Блэкторн [Джей Ти Гайсингер] (fb2) читать онлайн

Джей Ти Гайсингер Блэкторн

Предупреждение о содержимом

Посвящается Джею, хранителю моих самых темных секретов

«Блэкторн» — это готический роман, в котором затрагиваются мрачные темы и потенциально тревожный контент, в том числе откровенные сцены секса, неконформный и сомнительный секс, ненормативная лексика, возможное причинение вреда ребенку, человеческие жертвоприношения, тревожные образы, оккультизм, религия, насилие, убийства, ужасы, инцест, кровь, смерть, горе и жестокость.

Пролог

Если бы зло могло быть местом, то это несомненно было бы поместье Блэкторн.

В густом черном лесу под свинцовым небом, в котором кружат стаи воронов, стоит мрачный старинный дом, где я родилась и выросла. Хотя называть его домом — все равно что называть ад теплым местом.

Правда гораздо страшнее.

Я влюбилась, когда жила в том доме.

И я чуть не умерла там.

Теперь, когда меня увозят на носилках с кислородной маской на лице, я смотрю, как Блэкторн, пожираемый языками пламени, превращается в руины, а искривленные стволы старых деревьев, стоящих рядом с ним, словно часовые, окрашиваются в красный цвет, похожий на полосы первобытной крови.

И я наконец-то понимаю, что освободилась от этого места и его удушающей хватки.

Если не считать моих снов, в которых Блэкторн и его призраки всегда найдут меня, я наконец-то свободна.

Часть 1. Дом, милый дом Глава 1

МЭЙВЕН

Солстис, штат Вермонт, — живописный городок, расположенный среди густых лесов Новой Англии. Как и в любом маленьком городке в этой части света, в Солстисе есть свои предания и легенды. Призраки, проклятия, неразгаданные тайны, необъяснимые природные явления — здесь их столько же, сколько кленовых деревьев.

Именно в это место я возвращаюсь сейчас, сбежав двенадцать лет назад после смерти матери.

Или убийства. Зависит от того, кого вы спросите.

Моя дочь Беатрикс стоит рядом со мной на пустынной платформе вокзала и с опаской оглядывается по сторонам, рассматривая старомодные бронзовые фонарные столбы, деревянные скамейки и небольшое депо с облупившейся белой краской, остроконечной крышей и часовой башней.

Серый октябрьский день, половина пятого. Воздух свежий и пахнет дымом от костра. Тишину нарушает лишь затихающий шум поезда, который с трудом преодолевает поворот на путях. Затем его поглощает окутанный туманом лес, и мы остаемся одни.

Ощущение, что вы перенеслись в прошлое, буквально осязаемо. Как и электрические разряды паники, охватившей мою дочь.

Она никогда не была за пределами города. Сейчас я испытываю мимолетное сожаление по этому поводу, но у меня есть веские причины держать ее в окружении небоскребов и бетона.

Женщины в моей семье становятся дикими, если надолго остаются на природе.

— В этом городе есть водопровод? — спрашивает Беа.

— Конечно.

— А электричество? Автомобили?

Я беру ее за руку и ободряюще сжимаю.

— Я знаю, что это не Манхэттен, милая. Но дай ему шанс.

— Это место похоже на жуткий старинный город из фильма ужасов. В этих лесах, наверное, полно беглых преступников. Нас могут зарезать в любую минуту.

— Здесь не жутко, а очаровательно. Ты опять смотрела эти документальные фильмы о преступлениях. Мы уже говорили об этом. Это вредно для твоего психического здоровья.

Дрожа от холода, она придвигается ко мне поближе и бормочет: — Если меня порежут на куски, это тоже не пойдет на пользу моему психическому здоровью.

По сухой листве, шуршащей под ногами, мы проходим по платформе и заходим в депо. Здесь тоже никого нет, и это кажется зловещим. С другой стороны, после смерти матери все в этом городе стало казаться мне таковым, поэтому я стараюсь не придавать этому слишком большого значения.

На маленькой парковке перед депо стоит древний черный «Кадиллак» с работающим двигателем. В холодном осеннем воздухе клубится призрачно-белый дым из выхлопной трубы. Когда мужчина выходит из машины, вытягивая длинные конечности, словно паук, выбирающийся из своей паутины, Беа резко втягивает воздух.

Я еще раз ободряюще сжимаю ее руку.

— Ты не сказала мне, что он похож на зомби.

— Он не зомби.

— Мам, он выглядит так, будто только что восстал из мертвых, — шепчет она. — Я в жизни не видела человека с таким цветом кожи. С тем же успехом его можно было бы слепить из глины.

— Мы не критикуем людей за их внешность. Будь добра к нему.

Я приветственно машу рукой Квентину. Он неуклюже обходит машину, чтобы забрать наш багаж.

Наблюдая за ним, я понимаю, почему Беа так испугалась.

Кью¹ высокий, сутулый и худой как щепка, а его глаза цвета оникса выглядывают из-под густых бровей пронзительным взглядом. Он может смотреть не моргая неестественно долго. Его бледная, тонкая, как пергамент, кожа резко контрастирует с суровостью его старомодного черного шерстяного пальто, а тонкие белые волосы развеваются вокруг головы, словно неземной туман. У его сапог нет ни правого, ни левого голенища, потому что он сшил их сам.

А то, как он двигается, наводит на мысль о наступлении трупного окоченения.

Я уже, наверное, в миллионный раз задаюсь вопросом, сколько ему лет, но Кью выглядит точно так же, как в моих самых ранних детских воспоминаниях, когда он серьезно смотрел мне в глаза, пока я вручала ему подарок на день рождения — ярко-зеленого жука — скарабея, которого выкопала из-под куста барбариса в саду.

Он любит ползучих и бегающих обитателей земли так же сильно, как и я.

Закончив складывать наши немногочисленные сумки в багажник, Кью открывает заднюю дверь «Кадиллака». Наши взгляды на мгновение встречаются, прежде чем я ныряю в машину. Кью никогда не разговаривал, но мне не нужны слова, чтобы понять его предупреждение: Будь осторожна. Они уже знают, что ты здесь.

Но, конечно же, это так. Богатые и влиятельные Крофты знают обо всем, что происходит в этом городе, уже более трехсот лет.

Мы молча едем домой. Беа то и дело бросает на меня нервные взгляды, поэтому я сохраняю невозмутимое выражение лица и держу голову прямо с уверенностью, которой, на самом деле, не испытываю. С каждым километром, что мы проезжаем, тиски вокруг моих легких сжимаются все сильнее, пока я не начинаю дышать так поверхностно, что у меня кружится голова.

Затем мы въезжаем через ржавые железные ворота на территорию поместья Блэкторн, и у меня перехватывает дыхание.

Родовой дом моей семьи виднеется в конце длинной, ухабистой грунтовой дороги, заросшей сорняками. Каменное строение увито плющом и окружено зарослями местных кустарников и неуправляемого плюща. Оно столь же неотъемлемое от леса, как многовековой густой подлесок и возвышающиеся деревья, окружающие его.

Дом представляет собой не одно строение, а множество построек, возводившихся на протяжении сотен лет в самых разных стилях, что придает ему хаотичный, неупорядоченный вид. Отчасти это средневековая крепость, отчасти готический особняк, отчасти деревенские руины — он не поддается простой классификации, как и его поколения обитателей.

Это архитектурное чудовище Франкенштейна, кажется, излучает дурные предчувствия, словно хранит тайны, которые лучше не тревожить. Единственные современные дополнения — это большая оранжерея в задней части участка, где растут всевозможные нежные травы и растения, которые не выживают в суровые зимы Новой Англии, и крытый гараж для автомобиля.

За домом простирается темный и зловещий первобытный лес, заросшая чаща, в которую местные дети никогда не заходят, наслушавшись от родителей страшных историй о странных существах, бродящих по его извилистым тропам.

Заметив дом, Беа выпрямляется на своем сиденье.

— Ты тут выросла?

— Да.

Через мгновение она тихо произносит: — Кажется, там водятся привидения.

Я встречаюсь взглядом с Кью в зеркале заднего вида. Затем снова смотрю на дом и подавляю дрожь.

Дом, милый дом.

Где все голодные гоблины моего прошлого ждут моего возвращения.

Я опускаю руку в карман пальто, провожу кончиками пальцев по гладкому стволу пистолета, лежащего там, и напоминаю себе, что нужно продолжать дышать.

Глава 2

МЭЙВЕН

Как только мы с Беа входим в парадную дверь дома, нас окутывает аромат моего детства. Старые книги и плавящийся воск от свечей, стойкий запах сушеных трав, едва уловимый аромат чего-то сладкого, но в то же время гнилого, как перезрелые фрукты. Воздух неподвижный и тяжелый, потому что окна никогда не открываются, но в то же время он живой, словно заряжен невидимой энергией.

Затем из-за угла появляются мои тети, и от легкого разряда статического электричества у меня встают дыбом волосы на руках.

Эсме и Давина стоят бок о бок, держась за руки и мило улыбаясь нам, как пара херувимов.

На этом любое сходство с ангельскими созданиями заканчивается. Несмотря на безобидный вид, эти женщины свирепы и хитры, как львы.

Такими им пришлось стать, как и всем женщинам моего рода, которые жили и умерли в этом городе.

— С возвращением, Мэйвен, — говорит Эсме, и ее зеленые глаза блестят.

— Спасибо. Рада тебя видеть.

Скрипит половица, стонет дверная петля, и в доме воцаряется глубокая, неестественная тишина. Я беру Беа за руку и притягиваю к себе.

— Тетушка Эсме, это моя дочь Беатрис. Беа, это твоя двоюродная бабушка.

— Я самая умная. — Эсме улыбается, и на ее щеках появляются ямочки.

— Ты умна как золотая рыбка, — возражает Давина. — Все знают, что я самая сообразительная.

— А это твоя двоюродная бабушка Давина. И, кстати, они обе гениальны.

Беа переводит взгляд с одной на другую, разинув рот от изумления.

Я стараюсь смотреть на них объективно, глазами стороннего наблюдателя.

Высокие, с прямой спиной и квадратными плечами, сестры одеты в одинаковые простые длинные черные платья. Они не пользуются косметикой, но их кожа сияет здоровьем. Они также не носят никаких украшений, кроме одинаковых опалесцирующих лунных камней на безымянных пальцах левой руки.

Несмотря на скромную одежду, они привлекают внимание. Но по-настоящему их выделяют волосы.

Ярко-красные, как свежий гранат, они ниспадают огненными локонами до самых поясов. Тети носят их распущенными, позволяя волосам свободно двигаться при каждом повороте головы. Непослушная масса, в которой с тех пор, как я видела их в последний раз, появились серебристые нити.

Такие же волосы были у моей матери. Такие есть у моей дочери. И у меня, хотя мои волосы уже много лет выкрашены в черный цвет и заплетены в тугую косу, которую я расплетаю только два раза в неделю, чтобы вымыть волосы шампунем и нанести кондиционер, а как только они высыхают, снова заплетаю.

Однажды я чуть не отрезала их, но в итоге не смогла. Я стояла перед зеркалом в ванной с ножницами в руке и смотрела на себя, слыша в голове голос матери.

