Искатель, 2004 № 11 [Алексей Фурман] (fb2) читать онлайн

ИСКАТЕЛЬ 2004
№ 11

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

ПРЕСТУПНЫЕ ХРОНИКИ

Сергей БОРИСОВ

ШЕЙНДЛИ ЗОЛОТАЯ РУЧКА

Ирина КАМУШКИНА

НА ПОРОГЕ БЕЗУМИЯ

повесть

Алексей ФУРМАН

СЕЛЕКЦИОНЕРЫ

рассказ

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

ДОБРОЛЮБОВ

рассказ

Виктор ЛАРИН

ЭСТАФЕТА

рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

ДОРОГИЕ НАШИ ЧИТАТЕЛИ!

В следующем номере журнала «Искатель» мы завершаем публикацию материалов Сергея Борисова из цикла «Преступные хроники». Если кто-то из вас захочет продолжить знакомство с новыми аналогичными материалами этого автора, он может заказать «Детективы «Искателя», который полностью составлен из произведений цикла «Преступные хроники». Журнал «Детективы «Искателя» выходит в виде книги в твердом переплете. На обложке будет указано: Сергей Борисов «Багровые хроники».

Сергей БОРИСОВ
ШЕЙНДЛИ ЗОЛОТАЯ РУЧКА

Беспокойное кладбище

Это раньше — помните песню? — на Ваганьковском все спокойненько было. Относительно, конечно, особенно если в полночь. Нынче годы не те, сейчас там и днем не расслабишься. Причем ладно бы привидения — бестелесные и безвредные, так нет же, существа из плоти и крови вечный покой нарушают. То хулиганье объедками надгробие Есенина завалит, день рождения поэта отметив; то охотники за металлом бронзовый мольберт с памятника художнику Васильеву срежут; то свихнувшаяся девица при ясной луне могилу Талькова осквернит нагим своим телом… Но это все случаи единичные. А вот то, что творится на дорожке Щуровского — есть на Ваганьковском кладбище такая аллейка, — явление каждодневное.

Вы минуете ворота и сквозь деревья и частокол надгробий видите церковь. Идите к ней. Оставив справа могилы Высокого, Листьева и первого красавца советского кинематографа Сергея Столярова, поворачиваете направо — аккурат за последним пристанищем братьев Квантришвили, то ли меценатов, то ли бандитов, с этим новейшая история России еще не определилась. Теперь прямо метров пятьдесят-шестьдесят. Как заметите среди мокрых веток пальмовые листья, такие чужеродные здесь, в продрогшей слезливой осенней Москве, — снова направо.

Но не сразу. Приглядитесь и прислушайтесь. Быть может, вы увидите и услышите такое, что заставит вас повременить, а то и повернуть вспять.

…Три парня с бычьими шеями стоят столбами, не подпуская к могиле выводок девиц во главе с разодетой в пух и прах дамой.

— Подождете! — говорит тот бугай, что за главного. — Это вам не клиентов на шоссе ловить. Тут суетиться не надо.

Дама, она же?мамка? она же?бандерша? упирает кулаки в бока:

— А ты кто такой, чтобы на поклон не пускать? Не фраерок ли залетный? Что фиксы щеришь? Не страшно.

Парень багровеет. Девицы жмутся друг к другу и выставляют вперед зонтики.

Типичная сцена. Дракой она, скорее всего, не завершится. Поматюгавшись всласть, противники помирятся и рассядутся на оградке с пластмассовыми стаканчиками в руках. Чокнутся, выпьют, покурят, нацарапают на скульптуре несколько слов или сунут записку под камни у изножья, и пойдут себе…

До рукоприкладства обычно доходит, когда у могилы сталкиваются мужские компании, причем одна уже хорошо навеселе: «Давно тут сидим!» — а другая только готова начать возлияния, нетерпеливо позвякивая бутылками в пакетах и сумках. А уж если одна из «бригад» не столичная, а «гастрольная», тогда и вовсе держись. Иногда дело все же кончается миром, но чаще либо новоприбывшие, либо старожилы уступают место боя, окропляя землю каплями крови, срывающимися с разбитых носов и рассеченных бровей. Победители же пьют за успех, за «покровительницу», а потом кто-то из них начинает карябать ножиком по мягкому камню, из которого сделана статуя…

В общем, если у могилы, осененной чугунными пальмовыми листьями, кто-то есть, лучше к ней не приближаться. Дождитесь, когда пятачок перед ней опустеет, тогда шагайте смело. Хотя ожидание может быть долгим, ведь навещают могилу в день до сотни человек, смысл потерпеть, право же, есть.

Правда, поначалу вы, скорее всего, будете мучиться недоумением: отчего такое столпотворение? Ни доски с золочеными буквами на цоколе, ни имени-фамилии, ни дат рождения-смерти. Лишь присмотревшись к царапинам и сложив их в слова, вы кое-что начнете понимать.

«Нижний все помнит. Бригада из Ростова-папы».

«Соня, избавь от ментов. Цыпочки с Ленинградки».

«Мама Соня, помоги, мы идем на дело. Тюменская братва».

— Примета есть, — пояснит испитой «экскурсовод» из бывших интеллигентов, которых немало на Ваганьковском. Вы и не заметили, как он подкрался. — Если поклонишься Сониной могилке, нипочем «легавым» тебя не зацепить. Обойдет беда! Как ее обходила. Сонь-ка-то Золотая Ручка удачливей всех «фартовых» была. Вот и идут люди, чтобы выпить за ее здоровье… тьфу ты, в память о ней. А вы как, пить будете? Может, плеснете? Душа горит!

Если у вас собой «было» — плесните. В отличие от обычных посетителей знаменитой могилы, «экскурсоводы» — народ мирный. И разговорчивый. Коли попросить, так поведают под сардинку и рюмочку историю жизни и смерти Шейндли-Суры Блювштейн по прозвищу Сонька Золотая Ручка.

Рассвет

Официально Лейба Соломониак был мелким торговцем. Соседи знали, что промышляет он и ростовщичеством. Однако не эти занятия приносили еврею из местечка Повоизки Варшавского уезда необходимые для существования средства. Лейба был «блатер-каином», то бишь скупщиком краденого. Солидным, надежным, хотя и не из самых успешных, потому как настоящие «фартовые» в Повоизки не заглядывали. К сожалению.

— Ничего, дочка, — говорил иногда отец. — Лучше рыба-фиш по праздникам у себя дома, чем селедка каждый день, но в Сибири.

Шейндля-Сура внимала отцу с почтением. Его наставления она ценила, в отличие от бесконечных причитаний матери, которые пропускала мимо ушей.

— Учись. Пригодится! — говорил отец.

И Шейндля училась. Благо в «учителях» недостатка не было.

— Стекла выставлять лучше «колючкой», — разглагольствовал ночной вор — «шнифер» — по прозвищу Синица. — Гвоздик закаленный согнешь, вот «колючка» и получится. Хорошо режет: кто в квартире спит — не проснется.

Но к «шниферам» Шейндля Соломониак особого пиетета не испытывала. Куда больше ей нравились «чистяки» — мошенники в приличном платье, работавшие «на доверии». Они были лениво вальяжны, говорили складно, будто из благородных, и руки у них были белые-белые…

Шейндле до озноба хотелось быть похожей на них.

— Учись! — твердил отец.

Девочка послушно клонила голову. К 15 годам она, обладавшая прекрасной памятью, хорошо говорила на идиш, по-польски, по-русски, по-немецки. Впереди был французский, ведь ее манила Варшава, мнившая себя «вторым Парижем»! Но туда без манер и не суйся! И Шейндля, пряча зависть, напрашивалась в гости к своим соученицам по гимназии. Как сидят за столом? Как едят и чем? А эта вилка для чего? Как разговаривают, как смотрят друг на друга — в гневе, одобрительно? Ее интересовало все! И все она перенимала с легкостью, от природы будучи натурой артистической.

Гимназию она не закончила, хотя обладала выдающимися, по мнению педагогов, математическими способностями. У Лейбы Соломониака, несмотря на «левые» доходы, на оплату учебы дочери денег не хватало.

— Замуж пойдешь! — решил он после двух сорвавшихся прибыльных сделок. — Человека найдем тебе солидного…

Таковым оказался разъездной торговец Ицхак Розен-банд, который и стал мужем 18-летней Шейндли в 1864 году. Как и положено в приличных семьях, через девять месяцев родился ребенок — девочка. А еще несколько месяцев спустя Шейндля сбежала от мужа, прихватив дочь и всю скопленную супругом наличность — 500 рублей, огромные по тем временам деньги.

Воровская жизнь неудержимо притягивала ее к себе, и Соня, так ее издавна звали в определенных кругах, не устояла. Найдя для дочки няньку, она стала шарить по карманам зевак, чем от случая к случаю занималась с 14 лет, а потом начала промышлять в поездах. Из вагонов третьего класса Соня вскоре перебралась в класс второй, а там и в первый. Удача сопутствовала ей, и она воплотила в жизнь первую детскую мечту — унизала пальцы кольцами. Тогда-то и появилось прозвище, которое не оставляло ее до самой смерти — Золотая Ручка.

Лишь раз она «прокололась». Случилось это в апреле 1866 года. Путешествуя по Николаевской дороге из Петербурга в Москву, Сонька познакомилась в вагоне с симпатичным юнкером Михаилом Горожанским. Несколько томных вздохов, взмахов ресниц, и юнкер понял, что перед ним — ангел, отчего-то упорно величающий его «полковником». Очарованный спутницей, молодой человек был готов расшибиться в лепешку, но выполнить любую просьбу девушки, назвавшейся Симой Рубинштейн.

— Ах, как хочется лимонада!

И юнкер полетел, что называется, «на крыльях любви».

Прихватив багаж юнкера, Сонька перешла в вагон третьего класса, а тут и проводник появился с зычным криком:

— Клин, господа!

Сонька спустилась на перрон и преспокойно отправилась в гостиницу. Там ее и обнаружили полицейские, ведомые незадачливым кавалером, успевшим спрыгнуть с поезда. Выслушав обвинения, Сонька расплакалась, заявив, что вещи взяла по ошибке, от расстроенных чувств, ведь у нее самой в вагоне украли 300 рублей! Слезы ее были так обильны, что заявитель сам чуть не расплакался и принялся втолковывать полицейским, что произошло досадное недоразумение. Увы, полицейские чины остались глухи к его мольбам и посоветовали юнкеру, взяв свои вещи, отбыть в первоначальном направлении, то есть в Москву. Так, скрепя сердце, господин Горожанский и поступил.

Было судебное разбирательство, и Соньку отдали на поруки некоему господину Липсону. Его заботы и нравоучения Золотая Ручка терпела месяц, после чего навсегда покинула город Клин, пообещав себе впредь с поличным не попадаться. И ведь сдержала обещание!

Позже, став, по выражению известного журналиста Дорошевича, «всероссийской, почти европейской знаменитостью», Сонька часто с улыбкой вспоминала то маленькое «приключение». И никогда не забывала рассказать о его продолжении.

Будучи заядлой театралкой, Сонька, появляясь в Москве, обязательно посещала Малый театр. И как-то раз в бесподобном Глумове узнала «своего» юнкера. Она не ошиблась: став офицером, Михаил Горожанский почти сразу вышел в отставку, променяв военную карьеру на карьеру артистическую. И добился на этом поприще блистательных успехов! На следующий день Золотая Ручка купила корзину роз и сопроводила ее запиской: «Великому актеру от его первой учительницы». Но и этого показалась мало. Оглядевшись, Сонька вытащила золотой брегет у первого попавшегося на глаза генерала, и присовокупила его к подношению. Ну и веселилась же она, представляя, как будет недоумевать артист, обнаружив на крышке часов надпись: «Генералу-аншефу N за особые заслуги перед Отечеством в день семидесятилетия».

Это было красиво задумано. Это было изящно исполнено. В своем деле Сонька Золотая Ручка тоже была великой актрисой!

Полдень

Криминальное сообщество Российской империи, а попросту говоря — «хевра», Соньку Золотую Ручку очень уважало, называло «мамой». Работать с ней, женщиной, никто не считал зазорным, напротив, почитали за честь. В шайке, которую сколотила Сонька, состояло несколько десятков человек. Были среди них и «жиганы» — каторжники, и «скокари» — взломщики, и «дергачи» — грабители, был даже шведско-норвежский подданный Мартин Якобсон, ведавший финансовыми операциями. Но костяк шайки составляли многочисленные родственники и мужья Сони. Дамой она была строгих правил: если влюблялась в кого, обязательно оформляла отношения официально.

— Замуж меня возьмешь? — спросила она железнодорожного вора из Одессы Михеля Блювштейна.

— Это мы с радостью, — ответил тот, оглядев Соньку. Как хороша! В дорогой парижской шляпке, в меховой накидке, а кольца на ее пальцах так и сияли, так й сверкали… — Завтра к родителям моим сходим. Положено…

Сонька явилась на смотрины во всей красе и с дорогими подарками. Глядя, как Блювштейны-старшие радуются, она и сама млела от удовольствия.

Она вообще была щедрой, Золотая Ручка. Нищих никогда не обходила, «выкупала» из тюрем подельников, даже содержала сиротский приют, посылала большие деньги на содержание дочерей, их у нее уже было двое. Не брезговала появляться в ночлежках и работных домах, куда приходила в сопровождении сурового вида мужиков, нагруженных корзинами с едой. Кто ж такую благодетельницу полиции сдаст, кто против нее выступить посмеет?

Сентиментальной она тоже была…

Узнав, что обворованная ею женщина — вдова чиновника, получившая после смерти мужа единовременное пособие в 5000 рублей, Сонька отправила ей по почте украденные деньги и письмо:

«Милостивая государыня! Я прочла в газетах о постигшем вас горе, которого я была причиной по необдуманной своей страсти к деньгам. Шлю ваши 5000 рублей и советую поглубже деньги прятать. Еще раз прошу прощения. Поклон вашим бедным сироткам».

В другой раз, проникнув в гостиничный номер, она увидела спящего юношу с бледным лицом. На столе горела свеча, освещая револьвер… Тут же лежала записка, в которой молодой человек прощался с матерью. Из записки следовало, что правда о пропаже 300 казенных рублей открылась, и отправителю не остается иного, как застрелиться. «Прощайте, матушка. Надеюсь, этих денег хватило на лечение моей сестры». Уронив слезу, Сонька положила рядом с запиской 500 рублей и тихо вышла.

В эти годы она могла позволить себе быть щедрой и сентиментальной. Все, что она ни задумывала, все получалось. Деньги у Соньки не переводились. На Нижегородской ярмарке она «кинула» купца-миллионщика на 213 тысяч рублей. Месяцем позже, в Петербурге, генерала Фролова — на 200 тысяч. А еще через месяц, уже в Одессе, тем же способом обобрала банкира Дагмарова.

С ним она «удачно» познакомилась в ресторане на Екатерининской площади. Представилась Сонька княгиней Софьей Андреевной Сан-Донато, состоятельной землевладелицей с Волги, имеющей большой, интерес к возможностям банкирской конторы господина Дагмарова.

— Сейчас я еду в Москву. Но по возвращении… — сказала она и взяла паузу.

— Зачем же откладывать? — заторопился финансист, равно ошеломленный внешностью новой знакомой и замаячившей впереди выгодой. — У меня тоже дела в первопрестольной. Позвольте составить вам компанию…

— Не возражаю, — затрепетала ресницами собеседница, бросив на банкира многообещающий взгляд.

В купе «княгиня» положила на столик коробку французских конфет и попросила Дагмарова позаботиться о ликере. Когда тот ушел, Сонька достала шприц и «заправила» шоколад снотворным. Понятно, что было дальше. Прибыль Золотой Ручки в тот день составила 240 тысяч рублей.

Еще через два месяца Сонька, на этот раз как графиня Тимрот, внучка героя Кавказской войны генерала Бебутова и супруга будущего российского посланника в Париже, продала директору саратовской гимназии Михаилу Осиповичу Динкевичу особняк в Москве. По дешевке, всего за 125 тысяч.

Купчая была оформлена по всей форме. В этом Ицхак Розенбанд, первый муж Соньки, исполнявший в ее аферах роль нотариуса-крючкотвора, толк знал. Однако бумаги с гербовыми печатями не помогли Динкевичу, когда он вздумал вселиться в принадлежащую ему собственность. Слуги настоящего владельца, графа Шувалова, чуть не спустили его с крыльца…

А за несколько дней до этого, пока Динкевич метался по знакомым, в поисках необходимой суммы, ювелирный магазин Хлебникова на Кузнецком мосту почтила визитом баронесса Буксгевден в сопровождении убеленного сединами отца, малолетнего сына и его кормилицы. Отобрав украшений на 30 тысяч рублей, баронесса объявила, что отправляется к мужу за деньгами. Заметив настороженность на лице хозяина магазина, она сказала с понимающей улыбкой:

— А папа и сынуля подождут меня здесь.

И упорхнула. Навсегда. «Заложники» к ней были не в претензии, они — обитатели Хитрова рынка — свое от Соньки получили.

Ту же «операцию» Золотая Ручка провернула год спустя в Тифлисе, но с одним существенным дополнением. Через несколько минут после того, как «баронесса» отправилась за деньгами, в магазин вошли два человека в котелках, представившиеся агентами полиции.

— Вас обманули… Мошенница арестована, мы за ней давно охотились… Ваши деньги, господин Дандадзе, в полицейском управлении… Мы забираем ее сообщников…

И были таковы.

Пределами Российской империи Золотая Ручка себя не ограничивала. Рим, Париж, Ницца, Монте-Карло… Но предпочтение отдавала городам и курортам Германии и Австрии. Там она специализировалась на кражах, вошедших в историю под названием «гутен морген». Подкатив под утро на дорогом экипаже к какой-нибудь гостинице, Сонька с независимым видом, свидетельствующим, что дама несколько «под шафе», проходила мимо портье, поднималась на этаж с номерами и с помощью отмычки проникала в один из них. Делала она это беззвучно, помня уроки «шнифера» Синицы, который умел не только стекла «колючкой» резать. Если в номере никого не было или постоялец спал, она забирала все ценное и исчезала. Если же постоялец просыпался, либо кто-то появлялся в дверях, она лепетала: «Гутен морген» — и прижимала к груди предусмотрительно расстегнутое платье, мол, ошиблась номером…

Все ей сходило с рук. Жизнь была прекрасна!

Закат

Конечно, случались и осечки. Не раз Соньку задерживали. Однако она «с порога» отметала все обвинения, изображая из себя порядочную женщину. Горячилась, плакала, требовала уличающих свидетельских показаний, короче, демонстрировала высший класс «ветошного куража», как называли такое поведение в уголовной полиции.

Пять раз ее судили в Варшаве, но оправдали, оставив «на подозрении».

В Петербурге Шейндлю-Суру Блювштейн приговорили к тюремному заключению за воровство на дачах близ столицы, но в конце концов отпустили из-за недостатка доказательств.

В 1872 году она сбежала из Старо-Киевской полицейской части, не дожидаясь, когда приговор — 6 месяцев тюрьмы — вступит в силу.

В 1876 году ее задержали в Вене и выпустили на свободу под поручительство господина Августа Вей-нингера, оказавшегося, как выяснилось впоследствии, известным вором. Прощаясь со «столицей вальсов», Сонька заложила 4 краденных бриллианта, получила за них 15 тысяч и отправилась на родину. Как позже написал классик: «В Москву! В Москву!»

В марте 1879 года по распоряжению московского обер-полицмейстера Шейндлю-Суру Блювштейн высылают в Бессарабию, но скоро она появляется в Нижнем Новгороде, где проворачивает ряд афер — не слишком, впрочем, удачных.

К этому времени Сонька вообще изменилась не в лучшую сторону — стала вспыльчивой, жадной. Причиной тому был 19-летний одесский «маровихер», то есть карманник, Вольф Бромберг по кличке Володя Кочубчик. Из-за него Сонька совершенно потеряла голову и даже просила развода у законного супруга Михеля Блювштейна. Тот отказал… Соньку, однако, это не образумило, и она продолжала встречаться с Бромбергом, не смея ни в чем ему отказать. Кочубчик же оказался ненасытным альфонсом, что объяснялось в свою очередь неудержимой страстью к карточной игре и постоянными проигрышами.

Вернувшись из Нижнего, Соня сказала ему:

— Собирайся, в Европу поедем, на Ривьеру. Там и в карты играют…

До Европы они не добрались, так как были арестованы и препровождены в Москву. Терпение у полицейских чинов, осмеиваемых прессой за неспособность справиться с какой-то авантюристкой, лопнуло окончательно.

Суд над Золотой Ручкой и ее подручными проходил в Митрофановском зале Московского окружного суда с 10 по 19 декабря 1880 года. Сонька изо всех сил хорохорилась, даже позволяла себе шутить.

— Не волнуйтесь так, они фальшивые, — сказала она свидетельнице, оцепеневшей при виде кучи драгоценностей, предъявляемых в качестве улик.

В битком набитом зале раздались смешки.

— Зачем вам столько обручальных колец? — грозно вопросил прокурор, указывая на россыпь колец, изъятых из Сонькиного тайника.

— Мне их дарили мужья. А мужей у меня было много. К тому же, я то худела, то полнела, так что приходилось менять.

В зале уже никто не сдерживал смеха.

Поистине на скамье подсудимых находилась женщина, которая, как писал присяжный А. Шмаков, «запросто заткнет за пояс добрую сотню мужчин».

Бесспорных доказательств вины Соньки все же не сыскали. Максимум, что удалось, это лишить ее прав состояния и сослать на поселение в Сибирь. Сообщников Золотой Ручки приговорили к содержанию в исправительных ротах сроком от одного до трех лет, а Вольфа Бромберга суд, можно сказать, помиловал, «одарив» всего лишь шестью месяцами содержания в рабочем доме.

Чуть более четырех лет прожила Сонька в деревушке под Красноярском, а летом 1885 года пустилась в бега. Она смогла добраться до Тулы, где находилась тогда «воровская биржа», откуда, заручившись поддержкой старых и новых друзей, отправилась в Смоленск. Там ее и повязали.

На суде Сонька плакала:

— Господин судья, господа присяжные, не от наказания я бежала, а чтобы повидать своих дорогих дочек.

Разжалобить сердца судейских ей не удалось.

— Три года каторжных работ и сорок ударов плетьми! — гласил вердикт.

Два года провела Золотая Ручка за решеткой. А потом… Потом влюбила в себя белокурого красавца-надзирателя Петра Михайлова, и тот, дав Соньке цивильную одежду, вывел ее из тюрьмы.

— Служащая это. Новенькая, — объяснил он караульным.

— Спасибо тебе, милый, — со слезой в голосе поблагодарила Сонька своего освободителя. — Не увидимся мы больше. Достанется тебе на орехи, но ты уж не серчай на меня, пропащую.

Михайлов, словно загипнотизированный ее бездонными черными глазами, протянул узелок с вещами. Сонька поцеловала его в губы, села в пролетку и приказала гнать на вокзал. Арестовали ее четыре месяца спустя в Нижнем.

Летом 1888 года Соньку привезли в Одессу, откуда на пароходе «Ярославль» ей предстояло отправиться к острову каторжников — Сахалину. «Проститься» с аферисткой, содержащейся в железной клетке на второй палубе, пришли одесский градоначальник и полицмейстер… А на берегу стояла тысячная толпа, над которой носились крики:

— Прощай, Соня!

Пять с половиной месяцев длилось плавание, и наконец пароход достиг пункта назначения — небольшого поселения Александровский пост. Здесь Сонька сначала жила на вольном поселении. Но не все спокойно было в этом городке с курными избами, где каторжане добывали уголь. Как-то нашли в подворотне местного жителя Никитина с пробитой головой. Подозрения пали на Соньку, которая за несколько дней до этого прилюдно с ним повздорила. Повод был пустячным, но в запале Сонька пообещала шепнуть кому надо и чужими руками пришибить обидчика.

— Она это, ваш-бродь, — говорили караульные. — Больше некому.

— Взять под стражу, — приказал офицер, назначенный вести следствие.

Но задержать Золотую Ручку сразу не удалось. В компании с бывалым каторжанином по прозвищу Блоха она направилась через сопки к берегу Татарского пролива, чтобы там построить плот и перебраться на материк. Причем Сонька не была бы Сонькой, если бы не обставила побег соответствующим образом. Блоха оглушил и раздел караульного, и Сонька облачилась в его мундир, якобы она конвоирует проштрафившегося арестанта на дальний рудник.

В сильный дождь беглецы потеряли друг друга. Обессилившего Блоху поймали нивхи, а перепуганная Золотая Ручка сама вышла на кордон.

Доставленную на пост беглянку передали в руки безжалостному палачу из расконвоированных садисту Комлеву, признанному умельцу по обращению с «итальянскими макаронами», так его «подопечные» называли розги. Во время безжалостной порки у Соньки случился выкидыш…

— От тебя понесла? — допытывался офицер-следователь у Блохи, который и стоять толком не мог после того, как побывал «в гостях» у Комлева.

— Не могу знать! — отвечал тот, хмыкая ртом с выбитыми зубами. — Неужто она со мной одним якшалась?

Соньку заковали в кандалы и поместили в одиночную камеру с крошечным оконцем. Спала она на узких нарах, укрывшись тулупом, и все равно дрожала от холода. И что-то в ней не выдержало, надломилось…

Антон Чехов, видевший Соньку в 1890 году, свидетельствовал, что Золотая Ручка поседела, осунулась, превратившись в худенькую старообразную женщину с изможденным лицом, и ему не верилось, что «еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков».

Влас Дорошевич, также посетивший Соньку в заключении, подтверждал, что смотрелась она дряхлой старухой. Только глаза были прежние — «чудные, мягкие, бархатные… и говорили они так, что могли отлично лгать». А Сонька и впрямь наплела залетному журналисту кучу небылиц…

Отсидев в одиночке, Сонька вновь оказалась на вольном поселении. Не столько благодаря навыкам в торговле, оставшимся со времен детства, сколько содействию других вольнопоселенцев, испытывавших к Золотой Ручке немалое почтение, ей удалось открыть «кафешантан», где она варила квас и гнала самогон. Тогда же рядом с ней появился ее последний «лыцарь» — рецидивист Николай Богданов, который нещадно ее бил.

Сонька часто болела, и в эти дни, расчувствовавшись, бывало, говорила:

— Ничего не хочу — только дочек повидать. Отреклись они от меня, в артистки опереточные подались. Стыдобушка! А повидать все равно хочется…

Как-то поздней осенью она свалилась в горячке. Сожитель пнул ее ногой:

— Хоть бы ты померла скорее, курва.

Утром, чуть оклемавшись, Сонька надела драный овчинный тулупчик и вышла из дома. Куда она шла? К свободе? К смерти? Или это было для нее уже одним и тем же — избавлением?

Она прошла неполных две версты и упала. Пыталась ползти, не смогла. Тогда она свернулась калачиком и умерла.

Ее нашли тем же вечером. Уже окоченевшую. Дюжий солдат завернул тело Соньки в шинель и взвалил куль на плечо. До самого Александровского поста служивый шел уверенным шагом — ни разу не передохнул, даже не запыхался.

Тюремный врач выправил документ о кончине Шейндли-Суры Блювштейн, и Соньку Золотую Ручку закопали в раскисшую от дождей землю. И крест поставили — в ряду десятков других крестов.

Через несколько лет надпись на кресте стерлась, потом и сам крест упал, а еще с десяток лет спустя никто из сахалинцев, хоть из конвойных рот, хоть из каторжан, уже не мог указать, где «могилка ея».

Была Соня — и нету.

Статуя без головы

Или все было не так? Ведь есть же могила на Ваганьковском кладбище, к которой приходят и «маровихеры», и «шниферы», и «скокари»… Всех «принимает» Соня, всем обещает помощь, никого не обижает. Так, может, правы были сахалинские арестанты, когда говорили, глядя на невзрачную бабу, торговавшую из-под полы самогоном: «Не Сонька это, а сменщица, подставное лицо. Настоящую так и не поймали»?

Да и сама Шейндля во время суда заявляла: «Ошибаетесь вы, господа хорошие. Есть за мной грешки, да только я не та, за кого вы меня принимаете. Сонька Золотая Ручка — это Иахвет Гиршберг из Одессы». Не поверили ей присяжные. Засудили…

О том же, что не все так просто, писал в романе «Сонька Золотая Ручка» беллетрист начала прошлого века Ипполит Рапгоф. Те же сомнения обуревали создателей первого русского многосерийного фильма, посвященного похождениям Соньки и вышедшего в 1915 году. Свои версии были у режиссеров голливудской ленты «Желание» с Марлен Дитрих в главной роли и российского фильма 1995 года выпуска, в котором Сонька стала дворянкой из рода Уваровых.

…— Чепуха все это, — завершит свой рассказ «экскурсовод» интеллигентной наружности. — Сонька выкручивалась на суде, арестанты же с тем смириться не могли, что всякой удаче когда-нибудь конец приходит. Так что все это сказочки. И про «подмену», и про удавшийся побег с Сахалина, про жизнь в Москве на попечении дочерей, про кончину в преклонном возрасте и памятник, воздвигнутый на деньги неаполитанских и лондонских мошенников.

— Кому же его поставили, памятник этот? — поинтересуетесь вы, огорченные крушением красивого мифа.

— В книгах кладбищенских о том ничего не сказано. То ли французская танцовщица здесь похоронена, то ли бельгийская баронесса. А еще рассказывают, что жил в Москве аптекарь-итальянец, так его сын вздумал влюбиться в русскую девушку, она у них в услужении была. Папаша, ясно, на дыбы: «Нет тебе моего отцовского благословения!» — и девушку в рассчет. Та в Москве-реке и утопилась. Сынок аптекарский тут же умом тронулся, а как узнал, что утопленница беременной была, взял револьвер — и пулю в висок. Тогда папаша и раскаялся… Девушку-самоубийцу обманом, нельзя это по церковным правилам, тут похоронил, а сына на родине, в Италии. И по три чугунных пальмы поставил над могилами: одна — юноша, другая — девушка, третья — ребенок их не рожденный. Про Италию не скажу, не знаю, а у нас, сами видите, только одна сохранилась, пальма то есть.

— Ты чо говоришь, морда? — вдруг зазвучит за спиной «экскурсовода» грозный голос. — Это какие аптекари? Какие девицы-юноши? Сонька это!

«Экскурсовод» потупится и бочком-бочком засеменит прочь, оставляя вас тет-а-тет с группой внушительного вида молодых людей в кожаных куртках, с золотыми цепями навыпуск.

— Конечно, Соня, — согласитесь вы и ретируетесь так же поспешно, как до того ваш потрепанно-интеллигентный собеседник.

— А голова где? — раздастся далеко позади возмущенный крик, но вы уже будете далеко и потому не сможете проинформировать господ бандитов, что в июле 2000 года во время пьяной драки скульптуру опрокинули, голова откололась и… куда-то закатилась. Так и не нашли. Грозилась братва местная найти надругателей и вернуть голову на место, да, видно, не сложилось что-то.

Статую рабочие кладбища на следующий день на место водрузили, так она с тех пор и стоит — безголовая. Но людей, которые приходят сюда, это, кажется, не слишком заботит. Им главное — записку оставить или нацарапать на камне швейцарским ножиком: «Соня, помоги!»

Авось поможет.

Ирина КАМУШКИНА
НА ПОРОГЕ БЕЗУМИЯ

Марина сидела в кресле, закутавшись в пушистый плед. Ее постоянно знобило. Арчи лежал у нее в ногах, тяжело придавив их. Ноги затекли в неудобном положении, но прогонять его не хотелось: от него исходили тепло и покой. Вот и осень. На даче стало тоскливо и холодно. Все разъехались. Сергей с утра до вечера на работе. Марина, чтобы не создавать ему лишних проблем, окончательно переехала в город. Днем она приходила к Олегу и не давала скучать Арчи.

Всю неделю она непрерывно думала об одном, веря и не веря тому, что с ней случилось. Сегодня она прошла тест, и сомнений не осталось. Это не задержка. Она беременна. Все ее недомогания были следствием именно этого.

Марина дождалась, когда Олег выпьет кофе, вздохнула и, не глядя на него, заговорила. За окном шел дождь, в комнате было темно. Ее знобило, она, чтобы не видеть, как дрожит рука на подлокотнике кресла, стала машинально включать и выключать торшер.

Олег сидел рядом с ней. Она была так близко, что он мог коснуться ее. Но, вглядываясь в Маринино лицо, чувствовал, как бесконечно далека она ему сейчас. Почему ему приходится постоянно отвоевывать ее у кого-то? Он как будто гонялся за призраком. Совсем недавно он держал ее в объятиях, и, казалось, не было силы, способной разлучить их. Но сейчас опять все становилось иллюзией, а их совместная жизнь — несбыточной мечтой. И что он мог сделать? Она-то давно заслонила для него весь мир. Но был ли он для нее так же важен?

— Теперь ты понимаешь, что я не могу сейчас оставить нашего ребенка? — Она замолчала и устало смотрела перед собой.

— Марина, ваши отношения с Сергеем зашли в тупик, ему не нужны твои жертвы.

Она смотрела на него и знала, что им не понять друг друга. Доводы, которые ей кажутся неоспоримыми, для него не имеют значения. «Мы видим по-разному. Нет смысла спорить. Только обидим друг друга». У нее на глаза навернулись слезы, она незаметно смахнула их и проговорила:

— Олег, не мучь меня напрасно. Мне так тяжело…

Он не отвечал. Разве когда-нибудь ему удавалось завладеть ее мыслями и всерьез заставить страдать? Ведь даже сейчас, когда он думал, что она полюбила, все мысли ее были о муже. Как же он мог ее мучить, если почти ничего не значил в ее жизни? Так же просто, как сейчас она избавится от их ребенка, через некоторое время она избавится от него самого.

Марина посмотрела на него. В ее взгляде были и нежность, и сострадание, и непреклонность:

— Пойми меня, Олег.

— Зачем нужно, чтобы тебя поняли? Ведь ты решила. Разве этого не достаточно? Все равно поступишь по-своему.

Марина опустила голову.

— Ты не прав. Я просто не вижу другого выхода.

— Ты меня не любишь, поэтому этот выход для тебя самый простой, — сказал Олег и сразу пожалел об этом. «Я дурак, — думал он, — делаю все, чтобы оттолкнуть ее».

— Олег, зачем усложнять, — с безнадежным видом сказала Марина. — Неужели ты так хочешь иметь ребенка?

— Я хочу, чтобы ты принимала его в расчет, — ответил он и подумал: «Я лгу. Я хочу, чтобы она была со мной, что мне ребенок. Я просто боюсь ее потерять и чувствую, что она уходит от меня». Олег машинально посмотрел на часы и ужаснулся: времени в обрез, но успеть все-таки можно.

Марина была еще в худшем состоянии, чем утром.

Олег взял ее руки и сказал:

— Успокойся, мы что-нибудь придумаем. И обещай ничего не предпринимать. Извини, мне нужно бежать, через час я должен быть в аэропорте.

Он поцеловал ее, накинул куртку и вышел.

Олег сел за руль, и машина рванулась вперед. Времени до объявления посадки на самолет оставалось совсем мало. Разговор с Мариной расстроил его, но сев за руль, он перестал о ней думать. «Скорее бы выбраться из города», — повторял он про себя. Зажатый в тиски узкими улицами, пробираясь по серому мрачному городу сквозь сплошную пелену дождя, он чувствовал, как растет накопившееся за день раздражение. Он испытывал враждебность к скользящим рядом с ним машинам, грязным автобусам, грохочущим трамваям, особенное отвращение вызывали копошащиеся на переходах люди, своей медлительностью приводящие его в ярость.

Потеряв лишние секунды из-за подъехавшего к остановке трамвая, он мрачно выругался на девчонку, выбежавшую под самые колеса. Она спешила и хотела быстро поймать машину, нисколько не сомневаясь, что ей это тут же удастся. Сорвавшись с места, он обдал ее с ног до головы водой, думая только о том, как скорее вырваться на шоссе, где можно будет развить приличную скорость.

Чем дальше уезжал он от центра города, тем лучше себя чувствовал. Поток машин становился меньше, дождь прекращался. Олег опустил стекло, и свежий влажный воздух наполнил салон. Он ощутил небывалый прилив сил, его кровь закипела от быстрой езды. Раздвинувшийся горизонт создавал ощущение покоя. Олег окончательно взял себя в руки и, автоматически следя за дорогой, стал иметь возможность размышлять. Он не думал ни о чем определенном, вернее, думал обо всем сразу: о машине, которая слушалась его, о шоссе, которое при быстрой езде напоминало взлетную полосу, о себе и о Марине.

Вспоминая их разговор, он уже не считал, что все так безнадежно, как показалось ему вначале. Теперь он не мог понять, зачем так глупо повел себя. К чему было сердиться, обвинять ее в чем-то. Он чувствовал, что выглядел обиженным мальчиком. Она бросилась к нему, а он не только не смог успокоить, но опять стал сомневаться в ее любви. У нее был усталый измученный вид. Неужели любви непременно должно сопутствовать страдание? И почему, даже в самые счастливые минуты, сердце щемит, как будто в ожидании неизбежной утраты? Марина не верит в их долгий и прочный союз. И словами ничего не изменишь. Им просто нужно, наконец, начать жить вместе и не разлучаться, тогда исчезнут ее глупые сомнения и страхи.

Он не сводил глаз с дороги и видел перед собой Марину. «Какая нелепость, — подумал он, — я чувствую, что она меня любит, я почти уверен в этом. Полчаса назад мы расстались. Раньше я не видел ее неделями, но никогда не ощущал по ней такой тоски, как сейчас. Нет, что-то тут не так. Меня гложет недоговоренность. Я увижусь с ней завтра и сумею найти те самые нужные и простые слова, которые убедят ее. Больше нельзя скрывать от мужа. Нужно проявить характер, она должна довериться мне. Это сейчас самое главное». Он, взглянув со стороны на их отношения с Мариной, вдруг успокоился. «Мы обязательно будем вместе. Иначе и быть не может. Чем больше мы видимся, тем становимся ближе. Я сумею уговорить ее оставить ребенка».

До вылета самолета оставалось время. Если ничего не помешает, он успеет, как раз вовремя. Миновав пост ГАИ, Олег увеличил скорость. Дорога была ему известна. До поворота к аэропорту оставался прямой отрезок шоссе. Если пройти его под сто сорок, можно выиграть еще несколько минут. Несмотря на мокрое шоссе, машина хорошо его слушалась. Он был спокоен. Чувство крайнего напряжения сочеталось у него с удивительным хладнокровием. Он слился со своей «Бомбой», ощущая ее тело, как живое. За два года, которые он проездил на ней, ни единой царапины. В критических ситуациях он проявлял завидную выдержку, испытывая какую-то подсознательную убежденность в своей неуязвимости.

Догнав маячившего впереди «Опеля», он хотел обойти его. Но водитель не давал ему сделать это. Он выехал перед ним и загораживал дорогу. Пришлось сбросить скорость. Олег решил обойти его справа, но водитель, словно угадал его намерение и упрямо шел перед ним. «Угораздило же в такой момент наткнуться на идиота», — подумал Олег, чувствуя, как в нем закипает ярость. Наконец, он пошел на обгон, выехав на середину шоссе.

