Мия

Мой срок годности гораздо короче, чем у большинства людей. Я такой родилась. Очень неудобно. Думаю, именно поэтому мать и бросила меня, когда мне было два дня. Но вариант «умереть, не узнав правильный ответ» я не рассматриваю. Остается одно ― спросить ее саму, другого выбора нет. Даже если для этого придется сбежать из дома и пересечь Атлантический океан.

Я жду, когда каблуки Кейтлин (это моя приемная мать) простучат по коридору, и вот входная дверь открывается и закрывается. Бегу в свою спальню и заглядываю под кровать. Да, он все еще там, мой винтажный чемодан, тот самый, который я купила на гаражной распродаже год назад. В тех местах, где зеленая кожа потерлась особенно сильно, нашиты разноцветные флажки из потрясающих, наверное, уголков мира, названия которых я даже выговорить не могу и где уж точно никогда не побываю. Я ставлю чемодан на кровать и, порывшись в шкафу ― в той его части, где хранятся мои вещи, ― вытаскиваю все свои пожитки. Две пары джинсов, три футболки, мой счастливый кардиган и два свитера; нижнее белье, три дневника, ручки с пастой разных цветов и мое главное сокровище ― фотоаппарат. Вот что я возьму с собой. Розовый шерстяной шарф висит на двери, как новогодняя гирлянда; прихватываю с собой и его. Трусь щекой о мягкий мех ― я знаю, что весна уже наступила и я больше никогда не повяжу его на шею, но просто не могу заставить себя бросить его здесь совсем одного.

У меня за спиной мелькает какая-то тень. Оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с собственным ― крайне изумленным ― отражением в оконном стекле. Вскрикиваю от неожиданности, нервно смеюсь. Что ж, это моя первая попытка побега, что и бросается в глаза.

Мне приятнее думать, что мое сердце само выбрало быть единственным в своем роде, не похожим ни на какое другое, ― именно поэтому в нем три врожденных порока. Но это уже не имеет значения. У меня был план, идеальный план: ровно через год и два дня, в свой восемнадцатый день рождения, я отправлюсь в Испанию и найду свою мать. Ноа, мой друг из фотокружка, поедет со мной. Однако этому плану не суждено сбыться. В этот раз я пролежала в больнице две недели. Врачи говорят, что откладывать операцию больше нельзя, но я не согласилась на нее и никогда не соглашусь. Судя по всему, они просто не понимают, ну а я и объяснять ничего не буду.

Смерти я не боюсь. Я знаю, что моя жизнь будет короткой. А вот операций да ― я боюсь, что в тот миг, когда мое сердце будет раскрыто для всего мира, рядом со мной не окажется человека, которому важно, просто жизненно необходимо, чтобы оно продолжало биться. Извините, но на это я не подпишусь.

Ротвеллы никогда не позволяли мне путешествовать, а уж тем более одной и на другой континент. Это значит, что в воскресенье, когда самолет со мной на борту поднимется в воздух и возьмет курс на Испанию, я официально окажусь в бегах. В сетях запестрят объявления «пропал человек» с моей фотографией. Итого у меня есть всего два дня, чтобы найти кого-то, кто захочет и сможет поехать со мной. Мое сердце начинает колотиться о ребра. Хоть врачи говорили мне, что новые таблетки стоит принимать только в самом крайнем случае, я быстро выпиваю одну. Никаких новых приступов, только не сейчас.

Я закрываю чемодан и мысленно пробегаю по списку необходимых для путешествия документов. Поддельное согласие родителей на поездку ― взяла. Свидетельство о рождении ― на месте. Фальшивый паспорт ― тоже. Мой настоящий паспорт ― упс, чуть не забыла. Я забираюсь на стул, затем на хлипкий стол и молюсь, чтобы он подо мной не рухнул. Тянусь вверх, провожу рукой по крышке шкафа. Мой друг Ноа, который должен был ехать со мной, спрятал паспорт здесь, чтобы мои приемные родители не смогли отобрать его у меня. Встаю на цыпочки, тянусь изо всех сил, ощупываю все вокруг ― ничего, кроме огромных катышков пыли.

Я опускаюсь на колени и сооружаю стопку из учебников ― училась я по ним, конечно, дома, и они мне больше не понадобятся. Осторожно забираюсь на них и дотягиваюсь до самого дальнего угла крышки шкафа. Кончиками пальцев нащупываю шершавую корочку паспорта, и тут входная дверь со скрипом открывается и захлопывается. Ой-ой-ой. Я хватаю паспорт и проделываю путь в обратном порядке: книги, стол, стул, пол.

Кто-то громко топает по коридору, но я не могу разобрать по звуку шагов, кто именно. Спихиваю чемодан на пол. Дверь комнаты распахивается как раз в тот момент, когда я ногой заталкиваю его под кровать.

― Мия, Мия, ты не поверишь, что случилось в школе! ― кричит Бекка, врываясь в комнату как ураган. Бекка ― моя младшая приемная сестра, мы живем в одной комнате. А еще так получилось, что она ― мой самый любимый человек на свете.

Я облегченно вздыхаю.

― Бекка, ты напугала меня до полусмерти.

Бекка бросает рюкзак на пол, ногой закрывает дверь и подбегает ко мне.

― Я не пошла на пересдачу даже, потому что должна была тебе рассказать! Помнишь ту девочку, которая в третьем классе называла меня дебилкой? Так вот, сегодня она завалила тест по английскому. И… ― Бекка замолкает на полуслове, с ужасом смотрит на паспорт в моей руке, затем поднимает на меня умоляющий взгляд. ― Ты уезжаешь?

― Мы говорили об этом, ― отвечаю я самым мягким тоном, каким только могу. ― Помнишь?

Она качает маленькой головкой, ее отсутствующий взгляд подсказывает мне, что нет, она не помнит. Бекка родилась с когнитивными нарушениями, и некоторые вещи просто проходят мимо нее. Наверное, поэтому именно она делит со мной эту комнату в доме людей, которые не являются нашими родителями. Биологические родители Бекки решили избавиться от нее, когда ее расстройство стало слишком очевидным. Ей тогда было пять лет.

Я беру ее мягкое, усыпанное веснушками лицо в руки и улыбаюсь. Это всегда успокаивает ее.

― Я собиралась сфотографировать северное сияние, помнишь? ― шепчу я. ― И это наш секрет; не говори об этом никому. Никогда, ладно?

Я скрещиваю пальцы, подношу их к губам и киваю: наш тайный знак. Я выучила его в приюте святого Иеронима, где провела бо́льшую часть детства.

Бекка улыбается. Она выглядит такой взбудораженной, мне очень неприятно врать ей, но я давно поняла: рассказать кому-нибудь о некоторых вещах ― верный способ их разрушить. Кроме того, как сказать ей, что я никогда не вернусь? Это выше моих сил. Однако все это уже неважно ― внимание Бекки переключилось на улицу перед нашим домом.

― Ты только посмотри, ― произносит она, глядя в окно. ― Тот парень из футбольной команды. Который Ноа убил.

К горлу подступают слезы, но мне удается сдержаться.

― Бекка, не говори так, ― строго отвечаю я.

Меня печалит не столько смерть Ноа, сколько страдания тех, кто никогда его не забудет.

― Это был несчастный случай.

Я стою рядом с ней и вижу, как из дома на другой стороне улицы выходит парень.

― Я даже представить не могу, каково ему теперь.

Вообще-то могу, потому что после случившегося уже бесчисленное количество раз прокрутила эти мысли в голове. Как он будет жить с этим?

Его зовут Кайл, и, хотя он был лучшим другом Ноа, мы никогда не встречались. Мои опекуны позволяли мне выходить из дома только на прием к врачу, в церковь по воскресеньям и в фотокружок. Изредка ― прогуляться с утра. Джош, парень, который живет в этом доме, тоже был в машине в тот день. Говорят, он все еще не оправился.

Я смотрю на Кайла ― он неподвижно стоит там, на нашей узкой улице, уставившись в пустоту, как будто время для него остановилось, ― и пытаюсь сообразить, о чем они разговаривали с Джошем, что могло между ними произойти.

― Что он делает? ― дергает меня за рукав Бекка. ― Зачем он там стоит?

С такого расстояния трудно сказать наверняка, но мне кажется, что Кайл вот-вот расплачется. Он смотрит направо, в сторону города, потом налево, в сторону леса. Медленно, как во сне, он поворачивает налево и, прихрамывая, бредет туда. Смотрит прямо перед собой, рюкзак закинул за плечо.

― Куда он идет, Мия? Что он задумал?

Я не успеваю дать ей ответы, которые удовлетворили бы ее. Я даже не успеваю их придумать. На нашей улочке появляется автобус, проезжает мимо нашего дома и останавливается прямо перед Кайлом, на мгновенье закрывая его от нас. Когда автобус отъезжает, я вижу, что на тротуаре никого нет.

Бекка бросает на меня озадаченный взгляд.

― Он что, в автобус сел? Мия, а зачем ему этот автобус? Он едет только до водопада. В такое время там никогда никого нет.

Она права. Если только Кайл не собирается сделать то, что, я надеюсь, он не собирается делать. Я, конечно, не говорю об этом Бекке, но что-то внутри меня начинает дрожать. Перед тем как он сел в автобус, на лице его было написано отчаяние. Нет, даже больше, чем отчаяние. Я уже видела этот отсутствующий взгляд у тех, кого привозили на скорой помощи, ― обычно в комплекте с таким взглядом шли перевязанные запястья или экстренное промывание желудка. Я должна убедиться, что с Кайлом все в порядке. Я должна сделать это ради Ноа. Он бы не хотел, чтобы с его другом что-то случилось. Я подхожу ближе к окну и смотрю, как удаляется автобус.

― Мия, хочешь в «Эрудита» сыграть?

Бекку, очевидно, эта ситуация больше не волнует, но меня ― да. Я прикидываю, как бы мне выбраться из дома так, чтобы никто не заметил. Входная дверь не вариант, поэтому я открываю окно и залезаю на карниз.

― Куда ты идешь? ― Бекка подпрыгивает от возбуждения. ― Я тоже хочу пойти! Я хочу пойти с тобой!

Я снова беру ее лицо в руки и пристально смотрю ей в глаза.

― Бекка, послушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты сделала вот что. Если я не вернусь к ужину, скажи мистеру Ротвеллу, что звонил мой врач и попросил меня сдать некоторые анализы. И что я не знаю точно, как долго меня не будет. Хорошо? Я должна поговорить с этим мальчиком.

Бекка торжественно кивает и слегка хмурится в знак того, что она все понимает. Если повезет, она будет помнить то, что я ей сказала, достаточно долго, чтобы прикрыть мое отсутствие. Я скрещиваю пальцы в нашем тайном знаке.

― Прикрой меня, ладно?

Бекка снова кивает, и ее лицо расплывается в довольной улыбке.

Едва мои ноги касаются газона, она закрывает окно изнутри и показывает мне поднятый большой палец.

Какие варианты у меня есть? У меня нет машины, и даже если я украду ее, далеко я не уеду, потому что не умею водить. Пешком до водопада идти больше двух часов, а автобус туда ходит всего три раза в день. Детский велосипед Бекки, что лежит на траве, ― моя лучшая и единственная возможность. Если кто-нибудь из моей семьи увидит, как я гонюсь за автобусом, идущим в лес, на велосипеде с розовой бахромой на руле и корзинкой для кукол на багажнике, они вызовут скорую помощь, а потом прикуют меня к больничной койке, поэтому я прошу небеса сделать меня невидимой.

Я запрыгиваю на велосипед и начинаю крутить педали. Назад не оглядываюсь.

Автобус укатил далеко вперед и исчез за поворотом. Я кручу педали слишком быстро, мышцы бедер начинает сводить, и я упрашиваю свое неисправное сердце продержаться еще немного, дать мне совершить что-то хорошее ― что-то такое, что сделает мою жизнь достойной появления на свет, ― прежде, чем оно своим последним толчком вышвырнет меня с этой планеты.

Возможно, из меня получится гораздо более умелая беглянка, чем я думала.

Кайл

Я ― тот ублюдок, который месяц назад убил одного своего лучшего друга, а другого сделал инвалидом. Вообще-то о Джоше я узнал буквально на днях. Его выписали неделю назад, а повидался я с ним только сегодня. Я знаю, что вел себя как скотина, но, честно говоря, я не мог взглянуть ему в глаза. Его мать сегодня сказала мне, что он, возможно, никогда больше не сможет ходить. Сам Джош еще не знает.

Думаю, это объясняет, почему я сел в автобус: я не могу вернуться домой.

Я ни за что не скажу маме. Она этого не перенесет. Я забрал одну жизнь и разрушил другую, и вести себя так, будто ничего не произошло, я не могу. Такое не прокатит.

Очередная кочка на дороге вышвыривает меня из адского варева моих мыслей обратно в реальность, на последнее место в хвосте этого потрепанного жизнью автобуса. Мое сердце вот-вот разорвется. Я в пятый раз проверяю ремень безопасности и пытаюсь убедить себя разжать пальцы, которыми судорожно вцепился в сиденье.

Я выглядываю в проход, чтобы посмотреть, где мы едем, и ловлю взгляд водителя, который смотрит на меня в зеркало заднего вида. Хмуро смотрит, переводя взгляд своих черных глаз с меня на дорогу и обратно. Я ― его единственный пассажир. Шрамы на моем лице и руках никогда не способствовали тому, чтобы я мог проскользнуть куда бы то ни было незамеченным, но все же слишком уж он на меня пялится.

Я возвращаюсь на свое сиденье, мечтая стать невидимкой, смотрю время на мобильнике. Пять тридцать. Если совсем точно ― тридцать один день, двенадцать часов и двадцать пять минут с того момента, как я стал виновником той ужасной аварии.

Прежний Кайл ненавидел математику, но теперь я просто не могу перестать считать. Каждая секунда, каждая минута и каждый час ― это еще одна секунда, еще одна минута и еще один час, которые я украл у Ноа, не говоря уже о Джоше, который больше никогда не сможет ходить. Это все должно было случиться со мной. Приступ тошноты подкатывает к горлу, и как раз в этот момент телефон начинает вибрировать у меня в руках.

Джудит. Я перевожу ее на голосовую почту. Не могу говорить с ней, не сейчас. Звучит нелепо, но, общаясь с ней, я словно предаю прежнего Кайла ― Джудит была его девушкой, не моей.

Чтобы разорвать замкнутый круг, по которому без остановки несутся мои мысли, я достаю скетчбук и рисую одинокого, отверженного всеми пассажира в автобусе. И на пять-шесть минут мне удается позабыть обо всем. Не лучший мой рисунок, но он позволяет мне почувствовать себя снова почти нормальным. И в тот момент, когда я начинаю о чем-то мечтать, молиться, мысленно уговаривать автобус, чтобы он ехал, ехал и никогда-никогда не останавливался, водитель сворачивает с дороги и замедляет ход. В последнее время, чего бы я ни захотел, все идет прахом. Заметка для себя: поискать в сети «проклятие, сглаз» и «лампа Аладдина, работающая на разрушение желаний».

Автобус останавливается прямо под одним из больших деревянных указателей входа в парк: «Водопад Ноккалула». Я уже много раз бывал здесь. Я беру рюкзак, бросаю в него скетчбук и иду по длинному проходу. Водитель автобуса открыл только переднюю дверь. Он продолжает пялиться на меня, пока я приближаюсь. От этого взгляда у меня даже руки покрываются холодным потом. Я прохожу мимо, смотрю исключительно на ступеньки, ведущие наружу, но он, похоже, не собирается позволить мне уйти просто так.

― Эй, парень. Куда ты пойдешь в такое время? Тебя кто-то должен подобрать?

Я бросаю на него взгляд, как бы говоря: «Твое-то какое дело?»

― Этот автобус ― последний на сегодня. ― Он и до этого хмурился, а сейчас его брови просто сходятся вместе на переносице. ― Ты не знал?

Чувствуя себя чужаком в собственном теле, отвечаю, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало как можно естественнее:

― А, вот в чем дело… Нет, не волнуйтесь за меня. Я встречаюсь здесь с парнями из нашей футбольной команды.

Я чуть улыбаюсь, показываю на свой рюкзак:

― Решили провести ночь в лесу.

Касаюсь шрама на брови и, заставив себя усмехнуться как прежний Кайл, добавляю:

― Но мы выучили тот урок, вот что я вам скажу. С медведями больше бороться не будем, можете всем так и передать.

Лицо водителя остается смертельно серьезным ― меня аж в дрожь бросает. Ладно, ладно, я понял, что ты не оценил юмора. Ноа и Джош оценили бы. Мы бы животики над этой шуткой надорвали от хохота. Так мы всегда и делали в таких случаях. Но это все в прошлом. Ноа больше никогда не засмеется. Новый позыв тошноты скручивает мои кишки.

Я спускаюсь по ступенькам так быстро, как только позволяет забинтованное колено. В тот момент, когда я ступаю на землю и слышу далекий рев водопада, меня озаряет. Четко, как никогда раньше, я вижу всю ситуацию со стороны и понимаю, что какая-то незримая сила привела меня сюда сегодня, чтобы я мог заплатить за то, что сделал. Впервые за долгое время я вдыхаю полной грудью. «Водопад ― 500 метров», сообщает маленькая деревянная табличка. Иду по стрелке, углубляясь в самую густую часть леса. Сзади доносится урчание двигателя автобуса ― он работает на холостом ходу. Проходит почти целая минута, прежде чем я слышу, как колеса шуршат по грунтовой дороге ― автобус наконец-то возвращается к шоссе.

Я застегиваю кожаную куртку. Для алабамской весны все еще слишком холодно ― или, может быть, это я так ощущаю. Смотрю вверх. Деревья надо мной, как мне кажется, отвечают пристальными взглядами, указывают на меня ветвями, словно наслаждаясь тем, что станут единственными свидетелями моей гибели. Безжалостный рев водопада притягивает меня к себе, как Магнето ― своим магнитным полем. Удивительно, но с каждым шагом я испытываю все большую решимость и одновременно все сильнее застываю внутри себя, как будто что-то во мне уже умерло. Все словно становится на свои места, как в пазле, где нужен был последний фрагмент, чтобы раскрыть самые постыдные секреты картинки. Сквозь прошлогоднюю палую листву пробивается свежая травка. Одна жизнь начинается, другая заканчивается.

Я думаю о тех, кого я оставляю. Я знаю Джоша, и он поступил бы точно так же. Джудит найдет кого-нибудь, кто заставит ее смеяться снова, парня получше, чем я. А мои родные… Ну, по крайней мере, им не придется каждый день смотреть на слово «ВИНА», что горит у меня на лбу и вообще испятнало всю мою кожу. Я знаю, что они не согласны с тем приговором, который я сам себе вынес. Но им больше не придется таскать меня по психиатрам, сотрясать воздух, убеждая меня, чтобы я перестал чувствовать себя тем куском дерьма, какой я и есть. С таким же успехом можно пытаться убедить блоху, что она ― супергерой. Ничего из этого не выйдет. Я ― кусок дерьма, и точка. Все остальное ― ложь.

В глубине души я знаю, что тем самым освобожу их всех. Кроме того, может быть, я снова увижу Ноа. Может быть, я смогу его попросить простить меня. И если мы встретимся там, возможно, он сделает это.

Мия

Не знаю, как долго я крутила педали. Но когда я наконец оказалась у входа в парк, лучи заходящего солнца все еще пробивались сквозь листву кленов. Я бывала здесь раньше ― прошлой осенью, на пикнике с Ротвеллами. Социальный работник решил, что общее «семейное мероприятие» пойдет нам всем на пользу.

На деле же все прошло ужасно. Близнецы подрались, Бекка потерялась в лесу, и, пока мы ее искали, дикие свиньи сожрали нашу еду. Мы потратили на поиски Бекки два часа, зато теперь я знаю лес как свои пять пальцев. Прислоняю велосипед к деревянному знаку, который указывает путь к водопаду, и бегу дальше так быстро, как только могу. Ноги дрожат ― от непривычной физической нагрузки, но прежде всего от страха. Я верчу головой во все стороны, но не нахожу и намека на то, что Кайл проходил где-то здесь. Я прошу свое сердце успокоиться, но оно бешено колотится о мои ребра.

― Кайл! ― изо всех сил кричу я, набрав как можно больше воздуха в грудь.

Мне отвечает только отдаленный шум водопада. А если Кайл пришел сюда просто прогуляться? Или он хочет побыть один? Или нарвать дикой спаржи? На днях вот мистер Ротвелл принес из леса целую охапку. А если он услышит, как я зову его, и завтра мое имя окажется на первой полосе местной газеты?

Я слишком много думаю, когда нервничаю. Иногда я даже устаю непрерывно слушать собственные мысли.

Я начинаю задыхаться и перехожу на шаг. Пронзительный крик ястреба заставляет меня взглянуть вверх. Он пролетает прямо над головой, как будто предупреждая меня о чем-то. Недобрый знак. Тревога ― слишком хорошо знакомое мне чувство ― пронзает меня. У меня появляется дурное предчувствие. Я срываюсь на бег ― просто не могу ничего с собой поделать, хотя мне это строго запрещено, особенно после моего последнего пребывания в больнице. Молюсь про себя, чтобы новые таблетки все еще продолжали свое волшебное действие, кричу на бегу снова и снова:

― Кайл! Кайл! Ка-а-айл!

Сомневаюсь, что он меня слышит. Грохот водопада все нарастает. Я выбрасываю из головы все мысли и просто бегу и бегу — и вот наконец вижу мощный поток. Вода каскадом низвергается между двумя огромными буковыми деревьями.

О боже, вот он, наклонился над краем и смотрит на стремительную воду, одной рукой держась за хлипкое ограждение. Нет, нет, нет, пожалуйста, не делай этого. Тяжело дыша, я останавливаюсь, набираю столько воздуха, сколько позволяют мои легкие, и кричу:

― Не-е-ет!

Но Кайл, кажется, не слышит меня.

Боже мой. Я снова бросаюсь бежать, но понимаю уже, что не успею, если вообще добегу. Я должна сделать что-то, что кардинально изменит ситуацию. Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и умоляю ветер, деревья и весь лес донести мой голос до него, а затем кричу ― кричу так, как в жизни не кричала, как не кричал ни один человек в мире.

Кайл

Говорят, время лечит. Но никто не рассказывает о том, что случается, когда время решает остановиться и каждая секунда словно час, а каждый час кажется длиною в жизнь.

Я смотрю вниз. В тридцати метрах под моими кроссовками вода обрушивается на скалы, словно желая размолоть их в мелкую крошку. Оглушительный рев потока сталкивается с неумолимым бегом моих мыслей. Меня трясет, но не от холода. Я даже не знаю, что страшит меня больше: что я разобьюсь вдребезги или что останусь в живых.

Мысли бешено крутятся в моей голове. Одни голоса кричат мне: «Сделай это, ну давай же!»; другие осыпают оскорблениями, называя меня трусом; третьи призывают меня заплатить за то, что я совершил. Рука моя, однако, остается глуха к ним всем ― как вцепилась в железную ограду у меня за спиной, так и не разжимается.

Я думаю о разрушениях, причиной которых стал: Ноа в могиле, Джош в инвалидном кресле, сломанные жизни их родителей и моих… Я думаю обо всех, кому я больше не могу смотреть в глаза, и моя рука медленно начинает ослаблять хватку.

Первым я разгибаю мизинец. Если Бог есть, я прошу у него прощения. Теперь ― безымянный. Подождите, что такое я говорю? Если Бог есть, я советую ему бросить эту работу. Созидание, похоже, не является его сильной стороной, по крайней мере создать нормальный мир у него не получилось.

Средний палец. Я слышу, как стучат мои зубы.

Все, что мне нужно теперь сделать, ― это разогнуть большой и указательный пальцы, и все будет кончено.

Я выставляю одну ногу вперед, готовый отдаться на милость гравитации.

― Помогите!

Страдальческий крик почти сливается с грохотом водопада. Это я кричу? Но я не отвожу взгляда от пропасти под ногами. И тут я снова слышу:

― Пожалуйста, помогите мне!

Эти слова возвращают меня в реальность. Я почти повис на двух пальцах на самом краю скалы над огромным водопадом. Что, черт возьми, я делаю? Моя рука крепко сжимает ограждение. Я начинаю пятиться, пока не упираюсь в него ногами, и оглядываюсь по сторонам в поисках того, кто кричал.

Вдалеке, на поляне между деревьями, девушка теряет сознание и падает на землю. Я перепрыгиваю через забор и несусь ― с такой скоростью, что у меня мышцы дрожат.

Я добегаю до поляны и вижу, что девушка лежит на боку, скрестив руки и поджав ноги. Она моя ровесница или чуть младше. Я опускаюсь на колени рядом с ней. Блестящие рыжие волосы скрывают часть ее лица. Она выглядит очень хрупкой.

― Эй! ― шепчу я, как будто громкий окрик может разбить ее.

Она не реагирует. Я отодвигаю прядь волос с ее лица и вижу, что она дышит. На шее у нее маленький кулончик с изображением Девы Марии, а кожа такая светлая, что она кажется видением из снов, а не настоящей девушкой из плоти и крови. Черты лица ― тонкие. Да и все в ней тонкое, нежное, хрупкое. Если бы у нее были острые ушки, она могла бы быть Арвен, эльфийской принцессой.

― Эй, эй, ― опять шепчу я. ― Ты меня слышишь?

Я не осмеливаюсь прикоснуться к ней ― просто убираю прядь волос с ее лба. Она резко вдыхает и напрягается, как от боли. Ее ресницы начинают подрагивать, глаза медленно открываются, но она все еще как будто не здесь. Она оглядывается, словно не понимая, где находится, а затем смотрит прямо сквозь меня невидящим взглядом.

― Эй, ― снова шепчу я. ― Ты в порядке?

Теперь ее глаза широко открыты, и наши взгляды встречаются. Она растеряна, даже немного испугана.

― Спокойно, спокойно. Все хорошо. Ты просто потеряла сознание. Тебе лучше?

Эльфийка кивает.

― Отлично. Встать можешь?

Она опирается на локоть и пытается ― безуспешно ― подняться на ноги.

― Тише, тише, давай я тебе помогу.

Я просовываю руку под ее шею и осторожно начинаю поднимать ее. Она избегает встречаться со мной взглядом. Кладет одну руку на землю, смотрит на нее ― и тут же рывком вскакивает. Пятится, бешено трясет рукой и кричит, как человек, столкнувшийся наяву с самым страшным кошмаром:

― Снимите это, пожалуйста! Снимите это с меня!

Одного взгляда мне хватает, чтобы понять, в чем дело. Ящерица, еще более испуганная, чем девушка, мечется по ее руке. В итоге бедная ящерка падает на землю и убегает.

Девушка на мгновение замолкает, вид у нее сконфуженный.

― Извини. Обычно я не веду себя как истеричка, ― говорит она. ― Просто, когда я была маленькой, ящерица забралась ко мне в кровать, и, ну, я думаю, это звучит не очень, но поверь мне, когда тебе пять лет, это может тебя сильно травмировать, и кроме того…

Как можно выпалить столько слов на одном дыхании? Она поднимает руку к сердцу, как будто ей больно.

― Я не очень хорошо себя чувствую, и, похоже, здесь не так много людей, которые могли бы мне помочь, поэтому у меня нет выбора, кроме как попросить тебя отвезти меня домой.

Да что с ней такое? Что-то явно не так.

― Но ты вроде быстро пришла в себя, тебе не кажется? ― замечаю я.

― Ты абсолютно прав; возможно, поэтому у меня сейчас так кружится голова.

― Люди обычно не кричат перед тем, как потерять сознание.

― Нет?

― Нет.

― Да, но, я… эпилептичка.

Невероятно. Она явно сочиняет на ходу, это сразу видно. Она продолжает:

― И я всегда чувствую, что вот-вот упаду в обморок, и поскольку это пугает меня и все такое, я просто начинаю кричать. Кроме того, если только представить, что ты бы меня сейчас не нашел, я пролежала бы здесь несколько часов. Я практически уверена, что мною успел бы полакомиться кто-нибудь из диких зверей, которые здесь водятся. На табличке у входа в парк написано, что здесь водятся койоты, рыси, волки и даже аллигаторы встречаются.

Моя бабушка всегда говорила: нечего сказать ― молчи, поэтому я просто смотрю на девушку спокойным, холодным взглядом.

― Пожалуйста. Я бы не обратилась за помощью к тебе, будь у меня хоть какие-то другие варианты. Я тебя впервые вижу, и ты вообще можешь быть, например, серийным убийцей, но я не смогу добраться домой на велике, на котором сюда приехала.

Если бы ее звали Пиноккио, ее нос уже не помещался бы между нами.

― Так позвони своим родителям, ― говорю я, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствую себя.

― Я не могу. Они очень бедные, и у них нет мобильников.

Я никогда не видел человека, который врал бы так неуклюже. Но ее куртка и брюки ― притом надетые наизнанку ― действительно выглядят так, как будто она получила их от волонтеров Армии Спасения, и я сомневаюсь, что светить носками в многочисленные дыры кроссовок ― это последний писк моды.

― Я вызову скорую, ― говорю я. ― Она отвезет тебя домой.

― Нет, пожалуйста, не надо, ― в ужасе отвечает она. ― Вызов скорой стоит кучу денег.

Я молчу.

― Пожалуйста, только доведи меня до города. Там я попрошу кого-нибудь другого помочь мне.

Да какого хрена ей от меня нужно? Я начинаю сомневаться, реальна ли она, эта девушка, или дух водопада Ноккалула вынырнул из глубин, чтобы преследовать меня.

Она хихикает:

― Я действительно похожа на призрак?

Черт, либо эта телочка читает мои мысли, либо я думаю вслух.

Я перехватываю ее взгляд, который она бросает в сторону водопада, и понимаю, что место, где она «упала в обморок», ― единственное, откуда его можно увидеть. А если совсем уж точно ― единственное, с которого можно было увидеть меня на этом чертовом мосту. Она понимает, что я сообразил, в чем дело, и прикусывает губу.

Мне надоело сдерживать свой гнев. Без сомнения, силе ее воображения можно только позавидовать, и, наверное, она делает все это из лучших побуждений, но компания ― последнее, что мне сейчас нужно.

― Сделай себе одолжение, ― говорю я. ― Иди домой.

― Нет.

― Ну и ладно. ― Я направляюсь к водопаду. ― Поступай как хочешь, мне все равно. И вообще забудь о моем существовании, ясно?

Мне нужно побыть одному. Я все еще не знаю, что мне делать и куда идти, но возвращаться в город ― точно ― не вариант. Единственное, чего я сейчас хочу, ― разобраться в себе. Вместо этого я слышу у себя за спиной ее шаги.

― Подожди секунду, пожалуйста.

Она действительно начинает меня доставать.

― Не лезь не в свое дело.

― Ты и есть мое дело. Разве ты не понимаешь? Если я позволю тебе сделать то, что ты собирался, я никогда себе этого не прощу.

― Топай уже домой!

Я отталкиваю ее и иду дальше. Я намного выше ее, и удерживать ее на расстоянии мне совсем не сложно. И вот как только я думаю, что наконец избавился от нее, она пробегает мимо меня, поворачивается лицом ко мне и, пятясь, продолжает говорить:

― Я предупреждаю тебя. Если ты прыгнешь, я тоже прыгну. И вся боль, которую ты причинишь моим семи младшим братьям и сестрам и моим бедным родителям, ― ну, это будет на твоей совести.

Это удар ниже пояса.

― Отвали! ― рычу я. ― И прими свое лекарство.

Я снова отпихиваю ее с дороги и продолжаю идти. До водопада остается всего пара метров. И тут Эльфийская Принцесса, Обернувшаяся Моим Кошмаром, бросается к нему.

Я настолько ошеломлен, что могу лишь замереть на месте и смотреть ей вслед.

Мия

О боже, что я делаю? За этот день я пробежала больше, чем за всю свою жизнь. Когда я оказываюсь возле железной ограды, отделяющей лес от опасного обрыва у водопада, мне становится трудно дышать, как будто огромные руки стискивают мои легкие. Я оглядываюсь. Кайл все еще стоит на том же месте, где я его оставила. Но, судя по ярости в его глазах, он готов повеселиться напоследок. Если он все-таки решит прыгнуть, то ему понадобится всего пара секунд, чтобы настигнуть меня на краю обрыва. Ладно, я должна пройти через это, иначе он не поверит, что я не шучу, поэтому я соскальзываю вниз, на другую сторону ограждения, прислоняюсь к нему и изо всех сил вцепляюсь в металлическую сетку.

Что ж, вид отсюда настолько же захватывающий, насколько и леденящий душу. Вода низвергается с уступов разной высоты, собираясь в одну огромную каплю прямо передо мной. Уступ под моими ногами узкий, слишком узкий. Один шаг ― и меня закрутит этот холодный поток.

Я на секунду оглядываюсь на Кайла, но успеваю разобрать, что написано у него на лице. Он стоит, приоткрыв рот и вытаращив глаза, а в них ― жуткая пустота. Такой пустой взгляд встречается у тех, кто не видит выхода из ситуации, в которой оказался (я видела этот взгляд в больнице бесчисленное количество раз, когда родителям говорили, что их ребенок больше не проснется).

Я с вызовом смотрю на Кайла, стараясь скрыть дрожь в коленях.

― Не подходи! ― кричу я, но рев водопада заглушает мой голос.

Кайл качает головой, хмурится и идет в мою сторону.

― Стой! Если ты сделаешь еще шаг, клянусь, я прыгну! ― кричу я изо всех сил.

И в этот момент земля уходит у меня из-под ног. Огромный валун, на котором я стою, начинает оседать. Прежде чем я успеваю перепрыгнуть на другой, опора подо мной исчезает, увлекая меня в пустоту.

― А-а-а!

Я держусь за ограду, но в момент падения валуна я теряю равновесие, и моя правая рука срывается с нее. Я вишу на одной руке.

― Помогите! ― отчаянно кричу я, но за ревом бурлящего потока не слышу даже собственного голоса.

Где Кайл? Я не вижу ничего, кроме воды и камней под ногами. Легкие мои, судя по всему, вот-вот откажут, поэтому я закрываю глаза и молюсь.

Я думаю о матери, которую так никогда и не увижу, и о Бекке, и оглушительный вопль начинает подниматься из глубин моего естества, и я уже готова разрыдаться, как вдруг кто-то хватает меня за руку, и я чувствую, что меня поднимают вверх. Смотрю на Кайла. Его глаза полны ужаса и смятения, но в них столько жизни, что в них даже больно смотреть.

― Хватайся! ― кричит он.

Я цепляюсь свободной рукой за его руку. Кайл затаскивает меня на край обрыва и усаживает на твердую землю. Ухватившись за ограждение, поднимается на ноги сам.

― Так, ладно, давай выбираться отсюда.

Он помогает мне встать, подталкивает к дальней от водопада стороне утеса. Там я, задыхаясь, падаю на землю лицом вверх.

Кайл опускается рядом со мной. Я смеюсь и плачу одновременно. Кайл тяжело дышит.

Когда мое дыхание более-менее приходит в норму, а сердце перестает колотиться как бешеное (спасибо, волшебные таблетки), я поворачиваюсь к нему. Его взгляд устремлен в облака, подбородок трясется. Я хочу помочь ему, поговорить с ним о Ноа, о том, что произошло, сказать ему, что жизнь ― это не увеселительная прогулка, но в ней есть свои приятные моменты и что многие люди отдали бы все, чтобы оказаться на его месте, иметь родителей, иметь кого-то, кто действительно заботится о тебе. Но после того перформанса, что я устроила на обрыве, я сомневаюсь, что я именно тот человек, с кем ему хочется обменяться хоть парой слов, не говоря уже о том, чтобы излить душу.

Кайл садится и начинает растирать колено. Молчит, качает головой и смотрит вдаль.

Я опускаюсь на землю рядом с ним. В сложившихся обстоятельствах упоминание о Ноа может оказаться крайне неудачной идеей, поэтому я произношу самым успокаивающим голосом, на какой только способна:

― Хочешь поговорить об этом?

Его глаза, серо-голубые, как река Теннесси в пасмурный день, пронзают меня насквозь.

― Ладно, я поняла, ты не хочешь со мной разговаривать, но в таком случае ты не оставляешь мне выбора. С этого момента я буду присматривать за тобой.

Он стискивает челюсти так сильно, что это видно невооруженным глазом. Но лучше сердиться, чем дуться.

― С этого момента и до тех пор, пока ты не решишь поговорить со мной.

― Ты ― гребаный кошмар, ты это знаешь? ― шипит он.

Обидно, ничего не попишешь. Его слова на краткий миг напоминают мне, что, возможно, я была кошмаром и для моей матери.

Он поднимается на ноги и смотрит на меня сверху вниз, как великан на мошку, которая все кусается и кусается.

― Что ты от меня хочешь?

Некоторые из вариантов ответа, немедленно пришедшие мне на ум, заставляют меня краснеть, но их я не озвучиваю. Вместо этого я тоже встаю. Тяну время. Он в отчаянии, и я лихорадочно пытаюсь найти решение, нечто, что остановит его от причинения вреда самому себе. И вот так, ни с того ни с сего, мне приходит в голову самая дикая и гениальная идея.

― У тебя есть паспорт?

― В смысле?

Боже мой, я сама не могу поверить в то, что собираюсь сказать.

― Ну, ты спросил меня, чего я от тебя хочу, и до этого момента я не понимала, что же мне от тебя нужно, но теперь, когда ты спросил, поняла: я хочу, чтобы ты поехал со мной в Испанию. На десять дней.

― Что?!

― Со мной должен был поехать друг, но не срослось, и…

― Подожди. Ты меня даже не знаешь и хочешь, чтобы я махнул с тобой через Атлантику?

― Я не хочу, но что мне остается?

― Самой разобраться со своими делами!

― Ну, если уж мы говорим о делах, я не стану отрицать, что зову тебя с собой совсем не из-за доброты душевной, даже если тебе так кажется. Вообще-то я уже несколько недель ищу кого-нибудь, кто мог бы поехать со мной.

― Ты чокнутая, точно.

― Может быть, но как бы ты поступил на моем месте? Скажем, твой самолет улетает через два дня, и ты не хочешь говорить об этом родным, чтобы не причинять им еще больше страданий. А как бы ты поехал, зная, что я могу попытаться сделать это снова?

― Сделать снова что? ― Голос его дрожит, он абсолютно не умеет лгать. ― Я не знаю, что ты там себе напридумывала в своей маленькой голове, но…

― Я знаю об аварии, Кайл. ― Я перебиваю его на полуслове, чтобы он не зашел в своих рассуждениях слишком далеко. ― Я видела твою фотографию в газете.

Кайл весь съеживается, а в глазах его вспыхивает гнев.

― Да ни черта ты не знаешь!

― Я знаю, что, как бы я ни старалась, я не смогу даже представить, что у тебя сейчас на душе. Но я также знаю, что ты не имеешь права лишать себя жизни, это разобьет сердце твоей маме, твоему папе и всем, кто тебя любит. Ты просто не имеешь на это права! Это нечестно по отношению к ним.

Кайл не двигается. Его глаза сверкают, как два водопада, и, кажется, взывают о помощи. Я бы все отдала, чтобы узнать, как помочь этому парню.

― Подумай о моем предложении! Я все оплачу. Если ты захочешь наложить на себя руки после этой поездки, я не буду тебя останавливать. Договорились?

― Даже не рассчитывай!

― Я понимаю. Тебе не нужно принимать решение прямо сейчас. Утро вечера мудренее. И завтра, на свежую голову…

― Нет!

― Ага, ну и, как я уже говорила, пока ты не передумаешь, мне придется присматривать за тобой. Ты уж прости меня. И кстати, меня зовут Мия.

Я протягиваю ему руку, но вместо того, чтобы пожать ее, он круто разворачивается и уходит. По крайней мере на этот раз он движется прочь от водопада.

Мне хочется прыгать от радости, но вместо этого я молча шагаю за ним и тихо благодарю свое сердце за то, что оно все еще бьется.

Сегодня хороший день.

Кайл

Я иду уже больше часа, а Мия все это время следует за мной по другой стороне дороги. Что ж, ей хотя бы хватает ума держать рот на замке. Я несколько раз ущипнул себя, чтобы убедиться, что весь этот день ― не очередной кошмар, который снится мне после аварии. В какой-то момент я снова начал задаваться вопросом, не является ли эта девушка какой-то странной сущностью (несомненно, это последствия того, что я вырос в семье заядлого фаната «Секретных материалов»). У меня даже мелькнула мысль, что, возможно, я единственный, кто ее видит, но дальнобойщики, пролетающие мимо нас на своих фурах, сигналят ей и выкрикивают шуточки в ее адрес, и это развеивает мои сомнения. Я их не осуждаю. Не каждый день увидишь девушку в куртке, надетой наизнанку, которая едет по обочине на велосипеде с розовой бахромой на руле, а на багажнике торчит флаг «Супергерл».

Я не знаю, сколько времени, ― мобильник сдох, ― но, когда я добираюсь до центра города, солнце только начинает садиться, а это значит, что сейчас начало восьмого. Сильно болит колено, но, если я не потороплюсь, родители начнут волноваться, поэтому я ускоряю шаг. Мои родные. Чувство вины напоминает мне, что мои родители были очень близки к тому, чтобы узнать, что их единственный сын покончил со всем этим раз и навсегда. О чем я только думал? Живой я ― обуза, но мертвый?.. Даже не знаю, кем бы я стал тогда. Тиски, сжимающие мой желудок, снова принимаются за свою работу. Я не могу лишить себя жизни, но какое право я имею продолжать жить после того, что сделал с жизнями других людей?

Краем глаза смотрю в сторону. Мия все еще там, крадется по тротуару на противоположной стороне улицы. Теперь она ведет свой велосипед. При воспоминании о том, что она сказала у водопада, у меня сводит челюсти. И зачем им понадобилось публиковать мою фотографию в этой проклятой газете? Мне теперь негде скрыться. Об этой безумной поездке в Испанию ― неужели она всерьез? И насчет того, чтобы не говорить об этом родителям? Что все это значит? Одно я знаю наверняка ― я должен найти способ избавиться от нее. Может быть, если я на все весенние каникулы запрусь в своей комнате, она сдастся и поищет кого-нибудь другого, кто нуждается в спасении. Хотя, похоже, она не из тех, кто так легко сдается. Не поставила бы она палатку перед моим домом, или еще что похуже.

Ломая голову над тем, как бы сделать так, чтобы она от меня отцепилась наконец, я дохожу до крыльца, поворачиваюсь и со злостью смотрю на нее, хотя на самом деле злости не чувствую. Она тоже останавливается, взгляд у нее очень серьезный. Она выглядит измученной. На секунду мне становится почти жаль ее. Но я никак не могу позволить ей подойти ближе.

Я прохожу последние несколько метров до двери моего дома, не сводя с нее глаз. Она стоит там, на противоположной стороне улицы, молчаливая, неподвижная, и так же пристально смотрит на меня. Я достаю из рюкзака ключ и быстро вставляю его в замок, как будто она одним гигантским прыжком может оказаться рядом со мной. Очевидно, мой мозг страдает от эмоциональной перегрузки (и слишком большого количества сериалов).

Закрыв за собой дверь, я прислоняюсь к ней спиной. На мгновение задерживаюсь в темноте и окидываю усталым взглядом узкий коридор. Он ведет к лестнице, по которой можно подняться в мою комнату. Слева от меня ― кухня, справа, на стене напротив кухни, висит зеркало. По форме оно напоминает надувной детский круг и окружено золотыми лучами света. Мой папа считает его безвкусным и говорит, что оно похоже на яичницу, но мама убедила его, что именно такое зеркало нам нужно ― оно распространяет какую-то целительную энергию.

В доме тепло, пахнет пирогом и чем-то… с курицей. Фахитос, наверное. Но прежде всего пахнет домом, родным домом, который я разрушил, причем без посторонней помощи.

― Кайл, милый, ― окликает меня мама из кухни. Слышать надлом в ее голосе невыносимо. ― Это ты?

Она знает, что это я. Кто же еще? Это ее способ сказать: «Кайл, дорогой, то, что ты сделал, разбило мне сердце, но когда я вижу тебя таким, холодным и отстраненным, это заставляет меня страдать еще сильнее». Я слышу, как звенят сковородки и хлопает дверца холодильника. Так и хочется пойти на эти звуки, но я не уверен, что позволю себе это сделать. Я этого не достоин.

― Кайл? ― Отец распахивает дверь и широко улыбается.

Из кухни падает свет и разгоняет темноту, что скрывала меня.

― Привет, ― говорю я, стараясь хотя бы с виду казаться нормальным. Быстро обнимаю его и прохожу в кухню.

Моя мама, которая категорически не любит готовить, достает из духовки пирог. Надо же! Черничный, мой любимый. Я чмокаю ее в щеку, но в глаза не смотрю.

― Как прошел день? ― спрашивает она, стараясь, чтобы это прозвучало непринужденно, и ставит пирог на стол.

Я не могу открыть рта и поэтому просто пожимаю плечами.

Папа дразнящим жестом показывает мне фахитос, а потом с улыбкой отводит руку назад:

― Я бы поделился с тобой, но это слишком вкусно.

Мне удается выдавить из себя улыбку. Господи, как же меня напрягает, когда они вот так стараютсяподнять мне настроение, притворяются, что все в порядке, хотя на самом деле это не так. Я знаю, что они делают это ради меня, чтобы я чувствовал себя менее виноватым, но все это приводит только к тому, что я чувствую себя еще бо́льшим дерьмом. Я сейчас ― тяжкий груз для них, и я это знаю. Как бы сильно они ни прикидывались, я знаю, что они несчастны. Толстовка на папе надета шиворот-навыворот, и мешки у него под глазами размером с яйцо. За тридцать один день, что уже минул после аварии, мама так похудела, что джинсы болтаются на ней, едва не сваливаются. Сегодня утром я видел, как она глотала одну из тех разноцветных пилюль, которые принимала, когда умерла бабушка. Мама тогда из-за депрессии два месяца даже на работу не ходила.

― Как с Джошем пообщались? ― спрашивает мама.

Папа переносит блюдо с фахитос на обеденный стол.

― Как он себя чувствует?

Я замираю. Я идиот. Следовало ожидать, что они об этом спросят. Они смотрят на меня, приподняв брови, ожидая ответа, который мог бы облегчить их боль. И вот как сказать им, что Джош, по-видимому, навсегда окажется прикован к инвалидному креслу?

― Он в порядке, ― лгу я. ― Выглядит уже лучше.

Они не верят, потому что мой отец пододвигает пару стульев и садится на один из них:

― Кайл, хочешь поговорить об этом?

Я бы все отдал, чтобы поговорить втроем, как раньше, но вместо этого отрицательно качаю головой.

― Я поел у Джоша, ― вру я. Не стоит расстраивать их еще сильнее. ― И, э-э-э…

― Ты не голоден, ― разочарованно заканчивает за меня мама. ― Да-да, мы так и поняли.

Отец берет ее за руку. Она делает глубокий вдох, успокаиваясь, и они оба смотрят на меня. Они пытаются улыбнуться, но их глаза говорят совсем другое: «Мы сочувствуем тебе, Кайл, и нам больно видеть тебя таким. Мы уже не знаем, что делать. Позволь нам помочь тебе». Но они не понимают, что уже слишком поздно. Никто не может мне помочь: я, подонок, убил своего друга, и этого никто не сможет изменить. Я быстро отворачиваюсь. Последнее, чего я хочу, ― разрыдаться перед ними, как маленький ребенок, поэтому я направляюсь к двери.

― Почему бы тебе не посидеть с нами немного? ― предлагает отец.

― Мне нужно принять душ. ― На этих словах у меня срывается голос, и я откашливаюсь, чтобы родители ни о чем не догадались. ― Прошлой ночью я плохо спал, и…

― Но, милый… ― начинает возражать мама, однако отец перебивает ее:

― Ладно, сынок, не переживай. Мы оставим тебе фахитос, завтра поешь, ладно?

Киваю, не оборачиваясь. Выхожу в коридор, мое отражение смотрит на меня из круглого зеркала, и меня разрывает на куски. Дверь в кухню уже закрывается за мной, но я успеваю увидеть в зеркале, как мама опускается отцу на колени и утыкается лицом в его плечо. Он обнимает ее и целует ее волосы. Дверь захлопывается, и я остаюсь во мраке. Из зеркала на меня смотрит мерзкая морда ― а ведь я был так близок к тому, чтобы убить этого чувака. Из кухни доносятся слабые всхлипы матери. Взбегаю по лестнице, врываюсь в свою комнату, бросаю рюкзак на кровать. Я хочу сломать что-нибудь, разнести на части. Не что-нибудь, а все-все-все. Невыносимо хочется орать во все горло, но вместо этого я кусаю подушку, чтобы заглушить собственный крик.

Мне нужно сделать что-то, заняться хоть чем-нибудь, кроме самобичевания. Беру скетчбук, плюхаюсь на кровать и пытаюсь сосредоточиться на чем-то, что я могу нарисовать, но одни и те же образы продолжают преследовать меня: невидящие, пустые глаза Ноа, окровавленное лицо Джоша, машины, столкнувшиеся на повороте, искореженный металл, разбитое стекло… Хватит. Усилием воли я выбрасываю эту сцену из головы, и тут внезапно перед глазами встает образ Эльфийской Принцессы, точнее, Эльфийки ― Ночного Кошмара.

Нет, я не позволю ей преследовать меня и в моей собственной голове. Но водопад… Его я могу нарисовать. Я делаю быстрый набросок всего леса, чтобы не задремать, хотя шансы уснуть невелики ― после аварии я толком ни разу не сомкнул глаз. Я перепробовал все: считал овец, считал задом наперед, слушал колыбельные ― ничего не помогает. Видимо, для таких, как я, отдых уже не право, а привилегия. Даже закрывать глаза теперь стало опасно. Каждый раз, когда я начинаю дремать и чувствую, как глаза у меня слипаются, под веки проскальзывает очередной кошмар, чтобы вновь широко распахнуть их. Так что я готовлюсь к очередной ночи без сна.

Мия

Когда я возвращаюсь в дом Ротвеллов, они как раз заканчивают ужинать. Я вхожу в гостиную и здороваюсь с ними, но они уже включили телик и с головой погрузились в него. Это теперь на весь вечер. Судя по всему, мой план сработал ― они вроде ничего не подозревают. Боль пульсирует в груди, все тело требует отдыха, но если я не съем что-нибудь, то потеряю сознание на месте. И поскольку есть на кухне нам не разрешают (а я пыталась), я сажусь за обеденный стол вместе с ними. Бекка наверху, ее тарелка пуста, а близнецы на еженедельной терапии по управлению гневом. Поглощаю макароны с сыром (с низким содержанием жира и соли), фоном бормочет Шон Хэннити[1], а я не могу перестать думать о Кайле. Интересно, что он сейчас делает? Поужинал ли он? Разговаривает со своими родными? Смотрит телевизор или в свою комнату ушел? Надеюсь, он не наделает глупостей, прежде чем я смогу убедить его поехать со мной в Испанию.

Я настолько погружена в свои мысли (и в макароны), что, когда новости прерываются на рекламу, раздавшаяся музыка едва не заставляет меня подскочить на месте.

Кейтлин, моя приемная мать, смотрит на меня так, словно я вынырнула из ниоткуда.

― Ради бога, Мия! Ты меня напугала. ― Но тут она успокаивается и спрашивает: ― Так что тебе сказали в больнице?

Странно. «Передай соль» или «Кто хочет сказать “спасибо”?» ― единственные фразы, что произносятся за нашим столом. Я думаю, причиной внезапно пробудившегося интереса ко мне является операция, которую мне предстоит сделать через три дня, ― потому что шансы, что мое сердце ее выдержит, пятьдесят на пятьдесят.

― Они сказали, что все в порядке, ― отвечаю я. ― Спасибо.

Мистер Ротвелл ― наш приемный отец предпочитает, чтобы к нему обращались именно так, ― хмурясь, смотрит на меня поверх очков.

― Ну, я думаю, это показывает полное отсутствие профессионализма и ничего больше, ― бурчит он и выключает звук телевизора. Плохой знак! ― Они говорили, что уже взяли все необходимые анализы. Господи боже мой, операция назначена на понедельник. Они соображают вообще, что делают?

― Да все нормально, ― бормочу я, делая самую убедительную из своих «все в норме» гримас. ― Взяли анализ крови, чтобы убедиться, что все идет по плану.

― Кейтлин, дай мне телефон, ― говорит мистер Ротвелл. ― Я сейчас же позвоню доктору Ривере. Я хочу объяснений.

Моя приемная мать кивает и встает, запахивая кардиган.

― Нет-нет. Пожалуйста, не делайте этого, ― вырывается у меня. На их лицах появляется выражение «что-то тут нечисто», и я понимаю свою оплошность. Слишком громко!

Если они узнают, что я провела весь день на улице, они расскажут моему врачу, а уж он позаботится о том, чтобы меня сразу отвезли в больницу, и это разрушит план моего побега. На последнем осмотре врач запретил мне любые физические нагрузки. По-видимому, уровень кислорода у меня в крови резко падает, и я совершаю такие глупости, как потеря сознания в лесу в самый неподходящий момент. Ротвеллы уже несколько недель ждут, когда я сделаю эту операцию. Я слышала даже, как они спрашивали моего врача, нельзя ли положить меня в больницу заранее, до операции. Я их не виню. Я понимаю их опасения ― я могу умереть в любой момент. Столько бумаг придется заполнять! Вот что их беспокоит.

Теперь они оба смотрят на меня, не моргая. Я должна что-то придумать, причем быстро.

― А я сама позвонила в больницу, ― торжественно заявляю я. ― Сегодня днем мне вдруг стало плохо.

Я глубоко вдыхаю, как будто мне не хватает воздуха, и, если честно, так оно и есть.

― И правильно сделала, ― произносит моя приемная мать уже гораздо менее подозрительным тоном. ―Да-да, выглядишь ты не очень хорошо.

― Вот, я не хотела вас волновать, ― продолжаю я. ― Потому и не стала ничего говорить. Простите, что расстроила вас.

― О, пожалуйста, избавь меня от этого всего, ― говорит мистер Ротвелл, все так же хмурясь. ― Я хочу знать, что именно они тебе сказали. И почему они не оставили тебя в больнице? Они должны были сделать это еще позавчера! ― Чтобы придать вес своим словам, он ударяет кулаком по столу.

― Нет, нет, они сказали, что сегодняшний приступ ― вроде как и не приступ, все в порядке, ― лгу я. ― Это, наверное, нервы, из-за операции и все такое.

Кейтлин отправляет кусок хлеба в рот, не сводя с меня глаз, как будто смотрит один из своих ситкомов.

― Доктор сказал, что я должна совершать легкие прогулки по утрам. ― Я продолжаю врать. ― Говорит, у меня мало кислорода в крови, надо его повышать.

Они обмениваются озадаченными взглядами. Мой приемный отец качает головой, берет пульт и увеличивает громкость телевизора, а приемная мать пристально смотрит на меня, ожидая конца моего выступления.

― Если вы не против, я завтра прогуляюсь в город? ― и с самым непринужденным видом я кладу в тарелку немного салата. ― Далеко не пойду, так, с утра схожу часика на два.

Кейтлин смотрит на мужа. Тот, не отрывая взгляда от телевизора, пожимает плечами.

― Ну, если тебе это доктор рекомендовал, ― говорит она, ― не вижу причин для отказа.

За сегодняшний вечер мы обменялись бо́льшим количеством слов, чем за последние три года. Я не говорю, что они плохие люди. Думаю, у них добрые сердца, и они действительно хотят мне помочь, но я не уверена, что помощь нужна именно мне. Если я что-то и успела понять за свою жизнь, так это то, что взрослые ― те же дети, только очень большие.

Шон Хэннити снова полностью завладевает их вниманием, а я сосредотачиваюсь на остатках еды в тарелке. Жгучая боль в груди становится все сильнее.

Когда я возвращаюсь в нашу комнату, Бекка обрушивает на меня миллион вопросов. Мы ложимся на ее кровать, и, уютно устроившись в моих объятиях, она просит меня снова и снова пересказывать историю моих приключений в лесу. Я представляю ее вниманию очень смягченную версию: о том, что Кайл пытался покончить с собой, разумеется, не упоминаю ― не хватало еще, чтобы ей по ночам снились кошмары.

Когда она наконец засыпает у меня на руках, я перекладываю ее на кровать и чмокаю в нос. Это всегда заставляет ее смеяться. Если бы я только могла всегда быть здесь, чтобы веселить ее.

Я перебираюсь на свою постель, и, хотя мои веки тяжелеют, мысли мои бурлят. Хорошо, допустим, мне удастся уговорить Кайла поехать со мной. Какие родители в здравом уме позволят своему сыну в том состоянии, в котором он сейчас находится, отправиться в Европу одному с девушкой, которую он первый раз в жизни увидел на днях, тем более сиротой в бегах? Кроме того, если они узнают, кто я, и расскажут Ротвеллам, то все закончится, даже не начавшись. Похоже, мне остается только обратиться за помощью к Бейли, моей бывшей приемной сестре.

Я беру со стола планшет и сажусь на кровать. Он грузится долго, минуты две; я пока что роюсь в ящике тумбочки в поисках таблеток. Покрываюсь холодным потом и впервые за долгое время почти ударяюсь в панику. Я не боюсь умереть, но умереть сейчас, в двух шагах от цели всей моей жизни ― найти мою настоящую мать? Об этом не может быть и речи.

Мой планшет наконец загружается, и я набираю Бейли, пытаясь абстрагироваться от боли в сердце. Бейли берет трубку на четвертом гудке и появляется на экране. На ней розовая униформа официантки. На заднем плане играет музыкальный автомат.

― Сестренка! ― Она лучезарно улыбается мне, но тут же серьезно спрашивает: ― Что-то случилось? Ты в порядке? Они тебе что-нибудь сделали? Хочешь, я приеду и заберу тебя?

― Нет, нет, все хорошо, ― смущенно бормочу я в ответ. ― Просто…

― Подожди, ― говорит она. ― Вот только стол обслужу и буду вся твоя, ладно?

Я киваю. Бейли ставит телефон ― судя по всему, на столешницу, ― и я наблюдаю, как она подает блинчики со взбитыми сливками семье из шести человек. Ее улыбка озаряет всю закусочную. Бейли ― одна из тех людей, которые могут полностью изменить ваш взгляд на мир; по крайней мере, так было со мной. Благодаря ей я перестала сокрушаться о том, что мне так не везет, и научилась видеть стакан наполовину полным. Да, моя мать бросила меня, но у родных Бейли даже на это не хватило порядочности. Ее мать гасила бычки о ее спину, а отец пил так много, что и сам иногда не понимал, кого он тащит к себе в постель. Бейли ― прирожденный боец и, в отличие от меня, никому себя в обиду не даст (кроме своих парней-мудаков, но это уже другая история). Она ― мой образец для подражания, моя Чудо-Женщина.

― Так, сестренка, я здесь. ― Она берет трубку и идет к барной стойке. ― Ну как ты? Что у вас там происходит? У тебя ведь не было очередного приступа?

Она придвигается вплотную к камере, чтобы получше меня разглядеть. Тени под ее великолепными изумрудно-зелеными глазами залегли еще глубже, чем в последний раз, когда я ее видела.

― Бейли, а сама-то ты как? Ты в порядке? ― осведомляюсь я. ― Ты все еще с… этим, как его?

― Слушай, обо мне мы поговорим в другой раз. А сейчас рассказывай, как у тебя дела. Зачем ты позвонила?

― Окей, мне нужна твоя помощь. Вопрос жизни и смерти.

Бейли усмехается:

― Да у тебя всегда так.

― Нет, на этот раз я серьезно.

― Выкладывай.

― Хорошо, ― говорю я и откидываюсь спиной на подушку. ― Ты все еще можешь имитировать голоса?

― Некоторые навыки, ― голосом Барта Симпсона отвечает она, ― они с тобой навсегда, юная леди.

И страшно смешит меня этим. Бейли всегда смешит меня.

― Супер. Как думаешь, сможешь завтра изобразить мою маму?

― Конечно, дорогая. Ради дочери чего только не сделаешь? ― отвечает она голосом, преисполненным мудрости и истинной материнской заботы.

Почти против воли я думаю о своей настоящей матери ― какой, интересно, голос у нее.

― Но мне нужна вводная.

Я рассказываю ей все: о Кайле, о моей поездке, о планах побега, о моей операции, и Бейли во всем меня поддерживает. Хотя мы прожили вместе всего два года, Бейли для меня почти как мать. Мы познакомились в моей последней приемной семье, и это было лучшее время в моей жизни. Но когда ей стукнуло девятнадцать, они заставили ее съехать, чтобы наконец положить младшую девочку на отдельную кровать. И Бейли оказалась на улице с двумя сотнями долларов в кармане. Она перебралась в Атланту, и с тех пор мы виделись от силы пару раз.

Мы проболтали с Бейли почти полчаса, и, когда я кладу трубку, сердце мое полно любви и тепла. Да и таблетки, судя по всему, подействовали. Невидимые руки, сжимающие мои легкие, вроде как разжались чуть-чуть. Я смотрю в окно и вижу, что сегодня звезды светят ярче, чем обычно. Венера наблюдает за мной с небес. Я мысленно улыбаюсь. Сегодня я сделала доброе дело. Может, если мне удалось спасти хотя бы одну жизнь, уже не так важно, что я забила на попытки спасти свою собственную. Я тянусь к дневнику, но глаза у меня сами собой закрываются.

Кайл

Я ― в глухом лесу, ищу что-то, сам не знаю что. Пахнет серой и гарью, я в панике, пытаюсь бежать, но ноги не слушаются. Я хочу закричать, спрятаться, но я потерял дар речи и не могу сдвинуться с места. Поворачиваюсь и вижу прямо перед собой Ноа в черных брюках, черной толстовке и красной куртке. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, неподвижным, немигающим. Он улыбается, но его красные глаза горят яростью. Он качает головой, шагает ко мне и оказывается буквально в паре сантиметров от моего лица. Не открывая рта, он говорит: «Почему, Кайл? Почему ты это сделал?»

Лицо Ноа искажается, как не успевшая высохнуть акварель, на которую плеснули водой, и сквозь него проступают черты Джоша. Его правая бровь подергивается ― верный знак того, что он в бешенстве. «Ты испортил мне жизнь, ублюдок». Он открывает рот, и из него вырывается серая кипящая пена.