«Никогда не стыдись того, что отличает тебя от других. В этом твоя истинная сила».

К тому времени я так устала быть не такой, как все, что хотела стать кем угодно, только не собой. Мне хотелось быть никому неизвестной.

Или просто исчезнуть.

— Поздоровайся со своими двоюродными бабушками, Беа.

— Привет. Приятно познакомиться с вами обеими. Спасибо, что пригласили нас.

Эсме приятно удивлена манерами Беа и улыбается.

— Не за что. Вы, наверное, проголодались после дороги. Пойдем со мной на кухню, милая, я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

Она берет дочь за руку, бросает на меня многозначительный взгляд и уводит ее в сторону кухни.

Как только они оказываются вне зоны слышимости, Давина поворачивается ко мне и берет мои холодные руки в свои.

— Как ты?

— Я в порядке.

— Конечно. Но как ты на самом деле?

Я вздыхаю и ненадолго закрываю глаза.

— Устала. Я и забыла, как сильно ненавижу путешествовать.

Она понимающе кивает.

— Все эти люди.

— Да. Как вы поживаете с тетушкой Э?

Давина молча смотрит на меня, а потом пожимает плечами.

— Как всегда. Выживаем.

Я разглядываю ее гладкое лицо и жалею, что не унаследовала такую же упругую, полную коллагена кожу. Теперь под моими глазами мешки. Мне еще нет тридцати, но по мне этого не скажешь.

Постоянный стресс дает о себе знать.

— Что ты сказала Беа?

— Ничего.

— Ты уверена, что это разумно?

— Иногда правда может принести больше вреда, чем пользы.

— И это говорит ученый.

— В данном случае это верно. Мы здесь всего на несколько дней. Я бы не хотела преждевременно лишать ее детства. Где мы будем жить?

— Ты в старой комнате твоей матери, а Беа — в твоей.

Я киваю.

— Спасибо. Она будет рада иметь собственное пространство.

Давина снова сжимает мои руки.

— Иди поешь.

— Я не голодна.

— Тебе нужно что-то съесть. А то ты выглядишь слишком худой и бледной, как будто выздоравливаешь после хронического заболевания. — Поджав губы, она вглядывается в мое лицо. — Может, это туберкулез. Или что-то, переносимое комарами.

Не прошло и пяти минут, а веселье уже началось. Неудивительно, что во время праздников уровень депрессии резко возрастает. Именно в эти дни люди проводят больше всего времени со своими родственниками.

Когда тетя отворачивается, Кью медленно поднимается по главной лестнице на второй этаж с нашими сумками, ступая бесшумно, как кошка, я осматриваюсь.

Дом не изменился с моего детства. В главной комнате возвышается огромный незажженный камин из черного гранита. В нишах потрескавшихся оштукатуренных стен мерцают свечи из пчелиного воска. Каминная полка над очагом украшена плетеными ветками свежей ели, а высокий потолок пересекают темные деревянные балки, с которых свисают железные люстры, оплетенные паутиной.

Но наиболее примечательны книги, которые есть повсюду.

Они расставлены в книжных шкафах от пола до потолка, на кофейном столике, приставных столиках и даже на полу рядом с диваном и креслами. Старинные фолианты в кожаных переплетах соседствуют с современными изданиями в твердом переплете. На одной из стен расположены академические журналы и энциклопедии. Я вижу иллюстрированную серию по энтомологии, которая так восхищала меня в детстве, а также книги по истории, астрономии и искусству.

Остальная часть дома представляет собой лабиринт из комнат и коридоров, не вписывающихся в традиционную архитектуру. В этом лабиринте легко заблудиться и потерять ориентацию. Двери выходят на крутые обрывы. Лестницы ведут в никуда. Извилистые коридоры замыкаются в круг.

Пока я стою тут, меня охватывает дурное предчувствие. Внезапно мне кажется, что я смотрю с края высокой скалы на бурлящее внизу черное море, пронизывающий ветер треплет мои волосы и бьет меня по телу, а за спиной стоит кто-то зловещий, готовый столкнуть меня вниз и отправить с криками на смерть.

Надеясь, что это просто нервы, а не предчувствие, я беру себя в руки и следую за Давиной на кухню.

Несколько часов спустя, после того как мы убрали со стола после ужина, а Беа уснула в моей старой спальне наверху, мы с Эсме и Давиной сидим за кухонным столом и уже неплохо продвинулись с третьей бутылкой пино.

Женщины из семьи Блэкторн умеют многое, но только не воздерживаться от алкоголя.

— Беа довольно развита не по годам, — замечает Давина, лениво проводя пальцем по одной из многочисленных насечек на столешнице из старого дерева.

— Прям как ты, — говорит Эсме, взглянув на меня. — Но она ангел. А ты была маленькой дьяволицей. И такой же вспыльчивой и язвительной, как твоя мать.

Я усмехаюсь, глядя в свой бокал, а затем допиваю остатки вина.

— Ты говоришь так, будто вы обе — милые овечки.

Давина смотрит на меня свысока.

— Простите, ваше королевское высочество, но мы самые послушные ягнята во всей Новой Англии. Мы почти никогда не кусаемся.

— Скажи это отцу О'Брайену. Он все еще крестится, когда видит тебя?

— Пф. Старый дурак. Он единственный, кто может читать «Откровение Иоанна Богослова» и при этом не скучать.

— Если ты считаешь мессу такой скучной, перестань ходить на нее.

Тетя улыбается.

— А как еще мы могли бы еженедельно шокировать добропорядочных жителей Солстиса? Они рассчитывают, что мы дадим им повод для сплетен. Мы бы пренебрегли своими обязанностями городских изгоев, если бы отказались от походов в церковь.

— Может быть, если бы ты не провоцировала людей намеренно, они бы относились к тебе лучше.

Давина молча изучает меня оценивающим взглядом.

— Мы — Блэкторны. Мы вызываем неприязнь у людей одним своим существованием. Мы другие, и такими будем всегда, как бы ни пытались притворяться, что это не так.

Она многозначительно смотрит на мои волосы.

Мне неловко, что тетя обратила на это внимание, и я ерзаю на стуле.

— Я не притворяюсь.

— Этот отвратительный цвет говорит об обратном. И почему именно черный? Ты выглядишь так, будто проиграла пари.

— Хочу тебя заверить, что я крашу волосы у профессионального мастера.

В ее голосе слышится веселье.

— У Мортиши Аддамс²?

Я смеюсь, но потом вспоминаю о матери, и мой смех становится мрачным. Я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить всхлип.

— О, милая, я знаю, — говорит Эсме, протягивая руку через стол, чтобы сжать мою ладонь. — Мы тоже по ней скучаем. После смерти Элспет здесь все изменилось.

Это одна из многих причин, по которым я сомневалась, стоит ли возвращаться на похороны бабушки. Если не брать в расчет воспоминания о гоблинах, мне больно находиться рядом с людьми, которые так хорошо меня понимают. С тех пор как я уехала, я тщательно выстраивала свою жизнь, чтобы избежать подобного.

Как и у всех Блэкторнов, у меня слишком много секретов для настоящей близости.

Я прижимаю костяшки пальцев к закрытым векам и выдыхаю. Затем смахиваю слезы, собравшиеся на ресницах, и меняю тему.

— В поезде Беа спросила, почему вы втроем жили с бабушкой и никогда не были замужем.

Эсме выглядит заинтересованной.

— Что ты ей ответила?

— Что мужчины никогда не имели большого значения для женщин в этой семье.

Давина слегка улыбается, довольная собой.

— Они достаточно хороши для того, для чего их используют.

— Если ты собираешься заговорить о своей сексуальной жизни, то я пойду спать.

— Прости? Зрелым женщинам нельзя получать удовольствие от секса?

— Конечно, можно. Но в последний раз, когда мы говорили по телефону, ты в подробностях рассказала о том, как соблазнила симпатичного молодого доктора, который недавно переехал в наш город. Я до сих пор пытаюсь стереть эти образы из памяти. Если мне по какой-то причине понадобится медицинская помощь, пока я здесь, я не смогу смотреть этому человеку в глаза.

Давина теребит прядь волос.

— Мужчины в возрасте от двадцати до тридцати лет действительно находятся на пике своей сексуальной активности. А какая выносливость!

— Боже правый, что я только что сказала?

— Ты ревнуешь, дорогая?

Я сухо смеюсь.

— Очень.

— А как же отец Беа? Ты никогда нам о нем не рассказывала. Вы общаетесь?

Поскольку эта тема — настоящая черная дыра, полная гадюк, я делаю паузу, чтобы тщательно подобрать слова.

— Нет. У нас были разные представления о том, что значит быть отцом.

Сестры молча смотрят на меня своими проницательными зелеными глазами. Как только Давина открывает рот, чтобы что-то сказать, в окна с грохотом врывается холодный порыв ветра. Свечи, расставленные на подоконнике над раковиной, оплывают и гаснут. Пучки сушеной лаванды и трав, свисающие с балок, начинают раскачиваться.

Глядя в потолок, Эсме тихо говорит: — Здесь кто-то есть.

— Или что-то, — мрачно добавляет Давина.

Поднявшись из-за стола, сестры выглядывают в кухонное окно, но какое-то шестое чувство заставляет меня повернуться в сторону гостиной. Я встаю, быстро иду к лестнице и поднимаюсь по ней, перепрыгивая через ступеньку, пока не оказываюсь на верхней площадке. Там есть небольшое окно, выходящее во двор.

Сначала я ничего не вижу. Все темно и неподвижно. Затем луч лунного света пробивается сквозь облака и освещает железные ворота в конце подъездной дорожки.

Высокая фигура, облаченная во все черное, стоит у ворот и смотрит на дом. Хотя его лицо скрыто расстоянием и тенью, мне не нужно видеть его черты, чтобы понять, кто это.

Я узнала бы Ронана Крофта где угодно, при любом освещении, даже в чернильной тьме на морском дне.

Вы никогда не забудете свою первую любовь.

Особенно если она — ваш самый страшный кошмар.

Ронан остается неподвижным до тех пор, пока облака снова не закрывают луну. Затем его поглощает та же тьма, из которой он появился, и он исчезает.

Глава 3

МЭЙВЕН

Той ночью я не сплю. Лежа на старой деревянной кровати с балдахином, на спинках которой вырезаны шипящие горгульи, я смотрю на тени, скользящие по потолку, пока мой мозг пробирается через кладбище воспоминаний, переворачивая замшелые надгробия, чтобы обнажить темную землю и копошащихся насекомых.

Ронан.

Его глаза, его запах, его губы на моей коже… Я любила его с отчаянием, которое казалось безумием.

Нет большей дурочки, чем девочка-подросток, попавшая в ловушку первой любви.

Когда серый свет начинает просачиваться сквозь шторы на рассвете, я встаю с кровати, умываюсь холодной водой и одеваюсь. Затем иду в комнату Беа, которая находится дальше по коридору, — ту самую, где я жила в детстве.

Дочь все еще спит, раскинув руки в стороны на матрасе, как будто во сне пыталась взлететь.