Мужчина за рулем насмешливо кривил губы. За стеклами очков зло поблескивали глаза. Отвисшие щеки, усы и все оплывшее без шеи тело делало его похожим на моржа. Маленькие, как у женщины, ручки цепко держали руль. Олег бросил на него взгляд: «Отвратительный тип. Похоже, вымещает на мне злобу за собственные неудачи».

«Опель» прилепился рядом, словно заколдованный. До поворота оставалось совсем немного. Олегу все это начинало надоедать, но он спешил и не собирался уступать. Наконец, он оторвался от него, но тут неожиданно возник поворот. Он затормозил, но слишком сильно, дал газ и вдруг почувствовал, что машина завихляла, поворот вырастал перед ним с молниеносной быстротой. Его несло на встречную полосу. Олег увидел, как прямо перед ним возникла большегрузная машина, она надвигалась на него, словно во время замедленной съемки. Он не ощущал страха, стараясь успеть выровнять машину. В голове вертелись нелепые слова: «Некстати. Ведь я почти успел. Как все это некстати». Олег остановившимся взглядом следил за происходящим, он даже не услышал страшного удара, что-то неотвратимое обрушилось на него. На миг вспыхнул перед глазами яркий свет, выхватив уродливые осколки искореженного мира, и все померкло.

Марина дошла до остановки, но не стала ждать свой трамвай, двинулась дальше. Было прохладно. Ветер стих, дождь прекратился, и было приятно идти без зонта. Под ногами шуршали опавшие листья, их еще не успели убрать, и они лежали повсюду, даже на трамвайных путях. Время остановилось и как будто перестало существовать. Она шла и шла, не разбирая дороги.

Уже на пороге было слышно, как трезвонит телефон. Аллочка собиралась заглянуть к ней после бассейна. Марине не хотелось никого видеть, но отказаться было неудобно. И уже спустя несколько минут, она, поглубже спрятав все свои переживания, слушала милую Аллочкину болтовню.

Аллочка была только что из бассейна. Вернее, из парикмахерской. Потому что, поплавав, успела сделать новую стрижку. Настроение у нее было приподнятое, и она с восторгом демонстрировала Марине большие возможности своей асимметричной прически.

— Алла, а если фена под рукой не будет или дождь, как эту сторону уложить?

— Мариночка, в этом весь фокус! Ведь если вот здесь заколкой приподнять, то не нужно никакого фена. Смотри!

Марина улыбнулась. Наедине с собой ей было бы намного тяжелее.

Раздался звонок в дверь. Семен заехал за женой и сначала даже не собирался раздеваться, но потом и снял плащ, и остался ждать Сергея.

Марина взялась за курицу. «Не женское это дело». Семен отнял у нее нож, надел передник и, вмиг освоившись на кухне, виртуозно разделал ее. Одно удовольствие было следить за его точными и быстрыми движениями. Марина с Аллой послушно выполняли его поручения. Они с шутливой старательностью накрошили зелень и очистили картошку. Курица была отправлена в духовку. Ждали Сергея, чтобы сесть за стол. Он задерживался.

Они уже сидели за столом, когда он пришел.

Марина заметила, что он чем-то расстроен. Его усталое лицо заострилось, обозначив резкие складки от носа к уголкам рта. Раньше бы она непременно узнала, что случилось, но сейчас не стала это делать. За последнее время они так отдалились друг от друга, что ее расспросы вряд ли к чему-нибудь привели. Они оба привыкли отмалчиваться и решать наедине свои проблемы.

— У нас гости. Сеня с Аллочкой. Мы ждем тебя за столом.

Сергей вымыл руки и присоединился к ним. Он сделал усилие над собой и имел приветливый вид, но Марина чувствовала, что ему не по себе. Выпили вина, разделались с курицей, он не проронил ни слова. Семен обратился к Сергею с вопросом, тот ответил невпопад. Все посмотрели на него.

Аллочка не выдержала первая:

— Да, что же случилось? Ты сам не свой.

Сергей провел по лицу рукой.

— На работе неприятности. — И помолчав, добавил: — У нас — несчастье.

У Марины вдруг оборвалось что-то внутри.

Он поднял на нее глаза и сказал:

— Олег разбился. Я сейчас из больницы. Все очень плохо.

Семен узнал, где он лежит, и стал расспрашивать подробности.

Марина пыталась вслушиваться в их разговор, но до нее не доходил смысл слов. Она поняла, только одно. Все очень плохо.

Сергей взглянул на нее и поразился происшедшей переменой. Он видел, что она едва стоит на ногах. «В последнее время на нее столько навалилось. Она зналаОлега, поэтому так расстроилась», — решил он про себя. Но то, что он читал на ее лице, не имело ничего общего с тем, что испытывают малознакомые люди при известиях такого рода. Это было отчаяние.

Семен с Аллочкой посочувствовали и засобирались уходить.

Сергей проводил их и вернулся к жене.

Она куда-то лихорадочно и бестолково собиралась, то и дело натыкаясь на мебель.

Он молча сел в кресло. У Марины все валилось из рук. Едва она вышла в коридор, как оттуда послышался страшный грохот и звон разбитого стекла. Сергей поспешил к ней. Маринин шарф зацепился за настенное зеркало, видимо, она не заметила этого и дернула за него. Мгновение она с ужасом смотрела на осколки, потом начала собирать их и порезала руку.

Сергей убрал все, помог остановить кровь и тихо спросил:

— В чем дело? Что происходит?

Марина, как во сне, застегнула плащ и пошла к дверям.

Сергей встал перед ней.

— Опомнись. Уже поздно. Чего ты хочешь?

Она тихо ответила:

— Я еду к Олегу.

— Марина, он лежит в реанимации. К нему все равно не пустят.

— Меня пустят. Не останавливай.

Сергей, ничего не говоря, оделся. Взял ключи от машины, открыл дверь и сказал Марине:

— Я с тобой.

Сергей сосредоточил все внимание на дороге, не позволяя себе ни о чем постороннем думать. Они с женой едут в больницу к Олегу. Его состояние настолько серьезное, что Марина хочет быть рядом и помочь. Он отбросил все посторонние мысли, слишком невероятным казалось истинное положение вещей.

Марина сидела молча с сухими глазами, но то, что выражало ее пустое и какое-то бесцветное лицо, пугало.

Начавший накрапывать вечером дождь постепенно усилился. Сергей не понимал, зачем он спешит, но делал все возможное, чтобы поскорее добраться до больницы. Выехав на проспект, он успокоился, осталось совсем немного. Рядом с больницей блестел огнями Дворец Культуры. Люди спешили на концерт. Объехав вереницу машин, он остановился перед воротами больницы. Опередив Марину, вышел и сумел договориться со сторожем, чтобы их пропустили.

Зеленый дворик. Памятник. Корпус «травмы». Оставив одежду внизу, они беспрепятственно дошли до отделения реанимации. На звонок вышла медсестра и спокойным усталым голосом стала объяснять, что войти сюда нельзя, что больной в очень тяжелом состоянии. Сергей с трудом уговорил ее позвать врача. Время тянулось медленно. Марине казалось, что она сможет что-то изменить, если сумеет войти к Олегу.

Вышел врач. Совсем еще мальчишка. Повторил все то, что сказала медсестра, потом взглянул на Марину и добавил:

— В крайнем случае, мы могли бы пустить близких.

Сергей ответил за Марину:

— Кроме отца у него никого нет, а с ним мы не можем связаться.

Врача позвали, он поспешно ушел в отделение.

Прошло еще немного времени. Казалось, про них забыли.

Вдруг дверь отворилась, и вышел врач. Он посмотрел на Марину и спросил:

— Так вы Марина?

Она кивнула.

— Сейчас переоденетесь, и вас проводят. Но предупреждаю, держите себя в руках. Он не приходит в сознание.

Врач ушел. Сердитая медсестра принесла им халаты и тапочки. Потом, ни слова не говоря, развернулась и пошла по коридору. Марина так же молча — за ней. Чистый блестящий пол и голые стены. Пусто. Нет ничего, на чем можно было бы задержать взгляд. Время вдруг остановилось. Длинный коридор. Спина медсестры. Приглушенные шаги. И отчаянная надежда: может быть, все обойдется. С ним ничего не должно случиться, пока она так сильно любит его. Марина шла по шашечкам линолеума и думала: «Вот если сейчас она три раза подряд ступит в самый центр квадратика, все обойдется. И Олег поправится». Медсестра аккуратно ступала в центр, и Марина радостно думала: «Он спасен». Знала, что это глупо, и все же вопреки всему слабая надежда начинала теплиться в ней.

Медсестра вошла в палату и попросила подождать, оставив дверь приотворенной. Оттуда доносились приглушенные голоса и какие-то неясные звуки. Что-то упало, отодвинули и повезли какой-то тяжелый предмет. Марина ловила каждый шорох. Вдруг совершенно отчетливо послышался голос Олега. Он что-то произнес, она не разобрала что, а потом совсем ясно услышала свое имя.

У Марины гулко забилось сердце. Она, забыв про запрет, бросилась в палату и замерла у входа. Посередине большой светлой комнаты стояла высокая кровать на колесиках, на которой, видимо, лежал Олег, и возле нее что-то делали люди в белых халатах, заслоняя от Марины его лицо. Знакомая медсестра недовольно посмотрела на нее и, укрепив трубочку, отодвинула капельницу в сторону. Врачи расступились, и Марина подошла к кровати. Олег лежал на спине, голова была наполовину забинтована. Она, не отводя от него глаз, села на подвинутый стул. Провода. Приборы. Губы, подбородок, плечи, грудь и совсем не поврежденная правая рука. Вдруг он опять заговорил бессвязно, но можно было разобрать ее имя. Заметался, сжал зубы так, что заиграли желваки, и начал неожиданно грязно ругаться. Медсестра стала готовить шприц. Марина приблизила свою руку и осторожно дотронулась до его пальцев. Он затих. Медсестра ушла за ширму.

Сергей некоторое время постоял на пороге. Его, казалось, никто не замечал. Он со смущенным лицом вышел в коридор на цыпочках, стараясь не потерять неудобные, все время сваливающиеся тапочки. Он чувствовал, что он лишний, но не знал, куда ему деться и как оставить Марину одну.

Марина окаменела рядом с Олегом. В груди была пустота. Ей казалось, что она уже не сможет встать со стула. Она не чувствовала свое тело, жила только рука, сжимающая беспокойные пальцы Олега. Марина не смогла бы сказать, сколько времени она так просидела. Приходил врач, но только осмотрел Олега, ничего не сказав ей. Медсестра ставила капельницу и попросила Марину отойти. Но едва она разжала свои пальцы, как Олег заметался. Марина испуганно вернула свою руку на прежнее место, и медсестра сделала все, неудобно перегнувшись через Марину. Их оставили одних. Тихо. Время текло медленно, но неотвратимо. Капало лекарство в капельнице. Забормотал Олег. «Марина… Дочка…» Забеспокоился. Марина стала гладить его руку и ласково успокаивать: «Все пройдет. Потерпи чуть-чуть. Я буду рядом и больше никуда не уйду. Я так люблю тебя…» Он не мог ее услышать, но вдруг затих.

Марина не чувствовала слез, которые текли у нее по щекам. Она шептала Олегу о своей любви, о том, чем было полно ее сердце, что прежде она бы ни за что не произнесла вслух. Она говорила о том, как они будут счастливы, когда Олег встанет на ноги, как все будет просто и понятно в их жизни. Она обещала непременно родить ему дочку. Она благодарила Бога за то, что встретила Олега и просила сжалиться над ними и не разлучать. А рядом ей вторил о своей любви бессвязным шепотом Олег.

Марина, начав говорить, не могла остановиться и, несколько раз входившая медсестра, смущенно выходила, не решаясь потревожить ее. Марина говорила и плакала. Она плакала о неизбежной разлуке, о том, что не успела ничего раньше сказать Олегу, о своей ужасной вине, о дочке, которую он вряд ли увидит, о его бедной загубленной жизни и о своем страшном одиночестве.

Медсестра убрала капельницу и вышла. Все оставалось в прежнем положении. Олег забывался и время от времени замолкал, потом начинал говорить, то более, то менее возбужденно и всегда об одном.

Марина сухими расширенными глазами смотрела на него. «Боже мой, разве может он сейчас уйти от меня, когда мы оба полны любовью? Неужели мы так ничтожны, что сила нашего чувства не может ничего изменить? Разве это справедливо?»

Марина сжимала пальцы Олега, и временами ей казалось, что он слабо отвечает, и она опять начинала отчаянно надеяться на чудо. И про себя принималась истово молиться первыми пришедшими ей в голову словами. Но взгляд ее падал на его разбитую голову, и в памяти всплывали безнадежные слова докторов, и она опять ощущала бессилие и ужас перед неизбежным.

Под утро Олег забылся. Сменились врачи, но Марину не трогали. С Олегом что-то поделали. Марине принесли чашку кофе с булочкой и советовали поесть. Она послушно попыталась отпить глоток, но больше не смогла.

Марина хотела, чтобы их оставили одних, но врачи все толпились вокруг Олега, и по их лицам она виде=-ла, как плохо его положение. И не было сил отчаиваться, и не было сил обманываться.

Все больше Олег мучился, и все чаще к нему подходила медсестра со шприцем.

Она не заметила, когда его не стало. Он крепко сжимал ее руку, и она не могла поверить, что его уже нет.

Пришли люди и повезли его куда-то, она хотела идти с ними. Ей не разрешили. И она видела, что нет смысла спорить. Она не знала, что ей теперь делать. Молоденькая медсестра, с сочувствием глядя на нее, проводила ее до лестницы. Марина спустилась вниз. К ней подошел муж. Все было кончено.

Сергей сидел на кухне и внимательно разглядывал большого коричневато-рыжего петуха. Петух был искусно вышит Мариной и вставлен в красивую рамочку, которую он сделал своими руками. Сергей не только многократно видел его, но он даже сам натягивал и укреплял полотно, спорил с Мариной, когда они выбирали для него место и потом вешали на кухне. Но сейчас он смотрел на него, как в первый раз. Мощная грудь, острый загнутый на конце клюв, яркий алый гребень, роскошные зеленые перья на хвосте и широко расставленные сильные лапы. Сергей так долго смотрел в одну точку, на грудь птицы, что перестал видеть все изображение в целом, а различал затейливые переходы полутонов, пересекающиеся линии, запутанные лабиринты, сложенные из крохотных аккуратных крестиков. И это его странным образом успокаивало и умиротворяло. Он скользил взглядом по мелким разрозненным штрихам, казалось бы, не связанным между собой, но странным образом выстраивающимися в законченное изображение. И ни убрать, ни добавить ничего нельзя. Все на месте и нет ничего лишнего.

Сергей смотрел на петуха, но мысли его были не о нем. Какой тяжелый год. Как возник посреди их благополучной и, в общем-то, очень удачно сложившейся семейной жизни крохотный комочек противоречий и недовольства, кто подтолкнул его, и он, покатившись, оброс неразрешимыми проблемами? Бесчисленные вопросительные знаки выстраивались перед ним в шеренгу, вытягивали, как индюки, шею и злобно наступали на него. А он не мог дать им отпор, потому что знал: сам виноват. Он сделал первый шаг и приблизил сегодняшний день.

В квартире было по-особенному тихо, каждый звук поражал и жил своей жизнью, не соединяясь в общий домашний шум. На плите давно кипел чайник, а Сергей сидел рядом и ничего не слышал. В спальне лежала Марина и уже несколько дней почти не вставала и ничего не говорила. Сергей сам зани-. мался похоронами Олега. Марина пыталась помочь ему, но не смогла.

Взглянув на плиту, Сергей выключил газ и заварил чай. Марина любила крепкий и в заварку из крупных листиков всегда добавляла мяту и лимонник. Так он и сделал. Накрыл столик на колесиках и повез его в спальню.

Открыл дверь. Арчи заворчал и встал со своего места у Марининой кровати. Сергей заговорил. Арчи замолчал, но стоял выжидающе.

— Марина, я прошу тебя, съешь хоть немного, так ты совсем ослабнешь.

Она лежала, не оборачиваясь, закрыв глаза руками. Сергей подошел к кровати. Арчи внимательно следил за ним.

— Я не знаю, как помочь тебе. Мне тоже очень тяжело.

Вдруг Марина отняла руки от лица и заговорила:

— Пожалуйста, уйди. Не нужно ничего. Мне невыносима твоя забота. Зачем ты это делаешь?

Сергей растерянно сел на край кровати. Арчи зарычал. Марина дотронулась до его спины. Сергей сидел и смотрел на кусок розовой ветчины, лежащий на булке, и не знал, что сказать.

Марина привстала и заговорила сама:

— Зачем, ну зачем мне твоя жалость? Я знаю, что ты добрый. Мне это не нужно доказывать. Но взгляни, наконец, правде в глаза. Мне невыносимо тебя видеть. Я бы уехала к маме, но у меня сейчас просто сил нет еще ей что-то объяснять. Прошу тебя, оставь меня.

Сергей не уходил.

Марина опять легла в прежнее положение, крепко зажмурив глаза. Отвратительно и невозможно было думать о чем-либо. Не было сил смотреть и видеть знакомые предметы. Она, выскользнув из привычного течения жизни и лишившись повседневных обязанностей, не знала, зачем опять к ним возвращаться. Так близка, оказывается, была зыбкая грань, отделявшая жизнь с ее мелочной возней от небытия. Так заманчиво было преодолеть эту грань и забыть все свои мучительные переживания и раствориться во времени. Так тянуло ее вслед за Олегом, и так мало желания в ней осталось жить, а значит страдать, что Марина с незнакомым ей раньше злобным чувством думала про своих близких, которые пытались задержать ее и не отпускать от себя. И начиная думать о них, ей в голову приходили только самые грубые мысли. Особенно про Сергея. Вот он уже несколько дней не ходил на работу и что-то там хлопотал по хозяйству, а ей казалось, что он только за тем и хочет поднять ее, чтобы она опять встала к плите на кухне и начала выполнять свои обычные функции, создавая ему комфорт, к которому он так привык.

Был только один человек, которому она была действительно необходима. И его не стало. Так зачем жить? Тем более уйти совсем просто и легко. Лежать и ждать. И придет избавление. И может быть?.. Ведь никто не знает определенно. Может быть, это возможно? Марина, даже себе не признавалась. Но какие-то неясные мысли и надежды. А вдруг? Ведь мы ничего не знаем точно. Вдруг возможно? Там… Увидеть Олега. Это приносило облегчение и ощущение надежды. Но именно в этом месте мысли наталкивались на какое-то препятствие, и возникало беспокойство и тревога. Она сначала не могла понять в чем дело, но, возвращаясь все к тому же вновь и вновь, вдруг ужаснулась на себя. Как же она забыла? Ребенок! Ребенок Олега. Он так хотел, чтобы она его оставила. И ведь она ему тогда, в больнице, обещала. Обещала родить девочку. Марина беспомощно заплакала. «Боже мой, был ли кто-то несчастнее меня? Как жить? И где найти силы для этого?»

Сергей, увидев, что Марина заплакала, обрадовался. В ее безмолвном отчаянии не было выхода. Слезы все же принесут ей какое-то облегчение. Он оставил в спальне столик, а сам тихо вышел.

Сергей работал, но мысли его были о Катюше. Почему он не поговорил с ней утром, как собирался? Был удобный момент. И она ждала. Теперь сложнее, все время народ. Катюша принесла ему почту. Он посмотрел на часы и сказал:

— Пора передохнуть. Нужно перекусить. Составь мне компанию.

Катюша удивилась и не знала, что ответить.

Он добавил:

— Нам нужно поговорить. На нейтральной территории это сделать будет проще.

Она сказала:

— Хорошо, — и вышла.

Кафе было уютное. Располагалось в подвальчике, и, даже днем, здесь был приятный полумрак. По вечерам играла музыка. Сейчас было тихо. Они выбрали столик у стены. Кроме них в глубине зала сидели мужчина и женщина, и пили кофе, тихо разговаривая друг с другом, а неподалеку полный мужчина степенно доедал свой обед.

Они выпили вина. Катюша была в простом черном платье. Сергею нравилось, когда она одевалась неброско. Она была бледнее, чем обычно, и немного взволнована. Он смотрел на ее красивую шею, волосы, блестевшие в неярком свете фонаря, полные губы. Вдруг у него перехватило дыхание: на мгновение ему показалось, что он давно и безумно ее любит. И все вдруг стало невероятно простым. Кафе. Красивая женщина рядом. Ведь она не равнодушна к нему и теперь. Разве нелепая история с Костей не подтверждает это? Нужно всего лишь протянуть руку, дотронуться до шеи и изменить выражение строгого и нежного лица. И глядя сейчас поверх бокала в глаза Катюши, он чувствовал, что, может быть, еще не поздно сделать это.

Ему хотелось произнести ее имя, но не «Катюша», как он называл ее раньше, а «Катя». Но, вспомнив, что так обращался к ней Костя, он подавил в себе это желание.

Они поели. Сергей заказал кофе и продолжал ничего не значащий разговор. Ему казалось, что до тех пор, пока он не назвал вещи своими именами, есть возможность все изменить.

— Как странно, я совсем ничего не знаю о тебе.

— Неужели это может быть интересно? — равнодушно ответила Катюша.

Он слушал звук ее голоса, и ему не хотелось, чтобы она замолчала.

— Как можно рассказать о своей жизни? Теперь она мне кажется только глупой и смешной, и я сама не понимаю ее.

Он слушал ее, и ему было жаль чего-то, и он чувствовал себя виноватым перед ней.

— Как ты изменилась. Я временами тебя не узнаю. Раньше ты была совсем другой.

Она грустно подтвердила:

— Да. Раньше я была другая.

Он понимал, что говорит с ней совсем не о том, о чем хотел. Теперь ему не казалось все так просто, как это выглядело утром на работе. И он чувствовал, что нужно подождать, сейчас он не может разбрасываться, дома его ждала Марина.

— Катюша, ты счастлива?

Она покраснела и доверчиво ответила:

— Очень.

Они думали об одном, но не могли себя заставить высказаться откровеннее.

Он, глядя на ее изменившееся, взволнованное лицо, почувствовал боль и сожаление и, не удержавшись, произнес:

— Но это так странно и нелепо.

Она подняла на него глаза и спросила:

— А разве могло быть иначе?

Марина положила трубку телефона. Через несколько минут приедет Сергей. Она со страхом представила их вечерние разговоры. Старательно подобранные темы. Ни слова о том, что больше всего волновало обоих. Она поняла, что сегодня ей не выдержать. Она вышла в коридор и стала одеваться, предчувствуя, как муж удивится, не застав ее дома. Торопливо защелкнула крючки на шубе, пристегнула Арчи поводок и вышла на улицу.

На улице было темно. Марина медленно пошла по тропинке. Оставаясь одна, она думала всегда об одном. Прошло два месяца после смерти Олега. Но боль не утихала, она сама не давала ей утихнуть, растравливая воспоминаниями незаживающую рану. И упрямо возвращалась туда, к началу их любви. Когда она была сильной. И ей казалось, что она в любой момент сможет положить конец их отношениям. И не сомневалась, что уйдет от него первой. И что же? Жизнь распорядилась по-своему. Он опередил ее. И именно она подтолкнула его к этому. На улице шел дождь. Он торопился в аэропорт. Она это знала, но все равно не пожалела его. Ее проблема показалась ей важнее. Она расстроила его и отняла те самые пятнадцать минут, которые он пытался потом наверстать в дороге. И круг замкнулся. Мокрое шоссе. Предельная скорость. Плохая реакция. На повороте он оказался на встречной полосе. И сам создал аварийную ситуацию на дороге. Это, если формально разбираться в причине его смерти. А если не формально? Если не формально, то это она погубила Олега. И должна понести наказание. Но ее никто не собирался обвинять. И нельзя было даже рассказать о своей вине, чтобы не бросить тень на память Олега. И она судила себя сама.

Марина села на скамейку. Арчи хотел поиграть и положил к ее ногам палку. Она бросила ее подальше, он кинулся за ней. Марина, не мигая, смотрела перед собой. Падали и таяли снежинки. Снег засыпал ее лицо, плечи, колени. Она совсем замерзла. Но ей было хорошо. Она возбудила воображение и вернула свое прошлое.

Сергей нашел ее очень быстро. Арчи сидел рядом и громко выл. Сергей подхватил Марину на руки и побежал с ней в дом.

Когда она пришла в себя и открыла глаза, то первое, что подумала: «Господи, зачем? Что делать с этой ненавистной жизнью?» — Но боль была уже не такой острой.

Сергей сидел рядом и смотрел на нее.

Марина повернула к нему голову и сказала:

— Не знаю, как мне жить дальше.

Сергею было неприятно это слышать. Но, сейчас, когда Марина нуждалась в помощи, он не мог ее оттолкнуть.

— Ты должна помнить о ребенке.

— Не понимаю, зачем ты возишься со мной.

— Я хочу помочь тебе.

— Зачем?

— Разве мы чужие?

Марина хотела ответить: «А разве нет?» — Но промолчала. Это было бы несправедливо, потому что Сергей не успел еще стать чужим. Она вздохнула. Ей было непонятно его великодушие. Она заставила себя встать с кровати и отправиться на кухню. Надо жить. Время лечит. Марина усмехнулась. Проще давать советы, чем следовать им.

А потом исчез Арчи. Утром в воскресенье Сергей вышел погулять с ним. Арчи, как всегда, забегал далеко вперед, но то и дело оборачивался, чтобы проверить, где находится Сергей. И вдруг что-то привлекло его внимание, и он стрелой кинулся в соседний сквер. Сергей сказал, что сначала не придал этому особенного значения и какое-то время терпеливо ждал его возвращения. Но когда Арчи не появился на зов, то он сразу пошел его искать, а потом объехал все близлежащие дворы на машине. Безрезультатно. Никто не видел потерявшегося ризеншнауцера.

Они дали объявление в газеты и во все цветные журналы, которые согласились поместить фотографию Арчи. Безрезультатно. Никто даже не заинтересовался гонораром. Арчи исчез.

Но Марина продолжала искать его. До сих пор. Хотя прошло уже две недели с того воскресенья. У нее это превратилось в манию. В навязчивую идею. Она познакомилась со всеми бездомными собаками в округе и понемногу, но регулярно их прикармливала. А однажды Сергей застал ее в целой компании бродячих псов. Они жадно ели, а один из них, самый облезлый, смотрел на нее с подобострастием, и она ему тихо о чем-то говорила.

Сергей сказал ей тогда, что она делает ошибку. Нельзя терять благоразумие.

Благоразумие! Да что он понимал в этом. Благоразумие она утратила, когда ответила на любовь Олега и потеряла способность по своему усмотрению распоряжаться собственной жизнью.

Олег взял Арчи год назад крошечным щенком. Взял для Марины. Чтобы она не исчезала надолго. Арчи вырос у нее на глазах. И неизвестно, к кому из них двоих он был привязан больше. И вот теперь погиб Олег и потерялся Арчи. А Сергей говорит, что она теряет благоразумие. Она сама часто повторяла Олегу, что он совершает ошибку, если на что-то надеется. У них нет будущего. Вернее, в их отношениях. Он свободен. А на деле-то оказалось совсем наоборот. Оказалось, что несвободна она. Олег привязал ее к себе по рукам и ногам. Привязал своей любовью. А потом ушел и плотно закрыл за собой дверь. И все.

В окнах горел свет. Значит Сергей уже дома. Это случалось не часто. В основном, она его ждала после работы. Марина подошла к дверям и хотела их открыть своим ключом. Может быть Сергей в душе. Они никогда не тревожили друг друга по пустякам. Но ключей в сумочке не оказалось. Ни одного, ни второго. Они исчезли вместе с кольцом, на котором висели. Марина позвонила в дверь.

Сергей вышел в полотенце и вопросительно взглянул на нее.

— Ключи дома забыла.

Он кивнул, и ушел за халатом.

Марина переоделась и отправилась на кухню.

Когда они поели, Марина сказала:

— Похоже, я потеряла ключи. Такая стала рассеянная…

— Ты хорошо поискала?

— Дома нигде нет.

— Надеюсь, ты потеряла их не во дворе?

— Я весь день сегодня провела на даче.

— У нас есть запасные, я достану.

Марина ушла в спальню первая, но, когда пришел Сергей, она еще не спала. Она лежала на спине с широко открытыми глазами. В не зашторенное окно заглядывала луна и освещала спальню жемчужным нереальным светом. Сергей смотрел на холодный профиль жены и вспоминал ее горячий шепот около умирающего Олега. И безумные слова любви. Он бы не поверил, что его всегда сдержанная Марина способна на такие признания. Не поверил, если бы не услышал своими ушами. Ему она ничего подобного не говорила. Олег лежал весь забинтованный с разбитой головой, а Сергей стоял в коридоре и отчаянно завидовал ему.

Сергей бросил в кресло халат и лег рядом с женой. Выражение ее лица не изменилось. Он положил ей руку на грудь. Она словно не заметила этого.

— Ты не хочешь?

— У меня не получится.

— Но раньше же получалось? Ведь ты не перестала со мной заниматься любовью, даже когда появился Олег, разве не так?

— Так.

— В чем же дело?

— Я ничего не чувствую. Тебе не понравится.

— Расслабься…

…В тот вечер шел дождь. И она вернулась домой вся мокрая. У парадного стояла машина Олега. Он распахнул перед ней дверцу и помог сесть.

Они качнулись друг к другу и замерли.

— Марина, знаешь…

— Знаю.

Она не помнила, как Олег привез ее к себе домой. Она скинула пальто, и он приблизился к ней. Дотронулся до ее волос, и у нее забилось сердце… Олег нежно, едва касаясь губами, стал покрывать поцелуями каждый кусочек ее тела. Она подчинилась его ласковым рукам, и он перенес ее на кровать. А дальше… Дальше он повел ее шаг за шагом к блаженному краю пропасти. Она чувствовала, что с ней происходит что-то необычайное. Как в детстве, когда первый раз прыгнула в воду с вышки, испытав и страх, и отчаянное желание полета, и потом полет, когда сердце замерло и упало, и восторг охватил все ее существо.

Олег пытался полностью раствориться в ней, наслаждаясь близостью, угадывал и предвосхищал все смутные желания ее тела. Он вел ее, как в танце, то замедляя шаг, порой отступая, то набирая темп, с безукоризненным чувством ритма, неумолимо приближая к долгожданному восторгу. И, когда сладкая мука стала непереносима, они слились в гармонии. По наполненности ощущений этот миг вобрал в себя всю ее жизнь.

Марина открыла глаза и увидела над собой злое потное лицо Сергея. Насколько значителен был Сергей на работе, настолько примитивен в любви. Он истово и ритмично доделал свое дело и со стоном скатился с нее.

Она погладила его влажные волосы.

Сергей отдышался и открыл глаза.

Марина немигающим взглядом смотрела перед собой и машинально гладила его по голове.

— Гладишь меня словно собаку.

Она растерянно посмотрела на него.

— Что же делать?

— Тебе ведь не понравилось?

— Но ты же старался.

— Ты сведешь меня с ума.

— Я же говорила, что не стоит.

— Ты что издеваешься надо мной?

— С чего ты взял?

— Как ты собираешься жить со мной вместе?

— Я тебя предупреждала, что бесполезно…

— Что бесполезно? Ты хотела со мной разводиться до смерти Олега?

— Нет.

— В чем же дело?

— Что ты меня пытаешь? Я ничего не знаю. Ты что не видишь, что я мертвая?

— Врешь. Ты меня просто ревнуешь.

Марина повернула голову и удивленно посмотрела на него.

— Ревнуешь к моей секретарше. Катьке.

Марина пожала плечами.

— Значит, все-таки было.

— A-а, ты догадывалась и хотела отомстить мне. И отомстила! Знаешь, у тебя неплохо получилось. Я и думать забыл про Катьку.

Марина ничего не ответила и продолжала смотреть перед собой пустыми равнодушными глазами.

Он не выдержал и вскочил с кровати.

— Что ты молчишь? Что ты все время молчишь? О чем ты думаешь? Как ты можешь ненавидеть меня и продолжать спать со мной?

— С чего ты взял, что я тебя ненавижу? Мне просто жаль, что я узнала про Катюшу так поздно.

— Разве ты не догадывалась?

Марина пожала плечами.

— Догадывалась, не догадывалась… Какое сейчас это имеет значение?

— Представь себе, имеет. Для меня имеет.

— Хорошо, я скажу. Да, я догадывалась. Конечно, я догадывалась, что у тебя кто-то есть. Но мне казалось, это не серьезно.

Сергей усмехнулся.

— Конечно. У тебя все серьезно, а у меня нет.

— Ты зря сердишься. Как раз это меня и держало. И хотя ты за последнее время очень отдалился, но я чувствовала, что еще нужна тебе. Ты не забывал ни одной нашей даты, ты помнил все наши места…

— Как удобно, правда? Рядом, под боком, верный надежный пес, который и изменить-то тебе толком не может, а там «за уголком», — Сергей сжал кулаки, подумав про Олега, и с трудом выговорил то, что хотел: — Новое свежее чувство!

Марина видела такую ненависть в глазах мужа, что произносимые им слова уже не имели большого значения.

— Ведь Олег был моложе тебя лет на пять, не так ли? Да, именно так. Представляю, как тебе было лестно. Все у твоих ног! Только гордиться-то нечем. Ты знаешь, что Олег не пропускал ни одной юбки. С ним вся женская половина офиса переспала. Дешевка! Никто к нему серьезно не относился. Все знали, что он бабник. Все, кроме тебя. Не понимаю, как он тебя вообще заметил. Тебя и разглядеть-то можно только со второго или третьего раза. Говоришь вполголоса, — Сергей пренебрежительно махнул рукой, отвернулся и закурил прямо в спальне.

Марина лежала с закрытыми глазами и старалась не слушать его. Олега не стало. И все его забыли. Все, кроме Сергея. Не было дня, чтобы он не вспомнил про него. Марине были мучительны эти разговоры, и она могла бы положить им конец, если бы разошлась с мужем. Но она не хотела забывать Олега. А пока они жили вместе, тень Олега присутствовала рядом с ними постоянно. Правда, Сергей уже давно перестал щадить ее чувства. Его хватило ненадолго. От деликатности не осталось и следа. Марина прислушалась к тому, что он говорил.

— Ты хоть знаешь, что у Олега мать была алкоголичка? Она умерла, когда ему не было шести лет. И умерла, представь себе, под забором, от белой горячки. Как тебе это нравится? Его кое-как вырастил отец. И ты собираешься рожать от него ребенка. Это с такой наследственностью! Марина, я тебя не узнаю.

— Откуда ты все это знаешь?

— Мне рассказал его отец, когда я встречался с ним на сорок дней.

— Все понятно.

— Марина, зачем тебе этот ребенок? Подумай хорошенько.

— Уже прошло четыре месяца. Все равно аборт делать поздно.

— Ерунда! Ты же знаешь мои связи. Я с легкостью могу устроить для тебя выкидыш.

— Выкидыш? — Марина грустно улыбнулась: — Ты ничего не понимаешь, у него уже бьется сердечко.

Сергей сломал в пепельнице недокуренную сигарету и, не сводя с Марины глаз, подошел к ней.

Выражение ее лица не изменилось.

Он откинул одеяло и лег рядом с ней.

— Сережа, не сейчас.

Но он ничего не слышал.

Олег сидел у Марины на кухне и ждал Сергея. Тогда между ними еще ничего не было. Марина накормила его ужином и просто так для поддержания разговора спросила про родителей.

— Вам действительно интересно? — удивился он.

— Очень. И, пожалуйста, не называй меня на «вы», мы же договорились.

Олег кивнул. Ему и самому так было проще.

Марина еще раз попросила:

— Расскажи.

Они были едва знакомы, и все их встречи — случайность, но Марина уже знала о нем больше, чем кто-либо. Он не был болтливым, но ей с легкостью выкладывал самые интимные подробности своей жизни.

— Не исключено, что я преувеличиваю; наверное, детские воспоминания, лишь наполовину, правда. Но, по-моему, моя мама была очень талантлива. У нее был красивый голос, и она мне в детстве много пела. И никогда потом я ничего подобного больше не слышал. И если бы она не вышла за отца замуж, то непременно стала певицей. И, может быть, была бы сейчас жива.

— А кем был твой отец?

— Военным. Нам пришлось с ним всю страну исколесить. А у мамы было слабое здоровье… — Мне было семь лет, когда она умерла.

— Но ведь она, наверное, любила твоего отца?

Олег представил прозаическую внешность своего отца, его грубость и презрительное отношение к матери, когда она уже не могла встать с кровати, и покачал головой:

— Что-то сомневаюсь…

— Ты был маленький и мог не понимать.

— То, что касалось мамы, я понимал, поэтому и не простил отцу ее смерть. Мы жили с ним, как два врага. Жили и тихо ненавидели друг друга. Если бы тетка не взяла меня к себе, просто не знаю, чем бы все это закончилась.

— Олег, ты временами кажешься мне таким маленьким. Могу себе представить, как тебя любила мама.

Они тогда в первый раз посмотрели друг другу в глаза.

— Марина, куда ты собираешься?

— К маме.

— Ну, что случилось? — Сергей взял ее за плечи и развернул к себе.

У нее в глазах стояли слезы.

— Что такое? Ведь ты уже взрослая девочка и могла бы меня понять.

— Сережа, именно поэтому я и уезжаю.

— Это несправедливо по отношению ко мне.

— Зачем жить вместе, если совершенно очевидно, что в этом нет больше никакого смысла?

— Я так не думаю. Бессмысленно уходить в никуда. Другое дело, если бы ты уходила к Олегу. Я бы не стал возражать.

Марина подумала, что Сергей кривит душой. Тогда возражать как раз имело бы смысл. Живой Олег был Сергею не соперник.

— Сережа, через четыре месяца у меня родится ребенок, которого ты уже сейчас ненавидишь. Неужели ты не понимаешь, что у меня нет выбора?

— Марина, ну что ты такое говоришь? Ненавижу! Да, у меня и в мыслях не было. Я просто хотел предостеречь тебя. Но то, что я сказал ночью, не имеет никакого отношения к моим чувствам. Хочешь, рожай! Можно подумать, у меня не хватит денег вырастить из него полноценного здорового человека. Рожай. И не будем больше возвращаться к этой теме. Ладно?

Марина с сомнением смотрела на свои уже упакованные вещи.

Сергей вытряхнул содержимое чемодана на кровать.

— Не смей больше думать об этом. Твое желание для меня закон. Успокойся и постарайся поменьше нервничать. Я обо всем позабочусь сам.

А потом началась череда Новогодних праздников. Сергей принес домой голубую елку и, когда освободил ее от полиэтилена, то в комнате пронзительно запахло лесом. Все в елке было слишком: и хвоя, и запах. Ее каким-то особенным образом вырастили в Голландии, и она была так хороша, что даже не верилось, что она настоящая. И все время хотелось ее потрогать и понюхать, чтобы удостовериться, что она действительно живая. Отношения с Сергеем тоже стали так хороши, что перестали быть похожи на настоящие. Сергей был так заботлив, добр и мил, что Марину не покидало ощущение, что они играют в каком-то спектакле роли счастливой пары, причем, не в пример Сергею, она свою роль играет фальшиво и бездарно.

На Рождество Марина подарила Сергею джемпер, связанный собственными руками. Джемпер Сергею очень понравился, он говорил всем, что это эксклюзив и носил, не снимая. Она от него получила в подарок крошечный сотовый телефон в виде красивого кулона с множеством функций. Купила к нему декоративный шнурок и тоже носила на шее, не снимая.