Все вокруг меня объято пламенем. Земля, воздух, деревья ― все пылает. И снова передо мной Ноа, и он говорит: «Ты заплатишь за то, что сделал с нами. Пойдем, я жду тебя». Я смотрю вниз на свои руки. Они тоже горят, и, как бы я ни пытался сбить пламя, оно не гаснет. Боль невыносима.

Чей-то крик вырывает меня из сна, и только пару секунд спустя я понимаю ― это был мой собственный вопль. Открываю глаза. Кругом темно. Я весь в поту и задыхаюсь.

― Милый, у тебя все в порядке? ― спрашивает меня мама из другой комнаты.

― Да-да, все хорошо, ― отвечаю я. Последнее время я так отвечаю практически на все вопросы.

Черт, не надо было мне засыпать. Я включаю прикроватную лампу, смотрю на часы. 5:06. Мой набросок водопада, весь измятый, лежит под подушкой. Я расправляю его и внимательно изучаю каждую деталь: каскады воды, пену, скрывающую камни, песчаник, железную ограду… все до мельчайшей детали. И все становится окончательно ясно ― я должен покончить с этим кошмаром. Завтра я доведу дело до конца, даже если эта девчонка опять встанет у меня на пути, даже если для этого придется привязать ее к дереву.

Кайл

Я ворочался в постели до половины седьмого, гоняя по кругу все те же невеселые мысли. Затем примерно час копался в телефоне, смотрел, что пишут по ключевым словам «смерть» и «загробная жизнь». После чего мое тело просто прилипло к кровати ― такое чувство, что оно весит тонну, не меньше. На секунду я задумался, как Халк ощущает себя, когда суперсилы оставляют его. Даже чтобы просто открыть глаза, нужно приложить чудовищное усилие.

При мысли о том, что срок мой подходит, холодок пробегает у меня по спине. Но почему-то я чувствую только оцепенение и пустоту. Родители скоро уедут. По субботам они ездят в Бирмингем, закупаются продуктами на неделю. Мама говорит, что посещение «Трейдера Джо» и «Спрутс» компенсирует те пятьдесят километров, которые отделяют нас от Волшебного города[2]. Вот почему я должен тянуть время. Ни за что не испорчу им выходной.

Жду, пока они уедут, и мысленно составляю несколько прощальных записок. (Когда мне удастся сдвинуться с места, я первым делом черкану пару строк.) Ну, потому что мне кажется, именно так и поступают в подобных случаях, ведь правда же? Конечно, у меня выйдет не так заковыристо, как в «Тринадцати причинах почему», а что-то вроде: «Простите, я знаю, что всех подвел, но я горю заживо, и все, о чем я могу думать, ― как можно быстрее потушить огонь. Это не ваша вина. Пожалуйста, не грустите. Я люблю вас».

Я напишу три письма: одно, самое трудное, родителям; другое Джошу; а последнее ― Джудит, потому что иначе (это уж я знаю наверняка) она проведет несколько месяцев, мучаясь вопросом, могла ли она что-нибудь сделать, чтобы остановить меня. Я также набрасываю в уме письмо родителям Ноа. Они заслуживают объяснений, извинений, хоть чего-нибудь. Я так и не собрался с духом пойти и увидеться с ними. Они захотят узнать, что именно произошло, как могло все так ужасно обернуться, как я мог так облажаться, что врезался прямиком в машину Ноа. Но я не в силах им помочь. Мой разум отключился в ту секунду, когда я совершил тот роковой поворот, и вычеркнул все случившееся из памяти. И Джош был так пьян той ночью, что тоже ни черта ни помнит.

Тук-тук-тук. Очень деликатный стук ― это мама.

― Кайл? ― говорит она.

Подождав секунду, она открывает дверь. Я притворяюсь спящим. Если я ее увижу, то лишусь силы воли и опять не доведу дело конца, это точно. Но это нужно сделать. Мне безумно больно заставлять их страдать, но быть тяжким грузом для них до конца жизни… нет уж. Мама осторожно прикрывает дверь и спускается на первый этаж.

Прохладный ветерок проникает через окно. Наконец я слышу скрип открывающейся входной двери. Мама каждый раз говорит, что ее нужно смазать, а папа всегда отвечает, что займется этим завтра ― первым делом! И тут я слышу, как мама шепчет:

― Ему нужно время, Коннор, вот и все. Время и немного тепла и ласки.

― Господи, Лиза, уже месяц прошел, ― отвечает отец. ― А ему с каждым днем только хуже и хуже. Он не ест, не разговаривает. Он уже даже на нас смотреть не может.

Меня охватывает непреодолимое желание побежать к водопаду, исчезнуть, никогда больше не слышать, как они говорят обо мне. Но я не могу сдвинуться с места.

― Может, стоит попробовать другого психолога.

«Бип» ― дверь маминой машины открылась.

― Нет, Лиза, говорю тебе, последние несколько недель были очень тяжелыми для него: допрос в полиции, тест на наркотики и алкоголь, страх, что другие родители могут выдвинуть обвинения… И теперь, когда его оправдали и этот кошмар закончился, ему нужно собрать свою жизнь заново. А это значит уехать отсюда, от всего, от нас.

Я закрываю уши, но все равно слышу каждое слово.

― И что ты предлагаешь? Сбыть его с рук, как испорченный товар?

― Знаешь, ему было бы полезно провести несколько дней с моей сестрой и его двоюродными братьями во Флориде. Ему нужно сменить обстановку.

― Ради бога, Коннор, мы нужны ему сейчас больше, чем когда-либо. Неужели ты не понимаешь? Я его не брошу.

― Кто сказал «бросить»? Это ты не понимаешь. Он задыхается здесь, Лиза. Мы его теряем.

Ну знаете ли, это уже чересчур! Я засовываю голову под подушку и накрываюсь ею. И как раз когда мои барабанные перепонки готовы лопнуть, я слышу голос ― голос, который я меньше всего на свете хотел бы сейчас услышать:

― Здравствуйте! Я Мия, подруга Кайла. Он дома?

Я вскакиваю с кровати так резко, что врезаюсь в шкаф. Это что, шутка такая?! Я бросаюсь к двери, но правая нога за мной не поспевает, и я падаю на пол. Мое колено взрывается болью. Я оглядываюсь и вижу, что нога запуталась в простыне. Я выдергиваю ее и босиком, прихрамывая, выхожу из комнаты, ковыляю по лестнице вниз.

Я выбегаю через парадную дверь и натыкаюсь на спины родителей. А перед ними, глядя на меня глазами девочки-скаута, стоит Мия Ночной Кошмар. Сейчас я выскажу ей все, что думаю, но ей удается опередить меня:

― Привет, Кайл! Я как раз собиралась ввести твоих родителей в курс дела.

Меня буквально пригвоздило к месту. Родители поворачиваются, вопросительно смотрят на меня. Мозги у меня никак не включаются, и я изо всех сил стараюсь казаться невозмутимым. Родители снова смотрят на Мию. Она с этой своей улыбочкой «да я и мухи в жизни не обидела» произносит:

― Вчера, когда мы уходили от Джоша, Кайл сказал мне, что ему хотелось бы уехать на несколько дней, поэтому моя мама пригласила его провести весенние каникулы в Испании вместе с нами. Если вы, конечно, не против. Мы вылетаем завтра утром.

Что?! Да она с ума сошла!

Слаженно, как будто они много раз репетировали это, все трое опять смотрят на меня. Я открываю рот, но ничего связного выдавить из себя не могу. И тогда Мия подходит ко мне, нервно похихикивая, кладет палец мне на губы и произносит:

― Только не говори мне, что собирался рассказать им, как мы с тобой познакомились. Это было неловко.

Если бы взглядом можно было убить, искалечить и задушить! Но сейчас мне ничего не остается, кроме как пойти на поводу у этой злой эльфийки, изображающей из себя хорошую девочку, поэтому я пожимаю плечами и, приложив огромное усилие, улыбаюсь. Мои родители настолько ошеломлены, что даже не моргают.

― Сынок, ты серьезно? Ты правда хочешь отправиться в путешествие, сейчас? ― с надеждой в голосе переспрашивает отец. Задумчиво изогнутая правая бровь мамы говорит, что по крайней мере она на это не повелась.

Я молчу.

― Ну же, Кайл. ― Голос эльфийки звучит, как волшебный колокольчик. ― Расскажи им, что ты говорил мне вчера… о том, что хочешь попасть в Испанию и все такое…

Я никак не реагирую на ее слова, и она продолжает:

― Хорошо, тогда я расскажу им…

Черт. Я мотаю головой, пытаясь сообразить, как мне отделаться от этой девчонки, но на ум ничего не приходит.

― Д-да… ― начинаю я. ― Это правда… Я уже давно хочу увидеть Испанию. Папа, ты все время рассказывал мне о тамошней архитектуре, и… ну… и…

Слова с трудом пробиваются сквозь внезапно вставший в горле комок.

― Ноа говорил, что там круто.

Мама ― бровь у нее все так же изогнута ― спрашивает:

― Мия, а мы знакомы с твоими родителями?

― Не уверена. Джон и Элли Фейт. Может быть, в церкви встречались?

Мама качает головой, и девушка продолжает:

― Моя мама ― профессор психологии в UAB, специализируется на ПТСР. И еще в больнице работает на полставки. А папа ― фотограф, снимает для журнала о природе. Я не сомневаюсь, что если бы вы познакомились, вы бы сразу поладили.

Да она врет как дышит, за километр слышно! Но мама опускает бровь и кивает.

― Просто… все произошло так внезапно. Я бы хотела, чтобы у нас было больше времени привыкнуть к этой мысли, ― говорит мама.

― О, пожалуйста, не волнуйтесь. Кайл будет в надежных руках. К тому же… ― Эльфийка Ночной Кошмар смотрит на меня с широкой улыбкой. ― Я вижу здесь знак судьбы. Мой двоюродный брат сказал мне вчера, что не сможет поехать, и я тут же встретила Кайла, и пазл собрался. Словно какая-то добрая магия сработала.

Больше похоже на злое колдовство, сказал бы я. Родители смотрят на меня вопросительно, и мне огромным усилием воли удается изобразить подобие улыбки на лице. Все, теперь пути назад нет: я проиграл, а она добилась своего.

― Тогда, я думаю, нам не стоит терять время, ― говорит отец. ― Нужно связаться с твоими родителями и все организовать.

― Конечно. Моя мама позвонит вам, чтобы обсудить все детали. Просто я хотела сначала познакомиться с вами лично. В жизни столько чудаков можно встретить…

«О да!» ― мысленно восклицаю я.

― Поэтому я хотела убедиться, что вы, м-м-м, знаете, нормальные ребята.

Лицо моего отца светлеет. Ну вот и все ― теперь он во власти ее эльфийских чар.

― Кайл, милый, ты уверен? ― спрашивает мама.

Я киваю. На самом деле единственное, чего я сейчас хочу, ― броситься наутек и бежать не оглядываясь. Отец шагает ко мне, раскрывает руки для объятий и неуклюже обнимает меня.

Я бросаю на Мию злобный взгляд и одними губами произношу: «Я убью тебя».

В ответ она чуть касается своего кулона, даже бледнеет вроде и морщится, как будто я ударил ее ногой в живот, но ей удается скрыть свою минутную слабость. Когда отец выпускает меня из объятий, она снова смотрит на меня с этой своей полуулыбочкой. И все же я могу поклясться, что глаза ее слегка затуманились.

Мама подходит к ней и милым материнским жестом осторожно тянет за футболку.

― Дорогая, кажется, ты надела ее шиворот-навыворот.

Мия косится на себя, изображая удивление.

― Упс, иногда со мной такое бывает. Спасибо.

Затем она смотрит на меня, на этот раз почти с трогательным выражением лица.

― Все, больше не буду вас задерживать.

Перед тем как уйти, она обращается ко мне, снова вся такая классная:

― Кайл, не забудь. Моей маме понадобятся твои данные и все прочее.

Я ее сейчас придушу прямо здесь! Однако вместо этого я выдавливаю из себя фальшивую улыбочку и смотрю, как она уходит, пятясь, уперев локоть в бок и с царственностью английской королевы помахивая рукой на прощанье. Боже, она меня, конечно, бесит, но что меня бесит по-настоящему ― так это то, что родители машут ей вслед, улыбаясь, как загипнотизированные. Безумие какое-то. Но тут мама поворачивается ко мне, и в ее глазах появляется другое выражение, которого я не видел уже очень давно, что-то отдаленно похожее на радость. А может, это надежда?

― Ты уверен, что с тобой все будет в порядке, Кайл? ― спрашивает она. ― Я как-то… не знаю… еще немного рано и… Я…

Отец обнимает ее.

― Все будет хорошо, Лиза.

Мама смотрит на меня, ожидая ответа.

― Со мной все будет хорошо, мам, правда. Я не хочу, чтобы вы волновались, но… Я думаю, мне действительно нужно сменить обстановку… Да. Уехать отсюда на некоторое время. Я… Я задыхаюсь тут…

Я практически повторяю слова папы, и это срабатывает ― они обмениваются понимающими улыбками. Мама протягивает руки, чтобы обнять меня и спрятать слезы.

― Поедешь с нами? Как раз и закупимся к твоему путешествию.

Папа смотрит на меня, его глаза тоже полны слез. Время словно застыло. Все застыло. Как я мог сказать им, что не поеду, что у меня есть другие, менее привлекательные планы? Я не смог. Вместо этого мы с родителями провели день в Бирмингеме. Как я уже упоминал, моя версия лампы Аладдина отлично работает, только шиворот-навыворот.

Мия

Уже очень поздно. В доме Ротвеллов один за другим гаснут огни, слышны последние на сегодня шаги по коридору и скрипы ― двери закрываются на ночь. Я смотрю на мирно спящую в своей кровати Бекку. Слабая улыбка, след наших последних минут вместе, все еще не сошла с ее губ. Я провела с ней весь день, не считая поездки к родителям Кайла и звонка Бейли. Это было чудесно. Может быть, немного утомительно, но чудесно.

Я сажусь за стол и пишу Бекке прощальное письмо, говорю, что люблю ее, что, куда бы она ни пошла, что бы ни делала, куда бы ни завела ее жизнь, всегда найдется кто-то, кто будет рад ее существованию, рад тому, что она появилась на свет. Бекка поймет, о чем я.

Я вытаскиваю из-под кровати чемодан и достаю из него розовый шарф. Он всегда ей очень нравился. Сворачиваю шарф сердечком и оставляю на ее тумбочке, а рядом кладу письмо. Затем целую ее маленький носик, открываю окно, поднимаю свой чемодан на карниз и осторожно спускаю его на лужайку перед домом. Перекидываю рюкзак через плечо, вылезаю наружу и закрываю за собой окно. Бросив последний взгляд на Бекку, прошу каждую звезду в ночном небе присмотреть за ней.

Добираюсь до парка по соседству с домом Кайла, осматриваюсь в поисках скамейки, подходящей, чтобы на ней переночевать, и нахожу такую рядом с могучим платаном. Убедившись, что компанию мне составляют только белки или пробегающие мимо олени, сворачиваюсь калачиком на скамейке и пытаюсь заснуть. Но я слишком взволнована происходящим, чтобы потратить на сон хотя бы один миг, поэтому достаю из рюкзака свой дневник и излагаю в нем события последних дней.

Еще в средней школе мы проходили «Дневник Анны Франк», и он произвел на меня такое впечатление, что я решила завести свой собственный. Я, конечно, не сравниваю себя с ней, но я подумала, что, если когда-нибудь найду свою настоящую мать, возможно, ей будет интересно узнать о моей жизни, прочитать обо всех тех моментах, которые она упустила. Поэтому я начала записывать их на бумаге, чтобы запечатлеть их, только для нее. И если я умру, не встретив ее, и она решит найти меня, мой дневник будет единственным, что останется от меня на этой планете. Дневник и мой блог. Я уже исписала три толстые тетради ― они лежат в моем чемодане.

Кайл

На рассвете, настолько нежном и чистом, что мог бы обмануть многих, заставив поверить, будто жизнь стоит того, чтобы жить, Мия уже топчется на нашем крыльце с вязаным рюкзаком через плечо и чемоданом, который, судя по всему, повидал гораздо больше мест, чем она сама.

Папа предложил отвезти нас в аэропорт. По ходу дела, они наконец поняли, что никакая сила в мире не заставит меня снова сесть за руль. Мама тоже хотела поехать с нами, но ее вызвали на работу ― лошади на ранчо Салливана потребовалась срочная операция, а другого ветеринара поблизости не оказалось.

Мама вчера весь день улыбалась. Когда мы вернулись из Бирмингема, они с папой больше часа проговорили по телефону с мамой Мии. Оказывается, папа Мии, фотограф, уже несколько недель находится в Испании, делает снимки для какого-то журнала о природе. Миссис Фейт также сказала моим родителям, что нас встретят в аэропорту Мадрида, а оттуда мы отправимся в наш отель (не помню, как называется), где-то в Андалусии. Мама Мии читает там лекции в каком-то университете. То есть получается, что «нищие» родители Мии на мобильники раскошелиться не могут, однако при этом имеют не только классную работу, которая предполагает командировки за океан время от времени, но и могут позволить себе отпуск за границей ― и даже готовы оплатить все расходы заложнику своей дочери. А если вспомнить, что вчера у водопада она утверждала, якобы собиралась поехать с другом, но там что-то не срослось, то становится понятно, что я имею дело с самой большой лгуньей в штате Алабама. У этой девушки есть проблема, которую одними таблетками не решишь. Тем не менее билеты на самолет настоящие, как и улыбка на лице моего папы, поэтому я не буду задавать ей никаких вопросов ― по крайней мере, пока.

Понятия не имею, что произойдет, когда мы встретимся с ее родителями: в основном колеблюсь между предположениями, что эта семья психопатов похитит меня и будет требовать выкуп, или же эти чокнутые последователи культа принесут меня в жертву в одном из своих кровавых ритуалов, или они окажутся с чертова Сириуса и увезут меня с этой планеты.

Что бы они ни сделали, все это детский лепет по сравнению с тем, чего я заслуживаю и что я хочу сделать с собой.

Мой папа, который тоже все утро ходит и улыбается, ставит в автомагнитолу один из своих дисков, и мы едем по шоссе 65, а он подпевает Брюсу Спрингстину (папа считает его самым крутым рок-певцом всех времен) ― с диска льются его «Счастливые деньки». Я наблюдаю за Мией в зеркало заднего вида. Она щелкает все подряд на свою старенькую камеру, упершись локтями в полуоткрытое окно, и ветер треплет ее волосы. Кажется, абсолютно всё приводит ее в восторг. Она похожа на маленького зверька, который впервые выполз на свет из своей норки. Одежда у нее вся измята, как будто она в ней спала. На спине ее джинсовки, надетой, разумеется, наизнанку, я замечаю даже немного мха. Руки так и тянутся стряхнуть его, но я, конечно, не поддаюсь искушению.

Не знаю, как долго я украдкой разглядывал Мию, прежде чем заметил, что мой отец тоже украдкой разглядывает меня. Лукавая улыбка играет на его губах. Отлично! Последнее, что мне нужно, ― чтобы он решил, что я могу запасть на такую девушку, как Мия. Я откашливаюсь, достаю мобильник и делаю вид, что серфлю сеть. Неожиданно обнаруживаю, что набрал в поисковике «Способы покончить с собой в самолете».

Минут через десять (и через пару песен Спрингстина) мы доезжаем до перекрестка. Я все еще в телефоне, и, когда мой отец входит в поворот чуть более резко, чем мне бы того хотелось, все дерьмо возвращается ко мне одним махом, без малейшего предупреждения. События того ужасного дня всплывают в памяти, вспыхивают перед моими глазами, ослепляя, оглушая, уничтожая меня. У меня темнеет в глазах. Когда мрак наконец рассеивается, я вижу машину, которая несется нам прямо в лоб. Это машина Ноа. Мы вот-вот столкнемся. Мое сердце стучит как бешеное. Я перестаю дышать. И в этот момент ощущаю, как из ниоткуда появляется чья-то рука и сжимает мою руку.

Я открываю глаза ― я даже не заметил, когда закрыл их. Делаю вдох. Мои руки судорожно цепляются за сиденье. Смотрю на папу. Он больше не улыбается. Его рука лежит на моей руке. Он смотрит на меня и кивает, как бы говоря, что все в порядке, что все закончилось, что в каком-то смысле он меня понимает.

Еще не полностью оправившись от пережитого шока, смотрю вперед, ожидая увидеть там Ноа, его разбитую всмятку машину, но вместо этого обнаруживаю башню аэропорта Бирмингема. Не может быть. Все было настолько реально… Я чувствую, что Мия смотрит на меня сзади, но мне не хватает воли обернуться, да и к тому же я не испытываю никакого желания делать это.

― Это он? ― радостно восклицает Мия. ― Это аэропорт, да?

Папа кивает, слабое подобие улыбки возвращается на его лицо. Когда я наконец более-менее прихожу в себя, мы уже приближаемся к полукруглому проезду, который идет вдоль терминалов вылета. Пока мы проезжаем мимо терминалов, Мия зачитывает названия авиакомпаний на указателях. Вслух. Все по очереди. Как было хорошо, когда она молчала! Но все хорошее, как известно, быстро заканчивается.

― «Юнайтед»! Это он! Наш терминал!

Мой папа, посмеиваясь над ее безграничным восторгом, останавливается перед входом. Мия выскакивает из машины, быстро щелкает фотоаппаратом на ходу и бросается к выстроенным в ряд багажным тележкам.

― Рад за тебя, сынок. По-моему, она очень милая девушка, ― говорит папа.

Я киваю. Что еще я могу сделать? Он молча смотрит на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли. Я отвечаю самым невозмутимым выражением лица. Папа переводит взгляд в пол и понимающе кивает, будто отвечает сам себе на какой-то вопрос. И, улыбнувшись мне, выходит из машины. Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу свое отражение ― оно смотрит на меня с отвращением.

Выхожу из машины и вижу, как Мия пытается вытащить из багажника свой древний зеленый чемодан.

― Давай я тебе помогу, ― говорит ей папа.

― Не беспокойтесь, я справлюсь, спасибо.

Папа все равно помогает ей и ставит чемодан на тележку.

Мия благодарно улыбается ему, но в ее улыбке есть и что-то еще. Удивление? Недоверие?

― Большое спасибо за все, мистер Фриман. ― Мия протягивает руку.

Но отец не пожимает ее руку. Вместо этого он надвигается на нее, неуклюже раскинув руки, готовый стиснуть ее в своих крепких, как медвежья хватка, объятиях. Мия вся сжимается на миг, подается назад. Она смотрит на меня умоляюще ― даже более чем умоляюще. Рефлекторно я шагаю к ней, но тут папа обхватывает ее руками, и она вроде успокаивается. Закрывает глаза и позволяет себя обнять.

Продолжая наблюдать за ними, я достаю из багажника свою спортивную сумку. Наконец мой папа выпускает Мию из объятий ― у нее дрожит подбородок. Мия потрясенно улыбается ― она не в силах скрыть переполняющие ее эмоции. Поворачивается, бодро машет рукой на прощание и быстро направляется ко входу, толкая перед собой тележку с багажом.

Я смотрю на отца. Я хочу поговорить с ним, излить душу, объяснить, как мне жаль, что я заставил их пройти через все эти испытания, что навсегда опорочил имя нашей семьи, но слова застревают у меня в горле. Он кладет обе руки мне на плечи, чего раньше никогда не делал, и говорит проникновенно ― я и не подозревал, что он на такое способен:

― Сынок, я знаю: тебе сейчас нелегко. Мы сильно отдалились друг от друга; иногда мне даже кажется, что из-за того несчастного случая между нами выросла непробиваемая стена, и…

Он качает головой, пристально глядя на меня. Я дрожу всем телом.

― Все, о чем я прошу, ― постарайся в этой поездке найти то, что разрушит эту стену. Мы с мамой ужасно скучаем по тебе, сынок. Пожалуйста… вернись к нам.

Каждое его слово, каждый звук, который он произносит, пронзают меня до глубины души. Мне хочется обнять его и зарыдать, но я знаю, что не смогу остановиться, поэтому я просто прикусываю язык и киваю, как бессердечный ублюдок.

― Сэр, вам нужно проехать дальше, ― проходящий мимо полицейский указывает на знак «Парковка запрещена».

― Конечно-конечно, одну минуту, ― отвечает отец.

Быстро достает бумажник и протягивает мне одну из своих кредитных карт.

― Папа, не нужно… ― пытаюсь я отказаться.

― А я тебя и не спрашиваю.

Он засовывает карточку в карман моей куртки.

― Я хочу, чтобы ты получил максимум позитива от этой поездки, и если ты не хочешь сделать это для себя, то сделай это ради нас с мамой. Для нас это имеет огромное значение.

Я киваю. Полицейский строго смотрит на нас.

― Бегу-бегу, ― говорит ему папа.

Он гладит меня по щеке и направляется к машине.

Я хочу крикнуть ему, что люблю его, что буду скучать по нему, но просто стою и молча смотрю ему вслед. Оглядываюсь по сторонам в поисках Мии. И почему меня не удивляет, что она находится в центре всеобщего внимания? Мия стоит перед дверью, подняв руки над головой, закрыв глаза, и кружится на месте. На ее жизнерадостность больно, мучительно, невыносимо смотреть. И что-то мне подсказывает, что эти дни за границей могут даться мне еще тяжелее, чем я думал.

Мия

Мы летим над морем пухлых и игривых облаков. Это самое удивительное ощущение, которое я когда-либо испытывала. Мне хочется протянуть руку и сжать их или лечь на них и парить в воздухе. На секунду они напоминают мне медсестру из мемориальной больницы Джека Хьюстона ― у нее были разноцветные ватные шарики. Солнце следует за облаками, как страж, охраняющий небо. Так, значит, именно это произойдет со мной, когда я покину свое тело? Буду парить над облаками? Улыбаться солнцу? Играть со звездами?

Кайл сидит рядом и занимается своим любимым делом: игнорирует меня. За все утро мы и словом не перемолвились. Как только мы устроились на своих местах, он принялся листать журналы, которые выдали в самолете. Когда мы взлетали, он смотрел какой-то скучный документальный фильм о пингвинах в Антарктиде. А теперь он читает комиксы, которые достал из рюкзака. Я его не виню. Будь я на его месте, я тоже вряд ли бы изнемогала от желания завязать разговор.

В тысячный раз он смотрит на часы на правой руке. Такие часы ― с темно-синим ободком и тремя маленькими круглыми хронометрами, на металлическом ремешке ― были в моде в прошлом веке. Красивые; они делают Кайла стильным, почти харизматичным. Я смотрю на стрелки часов. Полдень. В это время, чтобы ни случилось, Ротвеллы отправляются на воскресную мессу. Они, наверное, уже беспокоятся, куда это я запропастилась, и если до сих пор этого не сделали, то примерно сейчас они заявляют в полицию о моем исчезновении. Но ни полиция, ни кто-либо другой меня теперь не найдет. Никто и ничто не заставит меня сделать операцию на сердце.

Впервые за всю свою жизнь я свободна. Все благодаря Бейли. Без нее меня бы даже не было в этом самолете. Работа ее последнего парня, помимо всего прочего, заключалась в том, что он помогал невинным людям обрести новую личность, чтобы обойти барьеры, которые ловко ставит перед ними коррумпированная и несправедливая бюрократия. По крайней мере, так он говорил. До встречи с ним я не знала, что получить фальшивый паспорт так легко. Я вообще не знала, что паспорт можно подделать. В паспорте, который он сделал для меня, рядом с фотографией стоит имя Мириам Абельман. Мне нравится имя Мириам. Оно внушает мне некоторую иллюзию, как будто я из Европы.

По проходу движутся две стюардессы. Они толкают перед собой металлическую тележку, в которой, судя по запаху, находится что-то съедобное. Я умираю от голода ― не ела со вчерашнего вечера. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что перед другими пассажирами находится что-то вроде столика. Не помню, чтобы мне выдавали такой, поэтому заглядываю под сиденье ― там ничего нет. Я проверяю по бокам, но и там пусто. Может быть, на спинке? Отличная идея! Я смотрю на экран телевизора на кресле передо мной ― вдруг там есть какие-нибудь инструкции, которые я не заметила, но их нет. Я просто не могу найти эту благословенную штуку, а стюардессы с каждой секундой все ближе. Итут оп! ― рука Кайла протягивается над моими коленками и щелкает маленьким рычажком на сиденье впереди. Неуловимый столик раскрывается передо мной.

― Спасибо, ― говорю я.

Кайл снова уткнулся в свои комиксы, но я продолжаю:

― Нет, серьезно, кто бы мог подумать, что это так просто? В таком продвинутом, ну ты понимаешь, самолете ожидаешь обнаружить более сложную систему выдвижения столиков, так ведь?

Он качает головой. «Что за дурочка», — написано у него на лице. Конечно, я тут показала себя не с лучшей стороны, но я действительно ожидала чего-то более… Не знаю, просто чего-то большего. Стюардессы добираются до нас. Одна из них, в симпатичной темно-синей униформе с лиловым шевроном, грациозно наклоняется ко мне и спрашивает:

― Что вы будете, мисс, ― мясо или рыбу?

― Ни то ни другое, спасибо. Я вегетарианка.

― Мне очень жаль, мисс, но специальные блюда нужно заказывать не менее чем за двадцать четыре часа до рейса.

― О, в таком случае я буду рыбу. По крайней мере, я знаю, что рыба неплохо провела время, поплавала в свое удовольствие и все такое, прежде чем… ― я провожу указательным и средним пальцами по горлу. ― Ну, вы понимаете.

Стюардесса с недоумением смотрит на меня, но все равно улыбается. Она протягивает мне поднос с чем-то смутно напоминающим еду, затем поворачивается к Кайлу:

― А для вас, сэр?

Кайл качает головой и взмахом руки отпускает стюардессу. Я не удивлена. То, как выглядит эта рыба, заставляет меня тосковать по еде миссис Ротвелл, а это уже о чем-то говорит. Я наблюдаю за Кайлом краем глаза. Он закрывает свой комикс. Идеальный момент, чтобы еще раз попытаться установить контакт.

― Что ж, ― начинаю я, ― учитывая, что следующую неделю мы проведем вместе, думаю, нам стоит узнать друг друга получше. Спроси меня о чем угодно, и я тебе отвечу. Давай, нападай.

Он не нападает. Вместо этого он наклоняется, убирает комиксы в рюкзак и долго копается в нем. Когда он выпрямляется, я вижу, что он искал: наушники. Мило, действительно тонкий жест, но я не сдаюсь.

― Неужели ты даже не хочешь узнать, куда мы направляемся, что будем делать? Вообще ничего?

Я делаю паузу и жду, но, поскольку он в ответ и бровью не повел, продолжаю:

― Ты же не собираешься провести целую неделю, не сказав мне ни слова? Не думаю, что мое слабеющее здоровье выдержит подобное обращение.

На Кайла напала избирательная глухота. Вместо ответа он надевает наушники, закрывает глаза и скрещивает руки на груди. Отличную он дает мне возможность изучить его вблизи.

Меня не удивляет, что он сводит девушек с ума. Черные волосы волнами ниспадают на великолепные черты его лица, слегка присыпанного веснушками. У него такие чувственные губы, что, если бы не точеная челюсть и мускулистые руки, он выглядел бы слишком женственным. И тут я вижу чуть ниже рукава его футболки глубокий шрам, перехваченный несколькими стежками, ― неопровержимое свидетельство его страданий. Если бы только остальные его раны можно было так просто исцелить!

Я оставляю половину еды на тарелке. Любуюсь захватывающим видом из окна и представляю нашу первую встречу с мамой. Мысли мои становятся сумбурными. Думала ли она обо мне вообще хоть когда-нибудь? Или просто позабыла о моем существовании? Бум, бум, бум, бум ― мое сердце предупреждает меня, что я превысила дневную норму переживаний. Я прислушиваюсь к предупреждению и прислоняюсь к иллюминатору в надежде немного поспать. Завтра мой день рождения и второй день моей полной свободы, и я не собираюсь терять ни одной его бесценной секунды на сон.

Кайл

Автомобильная стоянка возле аэропорта раскинулась под беспощадным солнцем ― я непрерывно щурюсь даже в темных очках. Двадцать один час без сна тоже не способствует бодрости. Всю дорогу я притворялся спящим, слушая самую громкую музыку, какую только смог найти. Ни при каких условиях я не рискнул бы погрузиться в сон. Чтобы потом разбудить весь самолет криками от очередного кошмара? Знатно повеселил бы народ, да. К тому же после четырех чашек крепкого кофе подряд я не только вымотан, но и на взводе.

Мия идет впереди меня, толкая багажную тележку. Судя по всему, она высматривает что-то или кого-то. Заглядывает в распечатку, которую держит в руках, и продолжает движение. Я следую за ней на безопасном расстоянии. Понятия не имею, что мы здесь делаем, но вопросов не задаю. Я сейчас в таком состоянии, что пойду на все, лишь бы уклониться от бесед с этой эльфийкой. Ее родителей нигде не видно, но мне, честно говоря, по барабану. Все, чего я хочу, ― как можно быстрее добраться до отеля и лечь спать.

Она машет кому-то вдалеке, но единственное в том направлении, что отдаленно напоминает человека, ― парень с дредами, без рубашки, босой, весь в татуировках, с торчащей во все стороны бородой. Джинсы у него такие поношенные, что ткань просвечивает. Мы подходим к нему. Он стоит рядом с фургоном типа тех, на которых разъезжали хиппи в прошлом веке. Одна половина выкрашена в цвет фуксии, другая ― флуоресцентно-зеленая, а в довершение всего на борту нарисованы огромные маргаритки кричащих цветов. На боку фургона от руки написано изумительное по силе послание: «Жизнь ― это путь, а не цель». Не знаю, во что мы ввязываемся, но выглядит это все крайне подозрительно.

― Привет! ― говорит Мия, когда мы останавливаемся перед парнем. Протягивает руку, изображая из себя ответственную взрослую девушку.

― Привет! ― отвечает он с сильным испанским акцентом. ― Намасте.

Парень обнимает ее.

― Намасте, ― отвечает Мия, сверкая зубами в ответной улыбке.

― Слушай, а у тебя договора нет при себе случайно? ― спрашивает парень, почесывая голову. В этой спутанной копне волос картошку можно растить, по-моему. ― Не знаю, что я сделал со своей копией. По ходу, посеял где-то.

Мия кивает и показывает ему свою распечатку. Парень берет ее и внимательно читает.

― Окей, теперь я с вами. Вы ― Мириам Абельман, девушка, которая арендовала мой маленький Лунный охотник на два года вперед, но внезапно перенесла бронь на год. Вам повезло, что мы смогли перенести вашу бронь за столь короткий срок.

Ага-а-а, теперь она ― Мириам. Патологическая лгунья, иначе и не скажешь. Мия, или Мириам, или как там ее зовут, смущенно улыбается парню и говорит:

― Да, повезло мне.

Ха-ха, по-моему, она его клеит!

― Притом крупно повезло, я бы сказал, ― усмехается чувак с дредами. И тут, наконец спохватившись, обращается ко мне: ― Здорово, мужик.

Он протягивает мне руку. Не знаю даже почему, но я пожимаю ее, а он вдруг нахмуривается.

― Ого, да ты в плохой форме, приятель. Супертемное облако накрыло твою ауру.

Мия нервно покашливает. Я сжимаю кулаки и готов уже съездить ему по физиономии.

― Говорю тебе, я чувствую такие штуки, ― продолжает он. ― И есть что-то, я не знаю, кармическое в том, как ты…

― Хорошо, хорошо, ― перебивает его Мия. ― Мы немного торопимся, так что если ты не возражаешь…

― Эй, чуваки, скорость убивает, ― хмурясь, заявляет этот растаман.

― Нет, братан, ― говорю я уже на грани срыва, ― единственное, что убивает, ― это трата нашего гребаного времени на выслушивание твоего кармического дерьма.

Парень разражается хохотом:

― Ладно, сейчас отдам ключи и свалю.

Пока он идет к водительской двери, я поворачиваюсь к Мие. Она что-то ищет в своем телефоне. Я буравлю ее взглядом.

― Что тут происходит, черт возьми?

Мия смотрит в телефон, притворяясь, что не слышит.

― Эй, я с тобой разговариваю.

Она поднимает голову. Глаза ее широко раскрыты.

― Извини. Ты что-то сказал?

Я разочарованно качаю головой.

― Я думала, ты не со мной разговариваешь, ― произносит она.

― С тобой, с тобой. Скажи-ка мне, ради всего святого, что мы здесь делаем и что это за чудовище, ― показываю я на фургон.

Чудак с дредами возвращается, бросает несколько листов бумаги на багажную тележку и говорит:

― Просто подпиши здесь, детка.

Мия царапает какую-то закорючку.

― Отлично. Теперь машинка ваша.

Наша?! Он передает Мии ключи. Этого просто не может быть. А подождите-ка, я, кажется, врубаюсь ― я все еще сплю в самолете и вот-вот, в любую секунду, проснусь от собственного крика. Но тут подходит этот странный парень, похлопывает меня по плечу, и я понимаю: это все наяву. Это не кошмар, это гораздо хуже.

― Встречаемся здесь же через десять дней, заметано? ― говорит он, поднимает два пальца вверх в знак прощания и уходит босиком по раскаленному асфальту.

Мия открывает заднюю дверь и начинает запихивать туда свой чемодан.

― Ты, наверное, свихнулась, если надеешься, что я сяду в эту штуку, а если ты думаешь, что я сяду в любую машину с тобой за рулем, то ты просто дура.

Она медленно поворачивается ко мне и таким спокойным тоном, что мне хочется ее задушить, произносит:

― Ты совершенно напрасно волнуешься. У меня нет прав.

― Что, черт побери, ты сказала?

Чего-о-о?

Мия пожимает плечами ― просто воплощенная невинность.

И тут до меня доходит.

― Ни за что, слышишь?! Забудь об этом! Я не сяду за руль этой развалюхи.

Кайл

И вот я сижу за рулем этой колымаги, еду по шоссе, следуя указаниям, которые моя похитительница любезно заложила в навигатор моего мобильника. Если я откажусь поддерживать ее игру, она вполне может рассказать моим родителям о том, что произошло у водопада. Машины, которые нас обгоняют, ― то есть все машины на трассе ― сигналят мне, мигают фарами или и то и другое сразу. Что ж, ничего удивительного: мы тащимся на скорости сорок километров час. Однако никто из этих водителей даже не догадывается, что каждая дополнительная цифра на спидометре заставляет мое сердце колотиться чаще, а оно и так уже, по-моему, делает две тысячи ударов в минуту. Я не шучу.

Я так вцепился в руль, что у меня даже пальцы онемели. Я едва дышу. Мой взгляд мечется от бокового зеркала к зеркалу заднего вида, к другому боковому зеркалу, к шоссе и обратно. Но двигаются только мои глаза ― мне кажется, что, если я шевельну головой, фургон опрокинется. Чувствую себя хуже, чем в первый день на пробах в хоккейную команду.

Меня то и дело бросает в холодный пот, спина затекла и прилипла к старому кожаному сиденью. Последние несколько минут Мия на удивление спокойна, но это совсем не значит, что она смирно сидит на своем месте. Не знаю, что она опять затевает, но, насколько я вижу краем глаза, она возится со своим телефоном.

― Заработало! ― вопит она так восторженно, словно покорила Эверест. ― Я купила местную сим-карту в аэропорту. Говорят, роуминг здесь слишком дорогой. Может, тебе тоже купить?

Моя голова забита другими мыслями, поэтому я пропускаю ее слова мимо ушей. Я не могу избавиться от ощущения, что мы вот-вот разобьемся, что в любую секунду какая-нибудь машина выпрыгнет из ниоткуда прямо перед нами и на этом все закончится. Боже, это напряжение невыносимо.

― Ладно, как хочешь. Это ж твои деньги, ― говорит она. ― Но не приходи ко мне, рыдая, когда получишь счет за телефон.

Мимо проезжает гламурный спорткар, сигналит как сумасшедший. И хотя мое внимание разделено на четыре зоны: боковое зеркало, задний вид, боковое зеркало, шоссе, ― я могу поклясться, что водитель показывает мне палец. Один, вполне конкретный.

― Эй, Кайл, зацени! ― восклицает Мия так энергично, что я выпускаю из поля зрения одно из зеркал и смотрю на нее.

Она указывает на обочину шоссе:

― Эта черепаха обгоняет нас.

Я убью эту девчонку. Но держу язык за зубами, приберегаю колючки под языком до того момента, когда мы доберемся туда, куда едем.

― Если хорошенько пошевелить мозгами, ― произносит она, ― думаю, нам стоит пересмотреть условия нашего соглашения. С такими темпами продвижения мне понадобится месяц, чтобы побывать во всех местах, которые я запланировала посетить.

― Забудь об этом! ― рявкаю я голосом разъяренного Таноса.

― Ничего себе! Оказывается, он умеет говорить! Это просто чудо! Но я не совсем расслышала, что вы сказали, сэр. Не могли бы вы повторить?

Если я отвечу ей то, что действительно думаю, она пожалеет, что спросила. К счастью для нее, она не настаивает и после нескольких минут тишины снова принимается ерзать на сиденье. Отлично, она не только не в себе, но и страдает СДВГ. Она устроилась по-другому ― привалилась спиной к пассажирской двери, и я буквально кожей чувствую, что она не сводит с меня глаз. Именно это мне и нужно было ― зритель, наблюдающий за моими жалкими потугами вести эту колымагу. Я хмыкаю.

― Я тебя достаю? Могу прекратить. Но меня кое-чему научили в приюте святого Иеронима. Взрослые говорили, что если полностью сосредоточиться на чем-то, чего хочешь, то в конце концов ты это получишь. И есть две вещи, которые мне нужны прямо сейчас: чтобы ты поговорил со мной и вернулся в мир живых.

Приют святого Иеронима? То есть теперь она у нас сирота? Хороший психиатр ― вот что нужно этой девчонке.

― Неужели ты так ничего и не спросишь ни обо мне, ни об этом путешествии? ― Она продолжает докапываться до меня. ― Ни о чем? Спроси хотя бы, куда мы едем.

Господи, да она не втыкает: я на грани нервного срыва, а она предлагает мне поболтать, как будто мы старые друзья. О, опять засуетилась. Не понимаю, что она задумала на этот раз, но она кладет свой телефон на приборную панель. Мы подъезжаем к пункту оплаты на трассе. Ее мобильник начинает играть «Adore You» Гарри Стайлза. Это одна из любимых песен Джудит, и это последнее, что я сейчас хотел бы услышать. Мы останавливаемся перед шлагбаумом, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Мию. Ее глаза закрыты, и она приплясывает сидя, обнимая воображаемого партнера. Боже.

Мне приходится несколько раз сжать и разжать распухшие от напряжения пальцы, чтобы попасть кредиткой в щель автомата оплаты. Мы ждем, когда поднимется шлагбаум, и я протягиваю руку и выключаю эту чертову песню. Мия открывает глаза и с возмущенным видом снова включает ее.

Я забираю кредитку и, прежде чем проехать пункт оплаты, снова пытаюсь достать ее телефон, но она шлепает меня по запястью еще в воздухе и, крепко схватив мою руку, кладет ее обратно на руль. Странно, но от прикосновения ее пальцев у меня мурашки бегут по руке до самой груди. Будем считать это последствием недосыпания и недоедания.

― Никто никогда не выключит песню моего любимого певца, ― говорит она, наставив палец мне в лицо.

Надеюсь, это предел проявления ее темной стороны. Если она вдобавок ко всему окажется еще и агрессивной, этого я уже не выдержу. Машина позади меня сигналит, и я выезжаю из пункта оплаты. Мия сверлит меня взглядом, и я смиряюсь с тем, что в тот неизбежный момент, когда мы разобьемся, это слащавое дерьмо будет играть фоном. Могут ли дела пойти еще хуже? Сомневаюсь.

Мия

Мы покинули Мадрид всего два часа назад, а я уже столько нафоткала, что забила всю карту памяти. Пейзаж здесь совсем другой. Прямо сейчас справа от меня бескрайняя оливковая роща с древними деревьями, между которыми течет прозрачный ручей. Слева ― каменный монастырь, ему, должно быть, несколько веков. А на колокольнях, на деревьях и даже на некоторых электрических вышках ― огромные гнезда аистов. Это похоже на сказку, только лучше ― здесь нет ни ведьм, ни принцев, ни кого-либо еще, кто может разрушить волшебство.

Кайл, похоже, не разделяет моих чувств. Для человека, который проспал весь перелет, он выглядит слишком вымотанным. И он так крепко сжимает руль, что у него даже костяшки пальцев побелели. На мгновение я вспоминаю, что эти руки когда-то сжимали другой руль и стали причиной смерти Ноа. Я бы все отдала, чтобы помочь ему, но не знаю как. Я пробовала шутить, пробовала быть серьезной, петь, танцевать, свистеть, читать вслух ― все, что только может прийти в голову. По крайней мере, я заставила его сесть за руль, а это уже кое-что. Я прочитала об этом в интернете в каком-то руководстве по самопомощи для людей, справляющихся с травмами после аварии. Я не говорила ему об этом, но вождение ― важный шаг на пути к его выздоровлению.

Повернувшись к нему, фотографирую его, но он только сильнее стискивает зубы. В профиль он еще более привлекателен. Его нос словно бы вылепил греческий скульптор. Крошечный шрам посередине округлого подбородка придает ему манящий, загадочный вид. Но самое потрясающее в нем ― его ресницы. Сколько девушек отдали бы все на свете за такие длинные и упругие ресницы? Если бы проводился конкурс на самый красивый профиль, Кайл точно занял бы первое место, причем с большим отрывом. Я делаю еще один снимок. Этот профиль слишком хорош, чтобы его не увековечить. Кайл недовольно сопит.

― Спорим, тебе интересно, почему я делаю так много снимков, ― говорю я.

Он не отвечает, поэтому я продолжаю:

― Ну так я тебе скажу. Они для моего блога «С истекающим сроком годности».

Хоть бы ухом повел. Серьезно, я его не понимаю. Я бы уже вся изнемогла от любопытства.

― Срок годности, знаешь, как метафора…

Ни малейшего интереса на его прекрасном лице. Что ж, сменю тему.

― Ладно, поговорим о другом. Я умираю от голода. А ты?

Желудок его урчит. Понятный ответ. С начала нашего путешествия он съел только пару батончиков мюсли и пачку арахиса. Я не знаю, как ему удалось проехать такое большое расстояние и не упасть в голодный обморок. Значит, я должна найти место, где мы сможем остановиться и поесть, но кафе на заправке меня не устроит ― мне нужно что-то особенное, с атмосферой, что-то типичное для этой местности.

С тех пор как я выяснила, что моя мать испанка, я старалась разузнать как можно больше об этой стране: о ее обычаях, кухне, людях. И теперь, когда я перевернула первую страницу последней главы книги «Моя жизнь» и не знаю, сколько дней, недель или, если повезет, месяцев мне осталось, ― я не планирую покидать эту страну. Удивительно, но сам факт нахождения на земле моих предков позволяет мне чувствовать себя ближе к матери ― и к самой себе.

Стрелка на придорожном знаке сообщает: «Алькасар-де-Сан-Хуан ― 1 км». Забиваю название в поисковик и обнаруживаю, что это живописный городок со старинными зданиями и узкими мощеными улочками, а еще в нем есть несколько ресторанов с отличной, судя по отзывам, кухней. Идеально. Выбираю один из них.

― Сверни на следующем съезде, ― говорю Кайлу. ― В паре километров отсюда есть ресторан, у него оценка четыре и семь десятых.

Но он, кажется, не слышит меня ― его взгляд прикован к шоссе.

― Кайл? ― говорю я чуть громче. Мы приближаемся к съезду. ― Сверни здесь. Здесь!

Он весь словно закостенел. Мы уже подъезжаем к повороту, а он все еще не реагирует.

― Кайл!

Я хватаюсь за руль и дергаю его в сторону. Фургон чуть не съезжает с дороги.

― Нет! ― кричит он, пытаясь выровнять машину. Когда ему удается справиться с рулем, он тяжело дышит от ярости. Затем Кайл обрушивает на меня весь свой гнев, каждое слово буквально пылает им:

― Никогда больше так не делай!!!

В его голосе столько яда, что я непроизвольно дрожу.

― Мне очень жаль, правда. Я думала…

― Замолчи! ― кричит он, вцепившись в руль и не сводя глаз с дороги. ― Пожалуйста, перестань думать, перестань говорить, перестань быть такой, какая ты есть.

Его слова задевают меня ― глубоко, очень глубоко. Я опускаюсь на сиденье и смотрю в окно ― мы едем по проселочной дороге, которая тянется вдоль реки. Проходит две или три минуты в тишине, а затем я вижу, как из гнезда вдалеке взлетает аист и поднимается в небо. Это знак, так и должно быть. Это жизнь напоминает мне, что теперь я свободна, что никто не может причинить мне вреда, я не должна ничего принимать близко к сердцу и уж точно не должна чувствовать себя так. Поэтому я думаю о своей матери и о том, с какой радостью я скоро встречусь с ней; о Бекке, потому что мысли о ней всегда вызывают у меня улыбку; и о Бейли, которая не позволила бы никому испортить ей день, а уж тем более день рождения. И я улыбаюсь через силу. Может быть, благодаря этому и сердце перестанет обливаться слезами.

Мия

Кайл едет по грунтовой дороге, ведущей к ресторану, и наконец паркуется в тени осины, а я продолжаю снимать все подряд: белую таверну с синими деревянными ставнями; два огромных глиняных кувшина по обе стороны резной входной двери; листья осины, мерцающие серебром в потоке солнечного света; старую ветряную мельницу с белым цилиндрическим основанием и черной конической крышей. Я словно перенеслась в другую эпоху, в другой мир ― в тот мир, из которого сделаны грезы.

Я бы с удовольствием провела остаток дня, фотографируя, ловя моменты, запечатлевая красоту. Так я познакомилась с Ноа. Пару лет назад мы посещали один и тот же местный клуб фотографии. Ноа был действительно хорошим человеком. Он знал, как увидеть что-то особенное в людях, в местах, даже в обычных вещах. Мы спланировали эту поездку до мельчайших деталей ― за исключением его смерти. Кайл глушит двигатель, но не выходит из машины. Он открывает окно, впуская ветерок, и смотрит прямо перед собой. Возможно, это его способ сказать мне, что ему нужно побыть одному.

― Я зайду и закажу что-нибудь, хорошо? ― как можно мягче говорю я. ― Что ты любишь? Предпочтения? Может, ты придерживаешься какой-то особенной диеты? Аллергия? Непереносимость чего-либо?

― Да. Аллергия на эту поездку.

Что ж, по крайней мере он начал шутить.

Внутри ресторан еще уютнее, чем снаружи. Ноа бы здесь понравилось. На темных деревянных балках висят целые вяленые окорока. С одной стороны, рядом со входом, выставлены сыры, очень аппетитные на вид. В обеденной зоне шумно: люди общаются и с удовольствием едят за простыми деревянными столами, покрытыми сине-белыми клетчатыми скатертями. Но больше всего меня поражает запах этого места. Я не знаю, что это такое, ― наверное, смесь запахов сыров различных сортов, ветчины и блюд, которые подают в этом ресторане. Что бы это ни было, рот у меня мгновенно заполняется слюной.

Я подхожу к барной стойке и беру заламинированное меню. На одной стороне написано Raciones, а на другой ― Bocadillos. Дверь ресторана открывается. Это Кайл. Мое сердце прыгает от радости. Я верю, что это место, с его людьми, теплом, вкусными запахами, не оставит его равнодушным, вызовет у него хоть какую-то реакцию и выманит его из скорлупы, пусть даже на время. Но он проходит мимо меня, как будто меня здесь нет, и направляется к туалетам в задней части зала, и я понимаю, что мне придется нелегко. Я готова отдать весь мир за то, чтобы узнать, о чем он думает, какие слова я должна ему сказать, как я могу ему помочь. Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за дверью мужского туалета.

За барной стойкой, в дальнем ее конце, стоят семь-восемь официантов, все в черных брюках и белых рубашках с короткими рукавами. Кто-то из них готовит кофе, кто-то подает пиво, кто-то с головокружительной скоростью вбегает и выбегает из кухни, неся тарелки к столикам и обратно.

Я ложусь грудью на барную стойку, поднимаю руку, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. Наверное, я делаю что-то не так, потому что никто не обращает на меня внимания.

― Извините, ― говорю я и машу рукой одному из официантов.

Ноль реакции.

― Будьте добры, ― теперь я обращаюсь к тому, кто повыше ростом.

Безрезультатно. Очевидно, такой подход не работает, поэтому я сажусь на один из табуретов и, подняв руки вверх, кричу:

― Простите, пожалуйста!

Самый молодой официант, с короткими волосами ежиком, поворачивается и улыбается мне.

― Americana, no?[3]

― Ну да, да… Неважно, можно мне два сэндвича с копченой ветчиной и сыром, пожалуйста?

Этот сэндвич стоит под номером пять в моем списке того, что нужно попробовать в Испании.

― Marchando[4], ― говорит он, усмехаясь. Поворачивается к двери в кухню и кричит: ― Dos bocatas, Tere; de jamón y queso[5].

Затем снова обращается ко мне:

― Что-нибудь попить?

― Да, воды, пожалуйста, и есть ли у вас торт Сантьяго?

Он приподнимает одну бровь.

― Нет, сеньорита, вы в Ла-Манче. Т arta de Santiago готовят на севере, в Галисии, по-моему. Но у нас есть лимонный пирог, который готовит моя мама.

Он наклоняется ко мне, словно собираясь поделиться важным секретом.

― По этому рецепту наша семья готовит лимонный пирог уже триста лет.

― Понятно, ― хихикаю я в ответ. ― Ну, если вы не боитесь, что я украду ваш рецепт и продам его американской сети ресторанов, я с удовольствием попробую этот пирог.

Официант смеется и идет к холодильнику в другом конце бара. Пользуясь случаем, быстро щелкаю бочки с вином, резную деревянную дверь с железным замком в форме сердца, фотографии тореадоров в рамках, людей вокруг меня и стоящую в углу классическую гитару. Затем навожу камеру на официантов. Один из них смотрит на меня, толкает локтем коллегу, говорит что-то по-испански, но я не могу разобрать, что именно. И вдруг они все принимают смешные позы. Мне становится весело, и я делаю как можно больше снимков, пока официантам не приходится вернуться к работе.

Коротко стриженный официант приносит мне лимонный пирог. Пирог выглядит так аппетитно, что я не могу удержаться ― и фоткаю и его тоже. Сверху он покрыт маленькими волнами безе, а желтый крем под ним издает такой притягательный цитрусовый запах, что у меня слюнки текут. Не уверена, что мне хватит силы воли остановиться на одном кусочке.

При взгляде на пирог меня снова охватывает желание заплакать, но я сдерживаюсь. Я злюсь, хотя и не показываю этого. Вот и еще один мой день рождения, и я задаюсь вопросом, есть ли на свете кто-нибудь, кому я действительно небезразлична. Нет, сейчас я по этой накатанной дороге в своей голове не пойду. Делаю зум, чтобы запечатлеть каждую деталь пирога, и чувствую, что кто-то подходит ко мне с левой стороны. Я быстро поворачиваюсь, все еще смотря на мир через камеру, и натыкаюсь на увеличенное лицо Кайла Неистового. Упс.

Кайл

Невероятно! Я оставил ее одну всего на минуту, а она успела перезнакомиться с половиной официантов. А теперь она снимает меня этой старой камерой, которую не выпускает из рук ни на секунду, даже чтобы сходить в туалет. Я прикрываю объектив рукой ― кто знает, что она планирует делать со всеми этими снимками?

Если я сейчас же не заброшу что-нибудь в желудок, то потеряю сознание, поэтому, когда официант подходит к нам с парой сэндвичей и бутылкой воды, мой живот бурно выражает свой восторг. Мия достает из своего кошелька купюру, а я прошу у коротко стриженного официанта что-нибудь посерьезнее, чтобы запить сэндвич.

― Стакан апельсинового сока, ― говорю я.

Официант улыбается и отвечает:

― Извините, соковыжималка сломалась, но у нас есть мосто, если хотите.

Я понятия не имею, что это такое, но киваю.

― И даже «пожалуйста» или «спасибо» ему не скажешь? ― укоряюще шепчет Мия.

Я слишком голоден, чтобы отвечать. Хватаю один из сэндвичей, как будто он последний в моей жизни, и откусываю огромный кусок. Мия неторопливо берет свой сэндвич.

― Я страшно хочу есть, ― говорит она и широко открывает рот.

Она поднимает сэндвич, два ломтика хрустящего хлеба слегка расходятся, и я вижу очередное доказательство ее патологической лживости ― пару кусочков вяленой ветчины.

― Ты же вегетарианка вроде? ― говорю я.

Она замирает с открытым ртом и смотрит на меня.

― Господи, ― бормочу я. ― Хоть что-нибудь из того, что ты говоришь, хоть когда-нибудь лежало рядом с правдой?

Она кладет сэндвич обратно на тарелку.

― Ну, это зависит от того, с кем я разговариваю. И нет, я не вегетарианка, но я ем только тех животных, чья жизнь не была сплошным страданием ради нашего минутного удовольствия. Ты когда-нибудь задумывался, сколько ты ешь мяса тех животных, которые каждый миг своей короткой жизни провели в тесных клетках, в неволе?

И, не дав мне даже рта раскрыть, чего я, впрочем, и не собирался делать, она продолжает:

― Но ты можешь себе это представить, а если не можешь, то я объясню: я не пытаюсь читать лекции тебе, да и никому не читаю их, ― но дело в том, что люди не хотят слышать правду. К твоему сведению, это настоящая иберийская ветчина, а иберийские свиньи проводят жизнь, свободно гуляя на пастбищах центральной Испании. Так написано в моем путеводителе.

Я уже сыт по горло ее странными и бесконечными разглагольствованиями, поэтому не отвечаю. Вместо этого я вгрызаюсь в сэндвич в ожидании своего напитка. У меня нет настроения вести светскую беседу, поэтому я сосредоточиваю внимание на коллекции винных бутылок, выставленной на полках у стены. Рядом с полками находится зеркало, в котором отражается Мия, кусающая свой сэндвич. Она закрывает глаза и жует очень медленно, как будто смакует что-то божественное. Она в самом деле ест так чувственно, словно она на вершине блаженства во всех смыслах этого выражения.

Я уделяю некоторое внимание своему сэндвичу. Надо заметить, пахнет он довольно приятно. Я откусываю еще один большой кусок и жую медленнее, наслаждаясь вкусом и текстурой. Я подношу сэндвич к носу и вдыхаю его аромат. Стоп! Что это, черт возьми, я делаю? Только не говорите, что стиль поведения Мии заразен. Я ищу в карманах купюру в десять евро. Они синие или красные? Мия кладет свою руку на мою.

― Я же говорила тебе, еда за мой счет.

И снова от ее прикосновения у меня по телу бегут мурашки, но в этот раз их гораздо больше. Что со мной не так? Как только официант приносит мое мосто, сразу же покидаю ресторан, чтобы не растерять те жалкие крупицы здравого смысла, которые у меня еще остались. Я выхожу на улицу, держа пальцы растопыренными, как будто они коснулись чего-то очень ядовитого.

Я доедаю сэндвич, стоя как можно дальше от нашего побитого жизнью фургона, расписанного хипповскими цветочками. Вибрирует мобильник. Это сообщение от мамы ― она спрашивает, как проходит путешествие. Я разрываюсь между желанием послать ей фотографию фургона и позволить ей сделать собственные выводы, или все же солгать ради ее собственного спокойствия. Выбираю второе и отправляю три эмодзи: большой палец вверх, поцелуй и голубое сердечко.

Смотрю на часы. Сейчас почти три часа дня, и, согласно навигатору, нам ехать еще два часа. Я даже не посмотрел, куда мы вообще направляемся. Единственное, чего я сейчас хочу, ― добраться до места и лечь спать (и, если повезет, больше никогда не просыпаться). Одним глотком осушаю свой стакан и возвращаюсь в ресторан за Мией.

И как только я переступаю порог, судьба отвешивает мне пощечину, вполне заслуженную. Мия одиноко сидит на высоком табурете у барной стойки. Она сгорбилась над куском пирога. Перед ней мерцает одна-единственная праздничная свеча, такая же унылая, как и сама именинница. Мия вроде что-то напевает. Я подхожу ближе, так, чтобы она меня не заметила, и прислушиваюсь.

― С днем рождения, дорогая Амелия, ― тихо поет она дрожащим голосом. ― С днем рождения меня.

Я словно прирастаю к полу. Она выглядит такой хрупкой, такой одинокой. Я вижу ее лицо в зеркале. В ее глазах блестят слезы, накопившиеся за всю жизнь, и эта плотина готова вот-вот прорваться. Ее миниатюрное тело напоминает минное поле, которое непрерывно, год за годом засеивали минами. Меня как ножом пронзает: на Мию сейчас невыносимо больно смотреть. Я сам готов разрыдаться. До этого момента я никогда по-настоящему не смотрел на нее; я видел ее только сквозь завесу собственной ярости. Медленно отступаю, как будто от малейшего шума она может рассыпаться, как будто любое движение разобьет тонкую стеклянную сферу, которая отгораживает ее от внешнего мира. Я стою уже в дверях, когда она задувает свечу, и я слышу ее голос:

― С днем рождения, Амелия.

За всю свою жизнь я не слышал, чтобы эти четыре слова произносились более подавленным, более страдальческим тоном. Это слова не девочки, а немолодого уже человека, чья душа слишком устала, чтобы продолжать борьбу, человека, чье сердце слишком измучено, чтобы продолжать биться.

Опустошенный, не в силах пошевелиться, я стою снаружи и смотрю, как за мной захлопывается дверь. И все же я ощущаю проблеск какого-то нового чувства, зарождающегося в самом дальнем уголке моего сердца. Господи, как так вышло, что мои собственные страдания сделали меня настолько глухим к чужой боли? Я же не такой, черт побери. Совсем не такой.