Дом уже околдовал ее.

Я нежно целую ее в лоб, убираю волосы с ее лица, а затем на мгновение замираю, глядя на нее сверху вниз. Несмотря на то, что Беа уже почти подросток, она очень низкая для своего возраста, поэтому многие думают, что дочь гораздо младше. Она и ведет себя как младшая, но это меняется изо дня в день. Иногда она все еще моя малышка, но с приближением полового созревания эти дни сочтены.

Ее настроение меняется так же быстро, как и уровень гормонов.

Я беспокоюсь о том, какие еще перемены принесет мне подростковый возраст. Мой собственный опыт можно описать только как травмирующий.

Когда я захожу на кухню, тетушки уже там. Эсме жестом приглашает меня сесть и ставит передо мной кружку с дымящимся мутным зеленым чаем, а Давина напевает, помешивая что-то в сковороде на плите.

— Как спалось, милая?

— Отлично, — вру я, избегая взгляда Эсме. Я не сказала им, что прошлой ночью видела Ронана у ворот. Это вызвало бы бурю негодования. — А тебе?

— Боюсь, не очень. Снились кошмары.

— Правда?

Она кивает, бледная как полотно.

— Змеи. Огромные темные змеи ползали вокруг дома, пытаясь проникнуть внутрь. Они за кем-то охотились.

Давина оглядывается на меня через плечо, а вернувшись к готовке, перестает напевать.

В окно кухни я вижу во дворе Кью, который рубит дрова. Он не выглядит достаточно сильным, чтобы поднять над головой книгу, не говоря уже о топоре, но, как и многое другое в поместье Блэкторн, его внешность обманчива. Кью одним мощным ударом раскалывает бревно, а затем бросает поленья в небольшую кучку рядом с собой.

До этого момента мне и в голову не приходило, что рубить дрова в потрепанном шерстяном пальто, похожем на оперную накидку, может показаться странным. С другой стороны, всё в моей семье странное и всегда было таким.

Я нюхаю чай, который Эсме поставила передо мной, и стараюсь не морщиться от резкого запаха, который щекочет мне ноздри. Чай острый, травяной и почему-то кислый.

— У нас, случайно, нет кофе?

— Я приготовила эту травяную смесь специально для тебя.

Ее напряженный тон и мрачный взгляд говорят о недовольстве, и о том, что мои слова были восприняты как оскорбление ее гостеприимства, поэтому я улыбаюсь и не обращаю на это внимания.

— Доброе утро.

Я оборачиваюсь и вижу свою дочь, которая стоит в дверях кухни в пижаме и сонно трет глаза кулаком.

— Доброе утро, милая, — произношу я, радуясь, что она меня отвлекла.

Беа зевает. Подойдя к столу, она плюхается на стул рядом со мной и застенчиво улыбается Эсме.

— Доброе утро.

— И тебе доброе утро, голубка.

Давина оборачивается, стоя у плиты, и улыбается Беа.

— Хочешь блинчики, дорогая?

Дочь смотрит на сковороду на плите и удивленно моргает.

— То есть ты их приготовила?

— Конечно, я их приготовила. А как еще они могли появиться?

Беа с вожделением смотрит на блинчики.

— Мама никогда не готовит. Разве что замороженную пиццу или что-то в этом роде. На завтрак я всегда ем хлопья.

Когда Давина неодобрительно смотрит на меня, я начинаю защищаться.

— У меня нет времени готовить. Я слишком занята на работе и учебой Беа. Кроме того, в радиусе полутора километров от нашей квартиры есть десятки отличных ресторанов с доставкой.

Давина открывает шкаф, достает тарелку и с помощью лопатки перекладывает на нее три блинчика. Затем ставит тарелку перед Беа вместе с вилкой.

Когда я смотрю, как дочь сидит на том месте, где я в детстве всегда сидела за столом во время еды, меня снова охватывает странное предчувствие. Это как дежавю, только мрачнее и с зубами.

Я напоминаю себе, что скоро мы будем в безопасности, в Нью-Йорке, далеко от этого дома со всеми его тайнами и от этого города со всеми его скрытыми ловушками.

Давина, сжалившись надо мной, меняет тему.

— Мы хотели бы приехать в похоронное бюро в десять. Ты скоро будешь готова?

— В десять? Разве прощание с бабушкой не начинается в одиннадцать?

Тетя делает короткую, но многозначительную паузу.

— Мы хотим побыть с мамой наедине, чтобы попрощаться, прежде чем начнется этот цирк.

Я бы спросила, зачем они вообще все это устроили публично, если так беспокоятся о приватности, но я уже знаю ответ.

Возможно, они и изгои в городе, но тетушки слишком горды, чтобы прятаться.

Кью входит на кухню с охапкой дров в руках. Он приветственно кивает Беа, а затем устремляет на меня свой пронзительный темный взгляд.

Я слегка приподнимаю подбородок, чтобы дать ему понять, что ему не о чем беспокоиться. Я не спущу с Беа глаз. Солстис хоть и небольшой город, но в нем достаточно места, чтобы потеряться.

Потеряться и так и не быть найденным.

Без четверти десять мы встречаемся в фойе — четыре молчаливые дамы в черном, ожидающие, пока Кью подгонит «Кадиллак».

Лакированные туфли Беа отполированы до зеркального блеска. Ее непослушные волосы заплетены в косу, как и мои. Она выглядит еще меньше, чем обычно, ее хрупкая фигура теряется в шерстяном пальто длиной до колен, которое она достала из одного из многочисленных шкафов в доме.

Когда-то, очень давно, это пальто принадлежало мне. А до этого принадлежало моей матери, а до нее — ее матери.

Этот дом так просто не отпускает вещи.

— У вас красивые платья, — говорит Беа.

— Спасибо, дорогая. — Давина смотрит на меня. — Что ты об этом думаешь?

Я на мгновение задерживаю взгляд на их длинных строгих платьях, расшитых бисером, и изысканных головных уборах.

— Думаю, если бы вы хотели изобразить элегантных викторианских пчеловодов в трауре, вы бы справились.

Тетя поднимает руку в перчатке к широким полям шляпы с вуалью и улыбается.

— Я знала, что ты произнесешь что-нибудь остроумное, чтобы поднять нам настроение.

— Я забыла тебе сказать, — поворачивается Эсме к Давине. — Ты слышала, что на Элайджу Крофта на днях напала стая воронов?

— Вороны? — задумчиво произносит Давина. — Как странно.

— Да. Очень. Я слышала, они чуть не выклевали старику глаза.

— Обычно они не проявляют агрессии по отношению к людям. Возможно, вороны защищали гнездо.

Эсме смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

— А может, они распознают зло, когда видят его.

Кью подъезжает к дому. Мы с дочерью следуем за тетушками, пока они, держась за руки, выходят через парадную дверь. Их длинные красные волосы струятся по спине, словно свежая кровь.

Восемь минут спустя мы все стоим в бежевом зале похоронного бюро Андерсона и слушаем, как старик в плохо сидящем костюме бормочет свои соболезнования, заламывая руки, дрожа и делая все возможное, чтобы не упасть в обморок у наших ног.

Женщины из рода Блэкторн обладают сверхъестественной способностью наводить ужас на людей.

— Сюда, сюда, — запинаясь, говорит он, указывая на коридор. — Лоринда, конечно же, в нашей лучшей приемной.

Мы входим в просторную комнату с отвратительным темно-бордовым ворсистым ковром и обоями с кричащим красно-черным цветочным узором, от которого может закружиться голова, если долго на него смотреть. Четыре окна задрапированы тяжелым бордовым бархатом, который не пропускает ни единого лучика дневного света. Вдоль стен стоят кожаные диваны, а перед блестящим черным гробом выставлены в шесть рядов мягкие стулья. По бокам от гроба стоят огромные букеты красных тигровых лилий, которые наполняют спертый неподвижный воздух приторным ароматом.

Давина в ужасе оглядывается по сторонам.

— Боже правый. Напомни мне, чтобы я согласилась на кремацию.

Мистер Андерсон, сглотнув, выходит из комнаты и исчезает.

Эсме подходит к одному из окон и распахивает бархатные шторы. Комнату заливает дневной свет. Она поворачивается к нам и фыркает.

— Лучшая приемная, как же! Кто это место украсил? Дракула?

— Я бы сказала, что маркиз де Сад, — отвечает Давина. — Интересно, не дальтоники ли эти Андерсоны.

— Эта комната была бы отвратительной даже в черно-белом варианте, — произносит Эсме.

Давина вздыхает.

— Ну, зато людям будет о чем поговорить.

— Ты имеешь в виду о чем-то еще. Надеюсь, они не пришлют завтра на похороны эти ужасные лилии. От этой вони у меня уже голова болит. — Эсме подходит к другому окну, бормоча что-то о глупости мужчин.

Я подозреваю, что мистера Андерсона ждет один из самых неприятных дней в его жизни.

Когда Беа сжимает мою руку, я смотрю на нее сверху вниз.

— Ты в порядке?

Она с опаской поглядывает на открытый гроб и придвигается ко мне. Дочь никогда раньше не видела мертвого человека так близко. Я обнимаю ее за плечи и целую в макушку.

Давина протягивает руку и нежно проводит пальцем в перчатке по щеке Би.

— Смерти нечего бояться, милая девочка. Природа переделывает все, что создает. Мы не заканчиваем свой путь, когда умираем, а просто превращаемся во что-то лучшее.

Беа смотрит на нее с сомнением.

— Мама говорит, что загробной жизни не существует.

Давина улыбается.

— Твоя мама очень умная, но она знает не все. А теперь пойдем знакомиться с твоей прабабушкой.

Она берет Беа за руку. Я с одной стороны, Давина с другой, и подводим ее к гробу. Когда мы стоим у края и смотрим на тело внутри, я не могу сдержать улыбку.

Даже после смерти Лоринда остается свирепой.

Она выглядит как дикое существо, вышедшее из леса с пойманной добычей в зубах. Ее длинные белые волосы распущены, сильная челюсть сжата, а закрытые глаза, кажется, готовы в любую секунду распахнуться и обвести комнату взглядом, полным дикого интеллекта, от которого у большинства людей мурашки по коже.

Если загробная жизнь существует, то бабушка в ней явно надирает всем задницы.

Мы какое-то время стоим в почтительном молчании, пока Беа не спрашивает: — Что это?

Она указывает на что-то, застрявшее между локтем Лоринды и кремовой атласной обивкой гроба. Я наклоняюсь и вытаскиваю это.

Это перо. Блестящее черное птичье перо длиной с мое предплечье.

Улыбаясь, Давина качает головой.

— Ох, мама. Ты и твои птички.

Беа в замешательстве смотрит на меня, но отвлекается, увидев, как Давина достает из кармана платья изящный нож с перламутровой рукояткой.

— Вот. Положи это в гроб.

Дочь смотрит на нож, который протягивает ей тетя, как на самое удивительное зрелище, которое она когда-либо видела. И это, несомненно, так.

— Зачем класть это в гроб?

— Потому что нож понадобится твоей прабабушке там, куда она отправляется.