И даже секс… Марина спрятала свои чувства поглубже и старательно имитировала оргазм. По-видимому, ей это неплохо удавалось. Сергей был вполне удовлетворен.

Аллочка частенько заходила к ней и говорила, что о такой жизни, как у нее, можно только мечтать. И удивлялась, почему Марина не ценит свое счастье и не пользуется благами, которые выпали на ее долю, а наоборот ходит все время кислая и унылая.

— Неужели ты не понимаешь, что Сергей может с легкостью найти тебе замену. Сейчас таких мужиков, как он, раз два и обчелся. Стоит ему только свистнуть, толпа соберется.

— Пусть.

— Ну и глупо. Вокруг него столько красивых веселых девчонок. Если ты не будешь за собой следить, то скоро останешься одна.

— Аллочка, я слежу за собой. Просто у нас с тобой разные представления об этом. Мне кажется, глупо ходить дома при полном макияже. Этим я его все равно не удержу.

— Ну, смотри, не удивляйся потом, если Сергей к тебе охладеет. Я тебя предупредила.

— Пусть.

— Я бы на твоем месте не была так самонадеянна. Беременность совсем не красит женщин. Именно в это время у мужчин обычно и появляются любовницы.

Марина закрыла за ней дверь и подошла в спальне к трельяжу. Ей захотелось посмотреть на себя в зеркало. Аллочка была права. Беременность ее не украсила. К тому же после смерти Олега она ни разу не была в парикмахерской. Сейчас никто бы уже не назвал ее золотистой блондинкой. Хотя… Она провела по волосам щеткой, внимательно посмотрела на себя и подумала, что больше ни за что не будет осветляться. Ее натуральный пепельный цвет намного интересней и естественней, надо только дождаться, чтобы волосы отросли, и обрезать обесцвеченные концы.

Вдруг раздался характерный щелчок замка входной двери. Марина от неожиданности вздрогнула. Ключ был только у Сергея. Щелчок раздался, но дверь не открылась. И наступила тишина. Она с растерянным видом замерла перед зеркалом со щеткой в руках. Что это? Сердце заспешило, сбивая дыхание. В трехстворчатом зеркале она видела кусок коридора и входную дверь. Дверь стала медленно открываться. Марина едва успела закрыть дверь в спальню. Стекло в ней было односторонним, и она смогла наблюдать, оставаясь невидимой из коридора.

Дверь отворилась, и вошел мужчина в вязаной шапочке, надвинутой на самые глаза.

Она, окаменев, следила, как он, озираясь, шел мимо нее в гостиную. Когда его шаги стихли, она с отчаянно бьющимся сердцем подкралась к балконной двери и, стараясь не шуметь, осторожно открыв ее, выскочила на балкон и закрылась там. К счастью, телефон был при ней. Она набрала номер Сергея и прошептала в трубку:

— Сережа, помоги мне, к нам в квартиру кто-то влез, пожалуйста, поскорее…

Милиция появилась через три минуты. Сергей приехал вслед за ней.

В квартире никого не оказалось. Марину замерзшую выпустили с балкона. У нее зуб на зуб не попадал. На улице было минус десять, а она оказалась на балконе в одном халате. Сергей напустил в ванну воды и заставил ее для начала согреться.

Следов от мужчины в вязаной шапочке не осталось никаких, и из квартиры ничего не исчезло. Замки были в порядке, а сигнализацию они включали только когда уходили из дома.

Молоденький следователь составил протокол, обещал принять меры, и посоветовал не отключать сигнализацию вообще, даже когда дома кто-то есть.

На следующий день Сергей не пошел на работу и поменял дверные замки, а потом были выходные. Страхи улеглись, и, когда Сергей предложил прислать кого-нибудь, чтобы побыть с Мариной, то она решительно отказалась.

— Ты поменял замки, и я теперь ничего не боюсь.

Через три дня, когда она утром принимала душ, ей послышался какой-то шум в коридоре. Она выглянула — никого. Марина, вытерлась, прихватила с полки телефон и в накинутом на голое тело халате вышла из ванны. В глубине комнаты послышались торопливые шаги. Она в ужасе пробежала через коридор к входной двери, заметив в гостиной силуэт мужчины в вязаной шапочке. Дрожащими руками открыла дверь на лестницу и, бросив ее не закрытой, поднялась этажом выше к соседке и уже от нее позвонила Сергею:

— Сергей, пожалуйста, поскорее…

Милиция, как и в тот раз, приехала через три минуты. Сергей вслед за ней.

Следов от мужчины в вязаной шапочке не осталось никаких.

Следователь, даже позволил себе блеснуть эрудицией:

— А был ли мальчик-то?

Что могла Марина ответить на это? Так глупо шутить ей не пришло бы в голову, ведь выбежала же она зачем-то после ванны на лестницу, практически голая.

Вслед за милицией приехала «скорая» и посоветовала Сергею уговорить Марину пару дней полежать в стационаре. Для ее же блага. «Для перестраховки», — как сказал Сергею врач.

Сергей воспользовался советом и, не откладывая, позвонил своему приятелю — начальнику медицинской части городской больницы. Они довольно долго проговорили, и он получил исчерпывающую информацию, где, кого и как можно быстро и эффективно обследовать.

Марина не возражала полежать в больнице. Бог его знает, как волнения этой недели отразятся на ребенке. Волнения еще никому не шли на пользу, а уж тем более беременным.

Сергей не стал откладывать и на следующий день съездил в больницу, встретился с главврачом и обо всем договорился. А еще через день утром они уже ехали туда вместе.

Он положил сумку с Мариниными вещами в багажник и сказал:

— Не волнуйся, тебе там понравится, не больница, а настоящий санаторий, с очень квалифицированным персоналом.

Марина тихо спросила у мужа:

— Сережа, а ты сам веришь, что в нашу квартиру залезал мужчина?

Сергей ответил не сразу. Видимо, не хотел врать.

— Странно, что он не взял деньги, в гостиной они лежали на виду. Если влезал, то зачем? Непонятно…

— Значит, не веришь.

— Перестань! Веришь, не веришь. Ты же слышала, я ментам со всей определенностью сказал, что верю, и заставил возбудить уголовное дело. Если хочешь, я могу и частное расследование подключить, чтобы тебе было спокойнее. Ну, что ты молчишь? Частные детективы — оперативные ребята, и если им дать зацепку, то уж точно чего-нибудь нароют. Вот только с зацепками у нас слабовато: улик нет, а описание ты дала такое, что вы меня извините! Под него каждый спортивный длинноногий парень попадает. А уж вязаная шапочка и коричневая кожаная куртка так это вообще у любого мужчины найдутся.

— Что поделать, я его лицо не разглядела.

— Ладно, не переживай, я что-нибудь придумаю.

Дородовое отделение больницы было коммерческое, находилось в пригороде, и действительно напоминало санаторий. Все палаты были одноместные. Марину поселили в двухкомнатную с лоджией и прекрасным видом из окна на сосновый лес.

— Спасибо, Сережа, все чудесно. Но все же лучше долго здесь не задерживаться.

— Не беспокойся, я обо всем договорюсь.

Сразу после приезда Марину осмотрел врач. Один, другой, третий. А потом ей сделали УЗИ и томограмму головного мозга, а потом она сдала все анализы, которые можно было не натощак. А потом ее отправили на процедуры. Сергей, видимо, действительно поговорил, и ею занимались очень добросовестно.

Обед ей принесли в палату. Она поела и пошла гулять. Это разрешалось, но за ворота просили не выходить. Зачем было просить? Марина постояла около ворот и поняла, что через охранника без пропуска пройти все равно невозможно. Но и около больницы было достаточно места, и тут тоже росли сосны, и лежал пушистый белый снег. Марина пошла по тропинке к беседке. Она слишком поздно заметила, что там сидела девушка, и, хотя знакомиться у нее большого желания не было, но уйти назад уже было неудобно.

Марина поднялась по ступенькам и с приветливым видом поздоровалась.

Девушка подняла голову и, оказалось, что она плачет.

— Извините, может быть, я могу вам чем-нибудь помочь?

Девушка порывисто встала и почти грубо ответила:

— Мне ничего ни от кого не нужно.

Марина молча вышла из беседки и пошла прочь. От странной встречи остался неприятный осадок, но, поразмышляв, она решила, что ничего особенного в поведении девушки не было. Ну, подумаешь, не захотела разговаривать. Что в этом такого? К тому же она плакала, значит у нее какие-то проблемы. Но это естественно, ведь они в больнице, и здесь у многих проблемы со здоровьем.

Вечером Марина хорошо проветрила свою палату и, сладко зевая, легла в кровать. За день она безумно устала от новых впечатлений. Наскоро поговорив с Сергеем по телефону, она выключила свет. Ни читать, ни смотреть телевизор перед сном не было сил. Едва закрыв глаза, она тут же уснула в полной уверенности, что проспит до утра. Но посреди ночи, внезапно и резко проснулась, как от будильника. Ее что-то разбудило. Она прислушалась к ночным шорохам. Вдруг в соседней комнате скрипнула половица, апотом отчетливо послышались шаги. По ее палате кто-то ходил! Марина включила ночник и, задыхаясь от сердцебиения, широко открытыми глазами уставилась на дверь. Дверь скрипнула и стала открываться. Не сама. Кто-то открывал ее медленно и осторожно. Когда в проеме показался мужчина в вязаной шапочке, Марина оцепенела. Мгновение они смотрели друг на друга, потом мужчина улыбнулся и сделал шаг назад. Она при желании не смогла бы издать ни звука.

Дверь в соседнюю комнату осталась открытой, но шагов больше не было слышно.

Марина надавила кнопочку звонка и не отпускала ее, пока заспанная медсестра не вбежала в палату. Вместе с дежурным врачом и охранником они обследовали соседнюю комнату, и ванную с туалетом. Никаких следов от загадочного посещения не осталось. Марина слышала, как по рации охранник из корпуса поговорил с охранником, который сидел у ворот. Они были убеждены, что в корпус через забор проникнуть невозможно, все опутано какой-то «егозой». Разорвет в клочки.

Милицию вызывать не стали, но на следующее утро, сразу после завтрака, к Марине пришел врач. Невропатолог. С ясными голубыми глазами и мягкими белыми руками. Врач Марине очень понравился. Она с первого же взгляда почувствовала к нему доверие. Сначала он попросил Марину обо всем ему подробно рассказать. И она рассказала. Все. А потом он сам стал задавать ей вопросы. Вопросы были разные. Некоторые совсем простые, а некоторые сложные и даже философские. О жизни. И Марина старалась отвечать не формально. Иногда она надолго задумывалась. Но врач не торопил ее. И ей казалось, что ему интересно, что она сейчас скажет. Ей было лестно его внимание и, казалось, что никто и никогда не понимал ее так хорошо, как этот врач, даже она сама…

— Марина, а, может быть, этот человек был на кого-то похож?

Она покачала головой.

— Не торопитесь, подумайте, его лицо было наполовину спрятано под шапочкой, но все же вы видели губы, подбородок, нос. Вы говорили, он улыбнулся. Подумайте… Не торопитесь…

Марина прикрыла глаза и честно старалась вспомнить и представить. Губы, подбородок… И слова врача вдруг ей напомнили другую палату. Олег лежал на спине, его голова была наполовину забинтована. Она села рядом с ним на стул. Провода. Приборы. Губы, подбородок, плечи, грудь и совсем не поврежденная правая рука. У нее из глаз потекли слезы. Она не узнала его сразу, потому что испугалась и потому, что это было невозможно. Она плакала, и никак не могла успокоиться.

— Господи, простите, мне так стыдно…

— Ничего, ничего поплачьте, это полезно. — Врач отошел к окну.

Марина немного успокоилась и заговорила:

— Неужели? Но это так странно… Действительно, он был похож… Он мне напомнил Олега.

Невропатолога звали Гарри Павлович, и после его визита количество приносимых ей таблеток заметно увеличилось. Красные, желтые, бело-коричневые капсулки… Марина попыталась узнать название выписанных лекарств. Ей сказали — витамины, и попросили не беспокоиться.

В полдень позвонил Сергей.

— Марина, почему ты не звонишь?

— Я все утро была занята: врачи, процедуры…

— Могла бы все же найти время. Ну, ладно. Как у тебя дела?

— Все нормально.

— Марина?

— Что такое?

— Почему я должен от посторонних людей узнавать о том, что с тобой происходит?

— От каких это посторонних?

— От врачей, разумеется.

— Интересно, что же тебе сказали врачи?

— А ты не хочешь сама рассказать?

— Нечего рассказывать, все как обычно.

— Ночное посещение — это для тебя обычное явление?

— Зачем спрашивать, если тебе все известно?

— Марина, я прошу тебя, не замыкайся. Я очень хочу тебе помочь.

Она промолчала.

— Я договорился, чтобы на ночь к тебе поместили сиделку. Ты не возражаешь?

— Сережа, а что ты обо всем этом думаешь, только честно?

— …Если честно, то, я думаю, что у тебя расстроились нервы. Это и не удивительно, если учесть, сколько всего ты пережила за последнее время.

— Зачем же тогда сиделка?

— Для твоего спокойствия.

— Когда я отсюда выйду?

— Мариночка, завтра я буду у тебя, тогда обо всем и поговорим.

— Мы же думали, что я не пробуду здесь больше трех дней.

— Тремя днями тут не обойдешься, неужели ты сама этого не чувствуешь?

Марина дала отбой и посмотрела на блюдечко с новой порцией таблеток. Разве можно беременным принимать столько лекарств?

Днем она обошла территорию больницы и поняла, как хорошо она охраняется. Кирпичный забор был опутан проволокой, закрученной в спирали. Наверное, это и есть «егоза». Охранник сказал, что если перелезать, то разорвет. Видимо, так и есть. Что же получается, что проникнуть извне нельзя? Значит, ночное посещение ей померещилось? Но она совершенно ясно видела. Вот именно! Ясно видела. Сумасшедшие тоже бывают абсолютно уверены в своих видениях. Что же, значит, она на пороге безумия? Может быть, именно так и сходят с ума?

Марина машинально дошла до беседки. Внутри никого не было. Она села на скамейку. На столе лежал слой снега. Кто-то прутиком изрисовал его маленькими человечками. Совсем незатейливыми. Как рисуют дети. Точка, точка, запятая, минус рожица кривая, ручки, ножки, огуречик…

Марина так задумалась, что не заметила, сколько времени она просидела над этими человечками. Вдруг в беседку заглянула девушка, которую она видела вчера.

Марина поднялась к ней навстречу.

— Пожалуйста, не уходите, давайте поговорим.

Девушка хмуро взглянула на Марину.

— Вы давно здесь находитесь?

— Какое вам дело до меня, что вы все ко мне лезете. — Девушка резко отвернулась и, сбежав со ступенек, направилась в сторону сосен.

Марина взяла в руки прутик и стала зачеркивать человечков. Неужели она попала в психушку? Вернее, в дородовое отделение психбольницы. А что? У беременных бывают разные патологии. Чем психическое расстройство не патология. Можно ведь сначала забеременеть, будучи совершенно нормальной, а потом заболеть душевно. Вот как она. Неужели все же она душевнобольная? Откуда тогда эта ясность мысли? А ребенок? Что будет с ее ребенком? Дадут ли ей возможность родить его, или за нее будут принимать решение врачи. И тогда… Вполне возможно, что они решат сделать ей стимуляцию. Выкидыш. На шестом месяце это, наверное, очень просто. И все скажут, что для ее же блага. Кто ей может сейчас помочь. Сергей? Гарри Павлович? Мама? Никто не поможет. Если она безумна, все будут ее сторониться.

Марина погуляла еще немножко. Казалось, что на улице гулять здесь не принято. Все довольствовались лоджиями. Марина решила пойти обедать в столовую, чтобы посмотреть на своих соседок. Столовая была похожа на кафе. Играла приятная музыка, и столики обслуживались симпатичными медсестрами в белых, как у официанток, наколках. Марина села и огляделась. Одни женщины. Некоторые совсем молоденькие. Средний возраст: от двадцати до сорока пяти. Примерно, конечно. У женщин разве точно определишь. Беременность была заметно не у многих. Наверное, у большинства ранние сроки.

К Марине подсела хорошенькая блондинка в стиле Мэрилин Монро, улыбнулась и представилась:

— Меня зовут Анжела, можно Лика, или Анжелика, как вам захочется, а может быть «тебе»?

— Почему бы нет. А я Марина.

Анжелика заказала обед, весьма обширный, если принять во внимание ее воздушность, и доверительно сказала:

— Кухня здесь отменная, жаль только, не подают спиртное. Граммов двести мартини были бы совсем не лишними, как ты на это смотришь?

Марина спросила напрямик:

— Беременным не очень-то показано спиртное.

Анжела лукаво улыбнулась и подняла вверх указательный пальчик:

— Беременным. Вот именно. А я-то уже нет. — Она наклонилась к Марине и положила ей руку на живот. — А у тебя там кто-то живет?

Марина сухо кивнула и спросила:

— А ты здесь давно?

— Да, нет. — Анжела покачала головой и похлопала ресницами. Белокурые кудряшки, как пружинки, запрыгали вокруг ее лица. — Когда я приехала, еще не было снега.

«Вот это да, — подумала про себя Марина, — не меньше месяца».

— Мой друг на днях заберет меня отсюда. — Она улыбнулась и добавила: — Если я, конечно, буду себя хорошо вести.

— А что это означает?

— Разве не понятно? — Она наивно округлила глаза: — Не делать ничего плохого.

— Например?

Анжела оглянулась по сторонам и, убедившись, что никто не обращает на них внимания, погладила Марину по груди:

— Вот это, например. — И лукаво добавила: — Ну, а спиртное с наркотиками здесь и так не достанешь.

На следующий день вечером приехал Сергей. Марина постаралась встретить его, как обычно.

— Хочешь, посидим в кафе, там уютно, и сейчас, наверное, никого нет.

— Ты, я вижу, здесь немножко привыкла, — сказал Сергей, и вид у него при этом был виноватый.

— Да, Сережа, тут совсем неплохо, только я безумно скучаю по нашему дому.

Он притянул ее к себе.

— Почему же ты так редко мне звонишь?

— Неужели три раза в день это редко?

— Мне бы хотелось слышать тебя чаще.

— Раз ты хочешь, то буду чаще.

Он заказал фрукты и десерт.

— Сережа, я думаю, мне уже недолго здесь осталось?

— Мариша, все будет зависеть от тебя. Ты должна и сама понимать это.

Когда они расставались, он спросил:

— Что я могу для тебя сделать?

— Попроси, чтобы от меня убрали ночную сиделку. Мне не уснуть при постороннем человеке.

Сергей сдержал свое слово, и в эту ночь Марина спала одна. А если быть точной, то в эту ночь она вообще не спала. Она ждала. Ждала появления своих галлюцинаций.

Бороться со сном оказалось необычайно сложно. И стоило закрыть глаза, как перед ее внутренним взором возникала одна и та же картина. Вот Олег с трудом встает со своей больничной койки, натягивает джинсы и черный свитер, а поверх забинтованной головы напяливает вязаную шапочку, надевает коричневую куртку и отправляется на ее поиски. Марина открыла глаза. В ее палате никого не было. Может быть, он больше не придет? Может быть, Гарри Павлович помог ей совместить явь и грезы и освободил от мучительного кошмара? А может быть, кошмар перестал быть кошмаром, потому что у него появилось лицо Олега?

Ни в эту, ни в следующую ночь никто к ней не пришел.

Гарри Павлович навещал ее каждое утро, и они подробно беседовали о Маринином самочувствии. И не только. Они анализировали ее настроение, мысли и даже сны. Марина испытывала доверие к Гарри Павловичу и была с ним предельно откровенна.

— Мариночка, вы очень хорошо выглядите сегодня.

— Спасибо, я наконец-то выспалась.

— Очень рад, очень рад. — Гарри Павлович на правах врача дотронулся до Марининой руки. — Нормальный глубокий сон вам сейчас просто необходим.

— А вы думаете, я смогу… — Марина запнулась.

— Сможете ли вы родить здорового ребенка? Вы это хотели спросить?

Она кивнула. Гарри Павлович буквально читал ее мысли.

— Конечно, сможете, почему бы нет?

Марина опустила глаза.

— Врачи редко бывают искренни с пациентами. По-моему, это у вас называется врачебной этикой?

Гарри Павлович усмехнулся в усы и погладил бородку.

— Вы находитесь здесь пять дней, это слишком короткий срок, чтобы поставить окончательный диагноз.

— Но разве я прошу окончательный диагноз? Вы говорите, я здесь недавно, но за это время вы узнали обо мне больше, чем кто-либо. Неужели вы не можете, хотя бы в общих чертах, объяснить мне возможные варианты развития событий?

Он улыбнулся.

— Мариночка, успокойтесь. Конечно, могу. Я лично склонен думать, что вы психически абсолютно здоровы, а причина ваших галлюцинаций или, точнее, фантастических иллюзий, кроется в сильнейшем нервном истощении. Смерть близкого человека вызвала тяжелое эмоциональное напряжение и привела к расстройству нервной системы. Все это, безусловно, не полезно для развития плода. Но если, нет психического заболевания, то есть возможность избежать медикаментозного лечения, которое, увы, не показано беременным. Вы понимаете меня?

— Но ведь мне уже начали давать таблетки!

— Пока это обычные витамины.

— А когда вы сможете окончательно убедиться, что со мной?

— Мариночка, не будем торопить события.

После разговора с врачом Марина поняла, что если она сама не справится со своими видениями, то врачам ничего другого не останется, как подключить тяжелую артиллерию в виде таблеток, и тогда судьба ее ребенка будет решена.

…Он был действительно очень похож на Олега. Этот парень в коричневой кожаной куртке и черном свитере. И хотя вязаная шапочка не позволяла хорошо рассмотреть его лицо, но это был не Олег. Марина его ждала и поэтому сумела справиться со своим страхом. Она проснулась под утро, почувствовав в своей комнате присутствие постороннего человека. Он стоял в дверях и смотрел на нее. Марина открыла глаза и бесстрашно взглянула на парня.

— Почему ты приходишь ко мне? Чего ты хочешь?

Он резко развернулся и, прикрыв за собой дверь, вышел в соседнюю комнату.

Марина позвала:

— Не уходи…

Ни звука.

Она легко соскочила с кровати, босиком добежала до дверей и выглянула в соседнюю комнату.

Там никого не было.

Марина открыла дверь в коридор. Там тоже никого. Выглянула на лоджию. Пусто.

Он исчез.

Она легла в кровать, но заснуть ей больше не удалось.

Утром Гарри Павлович спросил, хорошо ли она провела сегодняшнюю ночь.

— Спасибо, хорошо.

— Марина, вы говорите правду?

Марина растерялась.

Гарри Павлович пристально смотрел на нее и ждал ответа.

— Не понимаю…

— К вам никто не приходил сегодня ночью?

— Нет… С чего вы взяли?

— И вы ночью не звонили своему мужу?

Марина отрицательно покачала головой.

— Марина, вы делаете ошибку. Не стоит от меня что-то скрывать. Этим вы себе не поможете. Мне кажется, вы превратно истолковали мои слова по поводу вашего состояния. Давайте, начнем все сначала. Приходил к вам Олег сегодня ночью?

— Это не Олег, — проговорила она едва слышно.

— Значит, приходил.

Марина повторила:

— Это не Олег.

Расскажите подробнее.

Марина рассказала и поняла, что напрасно. Не стоило делать этого.

Как только Гарри Павловича вышел, она проверила свои исходящие звонки. Сергею она звонила последнему, но когда… Ее сотовый не фиксировал день и время звонка. Она набрала телефон мужа.

— Привет, Мариша, как дела?

— Все хорошо. Сергей, разве я звонила тебе сегодня ночью?

— Почему ты задаешь такие странные вопросы?

— Ответь, звонила ли я тебе сегодня ночью?

— Марина, ты меня пугаешь.

— Почему ты не отвечаешь прямо?

— Неужели ты не можешь запомнить, кому ты звонишь?

— Не в этом дело…

Марина дала отбой, оделась и вышла на лоджию. Обе ее комнаты имели выход на нее. Она села в шезлонг и задумалась. Сегодня ночью она пыталась справиться со своим страхом сама. Но врачам все стало известно. Гарри Павлович спросил, звонила ли она ночью мужу. Она была уверена, что не звонила, но Сергей прямо не ответил на ее вопрос, а сказал, что она его пугает, раз не помнит, кому звонит. Можно, конечно, взять распечатку телефонных разговоров и доказать, что звонка не было. Но ведь она сама подтвердила, что ночью опять кого-то видела. Кому после этого будет интересно, был звонок или нет? Все вокруг уверены, что с ней что-то происходит. А она сама? Олег не Олег. Видения не видения. Может быть, она звонила и забыла? Ведь Гарри Павловичу как-то стало известно, что с ней было ночью. Кто ему мог сказать? Сергей? Она вспомнила, о чем они вчера разговаривали по телефону. И свои слова: «Моя ошибка в том, что я начинаю звать на помощь, когда вижу Его. Этим я только пугаю себя еще больше. Мне кажется, если я перестану Его бояться, то он оставит меня в покое». Что Сергей ответил ей? Что-то вроде: «Я уверен, что скоро у тебя все пройдет». Или нет, он сказал: «Я уверен, что скоро он тебя оставит в покое». И вдруг ужасное подозрение поразило ее. Сергей не хотел, чтобы она оставляла этого ребенка. Он говорил, что с его связями нет никакой проблемы устроить выкидыш. Она отказалась, и чуть было не переехала жить к маме, но он убедил ее остаться и… А Гарри Павлович на днях ей популярно объяснил, что если у нее психическое расстройство, то лечение не совместимо с беременностью. То есть сначала прерывание беременности, а уже потом лечение. Боже, неужели это возможно?! Чтобы Сергей, Сережка… Да этого не может быть. Он любил ее, она чувствовала. Несмотря ни на что. Любил… Вот именно, любил. Ведь появилась же Катюша. Неужели все же Сергей? Но зачем так сложно…

Зазвонил телефон. Сергей. Марина собралась с духом, чтобы не выдать своих мыслей.

— С тобой все в порядке?

— Спасибо, Сережа, все как обычно. Сегодня чудесная погода. Солнце. Хочу погулять, пока я свободна.

— Я заеду к тебе вечером?

— Зачем мотаться? Послезавтра суббота. Дождемся выходных.

— Ты действительно в порядке?

— Ну, конечно. Как ты без меня питаешься?

— Марина, мне очень тебя не хватает…

Она ничего не ответила. А он ничего не спросил про их утренний разговор. Значит, нечего спрашивать. Он знал больше нее. Он сам разговаривал с Гарри Павловичем, поэтому ему было удобно ответить уклончиво на Маринин вопрос. Они сговорились?! Но ведь Сергей не скрывал от нее, что общается с врачами. Разве он не имел на это право? Имел. Все правильно…

Марина села в прежнее положение. Если на миг предположить, что нет никаких галлюцинаций, значит этот парень, похожий на Олега, должен быть реальным человеком?

Она услышала стук в дверь. К ней в комнату вошла медсестра и пригласила ее к врачу. К гинекологу. В день своего приезда она уже была у него на осмотре.

Врач предложил ей раздеться и лечь в кресло.

Марина удивилась:

— Разве беременных осматривают в кресле?

— Почему же нет?

— В женской консультации меня уже три месяца только взвешивали и слушали.

Врач ничего не ответил, и молча осмотрел ее, потом так же молча записал что-то в истории ее болезни.

— Вы можете быть свободны.

Марина спросила:

— С ребенком все в порядке?

Врач, не поднимая на нее глаз, кивнул.

— Можно я посмотрю, что вы написали в моей карточке?

— Мы пациентам не выдаем на руки историю болезни.

— В консультации мне на каждом приеме говорили, сколько недель ребенку.

— Размер плода двадцать пять — двадцать шесть недель, — равнодушно проговорил врач.

— Странно, должно быть поменьше… Вы не ошиблись?

— Вряд ли.

— А с весом все в порядке? Мне не нужно посидеть на диете?

Врач удивленно посмотрел на нее и торопливо проговорил:

— Успокойтесь, вам не о чем волноваться.

Марина вышла из кабинета с тяжелым сердцем. У нее было такое ощущение, что меньше всего гинеколога волновало состояние ее ребенка. Может быть, уже все решено? И известен день, когда ей сделают стимуляцию? А она будет бессильна что-то изменить, потому что врачи думают, что действуют в ее же интересах. Что же ей делать? Есть ли у нее время?

Ей принесли обед в палату. Она подошла к подносу, потрогала сыр и поняла, что не может съесть ни крошки.

Она машинально надела шубу и вышла на лоджию. О чем она здесь так хорошо думала перед посещением врача? Боже, какая путаница у нее в голове. Марина зябко закуталась в шубу и испуганно посмотрела по сторонам. Мгновение она сидела неподвижно. Сергей… Да, да, конечно, она думала о своих галлюцинациях. Вернее, об их отсутствии. Если нет галлюцинаций, значит, парень, похожий на Олега, — реальный человек. Реальный человек, который находится где-то рядом. Вряд ли он два раза пробирался на территорию больницы извне. А если предположить, что его привез Сергей, значит, он мог поселить его в корпусе. Тайно. А что? Оплатить любую палату. Да хоть соседнюю. И объяснить, что не хочет, чтобы рядом с ней кого-то селили. А войти к ней через лоджию очень даже просто. Пост охраны с противоположной стороны корпуса. Дверь открывается изнутри и снаружи поворотом ручки. На соседнюю лоджию перелезть не сложно. Интересно, кто с ней живет по соседству? Слева глухая стена, а вот справа… Она никогда не видела, чтобы в коридор из соседней двери кто-нибудь выходил. Марина сходила в комнату за стулом и, взобравшись на него, перелезла на соседнюю лоджию. Осторожно заглянула в окно. Портьера закрывала большую часть комнаты. Ничего не было видно. Дверь открылась так же, как и у нее, поворотом ручки. Марина толкнула дверь и, отодвинув портьеру, вошла в комнату. Скрипнули половицы. Она испуганно огляделась. Никого. Вдруг взгляд ее упал в кресло, и у нее отчаянно забилось сердце. Вот он. Черный вязаный свитер, с высоким горлом. Может быть, спрятаться пока никто не вошел?

Но она не успела. Не Олег в полотенце, с мокрыми волосами вошел в комнату, видимо, из душа.

На этот раз и он испугался.

Марина улыбнулась побелевшими губами:

— Вот мы и поменялись ролями. Будете звать на помощь? Нет? По-моему, тоже не стоит. Поговорим? Или вы глухонемой?

— Я не глухонемой, но говорить мне с вами не о чем.

— Я так не думаю.

— Я исчезну отсюда раньше, чем вы вздумаете меня шантажировать.

— Шантажировать? Зачем? Помогите мне.

— Вы меня с кем-то перепутали. Я вижу вас впервые, с какой стати я должен помогать вам? К тому же у меня нет времени, и то, что вы меня еще застали здесь, чистая случайность.

— Подождите, не отказывайтесь. Вы же не знаете, о чем я вас попрошу. Я не собираюсь никому говорить, что вы здесь прячетесь. Кричать, звать людей… — она устало махнула рукой, — вы исчезнете раньше, чем кто-то прибежит сюда. Мне все равно никто не верит, из моей затеи может ничего не получиться. Помогите мне выбраться отсюда.

Он отрицательно покачал головой.

— Это исключено.

Марина устало опустилась в кресло.

— Кроме вас мне сейчас никто не поверит.

— Слушайте, не пытайтесь меня разжалобить, у вас все равно ничего не получится. И дайте мне, наконец, одеться.

Марина встала и, повернувшись к окну, тихо заговорила:

— Я не знаю, кто вы, где вас нашел мой муж, и что он вам сказал про меня. Меня сейчас это не волнует. Меня волнует другое. Думаю, что, скорее всего, он скрыл от вас истинную причину, по которой потребовались ваши услуги. — Она замолчала и старалась подобрать нужные слова. — Я не собираюсь оправдываться и обвинять мужа. Он так решил, и Бог ему судья. Я действительно виновата перед ним. Я ему изменяла… Но это не была пошлая связь ради секса. Его звали Олег. Мы любили друг друга. Он погиб, когда я поняла, что жду от него ребенка… Мне нужно было разойтись с мужем. Но он уговорил меня не делать этого. И в результате — я оказалась в дородовом отделении психбольницы. Здесь врачи принимают решение оставить ребенка или прервать беременность. Если мне не дадут родить, то после Олега ничего не останется. Как будто его не было. Это будет несправедливо. — Марина не знала, слушает ее парень или нет, но она продолжала: — Вы здесь, потому что очень похожи на Олега. Помогите мне, пожалуйста.

— Очень трогательно, но неправдоподобно.

— Зачем мне вас обманывать?

Он усмехнулся.

— Почем я знаю? С какой стати я буду связываться с вами?

— Я вам заплачу.

Не Олег недоверчиво посмотрел на нее.

— У вас есть деньги?

Она кивнула.

— Нужно только добраться до ближайшего банкомата, карточка со мной.

Не Олег оглядел ее с ног до головы. Норковая шубка, сапожки на шпильках…

— Вам не выбраться отсюда.

— Но ведь я смогла перелезть через лоджию.

— Больница охраняется.

— А как же вы уйдете отсюда?

Он усмехнулся.

— Вам этот способ не подойдет. Хотите совет? Не злите своего мужа.

Марина посмотрела ему в глаза и прямо спросила:

— Вы чем-то обязаны ему?

— Нет. С сегодняшнего дня я совершенно свободен.

— Тогда в чем же дело? Неужели вам помешают две тысячи долларов?

Он уточнил:

— Две тысячи долларов за то, чтобы выбраться из больницы и разойтись у первого же банкомата?

— Именно так.

— У вас есть нормальная обувь, кроме этих ходуль?

— Есть.

— Шубу тоже придется оставить.

— У меня есть куртка.

— Отлично. В семь часов вечера будьте готовы, я за вами зайду во время ужина.

Марина хорошо подготовилась. Ее видели и в столовой и дежурная медсестра на этаже. Она предупредила, что хотела бы лечь спать сразу после ужина. Взяла свои лекарства и, зевая, ушла в палату. В кровать положила шубу, натянула одеяло на подушку, оставила на тумбочке открытой книжку. Позвонила Сергею и предупредила его, что собирается этой ночью хорошенько выспаться. Сняла с шеи мобильный телефон, отключила его и положила рядом с книжкой.

Когда открылась балконная дверь и в комнату вошел не Олег, она, одетая, стояла у окна.

— Ну, как, годится? — на Марине были джинсы, свитер, куртка и коротенькие меховые сапожки без каблуков.

— Это вы сейчас решите сами, когда поедете рядом с пищевыми отходами.

— Все что угодно, только бы выбраться отсюда.

Они спустились на первый этаж по служебной лестнице и по темному коридору вышли в ангар, расположенный по соседству с кухней. Никто не попался им по дороге. Темно-синяя «Газель» была припаркована на эстакаде, шофера поблизости не было.

Не Олег открыл боковую дверь и скомандовал:

— За мной и быстро.

Марина проскользнула в машину. Кабина шофера и соседнее кресло рядом с ним были отделены от грязного полупустого салона пластиковой перегородкой, в нее упиралось единственное сиденье, затянутое когда-то желтым дерматином, рядом — два запасных колеса, заваленных вонючей ветошью.

Между сиденьем и колесами места было совсем мало, тем не менее, они втиснулись туда и прикрылись сверху тряпками.

Не Олег прошептал:

— Готовьтесь, ждать, может быть, придется больше часа, пока все отужинают. Пищевые отходы до утра не оставляют.

Марина задыхалась в вонючем тряпье, но мужественно ответила:

— Для меня это совсем не проблема.

— Теперь главное, чтобы кроме бачков не напихали сюда еще какой-нибудь гадости, а то нам будет не развернуться.

Марина прижала лицо к куртке парня. От куртки пахло кожей, а от него самого ничем. Это было немножко странно, но приятно. Она подумала, что, наверное, все это время он не пользовался туалетной водой, чтобы не оставлять после себя запах. Как все же глупо. Сергей предпринял столько усилий, нашел какого-то человека, заплатил ему кучу денег, заставил рисковать, напугал ее до смерти, она чуть было не поверила в свое безумие. И зачем? Чтобы избавиться от ребенка Олега? Она задумалась. И после всего этого ей почему-то жалко Сергея. Что у нее за глупый характер. Если бы она могла возненавидеть своего мужа или хотя бы стать к нему равнодушной, чтобы перестать думать о нем. Вот ее подруга Аллочка уже третий раз замужем, она уходит от мужчин и забывает о них. Если бы Марина могла так, насколько счастливей сложилась бы ее жизнь.

Не Олег тихонько пошевелился, и Марина поняла, что ему, наверное, тяжело держать ее.

— Вам неудобно?

— Глупости.

Марина вдруг ощутила его тело, и ей стало неловко, что они даже не знакомы.

— Меня зовут Марина.

Он ответил:

— Я знаю.

Марина решила, что ему неприятна ее близость и попробовала отодвинуться.

Он сердитым шепотом прикрикнул на нее:

— Перестаньте возиться, сейчас придут.

Она притихла и закрыла глаза, и даже стала задремывать, когда вдруг раздались голоса. После этого распахнулись задние двери и, судя по звукам, в салон стали что-то затаскивать. Марина испугалась, что их сейчас обнаружат, но перед ними поставили два бачка и пошли за другими. Пока шла погрузка, Марина зажмурилась и не дышала. Она нашла руку парня и сжала ее, чтобы не было так страшно, и слышала, как в тишине, будто молот стучит рядом его сердце в грудную клетку.

Дверь с шумом закрылась, и стало опять темно. Шофер попрощался с кем-то, влез в кабину, и машина тронулась. Потом они остановились у ворот, перед постом охраны, но охранники в салон даже не заглянули, и, наконец, машина выехала на шоссе.

Они полежали тихо минут десять.

Вдруг у шофера зазвонил мобильный телефон. Он сердито проговорил кому-то:

— Ну, что еще?

Потом тихо выругался, притормозил и стал разворачивать машину в обратном направлении.

Они посмотрели друг на друга и замерли.

— Возвращаемся… Нужно прыгать.

Не Олег стал тихо продвигаться к выходу по нескольку сантиметров за одно движение. Он двигался ползком, как по минному полю, осторожно выверяя, куда переместить тяжесть, чтобы не зашуметь. Проделав ход к дверям для Марины, он, не оборачиваясь, махнул ей рукой, в полной уверенности, что она следит за ним. Марина повторила его путь.

Он проверил задняя дверь открывалась и изнутри.

— Прыгаем на ходу.

— Я не могу.

— Что такое?

— Я же беременна. Я убью ребенка.

— Чертовщина! Придется вылезать у ворот, когда остановимся.

Как только машина остановилась, он осторожно открыл дверь и вытащил Марину за собой на дорогу. Пока машина въезжала в ворота, они отползли на обочину и скатились в кювет.

— Бежим! — скомандовал не Олег, когда шум двигателя стих за воротами больницы.

Марина приподнялась в грязной жиже, заполнявшей дно оврага, и, согнувшись в три погибели, чтобы оставаться невидимой с дороги, не отряхиваясь, поспешила за парнем. По дну оврага они добрались до развилки.