Мия

Я открываю глаза ― голова как в тумане. И хотя я не могу сообразить, как очутилась здесь, я смутно припоминаю, что выпила одну из своих таблеток, которые принимаю, когда становится тяжело. Они всегда вырубают меня. Я сижу на пассажирском месте, подтянув колени на сиденье и прислонившись головой к спинке кресла. В окне передо мной проносятся окрестные пейзажи. Наконец я вспоминаю наше путешествие, фургон, ресторан и Кайла. Кайл! Я вышла из ресторана и обнаружила его спящим на водительском сиденье фургона. Я не хотела его будить и поэтому, сделав в дневнике записи о событиях этого дня, позволила себе тоже задремать. И, видимо, полностью провалилась в сон, потому что даже не заметила, как Кайл завел машину и снова двинулся в путь.

Должно быть, я здорово разоспалась, потому что солнце уже садится за горные вершины, заливая небо кислотно-розовым сиянием. На секунду меня охватывают сомнения: Кайл все еще едет по навигатору или воспользовался представившимся случаем и действует по собственному усмотрению? Усмехаюсь своим мыслям. Если бы он вздумал отправиться куда его глаза глядят, первым делом он выкинул бы из машины меня. Кроме того, он едет слишком медленно для человека, который решил броситься во все тяжкие. Я вижу, как нас обгоняет парень на велосипеде. И он даже не вспотел.

Я немного выпрямляюсь на сиденье, чтобы разгрузить затекшую шею, но не оборачиваюсь. Лучше держаться спиной к моему сверхобщительному водителю. Я знаю себя: если я повернусь к нему лицом, то захочу с ним поболтать, но, честно говоря, я не в настроении терпеть его колкости или, что еще хуже, его молчание в ответ. Беру мобильник, нахожу последнее видео с Гарри Стайлзом и нажимаю на воспроизведение, но вместо сексуального голоса Гарри слышу еще более сексуальный голос у себя за спиной:

― Так ты не собираешься рассказать мне, в чем прикол этой поездки?

Я замираю, пытаясь понять смысл его слов. Он на самом деле это сказал или это мое бурное воображение разыгралось и сделало мне такой подарок на день рождения?

― Мия?

Я смотрю на него диким взглядом, протягиваю руку и щупаю его лоб.

― О боже, ты в порядке? Ты, похоже, бредишь. Я вызываю скорую.

Я делаю вид, что набираю номер, а Кайл едва заметно улыбается и качает головой. Затем, не поворачивая головы, он на долю секунды устремляет на меня взгляд своих серых глаз. Должно быть, у него серьезные проблемы с шеей ― продуло, наверное.

― Ну? ― настаивает он. ― Ты собираешься объясниться или мне придется умолять тебя?

― Да, это было бы неплохо для начала, ― говорю я, стараясь придать своему голосу оттенок возмущения. ― Или нет! Может, лучше объяснишь, почему ты вдруг сменил пластинку?

Конечно, я в восторге, что он наконец проявил интерес к происходящему, но я не могу быть с ним мягче. Он тяжело сглатывает, словно давится тем, что хотел сказать, ― или, возможно, парой кусочков сдобного пирога.

Все еще разыгрывая карту глубокой обиды, произношу:

― А что, если теперь я не хочу с тобой разговаривать? Может быть, момент упущен, и у меня уже нет ни малейшего желания общаться с тобой. Может быть, я даже не хочу, чтобы моим спутником в этой поездке был ты.

Кажется, я немного переигрываю, но Кайл слишком занят, чтобы заметить это, ― он следит за обгоняющим нас грузовиком.

― Хорошо, я скажу тебе. ― Я уступаю чересчур быстро, такой вот у меня мягкий характер. ― В этом путешествии мы должны найти мою маму.

Кайл медленно кивает, пытаясь, видимо, сложить целостную картинку.

― Которую из них, профессоршу? Или ту, которая настолько бедна, что не может даже купить тебе мобильный телефон? Или ту, которая сдала тебя в приют?

― Честно говоря, ни ту, ни другую, ни третью.

― Ага, ― снова кивает он. ― А может быть, ту мать, которую очень расстроит известие, что ты разбилась из-за того, что я не справился с этой колымагой?

― Я уверена, что подобное известие ужасно, ужасно расстроило бы ее, ― отвечаю я с достоинством.

― Расстроило бы? Она что, умерла? Только не говори мне, что мы проделали путь в несколько тысяч километров, чтобы взглянуть на ее могилу.

― Понимаешь, тут такое дело… Мы с ней как бы и не знакомы: она оставила меня через два дня после моего рождения.

Я прямо вижу, как от этих моих слов в животе у Кайла образуется кусок льда. Возможно, я не единственная, кому это не кажется смешным. Язык тела всегда честнее слов, уж я-то научилась в этом разбираться за свою недолгую жизнь. Если внимательно смотреть на человека, с которым ты говоришь, можно узнать гораздо больше, чем он хотел бы тебе сказать. Например, медсестра говорит тебе, что ты обязательно поправишься, но при этом старается отвернуться так, чтобы было не видно, как сильно дрожит у нее подбородок. Или врач говорит, что предстоящая операция ― совсем пустяковая, а у самого ладони покрываются потом. Или твоя новая приемная мать говорит, что ей очень жаль, но случилось нечто ужасное и поэтому они не могут оставить тебя в своей семье, но глаза (со зрачками во всю радужку) выдают ее с головой.

Без сомнения, моя наблюдательность помогла мне выжить, хотя у нее есть и определенные минусы. Например, я знаю, что большинство признаний в любви («я тебя люблю») ― это просто слова, в которых нет ни капли чувства, а большинство резких, гневных заявлений типа «я тебя ненавижу» ― не более чем отчаянные попытки обратить чье-либо внимание на себя, то есть на самом деле эти слова означают «я ненавижу тебя за то, что ты меня не любишь».

Кайл откашливается и продолжает допрос:

― Подожди-ка. Твоей матери пришлось оставить тебя, в смысле «оставить и выйти на работу» или… ― Он замолкает, как бы позволяя мне закончить предложение.

― Я не зна-а-аю. ― Я уже мечтаю, чтобы он снова игнорировал меня. ― И приехала сюда для того, чтобы это выяснить.

― Хорошо, а в течение всех этих лет ты получала от нее или, может быть, от других родственников какие-нибудь известия?

Качаю головой. Я никогда ни с кем не говорила о своей матери, разве что с Бейли, и, по-моему, это было самым правильным решением.

― Но она же написала тебе?! Ну, или хотя бы позвонила, так?

― Хватит, ― говорю я и кладу свои пальцы ему на губы. ― Я сказала тебе все, что тебе нужно знать.

Я убираю руку медленно, надеясь, что до него дошло и он наконец умолкнет. Он замолкает, а щеки у него просто горят. Неудивительно: хотя солнце уже село, на градуснике все еще семьдесят семь градусов[6]
. Я вижу, что он собирается что-то сказать, но опережаю его:

― И кстати, сегодня мой день рождения. Разве не здорово будет найти маму в тот самый день, когда я родилась?

― С днем рождения, ― говорит он и включает поворотник. Мы съезжаем с шоссе на второстепенную дорогу. ― Могу я узнать, сколько лет сегодня стукнуло моей психопатке-похитительнице? Очень не хотелось бы мотаться по Европе с несовершеннолетней на руках.

― Не загоняйся, как раз сегодня восемнадцать стукнуло, ― не моргнув глазом, вру я.

У нас в Алабаме совершенно нелепые законы ― там ты становишься взрослым только в девятнадцать. Но здесь, в Европе, законы другие, и здесь я ― взрослый, свободный и независимый человек (была бы, если бы мне на самом деле сегодня исполнилось восемнадцать).

― Какая радость.

― И я захватила с собой свечку на случай, если ты захочешь спеть мне «С днем рождения», но ты опоздал ― я уже сама задула ее. Ты упустил свой шанс, амиго.

У Кайла снова напрягается живот, однако на этот раз его отпускает быстрее.

― Ну, сделать это никогда не поздно, ― отвечает он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно непринужденнее.

― Что правда, то правда. ― Я поглаживаю свой живот. ― А вот лучшего лимонного пирога в этой стране ты не попробовал.

― Увы! Так, скажи мне: где живет твоя мать?

― Без понятия.

― Что?!

Кайл поворачивается ко мне, сверкая глазами (даже не знаю почему ― то ли у него шея снова заработала, то ли оттого, что он услышал про мою маму), но тут же переводит взгляд обратно на дорогу.

― Так куда мы, черт побери, едем? Ради бога, неужели ты не можешь хоть раз поговорить со мной начистоту и объяснить, что мы здесь делаем?

― Ладно, ладно, не психуй. Это вредно для сердца. Начну с самого начала. Два года назад мне удалось раздобыть документы о моем удочерении. Так я узнала, что мою мать зовут Мария Астильерос и что она из Испании. К счастью, Астильерос ― не самая распространенная фамилия, поэтому, пока я организовывала поездку, я искала всех женщин в возрасте от тридцати шести до шестидесяти шести лет с такой фамилией. Получилось всего тринадцать возможных кандидаток в мои матери.

― Кандидаток в матери?

В его исполнении это звучит очень глупо, поэтому я пропускаю его реплику мимо ушей и продолжаю:

― Моя первая предполагаемая мать из этого списка живет в Гранаде, сам город находится в Андалусии. Это на юге.

― Ну, до встречи с ней осталось всего ничего, ― Кайл указывает на придорожный знак. У меня сердце уходит в пятки: там написано «Гранада ― 15 км».

― Не может быть! ― восклицаю я.

Я готова разрыдаться. Проверяю маршрут на навигаторе ― да, мы в десяти минутах езды от места назначения.

― О-господи-боже-мой, а я в таком виде! Почему ты ничего не сказал? Мог бы и разбудить меня! Мне же нужно переодеться, причесаться! Ты что, не понимаешь?!

Кайл изумленно смотрит на меня. Судя по его лицу, он и вправду не понимает. Я встаю и молюсь, чтобы время остановилось хотя бы на несколько минут. Не могу поверить, что мы с мамой вот-вот встретимся. Я так давно готовилась к этому моменту, но все равно мне не хватило времени. Господи, помоги мне.

Кайл

Мия неожиданно подскакивает, как мячик, опирается рукой на мое плечо и начинает пробираться в заднюю часть фургона. Краткого прикосновения ее пальцев мне хватает, чтобы все мое тело снова затрепетало, и на миг мне хочется, чтобы она никогда не убирала свою руку. Она проскальзывает между передними сиденьями и исчезает сзади, а я пытаюсь прогнать эти безумные мысли из головы.

Ладно, нужно немедленно вернуть свой мозг в стандартный режим. Я сосредоточиваюсь на дороге. Это не срабатывает ― легкое покалывание по всему телу не проходит. Я глубокодышу, надеясь, что ровное дыхание изгонит дрожь, но ― ничего подобного.

И вот перед нами на гребне холма появляется Гранада. Это очень древний город. Каменный дворец в мавританском стиле поражает своей красотой. Он обнесен высокой стеной, есть и несколько башен. А вокруг города, на фоне окрашенного кровью неба как величественные стражи возвышаются заснеженные горные пики. Невероятное место. В журнале, который выдавали в самолете, я прочитал кое-что об этом дворце ― он называется Альгамбра. Фотографии были очень хорошими, но когда я вижу дворец собственными глазами, у меня перехватывает дыхание. Я как будто оказался совсем в другом времени и месте. Там, где твои поступки не приводят к гибели друзей и твоя жизнь не разбивается на осколки в один миг. Папе с мамой здесь бы понравилось. И Ноа тоже бы заценил.

И тут я понимаю, что происходит нечто ну очень странное. Мия молчит уже больше минуты!

― Эй, Мия, ты там не уснула?

Нет ответа.

― Ты пропускаешь самое интересное. Это невероятное место.

Она не отвечает, и это начинает напрягать меня. Быть такого не может, чтобы она упустила шанс вставить словечко. Чтобы понять, в чем дело, смотрю в зеркало заднего вида. Мия стоит спиной ко мне, обнаженная по пояс. Зрелище притягивает меня как магнит, и, как бы я ни приказывал своим глазам отвести взгляд от зеркала, они мне не повинуются. Она симпатичная, даже симпатичнее, чем мне хотелось бы. Отпускаю педаль газа, которую и до этого особо в пол не вдавливал. Мия наклоняется и достает из чемодана футболку. Идущие следом машины сигналят мне. Хорошо, хорошо. Взглянув на дорогу, чуть-чуть прибавляю скорость. Когда я снова смотрю в зеркало, Мия уже надела футболку ― естественно, наизнанку ― и натягивает кардиган. Я так увлечен происходящим, что не успеваю среагировать, когда она поворачивается ко мне лицом. Черт. Я поспешно отворачиваюсь.

Господи, да что со мной творится? Наверное, это какие-то кратковременные побочные эффекты моего неудавшегося самоубийства на водопаде или что-то в этом роде. Надо поискать в интернете. Может быть, что-то типа стокгольмского синдрома, только в этом случае начинаешь испытывать странную привязанность к человеку, который не позволил тебе свести счеты с жизнью. Без понятия. Что бы это ни было, в тот момент, когда Мия возвращается на свое сиденье, у меня горит лицо.

― Тебе жарко? ― с убийственной непринужденностью спрашивает она. ― Включить кондей?

― Нет, конечно, нет. Не хочу, чтобы ты замерзла. Серьезно, если ты надела этот кардиган только из-за меня… оно того не стоило.

― Да нет, дело не в этом. Мне нравится его носить. ― Мия застегивает кардиган. ― В нем я чувствую себя… ну не знаю… в безопасности, что ли.

Я бросаю на нее короткий взгляд. Она заметно волнуется и прячет края своей выцветшей футболки под воротником и рукавами кардигана.

Мы останавливаемся на светофоре.

― Через три минуты вы достигнете пункта назначения, ― сообщает навигатор.

Мия тяжело и сбивчиво дышит. Вытирает руки о джинсы и пытается глубоко вдохнуть. Опускает перед собой козырек, разглядывает себя в зеркальце для пассажира, стягивает волосы в пучок, распускает их, снова стягивает. Откашливается, снова смотрит в зеркало, чешет голову и молча поворачивается ко мне ― и все это меньше чем за секунду. В ее глазах плещется ужас. Я выдерживаю ее взгляд. Она берет меня за руку, на которой я ношу часы, и, развернув запястье так, чтобы циферблат смотрел вверх, проверяет время.

― Похоже, уже слишком поздно, да? ― спрашивает она. ― Да, поздновато. Нельзя врываться к людям в такой час без приглашения, ну сам знаешь. Кроме того, может, она как раз сейчас ужинает, и…

― Да ладно тебе, сейчас еще день, ― говорю я успокаивающим тоном. ― К тому же я читал, что люди здесь ужинают очень поздно.

― Нет, нет, нет, ― говорит она и берет мой мобильник с приборной панели. ― Это был долгий день, и я устала, ― Мия что-то набирает в телефоне. ― Да, отправимся к ней завтра. С утра пораньше.

Внезапно кожа Мии приобретает синеватый оттенок, а под глазами залегают темные круги ― вид у нее очень усталый. Забив в навигатор новый адрес, она кладет мобильник обратно на приборную панель.

― Забронировала нам номер на ночь, ― говорит Мия. ― Тебе нужно будет только уточнить на ресепшене.

Прежде чем я успеваю что-нибудь ответить, она встает и снова проскальзывает между сиденьями в заднюю часть фургона. На светофоре загорается зеленый свет, и я нажимаю на педаль газа, поглядывая на Мию в зеркало. И опять мне кажется, что она взвалила на свои плечи непосильный груз. С видимым усилием она опускает откидную койку в стенке фургона и ложится на нее, не раздеваясь.

Ком встает у меня в горле. Чуть поддаю газу. Все, чего я хочу, ― чтобы мы добрались туда, куда едем, и чтобы мне повезло и она позволила мне быть рядом с ней.

Кайл

Когда мы наконец добираемся до кемпинга и заезжаем на участок, который нам выделили для ночевки, Мия уже крепко спит. Темнеет, над головой появляются первые звезды. Участок, который нам достался, просторный, защищен кустами и деревьями с пышной зеленой листвой и крошечными белыми цветами. Мие понравится. Я поворачиваюсь к ней.

― Мия, ― шепчу я нежно, но она сейчас далеко от меня.

Мы последний раз ели несколько часов назад. Когда проснется, она будет голодна, поэтому я решаю сходить в ресторан при кемпинге и взять там какой-нибудь еды. Открываю дверцу фургона, и на меня обрушивается пение сотен птиц, смешанное с трелями многочисленных сверчков и цикад, музыка и детский смех. Ветерок доносит сладкий, пронзительный аромат цветущих апельсиновых деревьев, навевая воспоминания о бабушке и ее доме во Флориде. Мы навещали ее как раз в это время года, и весь дом благоухал апельсиновыми цветами и печеньем с корицей (это ее фирменное блюдо).

Я улыбаюсь при мысли о том, как Мия проснется посреди всего этого. Черт, я снова думаю о ней. Я пытаюсь убедить себя, что причина этой зацикленности ― тот странный синдром, название которого я еще не нашел в интернете. Он заставляет все твои мысли сфокусироваться на чем-то или ком-то одном. Точно, так и должно быть. У меня сейчас в голове только одно ― Мия.

Выхожу с нашего участка и иду по посыпанной гравием дорожке. Она засажена кустами и оливковыми деревьями, которые скрывают от посторонних глаз палатки всех форм и цветов и людей рядом с ними. Место для ночевки выбрано очень правильно, здесь никто и не заметит наш вырвиглазно-розовый и лаймово-зеленый фургон. На некоторых участках я вижу родителей с детьми, на других ― парочки, а на третьих ― компании друзей. Люди переговариваются и шутят.

Рядом с неоново-красной палаткой сидят трое парней, потягивают пиво, слушают рок-музыку и хохочут во все горло. Когда я прохожу мимо, меня охватывает внезапный приступ гнева, у меня даже скулы сводит от ярости. Я останавливаюсь. Мне хочется наорать на них, начать крушить все вокруг, чтобы эта музыка перестала звучать, а дурацкие ухмылки исчезли с их лиц. Господи, ну почему никто не может хоть на миг отвлечься от суеты и взглянуть на жизнь чуть пристальнее? Как они вообще могут смеяться, зная, что последней, кто посмеется над ними, будет именно судьба? Делаю глубокий вдох, перед глазами снова встает Мия в придорожном ресторане, печально сгорбившаяся над своим куском пирога. И мирно спящая в нашем фургоне. Гнев сменяется стыдом. Черт, иногда мне кажется, что я схожу с ума. Но, может быть, я, наоборот, просыпаюсь от сладкого сна, в котором провел почти всю жизнь, ― когда воспринимаешь все хорошее как должное и веришь, что так будет всегда, ― и теперь наконец вижу жизнь как она есть ― теперь я знаю, что земля может уйти из-под ног в один миг, оставив тебя на дымящихся руинах.

Выбрасываю все эти мысли из головы, еще раз смотрю на веселую компанию и мысленно извиняюсь перед ними. Продолжаю свой путь к ресторану, уже более быстрым шагом. Меньше всего я хочу, чтобы Мия проснулась в одиночестве и у нее случилась очередная паническая атака, или, что еще хуже, чтобы она подумала, что я ушел и бросил ее.

Деревянные столы на террасе при ресторане покрыты скатертями в синюю клетку. Здесь людно. А внутри, к счастью, никого нет, если не считать ведущего в телевизоре. Он что-то рассказывает, но на него некому смотреть. С террасы поднимается пожилая женщина в желтом фартуке и подходит ко мне.

― ¿Puedo ayudarle, joven?[7]
― дружелюбно улыбаясь, спрашивает она.

― О, простите. Я не говорю по-испански. Вы говорите по-английски?

― Немного.

― Отлично, ― говорю я и продолжаю медленно, как можно четче выговаривая слова: ― Я ищу какую-нибудь еду для моего друга, который любит традиционную кухню. Не могли бы вы порекомендовать что-нибудь?

Она хмурится и кусает нижнюю губу. Видимо, «немного» английского следовало воспринимать буквально.

― Типичный испанский, ― говорю я и подношу воображаемую вилку ко рту. ― Типичный. Есть.

― Ah, típico, claro[8]. ― Лицо женщины светлеет, она кивает.

Жестом она приглашает меня следовать за ней к бару и указывает на то, что выглядит как большой круглый желтый пирог.

― Омлет. Картофель. Вкусно. ― Она жестами показывает, что действительно будет очень вкусно. ― Хорошая еда. Хорошая.

Я киваю и прошу ее дать мне две порции этого хорошего вкусного омлета, плюс два кусочка чизкейка, который замечаю на витрине с десертами. Это не лимонный пирог и, вероятно, не самый лучший испанский десерт, но это, по крайней мере, торт, а значит, мы сможем хоть как-то отметить день рождения Мии.

Пока женщина собирает мой заказ и выкладывает все на поднос, я делаю несколько снимков и отправляю их маме. Пять секунд спустя я получаю селфи с ней и папой, а также смайлик-поцелуй и пару красных сердечек. Я улыбаюсь про себя.

Когда я, держа в руках поднос, полный еды, возвращаюсь к нашему фургону, раскрашенному в кислотные цвета, уже совсем темно. Сейчас, в полумраке, розовый на его борту не так режет глаз, да и цветы тоже. Он все-таки не настолько кошмарен, думаю я, и тут темноту разрывает вспышка камеры. Оборачиваюсь ― какая-то парочка фоткает наш фургон, словно это туристическая достопримечательность. Они улыбаются мне, дружески машут руками и уходят. Я удивлен, что это маленькое происшествие не разозлило меня. Без сомнения, это еще один симптом моего нынешнего синдрома.

― Мия? ― Я подхожу к боковой двери фургона и жду несколько секунд, но внутри нет никаких признаков движения. Пристраиваю поднос на здоровое колено и как-то умудряюсь открыть дверь. Мия лежит все так же, свернувшись калачиком, как и полчаса назад, когда я уходил. За все это время она даже не пошевелилась. Я пробираюсь по узкому коридорчику между кроватью и передними сиденьями, ставлю поднос на стойку, которая заменяет нам кухонную поверхность.

― Эй, Мия, я принес ужин, ― шепчу я. Тишина.

Как можно спать настолько крепко? В дверь фургона задувает прохладный ночной ветер. Роюсь во встроенных шкафах в поисках чего-нибудь теплого. Аккуратно укрываю ее парой легких одеял и убираю волосы, упавшие ей на лицо.

Почему-то стоит мне взглянуть на эту эльфийку, и я сразу расслабляюсь, забываю, что я ― тот урод, который убил Ноа. Пусть всего лишь на несколько мгновений, но забываю. Тем не менее сидеть и смотреть на спящую Мию всю ночь напролет было бы странно, даже с учетом моего странного синдрома. Встаю и задвигаю дверь изнутри, стараясь не шуметь, и, конечно, спотыкаюсь о ее открытый чемодан, который торчит из-под кровати.

Наклоняюсь, чтобы подвинуть его. Вся ее немногочисленная одежда ― очень, очень поношенная. И уж точно ни при каком раскладе сама себе она бы такую не купила. Рядом лежат три дневника в кожаных обложках, с завязками. Беру один. На обложке написано «Дневник I. Автор Амелия Фейт». Распутываю завязки и открываю его на первой странице. Она вся в сердечках и единорогах, нарисованных цветными ручками. В верхней части страницы написано: «Все, о чем я спрошу тебя, когда мы наконец встретимся».

Черт, что я делаю? Меня охватывает чувство неловкости, и я закрываю дневник и кладу его на место. Замечаю рядом пучок цветных ручек, стянутый резинкой, и у меня появляется идея. Сначала она кажется мне обидной, даже немного жестокой, но это, возможно, единственный способ решить проблему с ее гардеробом. Кроме того, это будет моим подарком: я вел себя с ней как последняя скотина и вот теперь заглажу свою вину.

Я оставляю чемодан открытым, как и нашел его, и включаю подсветку на вытяжке. Снимаю пластиковый осветительный кожух с потолка, беру ее цветные ручки и подношу их кончики к теплым лампочкам. Теперь остается только ждать.

Мия

Солнечный зайчик резвится на моих закрытых веках, но я не сразу открываю их. Наступающий день восхитителен, и я намерена насладиться каждым его мигом, в том числе и немного поваляться в постели. Возможно, именно сегодня я встречу свою маму. Боже мой! Я сажусь на кровати, впервые за последние много месяцев чувствуя себя отдохнувшей и посвежевшей. И чтобы отметить это событие, я бросаюсь к окну. Там меня встречает сногсшибательный пейзаж. Да мы в раю! Я опускаю стекло и жадно втягиваю ноздрями воздух. Он пахнет цветами, свежестью, счастьем, всем, что есть хорошего в этом мире. Кайл должен это увидеть.

― Кайл?

Он не отвечает, и кто может осудить его за это? Он, должно быть, чертовски вымотался вчера. Я встаю, собираю откидную кровать так, что она превращается в узенькую кушетку, закрываю ногой чемодан и отодвигаю его в сторону. Прошлой ночью мне было не до него, и я бросила его открытым на полу. Кайл, наверное, думает, что я неряха. На кухонном столе две бумажные тарелки: одна с кусочком торта, а на второй лежит то, что выглядит (согласно моему справочнику) как настоящий картофельный омлет. Он уже холодный, но пахнет так, что слюнки текут. Наверное, это Кайл раздобыл себе вчера на ужин. Может, я могу это все доесть? И тут мне приходит в голову мысль: а что, если все это ― для меня? Вдруг это не остатки его ужина, а угощение, которое он принес именно мне. Глупо так думать, я знаю, но на глаза у меня наворачиваются слезы.

Возвращаюсь в жилую часть фургона и проверяю вторую кровать. Пусто.

― Кайл?

На водительском сиденье тоже никого нет.

Окей. Пытаюсь успокоиться, говорю себе, что он пошел принять душ в кемпинге или позавтракать, но все равно у меня начинает сосать под ложечкой. А если он правда ушел, оставил меня здесь одну? В конце концов, я затащила его сюда против его воли. Я угрожала и манипулировала им, так что, наверное, не стоило оставлять его без присмотра, давать ему возможность поступить так, как он сам считает нужным. Конечно, у меня были добрые намерения, но не исключено, что я немного перегнула палку. А может, и не немного.

Мое сердце стучит вовсю. Нет, нет, нет. Бросаюсь к задней двери, проверяю багажник. Его спортивной сумки там нет. Он ушел! Я идиотка; а чего я ожидала? В конце концов, все так делают. Мы даже не были друзьями ― мы вообще едва знакомы. Этот день должен был стать лучшим днем в моей жизни, а я оказалась одна посреди нигде, в фургоне, которым не умею управлять. Я начинаю задыхаться.

Ладно, некогда предаваться самоуничижению. Мне нужен новый план ― причем прямо сейчас. Я опускаюсь на кушетку и беру мобильник. У меня есть фургон и список потенциальных матерей, значит, все, что мне нужно, ― научиться водить. Слушайте, миллионы людей делают это каждый день; вряд ли это слишком уж сложно. Должен же быть онлайн-учебник по вождению. Пока мобильник грузится, я прокручиваю все возможные сценарии. Худший из них ставит крест на всей моей задумке: если полиция поймает меня за рулем без прав, они тут же опознают меня и отправят обратно в Алабаму, прямиком в больницу. Так, мне нужен план Б. Тут и думать нечего! Мне просто нужно найти кого-то, кто согласится возить меня по стране в течение недели. Бесплатно. И как раз в тот момент, когда мое сердце готово разорваться от волнения, кто-то трогает ручку двери фургона снаружи ― она начинает двигаться.

Замечательно. Кто-то хочет ограбить меня. Именно то, что нужно, именно сейчас. Я вскакиваю, хватаюсь за ручку, готовая дать отпор взломщику, и распахиваю дверь.

― Привет, ― говорит Кайл с улыбкой, игнорируя мой грозный вид. ― Посмотрите-ка, кто проснулся. Как раз вовремя.

Застываю в замешательстве, не зная, то ли отчитать его, то ли зарыдать от радости. Волосы Кайла мокрые, через плечо перекинута его спортивная сумка. В одной руке он держит два бумажных пакета ― они в пятнах жира, от них исходит умопомрачительный аромат, в другой ― два бумажных стаканчика, в которых, судя по запаху, горячий шоколад.

― Где ты был? ― несколько более нервно, чем мне хотелось бы, спрашиваю я. ― Зачем ты взял с собой сумку? Что ты делал?

Он поднимает одну бровь. Ситуация явно забавляет его. Я не понимаю, что тут смешного.

― Ну, и вам доброе утро, мисс Мия Фейт. Я ходил в душ, вот что я делал, ― с видом человека, объясняющего очевидные истины, отвечает Кайл. ― А на обратном пути я купил нам кое-что на завтрак.

Он протягивает обе руки.

― Есть хочешь?

― И взял с собой все свои вещи? Ты думаешь, я поверю, что ты ходил принимать душ?

― Да что с тобой?

Я и сама не знаю, поэтому вместо ответа качаю головой.

― Ты спала как убитая, ― говорит он. ― Я не хотел шуметь, копаясь в сумке.

― Ты серьезно?

― Неужели в это так трудно поверить?

Эти слова я пропускаю мимо ушей.

― Так ты не собирался сбежать и оставить меня здесь?

Лицо его грустнеет. Неужели он расстроен, что я могла так подумать о нем?

― Конечно, нет! ― Что это такое звучит в его голосе, неужели забота? ― Сделка есть сделка, верно?

Мне хочется одновременно плакать, смеяться и кричать. Вместо этого я выпрыгиваю из фургона и обнимаю Кайла. Он смеется, поднимая занятые провизией руки в разные стороны.

― Спасибо! ― говорю я. ― Спасибо, что остался. Я знаю, от меня одна головная боль, но на самом деле я просто пыталась тебе помочь.

― Эй, эй, ― улыбается он. ― Шоколад прольешь!

Я отпускаю его и вижу: полчашки горячего шоколада перекочевали на рукав моего единственного кардигана.

― Упс, мне так жаль, ― с искренним раскаянием произносит Кайл.

― Перестань, ― говорю я. ― Ты тут ни при чем.

Кайл здесь, и это все, что сейчас для меня важно. У меня возникает чувство, что это важно для меня не только потому, что без водителя я окажусь в очень сложной ситуации. От одной мысли, что я могу привыкнуть к его обществу, у меня в глазах темнеет.

― Я принес вот это, ― говорит он, поднимая истекающие жиром пакеты. ― Они называют их чуррос. Я уже парочку проглотил, тебе обязательно нужно попробовать.

― Чуррос. Так, в моем путеводителе сказано, что их делают из муки и сахара и жарят в растительном масле. Очень тяжелая пища, она практически не переваривается, холестерин в них зашкаливает, сахар тоже, и чуррос страшно вредны для сердца.

Кайл смотрит на меня со странным выражением лица, приподняв уголок рта.

― Но я прямо изнемогаю от желания попробовать их, спасибо.

Кайл пожимает плечами:

― Как скажешь.

Я забираю один из бумажных пакетов и тот стаканчик горячего шоколада, где его осталась дай бог половина, и быстро направляюсь обратно к фургону. Кайл смеется, но не двигается с места.

― Ты не пойдешь внутрь? Я просто умираю от голода, ― говорю я.

― Нет, уже поздно. К тому же сегодня вторник, и сейчас идеальное время, чтобы навестить твою первую кандидатку в матери, согласна?

Я киваю. Настроение у меня поднялось, я сейчас вижу все в самых радужных красках.

― Адрес тот же, что и вчера, верно? ― спрашивает он, показывая на свой мобильник, и улыбается так, что у меня колени слабеют.

Я на седьмом небе от счастья, поэтому просто киваю.

― Хорошо, я подожду здесь, а ты переодевайся.

Я витаю в облаках и ничего не отвечаю ему. Улыбнувшись мне еще раз, он захлопывает дверь фургона. Я быстро снимаю кардиган, чтобы оценить масштаб разрушений. Пятно от горячего шоколада просочилось прямо на футболку.

Кайл залезает в кабину фургона, садится на водительское сиденье и заводит мотор. Я смотрю на Кайла, и меня почему-то больше не волнует, в каком виде я появлюсь на пороге дома моей матери. В конце концов, я никогда не слышала, чтобы мать отказывалась от любви к ребенку из-за того, что он как-то не так одет или как-то неправильно выглядит. Я делаю глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями: во что же мне нарядиться для встречи с мамой? Я надену свою синюю футболку, ту самую, с выцветшей радугой на груди, ― если вывернуть ее наизнанку, радугу будет почти не видно.

Я встаю на колени, открываю чемодан, и сердце трижды переворачивается у меня в груди. Этого не может быть. Вся моя одежда заляпана разноцветными чернилами. Вопль отчаяния поднимается из самых глубин моей души.

Кайл

Проснулся я около пяти. Порисовал немного, а затем порылся в интернете и нашел несколько приличных магазинов одежды на нашем маршруте. Я знаю, что зашел слишком далеко, пролив на Мию горячий шоколад и заставив ее думать, что она сама виновата, но в данном случае цель оправдывает средства. И еще скажу в свою защиту, что прежде, чем облить ее шоколадом, я долго слонялся по кемпингу и дул на него, чтобы она не обожглась.

Перед тем как завести мотор, я слегка разворачиваю зеркало заднего вида. Теперь мне очень хорошо видно место пассажира, на котором она обычно сидит. На выезде из кемпинга, следуя указаниям навигатора, поворачиваю направо. В тот момент, когда я выезжаю на шоссе, ведущее в старый квартал города, я слышу ужасный крик ― это Мия, и она вопит так, словно нос к носу столкнулась с Таносом:

― А-а-а!

У меня волосы встают дыбом от этого пронзительного крика. На какой-то миг я верю, что Танос действительно затаился в кузове нашего фургона. Я не решаюсь даже глянуть в зеркало, чтобы проверить, как там Мия. Я знал, что трюк, который я провернул с ее одеждой, может ее расстроить, но мне и в голову не могло прийти, что потеря нескольких рваных штанов и футболок повергнет ее в пучины отчаяния. Я чувствую себя виноватым, прямо все кишки в узел завязываются. Мия пробирается между сиденьями и опускается на место пассажира рядом со мной.

― Кое-что случилось, ― произносит она таким убитым голосом, какого я в жизни не слышал.

Я бросаю на нее свой самый невинный «я-не-при делах» взгляд и снова смотрю на дорогу. Она задирает подол футболки, чтобы я мог увидеть нанесенный ущерб во всей красе. Футболка вся в разноцветных пятнах.

― Ну, ― пытаюсь пошутить я, ― по крайней мере, ты надела ее не наизнанку.

― Я такая растяпа, ― сокрушается она, глядя на футболку.

― Не говори так.

― Но это пра-а-авда, ― стонет Мия. ― Я положила цветные ручки в чемодан с одеждой, со всей своей одеждой. И во что она превратилась!

Она смотрит прямо перед собой, молчит и хмурится. Качает головой.

― Я не понимаю. Я вчера вечером писала ими, и все было в порядке. Сейчас не настолько жарко, чтобы ночью ручки взяли и потекли!

― Ах вот оно что. ― Пользуюсь случаем, чтобы замести следы. ― Слушай, ну и со мной такое пару раз было. Может быть, чемодан весь день лежал на солнце? Или рядом с мотором? Разве теперь узнаешь? Или это все из-за глобального потепления… Что-нибудь в таком духе.

Она смотрит на меня так, будто у меня не все в порядке с головой. И она права. Глобальное потепление? Серьезно? Что-то мозги у меня совсем отключились. Узел кишок в моем животе и не думает развязываться, и я надеюсь, что Мия не заметит липкого пота, который струится по мне. Она лезет в рюкзак и достает свой кошелек. С единорогами, конечно. Открывает его и прикусывает губу. Она вот-вот заплачет. Я хотел сделать ей сюрприз, чтобы она чувствовала себя более уверенно, когда будет знакомиться с матерью, но, похоже, я все испортил.

Мы попадаем в старый город Гранады. Куда ни кинь взгляд, всюду старинные каменные здания и белые дома с балконами. Вид поражает воображение. Ноа бы с удовольствием сфотографировал тут каждый дом. Черт, тошнота опять подкатывает к горлу, напоминая мне, что я не имею права чувствовать себя так хорошо. На пару минут я почти ощутил себя прежним Кайлом, Кайлом, который никого не убивал и не разрушил столько жизней. Но сейчас не время для жалости к себе. Я перевожу взгляд на Мию. Одной рукой она пересчитывает деньги, а ногти второй яростно грызет.

― Да не бери в голову, ― самым ободряющим тоном произношу я. ― Все не так уж плохо. С каждым могло случиться.

Мы приближаемся к магазину одежды, который я заранее отметил на пути, но я пока ничего не говорю.

― Не так уж плохо? И что мне теперь делать?! Я не могу появиться у мамы в таком виде.

Бинго. Идеальный тайминг ― магазин уже в двух шагах.

― Ты собираешься всерьез убиваться из-за такой фигни? Ну, протекли твои цветные ручки, зато теперь твоя одежда выглядит как образчик модерна. А тебе не приходит в голову, что это может быть знак судьбы? Он означает, например, что пришло время сменить гардероб. Остановимся где-нибудь и купим тебе новые шмотки.

Я наблюдаю за ней в зеркало. Мия качает головой и в третий раз начинает пересчитывать свои копейки. Навигатор своим назойливым и властным голосом командует мне «поверните направо», но я еду прямо, радуясь, что могу проигнорировать его приказы, хотя бы на этот раз.

― Что ты делаешь? ― Мия резко поднимает голову. ― Навигатор сказал, что здесь нам направо.

― Да, я не глухой, но я вижу пару магазинов прямо по курсу и…

― Нет. Пожалуйста, просто продолжай двигаться по маршруту.

Я делаю вид, что не слышу ее, и останавливаюсь перед магазином модной одежды. Он расположился в здании, которому, должно быть, не менее трехсот лет. Контраст настолько разителен, что мне хочется схватить этюдник и рисовать. На Мию он, похоже, такого впечатления не производит. Я нахожу последнее свободное парковочное место и пытаюсь впихнуть туда фургон. Мия, скрестив руки на груди, сверлит меня взглядом.

― Расслабься! ― пытаюсь я разрядить обстановку. ― Ты сама сказала, что не можешь появиться в доме своей матери в таком виде.

― Я что-нибудь придумаю.

― Что-нибудь придумаешь? Если ты решила одолжить пару футболок у меня, срочно ищи другой вариант.

Улыбка озаряет ее лицо и тут же гаснет, Мия сутулится и начинает ерзать на сиденье.

― Я не могу купить себе одежду тут, понимаешь? ― тихо говорит она. ― Бюджет поездки строго распланирован, и дополнительные расходы не предусмотрены.

― Отлично! ― выпаливаю я, немного переиграв по части энтузиазма. ― Это решает обе наши проблемы.

Она смотрит на меня так, как будто я внезапно сошел с ума. Я поднимаю свой рюкзак с пола, кладу его между нами, достаю кредитку, которую дал мне отец, и показываю ей.

― Мой папа, также известный как Мистер Медвежья Хватка, ― это заставляет ее улыбнуться, ― дал мне в поездку свою кредитку и просил меня, нет, не так ― он умолял меня ни в чем себе не отказывать. Если я ничего не куплю, он подумает, что я плохо провожу время. И тогда он пошлет по нашим следам команду психиатров. Я совершенно серьезно.

Мия слегка бледнеет. Я продолжаю:

― Ты же не хочешь, чтобы он позвонил в посольство и отправил за нами поисковую группу? ― Обычно я не склонен к преувеличениям, но сейчас ситуация требует именно этого. ― Мой папа вполне способен на такое!

Она качает головой, ее карие глаза широко раскрыты, словно перед ее внутренним взором разворачивается какая-то чудовищная картина.

― Кроме того, ― говорю я, ― можешь считать это несколько запоздалым подарком на день рождения.

Мия смотрит на меня изучающим взглядом, обдумывая мое предложение. На миг мне кажется, что она его примет, но тут она вздергивает подбородок, и я понимаю, что глубоко заблуждался.

― Спасибо, но я не могу его принять, ― с гордым видом отвечает она.

― Можешь, можешь.

Мия качает головой и смотрит в окно.

― Давай, будь проще, ― говорю я.

Она игнорирует мои слова.

― Ладно, ― пожимаю плечами я. ― Тогда не предъявляй мне потом претензий, что я купил тебе что-то не то.

Засовываю кредитку в карман, прихватываю парочку чуррос (как хорошо, что я уже целый пакет таких умял в семь утра) и выбираюсь из фургона.

Я хочу, чтобы она пошла со мной, но единственное, что она себе позволяет, ― проводить меня взглядом. Ей не приходит в голову, что я вижу ее отражение в витрине магазина. Неизвестно почему, чем дальше, тем больше мне нравится смотреть на Мию.

Мия

Я сижу, оперевшись на рюкзак Кайла, и наблюдаю за тем, как он скрывается за дверями магазина. Он действительно собирается сделать то, о чем говорил? Если ему так уж нужно воспользоваться кредиткой отца, мог бы и себе что-нибудь купить. Бессмыслица какая-то происходит. Это, наверное, полный бред, но у меня такое чувство, что мы оказались возле этого магазина не случайно. Кайл врет как дышит, но и я не промах: я до сих пор так и не сказала ему, что именно Ноа должен был стать моим напарником в этом путешествии. Лучше на этой мысли не сосредоточиваться. Если я начну это обдумывать как следует, то не смогу остановиться. Тем более что я ― и уже очень скоро, ― может быть, встречусь с матерью. Само это событие с лихвой перекроет мою допустимую норму эмоций на сегодня.

Чтобы отвлечься от своих мыслей, смотрю на выставленные в витрине образы, и это заставляет меня улыбнуться. Очень, очень красивая и стильная одежда! Как будто специально для меня подобранная.

Я выпрямляюсь и случайно опрокидываю рюкзак Кайла. Он с коричневыми кожаными лямками и множеством карманов. Его содержимое вываливается на сиденье водителя. Упс.

Я быстро собираю рассыпавшиеся вещи: пачка очень вредной жвачки, солнцезащитные очки, коробка с карандашами, два ластика, точилка для карандашей, синяя бейсболка, кожаный бумажник и зарядка для мобильника. На полу, между педалями газа и тормоза, обнаруживаю книгу и скетчбук.

Поднимаю книгу. На ее потертой кожаной обложке золотом вытиснен заголовок: «Рабиндранат Тагор. Поэмы». Провожу пальцами по мягкой коже, подношу книгу к носу. Уютом и стариной ― вот чем она пахнет. Открываю. Некоторые из стихотворений на пожелтевших страницах подчеркнуты. Одно из них цепляет мой взгляд.

Не храни в своем сердце свою тайну, мой друг,
Одному мне поведай, когда спит все вокруг.
Ты так мило смеялась, ― ныне тихо шепни:
Пусть лишь сердце расслышит, но не уши мои[9].

Эти буквы складываются в нечто большее, чем просто слова, а значение фраз ― глубже, чем логическая сумма всех входящих в них слов. Будто нечто, даже более полное смыслов, чем имеется в языке, обратилось ко мне напрямую. Я, похоже, поторопилась и судила Кайла «по одежке». Мне и в голову не могло прийти, что он увлекается поэзией такого рода. Я перечитываю стихотворение. Понимаю, что именно этого я и хочу: чтобы Кайл открылся мне и поделился тайнами своего разбитого сердца.

Бросаю взгляд в сторону магазина ― Кайл пока не появился на горизонте. Кладу книгу в рюкзак и беру скетчбук. Такие блокноты для набросков мы использовали в третьем классе. Упавший скетчбук раскрылся на последнем рисунке Кайла. На нем эльфийка, изображенная со спины. Она в джинсах, выше пояса обнажена, волосы собраны в хвостик. Внимательное изучение рисунка наводит меня на мысль, что это я. Руку дала бы на отсечение, что нарисована именно я, но это абсолютно исключено. Боже, я не должна этого делать. Сердце стучит как бешеное.

Несмотря на все угрызения совести, продолжаю листать скетчбук. Рисунки Кайла великолепны ― депрессивные или жизнерадостно-игривые, но все они просто потрясающие. В них есть нечто большее, чем линии и формы. В каждом дереве, скале и здании чувствуется единый стиль. Рисунки полны глубокой тоски, полны тайн, которые жаждут быть раскрытыми. Я еще раз смотрю на изображение девушки, и мне хочется стать ею.

Мой пульс вдруг учащается, как будто я чувствую опасность. Возможно, опасность влюбиться в ту сторону души Кайла, которую я внезапно открываю для себя. Какой-то силуэт заслоняет пассажирское окно, пугая меня до полусмерти, и я понимаю, что это опасность совсем другого рода.

― Ой! ― невольно вскрикиваю я.

С тротуара на меня пристально смотрит женщина в темно-синей форме. О боже, надеюсь, испанская полиция не наказывает за просмотр чужих скетчбуков. В любом случае она застигла меня прямо на месте преступления. Она жестом показывает, чтобы я опустила стекло в окне. Повинуюсь без возражений.

― Está en una zona regulada[10], ― говорит она.

― Извините, но… ― перехожу на испанский, которым, надо признаться, владею паршиво: ― No hablo español[11].

Целый год я учила испанский при помощи всего, что смогла найти в интернете. И в итоге могу сказать по-испански всего три фразы: «я не говорю по-испански», «muchas gracias»[12]
и «de nada»[13]. Не только в сердце у меня, как выяснилось, имеются неисправимые генетические дефекты, в языке ―тоже.

Женщина указывает на парковочный счетчик в нескольких метрах дальше и потирает большой и указательный пальцы.

― О, конечно, извините, ― облегченно вздыхаю я. ― Моя оплошность! Мы не взяли парковочный талон ― в этом дело?

Офицер кивает, чуть улыбнувшись в ответ, и направляется к следующей машине, но продолжает краем глаза наблюдать за мной. Быстро засовываю скетчбук обратно в рюкзак и отряхиваю руки, как будто это уничтожит доказательства моего преступления. Беру кошелек и вылезаю из фургона. Офицер провожает меня взглядом до тех пор, пока я не начинаю пихать монетки в парковочный счетчик. «А ведь это может быть она, моя мама», — думаю я, и у меня по спине пробегает холодок.

Пока счетчик печатает парковочный талон, я смотрю на других женщин вокруг. Улица, на которой мы остановились, не какой-то тихий тупик ― наоборот, она полна людей, спешащих по своим делам. Каждая из проходящих мимо женщин теоретически может быть моей матерью. Сильный толчок в груди сообщает мне, что пора прекратить подобные размышления. Доктор Брунер, детский психолог из мемориальной больницы Джека Хьюстона, говорил, что если размышлять слишком много, это вызывает тревогу, а тревога смертельна для слабого сердца. Он советовал в такие моменты выбрасывать из головы все мысли, превращать свой разум в чистый холст. Я знаю, что он прав, но у меня в голове все время бурлят самые разные мысли.

Пишу Кайлу на парковочном талоне, что вернусь через несколько минут, и кладу бумажку на приборную панель. Забрасываю на плечо камеру и ныряю в толпу людей на улице.

Впервые за всю свою жизнь я чувствую себя абсолютно свободной ― удивительно, но ощущения совсем не такие, как я представляла себе. Вместо счастья, даже экстаза, я чувствую себя отстраненно и не в своей тарелке. Я вспоминаю, что не смогу наслаждаться этой свободой долго, и грусть начинает душить меня. На миг мне хочется, чтобы эта свобода длилась и длилась… но я немедленно выбрасываю эту мысль из головы. Это запретное желание. Я прожила достаточно. Более чем достаточно. И после того как я найду свою мать, все, чего я хочу, ― это перестать страдать, перестать бороться. Быть живой так выматывает. Чтобы отвлечься от мрачных размышлений, сосредоточиваюсь на ослепительных красках вокруг и на изучении старого квартала и снимаю все, что привлекает мое внимание, то есть почти все подряд: узкие мощеные улочки; сувенирные магазины с их кожаными изделиями и плетеными корзинами ручной работы; каменные церкви, которым уже много веков; реку, огибающую город; голубей, бросающихся на хлебные крошки, которые им сыплют туристы; деревянные двери с грубой резьбой; высокие пороги; беленые дома с балконами, заставленными яркими цветочными горшками. Позже выложу эти снимки в своем блоге. Вдыхаю насыщенный аромат цветов и наконец-то чувствую, как стук моего сердца становится более ровным.

Часы на церковной колокольне показывают, что прошло уже полчаса! Мои внутренние часы, судя по всему, сбились ― я готова поклясться, что не прошло и пяти минут. Наверное, истекает и оплаченное время парковки. По лабиринту боковых улиц я спешу обратно к нашему фургону.

Когда я наконец забираюсь на вершину холма, на противоположном склоне которого мы оставили фургон, вижу, как Кайл выходит ― уже из другого магазина. Он навьючен пакетами с покупками.

Он что, спятил?

Я испытываю не гнев, а любопытство. Быстро иду ему навстречу, не забывая, конечно, скорчить недовольную мину.

Кайл

В конце концов я рассчитался за все собственной карточкой ― хорошо, что не вытащил ее из джинсов после того, как расплатился ей за завтрак. Родители говорят, что нельзя таскать кредитку в кармане, но я никак не могу привыкнуть носить с собой бумажник. За полчаса я спустил все деньги, что заработал за год в «Чизкейк Фактори» (я устроился туда официантом), но я сделал это без всякого сожаления. Невозможно оценить в деньгах ту радость, которую эти шмотки доставят Мие. Да, моих родителей могло бы удивить то, что я покупаю одежду для девушки, богатые родственники которой пригласили меня на каникулы в Испанию. Если бы они знали, что все так обернется, поездка закончилась бы, не успев начаться.

Последними я покупаю солнечные очки для Мии ― минут десять выбираю те, которые могут ей понравиться. Выхожу из магазина и вижу Мию ― она мчится из дальнего конца улицы со скоростью торнадо. Прячу кошелек (его я купил взамен того, потрепанного, со смешными единорогами) в сумку с солнцезащитными очками и ставлю ее между передними сиденьями. Не успеваю я закинуть остальные пакеты в заднюю часть фургона, как Мия уже стоит рядом и сурово смотрит на меня.

― О боже мой! Ты что! ― шипит она. ― Ты что, вынес из бутика все-все, подчистую?!

Я не могу удержаться от смеха. Лицо у нее синевато-багровое, но я думаю, это не от гнева, а от того, что она неслась сломя голову: глаза ее блестят, а это значит, что она просто корчит из себя злючку.

― Извини, никак не мог определиться с выбором.

Она переводит взгляд с одного пакета с покупками на другой, словно считает, сколько их.

― Это же все не для меня, правда? Пожалуйста, скажи, что это не все для меня.

― Ну, если хочешь, и я могу надеть кое-что из того, что купил… Но что-то мне подсказывает, что это не мой стиль.

― Ты ведешь себя как дурак.

― Ничего подобного! Ну так хочешь взглянуть, что я тебе принес, или нет?

Глаза ее кричат «Да!», но она слишком упрямая и гордая, чтобы произнести это вслух. Мия выпячивает подбородок и отрицательно мотает головой, но я вижу, что ей очень интересно ― она украдкой поглядывает на сумки.

Я откатываю боковую дверь фургона и ставлю сумки рядом с кушеткой.

― Хорошо, ― говорю я, пожимая плечами. ― Если ты действительно хочешь впервые предстать перед своей мамой именно в таком виде… Дело твое, что ж.

Она смотрит на огромное разноцветное пятно у себя на груди так, будто только сейчас его увидела. Скрещивает руки в попытке спрятать его ― бесполезно. Смущенно оглядывается по сторонам.

― Давай, ― говорю я. ― Время идет. Зайди в фургон и хотя бы примерь. Если что-то тебе не подойдет или не понравится, мы в течение дня сможем вернуть или обменять эти вещи. После того, как встретишься со своей первой кандидаткой в матери.

― Тебе что, непонятно?! Я не могу принять такой подарок! ― говорит Мия с напускным гневом. Но в ее голосе я слышу нотки отчаяния.

― Да, непонятно. Почему ты продолжаешь отказываться от моего предложения, хотя прекрасно знаешь, что ничего лучше у тебя нет. Я же не виллу тебе дарю! ― И, слегка усмехаясь, я добавляю: ― Позвольте напомнить вам, принцесса, что вы наняли этого замечательного водителя всего на десять дней, так что, если вы не хотите стоять здесь, теряя драгоценное время…

Она открывает рот, но не находит слов, чтобы возразить. Фыркнув, забирается в фургон и, прежде чем захлопнуть дверь, говорит:

― Но я верну тебе деньги, ― дверь закрывается передо мной, и уже изнутри фургона до меня доносится: ― Все-все, до последнего цента!

Я хохочу в ответ. Не знаю как и почему, но эта девчонка заставляет меня смеяться. Однако, едва я сажусь за руль, ее эльфийские чары рассеиваются. От страха снова сосет под ложечкой, тошнота подкатывает к горлу. Даже если я когда-нибудь смогу позабыть о том, что сделал, они мне напомнят. Хуже всего ― осознавать, что это дерьмо будет преследовать меня вечно. Каждое утро я выныриваю из кошмаров в реальность, только чтобы понять, что этот кошмар реален и никогда не исчезнет. Я бы все отдал, чтобы больше никогда не водить машину и никогда не просыпаться.

Восторженный выдох Мии ― «О боже, это потрясающе!» ― возвращает меня в ряды тех, кто хочет увидеть хотя бы еще один день.

Я перепечатываю адрес в навигатор моего мобильного телефона и выбираю самый длинный маршрут, чтобы дать Мие время подготовиться. В течение нескольких минут я слышу, как она восклицает: «О-о-о! Вау! Потрясающе! Клево, клево, клево! О боже мой!» С каждым ее вскриком я улыбаюсь все шире, а тошнота становится почти терпимой.

― Не могу в это поверить! ― говорит Мия, пробираясь между сиденьями. ― Все подошло идеально!

У меня на душе очень легко ― я не чувствовал себя так уже давно. Мия опускается на свое место и начинает пристегивать ремень безопасности. В эту секунду на проезжую часть выскакивает ребенок ― он выбежал за футбольным мячом. Господи! Я же его сейчас собью! Мальчик в ужасе смотрит на меня. Бью по тормозам и прикрываю Мию рукой, чтобы она не ударилась о приборную панель в момент неизбежного столкновения. Как этот ребенок смотрит на меня, господи… Это взгляд Ноа! Все, что я пытаюсь забыть, снова обрушивается на меня, как поезд, сошедший с рельсов, и врезается мне прямо в грудь. Я вдавливаю тормоза в пол и мысленно кричу. Фургон со скрежетом останавливается ― в нескольких сантиметрах от ребенка.

― Кайл, с тобой все в порядке? ― Голос Мии доносится издалека, словно сквозь сон.

Ребенок делает извиняющийся жест и убегает.

― Кайл?

Я медленно возвращаюсь в реальность. Мия встревоженно смотрит на меня. Я мотаю головой, потом киваю, не совсем понимая, что произошло. Наконец мне удается сфокусировать внимание на Мие. Она прекрасна. На ней новая футболка с принтом заката ― наизнанку, разумеется, ― и джинсовые шорты. Я слышу собственное тяжелое дыхание. Глубоко вдыхаю и резко выдыхаю. Делаю вид, что мне вовсе нехочется провалиться сквозь землю, и говорю:

― Ох, ты больше так не подкрадывайся. Я чуть не ослеп от такой красоты. Сногсшибательно выглядишь. ― И я не лукавлю.

― А, ну хорошо, ― отвечает она. ― С тобой точно все в порядке? Ты можешь поговорить со мной, ну, ты знаешь.

― Как только мое сердце перестанет так колотиться, ― («и остановится навсегда», — добавляю я про себя), ― от твоего ослепительного нового образа, мне станет лучше, обещаю.

Она недоверчиво качает головой. У меня все еще трясутся коленки от едва не случившейся аварии, и я пока не могу заставить ногу снова нажать на газ. Но я притворяюсь, что все хорошо, и смотрю в зеркало заднего вида. По крайней мере, сзади нас ― никого. Я откашливаюсь. Чувствую, что Мия смотрит на меня и пожимает плечами.

― Поворот направо через сто метров, ― сообщает навигатор.

― Как же тебе удалось угадать с размером и фасоном? ― спрашивает Мия.

Я смотрю на нее. Она отвечает мне таким теплым взглядом, что моя нога перестает сопротивляться и готова нажать на газ.

― Подрабатываешь персональным консультантом по покупкам?

Я почти улыбаюсь. Шум в ушах прекратился, хотя желание покончить со всем этим еще зудит в теле.

― Моя девушка, Джудит… ― начинаю я, нажимая на педаль. ― Моя бывшая девушка Джудит. Она постоянно угрожала, что бросит меня, если я не буду ходить с ней по магазинам.

Фургон постепенно разгоняется, а я собираюсь с мыслями.

― И поверь мне, эта девушка обожает ходить по магазинам.

― Что ж, стоит отдать ей должное. Очень приятно, когда парень уже натаскан и выдрессирован.

― Натаскан и выдрессирован? ― повторяю я, медленно вводя фургон в поворот. ― Я что, домашний любимец?

― Ну, у домашних животных и парней много общего, согласен?

― Ты прикалываешься?! Признавайся!

― Подумай сам: и парней, и питомцев можно взять с собой на прогулку; и те и другие ― отличные компаньоны; и те и другие любят, когда их гладят, но не в одних и тех же местах, если я не ошибаюсь; и питомцев, и парней нужно натаскать и выдрессировать, чтобы они вели себя как положено, хотя это противоречит их природе. Единственное различие, которое я заметила, ― домашние питомцы, как правило, более верные.

Из уст любой другой девушки это прозвучало бы как укол, но Мия произносит это с убийственной серьезностью, которая заставляет меня улыбнуться. Она даже не осознает, какая она смешная.

― Однако! ― говорю я. ― Надеюсь, не все девушки придерживаются такого же мнения.

― Ой, я о таких вещах даже не думаю. Разве тебе не приходят иногда в голову мысли, которыми непременно нужно поделиться с кем-нибудь?

― Нет.

― Ну, а мне вот приходят. И не говори, что тебя не впечатлило.

Впечатлило, но я об этом не скажу, потому что навигатор, похоже, задался целью завести нас в тупик. Совершенно невозможно понять, куда нужно поворачивать, при том что никакого желания заблудиться в этом лабиринте древних переулков я не испытываю. Разобравшись, что к чему, смотрю на Мию в зеркало заднего вида. Она гладит свою футболку, как мягкую игрушку.

― Мне очень нравится, ― говорит она. ― Я всегда хотела иметь что-нибудь такого цвета.

И я понимаю почему ― эта футболка просто создана для нее.

― Этот оттенок синего напоминает мне о тех светлых ночах, когда луна и звезды настолько яркие, что по-настоящему и не темнеет даже. ― Кажется, она размышляет вслух. ― Эти ночи самые лучшие. В такие ночи не существует страха, лишь покой и умиротворенность. Это мои любимые ночи.

А я-то себя считал романтиком себя! Я теряю дар речи, да и Мия, кажется, тоже. Она смотрит на небо так пристально, что становится совершенно ясно: она видит там гораздо больше, чем обычный парень вроде меня.

Я позволяю ей насладиться этим зрелищем. Мы выбираемся на улицу пошире, и я спрашиваю:

― Слушай, скажи мне, почему ты всегда надеваешь одежду наизнанку?

― Вместо того чтобы носить ее изнанкой внутрь? ― озорно ухмыляется она.

― Э-э-э, ну да. Как все носят.

― Вот ты и ответил на свой вопрос. Не хочу быть как все.

Мы подъезжаем к светофору, на нем загорается красный. Нажимаю на тормоз и смотрю на Мию, собираясь подколоть ее в ответ. Она сидит с отсутствующим видом, и я решаю этого не делать. Она наблюдает за людьми вокруг ― взгляд ее полон печали, когда она смотрит на тех, кто просто прогуливается, на тех, кто входит в магазины и выходит из них, на тех, кто расслабленно сидит за столиками многочисленных кафе. Каждый удостаивается ее самого пристального внимания, как будто каждый из них важен для нее и как будто нечто в каждом прохожем является источником ее печали. Она смотрит на двух девушек ― наших ровесниц, которые даже на прогулке не отрываются от своих мобильников и ничего вокруг не видят. На гика в наушниках ― он уставился в точку прямо перед собой, будто никого больше не существует, а даже если и существует, то ему по барабану. Мия переводит взгляд на другую сторону улицы, на сидящую за столиком кафе пару. Женщина изучает меню, а мужчина украдкой поглядывает на официантку. Чуть подальше сидит еще одна пара ― оба скучают, смотрят куда угодно, только не друг на друга, и не говорят друг другу ни слова. Меня охватывает чувство, что я смотрю фильм, в котором все, что важно, вдруг лишается смысла. Мне кажется, я начинаю понимать Мию, хотя бы чуть-чуть.

Я перевожу взгляд на нее. Глаза ее полны глубокой печали, и это печаль тяжелой души. Я понимаю, что Мия чувствует все происходящее гораздо острее, чем другие люди, она ощущает печаль всего человечества и страдает от того, что ничем не может помочь. Но кто поможет ей самой?

Кайл

До того как на светофоре вспыхивает зеленый, я как раз успеваю ответить родителям в мессенджере.

― Итак, ― возвращаюсь я к нашей беседе, ―по-моему, тебе осталось вскрыть последний пакет с покупками.

Мия прищуривается, оглядывается по сторонам и замечает пакет из магазина с очками ― он стоит между сиденьями.

― А что там? ― спрашивает она.

― Открой, и узнаешь.

Мия косится на меня, губы ее медленно складываются в восхитительную улыбку. Она проводит кончиками пальцев по пакету и, словно принцесса в сказке, развязывает ленты. Этот пакет ― один из тех шикарных упаковочных пакетов, что дают в фирменных магазинах, он темно-синего цвета с серебряными завязками. Мия заглядывает внутрь и достает кошелек из красной кожи. Она не издает ни звука, но это и не нужно ― все и так понятно по волнению в ее глазах. Она открывает все кармашки и отделения кошелька и одаривает меня взглядом, полным искренней благодарности. Снова лезет в сумку и достает футляр с солнечными очками так, будто это усыпанный бриллиантами «Ролекс». Мия уже готова протестовать, но я ее опережаю:

― Да, да, я знаю, ты не можешь принять такой подарок. Однако приведу две веские причины, которые позволяют тебе это сделать. Первая… ― Я надеваю свои солнечные очки и нараспев, словно декламируя романтическую поэму, заявляю: ― Каждый раз, когда солнечный свет отражается от твоих больших карих глаз, он ослепляет меня, а я ведь должен вести машину.