Я смотрю в потолок и шумно выдыхаю. Почему моя семья так стремится быть эксцентричной? Как будто им за это платят.

— Твоя мама может вздыхать сколько угодно, Беа, дорогая, но прежде чем мы сможем пройти через очистительный огонь Смерти и возродиться, нам придется сразиться с несколькими неприятными персонажами на нашем пути через подземный мир.

— Ради всего святого, тетушка Ди. Ей теперь месяцами будут сниться кошмары.

Она отмахивается от моих родительских опасений.

— Вся жизнь — это борьба на ножах. Почему загробная жизнь должна быть другой?

— Просто замечательно. Спасибо. Я уверена, что Беа будет обсуждать это на сеансах психотерапии еще долгие годы.

— Не говори глупостей. Блэкторнам не нужна терапия. Мы заставляем других людей нуждаться в ней. Беа, положи нож в гроб вместе с этим. — Давина достает из-за корсажа пару серебряных монет.

— Для чего они?

— Чтобы заплатить паромщику за переправу через реку Стикс.

Когда Беа смотрит на меня, я жалею, что не подготовила ее как следует к этому визиту. Нужно было придумать что-то правдоподобное, например, что мы раньше работали в цирке.

— Он не принимает карты Visa, — сухо говорю я. — Просто положи все в гроб, милая, а с твоей психологической травмой мы разберемся позже.

Дочь пожимает плечами.

— Все в порядке. — Она забирает нож и монеты из рук Давины и поворачивается к своей покойной прабабушке, лежащей в гробу, как королева.

Давина складывает руки на талии и улыбается мне.

— Не строй такую кислую мину. Могло быть и хуже. Эсме отговорила меня отправлять маму в загробный мир вместе с Квиллом.

Квилл — большая сова с желтыми глазами и размахом крыльев полтора метра. Бабушка нашла его, когда тот был еще птенцом. Он выпал из гнезда на дереве во дворе. Бабушка выходила его, и они стали неразлучны.

Когда Квилл умер, бабушка сделала из него чучело и выставила на всеобщее обозрение. Эта жуткая штука годами пылилась на полке над камином в ее спальне.

Увидев выражение моего лица, Эсме говорит: — Вот. — И протягивает мне маленькую серебряную фляжку, которую достала из рукава.

Я смотрю, как моя дочь осторожно кладет деньги и нож под холодные белые руки трупа. Затем беру фляжку, откручиваю крышку и делаю большой глоток виски.

Если повезет, я буду пить все выходные.

Глава 4

МЭЙВЕН

Давина, Эсме, Беа и я сидим в первом ряду, когда начинают приходить люди, чтобы отдать дань уважения бабушке.

Или, скорее, посмотреть на нее вблизи, как они никогда не осмеливались делать при ее жизни.

Первыми входят Ингрид и Гельмут Шнайдеры, пожилая немецкая пара, владеющая местной пекарней. Гельмут снимает кепку и уважительно кивает тетям. Ингрид делает легкий реверанс, а Давина склоняет голову в знак приветствия. С серьезным видом они подходят к гробу, держась за руки.

Эсме наклоняется ближе и шепчет: — Как бы я хотела, чтобы все были такими, как Шнайдеры.

— Почему ты так говоришь?

— Люди из их страны до сих пор чтят древние традиции. О, смотри, это Бекка Кэмпбелл, та мерзкая девчонка, которая раньше тебя задирала. Помнишь, как она плюнула в тебя на глазах у всех на зимнем карнавале?

Помню, но я слишком рассеяна, чтобы отвечать. При виде моей заклятой соперницы — когда-то длинноногой блондинки, от которой сходили с ума все парни, а теперь неряшливой и изможденной, с глубокими шрамами от акне на лице и заметной хромотой — я испытываю глубокую жалость.

Увидев мое страдальческое выражение лица, Эсме цокает языком.

— Прости, что говорю это, милая, но твоя мягкосердечность однажды тебя погубит.

— Я не мягкосердечная. Я спартанец. Я военачальник. Я Аттила, предводитель гуннов.

Она похлопывает меня по руке.

— Вот это настрой.

Когда я снова перевожу взгляд на Бекку, она стоит в дверном проеме, уставившись на меня выпученными глазами и раздувая ноздри.

За две секунды до того, как это происходит, я понимаю, что она собирается сделать что-то странное.

— Ты! — визжит она и бросается на меня из дверного проема, вытянув руки и растопырив пальцы, словно когти.

Я вскакиваю на ноги, готовая защищаться. Но прежде чем Бекка успевает до меня дотянуться, она спотыкается и падает лицом на ворсистый ковер.

Когда она поднимает взгляд, я вижу, что у нее сломан нос, а рот и подбородок перепачканы кровью, но тетушка Э улыбается.

— Осторожнее, — протягивает она. — Мы же не хотим, чтобы ты пострадала.

Гельмут Шнайдер пытается помочь Бекке подняться, но замирает, встретившись с суровым взглядом Эсме. Он моргает, сглатывает и быстро поворачивается к жене.

Выглядя теперь испуганной, а не сердитой, Бекка вскакивает на ноги и пятится от нас. Она врезается в Давину и разворачивается.

Взгляд тетушки Ди испепеляет. Она говорит что-то так тихо, что я не слышу. Но что бы это ни было, от этого лицо Бекки бледнеет. Издав сдавленный крик, она выбегает из комнаты.

Со своего стула Беа с нескрываемым восхищением наблюдает за своей двоюродной бабушкой.

В комнату входят еще несколько человек. Некоторых из них я узнаю, других — нет. Желудок сжимается, сердце бешено колотится. Я подхожу к окну и смотрю на серое утро, пытаясь отдышаться.

Этот чертов город. Почему я думала, что что-то могло измениться? Здесь все так же ужасно, как и всегда.

Не знаю, сколько времени проходит, но когда я оборачиваюсь, Шнайдеры уже ушли, а Беа и Давина стоят, держась за руки, в нескольких метрах от гроба и увлеченно беседуют.

Я начинаю идти к ним, но замираю на месте, когда в дверь въезжает пожилой мужчина в инвалидной коляске. Несмотря на то, что один глаз у него забинтован, а волосы поседели с тех пор, как я видела его в последний раз, я сразу его узнаю.

Это Элайджа Крофт. Патриарх семьи Крофт и бывший глава компании «Крофт Фармасьютикалз», пока ее не возглавил его старший сын.

Он отец Ронана.

Все взгляды устремляются на него. В комнате воцаряется тишина. Эсме с трудом поднимается на ноги и смотрит на Элайджу с такой ненавистью, что я почти чувствую ее, несмотря на то, что стою далеко.

Ненависть на его лице, когда он смотрит на Эсме, ничуть не уступает ее.

Неудивительно, учитывая, что наши семьи ненавидели друг друга на протяжении многих поколений. С тех пор как Мегеру Блэкторн повесили за колдовство на городской площади более трехсот лет назад, мы враждуем.

Судьей Мегеры был известный местный магистрат Леви Крофт.

— Тебе здесь не рады, Элайджа, — голос Эсме холоден как лед.

— Ты думала, я позволю тебе выйти сухой из воды? Думала, я буду трусить, как все остальные? Ты ошиблась.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. А теперь уходи.

Он нажимает на кнопку на подлокотнике коляски. С механическим жужжанием она проезжает на несколько метров вглубь комнаты. Элайджа бросает взгляд на гроб, затем на Давину и снова поворачивается к Эсме.

— Отмени это.

Эсме отвечает с едким презрением.

— Вижу, в старости у тебя начались проблемы с памятью. Неудивительно, учитывая, что ты и раньше не отличался умом.

— Я сказал, отмени это.

— Я не понимаю, о чем ты, — огрызается она.

— Птицы! Они нападают на меня!

Тетушки обмениваются беглыми взглядами, а затем Эсме холодно произносит: — Если тебя беспокоят дикие птицы, может, стоит попробовать другой одеколон?

Мое внимание привлекает движение за окном. Большой черный ворон приземлился на одну из голых ветвей клена во дворе. Пока я смотрю, с неба спускается еще один ворон и садится на соседнюю ветку.

Затем еще один. И еще.

Через мгновение ветви заполняются ими, и они беспокойно машут крыльями, так что все дерево кажется живым.

Вороны один за другим устраиваются поудобнее и смотрят на окно своими удивительно умными черными глазами.

Нет, не на окно. Через окно.

На меня.

Вдалеке раздается жуткий вой сирены. Я чувствую резкий запах серы и одновременно вижу, как над кромкой леса поднимаются первые черные клубы дыма.

Где-то в Солстисе начался пожар.

Элайджа уезжает в возбужденном состоянии. Остальная часть прощания с бабушкой менее насыщенна событиями, но все равно ужасна.

Я почти забыла, каково это — быть городской диковинкой, цирковым уродцем, на которого все хотят смотреть и хихикать, но только с безопасного расстояния. Они как будто думают, что наша странность заразительна, но все равно не могут устоять.

Единственный положительный момент этого дня заключается в том, что Беа воочию видит, как сохранять достоинство в любой ситуации. Даже зная, что они являются предметом насмешек и страха, Эсме и Давина держатся с королевским величием, расправляют плечи, выпрямляют спины, поднимают подбородки и смотрят каждому в глаза без тени стыда.

Когда наконец-то все заканчивается, мы возвращаемся домой. Сидя на переднем пассажирском сиденье «Кадиллака» рядом с Кью, Беа оборачивается и смотрит на меня.

— Мы что состоим в мафии?

Если бы только все было так просто.

— Нет, милая, мы не в мафии.

Она с сомнением смотрит на Эсме, затем на Давину.

— Ты уверена?

— Не в том смысле, который ты имеешь в виду, — говорит Давина.

— Ни в каком. Мы обычная семья. — Немного помолчав, я добавляю: — Ладно, это неправда, но мы точно не мафиози.

— Мы гораздо интереснее, — пренебрежительно говорит Эсме.

— Почему та женщина на тебя накричала? Я думала, тебя сейчас изобьют. Она была в ярости.

Эсме усмехается.

— Твоя мать бы ее побила.

— Она всегда была невероятно сильной, — соглашается Давина. — Когда ей было столько же лет, сколько тебе сейчас, дорогая, она в одиночку срубила клен. Тебе не рассказывали эту историю?

Беа выглядит заинтригованной.

— Ты срубила дерево? Топором?

Я бы хотела сказать «нет», но у меня есть два свидетеля. Вместо этого я пытаюсь отвлечь внимание.

— Это было маленькое деревце.

Эсме гладит меня по руке.

— Она скромничает. Дерево было огромным.

Я должна была догадаться, что это не сработает.

— Оно был заражено. Изъедено жуками-вредителями.

— Теперь ты просто лжешь. С тем кленом все было в полном порядке.

Давина кивает в знак согласия.

— Если не считать его расположения.

Я делаю вдох и пытаюсь заблокировать воспоминание. Но чем сильнее я стараюсь, тем ярче оно становится, пока я не начинаю видеть его во всех красках под веками.

Дерево, о котором идет речь, росло прямо за железными воротами дома. У него была широкая крона с раскидистыми ветвями, которые отходили от основания ствола на несколько метров, что позволяло легко забраться на него.