— Сидите тихо, я выберусь, осмотрюсь.

Марина послушно прижалась к крутому склону. Куртка и джинсы были безнадежно перепачканы, в коротких сапогах хлюпала вода. Она попыталась отряхнуться, но только размазала грязь по светлой ткани.

— Вылезайте! Проехала больничная «Газель».

Не Олег протянул руку и помог Марине выбраться на дорогу.

— Ну и ну, — сказал он, оглядев ее с ног до головы. Свою кожаную куртку он уже тщательно вытер снегом, а на черных джинсах грязь почти не была заметна. — Что же мне с вами делать? Лицо хотя бы вытрите.

Марина набрала в руки снега.

— Я не взяла с собой зеркальце.

Он зачерпнул пригоршню снега и обтер ее лицо.

— Чувствую, намучаюсь я еще с вами. А ну покажите, с собой у вас банковская карточка?

Марина засунула руку во внутренний карман куртки и извлекла оттуда карточку.

— Ну, ладно, хорошенько уберите и не потеряйте. Двинемся в сторону Приозерска, там есть сберкассы, значит, должны быть и банкоматы, и будем надеяться, что найдется круглосуточный. Сейчас темно, никто не обратит на нас внимание.

Марина посмотрела на указатель и прошептала:

— Но до Приозерска двадцать пять километров! Мне не дойти, я вся мокрая.

— Как не дойти?

Марина молча покачала головой.

— Ладно, если повезет, остановим попутку.

— Если поймать машину, то можно еще успеть на последнюю электричку до Петербурга, а уже там…

Не Олег перебил ее:

— В Приозерске тоже есть банкоматы.

Они молча пошли по шоссе. Изредка мимо них проезжали легковушки. Не Олег тормозил только грузовики, но они поздно вечером попадались не часто. Наконец, им повезло. Пожилой водитель «КамАЗа», возвращающийся в Приозерск порожняком, с легкостью за сотню согласился довезти их.

— Как это вы здесь оказались в такое время?

Не Олег, нехотя, ответил:

— Машина заглохла.

— Что ж, неужто, бросили?

Он кивнул.

— Это вы зря. До утра разденут. Надо было на тросе вывозить. Зря бросили, зря. Здесь такой народ — до утра все посымают. — Шофер проявлял явную заинтересованность к несуществующей машине. — Далеко ль застряла? А то и я бы мог…

— Завтра эвакуатор вытащит, — не Олег попытался остановить деда.

— Неаккуратно, ой неаккуратно, назавтра, может, нечего эвакуировать будет.

— Отец, не хлопочи, устали мы.

— Да и то смотрю, жинка твоя на ногах не держится. Эх, не сидится людям дома… Откуда вы сами-то будете, из Петербурга, небось?

Марина слышала, как не Олег все больше и больше увязал в расспросах деда, но у нее не было сил помочь ему. Вдруг машина резко остановилась, и дед, чертыхаясь, открыл дверь.

— Предъявите документы, — сердито скомандовал молодой здоровенный гаишник.

— Ой, напужал. Смотри, смотри, все в порядке.

— Что в кузове?

— Да несколько досок. — Водитель, кряхтя, выпрыгнул из кабины и пошел открывать кузов.

— А кого в кабине везешь?

— Попутчиков взял, чтобы веселее было. Машина у них застряла, надо же людям помочь до города добраться.

— Ваши документы, пожалуйста, — гаишник открыл дверь кабины с Марининой стороны.

Она замерла. Ее документы остались в больнице.

Не Олег хмуро огрызнулся:

— С какой стати? У хачей проверяй.

А почему одежда такая грязная?

— Я ж тебе уже говорил, что машина у них застряла, потому и грязные. Чего к людям привязался?

— Ладно, езжайте, — нехотя отпустил их гаишник.

Дед, ворча, сел за руль.

— Бандитов бы ловили лучше. — Отъехав от поста ГАИ, он успокоился и уже совсем другим тоном спросил у парня: — Как звать-то тебя? Меня Кузьма Петрович. Можно Петровичем.

— А меня можешь звать Григорием.

— Племянник у меня Гришка. — Дед помолчал немного и спросил: — Ну, где вас высадить, а то уж скоро Приозерск?

— У вокзала, наверное, — сказал Григорий.

— У вокзала? — с сомнением повторил дед. — Последняя электричка ушла в девять тридцать, а до утра сидеть не позволят, у нас теперь с этим строго.

— Отец, а у тебя нельзя переночевать?

— В доме негде, изба у меня тесная, вот разве что на сеновале.

— Можно и на сеновале.

Дед остановил свой КамАЗ перед почерневшей от времени покосившейся избой. Зашел в дом, вытащил из сеней лестницу, приставил ее к лазу под крышей и махнул рукой:

— Полезайте, я вам сейчас пальтушек туда набросаю, авось не замерзнете, зима ноне теплая.

Григорий забрался первый, открыл скрипучую дверь и исчез за ней, потом выглянул и позвал Марину:

— Вполне прилично, полезайте.

Марина забралась по лестнице и нырнула в пахучую соломенную труху.

Следом за ней в проеме сеновала показался дед с ворохом какого-то тряпья.

— Я бы вас в доме разместил, да бабка моя в эту зиму свинью в хате поселила, не пондравится вам с ней вместе, так что не обессудьте.

— Давай дед, иди, отдыхай, спасибо тебе за все.

Марина заметила, что Григорий сунул деду что-то в руку.

— Ну, спасибо, спасибо, старика уважили.

Марина зарылась в остро пахнущий дымом тулуп, закрыла глаза и мгновенно провалилась куда-то. Сквозь сон еще какое-то время слышала, как возится рядом Григорий, скрипят несмазанные петли, похрюкивает где-то свинья, и, наконец, тишина поглотила все.

Но ненадолго. Она уснула и оказалась в лесу, где на каждом шагу ее подстерегала опасность. Она бежала, цепляясь за коряги и проваливаясь в топкие овраги. А по пятам за ней бежал Сергей, увлеченный погоней, с блестящими, как на охоте глазами, весь собранный сильный и ловкий, и скрыться от него у нее не было практически никаких шансов. Он бежал за ней по пятам, она слышала за своей спиной его дыхание.

— Марина, Марина!

Она со стоном открыла глаза и увидела перед собой Григория.

— Марина, просыпайтесь, нужно идти!

— Куда?

— Я нашел круглосуточный банкомат, отсюда недалеко, на Красноармейской улице.

Марина приподнялась:

— Сколько сейчас времени?

— Не знаю, двенадцать, а может, час, не видно.

— Зачем ночью, разве нельзя дождаться утра?

— Утром может быть уже поздно, вас могут начать искать, собирайтесь.

— Я не могу, у меня нет сил.

— Вам и самой понадобятся деньги. Вставайте.

Марина покорно повиновалась и на четвереньках полезла за Григорием с сеновала. Когда они спустились, он взял ее за руку и уверенно повел по темным улицам в город. У Марины глаза слипались от сна, она шла, не запоминая дороги. Если бы у нее спросили, сколько времени они добирались до банкомата, она бы не смогла ответить точно. Может быть час, а может, и намного больше.

Марина вошла в закуток, отделявший банкомат от улицы, вставила карточку «Сбербанка», набрала код и задумалась. Сколько снять денег?

Григорий ждал ее недолго. Она вышла и передала ему деньги.

— Здесь шестьдесят тысяч рублей. Достаточно?

Он кивнул и убрал деньги во внутренний карман куртки.

— Себе, я надеюсь, вы тоже сняли?

— Немного. Двадцать тысяч. В банкомате закончились деньги.

— На первое время, я думаю, вам хватит. — Григорий посмотрел на часы. Половина третьего. Ну что, расстаемся?

— Как расстаемся?

— А что? Скоро пойдут автобусы, а я, может, махну на попутке, есть тут у меня одно местечко, где можно отдохнуть и отсидеться, пока все уляжется, я теперь человек свободный.

— А как же я?

— Марина, вы что-то перепутали, я не обещал вас опекать всю свою оставшуюся жизнь.

— Зачем опекать? Вы ведь все равно хотите дождаться утра, почему бы ни поспать это время на сеновале.

— Я не хочу спать. Я впрок отоспался в вашей больнице.

— Гриша, прошу вас, проводите меня до дома, в котором мы остановились, я совершенно не запомнила туда дорогу и никого здесь не знаю. Пожалуйста. Вы ведь не бросите меня здесь ночью?

— А почему, собственно говоря, нет? Зачем мне рисковать? По вашей милости мы уже засветились перед гаишником. Мне не нужны проблемы! Разве мы не договорились расстаться у первого же банкомата?

— Хорошо. Вы правы, зачем рисковать? Всего доброго, надеюсь, больше вас никогда не увидеть. — Марина повернулась и быстро зашагала по темной улице.

Она шла, и все в ней кипело от злости. Отвратительный парень, ничего не интересует, кроме денег, а еще на Олега похож. Олег бы ни за что не бросил женщину одну, ночью, в незнакомом городе. А этот подонок сначала напугал ее до смерти, а потом… Продажная скотина! Марина почти бежала, не разбирая дороги и абсолютно не представляя, в каком направлении ей нужно двигаться. Вдруг за ней послышались шаги. Ей стало жутко. Вряд ли ночью тут бродят приличные люди. А начни кричать, никто не поможет. Ради каких-нибудь ботинок запросто могут убить человека. Шаги за ее спиной были отчетливо слышны, но у нее не хватало смелости обернуться, чтобы посмотреть, кому они принадлежат. Она подцепила сапогом какую-то ржавую железку, поспешно нагнулась и подняла ее. Пусть хоть что-то будет в руках, если понадобится обороняться.

— Марина, подождите!

— Гриша!

— Еле догнал вас.

— Вы передумали?

— Марина, вы свернули совсем не в ту сторону. Вам нужно двигаться на западную окраину города. Вот, смотрите.

Марина забыла про свои обиды и проговорила:

— Гриша, может быть, дойдем все же вместе? Вы ведь не очень устали. А утром, я обещаю, мы разойдемся в разные стороны, и вы меня больше никогда не увидите.

Он посмотрел на нее и, ни слова не говоря, быстро зашагал на западную окраину городу. Марина с радостным облегчением поспешила за ним.

И когда она через полчаса залезала за Гришей на сеновал, а потом закутывалась в старый овечий полушубок, она была так счастлива, как ни разу после смерти Олега.

Сергей в эту ночь плохо спал. Он был недоволен собой из-за того, что не съездил накануне вечером к Марине, как хотел. Зря он поддался ее спокойному тону и позволил уговорить себя. Нужно было обязательно встретиться перед операцией и сказать ей еще раз, как он дорожит их отношениями. Для него это были не пустые слова. Он прочувствовал, что называется, на собственной шкуре, что означает потерять Марину. Оказалось, он к ней очень привязан, жизнь без нее теряла и привлекательность, и смысл. Необходимым условием для его душевного комфорта было сознание, что Марина ждет его дома. Ну, что ж, теперь осталось совсем недолго. Сегодня утром ей сделают операцию, вечером он увидит ее… Потом небольшое лечение. Ее врач сказал ему, что курс рассчитан на десять дней. После этого она станет намного спокойнее. А она сейчас так нуждается в покое. В душевном равновесии. Он бы все отдал, чтобы вернуть то время, когда они с Мариной были счастливы вместе. И это время вернется. Обязательно вернется. День операции уже назначен, консилиум принял решение. Вчера Марина хотела раньше лечь спать. И действительно, она после ужина не вставала с постели. Да и ночью… Не случилось ли с ней чего? О ее перемещениях Сергей знал все с помощью крошечного устройства, вмонтированного в панель мобильного телефона, который он подарил ей на Новый год. Телефон она не снимала, и теперь ему не нужно было томиться в неизвестности, где она и что с ней. Она просила не звонить ей и дать возможность хорошенько выспаться. Перед операцией как раз это и нужно. Но все-таки тревожно, гладко ли все пройдет? Пока ему везло. Вчера он окончательно распрощался с «нарушителем» их спокойствия, с мистификатором Марининых галлюцинаций, сообщил ему, где тот сможет найти гонорар за разыгранный спектакль. Больше в его услугах они не нуждались. Теперь Сергей чист. И скоро все забудется, как кошмарный сон. И Маринины видения, и ее беременность. Уже пять часов. Скоро ей сделают первый укол, ждать совсем недолго. Скоро, скоро Марина станет прежней и вернется их нормальная привычная жизнь.

Сергей задремал, когда зазвонил его мобильный телефон. Звонили из больницы. Случилось непредвиденное. Марина исчезла. Последний раз ее видели вчера во время ужина. Сегодня в половине шестого утра к ней вошла медсестра, чтобы сделать укол, и обнаружила, что в постели лежит Маринина шуба.

— Дед, открывай, да побыстрее!

Дед в выцветшей майке, домашних портках и низко обрезанных валенках на босу ногу засеменил к дверям.

— Проходите, проходите, а то холоду мне напустите.

Здоровенный гаишник и пожилой милиционер вошли в дедову избу, а навстречу им, громко хрюкая, проворно выбежал чистый бело-розовый поросенок, а за ним бабка с полотенцем.

— Ну-ка, Машка, пошла отсель, — бабка отодвинула поросячий пятак от дверей, щелкнула хрюшку по попе полотенцем и закинула крюк на петлю.

— Куда у вас тут сесть, зоосад, понимашь, развели, — недовольно проворчал пожилой милиционер, шумно отдуваясь.

— Да куда хошь, туда и садитесь, хошь на лавку, хошь на кровать, — сказал дед, накидывая покрывашку на распахнутую пастель.

— Дед, а я тебя узнал, как КамАЗ твой во дворе увидел, так и вспомнил тебя, — проговорил, недобро щурясь, здоровенный гаишник.

— Эка, невидаль, узнал, — хмыкнул дед.

— Догадываешься, зачем мы к тебе пришли?

— И нет, почем мне знать?

— Ты вчера вечером подвозил парня с женщиной. Ведь так? Что молчишь? Подвозил?

— Ну, подвозил.

— Где они сейчас?

— Почем же мне знать?

— Дед, не крути!

— А что мне крутить, кабы я всех, кого подвожу, знал, где искать, тады…

— Помолчи-ка, — пожилой милиционер раздраженно шлепнул себя раскрытой пятерней по коленке.

— Ты ж меня сам спросил, ал инет?

— Отвечай по существу.

— Я и отвечаю. Что ж они натворили сердешные, что такой переполох?

— Женщина сбежала из психбольницы…

— Да ну? — Дед покачал головой. — Надо ж из психбольницы…

— Где ты их высадил?

— На шоссе высадил.

— В каком именно месте?

— Да у вокзала.

— Что ж они, в Петербург собирались?

— Мне не докладывались.

— Ну, дед, смотри…

— Че теперь смотреть-то, — развел дед руками.

— А ну-ка, не паясничать, — прикрикнул милиционер, ты лучше скажи, где ты их подобрал.

— Да, кажись, у Коммунаров, недалече от поста ГАИ.

— Врешь, дед, ты их в Мельникове, взял.

— А че тогда спрашиваешь, раз сам все знаешь?

— Ладно. — Милиционер, кряхтя, вытащил из-за пазухи листок бумаги, сложенный вдвое, с распечатанной на принтере черно-белой фотографией улыбающейся женщины, протянул листок деду и спросил: — Ну, что, узнаешь, она это?

Дед скосил глаза в сторону фотографии, но в руки листок не взял, и, скорчив удивленную физиономию, протянул:

— Ни… это не она.

— Как так не она? — Гаишник грозно посмотрел на деда. — Я ж ее тоже видел.

Дед еще раз взглянул на фотографию в руке пожилого милиционера и с наивным видом поделился своими мыслями с гаишником:

— Это ж надо, ты признал, а я дык что-то нет. Может, мы с тобой разных баб-то видели?

Гаишник в сердцах выругался и обернулся к бабке:

— А ты, старая, видела мужчину с женщиной, которых твой придурковатый вчера подвозил?

— Никого я не видела, ничего не слышала, мы с Машкой печку растопили и рано спать легли.

Пожилой милиционер встал с лавки и скомандовал деду:

— Показывай свои хоромы, оглядим все хорошенько.

— А и почему ж не пойти, пойдемте, — сказал дед и, выходя вслед за незваными гостями, украдкой обернулся и молча показал бабке кулак.

Марина сидела перед открытой печкой и смотрела на огонь. На плите аппетитно побулькивала уха. Поверить трудно, что прошла всего лишь неделя с того дня, как она покинула больницу. Всего лишь неделя…

Когда она в Приозерске садилась в электричку, следовавшую до Петербурга, то, попрощавшись с Григорием, думала, что никогда больше его не увидит. Но едва поезд отъехал от Приозерска, как в вагон вошли контролеры в сопровождении милиционера. Марина заметила, что билеты они проверяли формально, зато внимательно осматривали пассажиров. Кого-то искали. Неужели ее? Да, нет… Внимание обращали и на мужчин, и на женщин, причем предпочтение оказывали парам. Нет, не стал бы Сергей связываться с милицией. Это на него совсем не похоже. Но, когда «контролер» подошел к ней, то она увидела, что в руке он держит листок бумаги с низкого качества изображением женщины, видимо, напечатанным на принтере с небольшим разрешением. Качество печати было плохое, но, едва взглянув на женщину, Марина узнала в ней себя. Вот это да! Какая оперативность! Выходит, она плохо знает своего мужа. Интересно, как далеко он может зайти в этой игре? Или он уже давным-давно не играет? Хорошо еще, что Сергей для опознания выбрал фотографию, на которой она улыбалась, улыбка меняла ее лицо необычайно. Она постаралась за равнодушием спрятать страх. Унылый вид и бабкин тулуп, который Марина накинула для тепла поверх куртки, помогли: на нее взглянули мимоходом и, не узнав, двинулись дальше.

«Контролеры» покинули вагон. Марина пустыми глазами смотрела в окно, не видя перед собой ничего. Раз Сергей к ее поискам подключил милицию, то ехать в город бессмысленно. Ей не затеряться в таком виде в толпе. Хотя какая теперь разница, сейчас или чуть позже, все равно ее найдут. Раз уж он пошел ва-банк и подключил милицию… Так что же, опять в больницу? Неужели никто не сможет ей помочь? Она порывисто встала. Григорий в Приозерске садился в соседний вагон. Теперь он был единственным человеком, которому не нужно доказывать, что она не безумна. Даже мама могла поверить… Сергей, наверное, за это время убедил всех, что поступает так в ее же интересах. Марина знала его влияние на своих друзей и близких.

Она быстро перешла в соседний вагон. Только бы он еще был здесь. Когда она испуганными глазами среди пассажиров нашла дремлющего у окна Григория, то испытала громадное облегчение. Но подойти к нему Марина не решилась, просто села так, чтобы держать его в поле зрения. Равномерная езда убаюкивала, но она не могла себе позволить закрыть глаза. Она сидела, смотрела на Григория и не могла придумать, что ей делать дальше. В теплом тулупе ее знобило от пережитого страха. Она закуталась в него посильнее и замерла. Вдруг Григорий открыл глаза. Марина испугалась, что он ее заметит, но этого не случилось. Он посмотрел в окно и, не спеша, поднявшись со своего места, двинулся к тамбуру. Она за ним. Они подъезжали к Синево. Когда открылись двери, Григорий шагнул на платформу. Марина, не раздумывая, вышла вслед за ним из вагона. Он спустился с платформы и уверенно зашагал по тропинке вдоль железнодорожных путей. Марина, придерживая полы тяжелого тулупа, старалась не отставать от него, но двигалась на расстоянии, чтобы не привлечь его внимание. Тропинка свернула к лесу. Марина ускорила шаг, чтобы не потерять Григория из виду. Они прошли через небольшой лесок и оказались на берегу озера. Он внимательно и довольно долго осматривал и проверял палкой с мостков состояние воды, потом подошел к гаражам для катеров и, недолго повозившись с навесным замком, открыл дверь одного из них. Видимо, Григорий бывал здесь и раньше. Марина, к своему удивлению, увидела, как он вытаскивает к воде довольно приличный катер. Что же делать? Сейчас он укрепит мотор и уедет, а она останется одна со своей проблемой. Нужно было как-то обнаружить свое присутствие.

Вдруг он обернулся и, увидев ее, махнул рукой, подзывая. Она бегом бросилась к нему.

Он хмуро взглянул на нее и молча помог залезть в моторку.

— Гриша…

Он прервал ее:

— Потом, все потом, лишь бы добраться до острова.

До острова они добирались полдня. Протока частично подмерзла, и мотор глох несколько раз. Пока Григорий возился с ним, Марина вычерпывала из катера воду. Казалось, их путешествие не закончится никогда, и нельзя было надеяться на чью-то помощь. Когда в очередной раз заглох мотор, Марина почувствовала, что ей этого больше не выдержать, она беззвучно заплакала и, чтобы скрыть от Григория слезы, наклонилась за черпаком. Вдруг он неожиданно бодро произнес:

— Ну и черт с ним, потом отремонтирую, теперь мы до острова и на веслах доберемся.

Марина приподняла голову и огляделась. Впереди одиноким холмиком посреди воды торчал островок с несколькими соснами.

— Нам крупно повезло, что зима такая теплая, без катера по льду сюда забираться опасно.

— Гриша, а чей это остров?

Он легко ответил:

— А ничей.

Марина удивилась:

— Разве сейчас такое бывает?

— Бывает, — ответил Григорий резко.

Марина больше ни о чем не спрашивала.

Некоторое время он греб молча, потом, прищурившись, оглядел ее и, улыбнувшись каким-то своим мыслям, проговорил:

— Этот остров, вернее, домик на острове, мы с друзьями на троих приобрели у местного лесника, для рыбалки и охоты. Рыбы здесь пропасть, можно прямо с острова на живца ловить. И хотя прав на эту землю у нас никаких нет, к нам никто не пристает, пока жив лесник… На наш век хватит. Так что всех все устраивает. Еще вопросы есть?

Марина отрицательно покачала головой. Какой смысл раздражать Григория понапрасну своим любопытством. Она и так рада, что он взял ее с собой. Вряд ли кому-то придет в голову искать беременную женщину на острове. А там будь что будет. Зачем загадывать вперед.

Марина с трудом отвела глаза от огня, закрыла дверцу печки, взяла деревянный черпак, отодвинула крышку над котлом с ухой и зачерпнула немножко. Боже, какой аромат. Вот обед и готов. Она открыла дверь избушки и позвала:

— Гриша!

Когда он пришел, уха уже была разлита по тарелкам, а посередине стола стояло круглое блюдо с аппетитными кусочками жареного судака, выложенными поверх риса. Григорий одобрительно покивал головой.

— Ты хорошо готовишь, я могу привыкнуть, что тогда будем делать, а?

Марина улыбнулась, будь ее воля, она прожила бы здесь до родов. Но до мая еще так далеко. Захочет ли сам Григорий провести в этой глуши столько времени?

Марина проснулась посреди ночи, почувствовав что-то неладное. Вся кровать была мокрая. Что такое? Неужели началось… Так рано…

Она включила свет, переоделась и перестелила кровать. Будить Гришу, или подождать? Он спал в соседней комнате. А вдруг она ошиблась? Жалко его будить посреди ночи, может дождаться утра? В первый раз обычно это бывает долго. Марина подошла к окну, за окном было темно. Трудно представить, как в такую темень можно добраться до берега, нужно все же подождать до утра. Хорошо бы пойти на кухню и вскипятить чайник, но на кухне спит Гриша… Она попробовала опять прилечь, но лежать было страшно, даже жутко. В ней что-то происходило. Появилась тяжелая тянущая боль, от которой она успела отвыкнуть за время беременности. Странно, но они с Гришей ни разу не обсуждали, что будут делать, когда она начнет рожать. Сначала она боялась об этом даже заикаться, ей казалось, что ее пребывание на острове может оборваться в любую минуту, ведь с самого начала совершенно не предполагалось, что он будет возиться с ней во время родов. А что предполагалось? Марина не знала… Они так и не поговорили с Григорием откровенно. Он сказал одну единственную фразу. Давно, еще в первые дни на острове. Он сказал: «Поживем, пока все уляжется». Интересно, улеглось или не улеглось? Марина старалась не думать на эту тему. Ее будущее было в тумане. Жизнь разделилась на две половинки — до родов и после. Нужно было ждать родов, чтобы начать жить нормальной жизнью. И она ждала. И дождалась. Боль опять усилилась. Что скажет Гриша, если она явится к нему посреди ночи и попросит отвезти в больницу? Скажет, что только этого ему и не хватало. Но не мог же он не видеть, что у нее растет живот? Что он маленький мальчик и не знает, чем обычно у женщин заканчивается беременность? Нет, он не мальчик. Боже, как все же страшно одной. Хотя почему одной? Разве… О-о-х… Марина, не сдержавшись, застонала от боли и, постучав в стену, тихонько позвала:

— Гриша. Гриша, ты спишь?

Тихо. Она вышла из своей комнаты. Будить или не будить?

— Гриша!

Марина приоткрыла дверь на кухню.

— Гриша, мне нужен врач.

Он подскочил на своей кровати.

— Началось?

У Марины на глаза выступили слезы. Он тоже жил здесь в ожидании ее родов. Мужество вернулось к ней. Она храбро взглянула на него и подтвердила:

— Началось.

Они собрались очень быстро. Гриша спустил катер на воду и подвесил к нему фонарь.

— Доплывем до лесника, разбудим его, и он на машине довезет нас до Приозерска. Он обещал мне.

Марина измученная, но счастливая лежала в палате послеродового отделения областного роддома. У нее родился мальчик. Абсолютно нормальный. Пятьдесят один сантиметр, три килограмма пятьсот граммов. Врачи утверждали, что девятимесячный, хотя по ее подсчетам получалось, что месяц она не доходила. Но сейчас это уже не имело никакого значения.

В палату заглянула медсестра и сказала Марине:

— Женщина, вам нужно обязательно связаться с вашими родными, чтобы они подвезли паспорт, без документов мы не сможем вас выписать.

— Да, конечно, я позвоню.

— Если хотите, я могу в палату принести вам трубку?

— Пожалуйста, если можно.

Девушка вскоре вернулась с радиотелефоном. Она положила его на тумбочку и вышла.

Марина смотрела на телефон и не могла справиться с волнением. Почти три месяца она не разговаривала с Сергеем.

— Сережа, здравствуй…

— Здравствуй, Марина.

В первое мгновение она задохнулась. Кто бы мог подумать, что на нее так подействует звук его голоса? Марина сглотнула волнение, чтобы не стояло у горла.

— У меня родился мальчик.

Они помолчали немного. А потом Сергей заговорил. Абсолютно спокойно.

— Знаешь, после того, как ты исчезла из больницы, я искал тебя целый месяц. Потратил на это кучу денег, пока не понял, что ты объявишься сама. Родишь и объявишься. Так и случилось.

— Я знала, что ты поймешь…

— Марина, я не хочу, чтобы между нами оставалась недоговоренность. Может быть это слишком жестоко, вот так сразу, после всего, что было… Но я хочу сказать, чтобы у тебя не было никаких-то иллюзий на мой счет. Я подаю заявление на развод. Не знаю, где ты сейчас находишься, но будет лучше, если пока, до развода, ты поживешь у мамы. Мой адвокат будет держать тебя в курсе дела.

— Хорошо, Сережа, я заранее на все согласна.

— Не стоит торопиться, у тебя будет время…

— Сережа…

— Что Марина?

— Нет, ничего. До свидания?

— Прощай.

Марина положила трубку и зажмурила глаза. Вот и все.

В палату заглянула медсестра.

— Вы договорились о паспорте?

— Ой, извините, я совсем забыла.

— Женщина, ну что же вы, неужели не понятно, что это очень важно?

— Сейчас, еще один звонок.

Марина набрала мамин телефон.

— Мамочка…

— Марина! Девочка моя! Неужели это ты? Как же ты нас напугала. Где ты? Ты здорова?

— Да, мама, у меня родился мальчик.

— Мальчик, неужели? Но куда ты так внезапно исчезла? Где ты находишься? Мы все так волновались. Сережа…

Медсестра стояла в дверях и не уходила, видимо, не доверяла Марине.

— Мамочка, я в Приозерске, в роддоме. Мне нужен мой паспорт, чтобы меня выписали.

— Марина, но почему ты не попросишь об этом Сережу? Что у вас случилось?

— Мама, потом, все потом, ты можешь привезти сюда мой паспорт?

— Неужели ты ничего не сказала Сергею? Ты еще не позвонила ему? Ну что ты молчишь?

— Мама, я говорю о паспорте.

— Извини, Марина, но ты дура. Если ты потеряешь Сергея, я никогда тебе этого не прощу.

— Мама…

— Не волнуйся, паспорт я тебе привезу. Подумай над моими словами.

Марина отдала трубку медсестре и сказала, что документы ей скоро подвезут.

Ее выписывали из роддома в пасмурный весенний день. Утром ей принесли две справки на малыша: одну — для получения денежного пособия, а другую, подробную — для детской поликлиники. Здесь ее уже ничего не держало. Все только ждали, когда за ней приедут, чтобы можно было прибрать палату. Марина знала, что встречать ее будет только мама, она уже успела сегодня с ней несколько раз поругаться по телефону.

Марина открыла справку для поликлиники, которую знала уже почти наизусть. Ребенок гражданки такой-то, мальчик, родился в роддоме таком-то, тогда-то, доношенный, роды первые… А в левом верхнем углу приписано красной шариковой ручкой «группа крови у ребенка 0(1) резус(-)». Вот так-то. У них с Олегом была вторая группа крови и положительный резус фактор. Этот мальчик был Сережиным сыном.

Заглянула медсестра и сказала:

— За вами приехали, идите одевайтесь, малыша сейчас вынесут.

Марина вышла на улицу и вздохнула полной грудью. Медсестра передала завернутого в одеяльце малыша Марининой маме. И они осторожно пошли к машине, на которой приехала мама.

— Марина!

Она обернулась и увидела Григория.

— Мама, подожди, я сейчас.

— Здравствуй, Гриша.

— Я хотел зайти попрощаться.

— Спасибо, я рада тебя видеть.

— Я думаю, что теперь мы квиты? Ты простила меня?

Марина улыбнулась:

— Я давным-давно тебя простила. Еще на острове.

— Согласись, там было неплохо.

— Ты прав, там было совсем даже неплохо.

— Ты довольна? Все вышло так, как ты хотела.

— Да, я очень довольна, все вышло так, как я хотела…

Алексей ФУРМАН
СЕЛЕКЦИОНЕРЫ

Макс бездумно пощелкал клавишами диктофона, заглянул в блокнот, где заранее набросал вопросы, которые собирался задать, но, как и следовало ожидать, не обнаружил там ничего нового. Все. Он спросил обо всем, о чем хотел. Почти…

Его собеседник аккуратно сдвинул манжет рубашки и посмотрел на часы. Простенькие на вид часики на обычном кожаном ремешке. Макс улыбнулся уголком губ. Последний писк моды для сумасшедших богачей — поделки «под народ», но, естественно, за баснословную цену. Корпус часов был изготовлен из метеоритного железа, ремешок — из кожи песчаного червя, единственного живого существа крупнее бактерии, которое землянам удалось обнаружить на Марсе. По цене «простенькие часики» тянули на три-четыре платиновых «Ролекса». Собеседник перевел взгляд на Макса и вопросительно приподнял тонкую бровь.

Глупейшая ситуация. Еще вчера Макс никак не мог поверить в свою нежданную и немного сомнительную удачу. Эксклюзивное интервью с президентом и фактическим владельцем «ГеоЭкос Индастрис», одним из главных героев его будущей книги — о таком он старался даже и не мечтать! И вот теперь, сидя в роскошном кабинете Айзека Приза, Макс не знал, о чем еще с ним поговорить. Скажи ему кто-нибудь еще час назад, что такое возможно, Макс рассмеялся бы пророку в лицо. И вот поди ж ты…

— У нас осталось еще почти десять минут, — бархатистый голос Приза ласкал слух, его прозрачно-бирюзовые глаза смотрели на Макса спокойно и доброжелательно. — В последнее время вы проявляли такой интерес к деятельности нашей компании… — Приз с улыбкой покачал головой. — Не может быть, чтобы у вас не было больше ко мне вопросов! Спрашивайте, Максим Андреевич, не стесняйтесь! Поверьте, я очень уважаю нелегкий труд журналиста и готов всячески содействовать вашей работе.

Макс нерешительно улыбнулся в ответ. В груди у него неприятно екнуло — Приз что-то знал о его работе. Откровенно говоря, Макс начал это подозревать с того момента, как получил согласие на интервью. В кабинете Приза эти подозрения усилились.

Была какая-то странность в безупречно вежливом поведении президента «ГеоЭкос». У Макса было странное чувство, что Приз не воспринял всерьез ни один из его вопросов. Отвечая, он как будто бы догадывался о том, что все это лишь игра, прелюдия к основному, главному вопросу, ради которого они и встретились.

«Не стесняйтесь!» Пытаясь скрыть замешательство, Макс наклонил голову и потер лоб. В это трудно было поверить, но он и вправду испытывал чувство, подозрительно похожее на стеснение. Он, репортер с почти двадцатилетним стажем, повидавший на своем веку такого, что многим и в страшном сне не приснится, чувствовал себя в кабинете Приза первоклашкой на приеме у строгого директора школы. И дело было не только в том, что от вопроса, который он пока еще не задал, могла зависеть его жизнь. Хотя конечно и это играло не последнюю роль.

Айзек Приз. Макс, в который уже раз, украдкой окинул собеседника оценивающим взглядом. Безупречный костюм, холеное худощавое лицо, ненавязчивый маникюр, чуть тронутые сединой на висках коротко остриженные темные волосы. При одном взгляде на Приза у всякого, кто встречался с ним впервые, возникало устойчивое впечатление: перед тобой потомственный аристократ в…надцатом поколении.

И, надо сказать, первое впечатление не обманывало, наоборот — дальнейшее общение его все больше укрепляло и усиливало. Манеры, речь, взгляд, выражение лица — все очень удачно дополняло друг друга и усиливало имидж, который Приз для себя выбрал.

Макс был наслышан о харизматичности и даже гипнотичности личности президента «ГеоЭкоса», но никак не ожидал, что слухи окажутся до такой степени верны. Приз обволакивал собеседника своим непритворным расположением, убаюкивал мягкими обертонами негромкого голоса, просвечивал насквозь взглядом неестественно ярких глаз. Макс никогда не считал себя особо гипнабельным, скорее наоборот, но сейчас он все сильнее чувствовал, что попал. Попал под обаяние Приза, против своей воли поддался ему настолько, что почти перестал воспринимать собеседника как противника. А Приз был противником, противником более чем серьезным и очень опасным. Если не сказать «смертельным»…

Макс с самого начала не верил в то, что смерть Дэна была результатом несчастного случая. Старина Дэн с детства был молчуном, все всегда держал в себе, полагая, что не стоит взваливать на друзей собственные проблемы и душевные тяготы. И все же один раз он разговорился, да так, что Макс сразу смекнул — дело пахнет нешуточной сенсацией. Дело было на кухне Максовой квартирки. После четвертой или пятой рюмочки горячительного разулыбавшийся было Дэн вдруг помрачнел, а потом, неожиданно разоткровенничавшись, поделился с Максом донимавшими его подозрениями.

Дэниэл Стюарт работал в «ГеоЭкос». Работал технологом очистных линий на одном из крупнейших перерабатывающих комбинатов этой компании. Помимо освоения и внедрения самых разных, в том числе альтернативных и нетрадиционных, энергоисточников, «ГеоЭкос» активно занималась высокотехнологичной переработкой разнообразного природного сырья, а также утилизацией отходов практически всех отраслей промышленности почти во всех регионах мира. И, надо сказать, в последнем компания добилась со временем немалых успехов. За относительно небольшую плату «ГеоЭкос» бралась избавить всех желающих от любых проблем с экологами и защитниками окружающей среды, независимо от типа производства и характера отходов и выбросов. Ее комплексные линии очистки-утилизации единодушно признавались экспертами одними из лучших в мире. А по соотношению качества и экономичности вообще не имели себе равных. Крупные производители, заключая контракты с «ГеоЭкос», экономили немалые средства на штрафах и санкциях, а «ГеоЭкос» защищала природу и подсчитывала прибыли. Компания с гордостью несла звание всепланетного ассенизатора и никогда не упускала случая отметить свои выдающиеся заслуги в деле улучшения экологической обстановки на Земле. Фирма Айзека Приза одной из немногих, если не единственной в своем роде, сумела превратить дело переработки отходов жизнедеятельности человечества в прибыльный бизнес и при этом умудрялась сочетать приятное для себя с полезным для всех окружающих людей. Макс, как и большинство его знакомых, всегда считал, что «ГеоЭкос» делает доброе дело. И вдруг…

Медлительный, как увалень, каким Дэн казался на первый взгляд, на самом деле он был классным специалистом-биохимиком. Собственно говоря, плохих специалистов в «ГеоЭкос» и не держали, а Дэн проработал там почти двенадцать лет и за это время не заслужил ни единого нарекания со стороны начальства. И вот на втором десятилетии работы, может, и правда не слишком быстрый, но зато дотошный и обстоятельный до умопомрачения Дэн начал замечать необъяснимые странности в работе ставшего для него вторым домом производства.

По словам Дэна выходило, что определенная часть оборудования очистных линий была совсем не предназначена для очистки чего бы то ни было. Доля этого оборудования в общем объеме росла с каждой новой реконструкцией производства. И, соответственно, линии эти все больше превращались из очистных сооружений в нечто другое.

Нет, с очисткой все по-прежнему обстояло выше всяких похвал, но, по мнению Дэна, одной очисткой дело давно уже не ограничивалось. В чем конкретно заключалась странность очистных сооружений «ГеоЭкос», Дэн сказать не мог. Но он долго присматривался к процессу и сделал довольно интересные наблюдения. Большая часть агрегатов необъяснимого назначения работала с так называемыми «катализаторами». Состав этих веществ был главным ноу-хау компании и держался ею в строжайшем секрете. Точно так же, как и место их производства. На комбинат Дэна контейнеры с катализаторами доставлялись на невзрачных грузовиках неразговорчивыми людьми в серых комбинезонах без всяких опознавательных знаков. Естественно, под очень и очень внушительной охраной. Контейнеры сразу же загружались в предназначенные для них агрегаты, которые наглухо запирались, опечатывались и ставились на сигнализацию. И все. Что происходило с ними дальше, не знал никто, даже Дэн, которому, казалось бы, положено было это знать по долгу службы.

Странно, но такая несуразность ровным счетом никого не смущала. Старшие по должности коллеги, отмахиваясь от не в меру любознательного технолога, говорили, что оборудование автоматическое, за его работу они не отвечают, а поскольку никаких проблем с ним — тьфу, тьфу, тьфу — никогда не было, то и нечего искать себе лишние заботы. А тем более соваться в то, что компания считает своей главной коммерческой тайной. Но Дэна зацепило не на шутку. Макс знал за другом такую особенность — если уж тому что втемяшилось в голову, этого было оттуда не выбить никакими средствами. Единственный способ — ждать, пока не выйдет само.

И Дэн начал свое собственное то ли исследование, то ли расследование, сразу и не поймешь. Загадочные катализаторы не давали ему спать спокойно. Даром что интерес у него к ним был чисто теоретический. Зная друга, Макс никогда бы не поверил, что тот собирается стать промышленным шпионом, не такой Дэн был человек.