Мия хихикает. Продолжаю серьезным тоном:

― И вторая… Если кто-нибудь увидит у тебя в руках этот твой кошелек из магазина «Игрушки ― это мы»[14], меня немедленно арестуют за киднеппинг!

Она от души хохочет. Затем, подняв бровь, говорит:

― Я смотрю, мы делаем успехи. Ты все еще водишь машину, как пожилая леди, но сегодня ты разговорился как никогда.

― Все так. Я не только осторожный водитель, с которым ты всегда в безопасности на дороге, но и отличный собеседник. Выгодная сделка ― «два по цене одного».

Мия надевает свои новые солнцезащитные очки и с восторгом рассматривает в зеркале свое отражение. На ее худом лице очки кажутся просто огромными.

― Черт, похоже, мои навыки личного консультанта по покупкам не распространяются на подбор солнечных очков, ― говорю я и включаю поворотник. ― Нам лучше вернуться в магазин и обменять их.

― Ни за что на свете! ― Мия выключает поворотник. ― Мне они безумно нравятся. У меня никогда таких не было.

― У тебя не было очков «Рэй-Бен»? Правда? Это ж классика.

― Нет, глупый. У меня не было солнцезащитных очков.

У меня желудок в узел завязывается. Какой я идиот. Мне и в голову не пришло, что у кого-то из нашего города может не быть очков от солнца. Я знаю, что это глупо. Просто даже мысли такой у меня не промелькнуло.

Мы замолкаем, тишину нарушают только указания, которые щедро выдает навигатор. Я вижу в зеркале, как Мия молча поворачивается и смотрит на меня в упор. Целую минуту она глазеет на меня, у меня пот начинает уже капать даже с ресниц, честное слово.

― Что такое? ― бормочу я, страстно желая, чтобы она наконец отвела взгляд.

― Тебя смущает, что я на тебя смотрю?

― Пожалуй, да. Только не говори мне, что ты опять взялась за те джедайские техники, которым тебя обучили в сиротском приюте.

― Перестань, все знают, что в нашей стране больше нет сиротских приютов[15]. Приют святого Иеронима просто называется так, на самом деле это обычный детский дом. И нет, никаких джедайских техник… Я всего лишь хотела рассмотреть тебя получше.

― Вау. ― Щеки у меня горят так, что от них, наверное, можно прикурить. ―― Умеешь же ты смущать!

Мия хихикает и начинает строить смешные рожицы: скашивает глаза, втягивает щеки, как рыба, хмурится или, наоборот, вскидывает брови. Затем она широко раскрывает глаза и, наклонившись ко мне так близко, что я чувствую запах ее шампуня, произносит:

― Ты хороший парень, Кайл. Надеюсь, ты это знаешь.

Ее слова застали меня врасплох, и я невольно качаю головой.

― Ладно, ты полный придурок, если тебе это приятнее слышать. Тебе решать. ― Мия смеется. ― Теперь я точно знаю, что ты и с этой ролью тоже неплохо справляешься.

― Спасибо, подруга.

― Правда-правда, ― продолжает она. ― Поверь, никто никогда не делал для меня ничего подобного.

― Кто бы сомневался! ― говорю я, не задумываясь.

Мия отодвигается от меня, прислоняется головой к окну и снова начинает с рассеянным видом смотреть в пространство перед собой. Я спохватываюсь. Опять перегнул палку. Она-то не шутила ― она говорила серьезно, черт возьми, абсолютно серьезно. Я стискиваю челюсти. Боже, неужели кто-то может отвергнуть такую девушку, как Мия? Теперь и мне не терпится найти ее мать. Я должен сказать ей пару слов.

И вот мы уже едем по крутой улочке, застроенной старыми домами.

― «Через триста метров вы достигнете места назначения», ― сообщает навигатор.

Я сбрасываю скорость, еду все медленнее и наконец замечаю дом номер семьдесят восемь. Мия во все глаза рассматривает двухэтажное здание цвета элитного вина, окна и двери ― из лакированного темного дерева. В каменной розетке над входом высечен герб. Дом похож на один из тех домов, которые передаются из поколения в поколение, такие особняки показывают в сериалах о британской аристократии ― только размерами этот гораздо меньше. Должно быть, ему не один век. Паркую фургон неподалеку от входа. Мия бледнеет и молча смотрит на меня.

― Мия, если хочешь, я могу пойти с тобой.

Она отрицательно качает головой. Я ее понимаю. Нет, вообще-то не понимаю. Не могу представить себе, что она сейчас чувствует. Мне кажется, в таких делах человеку нельзя помочь ― он должен пройти через это сам, в одиночку.

Мия хватает один из своих дневников и открывает дверь фургона. Выбирается на улицу. Молча закрывает дверь и смотрит на меня через пассажирское окно. Я ободряюще киваю ей. Она делает глубокий вдох, выдыхает, кивает мне в ответ и направляется к дому.

Я смотрю ей вслед. На секунду она замирает перед домом. Расправляет плечи, снова сутулится и все-таки делает шаг вперед и медленно движется дальше. Она похожа на ребенка, идущего первый раз в школу, только вместо руки матери она крепко держится за свой дневник. Мия доходит до двери и нажимает кнопку звонка. Почти сразу же дверь открывают ― на пороге стоит лысеющий мужчина лет сорока пяти, в белой рубашке и джинсах. Они разговаривают, но я не слышу, о чем. Я тянусь через пассажирское сиденье, чтобы опустить стекло, но все равно не могу разобрать ни слова. Мужчина кивает и уходит в дом. Дверь он не закрывает.

Я очень хочу стоять сейчас рядом с Мией. Боже, меня даже в пот бросило, а ведь я просто сижу в машине.

Мия поворачивается ко мне, все так же прижимая дневник к груди. Я показываю ей поднятый вверх большой палец ― в ответ Мия улыбается. В дверях появляется высокая, стройная шатенка. Мия что-то говорит ей. Женщина несколько раз отрицательно качает головой. Мия кивает и делает шаг назад. Вроде еще что-то говорит женщине, но вот уже разворачивается и идет к фургону. Женщина стоит в дверях ― лица ее я не вижу, но поза ее полна грусти и сострадания. Мия подходит к машине, поднимает на меня печальные глаза и пожимает плечами. Обычно она старается скрыть свои чувства, но сейчас у нее, видимо, не осталось сил. Я открываю пассажирскую дверь. Она садится и захлопывает ее. На дом она даже не смотрит.

― Хорошо, ― говорю я. ― Минус одна. Значит, теперь мы на одну мать ближе к цели.

Она благодарно кивает, хочет что-то сказать, но ее переполняют эмоции, и она не находит слов. Невидящим взглядом Мия смотрит перед собой.

― Куда дальше? ― спрашиваю я. ― Солнце уже высоко, а нам еще столько всего нужно сделать!

Мия достает из рюкзака блокнот и открывает его на первой странице. Она изо всех сил пытается улыбнуться, но подбородок ее предательски дрожит. Она протягивает мне список всех кандидаток в матери ― с адресами. Вторая кандидатка проживает в местечке под названием Убеда. Я завожу мотор и забиваю адрес в навигатор. Вести машину по этим запутанным улочкам было бы сложно даже тому Кайлу, который никогда не попадал в аварию и не убивал своего лучшего друга, но все же я выбираю момент и, продолжая рулить одной рукой, кладу вторую руку на руку Мии. Единственная слезинка скатывается по ее щеке.

Рука Мии теплая, мягкая, хрупкая ― мне кажется, я уже касался ее. Рука Мии дрожит. Я провожу большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, продолжая крепко, уверенно держать ее руку в своей. «Я не оставлю тебя, Мия», — мысленно произношу я. Повторяю это снова и снова ― но только про себя. И веду, веду, веду машину, оставляя позади километр за километром, и Мия наконец засыпает.

Мия

Следующие два дня мы рыщем в поисках моей матери по всему югу Испании. Кайл поддерживает меня, как настоящий друг. Бывают моменты, когда его боль возвращается, затуманивая его взгляд, но он изо всех сил старается не подавать виду. Но бывают моменты, когда он спокоен и миру является истинный (наверное) Кайл, и я в восторге от этого. Одно не изменилось ― он по-прежнему водит машину, как страдающая артритом черепаха.

Когда у меня появляется свободная минутка, я пользуюсь случаем, чтобы ввести маму в курс событий и делаю записи в дневнике.

28 марта

Я продолжаю искать тебя, но все еще не нашла. Сегодня утром, когда мы выехали из Гранады, я немного поспала в машине и проснулась уже в Убеде. Чудесное местечко! Ах, если бы ты жила именно здесь! Очень живописный городок, к тому же там мы попали в забавную ситуацию. Дверь по нужному адресу открыл мужчина, я спросила Марию, а он сказал, что он ― и есть Мария. Представляешь, он трансгендер и десять лет назад сменил имя ― теперь его зовут Марио. Судьба словно подмигивает мне, заставляя смеяться, ― и от этого груз, который я несу в своем сердце, становится чуточку легче. Он пригласил нас с Кайлом пообедать с ним и поделился с нами историей своей жизни. История потрясающая! Напомни мне как-нибудь рассказать ее тебе, хорошо? Наша следующая остановка ― Баэна, я продолжу описывать наши приключения (а возможно, поведаю обо всем тебе лично).

19:00

Кайл за рулем, ехать нам еще целый час, поэтому я решила черкнуть пару строк. После Убеды, как я уже упоминала, мы поехали в Баэну. Вау! Поразительное место. Но и здесь я не нашла тебя. Мария, которую мы встретили в Баэне, ― очень добрая женщина, школьная учительница. Нам удалось перекинуться лишь парой слов, потому что ей как раз нужно было организовывать детский праздник, который они называют Семана Санта, но я счастлива, что познакомилась с ней.

С каждым днем я чувствую себя все свободнее, и это исключительно благодаря Кайлу. Он всячески поддерживает меня. Кто бы мог подумать? Я очень хочу, чтобы вы познакомились. Ты в него точно влюбишься. Ну хорошо, не влюбишься, но ты понимаешь, о чем я. Он очаровательный! Он через многое прошел, я об этом писала несколько дней назад. Я не спала две ночи ― меня мучили раздумья: как мне сказать Кайлу то, что я до сих пор от него скрываю? Что это Ноа должен был сейчас быть рядом со мной. У меня пока не хватает смелости признаться Кайлу в этом.

Так, надо слегка разрядить обстановку. Сейчас мы направляемся в местечко под названием Нерха ― в моем путеводителе говорится, что его обязательно нужно посетить. Мы проведем ночь в како м-нибудь кемпинге в этом районе. Умираю как хочу увидеть море. Я увижу его впервые в жизни, понимаешь, мама?

21:00

Поужинали. С террасы ресторана открывается вид на Средиземное море. Кайл пошел в душ, а я воспользовалась моментом и пишу тебе. Это моя третья запись за один день, но сегодня столько всего произошло… Увидеть море в первый раз в жизни было… Я даже не знаю, как это описать. У меня нет слов! При виде моря я была так потрясена, что зарыдала. Бедный Кайл принялся спрашивать меня, что случилось и может ли он чем-нибудь помочь. Дело в том, что, увидев столько воды в одном месте, осознав необъятность океана, я задумалась о космосе, о Вселенной, о жизни, о Венере*. Волны набегали на песок почти с яростью. Неудивительно: будь я морем, я бы тоже злилась на человеческую расу. Жаль, что тебя не было здесь, ― мы бы полюбовались на океан вместе.

Один из официантов был очень любезен с нами. Он написал на салфетке список достопримечательностей, которые стоит осмотреть, прежде чем возвращаться в кемпинг на ночь. Сгораю от нетерпения их все увидеть!

Кстати, перечитывая эту запись, я поняла, что никогда не рассказывала тебе, почему так люблю Венеру, и, если подумать, я никому об этом не рассказывала. Все началось с книги, которую я нашла в библиотеке, когда жила с семьей Янг в Феникс-Сити. Книга называлась «Альянс: Послание венерианцев людям Земли». А ты не читала ее? Невероятная вещь! Она в корне изменила мою жизнь. Знаешь, на Венере нет болезней, нет страданий, нет родителей, которые не созданы для того, чтобы быть родителями… (Закончу позже. Кайл вернулся.)

23:00

Не хотела об этом писать, но последние несколько дней у меня совсем плохо с сердцем. Пока что я принимаю таблетки, которые мне дали, ― пью их, когда становится тяжело. Их нельзя принимать больше трех дней подряд, но, думаю, теперь это уже не важно. Главное ― найти тебя и узнать тебя поближе, прежде чем мы расстанемся навсегда. Спокойной ночи, мама.

29 марта

Сегодня с утра навестили еще двух Марий, но ни одна из них не оказалась тобой. Сейчас Кайл везет нас в местечко под названием Ронда. Может быть, ты там? Надеюсь, да.

Я чувствую, что ты все ближе. Порой мне кажется, что я слышу биение твоего сердца рядом с моим. Не могу поверить, что скоро мы будем вместе читать эти строки, смеяться и плакать над тем временем, которое мы потеряли. Понравится ли тебе то, что я написала? Будет ли тебе интересно это читать? Захочешь ли ты узнать больше обо мне? Иногда я боюсь, что не успею найти тебя; а иногда ― что ты, возможно, даже не хочешь, чтобы я тебя нашла, и это разрывает мое сердце.

17:00

Кайл разговаривает по телефону ― ему позвонили родители. А я воспользуюсь моментом, чтобы сообщить тебе самые свежие новости. Посещение дома последней Марии из списка на сегодня, той, что живет в Ронде, прошло просто ужасно. Оказалось, что эта Мария недавно умерла. У меня чуть сердце не остановилось при мысли, что это могла быть ты. Кайл снова подставил мне плечо. Он расспрашивал всех подряд и нашел человека, который знал эту женщину. К счастью, эта Мария никогда не посещала США.

Жизнь так стремительна, правда? Вот она идет и вдруг раз ― и закончилась. И многие люди ведь совершенно не готовы к этому решительному прыжку. А ты, мама, чувствуешь ли ты себя готовой? Как бы мне хотелось поговорить с тобой, послушать твои истории, твои суждения о жизни, узнать, что тебе нравится, а без чего ты с легкостью обошлась бы. Понравлюсь ли тебе я?

22:00

Кайл спит на верхней кровати, под самым потолком фургона. Сегодня мы решили не ехать на ночевку в кемпинг ― остановились в прекрасном месте на берегу моря. Я пишу тебе и через окно любуюсь на звезды. Может быть, ты сейчас тоже смотришь на них. И кстати о Кайле. Мне кажется, я начинаю опасно «привыкать» к его обществу. Я не хочу сама слишком сильно привязываться к нему и не хочу, чтобы он привязался ко мне. Он понятия не имеет о моей проблеме. И я даже сомневаюсь, верно ли я поступаю. Он имеет право знать, но я не могу заставить себя сказать ему об этом. Я не хочу, чтобы он ушел от меня, ведь, когда люди узнают об этом, они всегда уходят. Может быть, поэтому и ты ушла от меня.

В любом случае мое сердце умоляет меня дать ему передышку, сейчас вот напишу тебе и пойду спать. Буду лежать под звездами, смотреть на Венеру и думать о тебе.

Завтра с самого утра стартуем в Кордову. В путеводителе есть несколько фотографий этого города, и мне не терпится увидеть, каков он в реальности. А самое главное, мне не терпится увидеть тебя. Спокойной ночи, мама. Увидимся завтра?

Кайл

Я поставил будильник на шесть утра, чтобы до отъезда успеть нарисовать то место, где мы провели ночь. Оно называется Маро, и я в восторге от него. Необыкновенное место, людей здесь как будто никогда не было, пляж ― мелкий песок с галькой, кое-где даже растет травка. Пока я делал наброски, небо окрасилось в самые яркие цвета, какие я вообще когда-либо видел на рассвете. Оно выглядело почти нереальным. Мия проснулась поздно, около девяти, и сразу побежала к морю мочить ноги. Я зарисовал и ее ― она играла с волнами, как маленькая девочка, и даже не обращала на меня внимания. Она такая милая. За то время, пока мы колесим по Испании, она стала спокойнее ― правда, выглядит она очень усталой, хотя это, наверное, естественное следствие наших активных поисков.

Мы позавтракали, сидя на камнях, Мия уговорила меня написать палочками наши имена на песке, а потом мы двинулись в сторону Кордовы.

Следующая кандидатка в матери живет в самом центре района, который называется Худерия. Судя по всему, в Средние века это был еврейский квартал. Он находится в старом городе и является пешеходным, поэтому нам пришлось припарковать наш фургон за стеной города и продолжить путь пешком. Мия убеждала меня не ходить с ней, а вместо этого осмотреть здешние достопримечательности, посетить музей или заняться еще чем-нибудь интересным, но она ошибается, если думает, что я оставлю ее одну в такой момент.

― Это здесь, ― говорит Мия, показывая на вымощенную булыжником улицу, такую узкую, что тут и два человека с трудом разойдутся. Над выкрашенными в белый цвет фасадами и маленькими железными балконами висят десятки темно-синих цветочных горшков ― все абсолютно одинаковые. Мия делает глубокий вдох ― она волнуется.

― Если что понадобится ― звони, ладно? ― говорю я. ― Я подожду здесь.

Она благодарно кивает мне и идет к дому. Продолжая наблюдать за ней, присаживаюсь на край восьмиугольного каменного фонтана. Вот уж он повидал, наверное, на своем веку ― можно только позавидовать: и столетия богатой событиями истории, и бесконечные толпы туристов. Мия останавливается перед домом. Дверь стрельчатой формы по краю выложена мозаикой. Мия звонит в дверь и ждет. Место выглядит сказочно, словно сошло со страниц книги, а с эльфийкой Мией в центре композиции волшебство буквально переполняет сцену. Я должен зарисовать это.

Не сводя с нее глаз, достаю из рюкзака скетчбук и карандаши. Дверь в дом открывает женщина с длинными вьющимися волосами. Крупными штрихами рисую свою эльфийку, пока она разговаривает с женщиной. Я набрасываю силуэт Мии ― смешной и симпатичный: волосы собраны в хвост; глаза ее, цвета темного меда, и так большие, но я делаю их еще больше, добавляю эльфийские ушки и эльфийскую же корону. И как раз в тот момент, когда я начинаю чувствовать себя немного виноватым за то, что нарисовал Мию без ее разрешения, звонит мобильник. У меня сердце чуть не выпрыгивает из груди. Смотрю на экран ― это Джош. Черт, он даже не знает, что я в Испании. Сердце колотится в груди так, что, кажется, сейчас сломает ребра. Я хочу ответить на звонок, но вдруг я понадоблюсь Мие? С каждой трелью я чувствую себя все более гадким и подлым, но так и не решаюсь отправить Джоша на голосовую почту. Пошлю-ка я ему фотку ― будет с чего начать разговор, и тогда я смогу все ему объяснить.

Навожу камеру мобильника на Мию, увеличиваю, и, как только я ее щелкаю, она поворачивается ко мне. Упс. Опускаю руку с мобильником, прижимаю ее к боку, машу Мие и выгляжу при этом как идиот. Мия прощается с женщиной и направляется в мою сторону. Я мигом сбрасываю фотку Джошу, подписываю: «Я в Испании. Потом все объясню». Подходит Мия.

Нужно быстренько сообразить отмазку. Нельзя даже позволить ей думать, что я тайком снимал ее (хотя вчера я сделал кучу снимков во время ее первой встречи с морем). Ей сейчас нужен настоящий друг, а не грязный извращенец.

Самым разумным было бы попросить ее попозировать мне, но я чувствую себя как-то неловко и не хочу, чтобы она меня неправильно поняла. Ночью, когда она спит, я использую ее фотки как основу для рисунков. Странно, но мне становится легче, как только карандаш касается бумаги, ― я будто попадаю в параллельное измерение, где я не убивал своего лучшего друга и где Джош все еще может ходить. Я не могу и не хочу прекращать рисовать ее.

― Не повезло? ― спрашиваю я Мию, когда она подходит ко мне.

Она качает головой, явно разочарованная:

― Эта женщина почти не говорит по-английски, и, насколько я поняла, она никогда не бывала за пределами Европы.

Я показываю ей снимок и с самым невинным видом говорю:

― Отправил родителям. Они попросили меня сделать несколько фоток, а эта улочка выглядит просто потрясающе, правда?

Боже, какой же я мерзкий лжец.

― О, ― говорит она, слегка опешив. ― А я-то подумала, что ты хочешь увековечить меня на одном из своих рисунков и тебе была нужна фотка, чтобы потом использовать ее как референс.

Гм. Черт.

― Что? ― лукаво спрашивает она. ― Ты думал, я не заметила?

Вот так вляпался!

Должно быть, у меня глупое лицо, потому что она смеется и говорит:

― Ты действительно думал, что я ничего не видела?

Кровь горячей волной приливает к моим щекам. Сейчас она скажет, что знает, как я тайком перерисовываю ее фотографии, и назовет меня извращенцем.

― В своем скетчбуке… Я знаю, вместо того чтобы спать, ты рисуешь часами каждую ночь.

― О, ― произношу я с нескрываемым облегчением. ― Ты об этом.

Теперь ее очередь удивляться:

― А ты о чем подумал?

― Неважно… ― отвечаю я, стараясь ничем себя не выдать.

Мия озадаченно пожимает плечами.

― Не возражаешь, если я гляну? ― Она указывает на мой скетчбук.

Ни в коем случае!

― Как-нибудь в другой раз, ― невозмутимым тоном отвечаю я. ― А сейчас пойдем лучше посмотрим местные достопримечательности ― это гораздо интереснее. Кроме того, нам надо решить, где мы будем ужинать.

― Ты сегодня странно ведешь себя с самого утра, ― приподнимает бровь Мия. ― Что-то случилось? Может, у тебя «синдром мужской раздражительности»? Я читала об этом в «Космо». У вас, парней, это случается раз в месяц из-за падения уровня тестостерона или чего-то в этом роде. Я не уловила всех деталей. Не думала, что так скоро столкнусь с его проявлениями.

― Ха-ха, с уровнем тестостерона у меня все в порядке, спасибо большое. Я просто становлюсь раздражительным, когда голоден.

Мия ведется на это, потому что сразу реагирует:

― Давай тогда в первую очередь решим эту проблему. Согласно моему путеводителю, тут совсем рядом готовят лучшие сэндвичи в городе.

Она достает буклет, который нам выдали в туристическом бюро, и указывает налево:

― Кажется, нам туда.

Я следую за ней, и мы присоединяемся к стайке туристов, которые бредут по узким извилистым улочкам еврейского квартала. Мы жадно впитываем все, что видим. Мия фотографирует все подряд, словно ей кажется, что это сон и она намерена унести с собой в явь каждую мельчайшую деталь. Я же мысленно фотографирую ее, чтобы потом нарисовать. Мы проходим мимо домов с арочными дверями и окнами, каменных фонтанов всех форм и размеров, сувенирных лавок, ресторанов и даже небольших художественных выставок, которые располагаются во внутренних двориках домов. Я провожу рукой по стене, завидуя этим камням. Сколько всего им довелось увидеть!

Узкая улочка выводит нас на прямоугольную площадь, стены домов здесь побелены. В одном углу площади находится ресторан с террасой, в другом ― парень с хвостиком стоит перед мольбертом и рисует. Пока Мия фотографирует площадь, я подхожу к художнику. Он делает портреты туристов, но у него также есть несколько очень хороших картин с видами города и других незнакомых мне мест. Рядом с ним, на земле, в специальном ящике, лежат самые разные краски. Ящик пестрит наклейками с флагами и названиями различных городов. Подходит Мия и говорит:

― Здорово, правда?

Я поворачиваюсь к ней, не вполне понимая, что она имеет в виду.

― Жить вот так, ― говорит она, указывая на наклейки. ― Я уверена, что он побывал во всех этих местах только на те деньги, которые заработал на своих картинах.

Я удивленно смотрю на нее, но она ничего не замечает и ― словно это самая крутая идея в мире ― с придыханием произносит:

― А ты никогда не думал о чем-то подобном?

Я смеюсь так, будто это не только самая крутая, но и самая глупая идея в мире. Мия бросает на меня обиженный взгляд.

― Да ладно, ладно, ― бормочу я. ― Ты же пошутила?

― Не вижу тут ничего смешного. Тебе нравится рисовать, и, если ты не притворяешься, тебе нравится и путешествовать.

― Да, но это не значит, что я хочу провести жизнь, бесцельно шатаясь по белому свету.

Она смотрит на меня, не скрывая разочарования, и фотографирует парня, словно хочет доказать мне, что уличные художники ― самое выдающееся достижение цивилизации (после хлеба в нарезке).

― А чем же почтенный мистер Кайл собирается заниматься по жизни? ― спрашивает Мия.

Я хмыкаю и качаю головой:

― Мистер Кайл принят в Обернский университет. Он будет изучать архитектуру и в дальнейшем собирается вести нормальную жизнь, с нормальными людьми, в нормальных условиях.

― Архитектуру? ― Она произносит это таким тоном, словно я сообщил ей, что решил выучиться на палача.

― Что в этом странного?

― Ну, если бы архитектура действительно интересовала тебя, я думаю, ты бы сейчас ходил и любовался зданиями и сооружениями и только и говорил бы об этом. Если бы ты на самом деле был фанатом архитектуры, я бы это давно уже заметила.

― Я не фанат архитектуры, но это хорошая профессия, да и деньги вполне приличные. Кроме того, вот у моего папы же все хорошо сложилось.

Мия смеется:

― Вполне приличные деньги? Ты сам себя слышишь? Ты рассуждаешь как мой последний приемный отец, а он из этих блюстителей традиционных ценностей ― грустный, ответственный и до смерти скучный.

― Нет, ― отвечаю я. ― Я рассуждаю как здравомыслящий человек, который планирует купить собственный дом до того, как ему тридцатник стукнет.

― Я не понимаю, Кайл. ― Мия грустнеет. ― Ты любишь рисовать…

― Да, но это всего лишь хобби. Рисунками сыт не будешь.

― Но у него же получилось! ― Мия машет в сторону молодого художника.

По ее глазам я вижу, что она в это искренне верит.

― Ну, ты же понимаешь, о чем я.

Она качает головой:

― Так о чем ты, Кайл? О том, что хочешь прожить такую же пустую жизнь, как и все остальные? О том, что предпочитаешь потратить годы на учебу в колледже, провести тысячи часов за компом, чтобы потом еще тысячи часов работать на скучной работе и пропустить все это? ― Мия широким жестом обводит площадь. ― Пропустить всю жизнь?! Знаешь, жить, дышать полной грудью ― это не то, что делают в отпуске или на выходных, этому можно посвятить все свое время.

Теперь она выбила у меня почву из-под ног ― я совершенно не знаю, что ответить.

― Мы все безумны. Разве ты этого не видишь? ― Глаза ее горят, голос звенит от напряжения. ― Ты собираешься стать таким же, как все? Всю жизнь чего-то ждать? Ждать окончания школы, чтобы поступить в колледж, ждать окончания колледжа, чтобы начать работать и строить карьеру, жениться, купить дом, ждать возможности завести детей, ждать того момента, когда полностью выплатишь ипотеку… и обнаружить, что, пока ты ждал, ты не воплотил в жизнь ни одной своей мечты, не сделал ничего из того, чего по-настоящему хотел, а жизнь уже прошла? Утекла, как песок сквозь пальцы?

Она выпаливает это все на одном дыхании. Я не знаю, смеяться мне или плакать.

― Вау, это было самое эмоциональное и мрачное выступление, что мне довелось услышать за долгое-долгое время.

― И скажу тебе откровенно, Кайл, ― удрученно говорит Мия, ― очень жаль, что ты так же, как и все остальные, проводишь жизнь во сне и не собираешься просыпаться.

Ее последние слова обрушиваются на меня как холодный душ. Мия идет прочь, а я не двигаюсь с места. Я смотрю на молодого художника и пытаюсь представить себя на его месте. Пытаюсь представить себя таким же свободным, словно я могу проводить столько времени, сколько хочу, просто рисуя, и не быть скованным по рукам и ногам необходимостью сидеть весь рабочий день за компом, и тут внутри меня что-то взрывается и кричит «Да, да, да!», и я чувствую себя счастливым, по-настоящему счастливым. Ни стрессов, ни давления, ни бесконечной конкуренции, ни необходимости соответствовать каким-то требованиям… Боже, эта девушка очень плохо на меня влияет. И вдруг вся моя жизнь до встречи с Мией кажется мне пустой, скучной и бессмысленной. Сплошная ошибка, а не жизнь.

Мия

Встала сегодня с трудом. Грудь так давило, что мне пришлось принять сразу две таблетки, да и то они подействовали медленнее, чем обычно. Прошел целый час, прежде чем я смогла нормально дышать и выйти из фургона. Думаю, это из-за таблеток я сегодня весь день хожу словно с содранной кожей и принимаю все близко к сердцу. Эти таблетки всегда заставляют меня чувствовать себя вымотанной и немного подавленной. Я бы все отдала, чтобы откатить назад и чтобы все то, что я наговорила Кайлу, осталось не сказанным. Не следовало мне поднимать такие деликатные темы, не сейчас.

Я смотрю на вещи иначе, чем большинство людей, ― наверное, потому, что мой срок годности короче, чем у них, и стремительно приближается к концу. Я стараюсь изо всех сил, но мне все равно очень трудно понять взгляды, которых придерживается большинство. Да, когда человек мне действительно дорог, я иногда перегибаю палку ― просто мне очень хочется помочь ему. Ноа называл меня инопланетянкой, но при этом ценил меня как раз за мою эксцентричность. А я именно благодаря ему завела свой блог «С истекающим сроком годности». Ноа где-то вычитал, что люди гораздо охотнее меняют что-то в своей жизни, если они сами ― или думают, что сами, ― приходят к пониманию, что и как нужно изменить, а не когда это понимание впихивают им в голову. Он говорил, что фотки в моем блоге ― словно хлебные крошки, рассыпанные на тропе, которая ведет каждого к его собственному сердцу. По-моему, это самые прекрасные слова, что я слышала в жизни. Сегодня я тоскую по нему сильнее, чем всегда. Ему бы здесь понравилось.

И вот я брожу по площади, пытаясь найти бар по указаниям в путеводителе. Там говорится, что тапас-бар находится на улице прямо у площади, но почему-то я нигде не вижу табличек с названиями улиц. До сих пор я полагалась на то, как улицы выглядят на карте. Ищу кого-нибудь, кто мог бы мне помочь, но вокруг одни туристы, которые выглядят такими же потерянными, как и я. Кайл идет ко мне с другого конца площади. Из магазина сувениров появляется продавщица с кучей плетеных корзинок в руках.

― Извините, пожалуйста, ― говорю я, показывая ей название на карте. ― А где эта улица?

Женщина приподнимает брови:

― Осторожнее, она может тебя укусить.

Ну, ясно, что ничего не ясно. Но тут продавщица показывает на маленькую квадратную плитку на стене дома напротив. Не может быть: я стою на улице, которую ищу. Названия улиц здесь пишут прямо на стенах домов, крошечными буквами. Как мило. Надо будет рассказать об этом Кайлу.

― Muchas gracias[16], ― говорю я женщине.

Она улыбается и возвращается к покупателям. Чудесный запах заставляет меня обернуться. Боже мой, на террасу ресторана на другой стороне улицы как раз принесли паэлью. Настоящую паэлью. Она точно такая, как на фото в моем путеводителе. Желтовато-оранжевый рис вперемешку с полосками болгарского перца, креветками, мидиями и еще много с чем, чего я никогда раньше не пробовала, заполняет низкую, внушительных размеров сковороду почти до краев. Когда мне наконец удается отвести глаза от паэльи, оказывается, что Кайл уже стоит рядом со мной.

Пытаюсь убедить себя, что, если я не попробую эту паэлью, небо не рухнет на землю.

― Кажется, я нашла тапас-бар, ― сообщаю я Кайлу. ― Он чуть дальше по этой улице. Какой сэндвич ты хочешь?

Кайл протестующе хмурится:

― Ты серьезно? Ты не предупреждала меня, что мы будем питаться сэндвичами всю неделю! Я свихнусь, если съем еще хотя бы один.

Что он такое говорит?! Составляя план путешествия, я продумала все до мелочей, но мысль о возможности антисэндвичного бунта со стороны компаньона мне даже в голову не пришла. Прежде чем я соображаю, что ответить, Кайл идет к террасе ресторана и садится за свободный столик.

― Давай нормально пообедаем, ― подмигивает он мне. ― Я угощаю.

Я открываю рот, чтобы крикнуть «да!», но внезапно осознаю, что это уже чересчур и я не могу принять столь щедрое предложение.

― Ну же, ― умоляющим тоном произносит Кайл. ― Ради спокойствия моих родаков, соглашайся!

Однако что-то в его взгляде подсказывает мне, что причина не в его родителях, не в необходимости время от времени пользоваться кредиткой его отца и даже не в самом Кайле… Он делает это ради меня, только ради меня.

― Убедил! ― Я сажусь за столик, потому что иначе просто упаду. ― Но для протокола ― я иду на это только ради спокойствия твоих родителей.

― Заметано.

Я пристально смотрю на Кайла, надеясь, что моя улыбка передаст всю ту благодарность, которую я не в силах выразить словами. Но, похоже, мне это не удается: вместо того чтобы улыбнуться в ответ, он краснеет и отводит глаза, становясь очень серьезным.

― Как бы там ни было, ― в голосе его снова звучит уверенность, ― возвращаясь к нашему предыдущему разговору, замечу, что ты так и не рассказала мне, чем сама собираешься заниматься по жизни.

Раз уж он затронул эту тему, я говорю:

― Да, кстати, Кайл. Извини, что я так…

― Надавила?

― Да, наверное. Я знаю, что иногда болтаю лишнего. Моя бывшая приемная сестра Бейли постоянно меня одергивала.

― О чем ты? За пару минут ты разъяснила мне больше, чем мы с моим школьным психологом разобрали за год. По-хорошему это я должен заплатить тебе за консультацию.

― Ты серьезно?

― Абсолютно. Не могу пообещать, что завтра я проснусь свободным художником, который путешествует по миру, и что через полгода мой ящик с красками будет заляпан наклейками с названиями городов, в которых я побывал, но да, то, что ты сказала, ― это прямо в точку.

Я внутренне улыбаюсь ― но и на губах у меня появляется улыбка. Я по-настоящему рада.

― Но, ― говорит он, ― не уходи от темы. Ты до сих пор ни словечком не обмолвилась о том, какие у тебя планы после окончания университета.

Врать ему я не хочу, поэтому развожу руки в стороны и сообщаю:

― Улететь. Улететь к звездам.

― Прекрасно, ― хмыкает Кайл. ― С этого места поподробнее. Я слышал, космонавты проводят немало часов за компом, прежде чем их допускают к полетам.

Я хохочу от души.

― Слушай, и правда. Может, мне стоит податься в экскурсоводы? Или стать следователем по делам сбежавших матерей. Но тут многое будет зависеть от успеха первой миссии. Как ты, наверное, знаешь, плохой старт может загубить всю карьеру.

Он смеется. Я люблю смотреть, как он смеется. Его лицо будто создано для того, чтобы смеяться: когда он улыбается, все черты словно становятся на свои места. К нам подходит усатый официант, приносит плетеную корзинку с аппетитным и наверняка хрустящим хлебом. Официант подает нам два меню, но я сразу же отодвигаю свое и говорю:

― Я уже знаю, что закажу, спасибо.

Официант кивает и вопросительно смотрит на меня, Кайл ― тоже. Я тихонько указываю на соседний столик и шепчу:

― Паэлью и такой же красный крем-суп, что заказали вон те люди.

Официант подмигивает мне и так же тихо отвечает:

― Отличный выбор. Паэлья и сальморехо для леди. Думаю, порция там большая ― я имею в виду, паэлью обычно берут минимум на двоих.

― Нет проблем, ― говорит Кайл и отдает свое меню. ― Тогда мне то же самое.

Официант делает элегантный жест, прикрывает глаза, слегка наклоняет голову, а затем покидает нас ― такое я видела только в кино.

― Спасибо! ― восклицаю я, не скрывая обуревающих меня чувств. ― Всегда хотела попробовать паэлью.

На самом деле я хочу сказать, что всегда мечтала почувствовать себя так уютно и весело вместе с кем-нибудь, но не знала ― или не хотела знать, ― что мечтаю именно об этом, а может быть, в глубине души подозревала, что такая ситуация будет чрезвычайно опасной и принесет мне страдания.

Кайл

В ожидании паэльи составляем маршрут на следующие два дня. Мы едва успеем добраться до города под названием Севилья, так что с визитами к кандидаткам в матери на сегодня все. Мия жует хлеб и оливки, которые нам принесли в качестве закуски.

Солнце палит безжалостно, и даже под тентом невыносимо жарко. Снимаю толстовку, бросаю ее на стоящий рядом стул и замечаю, что Мия смотрит на мою руку. До меня доходит, что она разглядывает мой чертов шрам. Пытаясьприкрыть его, я раскатываю рукав. Бесполезно: шрам все равно притягивает ее взгляд, как магнит. Она подается вперед, словно собирается его потрогать. Я буквально окаменел ― не могу и пальцем пошевелить. В тот момент, когда она касается шрама, через меня как будто ток пропускают.

― Не трогай! ― Я отдергиваю руку.

Мия отшатывается, как от удара, ее глаза расширяются.

― Нет-нет-нет. Извини, пожалуйста, ― говорю я. ― Я нечаянно. Я не хотел тебя напугать.

Она часто-часто дышит и опускает голову.

― Нет, Кайл, это ты прости меня, я не должна была…

Официант приносит нам напитки, прерывая тем самым наш обмен извинениями. Когда он уходит, Мия снова смотрит на шрам, потом на меня и тихо спрашивает:

― Болит?

Я хочу сказать «нет» и закрыть тему, но моя голова опережает меня и кивает. Стараясь не выдать своего смятения, отвечаю:

― Говорят, некоторые раны не заживают никогда.

― Да, но также говорят, что со временем боль ослабевает. И я могу сказать тебе по собственному опыту, что это правда.

По собственному опыту?! Неужели она настолько слепа, что не видит: ее опыт и мой полностью противоположны! Кто-то причинил ей боль, но она смогла справиться с этим и жить дальше. Я же кое-кого убил, и теперь это со мной навсегда, в моем дыхании, в моей крови, в моих кишках.

― Так вот зачем ты отправился к водопаду в тот день? ― Ее вопрос задевает меня за живое.

Я пожимаю плечами и вздыхаю, стараясь не показывать раздражения, ― я надеюсь, что она сменит тему, но она этого не делает:

― Ноа не хотел бы, чтобы ты так поступил. Он очень любил тебя.

Ее слова отдаются в моих ушах таким грохотом, что я ничего не слышу.

― Что ты сказала? Что ты, черт возьми, сейчас сказала, Мия? ― переспрашиваю я резче, чем хотел бы.

Она закусывает губу и нервно выпаливает:

― Прости, я знаю, я должна была сразу тебе рассказать, но я побоялась, что если ты узнаешь, то не поедешь со мной, а ты и так не горел желанием ехать, понимаешь? И…

― Подожди, подожди. Ты была знакома с Ноа? Ты мне это пытаешься сказать?

Она кивает:

― Помнишь, тогда, у водопада, я говорила, что собиралась поехать в Испанию с другом, но не срослось?

Я с ужасом ожидаю продолжения.

― Ноа и был этим другом.

На мгновение я теряю дар речи. Сюр какой-то. Этого просто не может быть.

― Он никогда не упоминал, что собирается в Испанию.

― Да, он поклялся мне, что никому не расскажет. Я хотела сохранить все это в тайне. А ты уже знаешь, какой убедительной я могу быть.

И все же я чего-то не понимаю. Ноа был моим лучшим другом ― почему же он мне ничего не рассказал? Меня пронзает мысль: меня предали. Я знаю, это звучит нелепо, но я ощущаю себя одураченным. Ноа лгал мне, а сам в это время пытался строить отношения, да еще и с Мией. Ревность ― вот как это называется. Я ревную. Господи, да по мне психушка плачет.

― Мы познакомились в фотокружке пару лет назад, ― продолжает она, не замечая той бури, что бушует во мне. ― И мы сразу нашли общий язык. Сам знаешь, он был очень замкнутым, неразговорчивым, но из того немногого, что он говорил, я поняла, что он любит тебя как родного брата.

Лучше бы она меня ножом пырнула! Я предал его. Я забрал его жизнь. И вот сижу здесь, лицом к лицу с Мией, не в силах ни говорить, ни видеть, ни слышать что-либо, кроме грохота собственного пульса в ушах.

И тут я вспоминаю.

― Эми? Инопланетянка Эми, подруга Ноа, с которой он нас так и не познакомил, потому что ее не выпускали из дома даже погулять?

Она кивает и пожимает плечами.

― Эми? ― хмурюсь я.

― Ну, иногда я Эми, иногда Мия, иногда Амелия, Лия, Мел или даже Мила. В зависимости от того, с кем общаюсь, я себя по-разному ощущаю и по-разному представляюсь. В любом случае, не стоит определять человека через его имя ― одно-единственное имя, согласись?

Я слышу ее слова, но мой мозг, похоже, не воспринимает их.

― Другими словами, ― говорю я, обводя взглядом Мию, столик, закуски, террасу ресторана ― все, что я украл у Ноа, ― это Ноа должен был быть сейчас здесь с тобой.

― Да, ― тихо отвечает Мия и продолжает, словно читая мои мысли: ― Но он был бы рад, что ты поехал со мной. Он бы не хотел, чтобы я отправилась в путешествие одна. Я ничего не говорила ему о поисках матери, я думала, что лучше подождать, пока мы окажемся здесь, вместе, но…

Она пускается в пространные объяснения, но я не слушаю ее. Я не только убил своего лучшего друга. Я лишил его этой поездки с Мией, а она, насколько я знаю, нравилась ему так же, как теперь нравится мне. Вот что я читаю по ее губам. Да почему же, черт возьми, он не обмолвился об этом ни словом? Почему он не рассказал мне об этой поездке? И почему не познакомил меня с Мией?

Мия замолкает. На ее лице та же тревога и то же бессилие, которые я видел на лицах родителей, Джудит, да почти всех, если уж на то пошло. Ради бога, только не она. В горле у меня стоит ком, он душит меня, и я не знаю, что сейчас сделаю: слечу с катушек, начну извиняться или забьюсь в истерике.

― Извини, мне нужно…

Не в силах закончить фразу, я встаю. Я иду через зал ресторана, не сводя глаз с туалетов в дальнем конце, не обращая внимания на людей, сидящих за столиками. Захожу, закрываюсь в кабинке и луплю кулаками по стенке до тех пор, пока не перестаю чувствовать пальцы. Черт. Черт. Черт. Опираюсь на раковину и смотрю на свое отражение в зеркале. До чего же мерзкая морда! Отвожу взгляд. Нет, я не могу так поступить с Мией. Хоть раз за свою поганую жизнь я поступлю с кем-то правильно. Снова смотрю в зеркало и почти жалею себя. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и выхожу из кабинки.

Когда я возвращаюсь на террасу, Мия нервно ерзает на стуле. Она выглядит обеспокоенной или даже напуганной, а может быть, и то и другое. Меня бесит, что она скрыла от меня, с кем собиралась ехать, и теперь это обрушилось на меня как гром среди ясного неба, но видеть ее в таком состоянии― еще больнее. А уж осознавать, что причиной всех ее треволнений являюсь я, вообще невыносимо. Я подхожу к нашему столику. Она смотрит на меня умоляюще:

― Прости меня, Кайл. Я знаю, что должна была сказать тебе раньше, но, пожалуйста, не сердись, не сердись на меня.

Мне хочется убаюкать ее в своих руках, успокоить.

― Ты шутишь? Конечно, я не сержусь, Мия. Во всяком случае не на тебя.

Между нами воцаряется неловкое молчание. Мия задумчиво смотрит на меня, видимо, размышляя, как бы помочь мне переварить эту новость. Она уже собирается что-то сказать, но тут я делаю свою подачу.

― Знаешь, ты так и не рассказала мне, как ты составила свой список… кандидаток в матери, ― копируя ее интонации, произношу я.

Мия печально улыбается и пожимает плечами.

― Ну, если ты действительно хочешь знать… Понимаешь, мне всегда было интересно, кем была моя мать, какой она была и прежде всего почему… ну, знаешь, почему она поступила так, как поступила. В течение многих лет я пыталась выяснить это, посылала запросы, но мне всегда отвечали, что документы об удочерении конфиденциальны или что мне нужно подождать, пока мне не исполнится девятнадцать, и вот тогда я смогу получить их. А пару лет назад моя приемная сестра Бейли познакомила меня со своим парнем. Сказала, что он хакер и может помочь мне.

Мия достает из рюкзака лист бумаги и кладет его на столик.

― Вот что он нашел. ― Листок выглядит как официальный документ. ― Это документы на мое удочерение.

Мия указывает на строчку, где написано «María A. Astilleros».

― Тут говорится, что она родом из Испании. Парень Бейли выяснил, что она была студенткой по обмену, училась в Алабамском университете. Я хотела, чтобы он продолжил поиски, взломал сервер универа и узнал бы подробности, но его взяли на каком-то другом деле, и… Проведя три месяца в тюрьме, он решил посвятить себя более безопасному занятию. Теперь он лепит фальшивые паспорта.

― Да уж, гораздо более безопасное занятие, ― фыркаю я.

Мия с улыбкой пожимает плечами.

Перед рестораном останавливаются двое: парень с длинными бакенбардами, весь в черном, с гитарой в руках, и женщина в платье в горошек. Они похожи на цыган, исполняющих фламенко, ― я прочитал о них в том журнале, что выдавали в самолете.

― И тогда, ― говорю я Мие, ― ты разыскала всех женщин в Испании с таким именем и фамилией.

Мия кивает и продолжает:

― Не только в Испании, но и в Штатах. Мне повезло, Астильерос ― не самая распространенная фамилия. Ну и то, что испанские женщины девичьей фамилии не лишаются ни при каких обстоятельствах.

― Так почему же ты не обзвонила их по кругу? Это же гораздо проще, чем ехать сюда.

Мия делает паузу, прежде чем ответить. Закусив губу, она смотрит в пол, затем поднимает голову и медленно, ровным голосом произносит:

― Потому что, если окажется, что она не хочет иметь со мной ничего общего, я, по крайней мере, смогу посмотреть ей прямо в глаза и спросить, почему… почему она меня не любит.

Жажда справедливости вспыхивает в ее глазах.

― И если я буду стоять прямо перед ней, ей придется ответить, а если же она все-таки промолчит… Что ж, ответ будет написан у нее на лице, можешь не сомневаться.

Господи, иногда она вгоняет меня в дрожь. Тут мужчина начинает играть на гитаре, а женщина ― петь, и Мия переводит взгляд на них, но мыслями явно блуждает где-то совсем в другом месте ― возможно, они уносят ее во мрачные, таинственные глубины ее души. Пронзительная мелодия, которую исполняют уличные музыканты, идеально соответствует моменту.

Мия

Доедаю десерт. После лимонного пирога этот ― лучший в мире: крем со вкусом лимона, корицы и аниса, в который насыпаны гренки. Испанцы называют его gachas cordobesas ― он просто изумительный! Кайл взял себе крем-англез. Я в жизни столько не ела за один присест: я даже расстегнула свои потрясающие новые белые брюки, чтобы они не лопнули на мне.

Пока мы обедали, Кайл слушал меня и ухмылялся каждый раз, когда я благодарила его за вкусную еду, но главное ― он изо всех сил старался держаться бодрячком. Только вот глаза его не умеют врать ― я вижу, как ему плохо. Неудивительно, что разговор о Ноа дался ему так тяжело, но я должна была попытаться и рассказать ему, каким это путешествие планировалось изначально. И все же иногда, в краткие мгновенья, мне казалось, что он улыбается искренне.

Мне уже не терпится двинуться к нашему следующему пункту назначения, к тому же городская площадь с каждой минутой все сильнее заполняется людьми, и я скучаю по тишине фургона. Беру Кайла за запястье и переворачиваю его стильные часы циферблатом вверх, чтобы глянуть, сколько времени. Увидеть время не успеваю. В тот момент, когда я касаюсь его руки, происходит нечто странное: меня словно током ударяет, хотя у него обычная теплая рука, и меня на миг подбрасывает как на американских горках. Я испуганно смотрю на него и по его глазам вижу, что он только что прокатился по этой же самой горке. Господи боже мой. Ничего подобного не входило в мои планы. Я отвожу взгляд, будто даже не заметила пробежавшей между нами искры, и говорю:

― Думаю, пора выдвигаться. Даже если мы выедем прямо сейчас, учитывая, с какой молниеносной скоростью мы перемещаемся, мы и на ужин не поспеем в то место, куда нам сегодня нужно добраться.

Кайл улыбается и качает головой: «Не смешно». Он поднимает руку, чтобы подозвать официанта и рассчитаться, но ни один из официантов не реагирует ― похоже, у них аншлаг, и они не успевают собирать заказы с новых посетителей, тем более подавать счета клиентам, которые уже готовы расплатиться.

― Я пойду в ресторан и заплачу там, ― говорит Кайл, вставая. ― Ваш бедный водитель не доживет до ужина целым и невредимым, если мы так и будем здесь сидеть, учитывая вашу разговорчивость.

Какой тонкий юмор. Кайл уходит, а я ловлю себя на том, что разглядываю его задницу, но не как обычную красивую попку, а просто не могу отвести от нее глаз. Все же мне удается это сделать. И тогда я начинаю рассматривать его спину, шею ― пристально, во всех подробностях, я упиваюсь видом каждой мышцы, которая сокращается, когда он двигается. Я чувствую его запах, тепло его тела, текстуру его бронзовой кожи, и вдруг, ни с того ни с сего, мне хочется крепко обнять его. Мое дыхание учащается ― кажется, я сейчас потеряю сознание. Господи, чем это я занимаюсь? Это не я. Мия Фейт не влюбляется ни в роскошный зад, ни в спину, ни в какую другую часть тела, кому бы она ни принадлежала, и точка. Конец истории.

Мне нужно как-то отвлечься, и я вскакиваю на ноги, с грохотом опрокидывая стул. Отлично. Я привлекла внимание всех людей, собравшихся на террасе, ― кроме шуток, абсолютно всех. Я краснею, как будто они теперь знают не только о том, что я ловко роняю стулья, но и о том, что вид задницы Кайла пару минут назад ввел меня в глубокий транс. Я не задержусь здесь ни на секунду. Хватаю рюкзак и пулей вылетаю из ресторана.

Оказавшись на площади, достаю камеру, прижимаю глаз к видоискателю. Туда буду смотреть, а не на всякие соблазнительные части тела некоторых парней. Прохаживаюсь по площади, однако перед моим внутренним взором по-прежнему стоит шея Кайла, его спина и все то, что находится несколько южнее. Чувствую покалывание: оно начинается чуть ниже пупка, поднимается по груди и вот уже добирается до самой макушки. Наверное, это те самые бабочки, о которых пишут в книжках. О боже.

Внезапно я понимаю, что разгуливаю тут уже минут десять, вперившись глазом в объектив фотоаппарата, но до сих пор не сделала ни одного снимка и даже четкость камеры не настроила. Наверное, со стороны я кажусь полной идиоткой. Я откашливаюсь, стараясь принять нормальный вид, и начинаю снимать все, что попадает в поле моего зрения: улицы, плитки на мостовой ― все подряд. Замечаю плитку, которая темнее остальных. Фоткаю и ее. Размещу этот снимок в своем блоге с подписью «Гадкий утенок Кордовы». Поднимаю камеру и вижу в объективе смуглую морщинистую женщину. Ее черные волосы собраны в пучок на затылке, в ушах висят длинные серьги с драгоценными камнями. Она пристально смотрит на меня. Я мигом убираю камеру.

Женщина протягивает мне какую-то веточку. Похоже на розмарин ― моя бывшая приемная мать выращивала его в своем саду. Улыбаюсь в ответ, полагая, что этот жест является проявлением испанского дружелюбия, о котором так много написано в моем путеводителе. Нюхаю веточку и говорю:

― Спасибо.

― Son cinco euros bonita[17], ― отвечает она.

Пожимаю плечами:

― Я не понимаю.

Женщина стремительно хватает меня за руки ― я не успеваю отдернуть их, ― разворачивает мои руки ладонями вверх и так пристально рассматривает их, что мне становится не по себе. У меня даже холодок пробегает по спине. Пытаюсь освободить руки, но она сжимает их настолько крепко, что я не могу сдвинуться с места. Я собираюсь закричать, позвать на помощь ― женщина поднимает на меня глаза и буквально пронзает меня взглядом. Я полностью лишаюсь воли к сопротивлению. Не ослабляя хватки, она продолжает рассматривать мои ладони, видимо, читая мою судьбу по линиям на них. Качает головой, морщит лоб, смотрит на меня, потом снова на руки.

― Tienes el Corazón roto[18], ― говорит она, проводя пальцем по одной из линий на моей ладони ― довольно короткой.

― Я уже сказала вам, что не понимаю, ― повторяю я.

Женщина тыкает меня пальцем в центр груди и произносит:

― Corazón[19].

Она берет веточку розмарина и разламывает ее пополам. Приподнимает бровь, как бы спрашивая, дошло ли до меня наконец.

Ха! Напрасный труд! Если бы я только могла объяснить ей, что я ― последний человек, который нуждается в ее услугах по предсказанию судьбы. Мое будущее мне известно. Я хочу отойти от нее, но ее горящий взгляд подавляет, приковывает меня к месту, лишая воли.

Она в упор смотрит на меня и громко, как будто от этого станет понятнее, произносит:

― Un Corazón sediento sólo se cura siendo fuente[20].

Я уже несколько раз повторила ей, что не говорю по-испански, но никакого эффекта это не возымело. Я снова и снова бормочу про себя то, что она мне сказала, пока не запоминаю фразу наизусть. Женщина по-прежнему не двигается с места. Я чувствую, что она чего-то ждет, но не могу понять чего. Теперь она указывает на свою ладонь. Она это серьезно? Я ничего не понимаю в хиромантии, однако если она настаивает… Я уже собираюсь взять ее руку, но она строит гримасу, от которой меня прошибает холодный пот, и говорит:

― Деньги, деньги.

Какая же я глупая. Достаю из кошелька несколько монет и протягиваю ей. Она отправляется на поиски следующего незадачливого туриста, а я продолжаю повторять про себя ее слова.

― С кем ты тут разговаривала? ― Кайл подходит ко мне. ― Что она тебе сказала?

― Без понятия, но я должна записать это. Скорее, дай мне ручку!

Кайл достает из рюкзака ручку и протягивает мне. Но я не знаю, как пишется эта фраза, поэтому начинаю искать того, кто мог бы записать ее для меня. Вокруг нас одни туристы, вряд ли их испанский лучше моего. Из двери дома прямо перед нами выходит парень, с виду ― наш ровесник. Я бросаюсь к нему.

― Что ты делаешь? Пойдем отсюда! ― говорит Кайл.

― Извините, ― обращаюсь я к парню, ― не могли бы вы записать для меня эти испанские слова?

Он качает головой ― ситуация забавляет и озадачивает его:

― No hablo inglés, lo siento[21].

Кайла, судя по его виду, ситуация забавляет гораздо меньше. Я протягиваю парню ручку и прошу написать эту фразу на моей руке. Парень кивает, демонстрируя свою ослепительную улыбку ― хоть сейчас снимай в рекламе какой-нибудь зубной пасты.

― Tienes el Corazón roto, ― диктую я. ― Un Corazón sediento sólo se cura siendo fuente.

Оказывается, у меня не такое уж плохое испанское произношение ― парень без труда записывает эти слова на моей руке.

― Gracias[22], ― радостно благодарю я.

Парень снова улыбается, машет рукой и возвращается в дом. Я поворачиваюсь к Кайлу, собираясь поведать ему о своем приключении с цыганкой, но он окидывает меня таким сердитым взглядом, что все слова вылетают у меня из головы.

― Знаешь, я и сам мог бы сделать это для тебя, ― говорит он. ― Не было никакой необходимости набрасываться на случайного прохожего, чтобы он писал что-то на твоей руке.

Я хихикаю ― просто не могу сдержаться:

― С каких это пор ты умеешь писать по-испански?

― Я учил испанский в начальной школе, и… ― кажется, до него самого доходит, как глупо это звучит. Он пожимает плечами и бормочет: ― В любом случае, это не может быть так уж сложно.

Я снова хихикаю, на этот раз про себя. Однако нам пора идти.

― Сюда. ― Я указываю на улицу, которая отходит от площади вправо. ― Умираю от желания попасть в зоопарк. На Tripadvisor написано, что его обязательно надо посетить.

Кайл шагает впереди ― эта улочка слишком узка и забита народом, поэтому мы идем друг за другом, а не рядом. Я оглядываюсь по сторонам. Мне кажется, это другая улица, не та, по которой мы сюда пришли. Они все одинаковые! Я на секунду останавливаюсь и сверяюсь с картой. Ну конечно, мы идем не в ту сторону!

― Кайл, поворачивай, нам не туда! ― кричу я, но из-за уличного шума он не слышит меня.

Я пробиваюсь к нему сквозь толпу и хватаю его за руку. Он поворачивается ко мне. И снова разряд электричества проходит сквозь мое тело ― но на этот раз удар в два раза сильнее. Кайл смотрит на меня, не произнося ни слова, но его серо-голубые глаза цвета вод Теннесси говорят сами за себя ― он чувствует то же самое. Нет, нет, нет. Я должна пресечь это в зародыше.

― Пойдем. ― Я заставляю себя улыбнуться. ― Я умираю от желания найти свою мать, но больше всего я хочу отпустить тебя на свободу, чтобы все эти хлопоты, которые свалились на тебя в нашей поездке, закончились как можно скорее.

Кайл бледнеет и отводит взгляд. У меня самой сердце разрывается от таких слов, но это лучшее, нет ― единственное, что я могу сделать. Я не хочу причинять ему боль, давать ему ложную надежду. Я хочу, чтобы наша поездка не заканчивалась никогда, но это невозможно. Моя жизнь оборвется очень скоро. Да и он быстро забудет меня. Такой парень, как Кайл, сможет очаровать любую девушку.

И вот мы пробираемся по узким улочкам, друг за другом, в полном молчании ― раскаленном, готовом взорваться молчании, которое, ничего не говоря, говорит все.

Кайл

Мы выехали из Кордовы час назад, и все это время Мия залипает в своем мобильнике, пытается поймать сигнал, чтобы перевести ту волшебную фразу, которую сказала ей цыганка. И как я ни пытался убедить ее, что эти женщины ― никакие не гадалки, а ловкие мошенницы, она не слушает. Она настаивает, что все происходит не случайно, что жизнь подает нам знаки и мы должны прислушиваться к ним. Что ж, я надеюсь, именно этот знак наведет ее на мысль, что я не просто ее товарищ по путешествию.

Когда я с ней, все хорошо, все встает на свои места и звезды выстраиваются как надо, ну или что-то вроде того. Иногда мне даже удается забыть обо всем на свете, забыть родной город, забыть прошлое, и тогда мне кажется, что я могу вернуться к нормальной жизни. Но если Мия холодна и равнодушна, как в тот момент, когда она сказала, что не может дождаться окончания этой поездки, и если я вспоминаю, как она скрыла от меня то, что на самом деле собиралась поехать в Испанию с Ноа, я чувствую себя отвергнутым, у меня будто земля из-под ног уходит, и я снова проваливаюсь в бездну безысходности. Теперь я знаю цель поездки: Мия хочет разыскать свою мать ― простое и вполне понятное желание. Но я в недоумении, почему она так твердо заявила, что хочет «отпустить меня на свободу». Это прозвучало так, словно она хочет избавиться от меня. Вот это никак не укладывается у меня в голове. Мы прекрасно проводим время, мы ладим друг с другом, мы смеемся вместе. Честно говоря, я бы все отдал за то, чтобы поиски матери продлились как можно дольше, чтобы настоящая мать Мии оказалась самой последней в списке. Но что, если ею окажется следующая кандидатка? Неужели на этом все закончится? И Мия завершит свое путешествие, а меня отправит домой, как обыкновенного водителя, которого наняли для выполнения определенного заказа, ― и вот он отработал и может идти на все четыре стороны?

Я даже не спрашиваю, что она собирается делать после того, как встретит эту женщину, и не уверен, что хочу знать, ― не уверен, что смогу это принять. Все так запуталось. Бывают моменты, когда я думаю, что все-таки я небезразличен ей; иногда я голову готов дать на отсечение, что она чувствует то же самое, что и я; но она тут же, словно по тайному сигналу, демонстрирует своим поведением или словами, что ей на меня фиолетово, ― по крайней мере, в том самом смысле.

― Наконец-то! — восклицает Мия. — Сеть появилась!

Она торопливо вбивает что-то в телефон.

― Отлично, я нашла перевод. Давай глянем, что же это значит. «Разбитое сердце можно исцелить, лишь сделав его источником».

Она смотрит на меня и хмурится.

― «Сделав его источником»? Как ты думаешь, что эта гадалка имела в виду?

Я пожимаю плечами.

― Бессмыслица какая-то… ― Мия достает из рюкзака дневник. — Источником чего?

Она записывает фразу в свой дневник и задумчиво смотрит вдаль.

― В следующий раз попроси у жизни, чтобы она не так искусно шифровала свои послания к тебе, ― предлагаю я.

― Жизнь всегда подает простые и ясные знаки, Кайл, ничего она не шифрует. Это у нас на глазах пелена, которая мешает нам понять их смысл. Я выясню, что это значит, можешь быть уверен.

Она трет буквы на руке, но они остаются такими же четкими и яркими. Мия пытается смыть надпись маленькой спиртовой салфеткой ― нам дали их в ресторане, чтобы обтереть пальцы после паэльи. Никакого эффекта. Она внимательно всматривается в буквы и трет их все сильнее, снова и снова.

― Надпись не сходит, — говорит она.

― Может быть, жизнь послала тебе важный знак и теперь не хочет, чтобы ты его позабыла, ― с ноткой сарказма в голосе отвечаю я.

― Не смешно. Я серьезно. Она не оттирается.