Оно было хорошо видно из окна моей спальни. Я не могу сосчитать,сколько раз я просыпалась и видела, как на ветвях колышутся обрывки бумаги с написанными от руки ненавистническими посланиями.

Горите, ведьмы!

Блэкторнские шлюхи!

Возвращайтесь в ад!

Иногда там были чучела. Голые пластиковые куклы с гвоздями, вбитыми в грудь для украшения.

Кью забирался на дерево и снимал все, что там было, но я успевала это увидеть. Потом я пробиралась к мусорным бакам и дрожащими руками перебирала скомканные бумаги, а по моим щекам тихо катились слезы.

Каждое обидное слово было как свежая рана. И с каждым разом эти раны становились все глубже.

Мы так и не выяснили, кто это делал, но даже если бы и знали, это ничего бы не изменило. Никто ничего не мог сделать, чтобы остановить это.

Пока я — в буквальном смысле — не взяла дело в свои руки.

— Это было неправильно, — говорю я тихим голосом. — Дерево не виновато в том, что люди могут быть монстрами. Я бы хотела, чтобы клен выжил.

Через мгновение Эсме говорит: — Может, выживет еще.

— Этому пню почти двадцать лет.

Тетя загадочно улыбается.

— Некоторые вещи только кажутся мертвыми. Существует больше состояний бытия, чем ты можешь себе представить.

— Что тот старик в инвалидной коляске говорил о птицах, которые на него напали? Это было странно.

Я открываю глаза и вижу, что Беа смотрит на меня, подперев подбородок сложенными руками, а в ее зеленых глазах горит любопытство.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, когда отвечаю.

— Бедный мистер Крофт. Он упал и ударился головой. С тех пор он не в себе.

Давина фыркает.

— Беа, повернись и пристегни ремень безопасности, — произношу я.

Она подчиняется мне без возражений. Но как только дочь пристегивается, то выпрямляется и указывает пальцем прямо в лобовое стекло.

— Смотрите! Там пожар!

Я наклоняюсь вперед и выглядываю на улицу. Мы едем очень медленно, потому что перекресток впереди перекрыт оранжевыми конусами. Полицейский в форме машет рукой, показывая встречным машинам объезжать квартал. В нескольких сотнях метров от перекрестка три пожарные машины припаркованы перед домом, охваченным пламенем.

Из разбитых окон на втором этаже валит ядовитый черный дым. По наружным стенам взбираются оранжевые языки пламени. Крыша над крыльцом уже сгорела и лежит на лужайке в виде дымящихся куч почерневшего дерева.

Когда мы поворачиваем за угол, часть главной крыши обрушивается внутрь, поднимая в небо огромное облако пепла и раскаленных углей.

Кью ускоряется. Дом исчезает из виду. В воздухе остается только запах дыма.

— Тетушка Ди?

— Да, дорогая?

— Это был дом Бекки Кэмпбелл?

За черной сеткой вуали ее зеленые глаза горят пугающе ярким светом. Мимо нас в противоположном направлении с ревом проносится еще одна пожарная машина с включенными проблесковыми маячками и воющими сиренами.

— Это был он?

Давина поворачивает голову и смотрит в окно, ее губы изгибаются в легкой, загадочной улыбке.

Глава 5

МЭЙВЕН

Той ночью я снова не могу уснуть. В доме пугающе тихо, но кажется, что он наблюдает и выжидает. Каждый раз, когда я поворачиваю голову, тени ускользают от моего взгляда. Дважды мне кажется, что я слышу приглушенные рыдания, но когда прислушиваюсь внимательнее, звук растворяется в тишине.

Наконец, около полуночи, я выхожу из своей комнаты.

Убедившись, что с Беа все в порядке, я спускаюсь вниз. В доме темно и тихо, если не считать тлеющих углей в камине в большой комнате. Деревянный пол, отполированный многими поколениями, прохладный под моими босыми ногами. На кухне я наливаю в стакан воду из-под крана и, стоя у окна, пью ее. Затем возвращаюсь в большую комнату, чтобы взять какие-нибудь книги с полок.

Я включаю торшер и достаю тоненькую брошюру о домашних средствах на основе трав, а затем стою и просматриваю страницы, пока меня не отвлекает какой-то шум. Это был стук, раздавшийся прямо над моей головой.

Нахмурившись, я смотрю в потолок.

Закрыв книгу и склонив голову набок, я внимательно вслушиваюсь в тишину. И ничего не слышу. Но внезапное острое желание проверить, как там Беа, заставляет меня бросить книгу на кофейный столик и быстро подняться наверх.

Я нахожу ее там же, где и прошлый раз, крепко спящей.

Почувствовав облегчение, я провожу костяшками пальцев по ее щеке, чтобы проверить, нет ли у нее жара, но температура в норме. Поэтому я укрываю ее одеялом, целую в лоб, на цыпочках выхожу в коридор и направляюсь в свою комнату, но резко оборачиваюсь, когда темноту озаряет вспышка света.

Она исчезает так же быстро, как и появилась, но исходит из-под двери бабушкиной спальни.

У меня покалывает кожу головы. Пульс учащается.

В комнате бабушки кто-то есть?

Почему эта мысль так меня нервирует, я не знаю. Но именно из-за этого я расправляю плечи и решительно иду по коридору.

Я захожу внутрь и щелкаю выключателем. Комната наполняется светом. Она пуста, но в ней чувствуется чье-то присутствие, исходящее от мебели, стен, самого воздуха.

Лоринда Блэкторн оставила свой след в этом месте. Точно так же, как она оставляла свой след во всем, к чему прикасалась. Бабушка была выдающейся личностью, и я не успела увидеться с ней перед ее смертью, чтобы попрощаться как следует.

Мое сердце сжимается от тупой боли.

Я также не успела попрощаться с матерью перед ее смертью.

Зайдя внутрь, я оглядываюсь по сторонам. Все на своих местах. Кровать застелена, шторы задернуты, в комнате чисто. Квилл сидит на грубой деревянной каминной полке над незажженным камином и подозрительно смотрит на меня своими мертвыми желтыми глазами.

— Дай мне передохнуть, птичка. Это был долгий день.

Я подхожу к деревянному комоду, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения, что мертвые глаза совы следят за мной. Я беру в руки богато украшенную серебряную рамку для фотографий, потускневшую от времени. В ней находится большая черно-белая фотография семи женщин разного возраста, сделанная перед оранжереей.

Бабушка Лоринда и две ее сестры, Тиси и Персе, стоят по бокам от женщины с седыми волосами, заплетенными в тугие косы. На молодых женщинах простые шерстяные платья с длинными рукавами и белые фартуки, повязанные на талии. На прабабушке Кледе строгое черное платье с высоким воротом, а выражение лица у нее холодное, как надгробие.

Она умерла задолго до моего появления, но о ней ходят легенды как о женщине, которая не терпела дерьма и наводила ужас на горожан.

За юбку Лоринды цепляются две маленькие девочки, Эсме и Давина. На руках у нее малышка Элспет.

Моя мать.

Я хорошо помню эту фотографию, главным образом из-за ответа, который я получила, когда спросила, где мужья у всех этих женщин. Моя мама смеялась красивым, звонким и озорным смехом.

— Мужья? Женщины из семьи Блэкторн слишком умны, чтобы попасться в эту старую ловушку.

К тому моменту я уже знала, что мой собственный отец был для матери не более чем средством достижения цели, одноразовым мужчиной, которым она воспользовалась, когда почувствовала, что пришло время завести ребенка.

Его личность так и не была раскрыта. Я до сих пор не знаю, был ли он случайным прохожим или человеком, которого я видела в церкви каждую неделю.

Таков путь Блэкторнов, и так было всегда, сколько люди себя помнят: мужчины — всего лишь инструменты, а любовь — удел глупцов.

Я возвращаю рамку на свое место на комоде и иду через комнату к гардеробной. Но когда открываю дверь и включаю свет, меня встречает все та же тишина. Бабушкина одежда висит аккуратными рядами. Под ней выстроились в ряд двенадцать пар удобной обуви.

Внутри никто не прячется.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь, когда мой ботинок задевает что-то на полу рядом с дверью. Это толстая книга в черном кожаном переплете с металлическими застежками и вырезанным на обложке дубом. Должно быть, она упала с верхней полки, где стоят еще несколько книг.

Был ли тот глухой удар, который я услышала, звуком падения книги с полки?

Я наклоняюсь и поднимаю ее, удивляясь ее тяжести, а открыв обложку, обнаруживаю бабушкин дневник. Я узнаю ее характерный наклонный, похожий на паутину почерк.

Улыбаясь, я листаю страницы, пропуская датированные записи, небольшие рисунки и рецепты чаев и настоек. Затем слышу слабый звук холодного металлического смеха, эхом разносящийся по дому. Он звучит издалека, но от него бросает в дрожь. Это смех лишен эмоций.

Когда я поднимаю голову, чтобы лучше расслышать, звук резко обрывается. В комнате снова становится тихо.

Я в смятении протягиваю руку и кладу дневник между двумя другими книгами на полке. Я выхожу из гардеробной и хмурюсь, увидев, что дверь в спальню закрыта. Я не помню, чтобы закрывала ее, но, должно быть, так и было.

Когда я берусь за дверную ручку, она не поворачивается.

Я пытаюсь повернуть ее и покрутить, но упрямая штука не поддается. Уперев руки в бока, я вздыхаю и оглядываю спальню в поисках чего-нибудь, чем можно было бы взломать замок. Не найдя ничего подходящего, я раздражаюсь и пинаю дверь снизу.

Внезапно она поддается и с тихим щелчком открывается, а затем распахивается шире со слабым, неохотным вздохом.

Мне становится еще тревожнее. Я стою и смотрю на ручку, а потом спускаюсь вниз за чем-нибудь покрепче воды, чтобы уснуть.

На верхней площадке я выглядываю в окно и замираю.

За железными воротами в конце подъездной дорожки стоит мужчина и смотрит на дом. Он высокий, с широкими плечами, одет во все черное. Его одинокая фигура могла бы стать частью пейзажа, настолько он неподвижен.

Наконец, мужчина двигается.

Сквозь сложенные лодочкой ладони пробивается слабый свет, освещая его лицо. Кончик сигареты светится оранжевым, когда он затягивается. Потом мужчина запрокидывает голову и выпускает в воздух три идеальных кольца дыма.

У меня внутри все сжимается. Пульс учащается. Затем меня захлестывают эмоции, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы не поддаться им, настолько они сильны.

Пригладив ладонями подол ночной рубашки, я бесшумно спускаюсь по лестнице на первый этаж. Беру вязаное одеяло с дивана, накидываю его на плечи и как можно тише открываю и закрываю входную дверь.

С бешено колотящимся сердцем я иду босиком по грунтовой дороге.

Мужчина спокойно курит и ждет меня у ворот. Когда я подхожу, он не сводит глаз с моего лица.

Его глаза цвета бледного арктического льда. Они окружены густыми темными ресницами. Его чернильно-черные волосы ниспадают с макушки почти до плеч. У него волевой подбородок, полные губы, а горящий взгляд сулит и ад, и искупление.