И все же той деятельности, которую в строжайшей тайне развил Дэн, мог бы позавидовать иной шпион. Во время одной из серьезных аварий, которые хоть и чрезвычайно редко, но случались-таки на линиях «ГеоЭкоса», он умудрился добыть образец сверхсекретного катализатора. Собственными силами Дэн провел первичный химический анализ и выяснил, что вещество действительно уникально — во всех земных реестрах ему не удалось подобрать ни единого близкого аналога. А еще Дэн выяснил, что вещество довольно-таки инертно, хотя в определенных условиях и в самом деле может служить катализатором при разложении некоторых токсичных соединений из тех, что проходили через очистные сооружения «ГеоЭкос». В общем, казалось бы все было в порядке.

Но только не для Дэна. Некоторую медлительность своего мышления он всегда с успехом компенсировал прекрасно развитой интуицией. И вот теперь интуиция подсказывала Дэну, что все как раз не в порядке. Товарищ Макса стал брать пробы воздуха, воды и прочих конечных продуктов переработки и очистки родного комбината. Брать, естественно, для того, чтобы сделать собственный анализ.

Ни в одной из взятых проб ему не удалось обнаружить ни единой молекулы загадочного катализатора. Казалось бы, все — тупик. Любой другой выбросил бы пробы, а заодно с ними выбросил бы из головы и все это дело. Но Дэн и не думал сдаваться. Он взял да и сохранил отобранные образцы и через несколько недель провел повторный анализ. И — о чудо! — катализатор был там! В очень и очень незначительной концентрации, но был.

Получалось, что молекулы загадочного вещества, распадаясь на составные части, сохраняли способность впоследствии каким-то образом ресинтезировать сами себя. Как, кому и для чего это было нужно? Этого Дэн не знал, но собирался выяснить.

Макс, загоревшись, предложил ему свою помощь, но Дэн отказался, сославшись на то, что у него есть одна задумка, которую он собирается воплотить в жизнь в самое ближайшее время. А после этого он либо сообщит Максу готовый результат, либо с благодарностью примет любую помощь. На том и расстались.

Они встретились еще раз через две недели. Дэн был мрачнее тучи. На вопрос о том, как продвигается его расследование, он ответил, что близок к разгадке. Но разгадка эта кажется настолько невероятной, что Макс вряд ли в нее поверит. В любом случае Дэн попросил еще дня два для того, чтобы уточнить детали, клятвенно пообещав, что после этого непременно ознакомит Макса со всей добытой информацией. «Это будет сенсация, — с кривой ухмылкой заверил Дэн. И, помолчав, добавил: — Очень неприятная для нас сенсация». А еще он передал Максу на хранение образец загадочного катализатора. Сказал — так, на всякий случай…

Кого он имел в виду, говоря «нас», Максу суждено было узнать очень нескоро. Недобрые предчувствия, возникшие у него после разговора с другом, оправдались неожиданно скоро.

На следующий день Дэна не стало. По дороге на работу его машину на полном ходу протаранил грузовик с пьяным водителем за рулем. Тяжелый контейнеровоз протащил машину Дэна несколько десятков метров и впечатал в дорожное ограждение. Оба — и Дэн, и злополучный водитель — погибли мгновенно.

Дэн, так же как и Макс, был одинок. Они оба выросли в одном детском доме и к своим сорока с небольшим так и не удосужились обзавестись семьями. Дэн к тому же был человеком замкнутым и не слишком общительным, поэтому на похоронах кроме Макса присутствовала лишь пара ближайших коллег Дэна по работе. Руководство комбината прислало венок с лаконичной надписью «Скорбим». И все. Дэна не стало.

Гибель водителя грузовика, казалось бы, на корню разрушала версию о том, что смерть Дэна не была случайной. Макс никогда не слышал о существовании профессии «киллер-камикадзе». Но на душе у него было неспокойно. Макс взял в редакции «творческий отпуск» и начал собственное расследование. Начал с нуля, но опыт, профессиональная хватка и связи помогли ему довольно быстро приблизиться к той самой «разгадке», о которой говорил Дэн. И по мере того, как разгадка приближалась, смутные подозрения Макса все больше превращались в уверенность: Дэна убили.

И теперь, по прошествии полугода со дня смерти друга, Макс понимал — было за что. Интуиция не обманула — Дэн действительно нащупал сенсацию. Сенсацию мирового масштаба. И теперь Макс понимал, для кого именно она была «очень неприятной».

Повторяя расследование Дэна, Макс задействовал все доступные ему каналы сбора информации, даже те, которыми в других обстоятельствах предпочел бы не пользоваться. Стараясь, насколько это было возможно, соблюдать осторожность и не «светиться» без лишней нужды, Макс дергал за все ниточки, колесил по миру, брал бесконечные невинные с виду интервью, сравнивал, анализировал, думал. Он работал без перерывов и выходных, работал практически по двадцать четыре часа в сутки, работал на износ. Макс торопился. Что-то подсказывало ему, что времени осталось не так уж много. Откуда взялось это ощущение, Макс вряд ли смог бы ответить даже самому себе, но оно не покидало его ни на секунду и со временем все больше усиливалось.

Макс старался не думать о том, что его, вполне возможно, ждет повторение судьбы Дэна, хотя и имел для этого весьма веские основания. Он выяснил, что смерть его друга была скорее не единичным фактом, а отражением некоей закономерности. Несчастные случаи с сотрудниками «ГеоЭкос» происходили подозрительно часто. И жертвами этих несчастных случаев становились в основном люди так или иначе связанные с работой очистных производств компании. Они скоропостижно умирали от сердечных приступов и инсультов, попадали в аварии, становились жертвами разнообразных катастроф и криминальных происшествий. Иногда поодиночке, иногда вместе с семьями. Со стороны, если бы кому-то, как и Максу, пришло в голову заняться изучением этого вопроса, все это выглядело как череда нелепых и трагических случайностей. Складывалось впечатление, что над сотрудниками очистных линий «ГеоЭкос» висит какой-то злой рок.

Такое впечатление, возможно, сложилось бы у непредвзятого наблюдателя, но Макс был наблюдателем предвзятым и видел во всем этом совершенно иной смысл. «ГеоЭкос» умела хранить свои секреты и делала это, не брезгуя никакими средствами. С одной стороны, это свидетельствовало о том, что секреты у компании есть, и они действительно очень для нее важны. А с другой, что хранятся эти секреты не настолько хорошо, чтобы человек наделенный умом и любопытством не смог их приоткрыть. Иначе, к чему столько смертей?

Добываемые Максом разрозненные факты постепенно складывались в единую, пусть пока еще не завершенную, но логичную и непротиворечивую схему. И из этой схемы уже сейчас можно было сделать один неоспоримый вывод — «ГеоЭкос» была совсем не тем, за что ее очень старательно и, надо признать, небезуспешно пытались выдать владельцы компании.

Собранного материала было слишком много для газетной или журнальной статьи, и Макс решил написать книгу. Он работал в строгой тайне и был почти уверен, что о существовании рукописи не знала ни одна живая душа кроме него самого. Макс предполагал разослать рукопись сразу в несколько издательств, а для надежности одновременно разместить самые интересные выдержки из нее в Интернете. Только так он мог быть хоть в какой-то степени уверен в том, что его труд дойдет до читателей. Ну и конечно в том, что сам он после всего этого останется в живых и сумеет получить причитающиеся ему гонорары и премии.

И вот рукопись была дописана. Можно было ее рассылать, но Макс медлил. Книга была дописана, но не закончена. Макс изложил в ней все достоверные и документально подтвержденные факты о деятельности «ГеоЭкос», которые ему удалось собрать. Картина вырисовывалась весьма и весьма мрачная, но в ней не хватало завершающего штриха. Макс знал, что делает «ГеоЭкос», приблизительно представлял себе, как она это делает, но он так и не понял главного: ЗАЧЕМ?

Этот вопрос не давал Максу покоя. Ему казалось, что от ответа на него будет зависеть очень и очень многое и не только в судьбе его книги или в его собственной судьбе…

После выхода книги ответ на этот вопрос так или иначе должен был найтись. Но Макса такой вариант развития событий, если честно, не очень устраивал. Может, виной тому было желание отомстить за смерть друга, может, природное любопытство или профессиональное честолюбие, может, вполне объяснимое желание одному собрать все лавры, но Макс хотел сам узнать ответы на все вопросы. А еще ему очень хотелось посмотреть в глаза Призу, когда тот узнает, что его тайна раскрыта.

Шансов на это не было практически никаких. Уровень, на котором можно было бы найти ответ, был для Макса со всеми его связями и знакомствами недосягаем как локоть для зубов. И все же Макс не торопился ставить последнюю точку. Одолеваемый своим безрассудным и опасным желанием, он чего-то ждал, тянул время и в один прекрасный момент решил напроситься на интервью с президентом «ГеоЭкос».

Это был рискованный и, по большому счету, бессмысленный шаг. Какую пользу Макс мог извлечь из этого интервью, он и сам представлял себе слабо. Ведь о том, чтобы открыто заговорить с президентом о волнующей его теме, нечего было и думать — это был бы гарантированный смертный приговор.

И все же Макс послал запрос. Это было единственное и последнее, что он мог сделать для завершения своей работы. В глубине души Макс надеялся, что ему откажут. Если бы так случилось, он бы вздохнул с облегчением и с чистой совестью разослал рукопись по издательствам.

Но ему ответили согласием. Айзек Приз лично подписал ему пропуск в главный офис компании. Поначалу в душу Макса закрались сомнения. Ситуация, если вдуматься, была довольно странной. С чего бы это всемогущий Приз так легко согласился дать ему эксклюзивное интервью? Макс всегда старался быть реалистом и прекрасно понимал, что он хоть и довольно известный журналист, но далеко не звезда первой величины. Так с какой же стати Призу размениваться на такие мелочи?..

Однако отступать было уже поздно, и в назначенный срок он, не без трепета в душе, шагнул в отворившуюся дверь приемной президента «ГеоЭкос».

Перед этим Макс принял все необходимые меры предосторожности. В случае его исчезновения или скоропостижной безвременной кончины рукопись должна была автоматически разойтись по запланированным адресам. Максу казалось, что он все продумал и предусмотрел. И лишь когда молчаливый секретарь без долгих разговоров знаком предложил ему пройти в кабинет Приза, он понял, что так и не решил, как закончит это, может быть, последнее в его жизни интервью. У него был заготовлен список более-менее стандартных вопросов, но Макс прекрасно понимал, что это лишь попытка обмануть самого себя. Удастся она или нет, он не знал.

И вот теперь, глядя в вопросительно улыбающиеся глаза хозяина «ГеоЭкос», Макс почувствовал, что наконец решился. Возникшее в самом начале разговора подозрение странным образом переросло в безоговорочную уверенность. Макс вдруг ясно понял, что Приз знает. Знает все о его расследовании, о том, что привело его сюда. Как и откуда Приз мог об этом узнать, Макс не представлял, да сейчас это было и неважно. Решившись, Макс разом успокоился и ощутил прилив привычной уверенности. Раз Приз знает, то нет смысла продолжать игру в кошки-мышки.

— Да, вы правы. У меня есть к вам еще один вопрос, — собственный голос показался Максу чужим. — Зачем ваша компания отравляет Землю?

Приз, казалось, нисколько не удивился вопросу. Макс не удивился тому, что тот не удивился. Судя по всему, они поняли друг друга. Президент «ГеоЭкос» откинулся на спинку кресла и, глядя в сторону, задумчиво потер подбородок.

— А с чего вы взяли, что мы ее отравляем?

— У меня есть все основания утверждать, что ваши так называемые «очистные линии» под видом очистки ежегодно привносят в атмосферу и гидросферу планеты десятки тонн неизвестных химических веществ, — твердо отчеканил Макс.

Приз неодобрительно покачал головой.

— Позволю себе заметить, Максим Андреевич, что, если бы не наши, как вы изволили выразиться, «так называемые» очистные линии, в атмосферу и гидросферу ежегодно привносились бы тысячи тонн хорошо известных химических веществ. И вот это уж точно было бы отравлением Земли. Но дело даже не в этом. Вы что же, простите, считаете меня полным идиотом? — Приз говорил совершено спокойно. В его голосе не было ни злости, ни угрозы, только интерес.

Макс слегка растерялся.

— П-почему вы так решили?

— По-вашему, нормальный, разумный человек способен сознательно отравлять мир, в котором живет?

Макс снисходительно усмехнулся.

— Думаю, для некоторых ответ на этот вопрос определяется размером прибыли.

Приз с интересом посмотрел на Макса и неожиданно улыбнулся. Максу, как ни странно, показалось, что одобрительно.

— Но идиотом вы меня не считаете? — уточнил Приз.

— Ни в коей мере, — заверил его Макс.

— Значит, вы считаете, что, повторюсь, нормальный, разумный человек способен ради так называемого богатства поставить на карту жизнь своих детей и всего человечества?

— У вас нет детей, — сухо заметил Макс.

— Но могут быть, — возразил Приз. — И потом, то, что лично у меня нет детей, это, по-моему, еще не повод желать смерти всем остальным представителям моего биологического вида. Вы не согласны?

— Я не понимаю, к чему весь этот разговор? — Макс начал раздражаться. Задавать вопросы всегда было его привилегией. — Не вам рассказывать мне о нормальности и разумности! Вы со своей компанией засер… травите Землю и свой биологический вид!

Приз сохранял невозмутимое спокойствие. Лишь слегка поджатые губы свидетельствовали о том, что гневная отповедь Макса произвела на него какой-то эффект.

— Ну, хорошо, — примирительно произнес он. — Может, вы и правы. Но почему именно «травим»? Вы же сами сказали, что химическая природа и свойства выбросов еще до конца не определены. Так почему же сразу отрава?

— Действительно, эти химические вещества как будто бы не ядовиты… — остывая, признал Макс.

— Ну, вот видите! — оживился Приз.

— …на первый взгляд, — тут же огорчил его Макс. — Есть у них одно странное свойство. Они способны накапливаться в клетках человеческого организма, а именно в клеточном ядре. На жизнедеятельность это как будто бы никак не влияет. Пока. Но в больших концентрациях эти вещества способны повреждать ДНК. У меня есть документальное подтверждение.

— Да, да, — Приз с огорченным вздохом покивал головой. — Знаю, Максим Андреевич, знаю. Читал вашу рукопись.

Макс, за мгновенье до этого уверенный в своем превосходстве над собеседником, похолодел от страха. Оправдались его наихудшие опасения: живым он отсюда не выйдет. Интересно, что это будет на сей раз — обрушение потолочного перекрытия, обрыв лифта или просто внезапная остановка сердца? Макс сцепил в замок ледяные пальцы и сделал глубокий вздох. Что ж, он сделал глупость, допустил смертельную ошибку, теперь это было совершенно очевидно. Гонораров и славы разоблачителя мирового заговора ему уже не видать. Пусть так. Но по крайней мере не стоило доставлять Призу лишнее удовольствие, показывая ему свой страх. Макс расцепил непослушные пальцы и с независимым видом откинулся в кресле. Ему показа-. лось, что при этом по лицу Приза скользнула тень недовольства. Скорее всего, и вправду показалось, а жаль…

— Вы уж простите! — Приз виновато пожал плечами (получилось это у него, надо признать, вполне правдоподобно). — Пришлось, так сказать, по долгу службы. — Он соединил кончики пальцев и оценивающе взглянул на Макса. — Вы проделали блестящую работу в неправдоподобно короткие сроки. Признаюсь, мы не ожидали от вас такой прыти. Теперь нам придется исправлять свои ошибки…

Макс постарался изобразить на лице презрительную улыбку.

— Собственно говоря, поэтому вы сейчас здесь и находитесь, — Приз протянул руку и нажал какую-то кнопочку на селекторе. Через мгновенье дверь тихо приоткрылась, и в кабинет заглянул знакомый уже Максу неразговорчивый секретарь из приемной. Приз молча кивнул ему, секретарь кивнул в ответ и исчез так же бесшумно, как и появился.

«Ну, вот и все, — с тоской подумал Макс. — Пошел подпиливать трос лифта». В преддверии близкой смерти сохранять внешнее спокойствие стало невыносимо трудно, но пока Макс держался.

— Ну вот, Максим Андреевич, — Приз устало улыбнулся. — Мы наконец раскрыли карты и можем говорить начистоту. Теперь я отвечу на ваш вопрос. Но хочу вас предупредить: то, что я сейчас расскажу, скорее всего, покажется вам странным и неправдоподобным. Поэтому, чтобы облегчить нам обоим задачу, я предлагаю вам на какое-то время забыть, что вы журналист, а я президент компании. Представьте, что вы психиатр, а я — ваш пациент, и попробуйте отнестись к моему рассказу соответствующим образом.

Минуту назад Максу казалось, что уже ничто не сможет вывести его разум из тоскливого предсмертного оцепенения. Макс сдался, он слишком хорошо знал, какие силы ему противостоят, чтобы тешить себя несбыточной надеждой на спасение. Перед лицом собственной смерти весь окружающий мир со всеми его интригами, тайнами и страстями стал серым и каким-то неинтересным. Но когда до Макса дошел смысл последних слов Приза, он понял, что еще не совсем потерял интерес к жизни. В том, что Приз решил исповедаться приговоренному к смерти, Макс не видел ничего странного, но вот начало исповеди было, мягко говоря, не совсем обычным.

— Вы правы, Максим Андреевич, — продолжил Приз после минутного молчания. — Мы действительно… гм, засоряем биосферу Земли. И, как вы совершенно правильно догадались,нашей главной мишенью является человек. — Приз признавался в чудовищном преступлении таким тоном, как будто сообщал Максу последние биржевые сводки. — Но мы тем не менее не такие алчные подонки и закоренелые негодяи, какими вы нас себе представляете.

— А кто же вы? — Макс не без гордости отметил, что нашел в себе силы для сарказма.

— Объясню, — кивнул Приз. — И начну, пожалуй, с рассказа о себе. Дело в том, Максим Андреевич, что я не человек.

— Как?!

— С вашей точки зрения я инопланетянин.

Макс почувствовал, что страх отступает, вытесняемый удивлением и профессиональным любопытством. Пациент определенно был безумен в гораздо большей степени, чем мог предположить доктор.

— И что же вы делаете на Земле? — с улыбкой поинтересовался Макс. Неожиданно для самого себя он совершенно успокоился. Его и в самом деле заинтересовал рассказ Приза. Макс уже видел аршинные газетные заголовки: «Президент «ГеоЭкос» — сумасшедший, считающий себя уроженцем другой планеты!» И этот человек держал в руках судьбу человечества. Кошмар! Хуже этого могло быть только одно — если бы слова Приза оказались правдой.

Маке перестал улыбаться. Очевидно, встряска, только что полученная его психикой, сделала его сознание чуть менее рационалистичным и более восприимчивым к совершенно невероятной, на первый взгляд, информации. Приз, глядя ему в глаза, кивнул, как бы говоря: «Вот именно». А вслух произнес:

— Если название моей должности перевести на понятный вам язык, то получится нечто вроде «координатор-корректировщик Комиссии По Сосуществованию такого-то сектора галактики, которую земляне называют «Млечный Путь».

— И чем занимается ваша комиссия? — потерянно осведомился Макс.

— Мы следим за тем, чтобы вступившие в контакт разумные расы по мере возможности и по обоюдному согласию взаимно обогащали друг друга и не причиняли никому вреда.

— Но мы еще ни с кем не вступали в контакт!

— Это вопрос времени.

— Значит, мы опасны…

— Видите, — Приз поощрительно улыбнулся. — Сами догадались! Почти без подсказки.

— И чем же мы так опасны? — угрюмо поинтересовался Макс.

— Если в двух словах — своим отношением к жизни. Своим стремлением к захвату жизненного пространства, к расширению ареала своего вида.

— Это ненормально?

— Отнюдь! — качнул головой Приз. — Цель любой формы жизни — экспансия. Но экспансия экспансии рознь. Вы агрессивны, вы нетерпимы, вы всегда и во всем стараетесь навязать другим свою точку зрения, свое понимание добра и порядка. Вспомните историю человечества. Непрекращающиеся войны, войны за власть, за территорию, за ресурсы, за веру, за свободу и демократию. Бесконечные революции и перевороты. Конкиста, инквизиция, крестовые походы. Религиозная нетерпимость, расовая нетерпимость, социальная нетерпимость. Неприятие любого инакомыслия. Бескомпромиссная ненависть к так называемым «врагам». И всегда находился кто-то, кто лучше других знал, как надо, как правильно. Кто желал нести окружающим добро и готов был убивать всех, кто не соглашался это добро принять. Вы не щадите даже друг друга, не щадите своих собратьев-людей, которые какой-то мелочью непохожи на вас самих. Что ж тогда говорить о совершенно чуждых вам существах! Поверьте, Максим Андреевич, со стороны человечество больше всего напоминает пауков в банке, и мало кому в нашей галактике захочется видеть эту банку открытой.

— Ну, вы уж загнули! — непритворно возмутился Макс. Он сам не заметил, как стал воспринимать слова Приза всерьез. — Изображаете нас какими-то монстрами! Мало ли что было. Не дикари же мы, в конце-то концов!

— Нет, — с неожиданной легкостью согласился Приз. — Если судить по работам ваших философов, по религиозным проповедям, по публичным выступлениям политиков и общественных деятелей, по разговорам простых людей, наконец, — нет. Но мы научены горьким опытом и потому давно уже судим о разумных существах не по тем принципам и лозунгам, которые они декларируют, а по их реальным делам. А дела ваши… — Приз печально покачал головой. — Да что далеко ходить! Вы сами, Максим Андреевич, десять минут назад горячо убеждали меня в том, что вполне психически нормальный человек ради личной выгоды — зачастую мнимой — может, не задумываясь, «засрать», простите, родную планету и поставить под угрозу существование собственной расы!

— Но не все же такие! — вскинулся Макс. — Есть же и другие, нормальные люди.

— Вы уверены? — спокойно поинтересовался Приз. — А может быть, им просто не представлялся подходящий случай? Много вы знаете людей, которые бы с честью выдержали испытание большой властью и большими деньгами? Нет, есть, конечно, и такие. Но других, к сожалению, гораздо больше.

— А у вас что же, этих «других» нет совсем? — не скрывая скепсиса, спросил Макс.

— Представьте себе, нет! — по-доброму улыбнувшись, сообщил Приз. — И не потому, что у нас так уж сильна мораль и нравственность, хотя, конечно, некоторые принудительные нормы сосуществования есть и в наших сообществах. Карательные институты у нас тоже развиты не слишком хорошо. Дело не в этом. Просто у нас другие жизненные ценности. Поверьте мне, Максим Андреевич, удовольствие от обладания, владения кем-то или чем-то — это не самое сильное удовольствие на свете! Беда вашей цивилизации в том, что ваш разум так и не смог полностью освободиться из-под власти худших проявлений вашего животного начала. Ваше общество, несмотря на всю сложность его организации, пока еще стадо. Или стая — как вам больше нравится. И каждый из вас в отдельности — стадное животное, руководствующееся по жизни не столько собственным разумом, сколько безусловным правилом стада: «делай как все и даже не пробуй размышлять о том, насколько это полезно и нужно лично тебе».

— А вы предлагаете другое правило? Закон джунглей: «каждый сам за себя», так, что ли?

— Ни в коем случае! Не нужно путать сознательное и добровольное уважение чужих интересов и взглядов со слепым, некритичным следованием стереотипу. Как бы он ни назывался — обычай, нравственность, заповедь или закон. То, что вы называете моралью, должно идти изнутри, а не навязываться извне. И мораль эта, чтобы быть по-настоящему жизнеспособной, должна учитывать среди прочего и ваши биологические, животные особенности. Если уж разуму выпало зародиться в материальном теле, он не может не считаться с этим фактом. По-настоящему разумные существа не отрицают свою биологическую природу, но делают ее инструментом разума. У вас же все наоборот: деятельность вашего интеллекта, за редким исключением, полностью подчинена либо удовлетворению ваших примитивных инстинктов, либо борьбе с ними. Насыщаться, спариваться, демонстрировать окружающим свое превосходство, чтобы захватить доминирующую позицию в стае, — вот те глубинные импульсы, которые до сих пор движут развитием вашей расы. А гуманизм и цивилизованность — это тонкий налет, который легко слетает, стоит вам почувствовать серьезную опасность или выгоду. Я, конечно же, говорю не обо всех землянах, но исключениями, как вы, наверное, знаете, правило только лишь поверяется.

— Н-да, — Макс горько усмехнулся. Спорить, похоже, не имело смысла. Собеседник определенно имел устоявшуюся точку зрения на обсуждаемый вопрос и, судя по всему, провел немало времени, подыскивая ей обоснования и доказательства. Господин Приз — или кто он там на самом деле — подготовился к этому разговору весьма обстоятельно. — Хорошего же вы о нас мнения, — пробормотал Макс. — Ну, а вы сами? Вы здесь разве не для того, чтобы навязать нам свои представления о добре и порядке? Так чем вы лучше нас?

— Ошибаетесь, — возразил Приз. — Мы никому не навязываем своих жизненных ценностей. Но оставляем за собой право их защищать. Иногда для этого нам приходится подталкивать кого-то к пересмотру их собственных взглядов на жизнь — увы, порой без этого не обойтись! Но и тогда мы лишь запускаем процесс, не навязывая своих представлений о конечном результате.

— А если результаты вас не устроят?

— Тогда мы будем действовать дальше. Но в любом случае к приемлемому для всех решению вы должны будете прийти САМОСТОЯТЕЛЬНО.

— Неужели мы и в самом деле настолько плохи? — помедлив, произнес Макс. — Ведь есть же в нашей цивилизации и что-то хорошее!

— Рискну огорчить вас еще раз, Максим Андреевич, — вздохнул Приз. — Но то, о чем вы сейчас подумали как о достоинстве вашей расы, на самом деле может принести не меньше, если не больше вреда, чем то, о чем я уже упоминал.

— Вы о чем? — удивился Макс.

— О вашей культуре, о вашем искусстве, о ваших духовных исканиях.

Макс опешил. От удивления он растерялся настолько, что не смог сразу подобрать достойных слов для того, чтобы осадить зарвавшегося инопланетянина. Тоже мне, всегалактический эстет, «ценитель прекрасного»!

— Возьмем, к примеру, вашу классическую литературу. Если взглянуть на нее непредвзято, то это собрание жизнеописаний дисгармоничных личностей. Непрерывная, беспросветная череда неярко выраженных неврозов, психозов, фобий, маний и тому подобного. Практически все ваши классические герои — это люди недовольные своим существованием, страдающие. Страдающие главным образом из-за нездоровья собственной психики, по причине неспособности контролировать самих себя. Они ничего не создают, никуда не движутся, ничего не достигают. Они целиком и полностью поглощены борьбой с навязчивыми идеями и жизненными невзгодами, которые по большей части являются порождением их собственного извращенного воображения. Они эффективны и плодотворны лишь в одном: они прекрасно умеют отравлять существование самим себе и всем окружающим. Лично я не могу понять, откуда у вас такой интерес к душевному нездоровью и почему вас так восхищают необузданные страсти и ваша собственная беспомощность перед ними? — Приз недоуменно пожал плечами. — Дальше — больше. Имеющая гораздо большее влияние на умы массовая культура успешно продолжает классическую линию. Послушайте ваши песни, посмотрите фильмы, их главный герой — Человек Страдающий. Страдающий от тоски, от одиночества, от расставания с тем, что привык — как правило, совершенно необоснованно! — считать своей собственностью, от невозможности получить желаемое — от всего на свете! И при этом упивающийся своим надуманным страданием и не желающий и пальцем пошевелить для того, чтобы его прекратить. Есть выход и для тех, кто не находит в своей собственной жизни поводов для достаточно сильного и качественного страдания. Они могут сострадать. Посмотрите телевизор, почитайте газеты — о чем охотнее и больше всего говорят и пишут ваши коллеги? Войны, катастрофы, криминал, боль, кровь, смерть. Почему они это делают? Ответ прост — спрос определяет предложение. Я знаю людей достаточно хорошо, чтобы не делать скоропалительных выводов, но даже у меня при просмотре ваших «новостей» возникает порой ощущение, что я живу на планете сплошь заселенной садомазохистами. — По лицу Приза пробежала тень, он прикрыл на минуту глаза и сдавил пальцами переносицу. Совсем как человек, подумалось Максу. — Я бы сказал, что вы склонны идеализировать страдание, придавать ему неоправданно большое значение, как универсальному средству очищения, познания истины, искупления вами же придуманных «грехов». Страдание у вас — неотъемлемый и необходимый атрибут бытия.

— А разве это не так? — угрюмо проворчал Макс.

— Так, — кивнул Приз. — Но только для тех, кто верит в то, что это так. В общем-то, это тоже вариант, но почему вы так зациклились именно на нем? Поверьте мне, Максим Андреевич, идея развития через страдание, идея «выстраданного» роста, это, мягко говоря, не самая плодотворная идея.

— А вы можете предложить другую?

— Могу, — Приз мягко улыбнулся. — И даже не одну! Но не буду этого делать. А впрочем… посмотрите на ваших собственных детей. Они растут, они развиваются, но разве они при этом страдают? И кто знает, если бы не влияние вашей культуры в целом и искусства в частности, может, они и повзрослев смогли бы продолжать в том же духе? А так у них нет выбора. Едва вступив в мир, они усваивают непреложное правило: хочешь быть Настоящим Человеком с тонкой душевной организацией и возвышенными чувствами — страдай сам и сострадай другим. А иначе ты не человек, а тупое бесчувственное бревно. И они страдают по любому поводу. А когда повода нет, они его придумывают.

— По-моему, страдает человек или нет, это никого не касается, — раздраженно заметил Макс. — Это его личное дело. И потом, что вы все «страдание» да «страдание»? В конце концов, мы умеем не только ненавидеть и страдать, но и радоваться, восхищаться, бескорыстно любить, наконец!

— Вы совершенно правы! — Приз ни в какую не хотел возражать. Однако, соглашаясь со словами Макса вначале, он тут же выворачивал их наизнанку и обращал в доказательство собственной правоты. — Умеете. Но вопрос опять-таки в том, как вы это делаете. Возьмем, например, чувство, которое вы так привыкли воспевать и чуть ли не обожествлять. Чувство, которое вы считаете едва ли не главным своим достоинством. Любовь. У вас существует множество трактовок и разновидностей этого чувства-состояния. Давайте рассмотрим любовь в самом практическом и в то же время наиболее для нас с вами значимом смысле этого слова. Любовь человека к человеку. Оставим в стороне весьма мощную инстинктивную составляющую и возьмем лишь «чистый», духовный аспект. У вас есть одно неплохое высказывание: «Пусть тебе будет хорошо со мной — это еще не любовь. Любовь — это просто — пусть тебе будет хорошо». Ведь понимаете же! А что на деле? — Приз безнадежно махнул рукой. — Взять хоть искусство, хоть реальную жизнь — в подавляющем большинстве случаев девизом вашей так называемой «любви» служит даже не первая половина этого императива, а третья. О которой все молчат, но которую имеют в виду: «Пусть мне будет хорошо с тобой, а ты уж как-нибудь…» Не очень тебе плохо? Ну и хорошо! — Приз поморщился.

Макс чувствовал, что с Призом он не согласен, но никаких возражений по существу в голову ему не приходило. А Приз все никак не унимался, продолжая бичевать «пороки» человечества:

— На языке вашей же психиатрии это называется «невротическая зависимость». Достойный объект для обожествления? Что же касается «личного дела», то и тут вы сильно заблуждаетесь! Беда в том, Максим Андреевич, что ваша эмоциональная сфера слишком, если так можно выразиться, энергетична. Ваши эмоции, ваши чувства заразительны. А в нашей галактике есть разумные расы, которые, простите за тавтологию, очень чувствительны к чужим чувствам. И восприимчивы к чужому эмоциональному влиянию. Их цивилизации очень своеобразны и… — Приз пошевелил пальцами, точно пытаясь схватить из воздуха подходящее слово. — Необычны. Такое понятие, как «психическая инфекция», для нас с вами — голая теория, а для них — суровая реальность. Для некоторых из этих рас даже вполне мирный контакт с вашей цивилизацией может закончиться катастрофой. Так что, к великому сожалению, ваша культура в целом и ваш доминирующий эмоциональный настрой в частности обладают не меньшим разрушительным потенциалом, чем ваши атомные бомбы.

Макс сидел, молча глядя в стол. Ощущения у него были такие, будто его только что с головой окунули в дерьмо. И что самое обидное — ни за что.

— Я, конечно, сильно упрощаю, — сжалившись, Приз решил слегка подсластить пилюлю. — На самом деле все не так примитивно и однозначно. Да и излагаю я несколько сумбурно и бездоказательно. Вы уж простите, я не эксперт, а всего лишь исполнитель. Мне нужно было, чтобы вы поняли основную мысль — ваша цивилизация опасна для окружающих, и с этим надо что-то делать. Я не слишком сильно утомил вас своей лекцией?

Макс с кривой ухмылкой покачал головой. Надо же, какая забота! Убить убьют, но чтобы перед этим утомить — боже упаси! Он вдруг предельно ясно осознал нелепость ситуации и чуть было не рассмеялся Призу в лицо. Слава богу, сдержался. Макс подумал вдруг, что с доказательствами у его собеседника и правда было плоховато. Пока все ограничивалось пустыми разговорами. Красивые теории, многозначительные заявления и ни одного реального подтверждения. И все же Макс непонятно почему верил словам Приза. Честно пытался заставить себя сомневаться и все же, наперекор собственной воле, верил в то, что Приз — инопланетянин, представитель неких могущественных сил, решающих судьбу человечества. Макс сам себе удивлялся: с чего бы вдруг он стал таким легковерным? Что это — гипноз? Или какие-то их инопланетные штучки? Он недовольно нахмурился — ну вот, опять! Мысль о том, что он беседует с настоящим пришельцем, неожиданно прочно засела в его сознании.

— Все равно, — Макс упрямо тряхнул головой. — Даже если и так! Не понимаю, как мы можем вам повредить? Наши космические корабли до Марса-то летят по полгода, куда уж нам путешествовать по галактике!

— Это, конечно, было бы аргументом в вашу пользу, — согласился Приз. — Если бы не одно «но»: то, что ваши корабли так медленно летают, — это не ваша, а наша заслуга. Мы наблюдаем за вами уже давно и практически с самого начала предпринимаем некоторые шаги с целью, скажем так, скорректировать направление развития вашей цивилизации, направить его в безопасное для остальных обитателей галактики русло. Мы неоднократно пытались в мягкой форме привить вам идеи терпимости, уважения к чужим ценностям и интересам, мирного сосуществования. Но то ли мы каждый раз делали что-то не то, то ли вы нас все время неправильно понимали, а только долгосрочного эффекта это не дало. Позднее мы пытались ограничивать и сдерживать развитие вашей науки и техники с тем, чтобы отсрочить ваш выход в большой космос. К сожалению, принятых мер оказалось явно недостаточно. Ваш… — Приз замялся, — ваша сообразительность развивалась слишком быстрыми темпами, значительно опережая развитие вашего интеллекта в целом. Мы просчитались. Ваше техническое развитие слишком быстро достигло такого уровня, когда незаметно его сдерживать и ограничивать стало очень и очень сложно. Теперь нам приходится идти на крайние меры, — с искренним сожалением закончил Приз.

— Но если вы настолько опередили нас в развитии, — осторожно начал Макс, — почему бы вам не выступить открыто? Вы могли бы объяснить людям, что их выход в космос пока не желателен для хозяев галактики. Мы бы поняли. В конце концов, вы могли бы действовать с позиции силы!

Приз посмотрел на Макса с неподдельным удивлением.

— Должен признаться, не ожидал от вас подобных слов. Но раз вы спросили, я отвечу. Да, мы могли бы действовать и с позиции силы. Во всяком случае, сил для этого у нас вполне достаточно. Но такое воздействие может иметь непредсказуемые последствия. У вашей расы слишком силен дух противоречия. Вас хлебом не корми — дай только побороться с «угнетателями». Прямой запрет в вашем случае может дать противоположный эффект и спровоцировать невиданный доселе скачок в вашем техническом развитии. Вас слишком сильно вдохновляет и мотивирует идея «борьбы за свободу». К тому же подполье и партизанщина всегда опаснее открытого контакта, каким бы разрушительным он ни был. — Приз покачал головой. — Нет, Максим Андреевич, силовое давление не помогло бы, даже если бы мы решились к нему прибегнуть. А этого не будет. Не будет потому, что лишение свободы выбора, пусть даже иллюзорной, никому еще не шло на пользу. Ни тем, кого лишают, ни тем, кто это делает.

— Значит, выход один, — мрачно изрек Макс. — Перетравить нас всех к чертовой матери?

— Вы меня невнимательно слушали, — укорил его Приз. — Для нас любая разумная жизнь имеет безусловную ценность. Любая, — повторил он с нажимом. — Какой бы опасной с нашей точки зрения она ни была. И ваша раса не исключение. Мы никого не собираемся травить, мы лишь хотим создать условия, при которых вы могли бы измениться ко всеобщему благу.

— И каким же образом мы будем меняться? Каков будет механизм?

— Мутация, — невозмутимо сообщил Приз.

— Во как… — выдохнул Макс.

— Я ожидал подобной реакции, — кивнул Приз. — Но вы совершенно напрасно так огорчились. Биологическая мутация сама по себе не является чем-то страшным или неестественным. Хочу напомнить, что именно мутация в свое время дала толчок к развитию вашей центральной нервной системы и сделала вас разумными существами. Мы лишь хотим помочь вам сделать следующий шаг. А чтобы этот процесс стал для вас как можно менее болезненным, мы заблаговременно начали готовить почву. Умеренное загрязнение биосферы, некоторые вирусы, трансгенные продукты питания, дозированное облучение путем широкого внедрения средств телекоммуникации — все это должно было создать условия, при которых ваш генный аппарат вышел бы из застойного состояния. Теперь мы переходим к основному этапу: насыщаем вашу среду обитания мягкими мутагенами направленного действия. Естественно, это займет гораздо больше времени, чем подготовка…

— Значит, по вашей мысли, мы должны превратиться в скопище монстров? — перебил Макс.

— Ну зачем же так? — удивился Приз. — Вы недооцениваете пластичность своего вида. То, что на протяжении нескольких десятков тысяч лет с биологической точки зрения вы практически не менялись, совсем не означает, что потенциал вашей изменчивости исчерпан. Монстрами вы не станете; скорее всего, ваша внешность вообще не претерпит существенных изменений.

— Тогда что?

— В конечном счете изменится ваше сознание. Ослабнет зависимость интеллекта от биологического начала. Безусловные, животные удовольствия станут для вас чуть менее значимыми. Соответственно ваши доминирующие инстинкты — инстинкт продолжения рода, самосохранения, стадный инстинкт — уже не будут иметь над вами той власти, какую имеют сейчас. Вы станете свободнее, в первую очередь внутренне. Усилится ваша индивидуальность, восприимчивость. В общих чертах, примерно так.

— Вы хотите кастрировать человечество, — помолчав, подытожил Макс. Приз огорченно поджал губы.