Вот засада. Мы с Джудит расписывали несмываемыми чернилами яйца к Пасхе, и я, судя по всему, так и не вынул эти ручки из рюкзака. Мое лицо, должно быть, выдает меня, потому что Мия тут же спрашивает:

― В чем дело?

― По-моему… ― Я почесываю затылок. ― Я дал тебе «Шарпи», это несмываемые ручки.

― Да ты прикалываешься? ― говорит Мия и тараторит все быстрее, так, что слова налезают друг на друга: ― И как теперь, по-твоему, я должна от этого избавиться? Я не могу в таком виде встретить свою мать: она подумает, что это татуировка или еще что-нибудь похуже. Это была даже не цветная ручка, а черная! Это совершенно не в моем стиле! Что мне теперь делать?

В этот момент раздается вой полицейской сирены, и я на мгновение возвращаюсь в самый черный день моей жизни. Прерывисто дыша, смотрю в зеркало заднего вида. За нами следуют двое полицейских на мотоциклах. Один из них зна́ком просит меня остановиться. Я торможу и съезжаю на обочину. Полицейский подходит к фургону с моей стороны и показывает, чтобы я опустил стекло. Немедленно подчиняюсь.

― Señor, va por debajo de la velocidad mínima[23].

― Извините, сэр. Я не понимаю.

― Минимальная скорость. Сорок пять километров в час. Ты слишком медленный, ― с сильным испанским акцентом произносит полицейский.

До меня не сразу доходит. Может быть, он шутит?!

― А, ну хорошо, ― говорю я. ― Извините, я не знал.

― Первый раз ― предупреждение. Второй раз ― штраф. Окей?

Я киваю, все еще находясь под впечатлением. Полицейские садятся на мотоциклы и уезжают. Из задней части фургона до меня доносится какое-то хриплое повизгивание. Обнаруживаю, что на пассажирском сиденье никого нет.

― Что за?..

Мия пробирается вперед. Ее трясет от смеха. Она садится на свое место.

― Бьюсь об заклад, ты первый водитель моложе восьмидесяти лет, которого когда-либо останавливали за слишком медленную езду.

― Что ты делала там, сзади? ― спрашиваю я, но она не отвечает. С выражением крайнего восторга на лице Мия смотрит на что-то снаружи и опускает стекло. ― Мия, я серьезно! Что ты там делала? От полицейских пряталась?

Она пропускает мои слова мимо ушей. Показывает куда-то и говорит:

― Смотри, земляника, настоящая земляника! Боже мой, я должна ее попробовать.

Она открывает пассажирскую дверь и выпрыгивает наружу. Каменное ограждение на обочине действительно увито земляничными побегами. Мия срывает ягодку, подносит ее к носу и нюхает ― судя по выражению ее лица, у нее в руках как минимум амброзия. Мия подходит к фургону и показывает мне землянику.

― Давай руку, пошли! Ее тут много ― это будет хорошее дополнение к ужину.

Ее взгляд падает на рощицу, расположенную чуть дальше.

― Кайл, ты только посмотри! Вишни! Дай мне что-нибудь, во что их собирать, да побыстрее. Где тот пакет, в котором вчера были бутерброды?

Открываю бардачок и протягиваю ей пакет.

― Ну, чего же ты ждешь? Пойдем!

Но я не двигаюсь с места. В фургоне я чувствую себя в безопасности ― отсюда и буду наблюдать за Мией. Я смотрю, как она срывает вишни с дерева ― как ребенок, открывающий подарки на Рождество. Она выглядит так, словно попала в рай. Я хочу, чтобы это длилось вечно. Я хочу, чтобы Мия осталась в моей жизни навсегда.

Кайл

На закате мы добираемся до места, где планируем переночевать. Насколько я понял, это природный заказник, однако здесь выделена зона для кемпинга. Мия полчаса уговаривала меня ехать всю ночь, а потом ткнула в карту и нашла это место. По дороге она заставила меня сделать остановку около пекарни, где, согласно ее путеводителю, готовят лучшую эмпанаду во всем регионе. Эмпанада ― это такие пирожки; что там за начинка, я пока не разобрался, но, судя по запаху, они вкусные как шестой смертный грех[24].

Мия отгибает край фольги, в которую упакована эмпанада, вдыхает аромат пирожков и говорит:

― Умираю от голода. Ты точно не пропустил поворот на кемпинг?

Я уверенно киваю.

― А ты внимательно следишь за указателями на дороге?

― Я внимательно слежу за указателями на дороге.

― Если верить карте, он должен быть где-то здесь, — говорит она. Она повторяет это последние полчаса. ― Стой! Останови машину! ― восклицает она так, словно мы сейчас врежемся в припаркованную летающую тарелку.

― Господи, что на этот раз?

― Там, сзади! Мне кажется, я видела указатель.

― Я же сказал: я слежу за указателями и не видел ни одного последние километров пятнадцать.

― А я говорю, останови машину.

Я сбрасываю скорость, дважды проверяю, что за нами никого нет, и останавливаюсь.

― Чего ты ждешь? — спрашивает она. ― Сдавай назад.

― Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Мы находимся посреди дороги. Я не могу просто взять и поехать назад.

Она смотрит на меня так, будто я произнес что-то невероятно глупое. Перегибается через меня и высовывает голову из моего окна.

― Ты прав: там муравьиная дорожка, они создали огромную пробку, но если ты поморгаешь фарами, они пропустят фургон, я уверена в этом на сто процентов.

Она так близко ко мне, что мое сердце начинает биться чаще. Очень хочется обнять ее, но я держу себя в руках.

― Ха-ха-ха, ― говорю я.

Она чуть-чуть отодвигается и говорит:

― Давай, Кайл. За последний час мимо нас не проехала ни одна машина.

Пожалуй, она права, и для прежнего Кайла это было бы как два пальца об асфальт. Сдать задом на проселочной дороге? Да раз плюнуть! Но теперешний Кайл абсолютно во всем видит источник угрозы. Я включаю заднюю передачу, раз двадцать смотрю в зеркала и медленно нажимаю на газ. Когда мы проползаем метров пятьдесят, Мия говорит:

― Стой, останови здесь. Да вот же он!

На обочине дороги торчит деревянный указатель, на котором написано: «Зона бесплатного кемпинга».

― Что ты на это скажешь? ― Мия скрещивает руки на груди и бросает на меня торжествующий взгляд.

― Скажу, что эта штуковина не является стандартным дорожным знаком. Как я должен был ее заметить?

― Признавать заслуги других ― совершенно не твое. Я надеялась услышать что-нибудь вроде: «Да, Мия, дорогая, ты была права с самого начала, я не заметил знака».

― Да, Мия, дорогая, ― передразниваю я, ― ты умеешь быть настоящей занозой в заднице, когда тебе этого хочется.

― Типичный жалкий лузер.

Поразительно, но я не отвечаю на эту колкость. Запускаю двигатель и сворачиваю туда, куда указывает эта несчастная маленькая деревянная стрелка, ― на грунтовую дорогу, что ныряет в гущу оливковых деревьев, дубов и сосен. Через несколько минут мы выезжаем на поляну. С одной стороны ее пересекает ручей с кристально чистой водой, с другой стороны стоит гриль для барбекю. Местечко идиллическое, оно словно сошло с фотографии в туристическом справочнике.

― Боже мой, какая красота! ― Мия открывает дверцу и выпархивает из фургона.

Она разводит руки в стороны, закрывает глаза и вдыхает полной грудью. Она как будто пытается надышаться воздухом этой полянки, вобрать ее в себя и унести с собой. Я невольно задаюсь вопросом, а куда бы Мия отнесла ее?

Ставлю фургон на ручник и направляюсь к Мие.

― Чувствуешь, как пахнет? ― спрашивает она.

Делаю глубокий вдох. Воздух переполняют ароматы диких трав, цветов и сосновой смолы. Небо здесь кажется ближе ― такое чувство, что его можно достать рукой. Звезды уже повысыпали на него, но тьма туда еще не прокралась ― восходящая луна заливает все своим светом. Господи, я уже начинаю думать, как Мия.

Мия ложится на спину и раскидывает руки в стороны.

― Я умерла и попала на Венеру, ― говорит она.

― Ну да, ― отвечаю с усмешкой, ― ты не с этой планеты, вот уж точно. Венера… Ну разумеется, я должен был догадаться.

Мия открывает глаза и заливается смехом.

― Значит, по-твоему я ― ненормальная?

Я слегка раздвигаю указательный и большой пальцы, как бы показывая ― «ну вот на столечко примерно». Мия садится.

― И правильно, ― серьезно произносит она. ― Нормальность переоценена. Ходи в школу, женись, заводи детей, работай, работай, работай, ходи по магазинам, ходи по магазинам, ходи по магазинам, пока ноги до попы не сотрешь, смотри телик и жди смерти.

Образное сравнение. Мия встает, стряхивает с себя песок.

― Спасибо, но нет. Нормальность для тех, кто получил жизнь, но не знает, куда деть этот драгоценный дар.

― Окей. Я приготовлю ужин. У меня нет ни малейшего желания философствовать на голодный желудок.

― Отлично, и не забудь про эмпанаду. Мне не терпится ее попробовать.

Разворачиваюсь и иду к фургону. Замечаю, что Мия задумчиво его разглядывает. Что она опять замышляет?

Открываю боковую дверь, залезаю внутрь и ищу стол и складные стулья. Нахожу их в маленьком отсеке под кроватью. Опускаюсь на колени, чтобы вытащить стулья, и тут снаружи доносится грохот и крик:

― А-а-а-а!

Выпрыгиваю из фургона. Колено взрывается болью, но я не обращаю на нее внимания и мчусь на помощь Мие. Она лежит на земле, упираясь ногами в заднюю дверь. Я не знаю, смеяться мне или плакать.

― Мия, что случилось?

― В фильмах это всегда так легко, ― стонет Мия в ответ. ― И почему до сих пор никто не подал в суд на Голливуд за распространение ложных сведений?

Я помогаю ей подняться на ноги, качаю головой и посмеиваюсь себе под нос. Мия охает и хватается за ушибленную попу.

― Сегодня ночью ожидается метеоритный дождь. Вероятно, это будет захватывающее зрелище! Я хотела забраться на крышу, чтобы быть немного ближе к звездам.

Это заставляет меня улыбнуться.

― Инопланетянка, что тут скажешь. Подожди здесь ― я поищу, чем можно заменить лестницу.

Достаю складной столик и ставлю его возле фургона.

― Давай, забирайся. Я поддержу тебя.

Я подаю ей руку, она опирается на нее и влезает на стол. Приподнимается на цыпочках и изо всех сил пытается вскарабкаться на крышу фургона, но край крыши все еще слишком высоко, а руки у Мии ― слабые. Ее попа находится у меня прямо перед глазами.

― Подтолкни меня, ― просит она.

Я ищу другую часть ее тела, чтобы взяться за нее, но ничего не могу найти.

― Ну, толкай же! Чего ты ждешь?

И я толкаю. Точнее, я кладу обе руки на ее попу и очень медленно приподнимаю ее. Не только для того, чтобы растянуть удовольствие, ― Мия такая миниатюрная, и я боюсь, что, если подтолкну ее резко, она куда-нибудь улетит.

― Отлично, я почти там, ― говорит она, хватаясь за металлические рейлинги на крыше. ― Еще чуть-чуть, совсем чуть-чуть.

Я подталкиваю ее еще раз, она изо всех сил подтягивается ― и вот она уже на крыше фургона. Мия поднимается на ноги и кричит:

― Йу-ху-у-у!

Кровь бурлит во мне, но не из-за приложенных усилий. Я смотрю на Мию ― она стоит на крыше, на фоне ясного, усыпанного звездами неба. Красавица, просто красавица, и точка.

Мия

Как я и предполагала, вид отсюда ― шикарный. Свет давно погасших звезд словно взывает ко мне: «Мы здесь, мы ждем тебя». И впервые в жизни я нахожусь именно там, где должна быть. Я дома. Наслаждаюсь моментом, впитываю его в себя и надеюсь, что буду помнить его, куда бы меня ни забросила судьба.

Звук будильника у меня на телефоне разрушает чары, напоминая, что мы вот-вот станем свидетелями грандиозного события. Судя по тому, что я прочитала в интернете, метеоритный дождь должен начаться сейчас, ровно в восемь. А судя по урчанию в животе, наш ужин должен был начаться еще полчаса назад. Мой план был безупречен: сначала съесть внушительную порцию эмпанады, а потом залезть на крышу и наслаждаться происходящим. Это если бы мы последовали моему плану. Но я не могла ждать! Я сгорала от желания увидеть небо поближе.

Я слышу, как Кайл возится внизу. Готовит ужин, как и обещал. Вряд ли он ― большой любитель поглазеть на звезды (тем более с крыши фургона), да и вообще он выглядит очень уставшим. И как бы мне ни хотелось добраться до Севильи уже сегодня вечером, чтобы завтра с первыми лучами солнца въехать в Куэнку, это значило бы требовать от Кайла слишком многого. Вести машину ночью, с учетом того, как сильно он напрягается за рулем, ― нелегкое дело. Кроме того, я сама не в лучшей форме. Почему-то таблетки помогают все меньше: невидимые тиски, сжимающие мои ребра, разжимаются все медленнее. Иногда силы покидают меня полностью, тело превращается в набитый ватой мешок. Я наклоняюсь через край крыши, чтобы попросить у Кайла кусочек эмпанады. В этот момент у меня над головой пролетают два одеяла.

― Осторожно, ― кричит Кайл, несколько опоздав с предупреждением.

Я пытаюсь поймать одеяла в воздухе: ловлю одно, а второе падает мне на голову. Недоумевая, стаскиваю одеяло с себя и снова заглядываю через край крыши. И едва не сталкиваюсь с Кайлом, который как раз собрался залезть наверх. В правой руке у него тарелка с нарезанной на кусочки эмпанадой, а в левой ― миска с помытой вишней и земляникой, плюс пара салфеток.

― Там наверху найдется местечко для меня? ― спрашивает он, подавая мне тарелку с эмпанадой.

Замираю в растерянности. То ли оттого, что туплю из-за таблеток, то ли оттого, что меня до сих пор удивляет, когда люди бывают ко мне слишком добры без видимых на то причин. Кайл усмехается, все еще держа тарелку на весу.

― В чем дело? Там так мало места для двоих? ― почти с испугом спрашивает он. ― Да ладно, обещаю, я забьюсь в уголок и буду тихонько сидеть.

― Нет, нет, места предостаточно, ― отвечаю я, выходя из замешательства.

Я принимаю у него эмпанаду и миску с ягодами, отодвигаюсь, чтобы не мешать, ― Кайл хватается за перила на крыше и одним легким движением тела оказывается наверху. На этой планете явно наблюдается несправедливое распределение мускулатуры между ее обитателями. Кайл встает, и я вижу на нем мою куртку, желтую с разноцветными пуговицами. Он обмотал ее вокруг талии. Смотрю на него, открыв от удивления рот.

― А, и точно, твоя куртка, ― говорит он с таким видом, словно только что вспомнил о ней. Развязывает ее и подает мне. ― Я подумал, наверху может быть свежо, так что…

Меня переполняют совершенно незнакомые чувства, и я снова лишаюсь дара речи. Неужели он действительно делает все это ― для меня? Тогда почему мне так трудно в это поверить? Почему вместо того, чтобы чувствовать себя легко и радостно, я чувствую себя так, как будто меня душат? И какой-то внутренний голос беззвучно, но отчетливо нашептывает мне ответ: если кто-то без всяких задних мыслей проявляет ко мне доброту ― значит, другие люди не были настолько добры по отношению ко мне. И значит, моя мать никогда не была добра ко мне. Может быть, ей вообще наплевать на меня.

Бедный Кайл с неловким видом откашливается и отводит взгляд. И тут я понимаю, что так и таращусь на него с открытым ртом, как будто меня накрыло какое-то видение.

― Надо бы соорудить какой-нибудь стол, ― говорит он, расстилая два одеяла рядом. ― Затаскивать сюда еще и стол со стульями ― это явный перебор.

Он ставит тарелку с эмпанадой и миску с ягодами между одеялами.

― Ты меня пугаешь, ― произносит Кайл. ― Я нахожусь здесь уже шестьдесят секунд, а ты еще ни слова не сказала ни о метеоритном дожде, ни об эмпанаде, ни о звездном небе, вообще ни звука не издала. Может, я что-то не то делаю? Или кто-то из твоих друзей-инопланетян украл твой язык?

Я смеюсь. В этот момент падающая звезда, первая из потока, на миг освещает небо, как бы указывая мне путь, мой путь.

― Смотри! ― кричу я.

― Круто. ― Кайл садится на одно из одеял и тут же вскакивает с таким видом, словно сел на десяток тухлых яиц. ― Вот болван! ― восклицает он и вытаскивает из заднего кармана джинсов две помятые шоколадки. ― Понятия не имею, сколько продлится этот волшебный метеоритный дождь, ― говорит Кайл, ― но я точно знаю, что тебе нужно будет покрепиться, и поэтому принес тебе этот шоколад. Лучше съешь шоколад, иначе от голода у тебя начнутся галлюцинации и ты примешь меня за цыпленка-гриль. Который провел всю жизнь на свободном выгуле, конечно.

Я от души хохочу. Кайл смотрит на огромное, мерцающее ночное небо. От восторга у него перехватывает дыхание. Пытаясь скрыть, что расчувствовался, он хватает тарелку с эмпанадой и говорит:

― Ну что, проверим твой аппетит?

― Давай проверим!

Кайл улыбается, берет огромную порцию эмпанады, кладет ее на салфетку и протягивает мне. Торчащий уголок салфетки начинает загибаться.

― Осторожно, ― говорит он и подхватывает еду другой рукой, чтобы она не упала.

Его руки находятся так близко к моему лицу, что я чувствую их тепло. Я беру салфетку и быстро откусываю эмпанаду.

― М-м-м, ― говорю я, испытывая непреодолимое желание прикоснуться губами к его пальцам. ― Вау, как же это вкусно!

Начинка пирога умопомрачительная: это смесь перца, лука, жареных помидоров и, по-моему, тунца. Я издаю стон наслаждения, а Кайл, который украдкой наблюдает за мной, смущенно отворачивается.

― Что? ― спрашиваю я.

Он качает головой, улыбается ― и тоже берет эмпанаду.

Мы лежим бок о бок в тишине, смотрим на небо в поисках падающих звезд и поглощаем эмпанаду. Меня снова захлестывает поток мыслей.

Я никогда и ни с кем не чувствовала себя так свободно, даже с Бейли. Раньше я не могла находиться рядом с кем-нибудь и при этом молчать. Я такого даже представить не могла: уже через пять минут я была бы на грани срыва. С Кайлом все по-другому. Я могу болтать без остановки или вообще ничего не говорить, и это нормально. Это звучит дико, но иногда мне кажется, что до встречи с Кайлом я и не жила по-настоящему. Он понимает меня лучше, чем кто-либо другой, а ведь он еще ничего не знает о моем пороке сердца. Он понимает мои шутки — какими бы странными они ни были — и терпит перепады моего настроения. Если я не ошибаюсь, ему даже нравится моя бесконечная болтовня.

И если бы дни мои не были сочтены с того самого момента, как я появилась на свет, я мечтала бы именно о таком парне, как Кайл, ― хотя, боюсь, такого классного парня я не смогла бы даже представить себе. Тихонько смотрю на него.В его глазах отражается сияние миллионов звезд ― в них теплота, мягкость и редкая душевная глубина, о которой он сам, возможно, и не догадывается. Каждый раз, когда он смотрит на меня, я тону в его серо-голубых глазах, таких бездонных, будто за ними целая вселенная. О боже, опять на меня нахлынуло поэтическое вдохновение. Верный знак того, что я сама себе рою могилу.

Зачем я делаю это? Я не должна думать о Кайле в таком смысле. Не могу так поступить с ним, не могу и не хочу. Но как же больно расставаться с этими мечтами! Слишком больно. В моей душе возникает пустота, заполнить которую способна только грусть.

Мия

И снова я вспоминаю приют святого Иеронима. Мне шесть или семь лет. Это было Рождество, и городские семьи решили пожертвовать приюту игрушки, ставшие ненужными их собственным детям. Это был замечательный день. В то время, видимо, особой популярностью пользовалась коллекция Destiny’s Child[25], потому что именно таких Барби принесли в приют целую кучу. Девочки постарше едва не дрались за игрушечных Кенов для своих Барби. А я уже тогда знала, что у моей Барби никогда не будет Кена, и совершенно не загонялась по этому поводу. Я никогда не придавала большого значения таким вещам. Да и до сих пор не придаю. Но сейчас, когда я сижу рядом с Кайлом, это вдруг стало важным для меня. Мне хочется убежать прочь, но теперь я чувствую, что есть невидимые нити и они не позволят мне этого сделать.

― Должен заметить, что в этом вашем метеоритном дожде, кажется, не хватает нескольких капель, ― произносит Кайл, не догадываясь, какая буря чувств раздирает меня изнутри. ― Я пока что увидел четыре… ну пять падающих звезд.

― Удача улыбается терпеливым.

Кайл настораживается, опасаясь, что в моих словах скрыт какой-то подтекст, но не находит его и успокаивается.

― Хорошо, ― говорит он и отодвигает пустую тарелку и миску в сторону, поближе к шоколадкам. ― Если так, почему бы нам не устроиться поудобнее и не подождать с комфортом.

Что он и делает ― ложится на спину, очень близко ко мне. Количество романтизма в происходящем зашкаливает ― и это уже вредно для моего психического здоровья. Я изо всех сил уговариваю себя оставаться в сидячем положении, но вскоре обнаруживаю, что лежу рядом с Кайлом ― люди с пороком сердца не очень выносливы, а сегодня был длинный день, и я очень устала… Я делаю именно то, что обещала себе ни в коем случае не делать.

― Эй, смотри, смотри! ― вскрикивает он, указывая наверх.

Внезапно десятки звезд вспыхивают по всему небу, как фейерверк. На моих губах появляется улыбка ― взволнованный Кайл выглядит таким милым.

― Потрясающе, ― произносит Кайл и слегка передвигает руку так, что теперь она касается моей. Я чувствую жгучее желание взять его за руку, но вместо этого просто замираю, его рука все так же рядом. Целую минуту мы лежим в тишине, глядя в небо. Сверчки и несколько птиц изо всех сил стараются заполнить тишину, в которую мы не можем впустить наши слова.

Внезапно я понимаю, что мне хочется кричать от горькой иронии момента: почему все это случилось именно сейчас, когда мое время истекает? Кричать из-за того, что я не могу взять его за руку, из-за того, что через пару дней нам придется расстаться навсегда, из-за того, что я не могу сказать ему… Ну, я даже не знаю, что я бы ему сказала, если бы могла. Я в ярости на жизнь, на Кайла ― за то, что он такой удивительный, за то, что он появился в моей жизни, и хотя я никогда не ругаюсь, я ловлю себя на том, что ядовито бормочу себе под нос: «Ахинея, бред, чушь собачья».

Кайл, должно быть, чувствует, что со мной что-то происходит, ― он ложится на бок и, подперев голову рукой, говорит:

― Эй, Мия!

Я поворачиваюсь к нему.

― Ты выглядишь расстроенной ― что-то случилось?

― Нет-нет, я просто задумалась… о моей матери и… Ерунда, забудь.

Он внимательно смотрит на меня. Лицо его становится серьезным.

― Спасибо. Если бы не ты, я бы пропустил все это великолепие. ― Он указывает наверх. — И еще много чего другого.

Я чувствую, что сдаюсь: его губы притягивают меня, как магниты. Его взгляд останавливается на моих губах. Я должна что-то сделать, что-то сказать, сейчас.

― Какое твое самое любимое место в мире? ― Не знаю, с чего мне это пришло в голову, но сойдет.

Кайл морщит лоб, пожимает плечами и смущенно отвечает:

― «Шесть флагов»[26]
?

Я фыркаю. Ох уж эти мальчики.

― А я выбираю… ― я указываю на самую яркую звезду на небе, ― Венеру. Именно там я планирую родиться в следующей жизни.

― Ты веришь в реинкарнацию и прочую мистику?

― Есть вещи, в которые даже верить не нужно, ― отвечаю я так, словно это нечто само собой разумеющееся. ― Ты просто чувствуешь это в глубине души, вот и все.

Кайл переводит взгляд вдаль и произносит:

― А что, если в глубине души я чувствую совсем не то, что чувствуешь ты?

― Ну ты же не из тех, кто думает, что единственная планета, на которой есть жизнь, это Земля? ― Я поворачиваюсь на бок, чтобы лечь к нему лицом. ― Мы, люди, считаем себя очень важными, но на самом деле мы блуждаем в темноте. Я не сомневаюсь, что есть другие миры, лучшие миры, чем наш; миры, где нет болезней, экологических проблем, войн, голода, родителей, которые не любят своих детей, и даже…

― Смерти? ― Лицо его застывает ― то ли от боли, то ли от гнева.

― Смерть, Кайл, это совсем не плохо.

На его скулах перекатываются желваки. Он резко садится, смотрит прямо перед собой и тяжело дышит. Я тоже сажусь. Я надеюсь, что, если и брякнула опять какую-нибудь глупость, так хотя бы не очень сильно обидела его.

Кайл поднимает обрывок фольги, в которую была завернута эмпанада, и сминает ее в шарик.

― Если ты умрешь, ― говорит он, ― ты больше никогда не засмеешься, не выйдешь погулять с друзьями, не влюбишься… Даже сожрать проклятый гамбургер больше никогда не сможешь.

Он поворачивается ко мне, лицо у него бледное.

― И если ты умрешь, ты больше никогда не сможешь обнять свою мать и сказать ей: «Не плачь, мамочка! Все будет хорошо!»

Кайл вскакивает на ноги, делает несколько шагов к краю крыши и швыряет шарик из смятой фольги в ночную темноту.

― Смерть ― это отстой.

Я встаю, но не осмеливаюсь приблизиться к нему. Я очень хочу облегчить его боль, но чувствую, что помочь ему я не в силах, и это невыносимо.

― Кайл… Это был несчастный случай. Каждый мог оказаться на твоем месте.

Он качает головой и, рассеянно блуждая взглядом по бесконечному пологу звезд над нами, произносит:

― Я даже не могу вспомнить, что произошло. ― Голос его срывается. ― У меня какой-то провал в памяти. Должно быть, я потерял контроль над машиной. Я не знаю. Единственное, что я знаю, ― это моя вина. За рулем был я. И ничего уже не изменишь.

Я хочу прикоснуться к нему, обнять его и сказать, что все в порядке, но не могу заставить себя сделать это и даже не знаю, стоит ли это делать. Поэтому я подхожу к Кайлу и встаю рядом с ним.

― Ноа не хотел бы, чтобы ты так мучился и бесконечно наказывал себя, ― говорю я. ― А если умер бы ты, а не Ноа, разве ты хотел бы, чтобы твой лучший друг так страдал? Я так не думаю, Кайл.

Он опускает голову и глубоко вздыхает.

― Дело не только в Ноа, ― произносит Кайл. ― Джош тоже был в машине и… Врачи не знают, сможет ли он когда-нибудь снова ходить.

Он поворачивается ко мне, его глаза ― как две открытые раны:

― Кто, черт возьми, кто сможет с этим жить?

Он опять смотрит на звезды и почти шепотом говорит:

― Я ― не могу.

Его страдания пронзают меня, и тут мое сердце буквально раскалывается на две части. Это невыносимо, невыносимо больно, но бросить Кайла в таком состоянии я не могу.

― Кайл, бог не хотел бы, чтобы ты так наказывал себя.

Он поворачивается ко мне, лицо его пылает. Он смотрит на меня, но как будто не видит меня.

― Эй, девочка, полегче. Бог?! Так его нет! Какой бог допустил бы, чтобы случались такие ужасные вещи?!

Я умоляю свое сердце дать мне еще одну минутку, еще одну минутку с ним.

― Нет, Кайл. ― Я трачу остатки сил на эти слова. ― Я говорю не о тех богах из священных книг, с огнем и серой. Я говорю о тех богах, которые даже не нуждаются в твоей вере в них.

Я показываю на свою разрывающуюся от боли грудь:

― Я о боге, который живет здесь. О том, который действительно существует. Который должен существовать, потому что, когда ни твой отец, ни твоя мать, ни твои приемные родители не любят тебя…

Мои слова заставляют его побледнеть, а я, пересиливая себя, продолжаю:

― Должен существовать кто-то, кого радует сам факт, что ты появился на свет.

Кайл берет меня за руки, и только в этот момент я замечаю, что его щеки мокрые, а дышит он хрипло и прерывисто.

― Мия! ― говорит он. ― Я, я рад, что ты появилась на свет. ― И в глазах его мерцает нечто большее, чем дружеское расположение.

Мне трудно дышать. Я не хочу слышать ничего подобного, я не хочу слишком много значить для него. Не сейчас. Теперь уже поздно. У меня кружится голова. Я вижу звезды. Мне кажется, или Венера сегодня светит ярче, чем обычно? Она зовет меня ― я ощущаю это всем телом.

― Мия? Мия, говори со мной! Что не так?

― Кайл… ― Мой собственный голос доносится до меня словно издалека.

Я в ужасе. Я смотрю на него. Нет, не сейчас, не сейчас, пожалуйста, только не сейчас.

Я чувствую, как пара рук подхватывает меня. Это, наверное, Кайл. Я начинаю медленно проваливаться в темноту. Сверху вниз на меня смотрит Венера.

― Мия!

Теперь и его голос доносится откуда-то издалека, я словно покидаю свое тело и меня куда-то уносит. Постепенно свет гаснет, и остается только боль.

Кайл

Я торчу в этой проклятой комнате ожидания уже два часа. Я надеялся, что врачи объяснят мне, что случилось с Мией, но до сих пор ничего не знаю. Ожидать вот так ― настоящая пытка. Никогда не думал, что опять окажусь в больнице, да еще и так скоро. Я же поклялся себе, что ноги моей не будет ни в одной больнице до конца жизни, и вот я здесь, и молюсь богу, в которого больше не верю, и прошу, чтобы Мия поправилась, хотя даже не представляю, что с ней произошло и насколько все серьезно.

Я сижу рядом с толстяком, который глаз не сводит с телевизора. Упираюсь локтями в колени, опускаю голову на руки и пытаюсь оценить ситуацию. Я должен был догадаться, что с Мией не все в порядке: весь день она выглядела измученной. Кстати, и устает она быстро. Может быть, вирус подхватила или еще что-нибудь? А что, если это не так? Что, если все намного серьезнее? Не могу видеть, как она страдает. Хорошо ли здесь ухаживают за ней? Они же не знают, какая она хрупкая! Я ужасно нервничаю. Я не могу ее потерять, не могу потерять и ее тоже. Нужно встать и сделать хоть что-нибудь. Меня попросили проявить терпение и посидеть здесь, но я уже в двадцатый раз выхожу из комнаты ожидания и направляюсь к медсестре за информационной стойкой.

― Прошло два часа, ― резко говорю я, подойдя к ней. ― Когда, черт возьми, вы собираетесь мне хоть что-нибудь сообщить?

Медсестра жестом просит меня подождать ― в ее ухе черная капелька гарнитуры, она отвечает на звонок. Прекрасно. Эмпатия? Нет, не слышали. Видимо, это первое, что убивает в медиках их профессия.

― Habitación ciento cinco, ― неторопливо говорит она в гарнитуру. ― Sí, claro, le paso[27].

Я подумываю о том, чтобы отправиться на поиски палаты, в которой лежит Мия, но охранник уже дважды пригрозил вышвырнуть меня из больницы. Так что я буду хорошим мальчиком и подожду. Но все же мне нужно что-то сделать, поэтому я стою здесь и буравлю взглядом медсестру, надеясь, что она почувствует себя неуютно и наконец скажет и мне что-нибудь. Какое там. Сострадания у этой женщины меньше, чем у стального сейфа. Принтер на столе прямо у меня под носом начинает что-то печатать. Сначала его треск раздражает меня, и мне хочется хорошенько стукнуть по нему, но тут на листе бумаги проступают буквы, и они привлекают мое внимание. «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК», гласит заголовок. Очень странно ― он на английском и оформлен как американский официальный документ. Принтер медленно пропечатывает вторую строку. Этого не может быть. Это она. «АМЕЛИЯ ФЕЙТ», сообщает вторая строка.

Медсестра наконец-то заканчивает разговор по телефону и поворачивается ко мне с таким видом, словно я ― самое скучное в ее жизни дело, с которым надо разобраться как можно скорее.

― Я уже говорила вам: пока врач не выйдет, я не могу дать вам никакой информации.

Я киваю.

― Да, я понимаю. ― Вежливость никому еще не вредила. ― В комнате ожидания не слишком хорошо пахнет. Полагаю, мужчина, который там сидит, последний раз мылся как минимум полгода назад. ― Мне удалось ее озадачить. ― Не возражаете, если я постою здесь?

Она пожимает плечами и возвращается к своей консоли, чтобы ответить на очередной звонок.

― Hospital Sierra Norte, ― говорит она по-испански. ― ¿En qué puedo ayudarle?[28]

Я оглядываюсь по сторонам. Принтер только что распечатал документ полностью. Позади меня по коридору вышагивает охранник. Медсестра отходит в сторону, чтобы открыть ящик. Я быстро выхватываю из лотка принтера листок с напечатанным сообщением и запихиваю его в рюкзак. Поспешно застегиваю молнию и слышу, как сзади ко мне кто-то приближается. У меня перехватывает дыхание. Черт, черт, черт.

― Простите, ― раздается мужской голос.

Я откашливаюсь, оборачиваюсь, лихорадочно пытаясь сообразить, что бы такого наплести охраннику. И вижу молодого доктора в белом халате ― он серьезно смотрит на меня.

― Это вы ожидаете Мириам Абельман?

― С ней все в порядке? ― выпаливаю я.

― Да, да, не волнуйтесь, это случается с людьми в ее состоянии. Мы ее сейчас уже выписываем. Я предложил ей остаться еще на сутки, но она отказалась.

Минутку, о чем это он?

― В каком таком «состоянии»?

Вопрос явно удивляет доктора.

― О, я думал, что… ― начинает он, даже не пытаясь скрыть смущение. ― В таком случае будет лучше, если она вам сама расскажет. Постарайтесь убедить ее сделать операцию как можно скорее. Процедура постоянно совершенствуется, и шансы на выживание становятся все выше.

― Шансы на выживание? ― Я потрясен услышанным. ― О чем вы говорите?

― И все же… Попробуйте уговорить ее сделать это, хорошо?

Доктор поворачивается и быстро уходит. Я уже собираюсь броситься за ним, чтобы выяснить все подробности, но в этот момент из лифта в конце коридора выходит Мия с рюкзаком на плече. И я бегу к ней. Она видит меня, но, кажется, ее это не радует. Выглядит она мрачной и слабой, под глазами у нее темные круги. Подхожу, беру ее рюкзак.

― Ну привет, ― произношу я как можно мягче. ― Как ты себя чувствуешь?

Она продолжает идти, как будто меня здесь и нет. Ей словно бы немного стыдно ― и одновременно с этим вид у нее холодный и отстраненный. На меня она старается не смотреть.

Я молча иду рядом. Не хочет ничего говорить ― имеет право. Но с каждым шагом мое душевное смятение только нарастает, фраза «шансы на выживание» грохочет в моей голове все громче, как злобное эхо, которое насмехается над нами. Украдкой бросаю взгляд на Мию. Она выглядит разбитой. Теперь, когда дело касается не меня, а ее, я не позволю своим проблемам расстроить Мию еще сильнее. Я нужен ей, и я ее не подведу.

Мия

Я поняла, что все кончено, когда увидела, как Кайл разговаривает с врачом. Как может столько всего хорошего исчезнуть в мгновение ока? Но теперь уже слишком поздно. Теперь он знает и бросит меня. Все так делают. Несколько часов назад все было идеально, а сейчас от этого и камня на камне не осталось. Я медленно иду к выходу по длинному белому коридору. Кайл идет рядом. Он то и дело смотрит на меня, словно собирается что-то сказать, но так и не произносит ни слова. Наверное, обдумывает, как бы сообщить мне, что покидает меня, потому что не испытывает никакого желания болтаться по всей Испании с такой бомбой замедленного действия на руках, какую я собой представляю. Что ж, ему не придется тратить силы на объяснения. Я решила избавить его от подобных хлопот.

Каждый шаг, который я делаю, утомляет меня и причиняет мне еще больше боли. Я устала от больниц, устала от усталости, устала от постоянной борьбы. Мои руки ноют от капельниц и инъекций, я до сих пор чувствую вкус того ужасного лекарства, которое они заставили меня проглотить. Я понимаю, что это для моего же блага, но с чего они взяли, что знают, что для меня есть благо? Почему они все думают, что операция и страдания, которые с ней связаны, станут лучшим решением ситуации? В этот раз, лежа на больничной койке, я ощутила себя такой одинокой, как никогда раньше. Мне не хватало Кайла, я хотела бы, чтобы он сидел рядом и держал меня за руку, пока я врала медсестрам ― они не должны были узнать мое настоящее имя.

Я идиотка. Позволила себе привязаться к Кайлу. А ведь я обещала себе, что никогда ни с кем не стану сближаться! Потому что в тот день, когда я потеряю и его, мое сердце разорвется на части. Закусываю губу ― лучшее средство против грозящих прорваться слез. Мы добираемся до выхода, двери открываются на круглую парковку с двумя проездами в центре. И хотя уличные фонари горят, здесь настолько темно, что я не могу понять, где находится наш фургон.

Кайл указывает в одну из сторон:

― Он там.

Я не смотрю на него и не отвечаю. Я не могу так рисковать ― чем больше он будет говорить, тем быстрее поймет, что все кончено. Не сейчас, пока еще нет. Я вижу наш фургон: он криво припаркован, аварийка все еще мигает. Я растрогана ― пусть всего лишь на миг. Чтобы вот так неаккуратно припарковаться, надо очень сильно переживать за судьбу того, кого ты привез. Но эта надежда тут же гаснет. Я понимаю, что в тот момент, когда Кайл парковался, он еще не знал, какой кучей проблем я окажусь.

С трудом переставляя ноги, бреду к фургону ― мое усталое сердце не позволяет мне двигаться быстрее. Кайл идет рядом со мной, мнется, не зная, что сделать или сказать. И вот наконец он отваживается.

― Мия, ― тихо, с нежностью в голосе произносит он. Но меня это не смягчит. ― Мия, о чем это говорил доктор? Что за операция?

Я не могу ему ответить. Я не могу сказать ему, что никакой операции не будет, что я сдалась, что я не хочу продолжать это все, поэтому я открываю дверь и сажусь на пассажирское сиденье, изо всех сил впиваясь зубами в губу. Чувствую металлический привкус собственной крови. Вбиваю в навигатор адрес аэропорта. Когда Кайл забирается на водительское сиденье, ставлю телефон на приборную панель.

― Куда едем? ― спрашивает он.

Ждет несколько секунд, и, поняв, что единственный ответ, который он может получить, это мое молчание и взгляд строго перед собой, берет мобильный телефон и смотрит адрес в навигаторе.

― Тебе, наверное, лучше пойти полежать, ― говорит он.

От одной этой мысли у меня мурашки бегут по коже. Но я не могу заставить себя сказать ему, что я не хочу быть одна; я хочу провести оставшиеся нам немногие часы вместе с ним.

― Не думаю, что завтра ты будешь в состоянии навестить каких-либо кандидаток в матери, и кроме того…

Кайл, судя по всему, наконец прочитал адрес в навигаторе, потому что продолжает совсем другим тоном:

― «Аэропорт Мадрида»? Что еще за?..

Я должна покончить с этим, но я не хочу, чтобы он увидел мои слезы, ― я не вынесу его жалости, ― и я зарываюсь в глубь себя, в холодное, потайное место, где нет никаких чувств, в то убежище, которое с детства помогает мне выживать. Мне не приходится искать его долго, что, конечно, печально.

― Ты летишь домой, ― ледяным тоном отвечаю я. ― Вечерним рейсом.

― Воу, воу, полегче. ― Кайл поворачивается ко мне. ― Может, ты все-таки объяснишь мне, что происходит?

― Ты хочешь знать, что происходит? Происходит то, что у меня врожденный порок сердца и оно может сделать последний бум, ― я взмахиваю руками, изображая взрыв, ― в любой момент!

Я беру у Кайла мобильник и кладу его обратно на приборную панель.

― Срок годности, помнишь?

Я чувствую, как он на меня смотрит, но не могу вынести его взгляда, поэтому, хотя время уже за полночь, надеваю темные очки и продолжаю самым стервозным тоном:

― Итак, я освобождаю тебя от обязанности исполнять наше соглашение. Я все понимаю, не переживай. Никто не захочет находиться рядом с неизлечимо больным человеком, который в любой момент может умереть.

И, притворяясь, что эта мысль только сейчас пришла мне в голову, добавляю:

― Поверь, я к такому давно привыкла.

Кайл недоуменно смотрит на меня. Он бледен ― мои слова согнали с его лица все краски. Я скрещиваю руки на груди и стискиваю зубы с такой яростью, что сама себя не узнаю. Боже мой, как я злюсь! На жизнь, на него, на мое неполноценное сердце. И прежде всего на мою мать.

― Да что ты несешь? ― произносит он резко, как будто до этого у нас все было просто чудненько. ― Я не собираюсь никуда валить! Кроме того, мы заключили сделку, верно? Диктуй следующий адрес!

Я не могу понять смысл его слов и буквально впадаю в ступор.

― Ну хорошо, ― говорит он, наклоняется и берет мой рюкзак. Кладет его между сиденьями и достает блокнот, в котором у меня записаны адреса потенциальных матерей. Я отворачиваюсь от Кайла. Мысли у меня полностью спутались. Он серьезно? Неужели он действительно останется? Нет, я не могу позволить себе поверить в это ― если я хоть на минуту расслаблюсь, я погибну, душа моя не выдержит этого потрясения.

― Площадь Испании, Севилья, ― читает Кайл. ― Это не полный адрес. Ну, так что же это такое? Место, которое ты просто хотела посмотреть? Здесь не указано имя кандидатки в матери.

Площадь Испании ― вот почему Ноа мечтал приехать сюда, но как я могу сказать это Кайлу? Ноа шутил, что не хотел бы умереть, не сфотографировав эту площадь. Я внесла эту точку в маршрут ради него. Вот только Кайлу я, разумеется, объяснить этого не могу; есть много вещей, о которых я больше не смогу говорить с ним. Кроме того, а вдруг он просто собирается оставить меня там, в Севилье, или, скажем, чувствует себя настолько виноватым перед Ноа, что хочет помочь мне найти мою мать в качестве акта милосердия, чтобы очистить свою карму. Я читала, люди иногда делают такие вещи.

Кайл смотрит на меня и, поняв, что отвечать я не собираюсь, забивает адрес в навигатор.

― Что ж, ― говорит он и заводит двигатель, ― едем на площадь Испании.

Меня одолевает сонливость, я откидываюсь на спинку сиденья, сворачиваюсь калачиком и прислоняюсь к окну. Я притворяюсь, что дремлю, но на самом деле наблюдаю за Кайлом через свои темные очки. Никогда не думала, насколько полезными они могут быть. Я молча изучаю его, пытаясь расшифровать его истинные намерения.

На губах Кайла улыбка, и выглядит он спокойным, хотя его грудь слегка подрагивает, как будто он сдерживает рыдания. Он тяжело сглатывает и глубоко дышит. И на миг я думаю ― а может быть, он и правда переживает за меня, ему небезразлична моя судьба, и он не оставит меня. Но я отказываюсь от всяких надежд. Я не могу себе этого позволить.

Я чувствую усталость. Я хочу спать, спать вечно и видеть Кайла рядом: Кайла, который не смотрит на меня так, будто я ― ярмо на шее, которое нужно скинуть любым способом как можно скорее; Кайла, для которого я много значу и который значит для меня гораздо больше, чем следовало бы.

Кайл

К рассвету мы наконец добираемся до Севильи. Мия почти все время проспала, если не считать короткого промежутка после того, как мы вышли из больницы, ― когда она сидела молча и наблюдала за мной. Очевидно, ей и в голову не пришло, что я могу разобрать движения ее глаз сквозь солнцезащитные очки, но, чтобы избавить ее от неловкости, я притворился, что ничего не замечаю. Меня это здорово развеселило, но виду я не показал. Даже хорошо, что она насмешила меня своим подглядыванием, иначе, думаю, я бы не выдержал. Остаток поездки я провел, размышляя, что могло бы значить поступившее из Америки сообщение о ее пропаже, и пытаясь переварить новое знание ― что она тяжело больна. Я раз за разом мысленно повторял, что такая девушка, как Мия, не может умереть просто так, что ни один бог не будет настолько жесток, чтобы забрать ее, что для нее должно быть лекарство. Доктор говорил об операции и о том, что мне нужно убедить Мию согласиться на нее, и я проигрывал в голове десятки способов поднять эту тему, когда она проснется.

Площадь Испании расположена в парке, это пешеходная зона. Рядом должна быть парковка, и я пытаюсь ее разыскать. Если Мия захочет увидеть это место, ей не придется идти далеко. Она была очень измучена, когда мы покинули больницу, и я сомневаюсь, что она будет в настроении осматривать достопримечательности, когда проснется. Покружив в окрестностях парка, нахожу местечко на боковой улице, которая вся укутана тенью деревьев. Я глушу двигатель и смотрю на Мию. Она лежит неподвижно, и это меня пугает. Подношу палец к ее носу, чтобы проверить, дышит ли она. Слава богу, жива. И, к своему удивлению, я ловлю себя на том, что благодарю за это бога ― бога, с которым до сих пор не помирился.

Я пользуюсь моментом, чтобы получше изучить ее черты, как художник изучает свою музу. Она ― моя муза и с каждым днем вдохновляет меня все больше и больше. А я, идиот, не сразу разглядел ее ― она же абсолютная красавица. Все в ней такое утонченное, изысканное, словно она не с Земли, как обычные люди. Если бы это не звучало так банально, я бы сказал, что она похожа на ангела или, как выразилась бы, вероятно, она сама, ― на девушку со звезды. И хотя все мое тело страстно призывает меня провалиться в сон, я не могу побороть желание нарисовать ее, запечатлеть ее на бумаге еще один раз — возможно, последний.

Стараясь не шуметь, достаю из рюкзака скетчбук и вдруг слышу тихое лошадиное ржание где-то снаружи. Как бы сильно мне ни казалось, что мы сейчас находимся в каком-то другом мире, это ржание звучит очень по-настоящему. Осматриваюсь, думая, что у меня уже глюки от усталости, но нет. По улице неторопливой рысью едут двое конных полицейских. Вот засада. Гляжу на Мию. Солнечные очки соскользнули у нее с лица, и спит она, прислонившись головой к окну. Узнать ее не составит никакого труда. Я не могу позволить полицейским увидеть ее. Критическая ситуация требует решительных мер. Я склоняюсь над ней и, взяв ее лицо в свои руки, притворяюсь, что целую ее, ― мои губы находятся буквально в паре сантиметров от ее губ.

Ее глаза распахиваются. Она плохо понимает, что происходит. Все еще находясь на границе между сном и явью, она сначала улыбается, потом хмурится.

― Подожди, что ты делаешь? ― Мия пытается отпихнуть меня.

― Тс-с, там копы. Подыграй мне!

Она выглядывает наружу, замечает полицейских и сползает на сиденье.

― О боже, о боже, ― шепчет она, тяжело дыша. ― Прикрой меня. Пожалуйста, не дай им меня увидеть.

Я снова склоняюсь над ней, останавливаясь, к моему глубокому сожалению, в миллиметре от ее рта. Мия дрожит всем телом. Цокот копыт быстро приближается. Мы смотрим друг другу в глаза. Мы так близко друг от друга, что один дышит тем, что выдыхает другой. Ее взгляд падает на мои губы и тут же поднимается к моим глазам; я делаю то же самое. Мы оба прерывисто, сбивчиво дышим. Я неправильно ее понимаю или она хочет этого так же сильно, как и я? Я несколько дней мечтал, чтобы мы оказались в таком положении, тесно прижатые друг к другу, но ни одна из этих фантазий не включала в себя полицейских, пропавших без вести людей и вообще никак не была связана ни с чем хоть сколько-нибудь опасным. Боже, я весь горю ― мои губы, моя грудь, мои руки и… Все остальное. Я больше не могу этому сопротивляться, это уж слишком для меня. В мыслях, которые опережают мои действия на пару парсеков, я уже целую ее со всепоглощающей страстью, крепко прижимаю к себе, целую ее шею, провожу рукой по изгибу ее бедра и снова поднимаюсь, вступая на другие неизведанные территории, а затем, как раз в тот момент, когда мое тело наконец собирается воплотить эти мысли в реальность, мы слышим удаляющийся цокот копыт. Фу-у-ух. Я слегка отодвигаюсь, все еще ошеломленный и почти парализованный силой собственного желания.

Мия обхватывает мою шею руками, как будто это самое обычное дело, слегка приподнимается и смотрит в боковое зеркало. Облегченно вздыхает и опускается на сиденье.

― Спасибо, что прикрыл, ― говорит она, отводит взгляд и убирает руки с моей шеи.

Я испытываю огромное искушение ответить: «Обращайся еще», но вовремя прикусываю язык. Несмотря на ее внешнюю невозмутимость, я вижу, что она чувствует себя неловко и даже, возможно, смущена, но не хочет этого показывать.

― Дело в том, ― говорит она, откашлявшись, ― что я боюсь полицейских до дрожи, как некоторые боятся пауков. Фобия у меня такая. Но ты не бери в голову. Это просто мой загон, один из.

Свистит как дышит, и когда же я привыкну к этому? Я отодвигаюсь от нее.

― Значит, ты в порядке? ― подхватываю ее игру, как будто все, что сейчас произошло, не более чем плод моего воображения, как будто ее тело не дрожало под моим и она не смотрела призывно на мои губы. ― Такой сильный страх вряд ли полезен для твоего… ну, ты знаешь. Хочешь, в аптеку заглянем или к врачу?

Мия отрицательно качает головой. Из-за моего вопроса она явно чувствует себя не в своей тарелке. Мия садится ровно, ее хвостик сбился набок. Я стараюсь не засмеяться, но ничего не могу с собой поделать. Она такая смешная, даже когда пытается выглядеть серьезной. Она снова откашливается и перезатягивает хвостик. Пользуясь случаем, достаю из своего рюкзака объявление о пропаже человека.

― Кайл, я не понимаю, ― говорит она. ― С чего ты взял, что мне не стоит встречаться с полицейскими?

Протягиваю ей распечатанное на принтере объявление. Ее красивые глаза широко распахиваются.

― На этот раз ― ты расскажешь мне все.

Она берет документ и читает его, ее тонкие пальцы начинают дрожать.

― Мия, Мия, все нормально, ― торопливо добавляю я, не желая перенапрягать ее больное сердце. ― Я прошу тебя, расскажи мне, что происходит, и тогда мы сможем что-нибудь предпринять!

Она несколько раз кивает.

― Хорошо, я расскажу тебе, но ты можешь сначала отвезти меня на автобусную станцию? Мне действительно нужно добраться до Куэнки максимум сегодня к вечеру. Я все объясню по дороге, обещаю.

― Автовокзал?! О чем ты, Мия? Я ни под каким предлогом не повезу тебя на автовокзал!

Мия сжимается в кресле, как испуганный щенок. Я не хотел ее напугать, поэтому продолжаю самым успокаивающим тоном, на который способен:

― Ладно, ладно, мы приедем в Куэнку всего лишь на день позже. Не нужно быть врачом, чтобы понять: тебе необходим отдых. Время у нас еще есть, верно? Найдем мы твою мать и сделаем это вместе.

Она кивает, но по ее глазам я вижу, что убедить ее мне не удалось.

― Мне нужно подышать свежим воздухом, ― говорит она. ― Не возражаешь, если мы…

― Конечно, почему нет, хотя здесь на каждом углу полицейские…

Она прикусывает губу, взвешивая варианты. И тут ее осеняет. Мия поднимает с пола свои темные очки и надевает их.

― Ну как? Я сама себя в них не узнаю.

Я слегка вздрагиваю.

― Неплохо, но у меня есть идея еще лучше.

Достаю из рюкзака бейсболку ― ее подсунула мне мама ― и надеваю Мие на голову. Я ненавижу бейсболки, но, чтобы не выслушивать обычную лекцию о вреде ультрафиолетовых лучей, солнечного удара и озонового слоя, я взял ее, не возразив ни слова. Если это поможет матери чуть меньше, чем обычно, переживать за меня, да ради бога. Бейсболка сползает Мии прямо на глаза, и лишь нос останавливает ее движение. Я хохочу как подорванный, снимаю с Мии бейсболку и перезатягиваю ремешок сзади так, чтобы бейсболка села на нее нормально. Мия все это время сохраняет самое невозмутимое выражение лица ― хоть бы один мускул дрогнул.

― Вот так гораздо лучше, ― говорю я. ― Теперь тебя никто не опознает, если, конечно, у испанских полицейских нет встроенного в глаз рентгена.

Мия смотрит на себя в зеркало. Полностью убежденной она при этом не выглядит. Сдвигает бейсболку слегка набок.

― А теперь поговорим, ― произносит она.

Кайл

Мия открывает дверь со своей стороны и, прежде чем выйти, потягивается, как кошка, которую заморозили и разбудили лет так через сто. Она старается скрыть свои чувства, но ее напряженные губы и почти невидящий взгляд дают мне понять, что ей все еще больно. Я беру рюкзак и выхожу. Огибаю фургон и, как настоящий джентльмен, подаю ей руку. Жаль, моя мама этого не видела! Ей было бы приятно, что у нее такой сын!

― Вот, ― говорю я. ― Обопрись на мою руку.

Мия отводит взгляд.

― Ничего страшного, ― почти шепотом, но надменно произносит она. ― Я справлюсь, спасибо.

Ну, либо она мастерски прикидывалась пару минут назад, либо то, что тогда произошло, мне просто приснилось, и я тут единственный, кого еще потряхивает от возбуждения.

В неловком молчании мы медленно идем по периметру огромного дворца в стиле ренессанс, сложенного из светлого кирпича, пока не добираемся до внутреннего двора перед главным его корпусом. Потрясенные величием этого места, мы останавливаемся одновременно. Лицо Мии светлеет; наконец передо мной та Мия, которую я знаю; Мия, которая околдовала меня. Дворец построен в форме подковы, так что кажется, что он хочет обнять нас, укрыть в своих стенах.

Площадь окружена каналом, по которому на маленьких весельных лодках проплывают туристы (а возможно, и местные). Мой папа при виде этого дворца с цепи бы сорвался. Прочел бы целую лекцию о нишах в стенах, которые выложены плитками, о балюстрадах из мрамора и набережной, украшенной разноцветной мозаикой. По площади в запряженных лошадьми старинных экипажах катаются люди, окончательно заставляя нас почувствовать себя словно в сказке.

Я смотрю на Мию. Она тоже наслаждается видом и собирается что-то сказать о нем, однако, почувствовав мой взгляд, вспоминает: мы до сих пор не обсудили кое-что очень важное. Ее плечи опускаются, она упирается взглядом в землю, но все же начинает:

― Что ж, давай поговорим. Мне пришлось сбежать из приемной семьи. ― Я замечаю, как отчаянно она борется с собой. ― Я никому не сообщила, куда отправляюсь.

Если сейчас она скажет мне, что они издевались над ней или что-то в этом роде, клянусь, я поубиваю их всех!

― Почему? ― спрашиваю я, пытаясь скрыть свой гнев.

― Они заставляли меня сделать эту операцию, и… ну… может быть, когда я сказала, что, пока мне не исполнится восемнадцать, было не совсем…

― Подожди, подожди, ― перебиваю я и чувствую, что лицо у меня мрачнеет. ― Заставляли?! Врач сказал, что тебе необходимо сделать эту операцию прямо сейчас.

― Да, я знаю, я ее обязательно сделаю. ― Судя по всему, брусчатка у нас под ногами какая-то волшебная ― ничего подобного Мия раньше не видела. По крайней мере, она неотрывно рассматривает ее на ходу. ― Просто… Не прямо сейчас.

К нам приближается карета. Мы отходим в сторону, уступая ей дорогу. Я смотрю на большие деревянные колеса и обитый кожей салон. На мгновение я представляю Мию и себя в этой карете, мы обнимаемся… и как раз в тот момент, когда я собираюсь предложить ей прокатиться, она произносит:

― Им должно быть стыдно. Это эксплуатация животных. Вот как это называется.

О боже. Как говорит моя любимая бабушка, в некоторых случаях лучше промолчать.

― Мия, ― я пытаюсь вернуть ее к теме нашего разговора, ― ты так и не сказала мне…

Она делает вид, что не слышит меня, и указывает на нишу в стене с таким видом, словно перед нами волшебный портал в другой мир.

― Ты только посмотри, ― говорит она. ― Чертовски круто.

Ловкий маневр, ничего не скажешь. Но, прежде чем я успеваю возразить, Мия подходит к нише и устраивается в ней. Кирпичные стены и скамейки украшены плиткой с ручной росписью и выглядят как средневековый пазл. Я не могу отрицать: место и правда удивительное, и я хотел бы просто наблюдать, как она наслаждается им. Даже смотреть на нее ― само по себе огромное удовольствие. Но я бы предпочел продолжить нашу беседу с того места, на котором мы остановились.

― Попробуй тут посидеть, ― говорит она и не торопясь переходит в соседнюю нишу.

Она смотрит вверх, потом закрывает глаза и вдыхает, словно пьет само небо, как будто это даже не воздух, а покой, наполняющий ее легкие, как будто это счастье ― чистое, нетронутое, не похожее ни на какое другое. Счастье, которое может познать только она.

― Спасибо, ― шепчет она в небо так мягко, что у меня сердце сжимается до боли.

У меня мурашки бегут по спине. Я не понимаю! Как она может благодарить Всевышнего? Она должна злиться на него до чертиков. И, как будто подслушав мои мысли, она широко распахивает глаза и глядит на меня в упор. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, а в тишине клубится множество невысказанного. Я первым отвожу взгляд. Когда я собираюсь с духом снова взглянуть на нее, я понимаю: она знает, что я раздражен и что сейчас она не сможет играть со мной в свои маленькие игры.

Мия делает еще один глубокий вдох, и мы продолжаем нашу прогулку по набережной ― в тишине. Мне бы очень хотелось, чтобы она нарушила эту тишину. Но она по-прежнему молчит.

Подождав минутку, говорю:

― Мия… Возвращаясь к твоей операции, доктор…

― Хорошо, возвращаясь к операции: конечно, я ее сделаю, но только после того, как найду свою мать.

Она поворачивается ко мне, наклоняет голову.

― Проникнись на минутку иронией ситуации ― всю жизнь ждать этого момента и умереть на операционном столе, так и не встретившись с ней?

Блин, вот упертая! Мне нестерпимо хочется высказать все, что я думаю об этом, но я сдерживаюсь и спрашиваю:

― А что, эта операция настолько опасная?

― Половина из тех, кто на нее идет, уже никогда своего мнения по этому поводу не высказывает.

Она произносит это, внимательно разглядывая фонтан вдалеке, зрачки у нее сузились. Ударь она меня под дых, и то не причинила бы мне больше боли.

― То есть половина выживает, верно? ― гораздо более хриплым, чем мне хотелось бы, голосом спрашиваю я.

Мия вскидывает плечи, а затем со вздохом опускает их. Больше ни один мускул у нее не дрогнул ― она даже взгляда от того фонтана вдалеке не отвела.

― Почему ты не сказала мне? ― Я уже не пытаюсь скрыть свое раздражение. ― Ты считаешь, что мне не нужно было этого знать?

Мия вся ссутуливается, но несколько раз кивает. Однако я замечаю, что лед в ее глазах вроде бы начинает таять.

― Просто… Я не знала, могу ли я тебе доверять, ― почти шепотом отвечает она.

В ее голосе слышны и грусть, и вина, но по тому, как она прикусывает губу, я понимаю, что она и сейчас-то мне не до конца доверяет, и это больно ранит мое сердце.

― Так, ну допустим, ― с напускной уверенностью говорю я. ― Но тот факт, что ты сбежала из дома, не объясняет, как, черт возьми, этот запрос о пропавшем человеке оказался в испанской больнице.

― Да я и сама не знаю… Операция была назначена на завтра, и я думаю, что мои приемные родители сообщили в полицию о моем исчезновении, но… Никак не могу понять, как они сообразили, что я здесь, в Испании. Ведь я позаботилась о том, чтобы замести все следы.

― Ты могла дать им какую-то подсказку, даже не заметив этого.

― Нет, правда, я была очень осторожна. Я никому не рассказывала, куда поеду, и не оставила после себя никаких намеков на то, куда отправляюсь.

― Возможно, что-нибудь в твоем компьютере или на флешке, кто знает.

― Ни в коем случае. С жесткого диска я перед отъездом все стерла, а флешки у меня нет.

― Ого, а ты продвинутая в таких делах! ― Я пытаюсь разрядить обстановку.

― Да нет, мне подсказали, что делать. ― Мия опять опускает глаза и разглядывает мозаику на плитках с таким видом, словно вот-вот расшифрует закодированное в узорах тайное послание.

― Я не знаю… Родители Ноа, может быть? Они единственные, кто знал об этой поездке, но я сомневаюсь, что они стали бы обсуждать эту тему с моими приемными родителями. Они даже не знакомы… что-то не бьется.

При упоминании Ноа у меня все кишки скручиваются в узел, но отступать я не намерен.

― Ну, что бы там ни произошло, теперь они знают, где ты, и мы не можем рисковать, не можем позволить им найти тебя, так что…

― Меня не найдут, ― без тени сомнения в голосе возражает Мия.

― Что за бред, Мия! Ну да, сегодня нам повезло, но ездить на этом расписном фургоне ― крайне неосмотрительно. Как только они пробьют его номера по базе…

― Я все продумала на два шага вперед, ― плутовски ухмыляясь, отвечает она. ― Все: фургон, кемпинги, билеты на самолет ― все заказано и зарезервировано на имя Мириам Абельман. У меня поддельный паспорт на это имя. Отследить меня невозможно.

Я потрясен. Эта девушка никогда не перестанет меня удивлять. Но тут я вспоминаю, что «никогда» и «всегда» ― это слова, которые вообще к ней не применимы, и непроизвольно стискиваю зубы.

