую. Но из этого пепла что-то проросло.

«Я что-то и нашла, — выдыхаю я, и на губах, к собственному удивлению, рождается что-то вроде улыбки. Она неуверенная, но настоящая. — Тебя. Наше завтра. Нашего малыша. И… покой для Мэйси. Ей больше не нужно было быть пленницей. Ни в четырёх стенах, ни в своей голове». Вина — наша. На тех, кто должен был уберечь, но не смог или не успел.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет жалости. Есть понимание, глубже любого сочувствия. «С тобой всё будет хорошо», — говорю я ему, и начинаю верить в это сама.

«Пойдём, Диллон, — говорю я, вплетая свои пальцы в его. — Пойдём на УЗИ. Посмотрим, кто там».

Ладони его, шершавые и тёплые, охватывают моё лицо, и это прикосновение смывает последние следы пепла. Он смотрит на меня, и в его карих глазах — целый мир, который он мне дарит. «Я же говорил. Время — просто бумажка. Мы уже семья. Несмотря ни на что».

Я киваю, прижимаясь щекой к его ладони. Улыбка сходит с лица, уступая место серьёзности, почти суровости. «Несмотря ни на что, — повторяю я шёпотом, и где-то глубоко внутри, под рёбрами, сжимается ледяной комок от одной лишь немыслимой возможности. А вдруг…»

Он видит этот страх. Чувствует, как я напрягаюсь. Но не говорит ничего. Просто стоит. Моя скала. Мой выбор.

«Позвони, когда врач закончит, — его голос, обращённый к Маркусу, снова обретает привычную, командную твёрдость. — Мама с ней, но будь на подхвате. Мы ненадолго».

Маркус поднимает взгляд, и на его лице появляется знакомая, немного уставшая ухмылка. В ней теперь — не только братство по оружию, но и что-то глубже, молчаливая солидарность. «Не торопитесь, ребята. Здесь я».

Мы выходим из больницы, оставляя за спиной мир запахов антисептика и приглушённых голосов, мир, где закончился один кошмар и началось долгое, трудное утро. Впереди — кабинет с ультразвуком, который покажет нам правду. Дорога, которая может привести куда угодно. Но его рука твёрдо держит мою. И пока это так — какой бы ответ ни ждал нас за той дверью, мы пройдём этот путь. Вместе. Потому что «несмотря ни на что» — это не просто слова. Это обещание, выкованное в огне.

Мэриэнн ждет нас у входа в свой кабинет. Приемы она отменила на несколько дней, но мой звонок из больницы заставил ее открыть двери именно для нас. Она помогала в расследовании, пыталась извиниться перед другими жертвами — женщинами, которых изнасиловал и сломал ее муж. Она несла вину, которая не была ее. Надеюсь, время и терапия помогут ей это понять.

«Принимала витамины?» — мягко спрашивает она, впуская нас внутрь.

«Думаю, у нее сейчас и без того полно забот», — начинает Диллон, защитным тоном.

«Конечно, — мгновенно смущается Мэриэнн, и легкий румянец заливает ее щеки. — Мы можем перенести, Джейд. Если ты не готова».

«Нет. — Я делаю глоток воздуха, словно перед прыжком в темную воду, и встречаю взгляд Диллона. — Я хочу это сделать. Сейчас».

«Ты уверена?» — его брови сдвигаются, образуя знакомую тревожную складку.

«Мне нужно знать. Так или иначе». В голове проносятся обрывки кошмаров. А если это не Диллон? И не Бенни? А если… Бо? От этой мысли меня тошнит. Я чувствую себя грязной, опозоренной.

Нет. С Бо я не была вместе целую вечность. Это невозможно. В этом я уверена.

«Детка, — тихо говорит Диллон, пока Мэриэнн настраивает аппарат. Его голос — якорь в шторме. — Этот ребенок — наш. — Он произносит это с такой непоколебимой уверенностью, что мое дыхание на миг выравнивается. — Я вижу, как у тебя в голове крутятся шестеренки. Неважно что. Наш. Партнеры, помнишь?»

Еще одна предательская слеза скатывается по щеке. Проклятые гормоны! Все, на что я способна, — это кивнуть.