— Мы хотим, чтобы человечество стало чуть менее эгоистичным, агрессивным и нетерпимым, чтобы оно стало чуть более открытым и непредвзятым в отношении чужих интересов. Только и всего. По-вашему, это большая цена за выход во Вселенную, за встречу с братьями по разуму, о которой вы всегда так мечтали?

— Ну да, ну да… — невпопад пробормотал Макс. Он устал. Слишком много информации, слишком сильное потрясение. Его охватила апатия и тупое равнодушие ко всему на свете. Он понимал, что, несмотря на слова Приза о безусловной ценности жизни, конец этого разговора, скорее всего, будет означать и его собственный конец, но сейчас ему было все равно.

— Знаете что? — Макс вздохнул. — Что-то меня и правда утомила эта беседа.

— Тогда давайте заканчивать, — с готовностью откликнулся Приз.

— Давайте, — Макс вяло улыбнулся. — Как закончим? Несчастный случай или обострение несуществующей болезни?

Приз улыбнулся в ответ. Мягко, по-доброму, понимающе.

— Полагаете, теперь мы устраним вас как нежелательного свидетеля?

— А что, нет? Лес рубят — щепки летят. Не разбив яиц, не сготовишь яичницу. Цель оправдывает средства. — Макс перевел дух. — Я не прав?

— Правы, — кивнул Приз. — Совершенно правы. По-своему. Это тоже вариант, но опять-таки лишь один из многих. Жаль, что вы все еще считаете нас чудовищами. — Приз огорченно вздохнул. — Убивать мы вас не собираемся. Какой смысл убивать того, кто уже мертв?

Макс почувствовал, как вновь затеплилось в душе угасшее было удивление, а вместе с ним вернулся и страх. В кабинет без стука вошел секретарь Приза, опустился в кресло рядом с Максом, кивнул в ответ на вопросительный взгляд хозяина. Приз взял со стола какой-то приборчик, похожий на пульт управления стереовизора, и нажал на кнопочку. На стене кабинета засветился огромный — метра три по диагонали — экран. При таких размерах качество изображения было выше всяких похвал. В первый момент Максу показалось, что в стене открылось окно.

— …с места событий передает наш корреспондент Дарья Орлова.

В эфире шел выпуск новостей. Макс увидел знакомую улицу, машины «Скорой помощи» и милиции, толпу народа на заднем плане. На переднем молодая миловидная репортерша, крепко сжимая микрофон, тщетно пыталась скрыть азартный блеск в глазах и придать лицу скорбное выражение.

— Очередная криминальная разборка нарушила покой жителей нашего города. Буквально несколько минут назад неподалеку от здания центрального офиса компании «ГеоЭкос» неизвестные открыли автоматический огонь по проезжавшей машине. Из машины раздались ответные выстрелы. По стечению обстоятельств наша съемочная группа находилась неподалеку, и мы оказались на месте происшествия практически одновременно с милицией. Благодаря быстрому и решительному вмешательству сотрудников службы собственной безопасности «ГеоЭкос» перестрелка была пресечена еще до прибытия сил правопорядка, и все же жертв избежать не удалось. На месте были убиты двое бандитов. Легкие ранения получили один охранник «ГеоЭкос» и двое прохожих. — Репортерша сделала паузу, чтобы набрать в грудь воздуха. Чувствовалось, что девица волнуется. — Погиб еще один человек. Случайная пуля унесла жизнь нашего коллеги — журналиста, сотрудника восточноевропейского отдела «Глобал Ньюс» Максима Шрайнера. Как нам стало известно, буквально за секунду до начала перестрелки он вышел из здания «ГеоЭкос», где брал интервью у президента компании Айзека Приза. Только что ответственный секретарь отдела, где работал Максим, сообщил нам, что это интервью обязательно будет опубликовано в одном из ближайших номеров…

Журналистка продолжала щебетать, но Макс ее уже не слышал. Сообщение о собственной гибели ввело его в состояние легкого ступора. Требовалось какое-то время, чтобы осмыслить увиденное и услышанное.

— Хорошо сработали. — Секретарь Приза говорил чисто, но с каким-то незнакомым Максу едва уловимым акцентом, слишком мягко, слишком напевно произнося слова. «Наверное, новенький. На Земле недавно», — мелькнуло в голове у Макса. Он посмотрел на секретаря с отрешенным интересом. На вид самый обычный человек.

— Что с прохожими? — слегка нахмурив брови, поинтересовался Приз.

— Касательные ранения. Царапины, — доложил секретарь. — Это были наши люди. Так, для достоверности.

— Вы что же, убиваете своих? — Профессиональная привычка брала свое, и, едва опомнившись, Макс начал задавать вопросы.

— Простите? — удивился Приз.

— Там сказали, что погибли двое бандитов. Это разве не ваши люди?

— Они не были людьми, — просто ответил Приз. — Так же, как и убитый вы.

— Клон? — Журналистская закваска продолжала бродить.

— Временная копия, так будет точнее. Это не были разумные существа, если вы это имели в виду.

— И что теперь будет со мной настоящим? — Теперь, когда Макс понял, что близкая смерть ему не грозит, и после того, что он только что услышал, этот вопрос приобрел для него первостепенную важность.

— Надеюсь, вы понимаете, что после вашей… «гибели», ваше дальнейшее пребывание на Земле нежелательно. — Приз улыбнулся. — Надеюсь, вы не откажетесь от приглашения посетить иные миры и своими глазами увидеть разумную жизнь на других планетах?

Макс, почти не раздумывая, решил, что не откажется. Даже не принимая во внимания того, что у него попросту не было выбора, предложение было более чем заманчивым. Конечно, жаль было расставаться с Землей, но, по большому счету, Макса здесь мало что удерживало. Во всяком случае, в сравнении с открывающейся перспективой это были сущие пустяки. Азарт первооткрывателя на какое-то время заглушил даже тревогу за судьбу человечества. У него появилась возможность разобраться во всем, так сказать, на месте, докопаться до самых корней истины, что несомненно дорогого стоило. Макс желал узнать ответы на свои вопросы. А вопросов у него теперь было много, гораздо больше, чем в тот момент, когда он входил в кабинет Приза.

— Скажите, — Макс с опаской посмотрел на Приза, — а как вы выглядите на самом деле?

— По-разному, — не задумываясь, ответил Приз. — Я бы вам доказал, но здесь не самое подходящее место.

— Вообще-то я имел в виду лично вас, — уточнил Макс.

— А я про себя и говорю.

— Хм… — Макс поскреб макушку. — Ну а вообще… — он сделал неопределенный жест рукой, — какая она, жизнь в нашей галактике?

— Опять-таки — разная. Среди разумных есть такие существа, которые на первый взгляд показались бы людям плесенью или грязью. А есть и такие, для которых плесенью и грязью были бы вы сами.

— А не боитесь брать меня к себе? — не без ехидства поинтересовался Макс. — Я как-никак представитель опасного вида!

Приз переглянулся со своим секретарем. Оба усмехнулись.

— Не волнуйтесь, Максим Андреевич, мы как-нибудь решим эту проблему. Опасны не столько отдельные представители вашего, как вы изволили выразиться, вида, сколько ваш социум, ваше коллективное сознание, ноосфера. И потом, разумная жизнь галактики не настолько уж беззащитна!

— Ну хорошо, — со вздохом кивнул Макс. — И когда же вылет?

— Вылет? — переспросил секретарь.

— Он интересуется, когда сможет покинуть Землю, — пояснил Приз. — Да когда захотите, Максим Андреевич! Но лучше прямо сейчас. В этом здании не все сотрудники посвящены в нашу маленькую тайну, и лучше бы им не видеть, как здесь разгуливает живой мертвец.

— Что же, прямо отсюда меня и отправите? — Макс недоверчиво оглядел кабинет. Ничего похожего на космический корабль или на худой конец установку для телепортации в нем не было.

— Конечно, — кивнул Приз и нажал еще одну кнопочку на своем пульте.

Экран стереовизора мигнул и засиял ровным жемчужным светом.

— Прошу! — Приз сделал приглашающий жест.

Макс усмехнулся: как у них все просто!

— Вы не волнуйтесь, Максим Андреевич, — подбодрил его Приз. — Никакого судьбоносного шага вы сейчас не совершите. Земля по-прежнему будет для вас открыта. Вы сможете следить за развитием событий на родной планете и наверняка еще не однажды здесь побываете. Вы ничего не теряете, наоборот — приобретаете практически неограниченные возможности. И потом, там, куда вы направляетесь, вы будете не одиноки.

Макс глянул на Приза с нескрываемым удивлением.

— Что вас так удивило? Мне казалось, вы уже поняли, что мы не убийцы.

Макс с сомнением покачал головой. Ох, чьими-то устами да мед бы пить! Но деваться было некуда: назвался груздем…

Макс поднялся и, обогнув стол, приблизился к поверхности экрана. Собственно, никакой поверхности и не было. От зыбкой пелены неуловимо клубящегося серебристого тумана веяло грозовой свежестью. Макс снова заколебался, но сомнения его быстро рассеялись, точно унесенные свежим дуновением, неуловимо легким ветерком, повеявшим откуда-то с той стороны экрана. Макс вгляделся, напрягая зрение, и ему показалось, что он видит сквозь пелену. Какие-то смутные фигуры. Причудливые контуры, скорее нарисованные его собственным воображением, нежели реальные…

— Мне бы хотелось взять с собой кое-какие вещи, — хрипло пробормотал Макс.

— Не беспокойтесь, все необходимое вам доставят, — заверил его Приз.

Макс медленно оглянулся и посмотрел на президента «ГеоЭкос».

— Скажите, господин Приз, а вам никогда не приходила в голову мысль о том, что, возможно, и вашу собственную цивилизацию кто-то… — Макс хмыкнул, — великий и могучий вот так же направляет на путь истинный?

Приз серьезно, без тени улыбки посмотрел ему в глаза.

— Приходила, Максим Андреевич. И неоднократно.

— Ну и как вам? — поинтересовался Макс. — Как себя при этом чувствуете?

— А как я должен себя чувствовать? — Приз пожал плечами. — Нормально. Проявления жизни многогранны и неисчерпаемы. Путь развития разума бесконечен. Во Вселенной есть те, кто только-только вступил на него, и те, кто ушел по нему уже очень далеко. Мне. кажется, что братский союз всех разумных рас Вселенной вещь скорее мифическая, нежели реально достижимая. И дело здесь не в высокомерии и снобизме тех, кто ушел в своем развитии дальше прочих. Разумные существа далеко не всегда в состоянии даже просто понять друг друга. Не удивлюсь, если среди носителей разума есть и такие, кто не сочтет, к примеру, нас с вами в полной мере разумными существами. Вы же не захотите строить у себя на Земле равноправное сообщество людей и, скажем, муравьев! Но даже если вам в голову и придет такая фантазия, муравьи вряд ли откликнутся на ваш призыв к братскому единению.

Макс помолчал, потом неуверенно кивнул и, не сказав больше ни слова, шагнул в экран. На мгновенье кабинет озарился неяркой вспышкой жемчужного пламени, и проход погас, превратившись в самый обычный экран самого обычного стереовизора…

— Ну вот и все, — Приз устало провел рукой по лицу.

— Еще один, — эхом отозвался секретарь. — Поверил?

— Поверит, — отмахнулся Приз. — Куда ему деваться? Тем более что все, о чем я говорил, — правда. С определенной точки зрения. Ох, устал я! Трудновато, однако, контролировать их психику…

— Так сильна? — с сомнением в голосе спросил секретарь.

— Не столько сильна, сколько импульсивна и неорганизованна. Они, к счастью, и сами пока еще не понимают, какой силой владеют.

— И с каждым столько мороки! — в голосе секретаря прозвучало сдержанное неодобрение.

— Что поделаешь, — вздохнул Приз. — Нам нужны союзники. Убежденные союзники. Мы не можем вечно держать людей за руку, оберегая их от самоуничтожения. Но и отпустить совсем пока не можем. У этой цивилизации очень мощный потенциал, но пока вся ее недюжинная энергия идет, если можно так выразиться, на «саморазогрев». И температура приближается к критической, в любой момент может вспыхнуть пламя. И они либо сгорят, как и все их предшественники, либо переплавятся в сверхрасу, которая или примет наши идеалы, или нет. Но в любом случае уже не с позиции младшей сестры, а на равных. Слишком непредсказуемый и опасный процесс, чтобы пускать его на самотек. Эта цивилизация может здорово обогатить Союз. Но может его и разрушить.

— Так же, как и все предыдущие, — вздохнул секретарь и, помолчав, спросил: — Ты веришь в то, что хоть из этой расы выйдет толк?

Приз пожал плечами.

— Их развитие идет с явным перекосом. Они уделяют неоправданно большое внимание техническому прогрессу, переделке окружающего мира под себя нынешних. При этом их собственное развитие, качественный прогресс их разума носит хаотичный и неуправляемый характер. С одной стороны, это упрощает нашу задачу, а с другой — делает их гораздо более опасными, чем все их предшественники на этой планете. — Приз вздохнул. — А вообще, мы не боги. Будущего знать нам не дано.

— Да, — кивнул секретарь. — Мы только играем в богов. Седьмая попытка. Шесть неудач на одной и той же планете. Шесть рас, которые, несмотря на все наши усилия, разными способами уничтожили сами себя. Может, с самим этим местом что-то не так? Может, пришло время признать свое поражение и оставить эту планету вариться в собственном соку?

— Мы не можем, — покачал головой Приз. — И ты это прекрасно знаешь. В наших силах создать активный узел Информационного Поля, но не в наших его устранить. Эта планета обречена на то, чтобы нести на себе разумную жизнь. Мы эту кашу заварили, нам ее и расхлебывать. Не можем же мы просто взять и уничтожить их, как результат неудавшегося эксперимента!

— А почему нет? Они ведь и есть этот самый неудачный результат! Или, например, взять и сказать им правду. Интересно, как они на это отреагируют? — секретарь мечтательно поднял глаза к потолку. — Простите, мол, ребята, мы вас создали, чтобы усилить Единый Разум галактики, но так вышло, что вы слишком зациклились на выяснении отношений с самими собой. Это, конечно, закаляет, укрепляет и в каком-то смысле развивает, но ваша внутренняя противоречивость, чрезмерная склонность к неуправляемой само-рефлексии и суицидальные настроения делают вашу цивилизацию малопригодной для вступления в созданный нами Союз Разумных. Ваш результативный ментальный потенциал, «полезная мощность» вашей цивилизации пока равны голому нулю. Так что извините, но вы нам не нужны!

Встретившись взглядом с собеседником, Приз снисходительно улыбнулся. Секретарь сконфуженно усмехнулся и потер ладонью лоб.

— Черт, никак не могу привыкнуть к тому, что думаю и говорю как человек! Как будто разом поглупел на пару миллионов лет. Неприятное ощущение…

— Ничего, — успокоил его Приз. — Поначалу так бывает со всеми. Ты привыкнешь к этому мозгу, вспомнишь себя, и все придет в норму.

— А с другой стороны… — секретарь задумчиво побарабанил пальцами по столу. — В таком положении, как и в любом другом, тоже есть свои плюсы. Измененное восприятие помогает по-новому взглянуть на привычные вещи. И, знаешь, порой складывается довольно интересная картина. С тех пор как я здесь, меня посещают странные мысли.

— Например?

— Зачем нам все это нужно? Почему мы так стремимся к тому, чтобы Галактика была заселена разумной жизнью? Зачем нам нужен этот Союз Разумных, этот Единый Разум? Ведь не только же для того, чтобы не чувствовать себя одинокими во Вселенной?

Приз ответил долгим молчанием. Он встал из-за стола, подошел к стене кабинета и, открыв небольшой бар, наполнил два высоких бокала ярко-розовой, чуть опалесцирующей жидкостью. Вернувшись, он опустился в кресло рядом с секретарем и протянул ему один бокал.

— А почему бы и нет? Просто мы можем это сделать, и потому делаем. Мы реализуем свой потенциал. По максимуму. Разве не в этом предназначение разума и высшее наслаждение? А с другой стороны… — Приз поднял свой бокал и задумчиво взглянул на него на просвет. — Может, мы и правда не так уж свободны в своем выборе, как нам кажется? Что, если мы тоже всего лишь результат чьей-то самореализации?

— Ну, если так, — усмехнулся секретарь, — то нам нужно стараться делать свое дело как можно лучше. Чтобы не попасть в категорию «неудавшегося эксперимента», — он поднял свой бокал. — Давай за успех!

— За счастливый исход, — откликнулся Приз и, помедлив, добавил: — Для всех…

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ
ДОБРОЛЮБОВ

— А, это вы, капитан, добрый день. — Он хотел сказать «бывший капитан», но, к его сожалению, такого обращения еще не существовало. — Я вас не узнал, должно быть, богатым будете.

Ничего удивительного. Сержант впервые за все время нашего знакомства видел меня в штатском. Тем более что последние три года — после увольнения из органов — меня вообще не было в городе. Думаю, я и в самом деле успел измениться.

А вот сержант — практически нет. Разве что усы стали погуще да появился намек на брюшко. В остальном… даже звание — и то осталось прежним. Я узнал его без труда, даже издали, по одному его зычному голосу, перекрывавшему возбужденный шелест двух-трех десятков человек, столпившихся возле подъезда жилого восьмиэтажного дома. Все как один смотрели вверх и недовольно ворчали, когда их просили отойти подальше, чтобы не мешать проезду общественного и частного транспорта.

Когда я поздоровался с сержантом, тот бросил на меня недовольный взгляд, хотел что-то сказать, но сдержался и высказал лишь это недовольное приветствие. Успел уже отвыкнуть от лица своего непосредственного начальника, пускай и бывшего.

— Давно вы тут?

— Минуты две, не больше, — неохотно ответил он. — Сейчас муниципалы подъедут и служба спасения.

— Думаю, не сейчас. Сюда просто так не проедешь, после грозы на дорогах километровые пробки. Да еще и футбольный матч в нагрузку.

Сержант кивнул.

— Не представляю, сколько у него патронов. Он уже раза два стрелял в воздух, а…

Видимо, его смутил мой изумленный взгляд. Сержант замолчал, так и не закончив фразы.

— Так вы не в курсе происходящего, — хмыкнул он. — Надо же, я думал, наш бравый капитан специально решил появиться тут раньше своих сослуживцев.

— Нет, разумеется, нет. Я шел домой из дежурной аптеки. — Не знаю, зачем я перед ним отчитывался. Должно быть, дает знать с некоторых пор укоренившаяся привычка подробно объяснять каждое свое действие, особенно перед людьми в форме. В бытность моей работы в органах такого не было, это все наслоения позднего времени, после отлучения. — Машину не взял, просто решил прогуляться дальней дорогой. Так кто там засел?

— Шестой этаж, третье окно справа. Однокомнатная «меблирашка»; квартиры в этом доме снимают, в основном, молодые семьи, еще не обзаведшиеся детьми, и студенты из соседнего университета в складчину. Какой-то придурок, по словам консьержа, забрался в квартиру, снимаемую неким молодым человеком, по счастью, находившимся в отлучке, и уже несколько минут грозится свести счеты с жизнью, выпрыгнув из окна.

— И в чем причина задержки? — я произнес эту фразу спокойным голосом, но в душе что-то взбаламутилось. Три года все же не такой малый срок.

— Толпа внизу. Как он говорит, боится упасть кому-нибудь на голову.

— Чрезвычайно предусмотрительно. А оружие?

— Просьба сопровождается демонстрацией револьвера. Я согласен, это довольно сильный аргумент. Минуты две назад он высунулся в очередной раз и бабахнул — ему тут же освободили пол-улицы, правда, сразу воспользоваться случаем он отчего-то постеснялся. А теперь сами видите, так что сцена еще очень может повториться.

Я кивнул.

— Застрелиться, конечно, сложнее, тут нужен особый настрой, некая решимость. Не удивлюсь, если он решит, что ему проще вывалиться из окна, нежели приставить дуло к виску и нажать на крючок.

Из окна, на которое указал сержант, неожиданно показалась черноволосая голова молодого человека примерно лет тридцати. Он крикнул что-то неразборчивое и снова скрылся.

Сержант бросил взгляд на часы, чертыхнулся.

— Капитан, я в самом деле думал, вы прибыли раньше всех… Судя по всему, подмогу ждать еще не скоро, а этот деятель…

— Я пойду, — резко, как бы отдавая команду, произнесли мои губы. К подъезду меня точно подтолкнул кто.

— Вы? — Сержант, кажется, не удивился. Спросил скорее из вежливости, помнил, что когда-то это было моей специальностью.

— Где консьерж?

Старик протиснулся мгновенно, точно заранее почувствовал внимание к своей персоне.

— Номер шестьсот восьмой, — прошепелявил он. — Я всех уж вывел, как господин сержант велел, можете не беспокоиться. И лифт заблокировал.

Предусмотрительно, ничего не скажешь.

— Вамлучше всего с черного хода идти. Вот дверь.

— Номер семь, — пробормотал я, поднимаясь по лестнице.

Да, седьмой. Пять удач, одно поражение; вполне неплохо даже для окончившего факультет психологии.

— Осторожно, — донесся до меня едва слышный голос консьержа. Не прислушивайся я, ни за что бы его не услышал. — Он и по двери бабахнул, пока я всех выводил.

Вовремя предупредил, я уже успел подняться до шестого пролета, когда услышал слабый голос старика. Хоть спускайся вниз и хватай с собой сержанта, если у последнего пистолет находится в кобуре, а не лежит в сейфе. Или если он запамятовал выставить человека на этаже, на случай чего.

Я остановился у окна, выходившего во двор. К сержанту подошли женщина в пестром халате и лысоватый мужчина лет сорока в шлепанцах на босу ногу, видимо, из эвакуированных обитателей «меблирашек», кого перепуганный консьерж все же успел спасти, невзирая на обстоятельства. Пока трудно сказать, насколько предусмотрительны были действия старика, но свое задание он выполнил на совесть, пускай и перегнул палку.

Я наткнулся на человека в форме, стоявшего у входа в коридор шестого этажа. Значит, сержант не забыл поставить часового; что ж, и то хорошо. Патрульный докуривал сигарету, одним глазом наблюдая за злополучной квартирой. Меня он узнал тотчас же, я же его — далеко не сразу.

— Это вы, шеф? — Удивление патрульного показалось мне по меньшей мере странным. Я успел заметить краем глаза, что рука его уже потянулась за пистолетом; на мгновение у меня создалось впечатление, что он не верит своим глазам, опознав в поднимающемся человеке своего бывшего начальника. — Вот уж не ожидал. Как вы тут оказались?

Он говорил довольно тихо, так что и я поневоле снизил голос, рассказав ему в двух словах предысторию моего появления на шестом этаже доходного дома. Патрульный улыбнулся, стараясь спрятать свою улыбку в редкие усики, и молча протянул мне свой револьвер, едва я заикнулся об этом.

— В барабане не хватает одной пули, — предупредил он в последний момент, указывая на дверь соседней с шестьсот восьмой квартиры.

— Не понял, — я резко обернулся. Он смущенно посмотрел себе под ноги.

— Собака, — почти наудачу произнес он. — Кто-то выпустил. Довольно агрессивный бультерьер, не знаю, как таких держат в подобном месте.

Значит, пальнул не тот молодой человек в дверь, а этот в собаку, хоть это немного успокаивает. На шум запершийся в квартире, вероятно, обратил внимание, но вот как прореагировал — неизвестно. По всей видимости, мне же и придется выяснять. Я кивнул патрульному, так и не спросив его о результатах стрельбы, и направился к двери.

— Удачи вам, шеф, — прошептал он так, что я едва его расслышал.

Я кивнул в знак согласия: что-что, а она мне понадобится, — и спустя несколько секунд уже стучал в дверь шестьсот восьмой квартиры.

Секунда тишины. Я уже собирался сообщить самоубийце о своем приходе, как необычно спокойный голос произнес:

— Заходите, — и, когда я открыл осторожно дверь и оказался внутри, добавил: — Капитан.

Не входить, подождать, справиться с волнением, изменить выражение лица или схватиться за револьвер, заткнутый сзади в джинсы, было уже поздно. Я уже успел появиться, успел обнаружить, что при входе непосредственная опасность мне не угрожает, и, следовательно, все первые мои движения были предопределены сотни раз отработанными действиями за годы тренировок, проведенных в учебных классах, и за время работы в службе правопорядка. Я успел осмотреть комнату, заметить в ней стоящего подле окна молодого человека, примерно одного со мной роста и возраста, держащего револьвер в правой руке дулом вниз; успел понять, что, кроме него, в комнате никого, а дверь в кухню закрыта и заставлена этажеркой. Он произнес последнее слово, выдержав трехсекундную паузу, — именно тогда, когда я оценил степень опасности, исходящую от этого человека, и занялся, стараясь не упускать из виду его движений, осмотром квартиры; именно в этот момент он и подловил меня.

Молодой человек полюбовался сменой целой гаммы чувств на моем лице, внезапной скованностью моих движений, непроизвольным жестом выхватить из-за спины револьвер — Бог его знает, зачем, — и, видимо, остался доволен. Зато я убедился — и пол-очка в мою пользу, — что, даже если он не один в квартире, даже если это ловушка, я успею отреагировать на любое появление со спины, из ванной комнаты, любой группы, числом не превышающей количества оставшихся патронов в заткнутом в джинсы оружии минус один патрон. Эту сторону дела он отметил также и произнес свою вторую фразу таким же спокойным и уравновешенным голосом, никак не вязавшимся с его намерениями, прежде чем я успел произнести свою:

— Не беспокойтесь, капитан, мы одни.

Я кивнул.

— Вынужден поверить на слово.

В ответ молодой человек улыбнулся. Или мне так показалось, что он улыбнулся; самоубийца стоял спиной к свету, лицо его находилось в собственной тени, и разглядеть его выражение в ярких солнечных лучах, бивших из окна, было делом нелегким. Молодой человек выбрал очень удобную позицию для наблюдений за входной дверью, он видел ее от окна наискосок в проеме распахнутых створок, соединяющих комнату, практически лишенную обстановки, и крохотный коридорчик. Отсюда он мог, не беспокоясь о группе захвата, диктовать условия и решать проблемы, что привели его в эту квартиру. В течение долгой паузы, отведенной для ответа на мою фразу, мне подумалось, что, вполне возможно, квартира эта выбрана им намеренно, он мог бывать здесь и раньше, скажем, составляя компанию тому студенту, что проживает в этой «меблирашке».

Пауза затягивалась, молодой человек продолжал улыбаться и лишь нервно дернул рукой с зажатой в ладони рукояткой револьвера: единственный признак, что он хоть в чем-то выдает свои чувства. Я боялся и не мог не смотреть на эту руку, она приобрела для меня куда большее значение, чем глаза собеседника, чем выражение его лица, ушедшего в тень. Мне было видно любое шевеление пальцев, любое сокращение мускулов, пускай и непроизвольное; я поднял правую руку к поясу, зацепив большим пальцем за часовой кармашек джинсов. На всякий случай сократить путь своей руке к револьверу.

И тут только я заметил, что молодой человек одет точно так же, как и я. Первоначально это не бросилось мне в глаза по весьма прозаической причине — слишком стандартное одеяние: теннисные или беговые кроссовки, голубые джинсы с кожаным поясом, черная обливная кожаная куртка и белая майка под ней. Я застегнул свою кожанку под горло — на улице было довольно прохладно, а молодой человек расстегнул свою. На майке была выведена надпись «Greenpeace», издевательская для данного случая.

— Очень хорошо, что вы пришли, капитан, — произнес молодой человек резким голосом, скороговоркой, отчего я вздрогнул.

— Я вижу, вы меня знаете.

— В самом деле, капитан.

— С удовольствием поинтересуюсь, откуда же.

— А вы меня не узнаете? Впрочем, — он перебил себя, — я понимаю почему. Извините, капитан, меры предосторожности. Мало ли что…

Молодой человек сделал шаг в сторону и оказался рядом с открытой створкой окна; лицо его теперь осветилось, но рука с револьвером ушла в тень, создаваемую неуютными темными шторами, кое-где провисшими из-за обрыва поддерживающих их крючьев. Мне оставалось лишь всматриваться в его обрамленное черными как смоль волосами среднеевропейское лицо. Слишком среднеевропейское; сколько я ни старался, но выделить характерные именно для молодого самоубийцы черты так и не смог. Оно было похоже на многие виденные мною раньше, в бытность мою капитаном, лица; я узнавал в нем отдельные черты своих бывших сослуживцев, и преступников, и свидетелей, и в то же время оно не походило ни на одно из той длинной череды лиц, что пришла мне на память.

Я сдался. Молодой человек пришел мне на помощь:

— Вы в затруднении, капитан? Или вам трудно сделать выбор?

Я пожал плечами:

— Вы правы. Возможно — даже очень, — что я видел вас раньше, но вот…

— О, это уже лучше. Вы делаете первые шаги в нужном направлении. Извольте, я вам помогу. Нет, стойте где стоите, вовсе не обязательно разглядывать меня вплотную.

Впрочем, рука с револьвером не дрогнула. Я оказался на тридцать сантиметров ближе к нему, молодой человек не обратил на это внимания. Что ж, пускай говорит.

Можно предположить, что он знаком с кем-то, кто был когда-то обязан мне жизнью, уж своих самоубийц я помню, а может быть, кто-то из них повторил попытку, а он был рядом и не ушел…

Хотел бы я знать.

— С такого расстояния трудно определить достаточно точно…

— Неужели вы столь близоруки, — он усмехнулся. — Я бы посоветовал вам неплохую лечебницу в административном центре. За пару часов вам подкорректируют зрение при помощи лазерной хирургии так, что ваши глаза будут как новенькие.

Я увидел ровный ряд молочно-белых зубов; непонятно, отчего он рассмеялся. А я продвинулся еще чуть-чуть к молодому человеку.

— Быть может, я так и сделаю. Однако мы несколько отвлеклись от темы.

— Да, — он резко перестал смеяться. — Вы правы. Продолжим узнавание.

— Если вы напомните мне…

— О, разумеется. Как же иначе. С этого и начнем. После того как вы вглядитесь в меня, определение места и времени нашего знакомства будет вторым этапом.

— Этапом чего? — осторожно спросил я.

— Понимания, конечно. Мы же должны прийти друг к другу, ощутить некое единство взглядов, целей и способов их достижения, иначе ваша миссия, капитан, будет просто-напросто провалена. Тогда счет будет два против пяти, а это уже плохо.

— Вы и это знаете.

— Да, я знаю о вас многое. Да и вы обо мне немало наслышаны.

— Хоть это утешает. Вот только лицо…

Фраза осталась без продолжения.

— Стойте спокойно, капитан! — Молодому человеку не понравилось мое поведение. — И отойдите к двери, иначе нам придется повторить все сначала. Мне не хотелось бы, чтобы нам мешали спецназовцы или кто-то еще, кто захочет влезть вместо вас в квартиру.

Револьвер в его руке качнулся, однако направлен он был не в меня, а в него самого. Я покорно отступил на исходную позицию.

— Теперь продолжим, — он опустил оружие. — Я не назвал вам дату, капитан, что ж, теперь я сделаю это с большей охотой. Но прежде… — Быстрый взгляд в окно. К дому подъезжала машина муниципальных стражей порядка; мне лишь был слышен вой ее сирены. Внезапно звук оборвался, послышались резкие голоса, отдающие приказы освободить площадку перед домом. — Прежде я хотел напомнить вам кое-что.

Он снова замолчал, но на сей раз не стал выглядывать. Новый, резко оборвавшийся вой — видимо, приехала карета «скорой». Буханье дверей, чей-то голос, произнесший мою фамилию и сообщивший, что «он еще там». Хлопнула входная дверь «меблирашки», с лестницы едва слышно доносилось шарканье многочисленных поднимавшихся ног. Все затихло на нашем этаже. Но на улице возня еще продолжалась; судя по выкрикам, под окном растягивали брезент.

Молодой человек присел на краешек подоконника и сообщил мне:

— Быстро добрались. Что ж, придется говорить в их присутствии. Надеюсь, своей возней они не помешают нашей беседе.

Кажется, он совсем забыл о своих первоначальных намерениях. Повернувшись ко мне, молодой человек произнес, задумчиво помахивая револьвером:

— Знаете, перед тем как я назову вам время и место, я хотел бы сделать вот еще что. Я напомню вам кое-что из вашей жизни, и после мы оба бросим наш металлический хлам вон в тот угол, — он указал дулом в сторону узкой кровати. Я было дернулся, но револьвер оказался тотчас же направленным на меня. — Так как, капитан?

Не представляю, откуда ему стало известно о револьвере. Если не предположить только, что он слышал мой с патрульным разговор на лестнице. И все же ощущение на редкость неприятное, точно он видел меня насквозь. Я помолчал, но произнес:

— Извольте.

Нет, одним из моих «знакомых» по работе он вряд ли был. Если только не пластическая операция. Но лицо узнать совершенно невозможно.

— Очень хорошо. Отправимся в прошлое. Недалеко, всего-то на тридцать шесть лет. И ходить-то далеко не надо, все случившееся произошло в этом городке, в доме номер шесть по Аптекарскому переулку, в квартире… может, номер квартиры вы скажете сами?

Я молчал.

— Не хотите — как хотите. Номер сорок три, это на последнем, пятом, этаже дома. Подле входной двери в квартиру — лестница на чердак. Обычно люк был лишен замка, и потому долгое время чердак был тайным убежищем вашего старшего брата, а затем и вашей тайной. Вам тогда было семь лет, нет, еще шесть, когда вы впервые побывали в его «апартаментах» — уж так получилось — вместе с матерью: она догадалась о месте пребывания вашего старшего брата…

Молодой человек снова замолчал, затем заговорщицки улыбнулся и, посматривая то в окно, то на меня, продолжил:

— Конечно, речь у нас пойдет не об этом случае. Я использую его лишь для того, чтобы вы мне поверили, прониклись доверием к последующим моим словам. Впрочем, по вашему лицу я вижу, что вы не собираетесь мне возражать.

Я с трудом взял себя в руки.

— Не собираюсь. Хотел бы я только знать, от кого вам все это стало известно.

— От вас, разумеется, — небрежно, как бы отмахиваясь, произнес он и, не дав мне и слова вымолвить, продолжил: — Теперь непосредственно о случае, прелюдия к которому только что прозвучала. Оставим же ее в стороне, это не слишком приятная тема для беседы. Ссора с матерью, предательство брата, вернее, наоборот, но результат один — разлад в семье… Какое сейчас имеет значение, что за чем последовало? Вот именно, слушайте дальше. — Он явно наслаждался выбранной для себя ролью, мне же невыносимо захотелось заткнуть ему хотя бы на мгновение рот и уйти, хлопнув со всей силы дверью. — Так или иначе, но вы почувствовали себя несчастным, всеми брошенным ребенком, до которого никому и никогда не будет дела. Ну и так далее… — Он уже обращался не ко мне, а к некоей воображаемой аудитории, точно адвокат в зале суда. — Ведь сколько вам было, всего-то без двух месяцев семь. Короче, вы стащили из темной комнаты коробку спичек, соскребли головки в стакан и, залив водой, выпили… Мне думается, это случилось не без влияния Гарина-Михайловского, «Детство Тёмы», если не ошибаюсь.

— Я тогда не умел читать, — холодно ответствовал я молодому человеку. Это его явно разочаровало.

— Ну что ж, можно представить, что ваш почин был совершенно самостоятельным. После этого были, конечно, ахи-охи, вызвали доктора, он прописал вам некое успокоительное, поскольку вся эта гадость так и осталась на дне стакана. На прощание сей Гиппократ заметил, что вы просто излишне возбуждены и вообще являете собой пример чрезвычайно нервного и издерганного ребенка. Ну да и понятно, с отцом вам не повезло…

— Может быть, хватит, — я скорее не произнес, выкрикнул эти слова.

Молодой человек несколько смутился, замолчал, однако через секунду-другую его замешательство прошло и он снова улыбнулся, демонстрируя мне молочно-белые зубы и разглядывая не без некоторого удовольствия мое потемневшее от плохо сдерживаемого гнева лицо.

— Вы совсем не в форме, капитан, — ровным голосом произнес он. — Раньше вы были куда как сдержаннее и уравновешеннее. Право же, тогда столь же легко подцепить вас было просто невозможно. Я как чувствовал, что настала пора освободиться от начиненных взрывчатыми веществами железок, особенно от той, что у вас за спиною.

Я столь явственно вздрогнул, что молодой человек пришел в истинное веселье и хлопнул себя по колену свободной рукой.

— Да, годы уже не те. Неприятности подкосили вас, капитан. Жаль, что все так получилось, право же, мне искренне жаль. Нет, я не о вашем далеком прошлом говорю, а о совсем недавнем. Ну, хорошо-хорошо, не буду.

Он поднял левую руку, пустой ладонью повернутую ко мне, как бы подтверждая отсутствие у него дурных намерений. Я продолжал молча наблюдать за его действиями. Молодой человек отвел глаза и, бросив мимолетный взгляд в окно, уселся поудобнее на подоконнике и положил ногу на ногу. Шум внизу постепенно начал стихать, должно быть, собравшиеся зеваки узрели спину самоубийцы и посчитали это дурным знаком, знаменующим неизбежный провал моих переговоров. Чей-то голос, точно в подтверждение этой мысли, заполнив тишину, произнес:

— Тяни брезент, дубина. Не видишь, что ли… — и тут же замолк.

— Итак, капитан, — молодой человек вновь смотрел на меня. — Возьмите, пожалуйста, свою «пушку» двумя пальцами за ствол, спусковым крючком к себе. Вот так… — он показал мне. Я послушно последовал его примеру, понимая, что разоружение будет только мне на пользу. — Вытяните руку… — Убедившись, что я выполнил все, как он сказал, молодой человек проделал то же самое. Ясно, он не блефует. Из такого положения весьма непросто сразу же воспользоваться оружием. — Вторую руку за спину. Так. Теперь по счету «три» бросайте оружие вон в тот угол. Разумеется, я сделаю это одновременно с вами.

Я кивнул, выражая согласие. Молодой человек начал считать, и, едва он произнес «три», оба револьвера, сверкнув на солнце, полетели вправо и, с грохотом ударившись вначале в стену — никто из нас не рассчитал силы броска, — упали на пол. На улице же наступило кратковременное замешательство, ропот пролетел по рядам зрителей и, видимо, органов правопорядка и служителей Асклепия. За стеной также послышался приглушенный шум, непонятно было, отчего он происходит, но, чтобы избежать возможной свалки с группой захвата, молодой человек подал голос, и одновременно с ним я спросил:

— Что дальше?

— Все в порядке, капитан… Дальше? Как, вы забыли? Я обещал назвать дату.

— Да, — я кивнул. — Дату. Я слушаю.

— Учтите, капитан, она будет двоякой.

— Не понимаю…

Молодой человек тянул время намеренно, это уже больше раздражало, чем заинтриговывало.

— Сейчас объясню, разумеется, на примере. Просто вы узнали об этой дате восемь лет назад, почти день в день с сегодняшним — как вам еще одно совпадение? — нет, не узнали, я неверно выразился. Или вспомнили, или ощутили потребность заглянуть в туманную даль прошлого именно тогда, но на самом деле… на самом деле… Все началось куда как раньше, если быть точным… — Он снова выдержал долгую паузу, пристально оглядывая меня, точно анализируя мое нынешнее состояние, а когда закончил анализ, произнес: — В начале лета тысяча девятьсот двенадцатого года от Рождества Христова.