Она смеется, проводит рукой по керамической балюстраде и произносит:

― Видишь, не зря я прочитала столько книжек про Шерлока Холмса! Во всем можно найти что-нибудь полезное.

― Да, но, насколько мне известно, подделкой паспортов Шерлок Холмс не занимался.

― Тогда было другое время. Если бы ему понадобился фальшивый паспорт, он сделал бы себе и его.

― Так как же ты достала фальшивый паспорт?

Она хитро улыбается в ответ, становясь еще сексуальнее.

― У меня есть связи. Помнишь, я рассказывала тебе о бывшем парне Бейли?

Ну конечно! Какой же я идиот, что не подумал о нем сразу.

― Ты говорила, что от хакерства он перешел к подделке документов?

― Именно так. Мне, как особому клиенту, он сделал скидку.

Мия выглядит усталой, но не жалуется, поэтому я сам притворяюсь уставшим и присаживаюсь на балюстраду. Мия садится рядом со мной. Я тем временем достаю из рюкзака пачку печенья с шоколадной крошкой ― я купил ее в больнице в автомате со снеками. Предлагаю печенье Мие.

― Ты, должно быть, умираешь от голода. Вот, возьми.

Она кладет руку на живот и морщит нос:

― Я бы с удовольствием, но у меня изжога от всей той гадости, которую в меня напихали в больнице.

У меня от голода урчит в животе, но если она не будет есть, то и я не буду. Мы молча смотрим на воду. По каналу на разноцветных деревянных весельных лодках катаются парочки и семьи. Мия наблюдает за ними с какой-то тоской. Я хочу обнять ее, вместе с ней смотреть на лодки и говорить ей, что все будет хорошо, что мы справимся, что ее сердце справится, но я не могу. Я ничего не могу ей сказать, потому что знаю: возможно, ничего из этого не сбудется.

Мия

Я лгала ему и ненавидела себя за это, но что еще я могла? Сказать, что я несобираюсь делать операцию? Что через несколько дней, или недель, или, если звезды сойдутся особенно удачно, через несколько месяцев я покину его навсегда? Нет. Я твердо знаю, что Кайл не поймет, да и вообще мало кто смог бы. К тому же это место слишком красиво, чтобы портить его спорами, которые ни к чему не приведут.

Кайл сидит рядом со мной на низком парапете, облицованном разноцветными плитками. Я смотрю на его отражение в воде и очень-очень хочу, чтобы он обнял меня, чтобы я могла прижаться к нему, почувствовать его тепло, его запах, его сильные руки. Я бы сохранила это воспоминание в копилке моей памяти навсегда, но его у меня не будет. Хватит и того, что сегодня утром произошло в фургоне. Мое тело извивалось под ним так, будто ревущий огонь захватил мои чувства, мои губы, мои руки, мою грудь и некоторые другие области, которые я не буду называть. Если бы ему не хватило силы воли отстраниться, когда полицейские ушли, я не знаю, что могло бы между нами произойти. По крайней мере, я бы его точно поцеловала, а я не могу позволить этому случиться, никогда, ни за что, пусть даже это стало бы воплощением моей самой смелой мечты.

― Снова используешь те свои штучки, которым обучилась в детдоме?

Я чувствую себя застигнутой врасплох, воспоминания о самых постыдных поступках вспыхивают в моей памяти, и сердце в груди гулко стучит. Я оборачиваюсь к нему, и, видимо, у меня настолько озадаченный вид, что Кайл поясняет:

― Ну, знаешь, тот трюк ― изо всех сил сконцентрировать свое внимание на чем-то, и тогда ты это получишь.

Он указывает на пару уток, проплывающих мимо нас, и только тут я осознаю, что, прокручивая в памяти события сегодняшнего утра в фургоне, я пристально, не моргая, смотрела именно на них.

― Я серьезно, ― говорит он. ― Если ты так уж проголодалась, давай я отведу тебя куда-нибудь пообедать, но прошу тебя, перестань так пялиться на уток. Я знаю, они проводят свою жизнь счастливо, находятся на свободном выгуле и все такое, но со стороны это выглядит жутковато.

― Нет, ― смеюсь я и толкаю его локтем в бок. ― О чем ты вообще?

― Ну он же так работает?

― Кто «так работает»?

― Твой джедайский трюк.

― Наверное, ― равнодушно отвечаю я.

Кайл подозрительно приподнимает бровь.

― Вот он, шанс просветить меня ― и ты его игнорируешь… Что случилось?

Ему удается заставить меня улыбнуться, хотя я не вижу здесь ничего особенно смешного. Он ждет ответа, но слова отказываются выходить. Я устала, и не только физически, поэтому просто надеюсь, что, если я промолчу, он оставит эту тему. Но Кайл не намерен отступать. Он прищуривается, берет меня за подбородок, отводит мою челюсть вниз и заглядывает мне в рот.

― Уф, ― говорит он, ― а я уж подумал, ты язык проглотила.

Я хихикаю.

― Давай, колись, ― продолжает он. ― Это рабочий метод? Если да, мы должны его запатентовать. Я не шучу. На деньги от патента мы могли бы объехать весь земной шар, и мне не пришлось бы рисовать богатеньких туристов на улице.

Я тронута его словами, тронута тем, как он смотрит на меня. По-моему, вообще все, что связано с ним, приводит меня в волнение. А Кайл тем временем ждет ответа.

― Да, я думаю, рабочий, но не для всего.

Кайл взмахивает пальцем, показывая, чтобы я уточнила. Я обращаюсь к самому дальнему уголку моего сердца, туда, где хранятся все мои воспоминания ― и где все такое же яркое, как в тот день, когда это происходило, туда, где дремлют мои чувства, и пытаюсь объяснить Кайлу то, насчет чего сама даже не уверена, хочу ли я это объяснять. Я рассказываю, но не смотрю на него: я бы не смогла, даже если бы захотела.

― В приюте святого Иеронима по воскресеньям нас водили в Большой зал. Во все остальные дни нам было строго запрещено туда ходить. В полдень, отстояв мессу, пары, которые хотели взять приемного ребенка, заглядывали к нам. Знаешь, это был лучший день недели. Мы долго причесывались, иногда часами; мы надевали самую красивую одежду, которая у нас была, а затем, уединившись, репетировали свои самые выигрышные улыбки. Все что угодно, чтобы понравиться тем, кто может стать нашими будущими родителями. Все что угодно, чтобы выделиться, чтобы тебя заметили, и ухватить шанс стать любимым. Это было захватывающе ― мучительно, но захватывающе. Многие из нас не могли уснуть в ночь на воскресенье. Когда я освоила тот «джедайский», как ты его называешь, трюк, каждое воскресенье я сосредотачивала все свое внимание на одной из тех пар, что заходили к нам. Смотрела на них, не отводя взгляда, страстно желая, чтобы выбрали именно меня, и это мое желание заставляло их посмотреть на меня, и… Ну, в двух случаях это сработало. Итак, отвечая на твой вопрос, я скажу: да, это рабочий метод. Можешь смело его патентовать.

Когда мне наконец удается взглянуть на Кайла, вид у него такой, словно из него выкачали всю кровь, похоже, он даже забыл, как дышать.

― И? ― тихо переспрашивает он. ― Что же было потом?

― Ну, этот трюк не помог заставить приемных родителей полюбить меня ― ну, или, по крайней мере, полюбить настолько, чтобы не отправлять обратно в приют после того, как они обнаруживали, что я ― с дефектом.

― Вот сволочи! ― выпаливает Кайл. ― Сволочи! Мия, мне так жаль.

― Ну, во всем есть свои плюсы, свои минусы. Жирным плюсом в этой ситуации было то, что после этого меня не водили в Большой зал по воскресеньям, а еще каждый день посещений все игрушки в игровой комнате были только моими.

Кайл пытается скрыть, что мой рассказ глубоко задел его. Но его выдает дрожащий подбородок. Он понимает, что я это заметила, и пытается сделать вид, что решил просто размять челюсть ― двигает ею из стороны в сторону.

― Мия… ― начинает он.

― Нет, нет, пожалуйста, давай сменим тему. Это все в прошлом. Я не хочу терять ни секунды моей жизни ― а она, скорее всего, будет очень короткой, ― заново переживая те моменты, которые предпочла бы забыть.

― Понял. ― Он проводит пальцем по губам, как бы застегивая их на молнию. Берет упаковку печенья, вынимает одно из них. Я уже представляю, как Кайл отправляет печенюшку себе в рот, но он разламывает ее и бросает горсть крошек карпу в канале под нами. Хорошая идея. Я делаю то же самое.

Заметив крошки, к ним торопливо приближается мать-утка, а следом за ней тянется выводок утят. Мы кидаем крошки, и, пока утята клюют их, мать-утка ждет рядом и присматривает за своими детками. Из самой глубины моей души прорывается тоска, хотя я и не хотела бы ее ощущать. Я привычно убеждаю себя, что не всем матерям от природы дается одинаково сильный материнский инстинкт. Но тут же у меня в голове возникает другой вопрос: даже если моя собственная мать решила меня бросить, с чего бы Кайлу вести себя по-другому? Из жалости? Или он хочет заработать плюсик себе в карму? Или, может быть, потому, что он начинает чувствовать то, чего чувствовать не должен?

Изо всех сил стараясь сделать это незаметно, смотрю на него краем глаза в надежде получить ответ. Но нахожу совсем другое. Кайл ухмыляется, быстро поворачивается ко мне и спрашивает:

― Что?

Такой себе из меня подглядывающий. Пару секунд я собираюсь с духом, чтобы задать ему важный для меня вопрос.

― Кайл, я сейчас спрошу тебя кое о чем, но мне нужно, чтобы ты был абсолютно честен со мной. Серьезно, каким бы ни был твой ответ, я приму его.

― Хорошо. Нападай.

― Ты… ― Слова застревают у меня в горле. ― Когда ты сказал, что остаешься со мной, ты действительно имел это в виду?

Кайл улыбается почти нервно:

― Конечно, Мия. Зачем мне бросать тебя?

― Ну, например, потому что я в любой момент могу отдать концы?

― То есть по доброй воле отказаться пусть даже от одного мгновения, которое я могу провести с самой необычной и веселой девушкой из тех, кого я когда-либо встречал? ― Он отрицательно качает головой и пытается улыбнуться. ― Ни в коем случае.

Его полные грусти глаза говорят мне гораздо больше, чем слова. Я пытаюсь вглядеться в эти глаза, уловить то, что осталось невысказанным, но у меня путаются мысли и возникает слишком много новых вопросов. Хватит. Он хочет быть рядом со мной, большего я не могу и просить. Я скрываю свое смятение за благодарной улыбкой. И как раз в этот момент из-за одной из прогулочных лодок выплывают два лебедя, черный и белый. Они появляются перед нами словно по волшебству.

― Боже мой! ― восклицаю я. ― Ты их видишь?

Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Кайл уже навел на меня камеру своего мобильника, чтобы меня сфоткать.

― Подожди, что ты делаешь?

― Это для твоего блога.

― Нет, нет, нет. ― Я закрываю камеру ладонью. ― Лебедей сними, лебедей!

Он отводит мою руку и одним махом нащелкивает кучу фоток ― со мной.

― Посетители твоей странички обязательно влюбятся в лицо той, кто всегда остается за кадром.

Произнеся эту замечательную фразу, он опускает мобильник и встречается взглядом со мной. Он очень серьезен, настолько серьезен, что у меня колени слабеют.

― Ты боишься? ― спрашивает он.

― Нет, конечно. Мне просто не нравится, когда меня фотографируют.

― Я имел в виду ― боишься умереть, ― говорит он.

― Ах, это… ― Я отрицательно качаю головой. ― Смерть никогда не пугала меня.

― Так чего же ты боишься, Мия Фейт?

«Влюбиться в тебя? Того, что моя мать не захочет иметь со мной ничего общего? Смерти в одиночестве?» Но больше всего я боюсь совсем другого, о чем и сообщаю:

― Полагаю, больше всего я боюсь умереть, так ничего и не сделав.

Кайл не понимает. Это становится ясно по тому, как он хмурится в ответ.

― Если благодаря тебе ничья жизнь не изменилась, если ты ничего не принес в этот мир, какой смысл был вообще появляться на свет? И какой смысл вообще жить? Никакого.

Он смотрит на меня, обдумывая услышанное, и, кажется, понимает:

― Так вот для чего ты завела блог.

― Наверное.

Я беру печенье и крошу его на мелкие кусочки.

― Сколько у тебя подписчиков?

Я пожимаю плечами.

― Серьезно? Ты не знаешь, сколько у тебя лайков, вообще не знаешь статистику своей странички?

― Ноа помогал мне ее создать и настроить, а он в этом разбирался ненамного больше, чем я.

На самом деле Ноа говорил, что технологии губят чистое искусство.

Кайл, сообразив, что от меня тут ничего не добьешься, качает головой и протягивает мне свой мобильник:

― Открой свой блог в режиме администратора.

Я понятия не имею, что он имеет в виду. Выражение моего лица, должно быть, говорит само за себя, потому что он смеется и поясняет:

― Твой блог. Открой свой блог под своим именем пользователя и введи пароль.

― Хорошо, хорошо, разве нельзя было это и сказать, вместо того чтобы загадки загадывать?

Я открываю сайт «С истекающим сроком годности» и возвращаю ему телефон. Он пару раз тыкает в экран, а я продолжаю делить наш завтрак с утками, лебедями и карпами в канале.

― Невероятно. Ты даже комменты не открыла, ― говорит он, набирая что-то на экране.

«Комменты? А как их открыть?»

― Ок, готово. С этого момента у тебя будет вся статистика ― сколько людей посещают твой блог, и, если кто-нибудь откомментирует твой пост, ты тоже об этом узнаешь.

― Серьезно? Спасибо! Это безумно важно для меня.

Я так рада, что готова его расцеловать, но, разумеется, не делаю этого.

Кайл усмехается и говорит:

― Ты невероятная, ты знаешь это?

Он берет кусочек печенья и бросает его в воду. Внезапно его лицо становится суровым, и он наклоняется ко мне.

― Почему ты мне не сказала? ― спрашивает он. ― Ну, ты знаешь… о твоем сердце.

«Потому что, если бы ты с самого начала все знал, ты бы со мной не поехал». Так не пойдет, надо придумать что-то другое.

― Наверное, потому, что хотя бы раз в жизни хотела почувствовать, каково это ― быть нормальной девушкой.

Кайл задумывается на мгновение, встает, хитро улыбаясь, и говорит:

― Подожди здесь минутку, хорошо?

Я киваю ― он заинтриговал меня. Наблюдаю за ним ― он пробирается к одному из мостов через канал. Мысленно фоткаю его примерно тысячу раз. Зря я оставила свой фотик в фургоне! Я терпеть не могу снимать на камеру мобильника, но у меня вряд ли еще будет возможность наделать фоток с Кайлом, поэтому я все-таки беру телефон. Я снимаю Кайла со спины, когда он идет по мосту, и когда он подходит к киоску с мороженым, и еще разок когда он разговаривает с дамой, продающей мороженое, и еще ― когда он широким жестом указывает на список с вариантами наполнителя. Боже, сколько шариков мороженого он набирает? Бедный мальчик, должно быть, умирает с голоду. Снимаю еще раз ― когда продавщица подает ему вафельные рожки, и последний, когда он расплачивается.

Он подходит с широкой улыбкой, которая воспламеняет мое сердце. Клик, клик, клик ― я щелкаю камерой на мобильнике без остановки. В одной руке у Кайла рожок с шариком пломбира, а рожок в другой забит шариками всех цветов, которые обильно политы разными топингами.

― Ты сказала, тебя мучает изжога после больницы, ― говорит он. ― Что может быть лучше порции мороженого в таком случае? Кроме того, ты же хотела почувствовать себя обычной девушкой, верно?

Я удивленно киваю, и он продолжает:

― Да-да, мы только что это обсудили. Так вот. Ты можешь, конечно, попытаться. Но, что бы ты ни делала, нормальной девушкой ты не станешь никогда. ― Он протягивает мне рожок с разноцветным мороженым. ― Извини.

В полном ступоре беру мороженое и отвечаю:

― Это самые приятные слова, какие я когда-либо слышала.

― Ну, это неправильно ― ты должна была слышать тонны таких самых приятных заявлений в течение своей жизни. Но мы это быстро поправим. Где живет следующая кандидатка в твои матери?

Его слова ― как глоток свежего воздуха, любви, свободы. У меня даже аппетит проснулся. Я откусываю огромный кусок от своего рожка с разноцветным мороженым. Радуга ароматов и вкусов взрывается у меня во рту. Как это здорово ― иметь возможность насладиться еще одним днем на этой планете. Я тихо благодарю свое сердце, свою жизнь и ― не в последнюю очередь ― Кайла.

Мия

В конце концов, как я ни пыталась убедить Кайла двинуться в путь, он уговорил меня переночевать здесь, в самом сердце Севильи, и хотя в моем путеводителе говорится, что парковать фургоны на ночь в этом районе категорически запрещено, здесь так много достопримечательностей, что я не смогла устоять. Все это так волнительно. Ближе к вечеру, после того как мы провели самую длинную сиесту в истории человечества и Кайл отклонил мою сотую просьбу выдвинуться на Куэнку, он позвал меня попробовать легендарные тапас, то есть всевозможные закуски, на одной из уютных улочек старого квартала Севильи. Боже мой, я никогда не видела столько цвета, столько жизни, столько радости, столько музыки, не говоря уже об изумительной еде, и все это в одном месте. Сразу хочется прожить как минимум тысячу лет, чтобы перепробовать все это.

Теперь солнце взошло. Как и предсказывал Кайл, никто к нам не докапывался по поводу парковки фургона в неположенном месте. Кайл сказал, что, даже если полицейские и заметили наш фургон, выглядит он так позорно, что они нас просто пожалели и решили, что приставать к нам бессмысленно. Но лично я воспринимаю нашу удачу как знак ― да, знак того, что сегодня будет великий день. Съев целую упаковку чуррос на завтрак, мы отправились на поиски следующей кандидатки. И пока Кайл ведет машину ― надо заметить, немного быстрее, чем обычно, ― я пользуюсь возможностью, чтобы ввести маму в курс дела.

1 апреля

Дорогая мама, мое сердце заставило нас отложить поиски на целый день, но мы наконец снова в пути. Не знаю, писала ли я об этом, но сегодня мы направляемся в Куэнку. Судя по фотографиям, место впечатляющее, и я сгораю от желания его увидеть. Только вот я не уверена, что хочу видеть тебя. Не пойми меня неправильно: дело не в том, что я не хочу тебя найти, но я бы предпочла провести последние три дня нашего путешествия рядом с Кайлом. Мы оба избегаем разговоров о том, что произойдет, когда я найду тебя, однако это вовсе не значит, что мы не думаем об этом; по крайней мере, я думаю.

Как бы мне хотелось, чтобы он остался, чтобы вы с ним познакомились и чтобы ты убедилась: все, что я о нем рассказываю, ― правда. Но нам с тобой есть о чем поговорить, и ему может стать неловко или скучно, или, может быть, ты захочешь побыть со мной наедине . Я не знаю. Не удивлюсь, если он поменяет билет на самолет, чтобы вернуться домой пораньше. Но знаешь что? Даже от одной мысли о том, что он покинет меня, у меня возникает приступ удушья. И хотя я говорю себе, что рано или поздно он уйдет, что он должен уйти и вернуться к своей собственной жизни, мое сердце, кажется, не понимает этого, отказывается понимать и угрожает разбиться раз и навсегда. Но это уже не имеет значения. Кайл должен уйти. Я хочу, чтобы он был счастлив, и это может случиться только тогда, когда он покинет меня, и чем скорее, тем лучше.

Кстати о моем сердце… Оно угасает. Я чувствую это. Каждый стук дается ему с огромным усилием, и я прошу у него слишком много, заставляя его продолжать биться.

В любом случае, как только мы доберемся до Куэнки, я расскажу тебе все подробно, может быть, лично ― кто знает?

15:00

Мы только что пообедали на террасе испанского ресторана в Куэнке. Город с его знаменитыми висячими домами, что смотрят на долину и реку, мощеными улочками, старинными церквями и ажурным металлическим мостом с деревянными балками словно вынырнул из сказки (кстати, если тебе доведется когда-нибудь пройти по этому мосту, не смотри вниз ― это страшно). В любом случае, если ты читаешь эти строки, значит, ты уже знаешь, что в Куэнке мы тебя не нашли.

Тем не менее встреча с Марией Астильерос из Куэнки прошла очень весело. Когда я задавала ей обычные вопросы, которые задаю всем кандидаткам в мои матери, появилась ее дочь. Она, должно быть, примерно моего возраста, одета во все черное, носит ошейник, красит губы фиолетовой, почти черной помадой, а в носу ― пирсинг. Она вышла из парадной двери и миновала нас с таким выражением лица, будто мы ― невидимки. И тогда ее мать с самым серьезным видом спросила нас: «А ведь нет такого закона, который запрещал бы поменять свою дочь на чью-то чужую?» Ты только представь себе! Мы с Кайлом чуть не лопнули со смеху. Я думаю, нам обоим нужно было хорошенько посмеяться. В любом случае, сегодняшнюю ночь мы проведем в Гуадалесте, это город в провинции Аликанте. Тебе он известен? Ты бывала там? Подожди, что я такое говорю? Возможно, ты там живешь .

21:00

Как выяснилось, здесь ты не живешь. Ну, по крайней мере, мы насладились потрясающим видом деревни с домиками из камня, прилепившимися на скале, и полюбовались на замок, который возвышается над долиной и рекой. Я много снимала. Но сегодня вечером я сказала Кайлу, что хочу лечь спать пораньше. Я и правда устала, но прежде всего мне не терпелось написать тебе. Я хочу объяснить тебе, что я сегодня почувствовала. Когда я разговаривала с Марией Астильерос номер девять, у меня внутри внезапно разыгралась целая буря, и я никак не могла понять, в чем дело, но тут у меня в голове возник новый вопрос. Мама, почему из нас двоих только я ищу тебя ? Почему ты не ищешь меня ?

Кайл заботится обо мне ― я это вижу. Каждый день он пытается что-то сделать для меня. И если подумать, кроме Кайла, есть много других людей, которые вроде бы любят меня и относятся ко мне по-дружески. Вот что я пытаюсь сказать, мама: теперь я знаю, что я не из тех, кого невозможно полюбить, и мне до ужаса страшно, что именно ты не сможешь полюбить меня.

Несметное количество раз я молилась всем богам, всем звездам, любому сверхсуществу, которое меня слышит, чтобы в тот день, когда мы встретимся, ты сказала мне, что кто-нибудь заставил тебя отказаться от меня, или что у тебя были слишком серьезные проблемы со здоровьем, чтобы мною заниматься, что у тебя была послеродовая депрессия, какое- либо психическое заболевание или ситуация на грани жизни и смерти. Потому что если не это все, то я просто-напросто не пойму, как ты могла оставить меня. Боже мой, мне было несколько дней от роду! И ты ничего ко мне не чувствовала? Или, может, я вызывала у тебя отвращение?

Почему ты так поступила? Сколько раз я задавала себе этот вопрос… А иногда я так боюсь узнать ответ, что молю Бога о том, чтобы никогда так и не найти тебя, или же найти, но только для того, чтобы иметь возможность посмотреть тебе в глаза и заставить тебя съежиться от стыда, когда ты будешь объяснять мне истинную причину, почему ты так обошлась со мной.

Я понимаю, что, когда я родилась, ты была молода и, возможно, у тебя на самом деле не было выбора, но потом? Найти меня не составило бы труда. Так почему же ты этого не сделала? Почему не написала мне ни разу, не позвонила, не попыталась исправить хоть что-нибудь, что угодно, чтобы я знала, что на этой планете есть кто-то, кто меня любит? Ты даже не удосужилась узнать, все ли со мной в порядке, счастлива ли я, потому что, если бы ты это сделала, ты бы обнаружила, что каждый прожитый мною день я всем сердцем ― так, что хотелось кричать, ― тосковала по тебе.

Мне пора заканчивать. Кайл только что спросил, все ли у меня хорошо, а я не хочу, чтобы он увидел, как я плачу. Спокойной ночи, мама. Все, о чем я прошу, ― не разочаровывай меня, пожалуйста.

2 апреля

Мама, извини меня, пожалуйста, ― вчера был тяжелый день. Пожалуйста, знай, что я не такая. Только когда боль и сомнения становятся невыносимыми, мрачные мысли захлестывают меня, и я пишу то, чего на самом деле не думаю. Серьезно, мама, я уверена, что у тебя была веская причина сделать то, что ты сделала. Сможешь ли ты простить меня?

Кайл, должно быть, заметил, что со мной что-то неладно, потому что он пригласил меня позавтракать в известном городе на берегу Средиземного моря, и он делает все возможное, чтобы поднять мне настроение. Город называется Хавеа, и он совсем рядом с Алтеей, где живет следующая кандидатка. То есть, может быть, ты. Попозже расскажу об этом подробнее, хорошо? Кайл пошел заплатить за завтрак, но я вижу, что он уже возвращается обратно. Я надеюсь, что ты живешь в Алтее и что примерно через полчаса ты еще будешь дома. О, и, пожалуйста, не забудь попросить Кайла остаться с нами. Ты не представляешь себе, как много это будет значить для меня.

16:00

В Алтее, маленьком городке с побеленными домами и церквями с голубыми куполами, где так мощно пахнет морем, тебя тоже не оказалось. Кайл настоял, чтобы мы немного отдохнули перед визитом к следующей кандидатке. Он так мил со мной, следит, чтобы я не слишком уставала и хорошо ела. На свои беды он никогда не жалуется. И подумать только, что всего неделю назад он стоял на краю обрыва, готовый спрыгнуть. Одна мысль об этом вызывает у меня тошноту. Эта планета потеряла бы удивительного человека. Тот факт, что ему удалось перешагнуть через свою боль, чтобы полностью сосредоточиться на решении моих проблем, трогает меня больше, чем ты можешь представить себе. Его глаза, неделю назад пустые и безжизненные, теперь сияют неукротимой энергией. О Ноа мы больше не говорили. Я догадываюсь, что путешествовать с такой девушкой, как я, достаточно тяжело.

22:00

Вечер в Бенидорме был великолепным. Очень расслабленный и в то же время сумасшедший город. Гремучая смесь старинного и современного: маленькие домишки соседствуют с небоскребами, туристические достопримечательности ― с обшарпанными сараями, здесь всего понемногу. Вычеркнув из нашего списка одиннадцатую кандидатку, мы прогулялись по улицам города, где на каждом шагу ресторанчики с открытыми террасами, небольшие магазинчики, уличные музыканты и бары, где грохочет музыка.

В какой-то момент я отстала от Кайла. Загляделась на витрину магазина и потеряла его из виду. И это заставило меня, до сих пор не знаю почему, почувствовать себя брошенной на произвол судьбы, одинокой, беззащитной посреди улицы, словно мне всего два года. Внутри закрутился вихрь, который сковал меня по рукам и ногам, я не могла произнести ни звука, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Еще секунда ― и этот вихрь сбил бы меня с ног, заставил бы повалиться на землю, но тут появился Кайл. Ему не нужно было ничего объяснять. Он просто посмотрел на меня, словно заглянул в самую глубину моей души и увидел мое несчастное разбитое сердце. Он взял меня за руку и увел оттуда.

Мы не обсуждали этот эпизод, незачем. Решили спокойно поужинать в кемпинге. Накупили хлеба, ветчины, сыра, помидоров, нашли удобное местечко перед нашим фургоном, поставили складной стол и принялись пировать. Кайл был откровенен со мной. Может быть, более близкое знакомство со мной придало ему смелости и заставило ослабить бдительность. Он рассказал мне о своих родителях, о бабушке и дедушке, о том, чем он занимался в детстве, о своих каникулах. Он говорит, они часто ездят в городок под названием Седона в Аризоне. Звучит просто замечательно. Там живут его бабушка и дедушка. Во всяком случае, это был… Возможно, на текущий момент ― это лучший вечер в моей жизни. Рассказ Кайла заставил меня ощутить себя частью чего-то большего, и я поняла, каков о это ― иметь семью, быть окруженным людьми, которые любят тебя и готовы отдать за тебя свою жизнь. На мгновение я представила, каков о это было бы ― иметь в своем распоряжении больше времени и сердце без производственного брака, не быть вынужденной так скоро расстаться с Кайлом. Мне даже захотелось выучиться профессионально фотографировать, путешествовать с ним по миру, познакомиться с его родителями и посетить Аризону и все другие места, о которых он мне рассказывал. Но сильнее всего на свете мне захотелось никогда не покидать его. А потом я вспомнила ту улицу в Бенидорме, тоску, которая там нахлынула на меня, и ― пуф! ― все мои желания рассеялись, как дым. К чему затягивать это все? Какой в этом смысл, если через несколько лет он уже не будет ничего ко мне чувствовать, или решит уйти от меня, или с ним что-то случится? Нет, я просто не смогла бы жить, каждый день боясь потерять его. На самом деле я не знаю, как другие люди это выдерживают. Ты открываешь кому-то свое сердце, отдаешь всего себя, позволяешь этому человеку увидеть твою самую сокровенную сторону, а затем, в любую минуту, твое сердце может оказаться разбитым вдребезги. Спасибо, но нет. Мама, а твое сердце когда-нибудь разбивалось? Думаю, да.

Наверное, поэтому я родилась с таким дефектом сердца ― точнее, со щитом, что закрывает меня от бесконечного отчаяния, на которое обречен каждый человек. Да, теперь я абсолютно и полностью уверена, что так оно и есть. Но если я так уверена в этом, почему слезы бесконечным потоком струятся по моим щекам, когда я пишу эти строки?

Кайл

Сегодня утром мы покинули Аликанте и двинулись к месту жительства предпоследней кандидатки в матери из нашего списка. Я очень надеюсь, что именно она и окажется матерью Мии и мы наконец-то вернемся в Алабаму. Я не могу видеть Мию такой измученной, слабой и уязвимой, рискующей жизнью, чтобы найти мать, которая не заслуживает того, чтобы ее нашли. В последнее время она принимает много тех таблеток, которые всегда носит с собой. Она говорит, что врач дал их ей, чтобы она могла безопасно путешествовать в своем состоянии. Но когда я спрашиваю ее о самочувствии, она все время отвечает, что с ней все в порядке. И как будто сама жизнь решила показать ей, что она гоняется за призраком: последние полчаса мы ехали по навигатору в ее мобильнике (мой категорически отказался ловить спутник в пятый раз за два дня), а вел он нас по лабиринту второстепенных шоссе и грунтовых дорог и в итоге затащил в дикую глушь.

И вот, намотав не один десяток километров, на протяжении которых мы не то что не видели ни одного жилого дома, но даже ни одной живой души не встретили, мы подъезжаем к огромной огороженной резиденции. Внутри вся территория засажена оливковыми и фруктовыми деревьями, между которыми бродят на свободном выпасе многочисленные лошади. Я останавливаю наш фургон перед железными воротами, а Мия фотографирует выцветшую деревянную табличку с надписью «Cortijo las Tres Marías»[29]. Это место заметно отличается от всех, в которых мы успели побывать до сих пор. Здешние обитатели, должно быть, как сыр в масле катаются.

― Слушай, Мия, ― говорю я. ― Ты уверена, что адрес правильный?

― Абсолютно. Я перепроверила каждый по пять раз.

― Хорошо, давай попробуем.

Ворота открыты, поэтому я запускаю двигатель.

― Подожди. Что ты делаешь? Мы не можем просто так взять и ворваться. Сначала надо позвонить.

― Но здесь нигде нет звонка.

― Ну да, а вдруг звонка нет потому, что они не хотят, чтобы в него кто-нибудь звонил? Или не хотят, чтобы их беспокоили? Или потому, что всем, кроме тебя, ясно, что ты не можешь взять и зайти, когда тебе заблагорассудится?

― Окей, все в порядке, успокойся.

Кажется, мои слова не производят никакого эффекта, потому что, когда мы поднимаемся по песчаной подъездной дорожке, ведущей к дому, Мия все сильнее вжимается в свое кресло.

― Я не понимаю, как ты можешь быть таким спокойным, ― говорит она.

― А что плохого может произойти?

На этот раз она смотрит на меня с таким видом, как будто я с луны свалился.

― Тебе списком прямо?

Однако прежде, чем она успевает вывалить на меня тысячу причин (возможно, существующих только в ее голове), мы видим белый загородный дом с башенками и дверями из темного дерева.

― Стой, стой! ― кричит Мия, тоже заметив дом. ― Развернись, пожалуйста.

Я не могу удержаться от смеха, но все же притормаживаю.

― Мия, да что опять не так?

― Ты что, слепой? Ты не видишь огромный особняк перед нами? Это классное место. Мы не можем заехать сюда на нашем обшарпанном хипповском фургоне. Что, если они подумают, что мы ― хулиганы, или сквоттеры, или грабители, или сектанты какие? А что, если пока мы будем разговаривать с ними, они вызовут полицию и меня вышлют из страны и заставят сделать операцию? Давай, чего же ты ждешь? Разворачивайся, и валим отсюда.

Вау, ее имя наверняка есть в «Книге рекордов Гиннеса»! Уникальный рекорд ― «два в одном»: девушка, способная выпалить наибольшее количество слов в минуту и обладающая при этом самым извращенным умом.

― Но ты ― не грабительница, не сектантка и так далее, и ты знаешь это. Как ты умудрилась так сильно накрутить себя всего за пару секунд? Если бы хозяева этого места не хотели, чтобы к ним кто-то заходил, они бы не оставили ворота нараспашку.

― Да, верно, — говорит она. ― В твоей голове, очевидно, не крутятся тысячи «а что, если», которые сейчас бурлят в моей. Если бы они там крутились, ты бы тоже запаниковал.

Ее зрачки так расширены, что радужку медового цвета почти не видно в ее больших глазах. Не успев хорошенько обдумать, что я делаю, беру ее за руку.

― Мия, все будет хорошо, поверь мне.

Она выглядит такой же удивленной, как и я, но я не отпускаю ее руку, а она не убирает свою. Мия слегка дрожит, поэтому я тихонько пожимаю ее руку ― ей нужно ощутить заботу, которую она не позволяет мне выразить словами. Я хочу, чтобы она чувствовала себя спокойно, безопасно, как дома.

― Так что, едем? ― спрашиваю я.

Она кивает, ее глаза полны хрупкости и уязвимости. Я держу ее за руку, нажимаю на газ, и мы движемся по подъездной дорожке. Прикасаться к Мие ― все равно что кататься на бесконечных американских горках. Я мог бы проделать так весь путь до Алабамы; однако мы оказываемся у особняка, и гораздо раньше, чем мне хотелось бы.

Мы паркуемся под столетним оливковым деревом в нескольких метрах от входа. Взгляд Мии прикован к богато украшенной арочной деревянной двери.

― Ты готова? ― спрашиваю я.

Она смотрит на меня. Тысячи вопросов, страх и тоска пылают в ее глазах; после очень длинной паузы Мия наконец кивает мне. Она открывает пассажирскую дверь и осторожно высвобождает свою руку из моей. В тот же миг я чувствую бесконечную пустоту, мне не хватает чего-то гораздо более важного, чем воздух. Я даже не могу себе представить, каково мне придется в тот день, когда она ляжет на операцию ― а я буду сидеть и ждать в одиночестве.

В итоге в дверь звоню я. Мия ждет сзади. Дверь открывает опрятно одетая горничная. И ее теплая улыбка творит маленькое чудо ― Мия улыбается в ответ. Женщина приглашает нас войти, ведет во внутренний дворик и просит подождать, пока она сообщит хозяйке дома о гостях. Она приносит нам поднос, судя по всему, серебряный, с домашним печеньем и лимонадом. Мия на лимонад даже не смотрит, а это очень плохой знак. Я стараюсь хоть капельку отвлечь ее от бури «а что, если», которая сейчас разыгрывается в ее голове, и рассказываю ей все, что мне известно об этих старинных загородных домах, ― отец немного просветил меня, когда узнал, что мы отправимся в Испанию. Эти огромные строения типичны для южной Испании. Работники живут в них вместе с владельцами ― в одном или в нескольких объединенных между собой домах. В таких особняках имеются конюшни ― они выходят на одну из сторон внутреннего дворика, на другой стороне находятся помещения для слуг, а главный, хозяйский дом располагается в центре.

Мия внимательно слушает. Как только я заканчиваю свою речь, она встает, словно во сне, подходит к апельсиновому дереву ― патио обсажено ими с четырех сторон ― и вдыхает аромат цветов.

― Ты когда-нибудь ощущал такой чудесный запах? ― спрашивает она и, не дожидаясь ответа, продолжает, разговаривая скорее сама с собой: ― Я надеюсь, что на Венере есть такие ароматы. Должны быть.

Мне не нравится эта тема, совсем не нравится, поэтому я пытаюсь придать беседе другое направление:

― Надеюсь, леди, хозяйка этого дома, окажется твоей мамой. ― «И тогда ты наконец сделаешь операцию и перестанешь говорить о Венере». ― Стать наследницей такого особняка ― неплохая перспектива!

Мия поворачивается ко мне, приподняв бровь. Я, по ходу, ляпнул что-то не то.

― Кайл, ты сам на себя не похож. Ты не был таким прагматичным.

Не успеваю я вставить даже слова в свою защиту, как к нам подъезжает элегантная женщина, восседающая на сером коне с заплетенной в косички гривой. Несколько вопросов ― и ситуация проясняется: нет, она не та, кого мы ищем. Но, по крайней мере, она, кажется, прониклась к нам симпатией. Она рассказала нам массу интересного об этом загородном доме, о лошадях и оливковых деревьях и проводила нас до дверей. В лучших традициях испанского гостеприимства на прощанье она вручила нам корзинку с вином, оливковым маслом и кругом сыра ― собственного производства, притом из овечьего молока. А пахнет он так, что я просто захлебываюсь слюной. Да здравствует Испания!

Дверь особняка закрывается за нами ― и внутри Мии закрывается еще одна дверь, я почти вижу это. Она выглядит совсем иначе, чем обычно: безучастная, удрученная. Она медленно идет к фургону. Я говорю, пытаясь ее ободрить:

― Мия, тот факт, что эта женщина ― не твоя мать, всего лишь означает, что следующая кандидатка ― точно твоя мама. Разве не здорово? Наконец-то ты ее встретишь.

Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже был на том свете. «Да что я такого сказал?»

― Мия, все в порядке? ― Я продолжаю рисковать.

― Да вообще зашибись. ― Судя по интонациям, она имела в виду что-то вроде «я страшно расстроена и не собираюсь объяснять тебе почему».

― Что случилось? Я сделал что-то не так? Или сказал? Или дело в печенье? Я слишком много его съел, что ли?

Она игнорирует меня. На ходу достает из рюкзака мобильник и говорит:

― Я забью в навигатор следующий адрес. Чем скорее ты оставишь меня с моей матерью, тем лучше; это все, что я могу сказать.

Блин, да почему она так себя ведет? Мне больно ― как будто мне угодили в живот шаром для боулинга. Мия чинно усаживается на свое место. Я из последних сил сдерживаюсь и отношу корзинку с подарками на кухню фургона. Выхожу, закрываю за собой заднюю дверь, и слышу вопль Мии:

― Не может быть!

Сердце начинает стучать как бешеное. Я бросаюсь к водительскому месту, абсолютно уверенный, что случилось что-то серьезное. Вижу, как Мия размахивает мобильником, пытаясь поймать сеть.

― В чем дело? ― с чувством некоторого превосходства спрашиваю я. ― Твой мобильник вовсе не расположен помогать тебе в том, чтобы я доставил тебя к твоей матери?

Мия щурится, прикусывает губу.

― Они обещали, что два гигабайта трафика ― более чем достаточно на десять дней, а теперь тут написано, что я их все уже израсходовала. Предоставление туристам ложной информации ― это точно нарушение какого-нибудь закона. И что нам теперь делать?

― Это не конец света, ― отвечаю я. Мои слова звучат чуть более легкомысленно, чем мне хотелось бы. ― Возьми мой мобильник. Не думаю, что несколько дней в роуминге опустошат мой счет.

― Да, но это место похоже на край света, и если твой телефон снова откажется работать, я не знаю, как мы отсюда выберемся.

Я роюсь в рюкзаке, нахожу свой мобильный телефон. Один взгляд на экран стирает улыбку с моего лица.

― Черт возьми, он здесь не ловит.

― Ну это же не конец света! ― передразнивает меня Мия.

― Клянусь, как только мы вернемся домой, я оставлю им такой отзыв, от которого они разрыдаются.

Ее руки скрещены на груди, и она бросает на меня взгляд: «А я тебе говорила».

― Ну ладно, ― отвечаю я ровно, чтобы не доставить ей удовольствия своей растерянностью. ― Это вообще не проблема. Еще в детстве, когда я был бойскаутом, я научился находить дорогу по солнцу. Так что, если ты скажешь мне основное направление движения, то уж к автостраде мы точно выйдем. Север? Юг? Куда едем?

Мия вздыхает и роется в рюкзаке.

― Если ты не знаешь, куда нам надо ехать, это тоже не проблема, ― говорю я. ― Я могу попросить даму, с которой мы только что общались, распечатать для нас карту. Надеюсь, она не откажет.

Мия зарывается в рюкзак с головой, но прежде умудряется кинуть на меня холодный взгляд.

― Где ты прячешься?

Ого! Теперь вдобавок ко всему она еще и с неодушевленными предметами разговаривает.

― Не знаю, что ты задумала, но я говорю серьезно: давай я вернусь и спрошу у той дамы, не могла бы она…

― Нашла!

Мия выныривает из рюкзака и с торжествующей улыбкой поднимает над головой американскую симку.

― Будь готов! Разве не этому учат бойскаутов?

― Ты лучшая. Правда.

Мия смиренно пожимает плечами:

― Ну да. Я просто позволю счетам за роуминг сожрать все мои несуществующие сбережения.

― Как только вернемся в цивилизацию, раздобудем еще одну симку, ― говорю я, подняв три пальца и озорно улыбаясь. ― Слово бойскаута.

Я завожу машину. Пока мы двигаемся по подъездной дорожке, Мия переставляет симку. Вводит в навигатор новый адрес, кладет телефон на приборную панель и сворачивается калачиком на своем сиденье, спиной ко мне.

Я пытаюсь поставить себя на ее место, понять ее мысли и чувства, но это не так-то просто. Искать мать, даже не зная, хочет ли она тебя увидеть, ― не самое веселое занятие. А то обстоятельство, что в списке осталась последняя кандидатка, делает все только еще хуже. Не говоря уже о копах, идущих за ней по пятам, и обо всем остальном. Я уверен, что она страшно нервничает.

― Мия, ― говорю я осторожно.

― М-м?

Она не оборачивается, и у меня возникает ощущение, что она не хочет, чтобы я видел ее лицо.

― Я хочу, чтобы ты ни о чем не беспокоилась, понимаешь? ― продолжаю я. Никакой реакции. ― Я помогу тебе поговорить с полицией. Мы объясним, что произошло. ― Опять молчит. ― Мы все уладим, вот увидишь. Как только они узнают, что тебе нужна операция, они без всякого шума позволят тебе вернуться в Алабаму.

Она чуть качает головой. Вот и весь ее ответ.

― Ты будешь не одна, Мия.

В груди у меня вспыхивает настоящий пожар, и я шепчу себе под нос:

― Ты больше никогда не будешь одна.

В ответ она еще сильнее сворачивается калачиком в своем кресле, так и не повернув ко мне лица. Сколько бы я ни ломал голову, пытаясь понять, что это значит, у меня ничего не выходит. Единственное, что тут абсолютно ясно, ― она не хочет об этом говорить. И вот так мы проводим следующие четыре часа: Мия блуждает в глубинах своей души, в том мире, в который она до сих пор отказывается впустить меня, а я в не слишком удачной попытке поднять ей настроение запускаю на магнитоле плейлист ее любимого певца ― и мы прослушиваем его целиком.

Мия

Небо ― словно огромная палитра самых прекрасных цветов: все оттенки розового, зеленого, желтого и даже капелька индиго. Я стою перед красной деревянной дверью. Звонок здесь старинный ― кованая птица с колокольчиком под ним. Я дергаю за веревочку колокольчика. Дверь открывается почти мгновенно, на пороге стоит женщина, очень похожая на меня ― тот же цвет волос, глаз, такая же форма губ. Это я, но на двадцать лет старше.

― Да? ― спрашивает она, «а» у нее мягкое и протяжное.

Я открываю рот, собираясь вывалить на нее тысячу слов, но почему-то не могу издать ни звука.

Она раздраженно скрещивает на груди руки.

― Я не понимаю, зачем ты снова явилась сюда, ― произносит женщина.

Я изо всех сил пытаюсь выдавить из себя хоть слово, но у меня ничего не получается.

Она смотрит куда-то за мое плечо, и ее губы искривляются в пугающей, злобной улыбке.

― Наконец-то они здесь, ― говорит она. ― А то мне уже начало казаться, что мне никогда не удастся избавиться от тебя.

В ужасе оборачиваюсь и вижу, как ко мне приближаются два врача. На них белые халаты, шапочки и перчатки, они готовы к работе. Этого не может быть. Я хочу кричать, хочу, чтобы Кайл помог мне, но голос у меня словно украли, а ноги вросли в пол, я не могу поднять их. Я начинаю кричать во все горло, но не слышу себя. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле. Где Кайл? Врачи подходят ко мне, в руках у одного из них ― огромный скальпель. Они собираются распотрошить меня. Они вскроют мое сердце. Кайл!

― Мия?

Что? Я открываю глаза. Кайл нависает надо мной, встревоженно смотрит на меня сверху вниз. Я задыхаюсь, подмышки у меня мокрые от пота.

― Ты в порядке? ― говорит он так нежно, что я вспоминаю, как это ― дышать. ― Похоже, тебе приснился кошмар.

Я хватаюсь за его руку и сажусь. Я все еще не понимаю, где я. Но что я точно понимаю ― я счастлива видеть его, хотя глаза его блестят не так сильно, как обычно. Он выглядит задумчивым.

― Да, все хорошо. ― Сама не знаю, зачем я так ответила. На самом деле все ровно наоборот. ― Я…

Я смотрю в окно. Мы находимся на какой-то площади, окруженной маленькими домиками. На одном конце ― здание с тремяфлагами, на другом ― каменная церковь с гнездами аистов на колокольне. Так, по крайней мере, мне удалось установить наше местонахождение: планета Земля, Испания.

― Мы уже минут сорок стоим тут, ― говорит Кайл. ― Но ты так крепко спала, что я решил тебя не будить.

Постепенно все события сегодняшнего дня всплывают в моей памяти, и я осознаю, почему грусть так сильно душит меня. Как Кайл может радоваться тому, что я встречу свою мать? Нет у меня ответа. Он клялся и божился, что и в мыслях не держит, как бы побыстрее избавиться от меня. И про полицейских говорил, что как только… Думаю, в глубине души я все-таки надеялась, что хотя бы он меня понимает и поддерживает меня в моем желании избежать этого ужаса, не ложиться на операцию, но нет. Оказывается, он такой же, как и все.

― Это здесь. ― Кайл указывает через окно на скромный дом. ― Пласа-Майор, дом номер пятьдесят четыре.

Этот приземистый дом выкрашен в белый цвет и отделан по периметру потертой зеленой плиткой. Все в нем кажется мне чужим, не подходящим, дом словно кричит: «Тебе здесь не место, для тебя вообще нигде нет места». Почему все происходит не так, как я себе представляла? Почему я чувствую себя совсем не так, как должна была чувствовать? Всю жизнь я ждала этого момента, и вот теперь, когда он наступил, я не испытываю ни малейшей радости. Я поворачиваюсь к Кайлу и перехватываю его взгляд ― он молча наблюдает за мной полными сочувствия и печали глазами.

― Я пытался припарковаться на площади, ― говорит он. ― Вообще глухо. За те полчаса, что мы здесь, никто не сдвинулся с места.

Я только сейчас замечаю, что площадь забита людьми, а машины припаркованы по краям везде, где только можно было втиснуться. Наверное, у них тут какой-то праздник ― с крыш и фонарных столбов свисают маленькие флажки, а балконы оплетены гирляндами. Кайл неловко отводит взгляд и рассматривает руль.

― Если хочешь, ― начинает он, ― я могу подождать тебя здесь. Думаю, ты захочешь сделать это сама. Я понимаю, почему…

Слова Кайла резко противоречат интонации его голоса, в которой я слышу именно то, что так мечтала услышать: он не хочет меня покидать.

― Пойдешь со мной? ― спрашиваю я.

Широкая улыбка озаряет его лицо. Он кивает.

― Мы можем припарковаться в одном из переулков, ― говорит он, запуская двигатель. ― Я тут уже покрутился и присмотрел пару мест.

Фургон медленно движется через площадь. Тишина между нами наполнена таким множеством несказанных слов, что почти оглушает. В первом же переулке мы находим свободное место. Неоново-зеленый фургон, за рулем которого сидит монахиня, собирается отъехать. Кайл останавливает наш Лунный охотник в метре от него, мы ждем, монахиня ловко маневрирует, а тишина между нами все сгущается, становится натянутой, как струна, готовая лопнуть. Кайл въезжает на парковочное место и ставит машину на ручник. Меня буквально разрывает изнутри, словно то, что он поставил фургон на ручник, ставит точку во всем, что было между нами, как будто это был всего лишь сладкий сон и теперь пришла пора проснуться. Кайл смотрит на меня. Я тоже смотрю на него — как я могу не смотреть? Смогу ли я выдержать и не смотреть ему вслед, когда он будет уходить от меня? А смогу ли не обернуться, когда буду уходить сама?

― Ну… Думаю, здесь и заканчивается наше путешествие, ― говорит он с улыбкой, которая не может скрыть его грусть.

Я пытаюсь найти правильные слова, те, которые дадут ему понять, как много он значит для меня, но не расскажут всего о том, как много он значит для меня на самом деле. Это нетривиальная задачка, а из-за таблеток, которые я приняла, я почти ничего не соображаю, и поэтому все, что мне удается сделать, ― просто кивнуть.

― Я думаю, вам с мамой захочется о многом поговорить. ― Кайл проводит рукой по рулю. О, как бы мне хотелось, чтобы вместо этого он вот так же провел рукой по моему телу! ― Мия! Вдруг мне уже не представится случая ― так вот, я хочу сказать тебе спасибо.

Он пристально смотрит на меня, и лед внутри меня трескается.

― Спасибо за эту поездку, за то, что позволила мне разделить с тобой эти дни, за то, что доверилась мне, и…

Нет, я не хочу этого слышать. Не могу.

― Хватит, Кайл, пожалуйста. ― Я кладу палец ему на губы.

Если он не остановится, я расплачусь у него на руках.

Он с такой нежностью берет мою руку в свои, что я вся обмякаю, как ватная кукла.

― Нет, Мия, я должен сказать еще кое-что. Я хочу, чтобы ты знала: ты спасла мне жизнь.

Он проникновенно смотрит на меня своими серо-голубыми, как воды реки Теннесси, глазами.

― И я имею в виду не только ту нашу встречу у водопада.

Нет, нет, мое сердце сейчас разобьется вдребезги. Я просто не могу все это выслушивать; это все усложняет, очень сильно усложняет. Его слова порождают во мне сомнения.

― Пожалуйста, перестань. ― Я до крови закусываю губу.

Не давая ему возможности ответить, хватаюсь за ручку и нечеловеческим усилием распахиваю дверцу. Ничего труднее я не делала в своей жизни. Восхождение на Эверест по сравнению с этим ― детская игра. Все мое тело взывает, чтобы я осталась, обняла его, поцеловала, осталась рядом с ним навсегда, но я не могу так с ним поступить. Мое «навсегда» слишком коротко; мое «навсегда» изранит любого, как раскаленный нож. Я люблю Кайла слишком сильно, чтобы сказать ему, как сильно я его люблю. Боже мой. Неужели я только что прямо такими словами и подумала?

Как только я оказываюсь снаружи, солнце ослепляет меня, и у меня в голове все окончательно путается. Я вытираю слезы с глаз, пытаясь отогнать чуждую мне ярость. Подходит Кайл, и с его появлением я снова ощущаю почву под ногами. И вот так мы идем бок о бок один бесконечный и слишком короткий миг. Я смотрю на небо и умоляю все звезды, невидимые сейчас за ослепительным сиянием солнца, прийти мне на помощь, сотворить чудо, сделать так, чтобы жгучая боль внутри меня утихла. Но на этот раз мне не удается докричаться до них.

Мы подходим к двери, к той двери, которую я представляла себе всю свою жизнь, а теперь даже не уверена, хочу ли я переступать этот порог, и останавливаемся. Я смотрю на дверной звонок, но не могу заставить себя нажать на кнопку. Я не хочу звонить в этот чертов звонок. Я больше не знаю, чего хочу.

― Мне позвонить? ― спрашивает Кайл, прикладывая палец к кнопке.

Душа моя разрывается на части, но я собираюсь с духом и киваю. Кайл очень медленно нажимает на белую кнопку, как будто тоже не хочет, чтобы этот момент закончился. У меня все опускается внутри, когда я слышу пронзительное «динь-дон». Взглядом задаю Кайлу тысячу вопросов, которые никогда не произнесу вслух. Он кивает, как будто услышал их все, словно хочет сказать, что все в порядке. Но нет. Ничего не «в порядке», а совсем наоборот. За дверью раздаются быстрые шаги, и мое сердце стучит в одном ритме с ними. Ключ скрипит в замке. Вопреки здравому смыслу я хватаю Кайла за руку. Мне нужно чувствовать его прикосновение. Он тихонько пожимает мне руку в ответ, и я успокаиваюсь и снова начинаю чувствовать себя на своем месте. Дверь открывается. Это она, это должна быть она. Ее лицо, волосы и рост ― все как у меня, только она старше, да и клетчатый фартук и шерстяные тапочки я бы вряд ли надела хоть когда-нибудь ― совсем не в моем стиле. Кайл смотрит на меня, его глаза горят от волнения.

Женщина чуть подается назад и спрашивает:

― ¿Sí?[30]

Я открываю рот, но не знаю, с чего начать. В голове пусто, вообще ни одной мысли. Кайл приходит на выручку:

― Мария Астильерос?

― La misma, ― отвечает женщина. ― ¿Quién me busca?[31]

― Извините за беспокойство, ― продолжает Кайл. ― Вы говорите по-английски?

― Ну, я его уже немного подзабыла. Последний раз я говорила по-английски, когда была студенткой по обмену и год жила в США.

― Я… ― удается мне выдавить из себя. ― Я ищу кое-кого и… ― Я снова лишаюсь способности говорить.

― Вы не были случайно в Алабаме весной две тысячи шестого года? ― подхватывает Кайл.

Вопрос в лоб! Дергаю его за руку.

― В Алабаме? ― хмурится женщина. ― Нет, я училась в колледже, который находился в северной части штата Нью-Йорк.

Не знаю почему, но у меня словно гора с плеч свалилась, ко мне возвращается дар речи.

― Ох, извините ради бога, ― говорю я и делаю шаг назад.

Теперь пришла очередь Кайла дергать меня за руку и коситься на меня с видом: «Да что с тобой не так?»

― Вы уверены? ― обращается он к женщине. ― А пока вы там были, случайно не родилась ли у вас девочка?

Я впиваюсь ногтями в его ладонь. Женщина смеется. Господи, спасибо тебе за это.

― Нет, мне очень жаль, но я не могу иметь детей. Хотя мне бы очень хотелось. А к чему все эти вопросы?

Что-то позади нас привлекает ее внимание.

― Очень странно, ― произносит она. ―Что это там происходит?

Мы с Кайлом одновременно оборачиваемся. Четверо полицейских выходят из двух машин. У одного из них в руке что-то вроде навигатора. Они замечают нас, машут руками в нашу сторону. Ой-ой-ой.

― Вот черт! ― восклицает Кайл.

Не могу с ним не согласиться.

― Как они тебя нашли? ― спрашивает он меня и обращается к женщине: ― Пожалуйста, помогите нам. Умоляю вас.

Бедная женщина в полной растерянности.

― Клянусь, мы не сделали ничего плохого, ― продолжает Кайл. ― Мы ищем биологическую мать этой девушки.

А копы все ближе.

― Это правда! Пожалуйста, помогите нам. Если они найдут нас, они арестуют меня и отправят обратно в Алабаму, но я не могу вернуться туда, пока не разыщу свою мать. Пожалуйста, помогите!

Женщина смотрит на нас, пытаясь переварить все то, что мы на нее обрушили. Смотрит на приближающихся полицейских и распахивает дверь.

― Внутрь. Быстро. Там есть черный ход.

Мы врываемся в дом и захлопываем за собой дверь.

Кайл

Мы бежим, держась за руки, по длинному темному коридору, по обеим сторонам которого находится множество дверей. Мия начинает отставать. Оборачиваюсь к ней. Она бледна до синевы и задыхается.

― Мия! ― кричу я, и в моем голосе звучит больше паники, чем я бы хотел.

Вижу ужас в ее глазах. Я просовываю одну руку ей под колени, другую под талию и поднимаю ее на руки. Она не сопротивляется ― наоборот, обнимает меня за шею и прижимается ко мне, желая сделать все, что в ее силах, чтобы облегчить наш побег.

― Прости, ― бормочет она, уткнувшись лицом в мое плечо.

― Я вытащу тебя отсюда, Мия! ― Я настроен решительно и все больше распаляюсь: ― Клянусь!

Я выбегаю через стрельчатый проем во внутренний дворик и слышу, как сзади, в далеком от нас теперь конце коридора, настойчиво звонят в дверь. У меня волосы встают дыбом. Мы обмениваемся полными надежды взглядами. В центре патио находится колодец, а практически все оставшееся место заставлено цветочными горшками и завалено всяким хламом. Но чего я тут не вижу ― так это запасного выхода.

― Это ловушка, ― всхлипывает Мия. ― Кайл, эта женщина заманила нас сюда, чтобы сдать копам.

― Нет, Мия. Я уверен, что она хотела помочь нам.

Интересно, через что Мие пришлось пройти, чтобы так думать о людях. Мы слышим, как в другом конце коридора открывается входная дверь, происходит обмен фразами на испанском. Я продолжаю лихорадочно искать запасной выход, а в это время Мария разговаривает с кем-то на повышенных тонах. В коридоре раздается топот, он все ближе и ближе.

― Там! ― кричит Мия. ― Вон там!

Она указывает на тот угол, где стоит старый холодильник. Я подбегаю к нему. Бинго. За ним дверь, покрытая пылью и паутиной. Ключ ― в замке. Синхронно, словно мы репетировали это движение много раз, я чуть приседаю, а Мия поворачивает ключ. Петли, видимо, заржавели, и дверь не двигается.

― ¡Dentéganse![32]
― кричат сзади.

Я не реагирую, но Мия оборачивается ― на лице ее отражается ужас. Колено безумно болит, но я делаю шаг назад и со всей силы пинаю дверь. Она открывается.

― Беги, Кайл, беги! ― Мия так крепко сжимает мне шею своими тонкими руками, что едва не душит меня.

Я выбегаю наружу, чувствуя, как полицейские наступают нам на пятки. Закрываю дверь и приваливаюсь к ней спиной, Мия крепко прижимается ко мне. Полицейские долбятся в дверь. Я изо всех сил стараюсь удержать ее на месте, хотя бы на пару минут, которые требуются Мие, чтобы протянуть руку и повернуть ключ в замке. Она выпрямляется, наши глаза на мгновение встречаются, и между нами вновь проскакивает электрический разряд. У меня голова идет кругом. Дверь продолжают пинать ногами, она сотрясается так, что петли ходуном ходят, и нежная, хрупкая Мия вздрагивает от страха.

― Все в порядке, ― говорю я с самым невозмутимым видом. ― Мы доберемся до фургона и свалим отсюда.

Она кивает, но по лицу ее я вижу, что она в этом не уверена.

Я пытаюсь сориентироваться. Мы оставили фургон на улице в нескольких метрах слева, но если полицейские развернутся и выйдут через переднюю дверь, мы столкнемся прямо с ними, так что…

― Туда! ― кричит Мия, указывая на параллельную дорогу в конце улицы.

Очевидно, нейроны в ее голове работают быстрее моих. Не глядя по сторонам, бросаюсь на противоположную сторону улицы, крепко прижимая Мию к себе. Какой-то идиот за рулем огромной машины, которой он не заслуживает, яростно сигналит мне. Я не обращаю на него внимания и двигаюсь прямо к короткой, узкой параллельной дороге. Раздается грохот ― полицейские все-таки вышибли дверь, ― крики и топот. Мия дрожит мелкой дрожью.

― Эти парни явно перебрали с фильмами про полицейских-супергероев!

― Кайл, смотри!

Мы как раз добрались до конца параллельной улицы, и тут с пересекающего ее проезда выныривает полицейская машина. Я замираю. Голоса и шаги позади нас быстро приближаются. Я кручусь на месте, пытаясь прикинуть возможные варианты.

― Кайл, сюда!

И снова Мия меня опередила. Она указывает на железную ограду, за которой небольшое патио при какой-то церкви. Вбегаю в патио, краем глаза замечаю вывеску на входе ― «Convento de las Carmelitas Descalzas»[33]. Мия видит статую Девы Марии, потемневшую от времени и от сырости, и напрягается всем телом. Я взбегаю по трем ступенькам ко входу в здание и толкаю дверь плечом.

Мы оказываемся в старой церкви. Через высокие цветные витражи сочится рассеянный свет. Пахнет воском, пылью и старым деревом. Я слышу, что дверь сзади скрипит, и у меня мурашки бегут по коже. Усаживаю Мию на скамью и осматриваюсь. Деревянные скамьи, орган, Христос на кресте и дюжина других статуй ― и все они в жуткой тишине смотрят на нас. За алтарем я вижу дверь, но сейчас мне нужно другое.

― Кайл, мы не можем терять ни секунды, бежим дальше. Что ты делаешь?

― Ловушку, ― говорю я. ― Мы должны задержать их.

Больше мне и объяснять ничего не надо ― Мия схватывает мой план на лету, а я начинаю претворять его в жизнь. Мы одновременно смотрим на старый, внушительных размеров деревянный стол рядом со входом. Его толстые, резные ножки и массивная столешница сообщают, что и весит этот старичок прилично. Колено отказывается мне повиноваться, но все равно я отчаянно пихаю стол. Такое ощущение, что я пытаюсь сдвинуть монолитный бетонный блок. Снаружи возбужденно кричат. Я наваливаюсь на стол изо всех сил, но он не двигается ни на дюйм. Колено простреливает болью.