Он поражает, как картина Караваджо, драматическими контрастами божественного света и бархатистой тени, а каждая мышца даже в состоянии покоя наводит на мысль о насильственных действиях.

Именно он первым научил меня тому, что самые прекрасные вещи в природе — это те, что убьют тебя быстрее всего.

В десяти шагах от ворот я останавливаюсь. Не знаю, дрожу ли я от ночного холода или от жара его взгляда.

— Ронан Крофт.

— Мэйвен Блэкторн. Есть какая-то причина, по которой мы ведем себя так официально?

— Да. Я предпочитаю притвориться, что мы никогда не встречались. Что ты здесь делаешь?

Он наклоняет голову и разглядывает меня. На его полных губах появляется едва заметная язвительная улыбка.

— Угадай. Даю тебе три попытки.

Боже, этот голос. Мед и дым, бархат и грех, грубый, но в то же время мягкий и соблазнительный. Это чистый секс.

Мне следовало взять пистолет.

— Тебе нужно уйти.

— Правда?

Ронан затягивается сигаретой и выпускает прямо в меня колечко дыма. Я не вздрагиваю, когда оно лениво приближается, расширяясь и покачиваясь, пока не останавливается в полуметре от моего лица, а затем рассеивается.

— Это отвратительная привычка.

— Бывало и хуже.

— Разве я этого не знаю.

Он прислоняется плечом к калитке и улыбается. Я не могу решить, чего мне хочется больше: хватить немного земли и швырнуть в него или стереть эту ухмылку с его высокомерного лица.

Любой из этих вариантов, скорее всего, его позабавил бы. Поэтому я выбираю холодное безразличие.

— Уходи, Ронан. И не возвращайся.

Не обращая внимания на мои требования, он осматривает меня с ног до головы откровенно похотливым взглядом.

— Ты хорошо выглядишь. Более устрашающе, чем обычно. Должно быть, дело в прическе. Ты попросила своего стилиста подобрать тон под цвет твоей души?

Я помню это. Непоколебимую уверенность. Игривый, едкий юмор. То, как он мог пригвоздить меня взглядом и заставить почувствовать себя единственным человеком на свете.

Или невидимой.

— Вообще-то я попросила сделать ее под цвет твоей. Уходи, пока я тебя не пристрелила.

Ронан приподнимает брови. Не от страха или удивления, я просто развлекаю его.

— Из огнестрельного оружия?

— Нет, из подводного ружья. — В моем тоне сквозит сарказм. Если бы только это была кислота.

— А. Нужна была защита от местных акул, да?

Он бросает взгляд через мое плечо на дом, затем снова смотрит на меня. В его светлых глазах читается вызов. Чувство, которое я поначалу испытала при виде него, резко перерастает в ярость.

— Я тебя ненавижу.

Ронан усмехается.

— Ты сказала это вслух.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы меня неправильно поняли.

Он затягивается сигаретой и выдыхает через ноздри, так что дым поднимается серыми, похожими на драконьи, клубами. Когда Ронан говорит, его голос звучит мягко и проникновенно, а рука, протянутая между металлических прутьев, томно поглаживает мою обнаженную кожу.

— Ты меня не ненавидишь, Багз.

Если хочешь сохранить свои коленные чашечки в рабочем состоянии, никогда больше так меня не называй.

— Я тоже тебя не ненавижу. Ни капельки. Ни на йоту.

— Прекрати болтать и уходи.

— Думала ли ты обо мне все эти десять лет?

— Конечно, много раз. Все они были связаны с насилием.

Ронан кивает, как будто этот ответ имеет для него какой-то смысл. Затем молча вытягивает руку через калитку, достает сигарету изо рта и ждет.

Я также помню о его терпеливости. Он никогда не спешил, казалось, что он никуда не торопится. С другой стороны, когда вы принц и все вертится вокруг вас, у вас в запасе все время мира.

Немного поколебавшись, я подхожу ближе и осторожно забираю сигарету у него из пальцев. В отличие от его сердца, руки у него теплые. Я затягиваюсь, выдыхаю, затем бросаю сигарету и раздавливаю ее босой ногой. Ронан снова усмехается, его бледные глаза весело блестят.

— Все такая же крутая.

— Если мои тети застукают тебя здесь, тебе не поздоровится.

Он склоняет голову набок и смотрит на меня с непонятным выражением лица.

— Ты когда-нибудь рассказывала им о нас?

— Не говори глупостей.

— Все еще стыдно, да?

— Скорее, я полна сожалений. Прощай, Ронан.

— Прощай, Багз.

Он не двигается. Я тяжело вздыхаю и бросаю на него сердитый взгляд, отчего он улыбается.

— О, эти глаза. Эти прекрасные, завораживающие глаза. Как они преследовали меня. Если бы ты только знала, какой властью они всегда обладали надо мной. Может быть, тогда ты не была бы такой жестокой, маленькая ведьма.

— Ты не имеешь права говорить со мной о жестокости, лицемер. И не называй меня ведьмой. Ты же знаешь, я это ненавижу.

— Конечно, знаю. Поэтому я это и сказал.

Прежде чем продолжить, я напоминаю себе, что убийство — это уголовное преступление.

— Твой отец приходил на прощание с бабушкой. Позаботься о том, чтобы он не явился на похороны.

— А что, ты собираешься толкнуть его инвалидную коляску под машину?

— Я этого не планировала, но спасибо за хорошую идею.

Ронан выпрямляется и изящным, непринужденным движением плеча отталкивается от ворот. Я поднимаю на него глаза, удивляясь его росту.

Он стал еще выше с тех пор, как я видела его в последний раз. И шире в плечах. Он больше не мальчик с милым личиком и обворожительной улыбкой, теперь он выглядит гораздо опаснее.

Мужчина.

Я инстинктивно обхватываю себя руками и делаю шаг назад.

Сверкающий ледяной взгляд Ронана скользит по мне с головы до ног и обратно. Он облизывает губы.

— Скажи еще хоть слово, Ронан Крофт, и, клянусь Богом, я тебя прикончу.

По причинам, известным только ему, он находит мою угрозу забавной и смеется.

— Если бы ты только могла.

Мы смотрим друг на друга сквозь ржавые железные прутья ворот. Вдалеке воет одинокий волк. Где-то в глубине леса другой зверь поднимает морду к небу и отвечает на зов. Их песня завораживает.

У меня сжимается сердце. В груди болит. Я ловлю себя на том, что сдерживаю слезы — такого ужасающего состояния я не испытывала с тех пор, как видела его в последний раз.

— Прощай, Ронан. Мы закончили.

— Неужели?

Бросив на мои губы горячий, долгий взгляд, Ронан резко разворачивается и уходит в ночь, шагая широко и уверенно. Он не оглядывается. Я никогда не прощу себя за то, что хотела, чтобы он обернулся.

Глава 6

РОНАН

Она вернулась.

Словно внезапная пощечина, Мэйвен Блэкторн вернулась в Солстис.

Двенадцать лет от нее ни слуху ни духу. Ни слова.

Двенадцать гребаных лет.

Целая вечность.

Но теперь, когда я снова ее вижу, кажется, что это было мгновение.

Она так же очаровательна, как и всегда. Этот мягкий, хрипловатый голос. Эти сияющие зеленые глаза. Непреклонная индивидуальность и бескомпромиссное упрямство, которые всегда были отличительными чертами ее характера.

Мэйвен была девушкой, когда ушла. Теперь она настоящая женщина. Изящная, элегантная, уверенная в себе. Опасная, с острыми когтями, волшебница, которая знает, какой силой она обладает и как именно ее использовать.

Ее голос, в котором слышались мед и яд, произнес мое имя, пробудив во мне все самые темные инстинкты.

Стоя перед камином в своей гостиной, где единственным источником света и тепла были поленья, потрескивающие в топке, я достаю из пачки еще одну сигарету, зажимаю ее губами и закуриваю. Я глубоко затягиваюсь, наполняя легкие дымом, и закрываю глаза.

Лицо Мэйвен навсегда запечатлелось в моей памяти. Сладкий аромат ее духов все еще щекочет мне ноздри. От воспоминаний о ее голосе и о том, как она на меня смотрела, у меня кровь стынет в жилах.

Какая-то часть меня — извращенная, эгоистичная — хочет наказать ее. Залезть в ее дом, в ее постель, к ней в постель. Заставить ее подчиниться и молить о прощении за то, что она так поступила.

Но я держу эту темную часть себя под контролем и вместо этого расстегиваю ремень.

Он выскальзывает из петель, из моих пальцев и с грохотом падает на деревянный пол. Я сбрасываю пальто, и оно тоже падает на пол, а затем я расстегиваю молнию на брюках.

Запрокинув голову назад и не открывая глаз, я затягиваюсь сигаретой, сжимаю член рукой и начинаю мастурбировать, думая о Мэйвен.

Об этом голосе.

Этих глазах.

И губах.

Мой член тверд как камень из-за нее. Я напряжен и жажду разрядки, а мой разум наполнен воспоминаниями о запахе ее кожи, ощущении ее груди в моих руках, ее тихих, приглушенных стонах удовольствия. Все это нахлынуло на меня с такой силой, что я вспотел.

Опираясь свободной рукой на каминную полку, я дрочу свой твердый член, пока не начинаю стонать. Мои яйца сжимаются. Член пульсирует. Зажженная сигарета выпадает у меня изо рта.

Я кончаю с гортанным стоном, который эхом разносится по гостиной, смешиваясь с шипением пара, когда моя сперма брызжет на руку и попадает на горящие поленья в камине, а мои губы складываются в форме ее имени.

Мэйвен.

Мы с тобой еще не закончили.

Даже близко не закончили.

Глава 7

МЭЙВЕН

Утром я открываю глаза с гнетущим чувством страха, нависшим надо мной, как надвигающаяся буря.

На мгновение я теряю ориентацию. В голове туман и тяжесть от сна. Затем, словно ухмыляющийся чертик из табакерки, всплывает воспоминание о моем ночном госте, и я резко прихожу в себя.

Сердце бешено колотится, я вскакиваю и лихорадочно оглядываю комнату.

Его нигде не видно, но это еще ничего не значит. Как и Дракула, Ронан Крофт обладает сверхъестественной способностью появляться там, где ему заблагорассудится, словно из ниоткуда.

Вздохнув, я провожу руками по лицу. Когда я их убираю, они оказываются в крови.

У меня из носа течет кровь.

Зажав ноздри, я встаю и иду в ванную, где пытаюсь остановить кровотечение. Я израсходовала полрулона туалетной бумаги, прежде чем оно прекратилось. Затем я привожу себя в порядок, одеваюсь и спускаюсь на кухню, где застаю Давину и Беа, которые вырезают фигурки из теста.

При виде них двоих в одинаковых фартуках, с руками и столешницей, присыпанными мукой, я испытываю такую сильную боль в сердце, что останавливаюсь в дверях и прижимаю руку к груди.