Я ожидал услышать нечто более разумное и в ответ попросту расхохотался. Напряжение внезапно спало, мне стало легко и спокойно, все волнения, связанные с таинственной способностью молодого человека угадывать факты моей биографии, мигом улетучились; я даже допустил пару вариантов, где и при каких обстоятельствах он мог почерпнуть такие сведения. Что ж, вполне возможно, что я прав, процентов девяносто могу дать; осталось лишь сообщить ему об этом, сбить с толку, ошеломить и тогда уже — взять голыми руками. Не уверен, что он попытается после этого сопротивляться.

Молодой человек был смущен и несколько ошарашен моей реакцией, но всего лишь несколько мгновений. Лицо его скривилось, рот дернулся. Но более никаких иных эмоций я прочитать не смог, оно вновь стало бесстрастно-флегматичным, и такая же отстраненная улыбка вновь сморщила щеки молодого человека. Он сидел на подоконнике, привалившись к раме распахнутой половинки окна, отчего лицо его освещалось ослепительными солнечными лучами лишь наполовину, погружая вторую в непроницаемый мрак. Кажется, он чувствовал эту удивительную черно-белую симметрию своего лица. Посидев в таком положении около минуты без движения — мой смех умер сам собой, — он обернулся ко мне — тени разом стали мягче.

— Вы совершенно напрасно смеетесь, капитан.

— Вот как? Может, вы потрудитесь объяснить, отчего же?

Я снова не мог видеть его лицо. Молодой человек хмыкнул, но ничего не сказал.

— Решили прекратить дискуссию?

Молодой человек медленно произнес с легкой ноткой печали в голосе:

— Это не дискуссия, капитан. — Солнечный луч снова вырвал часть его лица из темноты.

— А что же?

— Узнавание. Долгий, мучительный, но необходимый процесс. Вы ищете себя во мне, меня в себе, мы медленно сближаемся, сходимся, начинаем понимать друг друга, осознаем сопричастность, согласие, сходство, идентичность. Мы проделываем путь друг в друга, становимся тем, кем надлежит нам быть, кем мы были когда-то и… на этом процесс заканчивается.

— А что начинается?

— Уже ничего, капитан. Ничего более не потребуется, никаких усилий, больших, чем были приложены, просто мы станем — и все.

Я покачал головой, но комментировать его слова не решился. Былой запал неожиданно испарился; еще минуту назад я собирался сообщить ему, что не верю его чепухе, что знаю, откуда он почерпнул свои сведения обо мне, что все представление, что он устроил передо мной, — не более чем грошовая комедия дельарте. Однако так ничего не сказал: не решился или побоялся прервать — не знаю, но почему-то мне захотелось дослушать молодого человека до конца. Он второй раз говорил об одном и том же, но дополняя и уточняя свои слова. Впрочем, разглагольствования молодого самоубийцы понятнее от этого не стали, скорее, напротив. Последняя его фраза мне понравилась меньше всего, но прервать я его не смог, хотя и побаивался, что молодой человек выкинет какую-нибудь штуку, все же, в некотором смысле, я у него в заложниках.

— Собственно, — продолжил он, — мы уже почти стали, разоружившись. Я сделал шаг навстречу вам, вам же остается сделать нечто подобное со своей стороны; тогда и только тогда вы сможете понять меня и оценить мои намерения. И поступите так, как велит вам рассудок.

— О чем вы?

— Давайте лучше вспоминать. Я говорил вам о двенадцатом годе, число помню плохо, уж извините, не то двадцатое, не то двадцать второе июня. Теплый летний денек, ясный, спокойный, ни ветерка, это я помню превосходно. Вы снимали тогда меблированную комнату, ну, комнату не комнату, но угол уж точно на последнем, шестом, этаже доходного дома госпожи Галицкой. Мерзкий, захолустный тупик на окраине города, в двух шагах от Невы. Зимой эти доходные дома наводнялись крестьянами, отправляющимися в столицу на заработки со всех окрестностей, летом же тупик пустел, поскольку все местные клошары — прошу прощения за французское слово, в те времена это было модным, — так вот, вся босота отправлялась, напротив, в пригород. Вы оставались едва ли не в гордом одиночестве, вечный студент, играющий на бегах и подрабатывающий в артелях на строительстве дорог; так, помнится, в восьмом году вы вкалывали на постройке моста, соединившего вашу глушь с центром города. Вы тогда читали репортажи со скачек в бульварных листках, скандалы, связанные с употреблением допинга, так это называлось в те времена, разного рода рекламы, сообщения о приеме на работу, бродили по городу и стучались в двери всевозможных забегаловок и лавок. А вырученные деньги пропивали в компании сундука, стола и, если повезет, девки, которую обыкновенно не пускают на Невский тамошние господа сутенеры, дабы не пугала клиентов непотребным видом. Так что ей и оставалось: полтинник с носа, в лучшем случае, да штофчик на пару, чтобы не было мучительно стыдно. Или противно, уж как повезет.

Я дослушал его до конца. Молодой человек воздал должное моим рукам неплохого каменщика, заметив, правда, что подобный образ жизни никого еще не доводил до добра, и переключился на описание моей хозяйки: «душевная женщина, всегда верила вам в кредит», — после чего вновь вернулся к чудесной погоде того приснопамятного дня не то двадцатого, не то двадцать второго июня двенадцатого года.

— День был рабочий, это я хорошо помню. Надо было бы взглянуть в календарь, прежде чем с вами встретиться, — сокрушенно вздохнул он.

— Это верно. И особое внимание уделить моей биографии. Я отродясь не был в Санкт-Петербурге, не говоря уже о том, что и мои предки в нем не жили, в этом я уверен совершенно. Более того, я…

— Вы, тот, тем, что говорит со мной сейчас, и не были, — прервал меня молодой человек. — А я говорю о вас том, что из Санкт-Петербурга шагу не сделал. О том, кто прожил двадцать восемь лет и не оставил после себя ни следа, ни памяти. О вечном студенте, всю жизнь проведшем в «меблирашках», подобных той, что вы снимали у госпожи Галицкой большую часть своей неприхотливой жизни, и оставшемся после смерти ей должным за три месяца, равно как и булочнику напротив, у которого вы, еще задолго до нашего знакомства, подрабатывали мальчиком на побегушках. Впрочем, это самое начало вашей бездарной карьеры.

— Вы сказали «до нашего знакомства», я не ослышался?

— Вы вспомнили, нет?

Я покачал головой.

— Жаль, чрезвычайно жаль, капитан. Видимо, эта ваша жизнь каким-то образом напрочь отгородилась от предыдущей. Давайте тогда зайдем с другой стороны. Вы не против?

Я был не против, хотя эта комедия начинала мне надоедать, несмотря даже на странный огонек интереса, все более и более разраставшийся где-то в глубине. Молодой человек продолжил:

— Многим вашим знакомым могло показаться странным ваше увлечение русской литературой конца XIX — начала XX века. Эдак от Тургенева с Достоевским до Шмелева и Осоргина. Кстати, вышеназванный Федор Михайлович как писатель очень вам был симпатичен, особенно его повести и романы, относящие читателя в Санкт-Петербург прошлого века, зловонный, полный нечистот и миазмов, чудовищ и святых в их обличье, гениев и безумцев, копошащихся на самом дне человеческого общества, в отбросах, доставшихся им от сановных господ. Вам странно нравились их нелепые мысли, абсурдные поступки, сама невыносимая жизнь изо дня в день в подвалах и под самой крышей. Вас притягивали пьяные и нанюхавшиеся кокаина подонки, в среде коих обитали герои романов писателя, вы подчас ловили себя на мысли, что все это — странно, дразняще знакомо вам. А если вас и притягивали описания высшего света, то примерно тем же, что и предыдущий мир, — разгулом на всю катушку, низменностью душевных побуждений, ежели таковые вообще имели место, бессмысленностью и бездарностью проживаемых дней, час за часом на протяжении всего повествования. Не правда ли, сколь схоже то, о чем я повествовал вам немного раньше, с этим описанием сценок из «Преступления и наказания» и «Идиота»?

— Весьма схоже, — согласился я.

— Да и, как все, вы тоже были социалистом. Вы курили дешевый опий в компании себе подобных, ругали статьи в газете «Речь», правительство, Думу, губернатора и мечтали все отнять и поделить. В итоге вас изгнали из кружка этих недоучек социал-революционеров, в общем, понятно, за что, учитывая все вышесказанное, и последние три года вы провели в тщетных попытках разобраться в причинах нынешнего падения, мечтали отомстить всем и вся, а затем задумались об отмщении и себе тоже. И если первое у вас не вышло в любом случае, то на втором пути вас ждал некоторый успех.

— Любопытно, — заметил я, глядя, как молодой человек чинно наклоняет голову, отвешивая мне долгий поклон. При этом глаза его неотрывно следили за мной, и воспользоваться ситуацией оказалось невозможным. Да и не думаю, что я стал бы этим пользоваться. — Приятно, что меня хоть что-то ждало.

— Очень приятно, капитан. Я же говорил вам, что вы любили читать разного рода рекламы, это давало вам определенный настрой на день. Вы отмечали несколько разнообразных объявлений в газете, потом завтракали в «зале», если так можно назвать комнатенку на первом этаже, где обыкновенно собирались два раза в день жильцы доходного дома, позавтракав же — немедленно уходили. Знаете, капитан, я думаю, все ваши проблемы заключались в том, что вы скверно и совершенно неправильно питались. Вы то морили себя голодом, доказывая, что есть еще порох в пороховницах и для подпольной работы еще сгодитесь, вот только не приглашал никто, считали волю и холодный разум превыше велений жаждущего яств желудка, потом же спускали все накопленное в загуле. Ежели бы вы ели побольше мяса, капитан, и поменьше отвратительных подовых пирожков с требухой, мы бы с вами никогда не встретились.

— А вы знаете, сколько стоила тогда хорошая вырезка, нет? — неожиданно для самого себя выпалил я. — Это вам не копеечные обеды у госпожи Галицкой, один фунт говядины мне обошелся бы по меньшей мере…

— Браво, капитан! — он расхохотался, заглушая мои слова. — Наконец-то вас прорвало. Я уж не думал, что до этого у нас дело дойдет, серьезно, практически надеяться перестал. И тут такой неожиданный скачок. Ну просто ушам своим не верю, что вы начали вспоминать истинную картину.

Я отчего-то смутился и уже молча слушал восторженные разглагольствования молодого человека.

— Теперь у нас с вами пойдет как по маслу, капитан. Кстати, вы знаете, меня снимают в прямом эфире уже три телекомпании. Это очень приятно и неожиданно. Быстро у нас нынче суетятся журналисты.

— Уж не думаете ли вы, что они нас прослушивают?

— Ни в коем разе, капитан, я вам верю. Я же знаю, что с пишущей и снимающей братией вы принципиально не связываетесь, и эта принципиальность меня просто умиляет. Ладно, давайте вернемся к нашим, с позволения сказать, баранам. Теперь вы для себя прояснили и любовь к русской литературе столетней давности, и вашу странную привязанность к Санкт-Петербургу, городу, в котором вы так никогда и не были. Оттолкнувшись от этого, капитан, попробуйте сделать еще один шаг вперед. Давайте поговорим о нашей взаимной привязанности. Ведь когда вы прочитали мою рекламу, вы все поняли, хотя она и была написана в определенном смысле эзоповым языком, во избежание неприятностей с полицией, которой до всего есть дело. Более того, вы почувствовали, как признавались позднее, внезапную и необъяснимую приязнь ко мне, взаимную, кстати, мы с вами великолепно провели время первой встречи и условились встретиться еще и еще раз. Право же, капитан, после этого вы не можете сказать, что мы не были близки друг другу, что между нами не установились весьма теплые отношения. Я бы осмелился назвать их дружбой, если позволите, ведь именно из большой любви к вам, капитан, я и сделал все от меня зависящее.

— Что именно? — Кажется, я начал узнавать молодого человека. Вот только лицо… собственно, и вопрос-то я задал потому, что стал припоминать… Усы, бородка клинышком, аккуратный костюм-тройка, дорогая галстучная заколка.

— Моя фамилия Добролюбов, капитан. Неужели не вспоминаете?

Я вздрогнул.

— Да, но я не…

— Бросьте, капитан, вы всегда звали меня по фамилии, равно как и я вас. Да и потом, мой рассказ, вкупе с вашими собственными воспоминаниями уже этой жизни, должны натолкнуть вас на более подробную информацию обо мне. Ну же, капитан, припоминайте, постарайтесь, прошу вас.

Он и вправду очень хотел этого, я почувствовал, как заметно задрожал его голос, и медленно произнес два слова, ключевых слова наших встреч — той и нынешней:

— Общество самоубийц.

Молодой человек обрадованно вздохнул.

— Ну, наконец-то. Видите, как у нас с вами пошло. Просто замечательно. Теперь мое лицо вам уже не кажется сборной солянкой из множества других лиц.

— Теперь нет, — согласился я. — Тем более что ваш портрет был приведен на страницах книги «Санкт-Петербург перед сменой эпох».

— Да-да, я припоминаю эту интересную книженцию, — тут же закивал молодой человек. И бросил взгляд в окно. — Там о моем обществе самоубийц была помещена довольно интересная статья, жаль только, что факты, приведенные в ней, не совсем соответствуют действительности. А вот портрет мой и в самом деле хорош.

Я пожал плечами:

— Что вы хотите, в итоге вас так и не нашли.

— Что верно, то верно. А мне пришлось побегать за вами, капитан, тогда, после несчастного случая.

Молодой человек виновато замолчал, так что мне пришлось допытываться от него продолжения.

— Какого несчастного случая?

— От которого вы погибли. Ужасная смерть, и притом не то самоубийство, какое я вам обещал; уж простите великодушно, свою миссию в двенадцатом году выполнить я так и не смог. Никуда не денешься, вся вина за это лежит исключительно на мне.

Он склонил голову, и мне на мгновение показалось, что лицо молодого человека обрело те знакомые черты, что я видел в книге: короткие усики и бородка клинышком. Помнится, ему, на мой взгляд, очень шла эта растительность, особенно под серый пиджак с искрой и атласный жилет бледно-желтого цвета, который он обыкновенно носил. Не помню, на портрете или в той, реальной прошедшей жизни. Я вздрогнул.

— Не знаю, что на вас нашло, — продолжал Добролюбов, — но вы решили выехать из города. Деньги у вас кое-какие были, выиграли пять целковых — некогда свою месячную зарплату — на бегах. Подфартило, что и говорить. На эту сумму вы могли бы добраться хоть до Сахалина, хоть до Лондона, морем ли, на «чугунке» ли, на «цеппелине» ли — не имеет значения. Я могу лишь предположить, что вы отправились на Финляндский вокзал, но по дороге попали под мотор и скончались в госпитале по прошествии полутора суток от множественных повреждений внутренних органов. О вас писали в газетах, как же, такое событие — первый пострадавший от «Остина», до сей поры попадали только под «Даймлеры» и «Рено». Так что я… — он грустно улыбнулся, — последовал за вами. Должно же соблюсти данное обещание.

— Очень мило с вашей стороны. — Что мне еще оставалось сказать?

— Так получилось, что вы появились на свет здесь, в этом городе, в год и час, указанный в вашей метрике. Если бы не тот несчастный случай, если бы все пошло по моему плану, по нашим договоренностям, ничего этого не случилось бы, я клянусь вам. А так… вы проживаете лишнюю, не нужную ни вам, ни кому бы то ни было на земле, жизнь. И в этом, что уж греха таить, виноват один лишь я.

Странно, но та половина лица молодого человека, что была освещена солнцем, в самом деле приняла раскаявшийся вид. Добролюбов опустил глаза, как-то съежился, выдерживая долгую паузу; я даже заметил дрожание влаги над нижним веком.

— И вот я здесь, — глухо произнес он. — Еще раз прошу простить, что причиняю столько неприятностей. Простить и за тот прием, что устроил вам в момент нашей теперешней встречи, клянусь, это было необходимо для пробуждения ваших уснувших воспоминаний, чтобы вы наконец вспомнили и осознали, кем же являетесь на самом деле и что за бессмысленный груз неведомо зачем дарованной жизни несете на себе.

Я машинально кивнул; я и в самом деле вспомнил то, о чем говорил ему когда-то, говорил с восторгом и горечью, отчаянием и болью и радостью оттого, что хоть один человек слушает меня не перебивая, понимает то, о чем я говорю ему, и кивает, слушая и говоря, что все не так плохо, как кажется мне в этот злополучный миг. Память возвращалась урывками, разрозненными сценами, эпизодами, странными, ни на что не похожими из виденного мной за последние годы, за годы, которые я знал прежде. Первым в памяти появился этот молодой человек, за ним следом стали открываться главы, так или иначе связанные с ним, и самыми поздними селевым потоком потекли личные воспоминания, те, что принадлежали лишь мне одному.

— Эта ваша жизнь многое перевернула вверх дном, многое поставила под вопрос, внесла сумятицу и неразбериху во все происходящее ныне. Но что говорить, более всего досталось, конечно, вам. Вы воспитывались с братом без отца, вечно занятой матерью, которой не хватало любви на всех, это наложило серьезнейший отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Вам всегда было одиноко и никчемно в этом мире. И вы это выражали тем единственным способом, о котором помнили через пропасть нежизни. Про первый случай я вам уже рассказывал — и предотвратил ту попытку, кстати, тоже я. Вы меня тогда не узнали, хотя, по всем моим расчетам, должны были, просто обязаны были узнать; нет, не говорите, что ребенок ничего не помнит, помнит, еще как помнит связь с прошлой своей жизнью, особенно столь глупо оборвавшейся и столь безалаберно начавшейся, помнит и очень хорошо в ней разбирается, подчас лучше, чем в нынешней. И уж поверьте мне, он многое мог бы рассказать, если бы его смогли заставить вспомнить… ну, как я вас заставил, скажем. Но вы оказались несчастным исключением, видно, та незаслуженная боль и еще более незаслуженное пробуждение в новую, непрошеную жизнь повредили вашу связь с прошлым. Вы не помнили ничего, не узнали, как я ни старался, меня, хотя со времени нашей встречи я умышленно ничего не менял на лице.

Я перебил его каким-то бессвязным восклицанием, враз вспомнив доктора, приходившего тогда по вызову, хотел сказать что-то про Агасфера, но молодой человек оказался проворнее:

— Ну, вот и восстановился еще один, основополагающий, эпизод.

— Добролюбов, я не совсем понимаю вас…

— А теперь вы и говорите как прежде. Не сомневаюсь, вы вспомнили наши встречи, беседы, споры того славного времени: то взволнованная, то неспешная болтовня о том и о сем, сопровождаемая шампанским и дорогими сигарами, коими я с удовольствием вас угощал… Славное это было времечко, ей-же-ей, славное. А вы меня не признали вначале. Жаль, конечно, но я на это почти и не рассчитывал. Если бы так случилось, один шанс на миллион, уверяю вас, капитан, тотчас бы исполнил свой долг до конца.

— Вот как, — я пристально посмотрел на него.

— Разве вы решились отказаться от своего прошлого обещания? Не верю, капитан, в ваших глазах говорит разум, принадлежащий этой жизни, жизни, которая вам дана в нагрузку, как наказание. Бросьте ее, капитан, и слушайте.

Я переступил с ноги на ногу, разом почувствовав, как сквозит от входной двери. Почему-то вспомнилось, как я свернул ни с того ни с сего в переулок и решил пройти через район этих трущоб. Зачем? — спрашивал я тогда себя. Спросил бы сейчас, да ответ уже известен.

— Узнай вы меня тогда, хотя бы прочитай я это в глазах шестилетнего ребенка — немедленно дал бы яд.

Он резко замолчал и повернулся всем телом ко мне, встав с подоконника. Я вздрогнул, в замешательстве отступая на шаг, и уперся в стену. Страх сковал меня, множась на глазах: к страху, что я внезапно испытал к Добролюбову, к тому рациональному страху узнавания добавился новый, вернее будет сказать, прежний страх, прошедший сквозь десятилетия, с той эпохи, с июня двенадцатого года. Только сейчас этот страх настиг меня.

— Отчего вы так взволнованы, я не пойму. Я обещал помочь вам в двенадцатом, помочь именно свести счеты с жизнью, вы же на нынешнем опыте своем, капитан, знаете, как это нелегко, какое мужество и самообладание требуется от решившегося на этот шаг человека. За этим я явился и сегодня. Вам не мила эта жизнь, капитан, не разубеждайте ни себя, ни меня, я и без того прекрасно знаю, что вы мне сейчас скажете, какие избитые штампы приведете в оправдание прожитых долгих лет. Ни к чему. Да и поздно уже. Вы решили покончить с собой еще в шесть лет, уже тогда ваше чувство, данное до рождения, подсказывало вам, что нынешняя жизнь не придется вам впору и вы совершите страшную ошибку, не повиновавшись ему. Результат вы знаете лучше меня — жалкое прозябание, с каждым днем уменьшающее ваши шансы на логичное завершение существования. Конечно, вы мне можете возразить, что спичками нельзя отравиться, но вы же не знали этого тогда, не знала этого и ваша мать. Потому появился я и попытался вытащить вас. Не удалось. И вот, спустя годы, это же чувство, засевшее в вас, то самое, что было погребено под спудом проживаемых вхолостую лет вашей бессмысленной жизни, вновь воззвало ко мне. Это случилось в тридцать лет, два события наложились друг на друга — ушла ваша девушка, увы и ах, и вас турнули из органов правопорядка. А ведь там вы служили по своему призванию, этим же до рождения полученным чувством руководствуясь, пошли именно в отдел, занимающийся помимо всего и спасением таких, кем были вы. И всех, кого вы спасли, вы спасли не зря, они живы и по сей день и не помышляют о прежнем, а того, кто ушел от вас, забрал я, ибо он, так же как и вы, был моим клиентом, и я в тот раз пришел за ним. Вы находились на нужном месте — шесть или семь лет я был вынужден мириться с вами, не в силах помочь ни вам, ни себе. Но случилось то, что обязано было произойти: вас бросила девушка и выгнало начальство, вы остались один, вы разбудили на краткий миг свое чувство, и оно указало вам — во второй раз — путь к спасению. Я снова был с вами, я снова жаждал, чтобы вы узнали меня, хотя надеяться мне не следовало. Но… таково слово, данное вам, я не был в силах его нарушить. Вас снова спасли, вы устроились — заметьте! — продавцом в маленьком аптечном киоске на вокзале; мне снова пришлось ждать, ибо вы снова теперь уже помогали мне завершать чьи-то судьбы. Те, кто не хотел возвращаться в этот мир снова и снова, те, кто не хотел оставить его и в воспоминаниях навсегда остаться в заоблачных высях бестелесным духом, жаждущим покоя и тишины вечной ночи, — все они шли ко мне. И я давал им этот покой. Так что счет не пять — один, капитан, но это к слову. Но вы все тянули и тянули со следующим разом, в сущности, мне не оставалось ничего другого, как решиться сделать шаг первым. Человеку не дано понять ни свое, ни тем более чужое предназначение; я осознал, что мне придется вмешаться и напомнить и о себе, и об обещании. Вы призывали меня, чтобы уйти навсегда, я не мог вам отказать, как не могу более медлить. Поэтому вы здесь, капитан, и поэтому вы выслушали от меня все, что полагалось выслушать, и узнали меня, и теперь вам осталось сделать только один шаг. Выберите его сами, капитан.

Я плохо его слушал. Пока Добролюбов говорил, в моей голове стремительно проносились сотни мыслей, что-то откровенно нашептывающих мне: одно, другое, третье; они спорили и перебивали друг друга, не давая мне и секунды покоя. Как не давал покоя и страх, душивший всякое желание к действиям. Слова молодого человека текли мимо меня, лишь изредка залетая в душу, и кололи ее точно серебряной иголкой. Едва он закончил и, снова оглянувшись, повернулся ко мне, я бросил быстрый взгляд, разумеется, не ускользнувший от Добролюбова, в угол, туда, где лежали брошенные нами револьверы. Прежняя маска внимательности и сосредоточенности в мгновение спала с его лица, Добролюбов расхохотался уверенно, побеждающе и, смеясь, покачал головой:

— Ну что вы, капитан, вы плохо обо мне думаете. Все будет иначе. Вы узнали меня. — Он перестал смеяться и уже спокойно продолжил: — Это главное. Я попросту разбудил то ваше чувство, вы последуете ему — сейчас или потом, — и все ваши треволнения кончатся раз и, поверьте, навсегда. Сюда, в этот мир, вы уже никогда не вернетесь.

— Что вы намереваетесь сделать?

— Ничего особенного. Не волнуйтесь так,капитан, иначе вас хватит удар, а еще одной вашей жизни я просто не переживу. Мы поступим с вами иначе. Проще и умнее будет, если я, — снова быстрый поворот головы, — попросту полечу вниз.

Пауза. Наконец мне удалось разлепить запекшиеся губы.

— Что вы сделаете, Добролюбов? — спросил я каким-то свистящим шепотом.

— Смотрите, капитан, — он снова улыбнулся своей бесшабашной улыбкой и резко подался назад, в окно. Мгновение спустя кроссовки его стукнулись о край подоконника.

Я вскрикнул и бросился, бестолково размахивая руками, к окну. В тот миг мне казалось, что прошла вечность, прежде чем я пересек те три метра, что разделяли меня и молодого человека. Он продолжал по-прежнему улыбаться, каким-то чудом ему удалось удерживаться на подоконнике, но тело его все больше и больше кренилось назад, медленно выпадая из окна шестого этажа. Когда я достиг окна, тело его уже находилось на улице, лишь ноги все еще оставались в проеме рамы, так же неторопливо и не без некоторого оттенка величия продолжая неумолимое движение прочь из комнаты и вниз. На лице его все так же играла знакомая довольная улыбка, казалось, сам процесс доставляет Добролюбову неизъяснимое наслаждение.

Я выбросил руки вперед, одной стараясь вцепиться, пока еще не поздно, в куртку Добролюбова, другой — захватить для подстраховки раму. Но пальцы мои, готовые сжаться на рукаве, схватили пустоту — к несказанному удивлению, — я еще успел удивиться. Нога предательски заскользила, ладонь прошла мимо рамы, лишь подушечки пальцев обожгло касанием о дерево, меня понесло в проем окна. По инерции я последовал, не поддерживаемый уже ничем, следом за молодым человеком.

Толпа ахнула. Улыбающееся лицо Добролюбова исчезло передо мной, точно его и не было, я услыхал смех молодого человека позади себя, когда уже оказался на улице полностью, ноги мои шаркнули по подоконнику, ничем не в силах помочь. В этот миг до моего слуха донесся голос какой-то женщины: «Какой ужас, он все-таки выбросился». Тотчас мозг мой перестал занимать себя проблемами спасения, я вспомнил одеяние Добролюбова. А затем все мысли разом испарились, тело, вспомнив навыки, принялось группироваться, готовясь к удару, в поле зрения попал жалкий клочок брезента, растягиваемый полудюжиной крохотных людишек. Они на глазах увеличивались многократно, спасение росло, я извернулся, брезент послушно исчез, его место заняло здание доходного дома, стремительно уносящееся ввысь, и растущая глубина белесого выцветшего неба; в тот же миг до сознания донесся глухой удар, я всей спиной почувствовал невыносимо яркую вспышку боли от соприкосновения с брезентом, и толпа ахнула вновь.

Виктор ЛАРИН
ЭСТАФЕТА

Не знаю, как другие, но я в приметы верю. Во всяком случае, в «тринадцатое число»…

13-го меня отчислили из космошколы.

13-го погибли в автомобильной катастрофе мои родители и единственная сестра.

13-го я сел на два года в тюрьму.

Все это случилось в разные годы, разные месяцы (полагаю, в разные дни недели), но, однако ж, отмечено одним роковым числом. Тут есть над чем задуматься!

Тринадцатого августа в дверь моей квартиры громко забарабанили. Дурные предчувствия не обманули: задевая плечами дверные косяки, в комнату шагнула гориллоподобная фигура в живописно-ярком костюме. У меня даже зарябило в глазах.

— Я от Папочки Би, — заявил гориллоподобный, жуя резинку.

Это было и так понятно. Папочка Би — щедрый старикан, но педант. Знающие люди предупреждали меня об этом. Но меня прельстило то, что Папочка Би ссуживал деньги игрокам под мизерные проценты. Правда, и возврата требовал неукоснительно в срок.

У меня срок истекал в полдень.

— А нельзя?.. — начал было я, но умолк, поняв, что «нельзя».

Гориллоподобный осведомился:

— А как насчет ванны? — И вздохнул: — Если хочешь знать, у босса аллергия на пороховой дым.

Я ответил, что не вижу большого резона кредитору топить клиентов в ванне, словно слепых котят.

Гориллоподобный ухмыльнулся:

— Клиентов, но не должников!

— На моих часах только десять…

— Прекрасно. Видно, ты сумеешь за два часа обчистить Национальный банк. Желаю успеха, компьютерный гений!

И, шутливо ткнув меня в живот указательным пальцем, словно дулом пистолета, гориллоподобный заржал.

— Я не прощаюсь, малыш, — сказал он уже у порога. — Да… Воду в ванне можешь подогреть по своему вкусу!

И он исчез, оставив у меня радужные воспоминания. В запасе у меня было слишком мало времени. В записной книжке я нашел адрес, который дал мне бывший однокашник. Я вызвал по телефону воздушное такси.

Засовывая во внутренний карман плаща бумажник с подписанным чеком, я подумал, что моим кредиторам, возможно, придется бросать монетку — кто выиграет и кому достанется.

— Как, вы сказали, зовут пилота, господин Найт?

— Банни Ферст. — Господин Найт, мой работодатель, протянул через стол пухлую руку. — Вот моя визитная карточка. Покажете Ферсту. Он отвезет вас куда надо.

Лифт вынес меня на плоскую крышу здания, где располагалась стоянка аэротакси.

До Европы я долетел на лайнере «Российских Космических Линий» (Найт, вероятно, прикинул, что у русских билет дешевле). Ах, незабываемые две недели!: Все-таки жаль, что я не смог стать космонавтом. Ну да что теперь вздыхать…

Евробург — юпитерианская столица — правда, мне совсем не понравился: жуткий лабиринт Минотавра, только во льду. От космопорта до центра меня домчал по сверкающим туннелям санный электропоезд, составленный из дюжины открытых платформ с голыми алюминиевыми сиденьями. Ветер пронизывал до костей, зад примерзал к металлу. Пассажиры кутались в меховые шубы, на мне же был летний плащик. В центре ледяного городка вовсю пылал неон, я увидел наконец заманчивые вывески. В первом же баре, куда я заскочил, дрожа от холода, автомат любезно предложил мне освежающий напиток со льдом. Это было не очень остроумно, но автомат мне объяснил, что в Евробурге «сухой закон». Я обратил внимание, что стойка бара-автомата носит следы вандализма. Кроме меня в наполненном громкой музыкой помещении не было ни души.

Длинный, нескончаемо длинный барак из гофрированного алюминия… Ага, кажется, это его дверь. «711/8В». Я спрятал записную книжку в карман и нажал на звонок. Широкое лицо бородача, открывшего мне, показалось удивительно знакомым.

— Винни-Пух?

— Ба-ба-ба… — начал было тот, но затем покачал головой: — Нет. Не могу вспомнить.

— Эдди Круг. Венская космошкола. Ну?

— Эдди, говоришь?.. Круг?.. Нет, не помню.

— Наверное, потому что… Впрочем, неважно. Меня прислал к тебе Найт. Вот его визитка.

Банни Ферст взглянул на карточку и сделал приглашающий жест.

— Ммм, фантастика!.. — восхищенно простонал мой однокашник, когда я стал вынимать из дорожной сумки пинтовые бутылки.

— Я думал, «сухой закон» сделал вас, европейцев, трезвенниками.

— Плохо же ты о нас думал, приятель!

— Ну, извини! — рассмеялся я и спросил: — Как ты здесь вообще оказался, Винни-Пух? Ты же был лучший на факультете.

— Меня списали с космофлота. За попытку контрабанды. Но зато я теперь сам себе хозяин. Катаю туристов любоваться Красным Пятном. Эка невидаль!

— Ну, для меня, положим, и невидаль, — заметил я.

— Это Сергей придумал, — сказал Банни. — Мой компаньон.

— У тебя есть компаньон?

— Был.

— Улетел на Землю?

— Выше. — Банни отпил из бутылки. — Серега выпил какого-то суррогата. Опасная это вещь, «сухой закон».

— Н-да… — протянул я, не зная, что ответить. — Послушай… — начал я и сразу же вспомнил гориллоподобного «сынка» Папочки Би: моя жизнь на Земле теперь и дырявого никеля не стоит. — Как давно ты имеешь дело с Найтом?

Банни Ферст посмотрел на меня с прищуром.

— Страшновато?

— Нет. Просто я подумал, зачем он нанимает чужих людей. Толстяк мог бы использовать и одного тебя. Верно?

— Мне лишнего не надо, Эдди.

— Хорошо. Ты мог бы и сам для себя… Ну, хотя бы один разок. Неужели тебе не хочется уйти на покой богатым человеком? Очень богатым, дружище.

— Мне как-то не хочется провести остаток жизни в тюрьме. Камешки с Ганимеда — это не контрабанда водки, понимаешь?

— Пожалуй, да. Найт, похоже, отчаянная голова.

Банни выпил еще изрядно виски, громко рыгнул, вытер губы волосатой рукой и произнес:

— У господина Найта наверняка такие связи, что пристроить камни для него не составляет труда. А вот ты, Эдди, сломаешь шею на этом. Так что и не пытайся. Толстяк тебе хорошо платит, дает нужные бумаги, и будь доволен.

— Пока он заплатил мне только аванс.

— Вот и хорошо. Давай сюда деньги.

— Это как?

— Просто. Можешь положить на стол. Здесь не воруют.

— А то, что ты делаешь, как называется?

— Вот чудак. Зачем тебе на Ганимеде деньги? Если у тебя там все обернется благополучно — я имею в виду, останешься жив, — то получишь деньги обратно… ну, за вычетом некоторой суммы. Ведь тебя еще нужно экипировать.

— Интересно получается, Винни-Пух. А вдруг ты не прилетишь? Что-нибудь с кораблем?

— Сплюнь! Забыл, где учился? — Банни так плотно присосался к бутылке, что я думал, ее донышко провалится внутрь. — Что ты такое несешь, Красавчик? — просипел он, ставя бутылку на стол.

— Ага, виски, кажется, освежил тебе память, жертва европейской натурализации! — рассмеялся я.

— Все мы жертвы жизненных обстоятельств, — философски заметил Банни Ферст.

Перелет с Европы на Ганимед не показался мне удовольствием, стоящим тех денег, которые платили космоизвозчику Банни сумасшедшие старухи-миллионерши. Правда, я не могу утверждать с полной уверенностью, что его престарелые клиентки перед дорогой могут пьянствовать всю ночь. По-видимому, я уже не в той форме, в какой был когда-то, и двенадцать часов, проведенные в ремнях, под нарастающей перегрузкой (Банни гнал как припадочный), подействовали на меня угнетающе. Безжизненным взглядом я следил за проплывающей под днищем челнока бескрайней арктической пустыней, иссверленной тут и там дырами кратеров, потухших, забитых льдом и снегом, залитых багровым светом Юпитера.

Внезапный толчок — и челнок закачался на амортизаторах.

— Вот ты и прибыл, — заявил Банни весело. Гермошлем скрывал его лицо, но мне показалось, что мой пилот слегка пьян. Вполне могло случиться, что вместо какао Банни влил в термос скафандра остаток вчерашнего виски.

Я выбросил через распахнутый люк связку кислородных баллонов, тюк с гермопалаткой и спрыгнул следом, держа в руках коробку с провиантом. Дождавшись, пока я оттащу вещи за каменную глыбу, Банни помахал мне прощально рукой.

Вспыхнуло пламя, кораблик подпрыгнул.

Так, сначала осмотреться…

Я находился на голом обломке скалы, возвышавшемся, как остров, среди сплошных снегов. Вокруг простиралась безмолвная пустыня.

«Найт говорил про какой-то старый вулкан…»

На западе, казалось, недалеко отсюда возвышалась над волнистой чертой горизонта одинокая плоская сопка; прямо над ней вонзался в темное небо огромный, пересеченный полосами серп Юпитера с прилепившимся к выпуклому краю пятном. Контуры сопки были залиты кровавой краской и угрюмы. «Толстяк не соврал, — подумал я, — тут действительно не нужно никакой карты».

На этом полушарии Ганимеда сейчас царила ночь. На черном, с лиловым отливом небе пронзительно ярко блистали звезды, роняя на волнообразные сугробы длинные, колючие лучи. Планетоид обладал атмосферой из незамерзших газов. Багрово-серая дымка на снегу, камнях, в пронизанном лучами звезд пространстве была неподвижна и морозна. Мне вдруг стало казаться, что холод проникает сквозь оболочку скафандра. Наверное, нервы.

Внезапно я прислушался, и меня охватил невообразимый ужас. Нет, это невозможно, наверное, мне мерещится: я находился на скале один.

Секунды стали вечностью. Я не мог двинуться с места. По спине пробегали холодные щекочущие мурашки. Клак… клак… Клак… Кто-то шагал с включенной рацией: шаги я услышал в наушниках шлемофона. От каменного столба в центре острова отделилась вдруг рослая фигура, и я почувствовал, как на голове у меня зашевелились волосы: этот шагал без скафандра!

«Робоандроид! Ну конечно, это робоандроид. Ах, Найт, свинья, подсунул-таки своего шпика!»

Нас отделяла друг от друга неширокая каменная осыпь. Рослый легко перепрыгивал с одних заиндевелых обломков на другие Я отметил, что его движения не отличались особой точностью, столь характерной для роботов. Он, вероятно, был привезен на Ганимед недавно и не успел еще привыкнуть к пониженному притяжению юпитерианской луны.

Прыжок — и он очутился рядом со мной.

— Привет! — прозвучал в наушниках низкий приятный голос. При этом бесцветные тонкие губы андроида не дрогнули: слова произносило спрятанное где-то внутри него радиоустройство. — Как дела на Земле?

— Она вертится, — заверил я его.

— О! Это интересная новость. — Верзила демонстрировал в улыбке все свои зубы.

«Он умеет шутить», — мелькнуло в голове у меня. Мне казалось, что это сон. Мы стояли неподвижно, разглядывая друг друга. Мой рост — сто восемьдесят шесть сантиметров, но рядом с андроидом я казался себе коротышкой. Моя голова едва достигала середины его широкой неподвижной груди. Это был действительно совершенный экземпляр, выращенный в инкубаторе с параметрами на уровне мировых стандартов.

Златокудрый красавец наклонился ко мне и похлопал меня по руке.

— Мне кажется, что мы поладим.

— Совсем не уверен в этом. — На моем лбу выступил пот. Но утереть его я не мог.

Выражение лица разговорчивого андроида не изменилось.

— И все равно я очень, очень рад вас видеть на Ганимеде, — продолжал он сиять улыбкой. — Вы не представляете, как я рад этому.

Я, наоборот, радости не испытывал. Из космошколы меня отчислили за профнепригодность: психологи вдруг обнаружили у меня робофобию. Черт ее знает, откуда она появилась!

Чувствуя безнадежность положения, я проронил не без яда:

— Плохо о тебе заботится хозяин.