― Кайл!

Ее испуганный голос словно наделяет меня сверхчеловеческой силой, словно мои друзья из Marvel и DC протягивают мне руку помощи, и я делаю последнюю отчаянную попытку и толкаю стол еще раз. Дверь чуть-чуть приоткрывается!

― А-а-а! ― кричу я, яростно пихая эту махину. Стол поддается.

― Кайл, быстрее!

Я придвигаю стол и блокирую дверь прямо под носом у копов.

― ¡Policía![34]
― вопят они без намека на вежливость. ― Немедленно откройте дверь!

Мия встает на ноги и смотрит на меня. Тяжело дыша, я спрашиваю:

― Как, черт возьми, они нашли тебя?

Она качает головой ― у нее нет ответа. Глаза ее широко распахиваются, и она явно смущается. Полицейские толкают дверь и стучат в нее, но стол стоит как вкопанный.

― Моя симка, ― хлопает она себя по лбу. ― Я вставила американскую симку, и тут-то они, должно быть, меня и засекли. Как я могла быть такой глупой?

― Не вини себя, ― говорю я. ― Шерлок тоже не очень разбирался во всяких новомодных девайсах.

Мия нервно улыбается, хватает свой мобильник, будто это граната с выдернутой чекой, и вытаскивает симку.

― Пошли! ― Я беру ее за руку и тяну к алтарю. ― Мы должны найти другой выход.

Мы идем по проходу. Мия бросает симку в ящик для пожертвований и сердито восклицает:

― Попробуйте теперь меня найти, мерзавцы!

Я улыбаюсь, но в дверь неистово стучат и вопят так яростно, что моя улыбка тут же гаснет.

― ¡Abrán la puerta! ― орут снаружи. ― Están detenidos[35].

Мы уже у самой двери за алтарем. Я наклоняюсь, чтобы снова взять Мию на руки, но она отмахивается.

― Все в порядке, правда, ― говорит она. ― Я могу идти.

Однако в глаза мне не смотрит, что вызывает у меня понятные сомнения в ее словах, и я все равно поднимаю ее на руки.

― Как только мы выберемся из этой передряги ― сможешь ходить, сколько захочешь! ― Но она все равно упирается. Я смотрю ей прямо в глаза: ― Еще один приступ ― и для тебя все закончится раз и навсегда. Ты что, правда хочешь, чтобы тебя отправили в Алабаму?!

Это срабатывает. Она не только перестает сопротивляться, но и помогает мне открыть заднюю дверь. Крики полицейских доносятся в щель ― мало-помалу они отпихивают стол все дальше. Судя по всему, мы оказались в ризнице ― узком коридоре с комнатами для переодевания по обеим сторонам, на стенах развешаны облачения священников. Я бегу к выходу в противоположном конце и попадаю в длинный коридор со множеством одинаковых дверей. Одна из них открыта. Мия стукает меня по руке. Я заглядываю внутрь ― узкая кровать, сундук и единственная черная деревянная скамья.

― Туда! ― в панике восклицает она. ― Нам нужно спрятаться!

Но я быстро иду дальше.

― Если они выбили дверь, можешь быть абсолютно уверена ― они обыщут тут все и очень тщательно.

Она смотрит на меня, не говоря ни слова, но ее глаза кричат: «Помоги!» Стараясь, чтобы и в моих глазах не промелькнуло такое же выражение, продолжаю:

― Мы должны добраться до фургона, прежде чем эти робокопы на полставки доберутся до нас.

Я сворачиваю в правый коридор, и он приводит нас к двойной деревянной двери. Мия делает глубокий вдох, но воздух, кажется, застревает в ее легких. Бессилие и страх потерять ее терзают меня, как взрыв глубинной бомбы. Я останавливаюсь перед дверью. Я держу Мию так осторожно, как только могу, и сжимаю ее руку.

Я толкаю дверь, и на нас обрушивается аромат свежей выпечки. Это кухня. Одни монахини вытаскивают из духовки подносы с печеньем, другие упаковывают его, третьи замешивают тесто в углу, четвертые моют посуду в большой каменной раковине. Когда мы входим, все они застывают на своих местах, но их лица настолько бесстрастны, что у меня мурашки бегут по коже. Мия сжимает мою руку. В дальнем конце кухни я вижу еще две двери. Одна из них точно должна вести на улицу.

― Здравствуйте! ― говорит Мия тем ангельским голосом, который она так хорошо умеет изображать. ― Мы вроде как заблудились. Отсюда есть другой выход?

Из дальнего конца кухни доносится вой полицейских сирен. Черт возьми, они, должно быть, решили просто объехать церковь по кругу. Глаза Мии умоляют меня предпринять хоть что-нибудь, не бросать ее.

― Пожалуйста, сестры, молю вас, ― говорю я с самым невинным видом, словно никогда не убивал своего лучшего друга. ― Вы должны помочь нам. Мы не сделали ничего плохого. ― («По крайней мере, Мия», ― мысленно заканчиваю я фразу.) ― И…

― Мы любим друг друга, ― подхватывает Мия, привнося немного драматизма. ― И мы сбежали, потому что наши родители были против, а теперь они вызвали полицию, чтобы разыскать нас, и…

Мия замолкает ― по смущенным лицам монахинь ясно, что они не понимают ни слова. Мы слышим, как открывается дверь в другой комнате. Мужские голоса говорят что-то по-испански. Мия тяжело дышит, ее рука в моей становится липкой от пота. Мы поворачиваемся, готовые бежать обратно.

― Не надо, ― раздается твердый, непреклонный голос, принадлежит он пожилой женщине. ― Se han equivocado de puerta, la tienda está al otro lado[36].

Мы с Мией оборачиваемся на голос ― из дальнего конца кухни с нами разговаривает старая монахиня в очках с толстыми стеклами. Другие монахини смотрят на нее так, будто она только что выключила их любимое телешоу.

― Vengan conmigo. Les acompañaré a la salida[37], ― произносит она. А затем громко, на хорошем английском добавляет: ― Сюда, быстро.

Мия

Во мне вспыхивает робкая надежда, и даже сердце болит не так сильно. Мы следуем за монахиней через дверь на противоположной стороне кухни, Кайл держит меня за руку и сжимает ее, как будто боится потерять меня, как будто я могу в любой момент раствориться в воздухе. Мы входим в кладовку ― полки ломятся от коробок с печеньем. Это был бы просто подарок судьбы, если бы только не боль в сердце. С каждым шагом она нарастает, словно огромный кулак бьет меня, пытаясь вышвырнуть прочь из этого мира до того, как истечет мое время. Мне страшно ― по-моему, мне еще никогда не было так страшно. Я не могу умереть здесь, не могу умереть так, не могу умереть сейчас.

Кайл поворачивается ко мне, как будто чувствуя мое состояние, в его светлых глазах беспокойство. Он не говорит ни слова, да это и не нужно. Он просто поднимает меня на руки, и у меня почти против воли на глаза наворачиваются слезы. Монахиня смотрит на нас сквозь толстые стекла своих коричневых очков. На мгновение ее внимательный взгляд останавливается на мне: растроганная, она пытается сложить в голове пазл, части которого никак не подходят друг к другу. За дверью, через которую мы только что вбежали, слышны резкие голоса и топот приближающихся шагов.

― Пойдем, пойдем, ― шепчет сестра, указывая на дверь в конце коридора. ― Сюда.

Кайл следует за ней, она закрывает за нами дверь и запирает ее. Мы идем по узкому коридору и оказываемся в патио, по всем четырем сторонам которого красуются каменные арки. Только шаги Кайла нарушают жуткую тишину этого места. Каждый камень, каждая колонна, кажется, нашептывают нам какие-то свои секреты, но я не могу толком разобрать их слова. Сердце Кайла стучит совсем рядом с моим ― взволнованно и часто, но в то же время печально, по крайней мере мне так кажется. Я прижимаюсь к его плечу, он несет меня, и, как ни странно, я чувствую себя как дома, в таком доме, у которого нет ни стен, ни границ.

Монахиня выбирает одну из арок и проводит нас под ней. Мы оказываемся в маленькой часовне, из которой нет другого выхода. Внутри ― всего восемь скамеек, алтарь без украшений и исповедальня. От сырости и запаха благовоний меня бросает в дрожь. Утыкаюсь носом в шею Кайла. Женщина подходит к алтарю.

― Что мы здесь делаем? ― слегка насторожившись, спрашивает Кайл. ― Они же найдут нас!

Женщина отвечает, не оборачиваясь:

― Веруй в пути, которые ведут тебя, сын мой.

Кайл бросает на меня хмурый взгляд, но следует за монахиней и обходит алтарь. На полу, под потертым красным ковром, обнаруживается люк. Тут все происходит очень быстро. Кайл сажает меня на пол, открывает люк и, следуя за монахиней, помогает мне спуститься по крутым ступеням, которые, кажется, никогда не закончатся. К счастью, это все-таки происходит, Кайл снова берет меня на руки, и мы пробираемся по сети подземных коридоров. Монахиня идет рядом с нами и освещает путь своим мобильником. Это древнее, тайное место поражает меня. Здесь пахнет землей и сыростью. Эти каменные стены ― свидетели множества прошедших лет, хотя именно здесь время словно остановилось.

Кайл поглядывает на меня, как будто проверяя, что со мной все в порядке, что я не собираюсь умереть прямо у него на руках. Монахиня ― тоже и, судя по звукам, тихонько молится себе под нос. Боль в груди утихает, но монахиня выглядит измученной, по ее раскрасневшемуся лицу течет пот. Наконец мы видим дверь в конце прохода. Когда мы приближаемся к ней, становится слышен строгий, ровный голос человека ― таким тоном священник читал проповеди в приюте святого Иеронима. Перед дверью монахиня останавливается.

― Ну, как ты себя чувствуешь, дорогая? ― спрашивает она, тяжело дыша.

Кайл смотрит на меня так, будто от моего ответа зависит его жизнь. Я киваю, изо всех сил желая превратиться в невидимку.

― Ты сможешь идти? ― спрашивает монахиня. ― Иначе вы привлечете слишком много внимания.

― Да, конечно, ― отвечаю я, жестом показывая Кайлу, чтобы он опустил меня на пол.

Он, однако, совсем не горит желанием это сделать.

― Мне нужно было просто отдышаться, ― настаиваю я. ― Теперь со мной все в порядке.

Они оба смотрят на меня крайне недоверчиво, затем Кайл ставит меня на пол и берет за руку. Он сжимает мою кисть так сильно, словно собирается вытаскивать меня за нее из объятий самой смерти.

― Я пойду первая, ― говорит монахиня. ― На случай, если полиция уже там.

Я киваю, и мы смотрим, как она медленно открывает дверь, делает глубокий вдох, крестится и выходит. Кайл вздыхает, вид у него измученный. Я считаю про себя и успеваю досчитать до семи, когда монахиня возвращается.

― Все чисто, ― говорит она. ― Да поможет вам Бог.

― Большое спасибо, ― говорит Кайл.

― Мы в неоплатном долгу перед вами, ― добавляю я.

― Нет, моя дорогая, спасибо вам, что позволили помочь.

Она пристально смотрит на Кайла и добавляет:

― Бог всегда с тобой пребывает, во всех твоих делах, какие бы ошибки ты ни совершал сейчас или в прошлом.

У Кайла на мгновение перехватывает дыхание. Женщина одаривает нас последней улыбкой и исчезает за дверью. Я собираюсь выйти наружу, но Кайл останавливает меня.

― С тобой точно все в порядке? ― спрашивает он. ― Если хочешь, мы можем пересидеть здесь до темноты, и…

― Ни одной лишней секунды я здесь не проведу, ― отвечаю я, тяну его за руку, и мы шагаем через порог. Этот выход прятался за исповедальней, и приводит он нас в церковь. Она полна людьми, одетыми в лучшие воскресные наряды.

― Podéis ir en paz[38], ― грустно и торжественно произносит священник.

Судя по всему, это конец службы, потому что все встают и направляются к выходу. Мы сливаемся с толпой и через двойные деревянные двери выходим на улицу. И вот мы снова на площади, прямо напротив дома, в котором живет та женщина, последняя кандидатка в мои матери, не оказавшаяся ею. У входа в церковь припаркована полицейская машина, и офицер, прислонившись к дверце, разговаривает по рации. Судя по его лицу, он не в самом лучшем настроении.

― Боже мой, ты его видишь?

В ответ Кайл тащит меня к группе подростков, они разговаривают и смеются на ходу. Мы прибиваемся к ним, держась так, чтобы они оставались между нами и полицейским, и идем вперед, взявшись за руки. Когда мы проходим мимо полицейского, я читаю про себя все молитвы, какие только могу вспомнить. Он так близко, что я слышу каждое его слово. Мы крепко стискиваем руки друг друга и даже не дышим. Один из подростков громко смеется. Офицер смотрит в нашу сторону. Сейчас он нас заметит! В этот момент с площади шумно взлетает стая голубей, отвлекая его. Мы продолжаем идти, глядя прямо перед собой. Я слышу голоса других полицейских из его рации. Мы постепенно отходим все дальше и дальше, и только когда мы оказываемся на улице, где припаркован наш фургон, я осмеливаюсь оглянуться.

― Оторвались, ― шепчу я.

Кайл кивает, не останавливаясь, внимательно следя за обстановкой вокруг. Мы добираемся до фургона. Оглядываясь по сторонам, он открывает боковую дверь. Я залезаю в фургон и устраиваюсь между двумя рядами сидений, передними и задними, чтобы оставаться незамеченной снаружи и при этом видеть все, что происходит на дороге. Кайл садится на водительское сиденье, заводит мотор и смотрит в зеркало заднего вида. Наши взгляды встречаются. Он удивлен, но не отводит глаз. Я чувствую, как его взгляд проникает в самую глубину моей души в поисках ответов на вопросы, которые он не произнес вслух. Я боюсь, что он все же произнесет их, и молюсь, чтобы он этого не сделал. Мой список кандидаток в матери закончился, и для нас больше нет никаких причин и дальше оставаться вместе. Или, может быть, этих причин много, слишком много. Мне не следовало брать его с собой в это путешествие, никогда, ни за что.

Кайл

Мы забираемся в фургон, и я запускаю двигатель. Я за рулем, Мия прячется в глубине фургона. Я даже не заморачиваюсь с GPS: единственное, чего мы хотим, ― поскорее убраться из этого места. Я еду по одной улице, потом по другой и еще по каким-то, и наконец мы оказываемся за пределами города. Я останавливаю машину. Мы находимся на широкой дороге, вокруг ― сельская местность.

― Мия, ― говорю я, ― у тебя все хорошо?

― Конечно. ― Мия выглядывает из-за сидений. ― Со мной все в порядке.

Не знаю почему, но она упорно продолжает лгать мне. С ней совсем не все в порядке, это видно за километр. Мия выглядит настолько слабой, что мне становится страшно: фиолетовые круги у нее под глазами и посиневшее лицо не врут. Да и дышит она с заметным трудом, хотя, должно быть, привыкла скрывать это.

Она опирается рукой на спинку моего кресла, собираясь перелезть на пассажирское сиденье. Я замечаю синий фургон ― он приближается к нам слева. Полицейские!

― Мия, пригнись!

Она бросается на пол. Я тяжело сглатываю. Фургон движется медленно ― полицейские вроде как намереваются повернуть налево. Время растягивается, как в слоу-мо. Они смотрят на меня, я нервно оглядываюсь. Поравнявшись с нами, полицейская машина останавливается. Вот черт. Конечно, я не должен так пугаться при виде копов.

― Все в норме? ― спрашивает меня офицер через опущенное окно.

Я киваю, пытаясь непринужденно улыбнуться. Он бросает на меня угрюмый взгляд, и машина уезжает. Боясь даже толком вздохнуть, жму на газ и медленно поворачиваю направо. Метров двести я проезжаю в полной тишине.

― Чисто? ― нетерпеливо шепчет Мия.

Десять раз проверив каждое зеркало и убедившись на тысячу процентов, что полиция скрылась, отвечаю:

― Да! Все чисто.

Мия садится и пристально смотрит на меня. Нас явно тянет друг к другу, и это для нас как-то непривычно. Мия откашливается и торжественно произносит:

― Ну, я думаю, теперь нам придется добавить в наш контракт пункт, который включает в себя этот тип… э-э-э… обстоятельств, не правда ли?

Это внезапно снимает все напряжение между нами, и я разражаюсь неудержимым хохотом. Мия улыбается, приподняв одну бровь, и тоже начинает смеяться. Мы оба хохочем до слез, до колик. Это очень нервный смех, но он одновременно и освобождает. Я не хочу расставаться с ней, я не хочу, чтобы она умерла, и я не хочу жить в постоянном тайном страхе, что с ней вот-вот случится что-то плохое. Смех уступает место грусти, которая возвращает нас в реальность. Даже воздух между нами, кажется, сгущается. Мия отворачивается к окну, чтобы спрятать свое лицо.

― Увези нас подальше, ― говорит она. ― Как можно дальше отсюда.

Я не отвечаю. Да и что говорить в таких случаях? Нужно остановиться, обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Эта печаль, что нахлынула на нее, истощает, вколачивает в землю, пока не лишит всех сил, и я слишком хорошо знаком с этим чувством. Я вижу указатель с надписью «Hotel Rural los Tejos»[39]. Стрелка показывает влево, и я, не колеблясь ни секунды, поворачиваю.

― Кайл, что ты делаешь? ― взволнованно спрашивает она.

― Я устал, Мия, ― отвечаю я и вздыхаю, чтобы слова мои прозвучали убедительнее. ― Я не привык выкручиваться из такого типа… э-э-э… обстоятельств.

Мия качает головой и, глядя в окно, сухо говорит:

― Ни в коем случае никогда не записывайся на конкурс лжецов. Займешь последнее место.

По крайней мере, она не спорит со мной. Мы едем по узкой грунтовой дороге, обсаженной деревьями. На полях вокруг цветут маки, еще какие-то белые и желтые цветы, кое-где бродят козы. Рисовал бы этот пейзаж и рисовал. И лицо Мии ― такое, какое оно сейчас, ― тоже рисовал бы целыми днями. Оно словно светится; это лицо человека, прямо на глазах у которого воплощается его заветная мечта.

Чем дальше мы едем, тем сильнее Мия вжимается в кресло, как будто это место, этот момент, даже эта жизнь ― это слишком много для нее, словно такой большой и сочный кусок жизни ей отныне не по зубам. Не знаю почему, но у меня возникает странное чувство, будто она что-то скрывает от меня, оно почти полностью захватывает меня, и это сжигает меня изнутри и опустошает.

Мы довольно быстро добираемся до отеля. Место красивое, аж дух захватывает, здание отеля похоже на средневековый особняк ― сплошной камень и дерево. Стойка регистрации находится в гостиной с камином, настолько просторной, что в ней свободно умещаются две скамьи для тех, кто решит посидеть у огня и согреться. Мой отец пришел бы в дикий восторг, если бы увидел это. Мия выглядит очарованной, как будто она попала в бесконечный волшебный сон.

― Buenas tardes[40], ― говорит администратор, подходя к стойке регистрации.

― Добрый вечер, ― отвечаю я. ― У вас найдется свободный номер?

― Конечно, ― кивает она и нажимает несколько клавиш на компьютере. ― Люкс или стандартный двухместный номер?

«Люкс!» — мысленно кричу я. Но смотрю на Мию и жду, когда она ответит за нас обоих. Она этого не делает. Она так погружена в свои мысли, что, кажется, ничего не слышит.

― Вообще-то нам, ― преодолев себя, отвечаю я, ― два одноместных номера, пожалуйста.

Подаю администратору кредитку, чтобы расплатиться. Я чувствую себя опустошенным, это чувство все нарастает, и, самое ужасное, я не понимаю почему. Мы посетили всех кандидаток в матери, и теперь нам остается только вернуться домой в Алабаму. Так почему же Мия не говорит об этом? Почему ничего не говорит ни о своей операции, ни о поездке, ни о том, что будет завтра? Если бы она не хотела что-то скрыть от меня, она бы непрерывно обсуждала эти темы.

Мия

Это самая красивая комната, какую я когда-либо видела в жизни, и она вся моя. Однако меня не отпускает мысль, что в этот самый миг я могла быть рядом с Кайлом ― в люксе, не меньше! ― и мне становится грустно. Волны непонятного, но приятного тепла прокатываются по моему телу. Надо было посоветоваться с теми монахинями в обители: думаю, меня вполне уже можно причислить к лику святых за то, что я так стойко борюсь с искушением. Делать вид, что я не слышу зова плоти, было непросто ― стоило мне только подумать о том, чтобы провести ночь с Кайлом, меня буквально бросило в жар. Так, надо найти в моем потоке сознания что-нибудь более практичное и сосредоточиться. Думать о маме больше нет смысла. Буду рассматривать номер.

Здесь огромная кровать, есть и балкон, откуда открывается чудесный вид на реку. Заглядываю в ванную комнату. Боже мой, ванна с гидромассажем! Некоторое время разбираюсь, как вставить пробку, и, как только мне это удается, включаю горячую воду. Чувствую себя Джулией Робертс в «Красотке», не беря в расчет, понятное дело, род ее занятий. Мое тело умоляет меня прилечь, прошедшие события выбили меня из колеи; реальность словно плывет вокруг меня, тело не полностью принадлежит мне. Холодок пробегает у меня по спине ― не хотелось бы умереть прямо сейчас. Уменьшаю напор воды, чтобы ванна набиралась медленнее. Мы пойдем на ужин через час, а мне еще надо немного отдохнуть, перед тем как принять ванну.

Вернувшись в комнату, достаю из рюкзака пузырек с таблетками. Их осталось всего две! Так, нужно успокоиться. Принимаю таблетки и бросаюсь на мягкую кровать. В номере жарко, но я вся дрожу. Накрываюсь шелковым покрывалом. И снова все мои страхи надвигаются на меня, огромные, гнетущие, и мне хочется плакать, как маленькой девочке. Но я не буду. Беру мобильник и пролистываю фотки в поисках снимков с Кайлом. Вот один из них: в руке у Кайла рожок с разноцветным мороженым, он улыбается, а серые глаза смотрят прямо на меня. Да, он улыбается мне. Я ― та, что вызвала улыбку на его лице. Злой внутренний голос шепчет: «Да, но это ― ненадолго», и из меня тут же улетучиваются последние силы, как воздух из проколотого воздушного шарика. Мое тело обмякает, как тряпочка, мне и с постели теперь не подняться, а душа слишком перегружена печалью, чтобы я продолжала бороться. Нужно выключить воду, но глаза у меня закрываются, я просто не могу их открыть, и встать я тоже не могу.

Помогите!

Кайл

Номер неплохой. А вот что действительно плохо ― это то, что Мии со мной здесь нет. Бросаю рюкзак на пол и падаю на кровать. Мы договорились встретиться через час. Не понимаю, как вытерпеть этот час. Когда мы расходились по номерам, выглядела она, мягко говоря, не очень. Если с ней что-то случится… Нет, с ней ничего не может случиться; это было бы слишком несправедливо. Окно на балкон открыто, в него виден кусочек голубого неба. Верхушки тополей колышутся на ветру, они словно машут мне, хотят что-то сказать. Я все еще злюсь на Бога, но ловлю себя на том, что прошу его, умоляю, просто молю его, чтобы он не дал ей умереть.

Беру мобильник, открываю ее блог, листаю снимки ― те немногие, на которых есть Мия, рассматриваю подольше. Совершенно неожиданно натыкаюсь на фотку, где они вместе с Ноа. Мое сердце снова выбрасывает фонтан раскаленной лавы ― чувство вины опять накрывает меня. На снимке Ноа выглядит таким счастливым. Я не видел лица Ноа с того злополучного дня.

― Прости, друг, ― срывающимся голосом произношу я.

Ноа продолжает улыбаться со снимка, словно говоря «да», словно он и правда прощает меня и понимает.

― Скучаю по тебе, Ноа. Скучаю… По нашим разговорам, тем шуткам, которые мы отмачивали вместе. ― Реки лавы поднимаются все выше и застилают глаза. ― Дружище, я не знаю, как быть с Мией. Я не хочу, чтобы она умерла. Я люблю ее, понимаешь? Никогда ничего подобного со мной не было. Я бы отдал свою жизнь, чтобы спасти ее и вернуть тебя.

На перила моего балкона садится птица с синими крыльями. Я замираю на месте. Птица смотрит на меня, что-то весело щебечет и улетает. Провожаю ее взглядом, потом смотрю на небо. Оно как будто стало ярче. Я, конечно, не из тех, кто верит в знаки, но на всякий случай благодарю того, кто сейчас меня, возможно, услышал, и снова перевожу взгляд на фотографию Ноа.

― Не знаю, можешь ли ты оттуда что-нибудь сделать, но ты присматривай за ней, договорились?

Мия

Открываю глаза медленно, по одному, веки ― как тяжелые жалюзи, изо всех сил противящиеся тому, чтобы их подняли. Ощущаю, что укрыта мягким покрывалом, и благодарю небеса за то, что все еще дышу. Чувствую себя гораздо лучше, живой и настоящей, но все еще немного сонной. Смотрю в открытое окно, любуюсь темным звездным небом, и тут до меня доходит: «Проспала!» Хватаю мобильник, чтобы узнать время, и вижу двенадцать пропущенных звонков в телеграме и штук двадцать сообщений, все от Кайла. Открываю последнее. Там его селфи в ресторане, вокруг еще светло. И подпись: «Жду внизу, в ресторане». О боже.

Поднимаюсь на ноги так быстро, как только могу, и уже у самого выхода из номера вспоминаю про ванну. Опасаясь худшего, бросаюсь туда. Ванна полна воды, но кран закрыт. Фу-у-ух, у них тут, видимо, поставлен какой-то датчик.

Хватаю рюкзак и спешу вниз.

Кайл

Я обгрыз все ногти на обеих руках, чего никогда раньше в жизни не делал. Позвонил Мие через телеграм, написал, наверное, сотню сообщений, постучался к ней в номер и в конце концов заглянул к ней. Она крепко спала. Дыхание у нее было такое слабое, что мне пришлось прикоснуться к ней, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Я не смог удержаться, чтобы не посидеть рядом какое-то ― но очень недолгое ― время. Если бы она проснулась и обнаружила, что я пялюсь на нее, как извращенец, не знаю, что бы она сделала.

Но это было два часа назад, два часа, в течение которых в моей голове крутилась масса «а что, если». Что, если она не спит, а лежит без сознания? Что, если она умрет из-за того, что я не отвез ее к врачу? Что, если она больше никогда не проснется? Что, если она умрет во время операции? Что, если я ей безразличен? Эта игра в «а что, если» очень заразна, как я успел убедиться.

Последний час я провел, делая наброски. Рисовал, разумеется, ее, не мог думать ни о чем другом. Кухня при ресторане уже закрылась, но официант сказал, что я могу сидеть здесь, сколько хочу. Ресторан находится в тени деревьев на берегу реки. Я как раз заканчиваю очередной набросок и слышу приближающиеся шаги. Это она, это должна быть она. И когда она в коротком платье и желтой куртке выходит из-за деревьев, я чуть не плачу от облегчения. Господи боже мой, я становлюсь сентиментальным. И хотя это чуть-чуть раздражает меня, я благодарю всех, кто, может быть, сидит там наверху, за помощь. Я в прямом смысле слова чувствую, как Ноа, улыбаясь, смотрит на нас с небес. У меня мурашки бегут по коже.

― Извини, ― бросает она на ходу. ― Правда. Я проспала и…

― Я знаю.

Она останавливается на миг, затем продолжает идти, но гораздо медленнее, и вопросительно смотрит на меня.

― Видел, ― сообщаю я.

― Ты в последнее время занялся путешествиями через астрал?

― О, кстати, это, вероятно, было бы намного проще! В следующий раз буду иметь в виду. А если серьезно, ты не отвечала на звонки, я забеспокоился, поэтому попросил на стойке регистрации ключ от твоего номера и, по сути, спас тебя от утопления.

Глаза ее широко распахиваются. Она даже краснеет.

― Ну… ― почти разочарованно произносит она. ― От художника я ожидала чего-то большего. Не знаю, более творческого подхода. Забраться на балкон. Отправить в мою комнату дрон, ну или что-нибудь в этом роде. Но все равно спасибо.

Этозаставляет меня улыбнуться.

― Есть хочешь? ― спрашиваю я, снимая крышку с тарелки с рыбой и картофелем фри. Я заказал это для нее и не дал официантам убрать.

― Спасибо, но не то чтобы очень.

Черт возьми, ей так и не полегчало. Но она присаживается за столик и пробует фри.

― Слушай, ― говорю я наконец. ― Насчет завтра. Я думаю, перед тем как отправиться в аэропорт, мы должны заехать в полицейский участок и все объяснить.

― Аэропорт? ― переспрашивает она, откладывая фри. ― Ни в коем случае. Я пока не могу уехать. Я должна продолжить поиски.

― Какие?! Мы проверили всех женщин в твоем списке.

― Да, но, может быть, я напутала с возрастным диапазоном или…

Разочарование охватывает меня всего, до последнего нейрона, и я неожиданно для себя резко выпаливаю:

― Ты серьезно?!

― Еще несколько дней.

― Нет, Мия, ты должна вернуться. Тебе нужна эта проклятая операция. Такими вещами не шутят!

― Я знаю… Но я не могу сдаться сейчас. Мы так близки к цели. Я чувствую это.

Я впадаю в отчаяние.

― Ты не можешь продолжать рисковать своей жизнью, разыскивая женщину, которая, возможно, даже не хочет, чтобы ты ее нашла. Ты сделала все, что было в твоих силах, Мия.

Подбородок ее дрожит ― мои слова больно ранили ее.

― Прости, но…

― Нет, нет… ― перебивает Мия. ― Наверное, ты прав. Если честно…

Она качает головой, опустив взгляд. Когда снова смотрит на меня, глаза ее пылают странной смесью гнева и беспомощности.

― Я просто хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза и сказала, почему она бросила меня, как она могла оставить меня и вообще забыть о моем существовании.

― Может быть, она поступила так ради тебя, вдруг это показалось ей наилучшим выходом? ― не задумываясь, отвечаю я. ― Она могла, исходя из своих обстоятельств, посчитать, что с кем-то другим твоя жизнь будет лучше, чем с ней. Какая разница?

― Огромная разница, Кайл! Неужели ты… ― Ее взгляд полон боли. ― Ты не понимаешь!

― Нет, Мия, это ты не понимаешь! Многие люди просто не созданы для того, чтобы быть родителями, вот и все! И твое «мне нужно знать» не может стоить того, чтобы умереть за это знание, того, чтобы сломать жизни нам обоим, того, что ты умрешь раньше, чем могла бы, черт возьми.

Она смотрит на меня, явно растерянная, изо всех сил подыскивая слова для ответа.

― Мне нужно… еще несколько дней.

Я встаю. Я настолько опустошен, зол и раздражен, что выпаливаю:

― Может быть, если бы ты перестала зацикливаться на поисках женщины, которая для тебя ничего не сделала, кроме того, что родила, ты бы наконец заметила людей, которые давно рядом с тобой и на самом деле тебя любят.

Черт возьми, я не хотел, чтобы это вот так получилось. Но, по крайней мере, теперь она не сможет и дальше притворяться, что не знает. Мия замолкает.

― Мне нужно остыть, ― бросаю я и ухожу к реке.

MИЯ

Кайл раздевается и ныряет в воду, а я стою, как громом пораженная, ― я не могу поверить в то, что он сказал. Такую реальность я не хочу ни слышать, ни видеть, ни даже признавать сам факт ее существования. Он сказал, что любит меня? Именно это он хотел мне сказать? «Размечталась!» ― злобный голос в моей голове снова плюется ядом.

Я хочу увидеть Кайла, но он все еще не вынырнул. На долю секунды Кайл появляется над поверхностью реки, набирает в легкие воздуха и снова скрывается под водой. Его рюкзак лежит на стуле, скетчбук ― на столе. Я порываюсь пойти к реке, но передумываю и склоняюсь над его скетчбуком. Между страницами Кайл оставил карандаш, и именно в этом месте скетчбук открывается в моих руках.

Рисунок поразительно красивый, он проникает в самую глубину моей души. Это набросок той нашей вечеринки на крыше фургона. Кайл поддерживает меня, небо над нами, расчерченное падающими звездами, ― единственный свидетель нашего… Нашего чего? Что же тогда происходило между нами? Под рисунком ― подпись карандашом: «Если вы плачете из-за того, что солнце ушло из вашей жизни, ваши слезы помешают вам увидеть звезды», Тагор.

Я трижды перечитываю эту фразу. Каждое слово глубоко трогает меня и обжигает, призывая действовать. Я поворачиваюсь к реке. Где он, единственная звезда на небосклоне моей души? Кайл лежит на другом берегу. Каждая клеточка моего тела, каждый атом, все мои чувства умоляют меня присоединиться к нему. Я разуваюсь и по деревянному мостику перехожу на другой берег реки, не в силах даже на мгновение отвести взгляд от Кайла. Он поворачивается, смотрит на столик, где мы сидели, и, не увидев меня там, начинает нервно озираться по сторонам. Замечает меня, расслабляется и ждет, когда я подойду. Дрожа, подхожу к нему. Я хочу поговорить с ним, объяснить, что я чувствую, рассказать ему, как сильно меня тронул его рисунок и его слова, но не могу. Я присаживаюсь на берегу и опускаю ноги в воду.

― Холодная, ― с трудом выдавливаю из себя.

Кайл поднимается и встает передо мной. В его глазах бушует множество незаданных вопросов.

― Может быть, я не права, Кайл, ― говорю я, ― но мне необходимо довести это до конца. Пожалуйста, все, о чем я тебя прошу, ― еще только три дня.

Он отвечает бесстрастным взглядом. Я притворяюсь, что чешу между лопатками, а сама скрещиваю за спиной пальцы и делаю выбор в пользу подлой лжи.

― Если за эти три дня я не найду свою мать, я вернусь домой и сделаю операцию. Я обещаю.

Меня тошнит от того, что я вру ему.

Он кивает и отвечает:

― Три дня, Мия. Не больше.

― Кайл… ― невольно шепчу я.

Он выжидающе смотрит на меня, луна отражается в его огромных, расширенных зрачках. Я изо всех сил пытаюсь сдержаться, не позволить себе сделать то, что я собираюсь сделать, не сказать того, что хочу сказать. Но я знаю, что уже проиграла эту битву.

― А много ли звезд… ― говорю я, ― в твоем небе?

Я застала его врасплох ― я вижу это по массе разнообразных чувств в его глазах.

― Ну… ― Кайл делает шаг ко мне. ― Одна звезда на моем небе светит ярче остальных.

Я смотрю на него, и он отвечает на мой взгляд. Небосвод укутывает нас одеялом ночи.

― Если что-то пойдет не так… ― начинаю я.

Он прикладывает палец к моим губам, но я сдвигаю его так нежно, как только могу. Я должна сказать это. Я хочу, чтобы он это знал.

― Если что-то пойдет не так, Кайл, я буду ждать тебя на Венере.

Глаза его сужаются, подбородок, несмотря на все его усилия, начинает дрожать. Кайл обнимает меня за талию. Глядя мне прямо в глаза, он прижимает меня к себе. Мои губы тянет к его губам словно магнитом. Его губы жаждут моих. Наши губы встречаются, и какое-то мгновение мы не двигаемся, а просто наслаждаемся нежным прикосновением. Возбуждение захлестывает нас, как приливная волна, вздымается и сметает все на своем пути. Мое тело содрогается от желания, которого я никогда раньше не испытывала. Он раздвигает губы и скользит ими по моим губам. Я таю в бесконечном потоке нежности. Он целует меня, я целую его в ответ, и это долгий поцелуй, он длится бесконечно.

Мия

3 апреля

Очень, очень рано утром.

Не могу спать, мама, поэтому решила черкнуть пару строк, но я не уверена, что хочу именно этого. Я разрывалась между желанием написать тебе и желанием спуститься вниз и швырнуть все свои дневники в камин. До сих пор не знаю, что меня остановило. Думаю, причина в том, что сегодня один из тех дней, когда мне нужна мать, которой можно довериться, к которой можно обратиться за советом, кто-то, кто может выслушать, понять и сказать мне, что все в порядке. И хотя ты, вероятно, всего лишь плод моего воображения, я чувствую себя лучше, веря, что ты ― все же нечто большее, чем просто моя фантазия.

Я не должна была его целовать. Мама, оказывается, «Красотка» по сравнению со мной просто святая. Как я могла так поступить с самым лучшим из ныне живущих парней?

Мы целовались на берегу, наверное, час или больше. Кайл заметил, что я замерзаю, и настоял на том, чтобы отвести меня в мой номер. Он явно хотел зайти. И я хотела, чтобы он зашел, ― о, мама, как я этого хотела. Никогда в жизни ничего я так сильно не хотела, но об этом не могло быть и речи. Эта ситуация становится слишком опасной. Он заставляет меня сомневаться; он заставляет меня хотеть того, чего я не должна хотеть, того, что не входит в мои планы. Я вдруг даже поняла, что боюсь, ― видишь, к чему это уже привело? Я начинаю бояться смерти. Не смерти самой по себе, а того, что она отнимет меня у Кайла и заберет Кайла у меня. Но теперь уже поздно. Я давно все решила. Я должна с этим покончить.

Я круглая идиотка, но знаешь что? Если бы ты не бросила меня, ничего бы этого не произошло. Если бы ты вернулась и отыскала меня, если бы я для тебя что-то значила, я, возможно, смогла бы позволить и кому-то другому что-то значить для меня.

Захлопываю дневник так резко, что он отлетает и падает на пол. Позволяю своему слабому телу рухнуть на кровать. Я все еще ощущаю запах Кайла: его кожу, его прикосновения, всего его целиком. Ворочаюсь в постели в бесконечной тоске и проливаю слезы, которые, как я думала, высохли у меня много лет назад.

Кайл

Она так ничего и не съела ― булочка, которую мы захватили из ресторана при гостинице, лежит у нее на коленях. Как только мы сели в фургон, она откинула сиденье и принялась писать в дневнике, а потом уставилась в окно. Взгляд ее блуждает, я так понимаю, далеко за пределами того, что может увидеть обычный человек, например я. Она всю дорогу не произнесла ни слова и даже не фотографировала ничего. Я бы отдал целое состояние, чтобы узнать, что происходит у нее в голове, чтобы она поделилась со мной хотя бы осколком этих мучительных видений.

Мия делает глубокий вдох, протягивает руку и что-то вытаскивает. Красное одеяло. Судя по градуснику, в фургоне сейчас плюс двадцать семь по Цельсию, и все же она укутывается целиком. Бесполезно спрашивать ее, как она себя чувствует или что идет не так, ― она в любом случае соврет.

― Послушай, Мия… ― начинаю я, еще не зная, что скажу.

Мия поворачивается ко мне, взгляд у нее заторможенный, а веки нависают над глазами так сильно, словно весят тонну, и я, не задумываясь, предлагаю:

― До Астурии еще пять часов пути, почему бы тебе не поспать?

Ее единственный ответ ― легкий отрицательный кивок.

― Если я увижу что-нибудь действительно интересное, я разбужу тебя, обещаю.

Она пристально смотрит на меня, не двигаясь и даже не моргая. Не знаю, что она делает: обдумывает мое предложение, рассматривает меня или уже снова погрузилась в свой собственный мир.

― Уверена, что не хочешь пойти назад и прилечь?

Она не отвечает, просто смотрит на мою правую руку, кладет на нее свою, поднимает взгляд, откидывается назад и закрывает глаза. Одно ее прикосновение успокаивает меня, как бальзам, исцеляющий миллион ран одновременно. Мои пальцы очень осторожно проскальзывают между ее пальцами. Она позволяет мне это, даже немного сжимает мою руку в ответ: «Да, я все еще здесь, я вернусь, возможно, тебе просто нужно немного подождать». И хотя необходимость вести фургон одной рукой пугает меня больше, чем я могу выразить словами, я ни за что не выпущу ее руку, даже если передо мной разверзнется ад. И вот я еду так, час за часом, оберегая в своей руке ее хрупкость, ощущая, что она доверила мне ту часть себя, которая может разбиться при малейшем прикосновении. Я почти слышу, как она говорит: «Не подведи меня, не дай мне упасть». Никогда, Мия.

А вот что падает, так это температура. Проезжаем очень длинный туннель, и на другой его стороне нас встречает знак, оповещающий, что мы въехали в провинцию Астурия. Пейзаж здесь поистине восхитительный: высокие горы, покрытые лесом и кое-где снегом, озера и небо, затянутое густыми облаками всех оттенков серого. Мия должна это увидеть ― это приведет ее в восторг. Кроме того, я обещал разбудить ее, если по дороге попадется достойный вид. Я отпускаю педаль газа и поворачиваюсь к ней. Она все еще спит, в той же позе, в которой застыла в девять часов утра, то есть около четырех часов назад.

― Мия… ― шепчу я.

Она, кажется, не слышит.

― Мия! ― Я нежно сжимаю ее руку.

Никакой реакции. Проклятье. Я дергаю ее за руку. Ничего. Дергаю сильнее. Бесполезно.

― Мия! ― Я повышаю голос. ― Мия, что случилось?!

Торможу на обочине и трясу Мию изо всех сил.

― Мия! ― в панике умоляю я. ― Мия, поговори со мной!

Но она не отвечает. Я беру ее лицо в свои руки, встряхиваю ее, разговариваю с ней, но она не реагирует. Она остается неподвижной, слишком неподвижной.

Боже, нет. Вдавливаю педаль газа в пол и, молясь вслух, везу ее туда, где о ней смогут позаботиться.

Кайл

Я должен был заставить ее обратиться к врачу. Я должен был все рассказать родителям. Я должен был… Я даже не знаю, что, черт возьми, я должен был делать, но что-то другое, не то, что я делал, что-то более разумное и… Успокойся, Кайл. Возьми себя в руки. Все три часа, что я провел в этой комнате ожидания, я повторял себе под нос эту мантру. Раз двадцать брался за телефон, чтобы позвонить родителям, но так и не решился. Я обещал Мие, что не сделаю этого. Все, что я услышал за это время: «Никакой информации пока нет», «Я не говорю по-английски» и «Врач свяжется с вами, как только мы узнаем больше».

Напряжение разъедает меня, поглощает, заставляет рвать на себе волосы. Неужели никто этого не замечает? Неужели никто не может положить конец этому кошмару? Судя по всему, нет. Придется действовать самому. Я подхожу к сестринскому посту.

― Что вы там с ней делаете? ― шиплю я.

― Por favor señor, siéntese[41], ― в сотый раз отвечает мне одна из медсестер.

Боже, ну хоть кто-то может сказать мне что-нибудь! Я поворачиваюсь к мужчине лет пятидесяти в белом халате ― он с озабоченным видом спешит куда-то по коридору.

― Извините, вы говорите по-английски?

Он качает головой, не останавливаясь, и даже, кажется, немного ускоряет темп. Какого черта он надел белый халат, если последнее, что он собирается делать, ― это помогать людям? Засранец. Я возвращаюсь туда, где сидел, и в этот момент рюкзак Мии съезжает со спинки стула и падает на пол. Я едва не плачу, как будто, уронив ее рюкзак, я уронил ее, подвел ее. Ждать так просто ― невыносимо. Поднимаю рюкзак и вижу в нем небольшой конверт. Достаю конверт и заглядываю внутрь исключительно из желания отвлечься, переключиться на что-нибудь другое, перестать концентрироваться на собственных страхах ― что она там страдает, чувствует себя одинокой и что я могу потерять ее. Внутри лежит ее паспорт и билеты на самолет. Я читаю ее имя на билете, пусть даже оно и не настоящее, но то, что я вижу, ранит меня, как обоюдоострый нож: у меня билет туда и обратно, а у нее ― только в один конец. Что, черт возьми, это значит?!

― Кайл?

Ко мне обращается врач в белом халате и со стетоскопом на шее.

― Ваша подруга Мириам попросила меня поговорить с вами.

Я вскакиваю на ноги, сердце бьется как бешеное.

― С ней все в порядке? ― выпаливаю я.

― На данный момент ее состояние стабильно. Из реанимации ее, по крайней мере, перевели.

Может быть, так оно и есть, но выражение лица врача не сулит ничего хорошего.

― Однако… ― наконец произносит женщина-врач, и я страшусь того, что сейчас могу услышать. ― У нее очень слабое сердце. Я понимаю, что ее религия не позволяет ей пойти на операцию на сердце. Она уже объяснила, что амиши рассматривают сердце как «душу тела», но это жизненно необходимо. Если она не сделает эту операцию… Она умрет.

― Я знаю… ― Притом слишком хорошо. ― А без операции сколько она проживет?

Она качает головой и смотрит на меня долгим, пристальным взглядом, прежде чем ответить, как будто знает, что ее ответ может разбить мое сердце.

― Месяц, неделю, пару часов…

Я беззвучно вою от отчаяния.

― Мы просто не знаем.

― Могу ли я ее увидеть? Пожалуйста, я должен ее увидеть. Я должен попытаться убедить ее.

― Да, конечно. ― Врач смотрит на часы на своей руке. ― Время посещений начинается через две минуты. Я провожу вас в ее палату.

Она ведет меня длинными бесконечными коридорами. Разум мой гудит, как потревоженный улей. Все кажется неуместным, слишком острым, грубым, словно нарисованная сумасшедшим картина в духе кубизма.

Мия

Я знаю, что у меня осталось не так много времени. С каждым ударом, с каждым приглушенным, трудным вдохом, который я делаю, мое сердце напоминает мне об этом. У меня закончились таблетки, и сегодня утром я даже не смогла толком поговорить с Кайлом. В конце беседы я уже чувствовала, как отдаляюсь от него и от этого мира, распадаюсь на части, и почти не понимала его слов. Я думала, что сон придаст мне сил и я смогу добраться до дома моей матери, но я ошиблась. Я чувствовала его руку на своей, и это помогло мне продержаться, но не спасло от еще одной холодной больничной койки, окруженной непрерывно попискивающими медицинскими аппаратами (ненавижу этот звук больше всего на свете) ― моими единственными верными спутниками и компаньонами.

Очень странно ощущаю себя. Словно бы я иду между двумя стенами, которые постепенно сдвигаются, и мне не удается выскочить из этого коридора, хотя я прилагаю для этого все усилия. Я не хочу даже думать о том, что умру и больше никогда не увижу Кайла, но и о том, чтобы продолжать бороться за жизнь, я тоже не хочу думать. Каждая клеточка моего тела кричит от боли. Одно можно сказать точно: любой ценой нужно выбраться из этой комнаты. Где Кайл? Некоторое время назад я попросила доктора разрешить мне поговорить с ним. Может быть, она не смогла его найти, а может быть, он устал ждать, или ему просто надоело постоянно разруливать мои проблемы, и все уже кончено. И как раз в тот момент, когда самая злая часть моего разума вот-вот забросит меня в пучину отчаяния, дверь в палату осторожно открывается. Это Кайл. Его улыбка, хотя и немного натянутая, озаряет всю комнату.

― Привет… ― Он закрывает дверь и обрушивается на стул рядом со мной, как человек, взваливший на свои плечи непосильную ношу. ― Как ты?

― Ты должен мне помочь, Кайл, ― шепотом умоляю я. ― Ты должен вытащить меня отсюда.

― Полегче, полегче. ― Он берет меня за руку. ― Все хорошо.

― Нет!

«Неужели он ничего не видит?»

― Если я останусь здесь, они найдут меня, они узнают, кто я, и…

Он обрывает меня на полуслове, как будто не понимает или отказывается понимать то, что я говорю.

― Все в порядке, Мия. Эти люди знают, что делают. Я понимаю, все наши планы пошли вразнос, но откладывать операцию больше нельзя. Доктора говорят, что могут сделать ее завтра, тебя первую возьмут в операционный блок. А что касается твоей матери…

― Нет! ― Я невольно срываюсь на крик. ― Нет, Кайл, пожалуйста, ты не можешь так со мной поступить! Ты обещал! ― И в полном отчаянии выпаливаю: ― Даю тебе слово, я завтра вернусь и сделаю операцию. Клянусь!

― Хватит врать, Мия! ― Его ярость застает меня врасплох. Кайл вскакивает на ноги, подбородок у него дрожит. Он пятится от меня, словно я кажусь ему отвратительной. Это больше, чем я могу вынести. Он качает головой. ― Сколько раз за наше путешествие ты уже обманывала меня?

Все плывет перед глазами. Он достает что-то из кармана, делает два шага ко мне и бросает это что-то на мою кровать. Это мой билет на самолет. Я сворачиваюсь калачиком, желая, чтобы простыни скрыли меня с головой.

― Ты ведь вообще не собиралась делать никакую операцию, верно? Ты думала, что найдешь свою настоящую мать, а потом просто забьешь на себя и здесь ум…

Он обрывает себя на полуслове, качает головой и отводит взгляд. Боже, пусть он посмотрит на меня, пусть посмотрит. И Кайл поднимает на меня взгляд, но только для того, чтобы сказать:

― А я-то восхищался тобой за то, что ты не боишься смерти, хотя правда в том, что ты просто-напросто маленькая трусиха, и ничего больше.

― Нет, Кайл.

― Нет? Скажи мне, что это неправда. Скажи мне, что ты сделаешь эту операцию.

Мне нечего ответить.

― Черт возьми, Мия. Ты и вправду хочешь умереть? Неужели ты действительно готова бросить людей, которые тебя любят, а не рискнуть и… Чего ты на самом деле боишься? Того, что тебя кто-нибудь полюбит? Или что ты сама полюбишь кого-нибудь?

― Кайл, пожалуйста.

― Тебе наплевать на меня, да и вообще на всех. Единственный человек, о ком ты печешься, ― ты сама.

― Прекрати!

― Тебе даже наплевать на эту твою мать, хотя ты сделала все возможное и невозможное, чтобы найти ее. Ты хочешь найти ее просто потому, что… ― Кайл с вызовом смотрит на меня. ― Для чего ты хочешь ее найти, Мия?

― Ты не понимаешь! ― кричу я.

― Ну так объясни мне! ― кричит он в ответ, и в его голосе больше отчаяния, чем в моем. Тысячи бессвязных ответов крутятся у меня в мозгу. Я не могу собраться с мыслями.

― Я… Я не хочу, чтобы они вскрыли мое сердце и…

― Почему ты этого так боишься, Мия? ― Кайл смотрит на меня с ледяным презрением. ― Боишься, что там ничего нет?

Его слова оглушают меня и продолжают взрываться в глубинах моей души, а Кайл уже развернулся и идет к двери. Нет, нет! Он не может сейчас меня бросить! Он останавливается и оглядывается через плечо. В его глазах застыла невыносимая боль, которая передается и мне. Я уже ничего не понимаю. Кажется, он собирается что-то сказать, и я молюсь, чтобы он это сделал, чтобы стер все произошедшее между нами сейчас и переписал все по-другому. Тщетно ― он этого не делает. Он просто склоняет голову набок, выходит и закрывает за собой дверь.

Нет-нет-нет-нет. Я не могу отвести взгляд от двери, словно это волшебным образом заставить его вернуться.

― Кайл… ― зову я его, хотя знаю, что он не услышит меня. ― Кайл, это все не так. Мне не наплевать на тебя, совсем наоборот. Ты перевернул всю мою жизнь. Просто мне нужно время, мне нужно знать, что ты не оставишь меня. Кайл, вернись. Кайл, Кайл…

Кайл

Я выбегаю из палаты с одной только мыслью ― убраться из этой проклятой больницы как можно быстрее. Вместо этого я несколько раз обхожу здание по кругу. Хотя меня разрывает от гнева, Мия ― моя Полярная звезда, и, пока она жива, я не смогу покинуть ее. Я пинаю банку из-под газировки, оттуда вырываются последние липкие оранжевые капли и уделывают мои кроссовки. Замечательно.

Осматриваюсь вокруг. Я забрел на детскую игровую площадку с качелями и аттракционами. Прохожу к пустой скамейке и сажусь. С яростью, которая могла бы, по-моему, вызвать бурю, смотрю на пасмурное небо у себя над головой. Почему, Господи? Почему? Почему? Почему? Как ни странно, с каждым вопросом-мольбой мой гнев утихает, уступает место печали, а затем тошнотворному чувству вины. Неужели это я наорал на девушку, которую люблю, на девушку, которую только что перевели из реанимации и которая в любой момент может умереть? Господи, какой же я подлец.

Я уже готов рухнуть в бездну самоуничижения, но тут звонит мобильник. На третьем звонке я вытаскиваю его из рюкзака. Это Джош. На его номере у меня до сих пор стоит старая фотка ― я сделал ее еще до аварии. В эту секунду молния раскалывает небо пополам, и ее грозный друг гром лупит как обухом, я же чувствую себя так, словно молния угодила прямо в меня, электрический разряд проходит через каждую клетку моего тела.

И вот так, не зная точно как и почему, я чувствую, что ко мне возвращается память и сейчас все прояснится. Физически я так и сижу на скамейке рядом с больничной детской площадкой, но весь остальной «я» снова оказывается в той ночи, в той машине, в том самом миге, который разделил всю мою жизнь на «до» и «после».

Я за рулем. Джош рядом, на пассажирском сиденье. На улице холодно, дорога мокрая. Мы приближаемся к этому проклятому повороту. Я пытаюсь заставить тогдашнего Кайла затормозить, но я не контролирую его тело; все, что я могу сделать, ― это наблюдать его глазами, как разворачиваются события.

Джош, пьяный в стельку, сует свой мобильник мне в лицо и смеется.

― Не надо, чувак, ― говорю я. ― Я за рулем.

Я пытаюсь оттолкнуть его руку, но он продолжает пихать мобильник прямо к моим глазам. До входа в поворот остается всего несколько метров.

― Нет, ты должен это увидеть, ― упорствует Джош и опять подносит телефон, чтобы заставить меня посмотреть на то, что он хочет мне показать. Вот только дороги я сейчас вообще не вижу.

― Убери на фиг! ― кричу я, отталкивая его руку всем телом.

Он снова смеется. Наконец мне удается отпихнуть его, и тут я вижу старика ― он переходит улицу. Я сейчас собью его! Дергаю руль влево. Точка обзора смещается, и я обнаруживаю, что смотрю в глаза Ноа ― его машина только что вошла в поворот с другой стороны.

― Не-е-е-е-ет! ― ору я и бью по тормозам.

Но дорога слишком мокрая, и тормоза нас не спасают. Сейчас мы врежемся друг в друга! Ноа смотрит на меня, на его лице ― растерянность и страх. Правой рукой я прикрываю Джоша, но избежать лобового столкновения с машиной Ноа я не могу. Ужас теперь просто хлещет из глаз Ноа, и тут кусок металла впивается ему в лоб ― и его глаза закрываются, закрываются навсегда. Жизнь покидает его тело, и этому я тоже не могу помешать. Я не могу ничего сделать. Кричу, но не слышу себя. Мир становится черным. Я слышу шум, сирены, крики, плач, кто-то что-то орет, а потом появляется боль и пустота ― бесконечная пустота, которая душит и душит меня, пока я не выплываю обратно в реальность. Я лежу на больничной койке, меня привязали к ней «для моего же блага».

Я словно падаю с большой высоты и возвращаюсь в свое тело, которое мирно сидит на скамейке у детской площадки. Мои щеки все мокрые, и не только из-за дождя, который как раз пошел. Я смотрю на свой мобильник и набираю номер Джоша ― пальцы при этом будто чужие. Жду, пока он поднимет трубку, вдыхаю запахи мокрой земли и озона, смотрю на небо, и все выглядит чуть ярче, чище, менее жестоким, хотя, может быть, и нет.

― Привет, чувак, ― говорит Джош.

Я не могу вымолвить ни слова.

― Кайл? Это ты?

Мои губы медленно начинают шевелиться.

― Да, это я, Джош.

Тишина снова пытается засосать меня, но я не позволяю ей сделать это и продолжаю:

― Я, кажется, вспоминаю…

И наконец в моей голове все проясняется, мой взбудораженный рассудок впервые за целую вечность успокаивается. На другом конце провода хнычет Джош, я слышу в его голосе отчаяние:

― Прости. Прости! Я не мог заставить себя сказать тебе, чувак.

Его рыдания обрушиваются на меня.

― Это все я! Это моя вина! Я был пьян в дымину. Я показывал тебе это чертово сообщение… Оно было абсолютно тупое, Кайл. Тупая шуточка, которую мне скинул брат. Можешь себе представить? Ноа погиб из-за идиотской шутки.

Слезы обжигают мне глаза и затуманивают взор.

― Я себе никогда не прощу, ― говорит Джош с такой знакомой мне ненавистью. ― Я хочу исчезнуть и положить конец этому кошмару. Я заслуживаю того, чтобы всю жизнь просидеть в проклятой инвалидной коляске. Я ― кусок дерьма, Кайл.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь заставить слова повиноваться мне.

― Знаешь что? ― У меня срывается голос. ― Ноа бы этого не хотел, и…

Я понимаю, что говорю словами Мии. Мия, всегда Мия.

― Бог тоже не хотел бы, чтобы ты всю жизнь грыз себя за это. Теперь я это знаю. Уверен в этом.

― Кайл, ― шепчет он. ― Моя мама идет. Я должен прервать звонок.

― Перезвони мне, ладно?

― Обязательно.

Он отключает телефон, я убираю свой мобильник. Втягиваю свежий воздух полной грудью и вижу маленькую девочку. Она смотрит на меня. В ее крошечном носике ― трубка, волос на маленькой голове нет. Ей не больше трех лет. И ее ясные глаза, кажется, смеются. Она опускается на корточки, срывает цветок и протягивает его мне. Я улыбаюсь сквозь слезы, и в ее детских глазах я вижу Мию. Девочка машет рукой и убегает играть с другими детьми. Молодая женщина смотрит на меня с соседней скамейки. Должно быть, это ее мать. Мы обмениваемся задумчивыми улыбками. Я снова вижу Мию на больничной койке, она умоляет меня вытащить ее оттуда, и я понимаю, что она не менее уязвима, чем эта маленькая девочка.

За прошедший месяц я многое узнал про страдание, отчаяние, боль, и все же я до сих пор не могу представить, через какие испытания пришлось пройти Мие. Что, если для нашего мира она и впрямь слишком хрупкая, слишком нежная, слишком хорошая? Что, если все эти ее рассказы о Венере ― правда и там она наконец будет счастлива; кто я такой, чтобы стоять у нее на пути? И хотя ее уход убьет и меня, кто я такой, чтобы требовать от нее остаться? Черт возьми, хотел бы я, чтобы мне по наследству досталось побольше эгоизма!

Я должен увидеть ее, облегчить ее боль, дать ей понять, что она не одна. И если это то, чего она действительно хочет, я поддержу ее и сделаю ее последние дни настолько незабываемыми, что даже смерть не сможет стереть их из ее памяти. Я встаю, и, хотя мое решение кажется мне правильным, я дрожу всем телом, а реки слез, беззвучно текущие из моих глаз, омывают мое лицо.

Мия

Почему он не возвращается? Почему он не позвонит мне в палату? Есть ли что-то более жестокое, чем такое ожидание? Лежать здесь, на больничной койке, и надеяться, что он вернется. Телефон у меня забрали, и связаться с ним сама я не могу. Это ужаснее, чем самый страшный кошмар. Итак, решено: я сматываюсь отсюда и отправляюсь на поиски Кайла. Ко мне наведываются медсестры с их стандартным набором развлечений: берут у меня кровь, дают таблетки, я принимаю их ― этот круговорот может продолжаться бесконечно. Оставшись наконец одна, я начинаю отдирать пластырь, который удерживает в моей вене иглу капельницы. Не успеваю я содрать его полностью, как в дверь стучат. Три громких уверенных удара. Кайл! Это наверняка он.

― Войдите! ― кричу я и в упор смотрю на дверь. Она открывается.

Первое, что я вижу, ― рыжие кудряшки врача, которая хлопотала вокруг меня в реанимации. Второй появляется моя история болезни, которую она держит в руке. Я разочарована, хотя изо всех сил пытаюсь это скрыть.

― Какие-то проблемы с капельницей? ― Она указывает на мою руку: полусодранный пластырь ― безмолвный свидетель моей неудачной попытки побега. ― Если игла тебя беспокоит, я могу позвать медсестру и…

― Нет, спасибо, ― неожиданно резко отвечаю я. ― Кожа зачесалась, вот и все.

― Моя смена через несколько минут заканчивается и… Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

― Да, все хорошо, спасибо, ― не глядя на нее, тоном «уйди ты, ради бога» отвечаю я.

Однако она остается глуха к моим намекам.

― А где твои родители, Мириам? Здесь, в Овьедо, с тобой?

― Нет. ― «Да тебе не все ли равно?» ― Они уже вернулись домой, в… Виргинию.

― Извини, но тебе придется помочь мне разобраться в этой ситуации. ― Лицо ее горит от возмущения. ― Твои родители по религиозным причинам запрещают тебе делать операцию и все же они разрешают тебе путешествовать в таком состоянии?

― Я на коленях умоляла их, ― отвечаю я, пытаясь на ходу сочинить что-нибудь правдоподобное. ― Я не хотела умирать, не исполнив свою заветную мечту.

― А именно…

― Посмотреть мир.

― Понятно. ― По ее лицу ясно, что ей ничего не понятно. Она смотрит в мою карту и говорит: ― Здесь отсутствует кое-какая информация, например номер твоего паспорта, адрес…

― Да, э-э, он у меня не с собой, но я могу принести его завтра.

― Нет, Мириам, ― говорит она, чуть приподнимая бровь для убедительности. ― Ты, кажется, не осознаешь, насколько серьезно твое состояние. Тебе нужно остаться в больнице на ночь.

― Вы не можете меня заставить!

Это все начинает меня раздражать.

― Пожалуйста, успокойся; нервничать в твоем состоянии не очень полезно. Конечно, никто не заставляет тебя что-либо делать, и я отлично понимаю, что твоя религия не позволяет тебе согласиться на операцию. Однако… ― Она качает головой, морщит лоб. ― Ты еще ребенок, Мириам. У тебя вся жизнь впереди. Какой бог хотел бы, чтобы ты умерла, даже не попытавшись вылечиться?