Этот мужчина. Мой напарник. Мой любовник и друг. Он не отпускает мою руку все следующие двадцать минут, пока Мэриэнн показывает мне на экране крошечное, пульсирующее чудо. Она подтверждает свои прежние расчеты: по срокам Бенни не мог быть отцом. Волна такого всепоглощающего облегчения накрывает меня, что на мгновение темнеет в глазах. Она делает замеры, указывает на крошечные точки. Он похож на фасолинку.

«Срок — четыре-пять недель, — улыбается она, и Диллон сжимает мою руку так, что кости хрустят. — Тебе пора начать пользоваться тем увлажняющим кремом, о котором мы говорили. Я принесу тебе рецепт от тошноты». Она убирает датчик, накрывает мой живот простыней. «Вернусь через минутку с памятками и образцами витаминов. Можешь одеваться».

Дверь за ней тихо закрывается. Я не могу оторвать взгляд от снимков.

Малыш Филлипс.

Крошечные напечатанные слова над изображением заставляют сердце биться с новой, незнакомой силой. И вместе с этим приходит яростное, всепоглощающее желание защитить то, что теперь мое. Я не смогла защитить себя. Я не спасла сестру. Но будь я проклята, если не сохраню этого ребенка.

«Это хорошо, — голос Диллона звучит низко и твердо. Он наклоняется и касается моих губ своими в быстром, крадущемся поцелуе. — Мы — это хорошо».

Глаза наполняются влагой, но слезы не текут. Они просто мерцают, отражая весь свет в комнате. «Мы лучше, чем «хорошо». Мы — самое лучшее, что есть».

Он одаривает меня той своей улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги, и подмигивает. «Черт возьми, правда, детектив. И не вздумай забывать».

Я тяну его за рукав, пока его лицо не окажется в паре дюймов от моего. «А вдруг мне понадобится помощь, чтобы помнить?» — дразню я его, и на губах снова появляется улыбка.

Его пальцы вплетаются в мои волосы у висков. «Я буду помогать тебе помнить. Всю ночь напролет, — его губы скользят по моим в обещании, а голос звучит низко и игриво. — Как только мы окажемся дома».

Дом.

Такое странное, чужеродное слово.

Я больше не красивая потерянная кукла.

Меня нашли.

Диллон нашел меня.

И вместе с ним… все будет хорошо. Мы будем в порядке.

ЭПИЛОГ

«ЧЕРНЕЕ ЧЕРНОГО»

ДЖЕЙД

Три года спустя.

Передо мной — почерневший скелет дома. Ребра обугленных балок торчат в серое небо, как кости давно вымершего зверя. Каждый год я прихожу сюда. Это не паломничество и не попытка заглянуть в прошлое. Это — осмотр поля боя, на котором я выжила. Чтобы увидеть, что даже пепел со временем оседает, зарастает сорной травой и молодым клёном, пробившимся сквозь фундамент. Чтобы напомнить себе, скольким я была — пленницей, жертвой, выжившей, мстительницей. И кем стала теперь.

Я медленно провожу ладонью по животу, где под сердцем уже теплится новая жизнь. После Диллона, после всего, мир «дети» перестал быть абстракцией, чем-то чужим и пугающим. Эм-Джей вот-вот исполнится три. Она — живое, шумное, безудержно любящее доказательство того, что из самого темного пепла может прорасти что-то чистое. Страхи не ушли — они притихли, отступили в тень, затаились, как звери. Но в тот миг, когда я впервые взяла ее, теплую и доверчивую, на руки, я поняла: я отдам все, чтобы быть для нее не той матерью, что была у меня, а своей. Настоящей.

На губах сама собой играет улыбка — тихая, мирная. Но она замирает, как пруд под внезапным ветром.

Ветер здесь дует всегда. И с ним приходит ощущение. Оно не из прошлого — оно здесь, в настоящем. Влажное, липкое, как чей-то неотрывный взгляд, прилипший к спине. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы раз я ни шептала себе, что он сгорел, растворился в этой самой пыли, — я чувствую его. Каждый раз на этом пороге. Он не ушел. Он просто стал частью ландшафта этого места, его ядовитой аурой. Бдительность, острая как лезвие, — моя вечная спутница. Ради детей. Ради мужа. Ради той себя, которая сумела вырваться.