Мы с мамой часто готовили вместе. Она научила меня печь хлеб, жарить курицу, объяснила разницу между тушением и варкой и рассказала, когда следует использовать тот или иной способ приготовления. Как и все женщины из семьи Блэкторн, она любила готовить и вкусно поесть.

Я ничего не готовила с тех пор, как мама умерла.

— Чем вы тут занимаетесь?

Беа отрывается от теста и улыбается.

— Мы печем печенье на закваске. И знаешь что? Я подружилась с семейкой белок!

— Если ты спросишь, можно ли забрать их с собой, я сразу отвечу «нет»!

Дочь качает головой.

— Я не хочу держать их в качестве домашних питомцев. Дикие животные не должны жить в неволе.

— Это точно.

— Но мы могли бы завести кошек. Они домашние.

— Ты так говоришь, потому что у тебя никогда не было кошки. Они милые и дружелюбные, когда им что-то нужно, но ни в коем случае не домашние.

— Как и мы, — с улыбкой бормочет Давина.

— Нет, они правда милые, — настаивает Беа. — Та белая кошка — моя любимая.

— Какая белая? О чем ты говоришь?

— Та хорошенькая белая с голубыми глазами, которая вечно бродит вокруг.

Когда я в замешательстве морщу лоб, Давина вздыхает.

— Ты не могла забыть Луну. Ради всего святого, она была лучшей подругой твоей матери.

— Луна? Она еще жива?

— Конечно.

— Это невозможно. Ей бы сейчас было двадцать с чем-то лет.

— На самом деле двадцать пять.

Я представляю себе лохматое, гниющее существо с отсутствующими зубами, от которого исходит отвратительный запах и которое корчится от боли.

В этот момент, словно по зову, на кухню заходит Луна. Ее белоснежная шерстка безупречна. А небесно-голубые глаза сияют. Она трется о мою ногу и смотрит на меня. На ее мордочке безмятежное и немного самодовольное выражение, как будто кошка рада моему удивлению.

Я наклоняюсь и глажу ее шелковистую спинку. Это не может быть та самая кошка, которая была у моей матери. Должно быть, это кто-то из ее потомков. Луна вторая. Может быть, даже третья.

Эсме с рассеянным видом шаркает на кухню и, проходя мимо, похлопывает меня по руке.

— У меня голова раскалывается. — Она тяжело опускается на стул и потирает виски. Тетя все еще в ночной рубашке, а ее волосы спутаны.

— Ты плохо спала? — спрашивает Давина.

— Еще один дурной сон. Снова эти чертовы змеи. На этот раз их было больше, и они проникли в дом. Вся поверхность была покрыта черными извивающимися телами.

— Какой ужас. Я заварю тебе чашечку хорошего чая. — Вытерев руки о фартук, Давина снимает чайник с плиты и наполняет его водой из-под крана.

Глядя в окно на сгущающиеся тучи, я говорю: — Похоже, сегодня будет дождь.

— Дождь на похоронах — к удаче, — говорит Эсме.

— Я думала, это суеверие относится к свадьбам.

— Дождь — это всегда к удаче. Кто-нибудь еще слышал вой волков прошлой ночью? — отвечает Эсме.

— В этих лесах уже много лет не было волков, — говорю я, чтобы успокоить Беа. — Это была чья-то собака. Во сколько нам нужно выехать, чтобы успеть на службу?

— В час тридцать. Оденься потеплее и возьми зонт. Атмосферное давление быстро падает.

Я поднимаю голову, услышав стук в кухонное окно. Снаружи стоит Кью и заглядывает внутрь. Он поднимает руку, чтобы показать большую красивую бабочку с ярко-синими переливающимися крыльями с черной каймой, которая сидит у него на пальце.

Я удивленно вздыхаю. Morpho menelaus обитает в тропических лесах Центральной и Южной Америки. Что она делает так далеко на севере?

Кью исчезает из окна. Мгновение спустя он открывает заднюю дверь кухни, заходит внутрь и закрывает ее за собой. На его лице ничего не отражается, но в темных глазах играет улыбка.

— Что это у тебя? А, вижу, подарок для Мэй. Какая красивая, — говорит Давина.

Кью подходит ко мне и протягивает руку. Бабочка лениво складывает крылья, обнажая коричневую нижнюю сторону с пятнышками, похожими на глаза, по краям.

Я видела это насекомое только в учебниках или на музейных экспозициях. И поражена его красотой.

Я протягиваю руку и предлагаю бабочке свой палец. Она несколько раз раскрывает и закрывает крылья, словно раздумывая, а затем перелетает с пальца Кью на мой.

Тонкие черные усики подрагивают, пока бабочка смотрит на меня. Что-то в ее взгляде кажется мне необычайно разумным.

— И что? — подсказывает Давина. — Расскажешь нам о ней что-нибудь.

— Это он. Только самцы этого вида имеют такую яркую окраску. Самки намного меньше размерами и окрашены в тусклые оттенки коричневого и желтого. Как это называется, Беа?

— Половой диморфизм, — мгновенно отвечает она.

— Верно. Я хорошо тебя обучила.

— Он большой.

— Так и есть. Размах его крыльев составляет не меньше пяти дюймов. Их крылья самоочищаются, а на лапках есть вкусовые рецепторы. Весь их жизненный цикл длится сто пятнадцать дней. После выхода из кокона они живут всего около двух недель, а затем умирают. В некоторых культурах бабочка символизирует путь души к вечной жизни.

Я некоторое время смотрю на это прекрасное насекомое, а затем рассеянно бормочу: — Когда-то считалось, что это дух ведьмы в обличье насекомого.

— Иногда мне снится, что я большая черная собака, — произносит дочь.

Давина, Эсме и я молча смотрим на Беа, пока она вырезает круги из теста. Через мгновение Давина спрашивает: — Ты хочешь сказать, что видишь во сне черную собаку?

Дочь качает головой.

— Нет. Я — это она. Очень большая. Я лаю и все такое.

Тетушки поворачивают головы и смотрят на меня.

Я знаю, о чем они думают. Во многих культурах черные собаки считаются предвестниками беды или даже смерти. Увидеть такую собаку во сне — дурное предзнаменование. А в этой семье к предзнаменованиям относятся серьезнее, чем к диагнозу «рак».

— Не стоит слишком волноваться, — говорю я. — Мне часто снится, что я выиграла в лотерею и живу в домике с видом на пляж на Фиджи.

Эсме переводит обеспокоенный взгляд на Беа.

— Это не одно и то же, милая. Совсем не одно и то же.

— Сны — это всего лишь способ обработки информации нашим мозгом. Они ничего не значат.

— Все имеет значение. Вселенная не терпит совпадений.

Бабочка взмахивает своими ярко-синими крыльями и слетает с моего пальца, после чего начинает беспорядочно порхать в сторону задней двери. Кью подходит к двери, открывает ее, и бабочка улетает, сверкнув синим светом.

Звонит домашний телефон. Давина подходит к стене и снимает трубку.

— Блэкторн. — Она замолкает. — Да. — Тетя слушает, как ей кажется, очень долго, затем упирает руку в бедро. — Надеюсь, это не какая-нибудь дурацкая шутка. — Еще одна пауза. — О, я в этом не сомневаюсь. — Теперь пауза более долгая, затем она повышает голос. — Перестаньте ныть и исправьте это!

Давина бросает трубку и поворачивается к нам. Ее щеки раскраснелись, губы поджаты, а глаза сверкают от ярости.

Эсме наклоняется вперед, сидя на стуле.

— Кто это был? — спрашивает она.

— Это был мистер Андерсон.

Эсме хмурит брови.

— Из похоронного бюро?

— Тот самый.

— Что он сказал?

Давина недоверчиво качает головой.

— Вы не поверите. Они потеряли тело матери.

Глава 8

МЭЙВЕН

Мы потрясенно молчим. Эсме приходит в себя первой.

— Что значит «они его потеряли»?

— То и значит. В похоронном бюро не могут найти тело. Оно исчезло.

— Ну, она же не могла просто встать и уйти. Как вообще может пропасть труп?

К сожалению, у Беа есть своя теория.

— Возможно, в морге работает нелегальная фабрика по продаже трупов.

Мы все поворачиваемся и смотрим на нее. У нее хватает такта смутиться, но не хватает ума замолчать.

— Я видела по телевизору передачу об одной похоронной конторе, которая продавала тела вместо того, чтобы их кремировать. Думаю, существует что-то вроде черного рынка частей тела? Для исследований и прочего. И органов.

Давина в ужасе смотрит на нее.

Моя дочь и ее документальные фильмы о реальных преступлениях. Мне действительно нужно начать следить за тем, сколько времени она проводит перед экраном телевизора.

— Я уверена, что это просто недоразумение.

— Недоразумение? — с тревогой повторяет Эсме. — Все гораздо хуже!

— Я имела в виду, что они не могли потерять ее в буквальном смысле. В здании наверняка есть камеры наблюдения. Им нужно всего лишь просмотреть записи. Кто-то перенес гроб не в ту комнату. Я думаю, что все уладится.

Давина качает головой.

— Я бы не была так уверена. Этот болван Андерсон не только сказал, что он и его сотрудники провели тщательный обыск всего здания, включая все холодильные камеры и гараж, но и просмотрел записи с камер наблюдения. Никто не входил в здание после того, как они заперли его прошлой ночью. И никто не выносил гроб. На самом деле ее гроб стоял там, где они его оставили. Он не был вскрыт или поврежден. Не было никаких признаков того, что что-то не так. Мама просто исчезла.

Сдерживая раздражение, я говорю: — Мертвые люди не решают внезапно встать и отправиться на прогулку в парк. И они не испаряются. Кто-то знает, что случилось с бабушкой. Я собираюсь съездить туда и все разузнать. Беа, оставайся здесь со своими бабушками. И, пожалуйста, больше никаких теорий. Кью, пойдем.

Я уже собираюсь развернуться и уйти, но телефон звонит снова. Прежде чем Давина успевает взять трубку, я срываю ее с рычага, молясь, чтобы это был мистер Андерсон и чтобы он дал ответ на мучительную загадку о том, куда делся труп моей бабушки.

— Алло?

— Привет, Мэйвен. Я надеялся, что трубку возьмешь ты. Мне повезло.

Это Ронан. Пол уходит у меня из-под ног.

— Я знаю, что ты, скорее всего, сейчас не можешь говорить из-за всех этих акул вокруг. Но я решил предложить свою помощь.

Я поворачиваюсь спиной к кухне, полной любопытных глаз, и спокойно говорю: — Извините, но вы ошиблись номером.

Он тепло и самодовольно усмехается.

— Да ладно тебе. Ты же знаешь, что я единственный в этом городе, кто может помочь тебе найти Лоринду.

Когда я не отвечаю, Ронан добавляет: — Удивлена, что я об этом слышал? Тебе следовало бы знать. И прежде чем ты обвинишь меня в чем-то гнусном, отвечу «нет». Я не имею к этому никакого отношения. Хотя должен признать, что возможность помочь тебе с такой интересной дилеммой чертовски заманчива.

Мои щеки заливает румянец. Я стискиваю зубы, считаю до пяти и мысленно проклинаю тот день, когда родился Ронан Крофт.