Почему она вмешивается в то, что ее не касается? Я злюсь все сильнее, тошнота подкатывает к горлу, и я отвечаю презрительно:

― А какой бог хотел бы, чтобы я продолжала находиться в мире, где все без исключения страдают?

Она смотрит на меня с искренним сочувствием. Во взгляде ее зеленых глаз есть что-то, чему я не могу найти названия, но это согревает мое сердце, несмотря на охвативший меня гнев.

― О-о-о… ― наконец произносит она. ― Резкие слова для столь юной девушки. Но я знаю, откуда это идет. Я тоже так думала много лет назад. ― «Да ладно? Не верю». ― Я долго так считала, до тех пор пока не встретила одного пациента. Это был уже пожилой человек, и он полностью изменил мои взгляды на жизнь, и… ― Она указывает на край кровати. ― Можно?

Мой разум кричит, чтобы я запретила ей это, но моя голова кивает. Какая-то часть меня хочет слушать и слушать ее успокаивающий голос. Она садится рядом со мной. От нее сладко пахнет, я узнаю смесь жасмина и фиалки, и это радует меня. Моя бывшая приемная мать выращивала их в своем саду.

― Этого мужчину доставили в больницу после инфаркта, ― начинает она свой рассказ. ― Третьего инфаркта за год. Мы ничего не могли сделать, чтобы вернуть его к жизни. По крайней мере, мы так думали. Но через несколько минут его сердце снова забилось. Когда он пришел в себя, он рассказал, что увидел всю свою жизнь ― она промелькнула перед ним, как кинофильм. И он понял, что все страдания, которые он причинил и испытал, были бессмысленными и ненужными. Он понял, что причина всех страданий ― недостаток любви. «Тот, кто любит, никогда не страдает, ― сказал он. ― Страдает только тот, кто ждет, что другие дадут ему любовь, которую сам он не может почувствовать».

Эта история заставляет меня вспомнить простые истины, которые давно мне известны и которые я давно забыла, оставив их томиться в самом дальнем уголке моей души. И почему-то именно сейчас они как бальзам на рану. Добрая доктор приклеивает мне на руку новый пластырь и видит те слова, что сказала мне цыганка, ― несмываемый маркер действительно оказался несмываемым.

― Именно так, ― говорит доктор. ― Я потратила очень много лет на изучение медицины и поняла только одно. Никакая операция не исцелит разбитое сердце. На это способна только любовь, любовь, которую мы дарим, а не любовь, которую хотим получить.

Я молча наблюдаю за ней. Еще минуту назад я бы все отдала, чтобы иметь возможность поговорить с моей матерью, поплакать в ее объятиях, спросить ее совета, чтобы она утешала меня; но этого не случится, и мне все меньше и меньше этого хочется. Эта доктор, которую я даже не знаю, согревает меня теплом своего сердца, потому что ей хочется меня согреть, и мне хочется плакать, но не от грусти. Сдерживая слезы, я спрашиваю ее:

― У вас есть дети?

Мой вопрос заставляет ее почувствовать себя неловко, но она пытается скрыть это и отрицательно качает головой.

― Допустим, они бы у вас были, ― продолжаю я, ― и в подобной операции нуждалась бы ваша дочь. Что бы вы ей сказали? Посоветовали бы все-таки пойти на этот риск?

― Конечно. Я бы сказала ей, что всегда нужно продолжать бороться.

― Ну вот распахали бы ей сердце, а это бы и не помогло. И впереди только долгие и болезненные попытки поправиться после операции.

― В этой жизни так много красоты, если только научиться ее видеть… Несколько дней боли ― ничто по сравнению с шансом стать счастливой.

Ее слова отдаются во мне бесконечным ласковым эхом. Не то чтобы я до конца верю ей, но это уже неважно. Речи ее приятны и разумны. Ее слова заставляют меня думать о Кайле и о тех днях, что мы провели вместе.

― Если я решусь на это… ― я слышу свой голос как бы со стороны, как будто кто-то другой произнес эти слова, ― вы можете пообещать мне, что именно вы проведете операцию?

Тихая удовлетворенная улыбка скользит по ее тонким губам:

― Конечно.

Она заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос. Ее прикосновение ― теплое, но я чувствую холодок и одновременно приятную щекотку. Это новое для меня ощущение. Если бы мы встретились в другое время, я бы попросила ее остаться, поговорить со мной о всяком разном, но я не могу, не сегодня.

― Постарайся немного отдохнуть, Мириам, ― говорит она, вставая. ― Я приду и проверю тебя в восемь, когда начнется моя смена, и мы будем готовиться.

Она идет к двери, а меня вдруг как громом поражает: я только что сказала «да»? Неужели я согласилась на операцию? О господи. Я испытываю страх, какого никогда не ощущала раньше. Меня трясет от ужаса, и эта чертова машина начинает пищать, как сумасшедшая. Хватит. Я не поддамся панике. Доктор оборачивается и вопросительно смотрит на меня. Я делаю глубокий вдох, и звуковой сигнал машины приходит в норму. Она кивает и что-то записывает на моей карте. А я через окно смотрю на небо. Наступает ночь ― возможно, это последняя ночь в моей жизни. И я хочу провести ее с Кайлом. Поиски моей «матери» теряют всякий смысл, рушатся как замок из песка, превращаясь просто в фантазию, которая не может быть воплощена в жизнь. Теперь я чувствую, насколько абсурдно все это было ― вся моя жизнь была совершенно бессмысленной. Солнце никогда не хотело светить для меня, и в бесплодных попытках заставить его сделать это я отвернулась от других прекрасных звезд, что всегда были прямо у меня под носом.

Доктор направляется к двери, но снова оборачивается с задумчивым видом.

― Спокойной ночи, моя дорогая. Поспи немного.

И она уходит. Она не знает, что освободила меня от страданий, которые длились всю мою жизнь, бесконечной путаницы в мыслях, моего ничем не прикрытого безумия, и внезапно все, о чем я могу думать, ― это самая яркая звезда в моей жизни, Кайл. Где же он?

Я снимаю пластырь, капельницу и электроды, соединяющие меня с аппаратом, и очень медленно пытаюсь встать. Если я не ошибаюсь, моя одежда до сих пор лежит в шкафу.

Кайл

Подготавливаю маленький сюрприз для Мии и захожу в больницу. Прямо у входа четверо полицейских разговаривают с человеком в белом халате. Краем уха слышу имя Мии. Забегаю в лифт и нажимаю кнопку седьмого этажа. Совершенно не представляю, как вытащить ее отсюда; единственное, что я твердо знаю, ― я должен добраться до нее первым. Створки лифта закрываются, но я успеваю увидеть, что человек в белом халате как раз указывает полицейским на лифт. Вот засада.

Пока поднимается лифт, пытаюсь что-нибудь сообразить. Палата Мии находится в конце коридора, в самой дальней от лифтов части, а это значит, что добраться до них у нас не будет времени. Нас заметят. Придется прятать ее, но как? Где? Черт возьми, надо было смотреть больше фильмов про спасение заложников и всякое такое. Лифт останавливается, я проскальзываю в дверь. То, что я вижу, заставляет меня ужаснуться. Мия, одинокая и измученная, ковыляет по длинному коридору. Она улыбается мне, ее губы дрожат.

― Мия! ― говорю я, бросаясь к ней. ― Что ты здесь делаешь?

― Ищу тебя. ― Голос у нее такой слабый, что я едва разбираю слова. ― Кайл, я…

― Тс-с. ― Я обнимаю ее за талию, чтобы не дать ей упасть, и указываю на лифты. ― Они уже едут сюда.

Она испуганно смотрит на створки дверей. Судя по гулу двигателя лифта, полицейские вот-вот будут здесь. Оглядываемся по сторонам, ища, где спрятаться, но по обе стороны коридора ― только двери в палаты, в которых наверняка находятся другие пациенты. Лифт останавливается. Мия умоляюще смотрит на меня. Хорошо, другого выбора у нас нет: я открываю первую дверь справа от нас, вхожу и закрываю ее за нами. Быстро осматриваю комнату. На одной из коек лежит пожилая женщина. Она подключена к различным аппаратам и вроде бы спит. Другая кровать пуста. В палате есть окно, но открыть его не получится ― это цельная рама без форточки. Также я вижу дверь в ванную комнату и инвалидную коляску. Мия смотрит на меня, явно ожидая услышать план спасения, который я, конечно, уже придумал.

― Я видел четырех копов внизу, ― шепчу я. ― Они расспрашивали о тебе. У нас не так много времени, ясно? Как только они доберутся до твоей палаты, делаем быстрый рывок к лифтам.

Мия кивает, лукаво улыбаясь, но и тени сомнения мелькают на ее лице.

― Да, как тебе известно, спринтерский бег всегда был моей сильной стороной.

Так, ну это я брякнул, не подумав, конечно. В коридоре раздаются шаги и голоса, они приближаются к нам. Мы молча смотрим друг на друга. Мия взглядом умоляет дать ей отдохнуть, а в моих глазах стоит беззвучная мольба видеть ее рядом до конца моих дней. Пожилая пациентка, единственная в этой палате, что-то бормочет во сне. Судя по всему, копы уже прошли мимо нашей палаты ― шаги удаляются и наконец совсем стихают. Я открываю дверь и выглядываю наружу. Никого. Беру Мию на руки и бегу к лифту. Насколько я могу судить, нам удалось прошмыгнуть незамеченными. Мия нажимает кнопку первого этажа. Делаю глубокий вдох и быстро выдыхаю. Мия выглядит измученной, но все равно улыбается и кладет голову мне на плечо. Она стала какой-то другой, словно ее отпустило в каком-то смысле.

― Спасибо, что не бросил меня в беде.

― Я бы никогда этого не сделал. Ты слышишь меня?

Вместо ответа она закрывает глаза. Единственное, что я слышу, пока мы спускаемся вниз, ― ее легкое прерывистое дыхание.

Лифт открывается. Первый этаж. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что здесь нет полицейских. Дальнейшие шаги я особо не продумывал, поэтому просто иду к выходу. В холле есть люди, они смотрят на нас, но скорее с сочувствием, а не подозрительно. Не сбавляю шага и ни на секунду не оглядываюсь назад. И вот мы уже выходим из больницы. Двигаемся по тротуару к нашему фургону. Сердце колотится в груди как бешеное. Я веду свою девочку на верную смерть, к самоубийству по обоюдному согласию, и ненавижу себя за это. Но это то, чего она хочет, а я слишком сильно люблю ее, чтобы отказать ей. Бессилие бушует во мне. Я устраиваю Мию на пассажирском сиденье, сажусь за руль и уезжаю из больницы. Если у нее и был какой-то шанс остаться в живых, мы только что повернулись к нему спиной.

Кайл

Единственный свидетель нашего побега ― темное небо, ощетинившееся звездами, то есть я надеюсь, что это так. Мы покинули больницу полчаса назад, и до сих пор за нами вроде никто не погнался. Мия все это время лежала на боку, изредка двигаясь, глядя на меня своими сияющими, медового цвета глазами и безмятежно улыбаясь. Я никогда раньше не видел ее такой ― такой спокойной, такой… счастливой? В отличие от бушующего во мне хаоса, она выглядит довольной тем решением, которое приняла.

― Кайл, ― начинает она, голос у нее все еще слабый. ― Я…

― Тс-с, ― говорю я. ― Постарайся немного отдохнуть; нам еще час с лишним ехать.

― Куда ты меня везешь?

Она это серьезно? Смотрю на нее, чтобы убедиться, что онане бредит, но ее насмешливое лицо выглядит достаточно вменяемым.

― В дом твоей матери, разумеется.

― Нет, пожалуйста, не надо.

Что с ней такое? Я немного сбрасываю скорость и задумчиво смотрю на нее.

Мия берет меня за руку и произносит:

― Слишком много времени я потратила, дожидаясь солнца. ― Она прикасается губами к костяшкам моих пальцев. ― И эту ночь я хочу провести с самой яркой звездой моего небосклона.

Прежде чем до меня доходит смысл этих чудесных слов, она добавляет:

― Завтра в восемь утра я должна быть в больнице. Я решила сделать операцию, но прямо сейчас отвези меня в какое-нибудь милое место, хорошо?

Ее слова озаряют всю мою ночь, заполняют мою пустоту, вдыхают в меня новую жизнь, освещают саму тьму, даже самые дальние уголки космоса. Я подношу ее руку к губам и целую с нежностью, которой хватило бы на целую вселенную, а может быть, и больше.

Мия

С каждой минутой я чувствую себя лучше, спокойнее и умиротвореннее. Я даже не знаю, куда он меня везет, но это неважно ― я с ним, и этого достаточно. По-моему, я впервые в жизни ощущаю себя так. До сих пор, как бы хорошо мне ни было, где-то на заднем плане всегда маячило чувство вины, будто я что-то делаю неправильно, будто я ошибаюсь. А сейчас… Я не знаю, потому ли это, что я приняла решение сделать операцию, или потому, что Кайл со мной рядом, или это беседа с доктором так на меня повлияла, но страх исчез, испарился, а о большем и мечтать не приходится.

Последние несколько минут мы едем по извилистой дороге, от тряски у меня кружится голова и подташнивает, но я все равно лежу на боку, чтобы видеть только Кайла. Он выглядит счастливым, хотя лицо его бледно, а руки дрожат ― он до смерти напуган. Я, конечно, тоже боюсь, но лишь в те краткие мгновенья, когда мои мысли сворачивают на две единственные темы, на которые я запретила себе думать: завтрашнее расставание с Кайлом и операция. Я смотрю в окно. Звезды уже повысыпали на небо, в центре ― убывающая луна, рядом с ней ― Венера. Лес встает вокруг нас зеленой стеной: кроны деревьев настолько сочные, что даже мрак не может полностью пожрать этот торжествующий цвет. А возможно, этот лес только снится мне. Или же я снюсь лесу.

Кайл поворачивается ко мне. Наши глаза встречаются. Он улыбается. Вот такая его улыбка ― единственная причина, из-за которой я хочу остаться на этой погруженной во мрак, забытой всеми богами планете.

― Глянь-ка. ― Он указывает направо.

Я оборачиваюсь. Вижу коричневый знак ― такие обычно ставят для туристов, чтобы они нашли дорогу к достопримечательностям. Надпись на знаке весьма неожиданная: «Santuario de la Virgen de Covadonga»[42]. Я машинально сжимаю свой кулон. С благодарностью смотрю на Кайла.

― Это был мой план Б на случай, если с последней кандидаткой в матери все пойдет наперекосяк, ― говорит он, слегка покраснев. ― Отвезти тебя сюда.

― Кайл, ― выдыхаю я. ― Спасибо. Я всегда хотела увидеть это место.

― Тебе спасибо, Мия. Если бы я не встретил тебя, я бы тоже его не увидел. И, кроме шуток, это место, оно… совершенно нездешнее. ― Его слова согревают мне сердце. ― Да ты сама посмотри, ― говорит он, указывая на вершину горы.

Величественная базилика Богородицы парит над нами, как облако, две башни тянутся ввысь и щекочут чрево неба. На фотографиях она выглядела суперски, но в реальности ― еще круче, словно она не была воздвигнута человеческими руками, а явилась к нам из какого-то другого измерения, из другого, лучшего мира. Я опускаю окно и вдыхаю ― почти пью ― свежий ночной воздух, аромат леса, воды, всего сущего, полного жизни. Кайл паркует фургон у входа в пещеру, в которой я уже бывала много-много раз ― в моих мечтах.

― Ну вот мы и на месте, ― произносит он, ставя машину на ручник. ― Подожди тут пару минут, хорошо?

Я подмигиваю в ответ:

― Ну за кого ты меня принимаешь?

― Вот и отлично, ― отвечает он почти командирским тоном и быстро выходит из машины.

Я вдыхаю кипящую жизнью тишину ночи. Без дневной суеты деревья, открытое пространство, даже асфальт кажутся более живыми. Я слышу сзади шаги Кайла. Судя по всему, он что-то достает из машины через боковую дверь (или, наоборот, что-то кладет в фургон).

― Не подглядывать! ― кричит он из мрака ночи.

Я улыбаюсь, потому что он прав. В любое другое время я бы не устояла перед искушением глянуть, что же он там такое делает. Но не сегодня. Сегодня мне нужна только красота, которая окружает меня. Как здорово было бы показать всем этот великолепный вид. Мой фотоаппарат. Я совсем позабыла о нем. Достаю его из рюкзака и начинаю фотографировать все, что попадается на глаза. Попрошу Кайла завтра разместить фотки в моем блоге «С истекающим сроком годности». Тут я замечаю, что Кайл стоит возле фургона с моей стороны и хитро улыбается ― он явно что-то задумал. Он, как истинный джентльмен, открывает пассажирскую дверь.

― Вот, держи. ― Он протягивает мне две монеты по одному евро. ― Они понадобятся нам позже.

Очевидно, он прочитал об этом месте все, что только смог найти. Я обнимаю его за шею, и он снова берет меня на руки. Его руки ― несущие колонны дома, единственного дома, в котором я хочу жить.

― Наслаждайся на полную, ― шутит он. ― Это последняя ночь, когда я позволяю тебе так лениться. В следующий раз тебе придется идти рядом со мной. А еще лучше… ― Он смешно хмурится, изображая задумчивость. ― Может быть, в следующий раз ты понесешь меня.

Я бы очень хотела, чтобы в следующий раз все так и было (по крайней мере, что касается той части, где я иду рядом с ним). Я смотрю на него, и, хотя мы улыбаемся, в глазах у нас обоих плещется страх, о причинах которого мы не смеем упоминать. Я молча кладу голову на его плечо. Он тоже замолкает. Тишина этого места слишком величественна, чтобы нарушать ее. Мы спускаемся в самое сердце горы. Каменные стены вокруг нас повествуют о битвах, о любви, о печали, но прежде всего ― о человеческом безумии. Тропинка приводит нас в пещеру. С одной стороны, у скалы, стоит статуя Богородицы ― все эти годы ее маленькая копия у меня на шее была моим единственным бессменным спутником. С другой стороны в скале находится огражденная перилами расщелина ― она уходит прямо в небо. Кайл несет меня так бережно, что я чувствую себя настоящей принцессой, и осторожно усаживает на деревянную скамейку. Затем отступает чуть-чуть назад и осматривает сцену требовательным и восхищенным взором художника.

― Не знаю, как это место связано с твоим рождением, ― произносит он, ― но в нем есть что-то твое, такое, знаешь… эльфийское.

Я не уверена, что понимаю его, но если этой ночью он сделает мне еще один такой же потрясающий комплимент, я просто умру от избытка счастья. Усталость давит на меня, прижимает к земле, но желание увидеть это место целиком, без остатка, оказывается сильнее. Я поднимаюсь на ноги, обеими руками цепляясь за перила. Кайл обнимает меня:

― Мия, Мия, что ты делаешь?

Я не отвечаю ― даже не смотрю на него, просто обнимаю его и прижимаю к себе. Он целует меня, и этот единственный поцелуй наполняет жизнью каждую клеточку моего тела. Мы вместе заглядываем, что же творится там, за железными перилами. Из скалы под нашими ногами бьет струя воды, изящным каскадом обрушиваясь вниз.

― Фонтан желаний, ― шепчу я. ― Я всегда мечтала об этом месте.

― Я не удивлюсь, если окажется, что и это место мечтало о тебе.

Я бросаю на него взгляд. Меня до сих пор удивляет, что такие замечательные слова могут вообще исходить из чьих-то уст. Ничего не отвечаю, просто не могу. Вместо этого протягиваю Кайлу одну из монет. На аверсе изображен король.

― Готова? ― спрашивает Кайл, вытягивая руку над перилами.

Разве я могу быть не готова? Как и у любого другого человека, который испытал все то же самое, у меня есть только одно желание: чтобы это счастье длилось вечно.

Наши взгляды встречаются. Потом Кайл многозначительно смотрит на небо ― вид у него такой, словно он обращается к звездам; он смотрит на меня полным надежды взглядом, и мы вместе бросаем монеты и наблюдаем за тем, как они падают в воду, туда, где им предстоит теперь покоиться.

Кайл крепко обнимает меня и, улыбаясь той своей улыбкой, от которой у меня слабеют ноги, произносит:

― Только не думай, что мы уже полностью воплотили мой план Б.

Кайл

Я надеюсь, что она загадала то же самое, что и я: чтобы операция прошла успешно. Несу Мию к фургону и думаю только об этом ― мысль эта стучит в моей голове, как барабан, бьющий боевую тревогу. Я прошу ее закрыть глаза. Я собираюсь сделать ей сюрприз, но, если честно, мне просто хочется полюбоваться ею немного, только так, чтобы она не знала об этом. В лунном свете то естественное и одновременно неземное сияние, которое исходит от ее кожи, становится особенно заметным. Боже, вот взял бы и нарисовал ее прямо сейчас, если бы это было возможно. Не будь она так слаба, я с удовольствием занялся бы сейчас с ней разными интересными делами.

Подготовить этот сюрприз так, чтобы Мия раньше времени о нем не узнала, было нелегко. Самые большие сложности возникли с выпечкой. Я обошел три магазина, чтобы найти семнадцать кексиков разного цвета. Но особенная девушка заслуживает особенного сюрприза. Мне не терпится увидеть ее реакцию.

― Осторожно, ― говорю я, когда мы возвращаемся к фургону. ― Я посажу тебя в кресло, хорошо? Но помни: не подглядывать.

Она крепко зажмуривается, как будто опасается, что глаза ее откроются сами собой. Я усаживаю ее в кресло, которое заранее достал и поставил возле столика с кексами.

― Что ты там делаешь? ― спрашивает она.

― Тс-с…

Стремительно втыкаю в каждый кекс по свечке.

― Уже можно открывать глаза?

― Тише! ― отвечаю я и начинаю зажигать свечи. ― Удача улыбается терпеливым.

Мия нюхает воздух и хмурится:

― Что-то горит…

― Еще секундочку…

Зажигаю последнюю свечу. Беру Мию за руку, осторожно помогаю ей подняться и подвожу к столу.

― Вот теперь можешь открывать.

Она так и делает. По ее лицу пробегает тень. Она смотрит на кексы испуганно и в то же время растерянно.

― Что… Что это такое?

Я хочу успокоить Мию и мягко касаюсь ее руки.

― Я прошу тебя задуть по свечке за каждый твой день рождения и сделать это в компании человека, который счастлив, что ты родилась, и благодарен тебе за то, что ты есть. Вот что это такое.

Она молчит, но на глаза наворачиваются слезы. Мне тяжело смотреть на это, и самому хочется расплакаться, но я сдерживаюсь.

― Спасибо, ― говорит она. ― Это ― самое замечательное, что один человек когда-либо делал для другого.

― Нет, Мия. Самое замечательное, что когда-либо сделал человек, ― привел тебя в этот мир, благодаря чему у меня была возможность провести эти несколько дней с самой невероятной девушкой на свете. И если ты не хочешь, чтобы воск накапал в глазурь, тебе, по-моему, стоит задуть свечи.

Она смеется ― но это смех сквозь слезы, ― кивает и опускает лицо. Когда она снова поднимает глаза, они просто кричат: «Помоги мне!»

― Кайл… Это… Ты такой… Я… ― она не может подобрать слов и рыдает.

Я обнимаю Мию, кладу подбородок на ее плечо и шепчу:

― Давай, Мия, ты можешь сделать это. Вместе мы можем сделать все, что захотим.

И даже победить смерть, по крайней мере я на это надеюсь. Она набирает полную грудь воздуха, изо всех сил пытаясь втянуть его своими ослабевшими легкими. Выдыхает она с трудом, но все же ей удается задуть все свечи разом.

― Вот и славно. ― Я стою перед ней, мы смотрим друг другу в глаза, и я, собрав все лучшее, что живет во мне, проникновенно говорю: ― С днем рождения, Мия. Спасибо тебе, что ты есть.

― Это было глупо. ― Она игриво пихает меня в грудь. ― Я же сейчас расплачусь от таких слов!

― Говорят, слезы отлично прочищают слезные железы, ― шучу я в ответ. ― По крайней мере, так нам объясняли на уроках биологии.

Слезы все еще текут по ее лицу, но это не мешает ей смеяться. Боже, если бы кто-нибудь две недели назад сказал мне, что я могу полюбить кого-то так сильно, я бы только пальцем у виска покрутил.

Хорошо. Полагаю, второй этап моего плана «Незабываемая ночь для Мии» успешно завершен. Итак, переходим к третьему: я беру свой мобильник и ставлю на нем песню, которой она мучила меня в первые дни нашей поездки, называя ее своей «самой любимой песней в мире».

― Мои танцевальные способности мы еще не проверяли, ― говорю я, протягивая руку. ― Но если ты согласна осчастливить меня танцем, я с радостью потопчусь у тебя на ногах.

Она хмыкает и принимает мою руку. Я кладу ее руку себе на плечо и обнимаю ее за талию, пытаясь сделать так, чтобы она почувствовала себя любимой, обнять ее так, как каждый человек мечтает быть обнятым, когда становится абсолютно ясно, что жизнь стоит того, чтобы жить. Мы движемся в ритме песни, которая навсегда останется в моей памяти. Мы так близки, так едины, что я не могу сказать, где заканчивается ее тело и начинается мое. Мы два существа в одном теле, два тела, но смотрим мы на мир одними и теми же глазами. Я слегка подаюсь назад, чтобы увидеть ее лицо. Ее глаза находят мои глаза, мои губы находят ее губы. Мы целуемся, и вдруг я чувствую, как она дрожит, ― кажется, ее хрупкое тело сейчас рассыплется.

― Ты дрожишь… Тебе холодно?

Мия почти гневно качает головой. Ладно, я, должно быть, что-то упускаю. Она снова пихает меня рукой в грудь, но на этот раз энергичнее.

― Мне не холодно, Кайл, мне страшно! И это все из-за тебя! Ты перевернул всю мою жизнь! ― Ее приглушенный крик полон отчаяния. ― Я не хочу умирать, Кайл! Впервые в жизни! Я не хочу лишиться всего этого!

Глаза ее широко распахнуты ― они умоляют меня успокоить ее. Внутри я весь становлюсь рекой горько-сладких слез; но снаружи, в реальности, я действую иначе ― беру ее лицо в свои руки и говорю то, чего никогда раньше не говорил:

― Я люблю тебя, Мия.

Она наконец позволяет себе разрыдаться, и слезы текут, слезы, которым она долгие годы не позволяла пролиться, а затем произносит слова, которые я и не мечтал когда-нибудь от нее услышать:

― Кайл, я тоже тебя люблю.

Мы целуемся снова и снова, и теплые волны неземного восторга захлестывают нас.

Мия

На конкурсе незабываемых ночей эта наша ночь с Кайлом победила бы безоговорочно. Сказав мне самые восхитительные слова, которые я от него когда-либо слышала, Кайл подвел меня к импровизированной кровати под звездным небом. У него все уже было подготовлено: матрас, одеяла, даже пара подушек. И вот мы лежим рядом, он на спине, я на боку, устроившись на его теплой руке. Кайл обнимает меня, но взгляд его прикован к звездам над нами, словно он ведет с ними беззвучный разговор. О боже, он такой, такой… Я не могу удержаться, чтобы не провести рукой по его груди.

― Мия, ― с мягкой улыбкой произносит он. ― Ты не спишь? Тебе нужно немного отдохнуть.

Хорошо. Я закрываю глаза и прошу свой рассудок успокоиться, чтобы поспать, но у меня в голове настоящая буря. Через несколько часов меня отвезут в операционную, мне придется расстаться с Кайлом ― возможно, навсегда, ― и сама мысль о том, чтобы потратить даже минуту на сон, совершенно невыносима. Мне нужно снова поцеловать его, почувствовать тепло и мягкость его губ, всем телом ощутить его взгляд. А что, если это наш последний шанс? Что, если я больше никогда его не увижу? Если мне суждено умереть, я готова умереть еще тысячу раз, лишь бы встретиться с ним в другом, более великодушном мире. Злой голос в моей голове опять принимается за свое, но я затыкаю ему рот. Не сегодня. Я слегка приподнимаюсь, опираясь на грудь Кайла, и…

― Ой! ― Мои губы искривляются от острой боли.

― Мия! ― в панике восклицает он. ― Что происходит? Говори со мной!

Я никогда не чувствовала ничего подобного: боль пронзает всю мою плоть, парализует меня. Мир кружится вокруг меня. Я пытаюсь вдохнуть, но не могу втянуть воздух. «Помогите!»

― Мия!

Его крик разбивает ту преграду, что встала между моими разрывающимися от боли легкими и жизнью, мне удается сделать глоток воздуха, и я его немедленно выдыхаю:

― Кайл…

Его губы шевелятся, но я не слышу ни звука. Я стараюсь держать глаза открытыми, но они закрываются сами собой. Нет, не может быть! Кайл. Кайл. Кайл.

Следующее, что я помню, ― мы уже в фургоне, и Кайл жмет на газ. Он смотрит на меня, в глазах его мечется всепоглощающий страх ― и этот страх сильнее, чем моя боль. Должно быть, я потеряла сознание. Он берет меня за руку. Я пытаюсь говорить, но губы не слушаются меня. Вместо этого я сжимаю его руку.

― Мия… ― умоляет он. ― Пожалуйста, пожалуйста, держись.

Я позволяю себе упасть на его плечо.

Не то чтобы у меня потемнело в глазах, но, кажется, небо рассыпается передо мной на кусочки. Венера, сияющая ярче, чем всегда, притягивает меня к себе, как магнит. Нет! Я не хочу смотреть на нее, но не могу отвести взгляд. Она становится все больше, все ближе, как будто ждет меня. О господи, я столько раз молилась о том, чтобы сбросить эту смертную оболочку и оказаться там! Но теперь слишком поздно.

Мои веки наливаются свинцом. Они хотят опуститься, и я чувствую, что больше мне не удастся их поднять. Нет! Я не хочу покидать этот мир! Я сжимаю руку Кайла и прилагаю титанические усилия, чтобы не провалиться в беспамятство.

― Мия, останься со мной, пожалуйста, ― доносится до меня его умоляющий голос. ― Я люблю тебя.

Кайл

Два санитара быстро катят ее по коридору. Я бегу рядом. Я хочу попрощаться, сказать ей, что все будет хорошо, что я буду ждать ее, что бы ни случилось, но они не подпускают меня к ней. Она смотрит на меня с каталки, ее испуганные глаза умоляют меня не покидать ее. Я кричу изо всех сил, но сам себя не слышу. Вокруг раздаются голоса, пищит медицинская аппаратура, но я окружен тишиной, которая оглушает меня.

Они собираются закатить ее куда-то через раздвижные двери. Нет, не сейчас. Я ускоряю шаги, но один из санитаров преграждает мне путь.

― Пожалуйста, сэр. ― Его голос звучит искаженно, словно доносится из подземного мира. ― Я уже говорил, что вам сюда нельзя.

Ублюдок! Ослепленный яростью, я замахиваюсь, готовый ударить его, но мягкий голос останавливает меня:

― Кайл?

Это доктор, которая вчера разговаривала со мной, но она не в халате, а в уличной одежде. Она подбегает и отводит мою руку. В ее глазах я не нахожу ни проблеска надежды на удачный исход нашего дела.

― Все в порядке, дорогой. Успокойся, ― говорит она и направляется к тем же дверям, куда только что увезли Мию. ― Как только мы закончим, я выйду и все тебе расскажу.

Я долго-долго стою там, ошеломленный, обессилевший, никому не нужный. Все замолкает, весь мир погружается в тишину. Этого не должно было случиться.

Мия

Больно… Как больно! Все мое тело сотрясается, зубы стучат друг о друга, не разбились бы они. Что происходит? Где Кайл? Почему его не пропустили? Санитары говорили обо мне. Они упомянули мое имя, мое настоящее имя, и сообщение о пропавшем человеке. Я слышу шаги. Санитары поворачиваются к двери и переговариваются с вошедшим. Это та женщина, доктор, которая вчера навещала меня в палате. Где Кайл? Она подходит ко мне, берет меня за руку и гладит по лбу, и ее темные глаза полны любви, которая захлестывает меня.

― Амелия, ― тихо произносит она, ― мы пройдем через это вместе. Ты должна продолжать бороться, ты слышишь меня? Я буду рядом с тобой до тех пор, пока ты снова не откроешь глаза.

У нее такой мягкий голос. Затем ее лицо исчезает, исчезает вообще все, и я не вижу ничего, кроме черной пустоты.

― Быстрее, мы теряем ее! ― последнее, что я слышу.

Дрожь проходит, и вдруг я погружаюсь в полное спокойствие. Я не слышу ни жужжания аппаратуры, ни голосов — вообще ничего. Тишина и неподвижность, и даже боли я не испытываю. Я больше не чувствую своего тела. Я поднимаюсь… и взлетаю.

Кайл

Ноги у меня подкашиваются, но я кое-как добираюсь до нашего фургона. Прислоняюсь спиной к двери и обессиленно соскальзываю на землю. В небе по-прежнему множество звезд, и они все сияют, как будто назло мне. И, разумеется, среди них ― Венера.

― Ты не можешь ее забрать! ― рычу я. ― Я тебе не позволю!

Мои легкие разрываются от обжигающей ярости, и от безысходности я кричу это в небеса, которые хотят забрать у меня Мию. В конце концов я выдыхаюсь, и приходит вопрос, а что же мне делать. Я ведь должен что-то делать. Операция может длиться несколько часов, а я даже думать не могу о том, чтобы сидеть и просто ждать. Достаю телефон и набираю номер.

― Мама… ― я в таком отчаянии, что начинаю рыдать. ― Папа…

И я рассказываю им все, до самых мелких подробностей, они слушают и подбадривают меня, и постепенно я прихожу в себя. Затем я звоню Джошу, и мы с ним болтаем немного, как хорошие приятели, которыми были раньше. И когда батарея моего мобильного телефона наконец разряжается, солнце встает. Я смотрю на него, а про себя взываю к Ноа: если он где-то там, умоляю его позаботиться о Мие, если с ней случится самое худшее, и не оставлять ее одну там, где, черт возьми, мы все рано или поздно окажемся.

Некоторые люди меняют вашу жизнь навсегда.
Некоторые люди заставляют вас стремиться стать лучше.
Некоторые люди не остаются невидимками.

Кайл Фриман

Кайл

Девяносто дней прошло с того момента, как Мию ввезли в операционную. И с каждым днем, с каждым днем я все сильнее скучаю по ней. Лето в разгаре, на улице тепло ― гуляй, да и только, но я не хочу. В основном сижу дома и перечитываю дневники Мии. В конце третьей тетрадки осталось свободное место, и я набрался смелости и продолжил записи ― ради нее. Правда, она писала, обращаясь к матери, которую не знала, а я пишу для нее.

25 апреля

Двадцать первый день без тебя. Я скучаю по тебе так сильно, что не могу заснуть. Сегодня рано утром был на кладбище. Когда я уходил, родители еще спали. Кладбище, конечно, не самое мое любимое место, но я до сих пор так и не зашел к Ноа ни разу после аварии. Я знаю, ты бы сказала, что Ноа больше не здесь и разговаривать с могилой ― очень глупо, и ты была бы права, но я должен был это сделать для него ― и для его родителей. Я все-все ему рассказал: о тебе, о нашей поездке, обо всем. И я знаю, что он услышал меня и понял.

Сегодня вечером смотрел на звезды и думал, где ты там, как проводишь свои дни. Нравится ли тебе твой новый дом?

5 мая

Не спал всю ночь. Не только потому, что скучал по тебе, как сумасшедший, но и потому, что сегодня предстояло сделать то, что я так долго откладывал. Ты можешь подумать, что я идиот или, что еще хуже, мерзавец, потому что к родителям Ноа после аварии я ни разу так и не зашел. Но я не смог. В полдень я заехал за Джошем. Мы взяли его машину ― в моей инвалидную коляску не увезешь. В последний момент он испугался и не хотел ехать, но мне удалось его успокоить. Это было непросто. Родители Ноа все еще безутешны, но в конце концов они сказали, что не винят нас за случившееся. Я надеюсь, они смогут нас простить, но для этого понадобится время. Раньше мы были в хороших отношениях. И я начинаю думать, что и мы сами сможем простить себя.

У меня словно гора с плеч свалилась. И знаешь почему? Ты была права. Они сказали то же самое, что и ты тогда в ресторане: они сказали, что Ноа очень любил нас и не хотел бы, чтобы мы теперь корили себя.

Не помню, говорил ли я тебе, но если нет… мое чувство к тебе похоже на катящийся снежный ком ― с каждым днем оно становится все больше и больше.

28 мая

Сегодня на весь день забирал Бекку. После возвращения из Испании я всегда это делаю по воскресеньям. Иногда мы проводим день с моими родителями, иногда ходим куда-нибудь гулять. Оказывается, кроме нашего города она почти нигде и не бывала! Мои родители обожают ее, и я тоже. Она столько всего рассказала мне о тебе, столько милого и смешного. Боже, разве мог я предположить, что полюблю такого человека, как ты!

И когда сегодня я отвез Бекку домой, столкнулся с твоей бывшей приемной матерью миссис Ротвелл. Она стала расспрашивать о тебе, и почему-то я рассказал ей все: что тогда произошло, почему ты это сделала. И хотя она, по ходу, не самый чувствительный человек в мире, мне кажется, до нее наконец дошло. У нее даже слезы навернулись на глаза. Кстати, Бекка говорит, что скучает по тебе очень-очень, как до Луны и обратно. Я скучаю по тебе как до Титана (это спутник Сатурна, родная планета Вечных, и находится он от нас далеко-далеко) и обратно.

10 июня

Проснулся и так сильно хотел увидеть тебя, что казалось ― у меня сейчас разорвется грудь. Искал тебя, но, конечно, не нашел. Поехал на водопад, где мы познакомились. Сел на тот же автобус, что и тогда. Представляешь, за рулем оказался тот же самый водитель! Правда, он не узнал меня. Неудивительно ― иногда я и сам себя не узнаю.

Я сидел на том же самом месте, на той же скале, где чуть не потерял тебя, не успев еще узнать, и думал о томКайле, который был настолько слеп к величию жизни, что решился расстаться с ней. Незнакомец из другой жизни ― вот кто он для меня теперь. ТотКайл не знал, что есть звезды, способные затмить любое солнце, звезды, свет которых нельзя погасить, звезды, которые продолжают сиять вечно, где бы они ни находились. Я сидел у водопада до самого заката и дожидался, когда на небе появятся звезды, чтобы рассеять тьму. И сверкающая, восхитительная Венера, разумеется, тоже вышла на небосвод. Она ждет нас.

25 июня

Ты не поверишь. Сегодня Джош снова почувствовал свою ногу! Совсем чуть-чуть, но врач говорит, что это очень хороший знак. Они думают, что он снова сможет ходить! Мне бы ужасно хотелось, чтобы ты была здесь, со мной. Мия. Мия. Мия.

1 июля

Делаю то, о чем ты просила, ― каждый день размещаю посты в твоем блоге. В поездке ты столько нащелкала, что, если выкладывать по одному фото, мне хватит минимум года на два. И знаешь что? У твоего блога «С истекающим сроком годности» множество просмотров. Только вчера было более сотни комментариев.

Ты никогда не была невидимкой, Мия, и никогда такой не будешь ― ни для меня, ни для других.

3 июля

В конце концов мои родители решили уехать на пару дней отдохнуть, только вдвоем. Несколько недель их уговаривал! Завтра возьму их с собой в аэропорт; да, они настаивали. Кстати, Бекка никогда не была в аэропорту, так что и ее захвачу с нами тоже.

4 июля

Я уже двадцать раз задавал навигатору координаты. Я должен быть уверен, что мы доберемся вовремя. Мы приедем на четыре часа раньше, но это хорошо ― мне надо там кое-что организовать.

Мия

Я лечу и лечу в бескрайнем небе. Облака мягкие и пушистые, а Венера, как всегда, рядом со мной.

― Что вы будете, мисс, ― мясо или рыбу?

― Ни то ни другое, спасибо. Я вегетарианка.

― Мне очень жаль, мисс, но специальные блюда нужно заказывать не менее чем за…

― Двадцать четыре часа до рейса, я знаю. В таком случае я буду рыбу. По крайней мере, я знаю, что рыба неплохо провела время, поплавала в свое удовольствие и все такое, прежде чем…

Ана, мой испанский доктор (и мой ангел-хранитель), сидит рядом. При этих моих словах она прыскает:

― Отлично сказано.

В итоге мне так ничего и не принесли, но это нестрашно ― Ана взяла с собой целый мешок здоровой еды в салон. Она никогда не была в США, поэтому решила составить мне компанию и провести несколько дней в Алабаме.

Я все-таки нашла свою биологическую мать. Она навестила меня в доме Аны, где я восстанавливалась после операции, в один из последних дней, которые я провела там, и… Я не знаю; наверное, я поняла, что быть родственниками ― не всегда означает любить друг друга. Мы не смогли общаться, и все. А вот с Аной мы сразу же нашли общий язык. Это была любовь с первого взгляда. После операции она ни на миг не отходила от меня.

Я всегда мечтала, чтобы возле меня был взрослый человек, который всем сердцем заботился бы обо мне; в реальности все оказалось немного по-другому. В этом есть свои хорошие стороны, много хорошего, но есть и плохие ― я должна отметить, что Ана немного авторитарна. Три месяца она не позволяла мне сесть в самолет и вообще видеться с кем-нибудь. Три бесконечных месяца я не видела Кайла. Она даже не позволила мне поговорить с ним по телефону, причем под надуманным предлогом, что это вызовет у меня бурю эмоций, а мое сердце должно как следует окрепнуть после операции. Но я все равно люблю ее, и я думаю, что стала более взрослой как раз потому, что не могла общаться с Кайлом. Каждый день, который я провела без него, я вспоминала что-нибудь, какие-то мелочи, что-то, что он сделал или сказал, как он спит, его жесты, манеру двигаться и говорить, и благодаря этому всему полюбила его еще больше. Я знаю, что мы очень юны и, возможно, еще рано говорить: «И жили они долго и счастливо», ― но я верю, что мы пережили вместе достаточно, чтобы наши «Я люблю тебя» длились вечно.

― Смотри! ― говорит Ана, указывая в иллюминатор. ― Мы вот-вот приземлимся.

О боже, у меня сердце сейчас выпрыгнет из груди от радости.

Кайл

Компанию мне решили составить все, в буквальном смысле «все»: мои родители, Джош, Джудит, Бекка, родители Ноа и даже мои бабушка и дедушка, которые приехали к нам в гости из Аризоны. Наверное, я сам виноват: я так много рассказывал им о Мие, что они все умирают от желания встретиться с ней. Они даже решили устроить грандиозную вечеринку в честь ее приезда, с ленточками, флажками и всем таким прочим. Сегодня ― девяносто один день с тех пор, как я видел ее в последний раз (девяносто один день, три часа и двадцать пять минут, если быть точным). Хорошо, что я уговорил их подождать меня в кафе.

Мия

И вот мы в аэропорту. Сердце у меня так и трепещет в груди, правда, на этот раз не из-за какого-то дефекта; на этот раз из-за Кайла ― и только из-за него. Ана ждет наш багаж, но я не могу больше терпеть ни секунды. Я иду по коридору, ведущему к терминалу. Не думаю, что когда-либо вообще так быстро ходила. Бегу впереди всех практически. Прежде чем выйти, я смотрю сквозь вращающиеся двери ― я ищу Кайла. Его нет. Выхожу через двери и останавливаюсь. Здесь полно людей, все приехали кого-нибудь встречать ― кого-нибудь, но не меня.

Может быть, он еще не добрался, или перепутал номер выхода, или пошел в туалет. Или просто забыл. Какой бы ни была причина, я чувствую себя разочарованной. Толпа прибывших пассажиров увлекает меня вперед. В тот момент, когда я уже готова вернуться к месту выдачи багажа и найти там Ану, я вижу на стене знак, который сразу же поднимает мне настроение. Это самодельная табличка, на ней написано: «Следуй за Венерой». Я оглядываюсь по сторонам и вижу другие самодельные указатели в самых разных местах: на вазоне, на стуле и даже на двери. На каждом изображены звезды и стрелки, указывающие путь. Это рисунки Кайла ― я узнаю их где угодно. Иду по стрелкам на знаках: поворот, еще один. Последний приводит меня к большому окну, за которым видна парковка. Я вижу на ней фургон, такой же, как Лунный охотник, но еще более ярко раскрашенный и экстравагантный.

― Этим летом я собираюсь прокатиться по Алабаме, поедешь со мной?

Оборачиваюсь. Это Кайл. Он выглядит великолепно. Таким его я еще никогда не видела.

― Что скажешь? ― говорит он таким тоном, как будто мы расстались пять минут назад. ― А жить будем на то, что я выручу за свои рисунки.

Я не могу удержаться ― кричу от радости и прыгаю в его объятия. Он целует меня, и я целую его в ответ, и весь мир вдруг становится таким, каким он и должен быть.

Мия

15 августа

Почему-то я продолжаю вести этот дневник, зная, что его никто никогда не прочтет. Наверное, сам процесс дает мне ощущение безопасности. Это звучит дико, да так оно, судя по всему, и есть, но я чувствую, что звезды ночью спускаются с небес. Они читают мои записи, а затем мои слова и выраженная в них надежда, что где-то непременно есть человек, которого сам факт нашего появления на свет сделает безумно счастливым, возвращаются на Землю светом их лучей.

Закончу позже. Кайл пришел, вид у него игривый, вряд ли он собирается молчать и позволит мне писать дальше. И знаете что? Я и не хочу, чтобы он молчал. Вчера мы вернулись из нашей поездки по Алабаме, и теперь мы в лесу ― на пикнике с его друзьями, Аной и Беккой, мы только что поели. Поездка была слишком прекрасной, чтобы ее можно было описать словами. Во всяком случае, на этом пока заканчиваю. Кайл здесь.

Привет. Я на секунду

позаимствовал у Мии ручку, чтобы дописать то, что она забыла.
Компания ― вот что было лучшим в нашей поездке. А
еще она заставляла меня рисовать каждый день ― этим мы
и жили.

Кайл, врешь и не краснеешь! Тебе это не идет. На самом деле поездку оплатили твои родители.

Хорошо, хорошо,

поговорим о важном. Я вижу, ты написала не обо всем,
что произошло с момента твоей последней записи.

И откуда ты это знаешь?

Неужели ты забыла, кто твой самый верный читатель?

Итак, в двух словах (я не говорю ему, но даже сейчас он все еще заставляет меня краснеть): как я уже упоминала, друзья и родные Кайла организовали вечеринку, чтобы отметить наше прибытие. Ана, которая намеревалась погостить всего несколько дней, сообщила нам, что покупает дом и остается жить в Алабаме. Кроме того, она очень любит Бекку ― так сильно, что даже подумывает о том, чтобы удочерить ее. Моему счастью нет предела. Похоже, у меня появилась семья.

И парень, не забудь об этом.

Да, парень, которого я только что поцеловала.

Хорошо, ты продолжай целовать меня, а я закончу нашу

историю. Неделю назад Ане предложили работу в мемориальной больнице Джека
Хьюстона.

Она очень рада!

Во всяком случае… Приносим свои искренние
извинения, но, боюсь, мне придется увести эту даму в более
уединенное место, где на нас не будут смотреть три пары
родительских глаз и где я смогу спокойно продолжать целовать ее.

Кайл

Последние несколько месяцев были самыми тяжелыми, но и самыми невероятными за всю мою жизнь. Иногда мне казалось, что наша встреча с Мией была предуготована самой судьбой. Теперь я так не думаю ― я это твердо знаю. Ноа, мой брат, мой лучший друг, находится в хорошем месте. Мия мне так и сказала. Когда ее привезли в операционную, дела обернулись худшим образом, и доктора уже решили, что она умерла. Но минуту спустя ее сердце забилось снова. Я полагаю, что есть вещи выше нашего понимания, но в одном я абсолютно уверен: некие силы, сущности, как бы мы их ни называли, действительно существуют, и они никогда не покидают нас, даже когда наши собственные страдания настолько ослепляют нас, что мы категорически отвергаем их помощь.

Мия рассказала мне, что, когда она умерла, она оказалась в прекрасном месте, на горе, поросшей светящимися деревьями, и там она встретила Ноа. Там были и другие люди, не знакомые ей. Ноа сказал, что с ним все в порядке, что смерти не существует, что это всего лишь продолжение нашего путешествия. Мой рассудок сперва отказывался поверить в это, но мое сердце с самого начала знало, что это правда. Ноа объяснил, что какое-то время он побудет там, а потом решит, куда идти дальше. От одной мысли об этом у меня мурашки бегут по коже. Как бы безумно это ни звучало, теперь я знаю, что невидимая рука из иного мира расставила все события так, чтобы мы с Мией нашли друг друга.

― О чем задумался? ― спрашивает Мия.

Мгновение мы смотрим в пространство. Я сижу у огромного дуба, прислонившись к нему спиной, Мия лежит, положив голову мне на колени.

― Ну, если все пойдет по плану, ― говорю я, глядя на часы, ― ты скоро узнаешь.

― О чем ты?

Ровно три часа дня ― пора. И в этот же миг мы слышим лай вдалеке. Мне пришлось репетировать эту сцену с Беккой раз двадцать, но в итоге она все запомнила и сделала как надо. К нам подбегает щенок фокстерьера, которого я взял из приюта, прыгает на нас и облизывает. Мия смеется. Радость переполняет ее.

― Боже мой, какая милая собачка, ― говорит Мия и чешет щенка за ушами.

― Что ж, пора вас познакомить, ― произношу я, поворачиваясь к щенку. ― Венера, это Мия. Мия, это Венера.

― Венера? ― с абсолютно невинным видом переспрашивает Мия.

― Если Мия не может отправиться на Венеру, ― говорю я, пожимая плечами, ― думаю, Венера должна прийти к Мие.

Венера резвится вокруг нас. Мия сидит у меня на коленях, лицом ко мне, обняв меня за шею.

― Я ведь уже говорила тебе, что люблю тебя?

Я делаю вид, что пытаюсь припомнить.

― Хорошо, Кайл Фриман, слушай внимательно, что я собираюсь рассказать тебе, и никогда не забывай об этом. ― Ее голос становится низким и мягким. ― Я люблю тебя как до Венеры и даже дальше.

― А теперь слушай меня ты, Мия Фейт, и никогда не забывай. ― Я целую ее. ― Я люблю тебя! ― Еще один поцелуй. ― Я люблю тебя! ― Еще больше поцелуев. ― И буду любить тебя, пока миллиарды лет не канут в вечность.

Глаза ее светятся, озаряя мою душу. И мы целуемся, как будто нет ни завтра, ни вчера, как будто этот миг ― единственное, что у нас есть и будет, вот этот миг, когда мои губы прижимаются к ее губам. И я знаю, что никогда в жизни не перестану любить ее.

Помни: всегда где-то есть человек, который рад тому, что ты появился на этом свете.

1
Популярный ведущий ток-шоу на телеканале Fox News. — Здесь и далее прим. перев., если не указано иное.

2
Так называют Майами. По легенде, его построили так быстро, что «он вырос словно по волшебству, всего за одну ночь».

3
Американка, да? (исп.)

4
Путешествуете (исп.).

5
Два сэндвича, Тере; с ветчиной и сыром (исп.).

6
По шкале Цельсия +25 °C.

7
Могу ли я вам чем-то помочь, молодой человек? (исп.)

8
О, типичный, понятно (исп.).

9
Пер. Ив. Сабашникова.

10
Это зона платной парковки (исп.).

11
Я не говорю по-испански (исп.).

12
Большое спасибо (исп.).

13
Не стоит благодарности (исп.).

14
Американская компания «Игрушки ― это мы» (Toys «R» Us) специализируется на розничной торговле игрушками, одеждой и всевозможными товарами для детей.

15
Речь идет о церковных сиротских приютах. Они имели крайне дурную репутацию и после ряда скандалов, связанных с использованием рабского труда воспитанников и условиями содержания детей, были окончательно расформированы.

16
Большое спасибо! (исп.)

17
Всего пять евро (исп.).

18
У тебя разбитое сердце (исп.).

19
Сердце (исп.).

20
Жаждущее сердце можно вылечить, только будучи источником (исп.).

21
Извините, я не говорю по-английски (исп.).

22
Спасибо (исп.).

23
Сеньор, ваша скорость ниже минимальной скорости (исп.).

24
Чревоугодие.

25
Коллекция, выпущенная фирмой Mattel в 2005 году. Состояла из трех кукол, весьма реалистично изображавших участниц одноименной женской хип-хоп-группы ― певиц Бейонсе, Мишель Уильямс и Келли Роуленд.

26
Американская сеть парков развлечений и семейного отдыха. Первый парк был открыт в Техасе в 1961 году. В названии компании содержится отсылка к истории штата: территория нынешнего Техаса в разное время находилась под управлением шести стран.

27
Палата номер сто пять. Да, конечно, я зайду (исп.).

28
Больница Сьерра-Норте. Чем я могу вам помочь? (исп.)

29
Ферма «Три Марии».

30
Вам кого? (исп.)

31
Это я. Кто меня спрашивает? (исп.)

32
Стоять! (исп.)

33
Обитель босых кармелиток (исп.).

34
Полиция! (исп.)

35
Сейчас же откройте! Вы арестованы! (исп.)

36
Они пошли не к той двери, магазин на другой стороне (исп.).

37
Пойдемте со мной. Я провожу вас до выхода (исп.).

38
Ступайте с миром (исп.).

39
Загородный отель «Тисы» (исп.).

40
Добрый вечер (исп.).

41
Сеньор, пожалуйста, присядьте (исп.).

42
Святилище Богоматери Ковадонга (исп.).

Кайл

Первую половину ночи я провел, мучаясь от бессонницы, а вторую ― мысленно вернувшись в ту звездную ночь и безостановочно рисуя Мию. Невыносимо тоскую по ней. Перед рассветом проплыл несколько кругов в бассейне иотправил сообщение родным. Я уже готов рассказать им все о Мии, о ее болезни и обо всем остальном, но пока не сделал этого. Иногда мне кажется, что, если я не поделюсь с кем-то всей этой мешаниной чувств, что захлестывает меня, я просто лопну.

Как только в ресторане накрыли завтрак, я занял местечко с видом на реку. Через некоторое время спустилась и Мия. Или, возможно, ночью ее подменили, и это ее клон. Эта Мия ведет себя отчужденно, как будто прошлой ночи никогда не было, как будто наши поцелуи не оставили ни малейшего следа в ее памяти. А я изнемогаю от желания поцеловать ее. Она махнула рукой в знак приветствия, как если бы я был ее коллегой, и даже не взглянула на меня. Уткнулась в мобильник и погрузилась в поиски новых кандидаток в матери.

― Так вот, ― полностью игнорируя все вокруг, произносит Мия. ― Я немного расширила возрастной диапазон, и это дает нам еще пять возможных кандидаток.

Если бы она посмотрела на меня прямо сейчас, то поняла бы: чихать я хотел на эту бесконечную погоню за призраками.

― Если мы поторопимся, то… ― Она снова погружается в себя.

Подходит официантка с кофейником и спрашивает:

― Кофе?

Мия поднимает взгляд, и наши глаза встречаются ― очевидно, по ошибке, потому что она мгновенно переключает все свое внимание на официантку. Я продолжаю пристально смотреть на нее, но меня начинает напрягать такое ее поведение.

― Да, пожалуйста, ― отвечает она и щурится, вглядываясь в бейджик официантки. Я предполагаю, что все это часть стратегии «игнорировать Кайла любой ценой». Официантка наливает кофе, и Мия многозначительно произносит:

― Большое спасибо, Мария.

Официантка поворачивается, чтобы наполнить мою чашку, и на ходу поправляет ее:

― Виктория.

Мия слегка приподнимает бровь и опускает угол губы ― она делает так всегда, когда чего-то не понимает и начинает из-за этого раздражаться. Мне нравится эта ее гримаска.

― Меня зовут Виктория, ― повторяет официантка. ― В Испании каждому дают два имени, но в обычной жизни мы используем только одно.

― О, извините, пожалуйста. В таком случае, большое спасибо, Виктория.

«Виктория!» Ну конечно! И как я не подумал об этом раньше? Официантка уходит, поток мыслей накрывает меня, и голос Мии доносится будто издалека:

― И, как я уже говорила, думаю, мы сможем проверить их всех до среды.

Я не обращаю внимания на очередной виток квеста «Мать: Миссия невыполнима». Мой мозг наконец заканчивает обработку новой информации.

― А вдруг все эти «а что, если» в конце концов привели нас к цели? ― произношу я, обращаясь к Мие, но по большей части ― к самому себе.

Мия смотрит на меня с видом человека, вынужденного выслушивать какую-то ахинею. Отлично. Достаю из рюкзака ручку и пишу на салфетке имя официантки: «María Victoria Ruiz Suárez». Показываю написанное Мие. Она смотрит на салфетку, но, по-видимому, сегодня утром ее нейроны еще не успели разогнаться до привычных высоких скоростей.

― Как насчет того, чтобы… ― несколько резко произносит она, ― объяснить на простом и понятном английском языке?

― Хорошо. Теперь мы знаем, что некоторые люди в Испании носят двойные имена, верно?

Мия кивает.

― И судя по тому, что я читал на эту тему, у многих также и фамилия двойная… Как все это будет оформлено в официальном американском документе, как ты думаешь?

Мия пожимает плечами, но глаза ее расширились ― мне удалось заинтересовать ее.

― Давай проверим, ― говорю я, вычеркиваю «Victoria» и «Ruiz», читаю: ― «María Suárez». Мия, что, если все это время ты искала не того человека?

Наконец-то вернулась Мия, моя Мия, та, которая на самом деле смотрит на меня, и глаза ее полны чистой, детской надежды. Она говорит:

― Ты так думаешь?

― Покажи мне свое свидетельство о рождении.

Она поспешно достает его, кладет на стол и крепко обнимает свой рюкзак, словно желая защитить его от внешнего мира. В свидетельстве написано: «María A . Astilleros».

― «А», ― произношу я, кивая в такт своим мыслям.

― Но с «А» начинаются сотни имен… На поиски могут уйти годы.

― А что, если… ― Я пишу на салфетке: «María Amelia______Astilleros».

Мия замолкает, охваченная эмоциями, которые, кажется, пугают ее, и сжимается на своем стуле.

― Ты действительно думаешь?.. ― тихо спрашивает она.

Я киваю. Может быть, она все-таки была желанным ребенком для своей матери; может быть, ее мать сообщила в роддоме свое имя, и они назвали Мию в честь матери. Кто знает? Мия прикусывает губу, слезы готовы вот-вот брызнуть у нее из глаз. Она снова погружается в телефон, а я не могу отвести от нее глаз. Она красавица, совершенная красавица. Круги под глазами немного сошли, и цвет лица отчасти восстановился, почти вернувшись к своему естественному, сияющему, словно звездная пыль, тону. И даже сейчас, с трудом сдерживая слезы, она выглядит уже лучше.

― Окей, ― говорит она и начинает так тараторить, что слова налезают друг на друга. ― Я нашла в Испании восемь Амелий, вторая фамилия которых ― Астильерос. Но эти три дня будут очень насыщенными. Я должна идеально спланировать наш маршрут, причем как можно быстрее. Придется поторопиться. Давай, нам нужно позавтракать. Хотя нет, ты ешь, а я посмотрю, кто из кандидаток находится ближе всего к нам.

Не желая, чтобы она задохнулась от своих слов, встаю и направляюсь к буфету.

― Что тебе взять?

― Ничего, ― отвечает она, не отрываясь от мобильника. ― А впрочем, ладно, возьми что-нибудь.

Шведский стол сервирован на трех столах, покрытых белыми скатертями. Я иду прямо к тому, где выставлены булочки и кексы. Жду, пока мужчина и женщина ― настоящая парочка, судя по тому, как они ведут себя, ― возьмут хлеб. Замечаю стенд с туристическими буклетами. Один из них привлекает мое внимание. Этот буклет рекламирует экскурсию в пещеру со статуей Девы Марии. Однако! Точно такая же Дева Мария изображена на кулоне Мии! Беру буклет, три булочки и спешу обратно к нашему столику.

― Смотри, она такая же, как на твоей подвеске.

Мия берет буклет, но рассматривает его с гораздо меньшим энтузиазмом, чем я ожидал.

― Откуда у тебя этот кулон? ― спрашиваю я, указывая на ее тонкую шею.

Мне наконец удалось пробить стену, которой она себя окружила. Мия сжимает кулон пальцами и задумчиво отвечает:

― А он уже был на мне, когда я попала в приют святого Иеронима. Думаю, мама надела его на меня. Много лет я ломала голову, пытаясь понять, что это значит, пытаясь понять, почему она хотела, чтобы я носила его, почему она оставила его мне. Я придумывала целые истории, что этот кулон ― какая-то подсказка, знак, который она оставила, чтобы я смогла ее найти, но…

Мия разжимает пальцы, и кулончик проскальзывает между ними, как мечта, от которой отказались. Она пожимает плечами:

― Думаю, с тех пор я повзрослела. По крайней мере, хоть чуть-чуть.

― Богоматерь Ковадонга, ― читаю я в буклете.

― Да, я перерыла весь интернет на этот счет. Эта церковь находится на севере Испании, в провинции Астурия. Как ты можешь догадаться, это было первое место, которое я проверила на предмет кандидаток в матери, но там не обнаружилось ни одной женщины с таким именем.

Внезапно ее лицо вспыхивает, как сверкающая звездная пыль.

― Хотя сейчас… может быть… О, Кайл, ты лучший!

Мия роется в файлах на своем телефоне. Ее улыбка согревает мое сердце.

― Боже мой, Кайл. Смотри, там действительно есть одна, María Amelia Nieto Astilleros. Это наверняка она.

Мия вскакивает на ноги так резко, что стол трясется.

― Погнали!

Я смеюсь и жестом прошу ее сесть.

― Послушай, твоему водителю нужно подкрепиться. Дай мне секундочку, хорошо?

Она садится обратно, но не сводит с меня глаз. Внезапно мысль о том, чтобы есть булочки под немигающим взглядом Мии, кажется мне не очень смешной.

― Окей, ты победила, ― говорю я, опуская маффин на тарелку. ― Я съем его по дороге.

Лишиться завтрака ― ничто по сравнению с возможностью увидеть улыбку на ее лице, и я ее увидел.