Монстры не умирают. Они меняют обличья. И я знаю их запах.

Из-за деревьев, закрывающих руины от мира, доносится короткий, терпеливый гудок. Он режет тишину и разрывает гипнотическую цепь воспоминаний. Диллон. Я делаю последний вдох воздуха, пахнущего гарью и сырой землей, и пробираюсь сквозь заросли к дороге.

Наша машина ждет, прочная и безопасная, как танк. За рулем — мой мир. Его улыбка, увиденная в окне, — словно луч, пробившийся сквозь тучи. Она не стирает тень, но отодвигает ее, дает свет и тепло.

Я сажусь на пассажирское сиденье, и его присутствие окутывает меня плотным, надежным коконом. Запах кофе, его лосьона для бритья, детской присыпки — запах настоящего.

На заднем сиденье Эм-Джей что-то лепечет, увлеченно играя с новой куклой. Ее темно-каштановые волосы заплетены в моих любимых, чуть неровных хвостиках. Она оборачивается, и ее лицо, так поразительно похожее на отцовское, озаряется улыбкой, от которой что-то щемяще-нежное сжимается у меня внутри.

«Опять новая игрушка?» — притворно ворчу я, бросая взгляд на Диллона.

Он поднимает руки в шутливой капитуляции. «Клянусь, это не я. Думал, твоих рук дело».

Мы одновременно поворачиваемся к дочери. Она смотрит на нас сияющими, бездонно-карими глазами — точной копией его глаз.

«Малышка поет! — объявляет она торжественно и нажимает на животик куклы. — Малышка поет!»

Из игрушки, резко и слишком громко для маленького салона, льется механическая, нарочито-веселая мелодия. Голосок тонкий, пронзительный:

«У мисс Полли была кукла, кукла больна, больна, больна…»

Мир за окном на миг пропадает. Воздух выходит из легких. Всё внутри замирает, превращаясь в лед.

Диллон первым приходит в себя. Его рука молниеносно протягивается назад, выхватывает куклу из маленьких рук Эм-Джей. Она хмурится, готовясь запротестовать.

«Где ты это взяла?» — его голос тихий, но в нем звучит сталь, которую я слышала лишь в самые темные часы.

Эм-Джей, почуяв смену атмосферы, сморщила носик. «Дядя дал… У руин. Сказал, спрячь, маме сюрприз».

Дядя.

У руин.

Мой взгляд встречается с взглядом Диллона. В его глазах я вижу не панику, а ту же самую холодную, сфокусированную ярость, что была в нем три года назад. И ту же немую клятву.

Он заводит машину. Звук двигателя заглушает назойливую мелодию, которую он уже выключил.

«Мы едем домой, солнышко, — говорю я дочери, и голос мой удивительно ровен. — И эту куклу мы… обменяем на другую. Обещаю».

Диллон одной рукой берет мою, сжимает так крепко, что почти больно. Его палец проводит по моей ладони — нежно, но это жест не утешения. Это черта. Граница, которую только что пересекли.

Мы едем. В зеркале заднего вида почерневший каркас дома медленно исчезает за поворотом, сливаясь с серым лесом. Но он не исчезает. Он просто отступил. Как и тень, которую он отбрасывает.

Я смотрю на профиль Диллона, на его сжатый до белизны сустав на руле. На заднем сиденье наша дочь что-то тихо напевает себе под нос.

Тихо, но твердо, шепотом, который слышим только мы двое, я говорю:

«Никогда не кончается, правда?»

Он не отвечает сразу. Смотрит на дорогу. Потом его взгляд на мгновение встречается с моим в зеркале. В нем нет страха. Есть принятие. И готовность.

«Нет, — так же тихо отвечает он. — Но теперь мы не одни. И мы знаем, как с ними бороться».

Я кладу свою руку поверх его на руле. Эм-Джей смеется над чем-то за окном.

Он прав. Битва, возможно, никогда не закончится. Но теперь у меня есть армия. И мы защищаем свое королевство. До последнего вздоха.

КОНЕЦ?

Оглавление

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ КЕР И К

КУКЛЫ НЕ МОГУТ СКАЗАТЬ «НЕТ»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТРАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТЬ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