— Что вы имеете в виду?

— Одет ты, парень, больно легко. — Я скептически оглядел его фермерский комбинезон, надетый поверх голого мускулистого торса; сильно потертые штанины заправлены были в высокие горные ботинки.

Верзила невозмутимо произнес:

— Я могу так ходить и при абсолютном нуле.

— Понятно, — сказал я удрученно. — Мне бы твои способности, здоровяк. И заступ побольше.

Он как-то странно поглядел на меня, видимо, хотел что-то сказать, но только улыбнулся.

Мне было плохо. Я чувствовал, как с меня течет в семь ручьев пот. «Хоть бы не вырвало прямо в шлем. О господи, и как это меня угораздило так набраться… Проклятый Винни-Пух!..»

Я посмотрел на андроида.

— Так как же тебя зовут?

— Филипп.

— Сделай одолжение, Филипп. Исчезни куда-нибудь.

— В каком смысле? — спросил тот.

— А в прямом… Хотя погоди, поставь сначала палатку. Мне тут надо пройтись.

— Да, сэр, кабальеро. Я полагаю, вы не полезете в снег?

— Какого черта!

— Я должен предупредить, что ступать в здешний снег опасно.

Тут Филипп носком ботинка подбросил вверх, словно футболист мяч, пустую пивную банку. Удар — и легкая жестянка описала плавную дугу над сугробами. Пушистый фонтанчик взлетел и опал. Банка бесследно исчезла.

Я стоял, изумленно открыв рот.

— Это же западня…

— Что? — спросил Филипп.

— Я сказал, что набью морду другу Ферсту. Пусть только прилетит сюда, пьяница!

— Бог свидетель, пилот не виноват!

— Ну да?

— Ну да. На сопке невозможно посадить челнок: на склонах — круто, а в кратере снежный пух. Я-то уж знаю.

— Черт побери! Был бы ракетный пояс… Хотя нет, здесь эта игрушка не потянет.

— Верно, — кивнул Филипп, понимающий, видимо, толк в походной технике. — Пояс хорош для астероидов, но не для больших лун.

— Хватит болтовни. Как мне попасть на вулкан? Наверняка ты знаешь дорогу.

Филипп ответил, что знает несколько дорог. Он пристально посмотрел на меня.

— Попасть на вулкан… — Он помолчал, прежде чем продолжить. — Надеюсь, у вас нет боязни темноты?

— Чего-чего?

Филипп пояснил:

— Видите ли, дороги проходят глубоко под снегом.

— Так! Кто-то здесь сумасшедший. Я склоняюсь к мысли, что все-таки ты, Филипп.

— Я сам вас понесу. На плечах. Мне это нетрудно.

— Ты шутишь?!

— Нисколько. Это моя обязанность: носить старателей на плечах. Ведь в голове у вас нет радара, как у меня.

Несколько секунд я размышлял.

— Послушай… А по-другому туда попасть никак нельзя?

— Это единственный способ.

«Вот это влип я в историю! — подумал я ошалело. — Найт… будь он неладен! Мог ведь предупредить, намекнуть хотя бы…»

Я оставил Филиппа возиться с гермопалаткой, а сам по каменной осыпи поднялся на высотку в центре скалы и принялся рассматривать в бинокль окружающую местность. На западе, придавленная чудовищным серпом Юпитера, тонула в багровых снегах одинокая сопка. В сравнении с земными вулканами этот казался ничтожным прыщом, и это особенно злило. Когда я пристально вглядывался в него, мерещились сверкающие точки на покрытом лавовыми потеками склоне, но я понимал: это всего лишь игра моего воображения. («Там не надо быть профессионалом, господин Круг… Просто смотрите внимательно. Камешки под ногами…») О том, что на Гору Гномов нужно ехать верхом на роботе, Найт не сказал — хитрый подлец!

С четверть часа я плющил нос о холодное стекло шлема, но в конце концов заметил интересную деталь. Волнистая поверхность снега, которая была видна отсюда под острым углом, казалась покрытой пунктиром темных пятен, от которых протягивались неровные тени. Под снежным пухом скрывалась каменная гряда, она вела к вулкану, и скала, на которой я сейчас находился, была одной из ее вершин. Это неожиданное открытие, можно сказать, придало мне духу.

— Эй, спускайтесь! — услышал я в наушниках голос Филиппа и обернулся.

Филипп стоял на прежнем месте около брошенных кислородных баллонов. Рядом, распухая на глазах, рос и округлялся ярко-оранжевый купол надувной гермопалатки.

Проснувшись относительно бодрым, я наспех перекусил консервами, затем принялся облачаться в скафандр. Делал я это долго — навыки давно утратил, а Банни Ферста рядом не было. Наконец выбрался через воздушную камеру гермопалатки наружу.

Около кучи мусора, оставленного старателями, слонялся без дела Филипп. Я остановился, задумчиво покусывая губу.

— Филипп, — пожалуй, это была удачная мысль, — а почему бы тебе не убрать это?

— Что именно? — не понял тот.

— Это, — я указал на гору пивных банок и жестянок из-под консервов. — Здесь все-таки приличное место, а не поп-артовский вернисаж!

— Да, но…

— Разговорчики, рядовой! Либо ты берешь кирку и немедленно отправляешься на вулкан…

— Это невозможно.

— Знаю, — сказал я грустно. — У вас, безызвилистых, сплошные «табу»: деньги, драгоценности… ну, и прочие заманчивые вещи. И слава богу, что вы такие. Представить страшно, во что обошлись бы налогоплательщикам тюрьмы из стали! Ты вот можешь представить?

— Нет.

— Дубина, — заключил я. — Ладно… Займись ямой. Странный робот даже не пошевелился.

— В чем дело, Филипп?

— Что это вы задумали?

— Я? Ничего. Почему ты не работаешь? Ты можешь стать виновником смерти своего босса, Филипп.

— Простите? Не понял.

Я глубоко вздохнул.

— Толстый жлоб умрет от сердечного удара, когда его лишат права на аренду участка за то свинство, которое он здесь развел.

— Да, босса будет жаль. Многие парни лишатся выгодной работенки. — По-прежнему улыбаясь, Филипп нагнулся за киркой.

Больше всего раздражал треск.

Я лежал на спине с закрытыми глазами, не зная, где нахожусь. Словно кошмарный сон, вспоминал падение во тьму, потом стал ощущать боль. Боль была в груди, а еще в правом колене. Наконец я открыл глаза и увидел, что лежу в гермопалатке, под простеганным утепленным мехом сводом. Сквозь круглое окошко струился тревожный багровый свет.

Стрекотание и треск издавали наушники, они лежали слева от моей головы. Рядом, поблескивая уцелевшим стеклом, стоял на надувном полу помятый гермошлем; зеркальное забрало с него исчезло. «Ферст не будет в восторге, — подумал я огорченно, — космический скафандр стоит как хороший автомобиль». Опираясь на локоть, я приподнялся — и охнул от пронзившей меня боли. Казалось, что в правый бок мне воткнули нож. Вероятно, сломаны ребра. (Распространенное заблуждение, что на планетных лунах падение с высоты не представляет опасности для человека. Смотря с какой высоты!)

Я увидел, что лежу в распахнутом на груди скафандре: кислородный ранец снят, аккуратно уложен поверх связки запасных баллонов. Еще я успел заметить, что сильно поврежден правый наколенник скафандра, и подумал, что оставить такую вмятину в металлопластике смогла бы разве что крупнокалиберная пуля, если только стрелять в упор. Непереносимая боль в ноге заставила меня снова лечь. «Теперь точно придется бросать монетку Найту и Папочке Би: к кому я должен идти на заклание…»

Скосив глаза на медицинскую аптечку, я окаменел: к нейлоновому настенному карману, напечатанная крупными неровными буквами, была приколота записка: «Яд не ищи, будь мужчиной!» Свет из окошка как раз падал на листок, вырванный, очевидно, из записной книжки. Я долго бессмысленно глазел на эту картину, чувствуя, как медленно поддаюсь панике. Стало быть, это действительно конец! Окончательный и неотвратимый…

Дужка микрофона оказалась рядом с наушниками.

— Филипп…

Пулеметный треск. Голос Филиппа:

— Эдди Круг? Ну ты как?

— Сам хотел бы знать… А ты, паршивец, шарил у меня в карманах?

Голос Филиппа что-то произнес.

— Что?

— Но я же должен был как-то узнать твое имя. Извини.

Длинная пулеметная очередь.

— Филипп?

— Я тут, — откликнулся бодрый голос. — Не обращай, Эдди, внимания на треск. Это всего лишь ионизация.

— Черт, откуда? Я думал, мое радио повреждено.

— Нет, это фонит активная руда. Я тут нагреб целую кучу, теперь сижу на ней.

— Это такой способ самоубийства у роботов?

— Сам ты самоубийца! Я заряжаюсь, понимаешь?

Наступило молчание.

— Филипп? — позвал я.

— Да.

— Ты ведь не в обиде на меня?

— За что?

— Ну, за кирку и яму… Я ведь только хотел…

— …обвести меня вокруг пальца. Верно? Боюсь, тебе, Эдди, сейчас вредно волноваться, а то я мог бы рассказать потрясающую историю о том, как извлекал из ледяной трещины одного свихнувшегося бобика.

Мне показалось, что наушники издали короткий смешок.

— Фил. — Я едва ворочал языком. — А ты парень что надо…

— Оставь, не то я попрошу носовой платок.

— Нет, серьезно. Ты не такой, как все роботы.

— О да. Я стою целого состояния. — И снова смешок. — Ладно, не хнычь, Эдди! Я уже иду, дружище.

Освободив меня от скафандра, Филипп разрезал ножом мокрую от крови штанину. Он долго неподвижно сидел на корточках, изучая рану. Маленький иллюминатор над воздушной камерой гермопалатки служил единственным источником света, и я пытался рассмотреть его лицо в красноватых бликах.

— Может, возьмешь фонарик? — спросил я наконец.

— Фонарик? Зачем он мне? — словно удивился он. Я заметил, что губы Филиппа двигались точно в соответствии с произносимыми словами — здесь, в палатке, он мог говорить, не используя «чревовещатель». В эту минуту, впрочем, мне было уже безразлично, кто сидит передо мной: человек или машина.

— Паршиво? — спросил я.

— Не стану лгать.

Я поднял голову, чтобы посмотреть на него.

— Совсем паршиво?

— Коленная чашечка, — ответил он лаконично. — Мне очень жаль, Эдди, но из игры ты выбыл.

В течение нескольких секунд я чувствовал себя умирающим, у которого от всей жизни осталась одна лишь боль.

— Проклятье!

— Ты сам виноват, — пожал плечами Филипп. — Если бы ты не выключил рацию, я бы тебя остановил. Но ты не отвечал на мои крики.

— Я все равно не смог бы на тебя сесть. Что толку теперь об этом говорить.

— Мне однажды пришлось иметь дело с робофобиком, так я предложил ему наркоз…

— Запишешь в свои мемуары, — оборвал я его. — А сейчас сделай что-нибудь…

Филипп достал из настенного кармана аптечку и, обломив конец ампулы, начал наполнять шприц.

— Это, собственно, только обезболивающее, — посмотрел на меня Филипп. — Я полагаю, ты и сам уже понял, что наш поход на сопку откладывается. Сейчас мы уколемся и подумаем, что можно сделать в сложившейся ситуации.

Когда мне стало немного лучше, я заговорил:

— У меня уже все продумано, Филипп. Я лечу в Евробург с Банни Ферстом. У него остались деньги Найта. К черту Землю! На Европе я подниму знамя борьбы с «сухим законом»: открою бар «У хромого Эдди» и сам встану за стойку! Согласись, это лучше, чем на Земле бесславно утонуть, купаясь в ванне?

Филипп, прищурившись совсем как человек, внимательно посмотрел мне в лицо и продолжил бинтовать мою ногу. Наверное, он вколол мне какой-то наркотик, иначе с чего бы я нес эту чушь.

— Твоему Найту я все верну, будь спокоен. В тюрьме меня научили делать самогон из самых неожиданных вещей — ценная наука! Я и тебя смогу выкупить, робот… из рабства.

Филипп спросил:

— А что это за история с ванной? Тебя что, обещали утопить?

— Уж такой я невезучий человек, Филипп. Ведь я родился тринадцатого числа, а это не лучший день.

— Понятно, — кивнул он, выдавливая из тубы прямо на бинты быстро затвердевающую массу. — А говорят, только роботы запрограммированы.

Филипп на мгновение отвернулся; в красном свете Юпитера его резко очерченный профиль, увенчанный волнистыми блестящими светлыми волосами, напоминал античную камею.

— Ну, допустим, — заговорил он снова, — ты дополз по Гребню Канатоходцев до сопки. Допустим, ты такой везучий, что смог это сделать. — Филипп укладывал в аптечку перевязочные материалы. — И вот ты на Горе Гномов. — Он засунул аптечку в настенный карман. — Один. Без палатки. Без запасных баллонов.

— Я только хотел разведать дорогу. Тебе-то что за дело, — огрызнулся я.

— Ну, вообще-то дело есть. Не знаю, как ты к этому отнесешься…

Он резко дернул молнию на комбинезоне, обнажив свою мускулистую безволосую грудь. Я заморгал. Раздался легкий щелчок, и в груди Филиппа открылся широкий продолговатый проем, похожий на отделение для перчаток в автомобиле. Я судорожно облизнул внезапно пересохшие губы: все-таки картина была не для моих нервов. По-прежнему улыбаясь и глядя мне в лицо, Филипп сунул руку в бардачок, полный небрежно смотанных разноцветных проводов, и достал оттуда неожиданного вида изящный предмет. Лаковая шкатулка, расписанная восточными иероглифами, была размером с фунтовую чайную коробку; Филипп протянул ее мне, придерживая рукой снизу и желая, видимо, чтобы я заглянул внутрь. Я понял это и неуверенно приподнял крышку шкатулки.

Крупные, с куриное яйцо, камни, казалось, подмигнули мне в багровом полусумраке.

Филипп закрыл шкатулку и сунул ее в свой бардачок.

— Недурно, правда? — сказал он, застегивая молнию.

— Откуда у тебя… неужели ты сам? Ты же робот!

Сидя по-прежнему на корточках, Филипп демонстрировал в улыбке свои великолепные зубы. Молчание длилось несколько секунд.

— Ладно, — решил он наконец. — За три человека до тебя Банни Ферст в обычном своем подпитии привез сюда, на Ганимед, господина Сидимо…

— Японца?

— Замечательно вежливого японца. Интерполу, думаю, в удовольствие было бы пообщаться с ним.

— Гм. А мне показалось, что Найт — человек осторожный.

Филипп усмехнулся.

— Дело не в боссе, а в сакэ… или что там было у Сидимо?

— Да, я понял. Космоизвозчику Ферсту не хватило духу отказать вежливому туристу. Говори дальше…

— Собственно, это все мои реконструкции. Меня тогда еще не было на Ганимеде. Но я полагаю, что события развивались именно так, как я рассказываю. В общем, японец поглядел на здешнюю Фудзи и как будто бы остался ею доволен. Ты ведь знаешь, японцы почитают вулканы. Но тут одна проблема возникла. Ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Как туда попасть?

— Именно!

— Значит, робота-носильщика здесь еще не было?

— В том-то и фокус, что был! Другой, правда.

— Тогда в чем была проблема?

— Японец, как и ты, не любил верховую езду на роботах.

— Черт побери! Я ему сочувствую! Тут недолго и харакири сделать.

— Господин Сидимо оставил это на последний случай. Он ведь был буддистом, а значит, верил в переселение душ.

— Что за чушь ты несешь?

— Обмен разумов, читал про такое?

— Это все фантастика. Ты что, тоже книжки почитываешь в поезде? Здорово!

— Ну так вот, — не ответил Филипп, — Сидимо предложил андроиду обмен. Человеческое тело — за механическое.

Я моргнул.

— Ладно, продолжай… И они, значит, ударили по рукам?

— Нет. Носильщик, представь, уперся.

— Неблагодарный!

— В общем, Сидимо пригрозил харакири.

— О, это действует на вас. Верно?

— Может быть.

Я попросил Филиппа подать мне сигареты и зажигалку. Прикурив, я глубоко затянулся сигаретой раз, другой, третий. Потом шумно выпустил дым и кашлянул, держась за грудь.

— Твоя история очень интересная, Филипп.

— О, я понимаю твои чувства… — Он вдруг осекся. — Не могу спокойно смотреть, как человек курит…

— Так угостись.

— Смеешься? — После некоторой паузы Филипп продолжил: — Честно, отлично понимаю. Когда год тому назад здесь, на нашей скале, встретил меня двухметрового роста кланяющийся блондин и с настоящим японским акцентом предложил мне обменяться телами, я вначале малость растерялся. Ну, а после того, как вежливый фитиль показал саквояж, полный камешков, я понял, что второго такого случая у меня в жизни не будет.

Я растерянно моргал.

— Блондин? С японским акцентом? Предложил тебе?

Филипп молча кивнул. Я внимательно посмотрел на него, и меня охватил неподдельный ужас, когда я вдруг понял истинное положение вещей.

— Значит, ты не настоящий носильщик?

— Нет. Я старатель, как и ты. Звать меня Филипп Дальски, мне тридцать два года.

Я лежал с разинутым ртом. Несколько секунд прошли в молчании.

— Полно, будет тебе ужасаться. Я такой же человек, как и ты!.. Ну, почти такой же.

— Почти такой же, — эхом отозвался я. — Горстка электронов, рассыпанная по цепям!

— О, ты, Эдди, не видел, каким я был. Настоящий киборг! Легче перечислить, что не было протезировано у меня на теле и внутри него.

Я приподнялся и бросил на него долгий взгляд.

— Угу. «Глубокая посадка». Знаешь, что это такое?

— Знаю, — сказал я. — Это когда из земли торчит только нос ракеты.

Филипп утвердительно кивнул.

— Да-а… — протянул он. — А японец сейчас греет мои протезы где-нибудь на Багамах, на собственной роскошной яхте! Согласись, это куда лучше, чем поджариваться под меркурианским солнцем, в тюрьме максимальной безопасности? Там как раз для таких талантливых людей отведен целый блок.

— И все-таки, — проговорил я, — как можно «взломать» робота? Ведь это невозможное дело — воздействовать извне на искусственный мозг!

— А никакого «взлома» и не было. Я полагаю, те провода с контактными пластинами, что спрятаны у меня в бардачке, несчастный носильщик подпаял к входным портам своего мозга сам.

— Шутишь?

— Представь себе, Эдди, что ты робот, и на твоих глазах человек пытается вспороть себе живот или, во всяком случае, изображает это. Что бы ты сделал?

— Дал бы психу под зад.

— А если серьезно?

— Отобрал бы нож.

— Насилие.

— Не знаю, Филипп. Твоему якудзе можно дать Нобелевскую, а заодно и пожизненное.

— О, пожизненное Сидимо получил. Богатство!

Я лежал на спальном мешке, уставившись взглядом в блестящую никелированную пуговку, которая стягивала, словно полюс меридианы, простежку утепленного мехом свода. В гермопалатке было душно и накурено. Колеблющимся снопом падал из окошка свет никогда не заходящего Юпитера.

Обезболивающее перестало действовать. Я снова чувствовал себя очень скверно и не отваживался даже подползти к коробке с провиантом, чтобы достать бутылку с минеральной водой. Вместо этого закурил новую сигарету, хотя во рту была сухая горечь от никотина: я не заметил, как ополовинил пачку часа за два. Звенящая тишина вызывала у меня ощущение тревоги, а щелчки реле, периодически включавшего регенератор воздуха, каждый раз заставляли вздрагивать.

Неожиданно и без видимых причин меня охватила страшная паника.

Что если Дальски сейчас подкрадывается к палатке со своими хакерскими проводами?

На лбу у меня выступил пот. Мгновенно я осознал, в каком ужасном положении нахожусь. Молнией пронеслась мысль: ведь Дальски может покинуть пределы Юпитера только в моем теле и с моим идентификационным паспортом. А законно оформленная лицензия старателя позволит ему вывезти на Землю несметные сокровища — не только же шкатулка в заначке у фальшивого носильщика, без помех промышлявшего год на Горе гномов!

Внезапно я рассмеялся:

— О! Ну и осел я!

Я не заметил, что микрофон включен.

— Ты, Эдди, вроде Архимеда открытия делаешь, — донеслось из наушников. — Ты не обиделся?

— У меня тут мелькнула картина, Филипп, будто ты приклеиваешь скотчем к моей голове пластинки.

— Действительно смешно.

— Еще как смешно! Ведь то же самое я смогу потом проделать с тобой.

Дальски ничего не ответил.

— Филипп, — спросил я, — а куда японец дел свое тело? Ну, то, в котором прилетел на Ганимед?

— В которое переселил «душу» андроида?

— Да.

— Ты хочешь знать, куда Сидимо дел работа?

— Да. Робота. Куда он его дел?

— Отправил со своим паспортом в сумасшедший дом.

— В сума…

— В Евробурге есть больница, где лечат алкоголиков и тех, кто спятил от «сухого закона». «Свихнутый японец» теперь там! А до прилета Ферста несчастный лежал связанным в палатке. Сидимо кормил его насильно.

Я несколько секунд размышлял.

— Японец мог бы вернуться в собственное тело.

— А камешки? — возразил Филипп. — У господина Сидимо не было лицензии.

— Понятно. Твои протезы пришлись ему как нельзя кстати.

Я помолчал, прислушиваясь к боли в ноге, затем спросил:

— А тем двоим ты не пытался предлагать обмен?

— Нет. Я справно носил старателей на сопку и вел себя с ними как самый заурядный робот. Как говорят русские, «Ваньку валял»!

— Значит, ты только мне открыл свою тайну? С чего бы вдруг?

Наушники молчали.

— Мне тут пришло в голову, Филипп… — начал я и сразу же вспомнил лаковую шкатулку: у благодарного Сидимо, видимо, был вкус к красивым вещам. — Ну что тебе пригоршня камешков, что-нибудь решает?

— Ты подумываешь о шантаже?

— С чего ты решил?

— Послушай, Эдди. Я такой же человек, как и ты, и на меня распространяется закон о неприкосновенности личности. А эта шутка с японцем… адвокат докажет, что робот применил насилие. Присяжные заседатели будут в шоке и слезах, а у здания суда возникнет давка из желающих обменяться телом с таким красавцем!

«А ведь он прав», — мелькнуло у меня. Но что будет теперь со мной? Папочка Би меня сыщет, даже если я отправлюсь в перенаселенный Индокитай!

— Фил, я ни о чем таком не думал! Я понимаю, что ты тоже влип.

— Не смеши меня, дружище. На моем месте ты бы наверняка не поделился.

— Ты уверен?

— Разве я не прав?

— Прав, черт побери!

— Вот видишь, Байрон.

— Кто?

— Поэт был — лорд Байрон. Хромал немного.

— Сам ты «лорд»! Протез несчастный!

Я бросил микрофон.

Лежать было неудобно. Надувной пол спустил, и я чувствовал, как сквозь пуховой спальник в спину врезаются острые камни. Я попытался изменить положение, но от пронзившей ногу боли только застонал. Взглянув на замотанное колено, я увидел, что кровь обильно пропитала повязку. Бешеный ужас охватил меня. Я тут загибаюсь — и кому до этого дела?

Судорожно глотнув рыдание, я схватил микрофон.

— Филипп!!

Меня зовут Гитин Сидимо. (Свое имя я узнал только из паспорта.) Мне шестьдесят пять лет. Впрочем, для японца это еще не возраст.

Как я стал японцем? Это особая история.

Когда мы с Филиппом Дальски менялись телами, мы не знали еще, что Найт сворачивает дела на Ганимеде. Да, толстяк закрыл лавочку! Где-то наверху его «минералогические изыскания» были признаны не совсем законными, а чтобы миллионер, член парламента, окончательно это понял, ЮНЕСКО объявила зону копей заповедной. В общем, мне и тут не повезло: в эстафете старателей я оказался последним.

Правда, у меня были камешки. Денег как раз хватило, чтобы купить у Найта робота-носильщика. Он был уже не нужен боссу. Найт прислал за андроидом своего секретаря, но следом прилетел на Европу сам — секретарь правильно предположил, что сохранить рассудок сможет, если при сделке с рьяно торгующимся роботом будет присутствовать хладнокровный босс, и срочно дал на Землю телеграмму. Получив камни, Найт и его секретарь улетели, оставив робота новому хозяину — Банни Ферсту.

Мой однокашник посетил лечебницу для алкоголиков, где главным врачом был близкий его приятель. К доктору Губерману Банни пришел не один, а с племянником — рослым молодым человеком, недавно прилетевшим с Земли. У юноши были проблемы с алкоголем, и «дядя» весьма беспокоился по этому поводу. Доктор побеседовал с обоими и обещал помочь, хотя клясться Гиппократом не стал.

И правильно! Находясь в лечебнице, юноша сдружился с больным по фамилии Сидимо — тихим сумасшедшим, страдающим машиноманией: воображал себя роботом, бедняга. Итогом этой странной дружбы стало то, что японец полностью выздоровел! Правда, его болезнь необъяснимым образом «перетекла» в алкоголика. Доктор Губерман готов был сжевать свой диплом психиатра!

А недавно, когда я покупал себе скафандр для наружных прогулок, владелец магазина сделал мне скидку на целых пятнадцать процентов. Потом, правда, я узнал, что во всех магазинах Евробурга, торгующих космической амуницией, цены для покупателей, чей рост ниже ста пятидесяти сантиметров, значительно снижены.

Я нахожу это справедливым.

МИР КУРЬЕЗОВ

МИФ О СВЯТЫНЯХ ВЕЛИКОГО НАРОДА

К сожалению, многие из самых знаменитых американских святынь, культовых предметов и мест — обыкновенные подделки или, точнее сказать, святыни мнимые. Но простому человеку не присущи сомнения в духовных свойствах материальных тел, и поэтому святость какой-либо из этих святынь никогда не подвергалась серьезной проверке.

А проверить не мешало бы. Вероятно, самая почитаемая из американских святынь — так называемый Колокол Свободы, который, как полагают, 4 июля 1776 года звоном своим возвестил о независимости Штатов от Старого Света. Если до сих пор эта святыня и вызывала какие-либо вопросы, то все они касались деталей, мелочей и подробностей. Один автор писал, что звонарем в тот день был какой-то «старик» с белыми волосами, а знак ему подавал некий «синеглазый мальчуган», первым услышавший, что делегаты проголосовали за независимость. Более склонные к беллетристическим приемам рассказчики добавляют, что старец ударил в колокол ровно сто раз, громогласно вещая при этом: «Свобода на всей земле для всех ее жителей!» Бернард Билайл в своей «Истории зала Независимости», изданной в 1859 году, присовокупил еще одну подробность. Оказывается, «седовласый патриот» звонил в колокол под ликующие возгласы собравшейся внизу толпы, которая «с трепетной надеждой ждала подписания декларации».

Народ так влюблен в свой Колокол, что несколько лет назад группа предприимчивых граждан заказала точные копии этой святыни для каждого государства Союза (попутно заметим, что название Соединенные Штаты Америки хоть и прочно укоренилось в нашем сознании, но, строго говоря, оно не совсем верно, и, если быть совершенно точным, следует говорить «Соединенные Государства Америки»), чтобы люди, которым не удастся совершить путешествие в Филадельфию, могли почти в полной мере насладиться созерцанием этого культового предмета.

А между тем Колокол Свободы и его звон, грубо говоря, такая же туфта, как и пресловутый мифический залп «Авроры». Эту сказочку придумал молодой филадельфиец Джордж Липпард, живший в XIX веке. Он опубликовал свое сочинение в книге под высокопарным заголовком «Легенды Американской революции» и сразу же стал выдающимся мифотворцем.

Подлинная история Колокола Свободы куда прозаичнее. Его водрузили в зале Независимости в 1753 году, это факт, но нет никаких доказательств тому, что в день провозглашения независимости колокол действительно звонил. В любом случае это не могло произойти 4 июля, поскольку независимость была провозглашена двумя днями раньше, 2 июля. В колокол могли ударить восьмого числа, когда Конгресс впервые обнародовал весть о независимости, но ни в каких исторических документах об этой звоннице не упоминается. Похоже, Липпард хоть и не слышал звон, да знал, где он. Колокол Свободы действительно очень красив, но… до Липпарда никто не считал его святыней, и только сообразительный филадельфиец узрел в нем способ прославиться. В 1828 году городские власти Филадельфии даже попытались продать его на металлолом, но не смогли найти покупателя. На колоколе и правда есть надпись: «Свобода на всей земле для всех ее жителей», — но она была отлита вместе с самим колоколом в 1753 году и не имеет никакого отношения к революции. Да и Колоколом Свободы его назвали не во время провозглашения независимости, а гораздо позже, в 1839 году. Сделали это борцы против рабства, и под «свободой» в девизе на колоколе подразумевалась свобода чернокожего населения США.

Две другие святыни, порождающие больше всего споров и неразберихи, называются холм Банкер и Плимутская скала. Банкерский холм прославился благодаря заурядной путанице. Знаменитая битва произошла не там, а на холме Брида — не таком высоком и расположенном поблизости от Байкерского. Борцы за независимость получили приказ закрепиться на Байкерском холме, но по неведомым причинам решили построить редуты на холме Брида, который, к сожалению, оказался гораздо менее неприступным. С тех пор американцы ошибочно полагают, будто сражение произошло на Байкерской высоте, и на британской карте Бостона отмечены американские силы, стоящие лагерем именно там. Сторонники независимостиотбили первый натиск, но в конце концов бежали, и лучше вооруженные британцы взяли высоту, хотя это и была пиррова победа: королевские войска потеряли убитыми и ранеными тысячу с лишним человек. Потери американцев были вдвое меньше.

Вера в то, что переселенцы в Новый Свет впервые высадились на Плимутской скале, зиждется лишь на утверждении выжившего из ума девяностопятилетнего старца, сделанном через сто с лишним лет после прибытия в Америку знаменитого «Мейфлауэра», в 1741 году. Старца звали Томас Фоне Старший, а в основе его заявления лежала история, которую он якобы слышал в детстве от отца, приехавшего в Новый Свет через три года после того, как «Мейфлауэр» стал на якорь.

На самом деле первые поселенцы высадились на сушу в Провинстауне, но, к большому смятению жителей сего почтенного городка, никто из них не знает об этом историческом событии. Если уж на то пошло, Плимут вообще не был первым английским поселением в Северной Америке. Первым был основанный в 1607 году Джеймстаун. Так называемые «пилигримы» прослыли первыми поселенцами только потому, что об этом трубили историки, жившие в Новой Англии. Надо сказать, что до начала прошлого века вся история США писалась исключительно новоангличанами для новоангличан, и пущенный ими в обращение миф никак не желает умирать даже сегодня.

Мифы и заблуждения прочно угнездились во многих знаменитых американских домах, освященных громкими именами Авраама Линкольна, Бетси Росс и Стивена Фостера. Пресловутая бревенчатая хижина возле Ходженвилла, Кентукки, где якобы родился Линкольн, превратилась в туристский аттракцион. Ее охраняет стража Министерства внутренних дел, а в каталогах эта хибара числится как «место рождения Авраама Линкольна, исторический памятник».

Но, если верить родному сыну Авраама Линкольна, Роберту, это чепуха. На самом деле хижина, в которой явился на свет будущий великий президент США, сгорела еще до 1840 года. Не осталось даже головешек, потому что, по свидетельству восьмидесятичетырехлетнего кентуккийца, семья которого проживала в этой хижине, «все уцелевшие бревна они потом сожгли в очаге». В 1865 году, когда Линкольн был убит, многочисленные очевидцы утверждали, что не заметили на угодьях родной фермы Линкольна никаких признаков существования бревенчатой хижины.

Поддельная хижина была возведена из бревен, натасканных во время сноса двухэтажного дома, который стоял рядом с жилищем Линкольнов. Ее строитель, некий Джон Дэвенпорт, даже не скрывал желания нажиться на имени легендарного президента. Сначала он объявил хижину местом рождения Линкольна, а затем продал ее «в раскрутку» Альфреду Деннету, который отвез лачугу в Нашвилл и выставил на всеобщее обозрение на экспозиции Теннесси-1897 рядом с другой хижиной, в которой якобы родился главный враг Линкольна, предводитель конфедератов Джефферсон Дэвис. Когда партнера Деннета, проповедника Джеймса Бигема, стали расспрашивать, откуда взялась эта «хижина Линкольна», он ответил: «Линкольн родился в бревенчатой хибаре, верно? Так чем одна лачуга хуже другой?»

После закрытия выставки Деннет разобрал хижину и спрятал в сарае, где она пролежала до 1901 года, а затем опять выставил для обозрения в Буффало, штат Нью-Йорк. В конце концов хижина очутилась в подвале особняка на Лонг-Айленде, а затем была продана краеведам-любителям, которые передали ее правительству. Так хижина была возвращена в Ходженвилл, снова собрана и установлена в музее Линкольна.

Предвидя грядущие расспросы и сомнения, краеведы загодя запаслись «заключением о подлинности хижины», подписанным рядом ученых мужей, включая биографа Линкольна. Но вот беда, это «заключение» не сохранилось, и мы не располагаем никакими подтверждениями не то что его содержания, но даже самого факта существования такой бумаги. Оно и неудивительно: даже сторонники подлинности хижины признают, что ее разбирали, перевозили и снова собирали не менее пяти раз.

Еще одна общепризнанная святыня — дом Бетси Росс в Филадельфии. Но нет никаких доказательств тому, что она когда-либо действительно проживала там. И Конгресс США, и власти Филадельфии отказались принять эту святыню в дар, потому что ее подлинность так и не была подтверждена.

О том, что в доме жила Бетси Росс, впервые заявил в конце XIX века его владелец. Не исключено, что он просто набивал цену, чтобы подороже продать особняк. В 1892 году дом назначили под снос, но его удалось спасти благодаря усилиям художника от слова «худо», который разбогател, написав картину с изображением дома и назвав ее «Здесь родился американский флаг».

Как бы там ни было, не столь уж важно, жила ли в этом доме Бетси Росс, прославившаяся тем, что сшила первый флаг США. В любом случае она была только швеей, а придумал флаг некий Френсис Хопкин-сон. Есть документы, подтверждающие, что в мае 1780 года этот человек обратился в адмиралтейство и заявил, что разработал флаг США. Никто из современников ни разу не оспорил его авторство.

Утверждение, будто бы Стивен Фостер написал свое знаменитое творение «Мой старый дом в Кентукки» в поместье «Рауэн» близ Бардстауна, так же безосновательно, как и пересуды о доме Бетси Росс. В повальном заблуждении повинна статья в луисвиллском «Журнале» за 1893 год. Этот миф всячески поддерживали и разносили люди, которые купили дом на собранные по подписке деньги и в 1922 году подарили его штату Кентукки. Историки доказали, что Фостер написал свою знаменитую песню в Пенсильвании, где он тогда жил.

Вполне возможно, что среднему американцу безразлично, обманывают его мифотворцы или нет. Увы, народ США в массе своей совершенно равнодушен к реликвиям прошлого, будь то подделки или подлинники. Во время войны 1812 года комната, в которой была подписана Декларация независимости, подверглась частичному разрушению. В 1853 году синдикат предпринимателей из Виргинии попытался превратить Маунт-Вернон в постоялый двор. Потрясенный губернатор хотел выкупить дом Джорджа Вашингтона, но, когда владельцы запросили его рыночную цену, 200 тысяч долларов, законодательное собрание штата отказалось выделить такие деньги, и только самоотверженность Ассоциации женщин Маунт-Вернон спасла этот дом от участи гнездища плутократии.

Однако жилища менее знаменитых борцов за независимость не избегли этой печальной судьбы. Во время Гражданской войны был снесен особняк Джона Хэнкока, потому что владельцу участка понадобилась земля, на которой он стоял и которая как раз поднялась в цене.

Не выдержали придирчивого изучения и такие «священные места», как построенная Генри Фордом деревушка Гринфилд и еще более известный Вильямсбург Джона Рокфеллера. «Старая американская деревня» Форда не похожа на настоящую. Великий инженер люто ненавидел банкиров, законников, светских хлыщей и патрициев, и в Гринфилде им места не нашлось. От старины там остались только ветряная мельница, привезенная с мыса Код, нью-гэмпширская ферма и лаборатория Томаса Эдисона, доставленная из Менло-Парк.

Вильямсбург тоже поначалу служил образчиком «незавершенного строительства», и, хотя Рокфеллер требовал, чтобы все было «как на самом деле, чтобы историки не придрались», ему не удалось придать городку жилой вид. Он скорее напоминал театр, актрисы которого носили роскошные платья, а каждая семья жила в отдельном домике. В довершение самообмана в Рокфеллеровском городе не было ни одного раба, хотя в настоящем Вильямсбурге черные невольники составляли более половины населения. В семидесятых годах нашего века любители дурацких исторических игр исправили это упущение и добавили «рабов». Так, по меткому выражению одного историка, Вильямсбург наконец-то сознался, что был одним из крупнейших рабовладельческих центров.

Ох уж эта современная мифология…

НЕРВЫ ПОДВЕЛИ

С приветливой улыбкой возник Эдгар Мерфи перед окошком банковской кассы в городе Ла-Грейндж (штат Алабама, США) и протянул кассиру листок бумаги, на котором было написано: «Никакого шума! Немедленно выдайте мне все пятидесятидолларовые бумажки!» Не моргнув глазом, кассир отсчитал деньги, а затем протянул грабителю бланк квитанции и ткнул пальцем в последнюю строчку: «Подпись получателя и адрес». Нервы грабителя были настолько взвинчены, что он послушно расписался, указав при этом свою фамилию и место жительства. Через час Мерфи был арестован, а деньги изъяты.

КОРОВА-ИЩЕЙКА

Настоящей «полицейской собакой» оказалась одна корова в Сицилии. Она повела полицию по следам вора, укравшего ее теленка. С опущенной к земле мордой животное направилось к близлежащему селению Монтагена, остановилось там перед приземистым домишком и толкнуло рогами дверь: за ней был вор! Он как раз собирался заколоть украденного теленка.

INFO

11 (311)

2004

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Иван ЦЫГАНКОВ

Александр ШАХГЕЛДЯН

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Верстка

Вячеслав КОЗЫРЕВ

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефон редакции 285-4706

Телефоны для размещения рекламы 285-4706; 285-39-27

Служба распространения 285-59-01; 285-66-87;

E-mail iskatel@orc.ru mir-iskatel@mtu.ru

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 05.10.2004. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 10,08. Тираж 11 000 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 44449. Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Молодая гвардия» 127994, г. Москва, ул. Сущевская, д. 21.

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Оглавление

Содержание:

ДОРОГИЕ НАШИ ЧИТАТЕЛИ!

Сергей БОРИСОВ ШЕЙНДЛИ ЗОЛОТАЯ РУЧКА

Ирина КАМУШКИНА НА ПОРОГЕ БЕЗУМИЯ

Алексей ФУРМАН СЕЛЕКЦИОНЕРЫ

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ ДОБРОЛЮБОВ

Виктор ЛАРИН ЭСТАФЕТА

МИР КУРЬЕЗОВ

  МИФ О СВЯТЫНЯХ ВЕЛИКОГО НАРОДА

  НЕРВЫ ПОДВЕЛИ

  КОРОВА-ИЩЕЙКА

INFO