— Как я уже сказала, леди, вы ошиблись номером. Здесь никто не проживает с таким именем.

Я кладу трубку на рычаг и выхожу из комнаты, не глядя никому в глаза. Кью следует за мной по пятам, скорее всего, уклоняясь от горячего пара, вырывающегося из моих ушей.

Я не должна позволять ему выводить меня из себя, но Ронан Крофт знает, как надавить на каждую из моих болевых точек, и всегда это делал. Я не удивлюсь, если окажется, что он спланировал всю эту нелепую ситуацию, что бы он ни говорил.

Когда мы подъезжаем к похоронному бюро Андерсона, перед ним стоит элегантный черный спортивный автомобиль. Он выглядит дорогим, вычурным и совершенно неуместным в этом городе.

Я уже знаю, кому он принадлежит.

Кью, сидящий рядом со мной на водительском сиденье, поворачивается ко мне.

— Оставайся здесь, — говорю я. — Если я не вернусь через пятнадцать минут, езжай прямо в полицейский участок и заяви о пропаже бабушки.

Он молча смотрит на меня с выражением сомнения на лице.

— Да, я знаю, что наша семья не вовлекает других людей в свои дела, но у нас никогда раньше не пропадал труп. Я разберусь с тетушками, когда мы вернемся домой.

Я выхожу из машины и направляюсь в гостиную дома Андерсона. Единственный человек, которого я надеялась больше никогда не увидеть, развалился в кресле рядом с небольшой пальмой в горшке, курит сигарету и выглядит красивым и скучающим.

Пока его дикий взгляд не останавливается на мне, Ронан улыбается, как тигр во время кормежки.

— Привет, Мэйвен. Боже, какой ужасный цвет волос. Хотя туфли интересные. Очень практичные. Подходят для прогулок на большие расстояния. Они принадлежали твоей бабушке?

Его ледяные глаза блестят от веселья. Ронан одет в черный кашемировый свитер, черные брюки и черные кожаные лоферы, которые, вероятно, сделаны из шкуры исчезающего вида животных. Он ослепительно элегантен. Он также излучает полное самодовольство, которое свойственно только нарциссам или сверхбогатым людям.

В его случае и то, и другое.

— Позволь мне выразиться яснее. Мне не нужна твоя помощь в этом вопросе или в каком-либо еще. Моя семья — не твое дело. Убирайся.

— Не мое дело? Это уже слишком, учитывая, насколько мы с тобой были близки. — Его веселый тон становится хриплым. — Ты помнишь, сколько раз мы были вместе? Потому что я точно помню.

Его ухмылка так раздражает, что мне приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы не снять туфлю и не швырнуть ее в него.

— Я не помню ничего, кроме того, что ты — моя самая большая ошибка. Если я не всажу тебе пулю между глаз, пока я здесь, это будет чудом.

— Восемь.

Я смотрю на Ронана, разочарованная тем, что мои глаза — не лазерные лучи, способные разрезать его на мелкие, менее злодейские кусочки.

— Это количество раз, когда мы трахались. Восемь.

— У тебя галлюцинации. Максимум половина этого числа.

Он не сводит с меня горящего взгляда и медленно качает головой.

— В оранжерее, на мешках с землей. Дважды в моей спальне. Один раз в твоей спальне. Трижды на заднем сиденье моей машины. И, конечно, в первый раз, когда мы сделали это стоя в переулке за кинотеатром, после того как ты выплеснула мне в лицо газировку и назвала меня бездушным избалованным ребенком с интеллектом садового слизня.

То, как Ронан рассказывает об этом в таких подробностях, словно открывает шлюзы моей памяти. Воспоминания набрасываются на меня, быстрые и яростные, и кровь приливает к моему лицу. Я помню, как ненасытно мы желали друг друга, как жадно тянулись друг к другу, как тяжело дышали, как целовались до синяков и испытывали самую темную потребность, граничащую с отчаянием.

В тот первый раз в переулке, когда его твердый член растягивал меня, а пальцы впивались в мою попку, когда Ронан склонился к моей шее и вцепился в мою кожу обнаженными зубами, трахая меня у стены, я взорвалась. Беспомощно извиваясь под ним, я отдалась наслаждению, которое, как я теперь знаю, встречается крайне редко.

Да, большинство мужчин могут довести женщину до оргазма, если постараются. Но почти никогда мужчина не может заставить женщину почувствовать, что она увидела истинное лицо Бога.

Ронану удавалось это каждый раз, когда мы были вместе.

Но я скорее позволю разбить себе нос кирпичом, чем признаю, что он хоть как-то на меня повлиял.

— Я правда не помню, — беспечно говорю я. — А теперь беги и поиграй с папиными деньгами, Cymothoa exigua.

— О-о-о, ты перешла на латынь. Подожди, не говори мне. Дай угадаю. — Он на мгновение задумывается. — Это таракан?

— Не оскорбляй мой интеллект.

— Ладно, я сдаюсь. Что такое Cymothoa exigua?

— Маленький паразит из отряда ракообразных, который прикрепляется к языку рыбы и высасывает кровь, пока язык не отмирает и не отваливается. Затем этот жуткий маленький ублюдок живет на обрубке мертвого языка во рту рыбы, пока та не умрет от голода, и паразиту не придется искать нового хозяина.

Ронан начинает смеяться. Сначала тихо, потом запрокидывает голову, закрывает глаза и от души веселится.

Когда я ухожу, не сказав больше ни слова, он кричит мне вслед.

— Не злись, Багз. Минуту назад мы так хорошо ладили!

Не обращая на него внимания, я наклоняюсь над пустой стойкой регистрации и осматриваю коридоры по обе стороны от главного зала.

— Мистер Андерсон? Эй?

Никакого ответа не следует, но я и не жду его. Скорее всего, весь персонал до сих пор лихорадочно ищет тело моей бабушки на территории поместья.

Решив начать с комнаты, где проходило прощание с бабушкой, я выхожу из приемной и нахожу красно-черную гостиную. Дверь заперта. Поэтому я проверяю другие комнаты в коридоре. Все они представляют собой комнаты для прощания разного размера, но ни в одной из них нет пропавшего трупа.

Я пробую пройти по другому коридору, минуя Ронана, который все еще сидит в приемной, но и там мне не везет. Часовня и торговый зал с урнами и гробами для праха пусты, как и комната отдыха для сотрудников.

Когда я, потерпев поражение, возвращаюсь в приемную, Ронан небрежно бросает зажженную сигарету в сухой мох у подножия пальмы в горшке и встает.

Раздраженная его беспечностью, я говорю: — Ты можешь устроить пожар.

— Скрестим пальцы. Не удалось найти матриарха?

— Это не смешно.

— Никто не смеется.

— Кроме тебя.

— Я бы не осмелился. Ты слишком опасна, чтобы над тобой смеяться.

— Если бы у тебя была хоть капля мозгов, ты бы понял, насколько верно это утверждение. Почему ты не оставишь меня в покое?

— Мне кое-что интересно.

— Должно быть, для тебя это новый опыт. Я предлагаю, чтобы один из твоих приспешников поискал ответ в интернете.

— Не будь такой злой.

— Поверь мне, если бы я была злой, у тебя уже не было бы нескольких пальцев.

— Хорошо. Удели мне минутку и ответь на вопрос. Если ты ответишь честно, я обещаю, что больше не буду тебя беспокоить.

Я прищуриваюсь и вглядываюсь в его лицо. Ронан выглядит искренним, поэтому я неохотно смягчаюсь.

— Что тебя интересует?

Он делает достаточно долгую паузу, чтобы я почувствовала себя неловко. Затем низким голосом и пристально глядя мне в глаза спрашивает: — Наша дочь знает, кто ее настоящий отец?

Глава 9

МЭЙВЕН

Когда я в ответ на его вопрос храню гробовое молчание, Ронан говорит: — Я знаю, о чем ты думаешь.

— Нет, не знаешь. Иначе ты бы уже убежал.

— Мэйвен.

— Не смей произносить мое имя так, будто я веду себя неразумно.

— Я не думаю, что ты ведешь себя неразумно. Я понимаю, что ты ее защищаешь. Но она в равной степени и твоя, и моя.

— Случайный донор спермы — это не то же самое, что родитель. И если я правильно помню, ты не был таким уж заботливым отцом, когда я сказала тебе, что беременна, много лет назад.

Я отворачиваюсь, но он хватает меня за руку и тянет обратно. А когда я отказываюсь смотреть на него, Ронан берет меня за подбородок и силой поднимает голову.

— Мне было семнадцать. Я был мальчишкой.

— Убери руку с моего лица, пока ты ее не потерял.

— Я хочу с ней познакомиться. — После паузы он усмехается. — Не нужно делать такое лицо.

— Вообще-то нужно. Это то самое лицо, которое я корчу перед тем, как пустить кровь. Убери руки, Ронан. У тебя есть пять секунд.

Он некоторое время изучает меня в напряженной тишине, прежде чем отпустить.

— Умное решение. А теперь забудь, что ты задавал мне этот вопрос, и уходи.

— Вспомни наш уговор. Я уйду только в том случае, если ты ответишь на вопрос.

— Тогда, похоже, мы в тупике, потому что я скорее выцарапаю себе глаза, чем скажу тебе хоть слово о своей дочери.

Ронан выпрямляется во весь рост и скрещивает руки на широкой груди. Свысока, как сеньор, смотрящий на крестьянина, укравшего его любимую корову, он смотрит на меня.

— Нашей дочери.

— Повтори это еще раз, и я пристрелю тебя прямо здесь.

Он приподнимает обе брови.

— Ты убьешь меня в похоронном бюро? Это слишком удобно, тебе не кажется?

— Думаю, ты можешь отправляться прямиком в ад, Ронан Крофт.

Что-то мелькает в его глазах. На долю секунды в них вспыхивает темная, странная эмоция, но он берет себя в руки и подавляет ее.

Низким и холодным голосом он говорит: — С чего ты взяла, что я еще не там?

Мы смотрим друг на друга, пока голос, зовущий меня по имени, не отвлекает нас.

— Мисс Блэкторн! О, мисс Блэкторн, вы здесь!

Я оборачиваюсь и вижу обезумевшего мистера Андерсона, спешащего через фойе.

Он вытирает лоб влажным платком. Под мышками на его белой рубашке темнеют пятна пота. Галстук развязан, брюки помяты. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как пропало тело бабушки, прежде чем нам наконец позвонили, потому что выглядит он так, будто не спал с тех пор, как я видела его в последний раз.

Когда мистер Андерсон подходит к нам, я требую: — Скажите мне, что вы нашли ее.

— Ну… — Он прочищает горло. — Не совсем.

— Ответьте «да» или «нет». Вы нашли ее?

Я не знаю, почему он выглядит таким виноватым, но это вызывает у меня подозрения.

Пожимая плечами, мистер Андерсон говорит: — Мы нашли ее одежду.

— Ее одежду? О чем вы говорите?

Мой разъяренный тон заставляет его растеряться еще больше. Он начинает бормотать что-то в свое оправдание.

— О-о-она была в длинном зеленом платье, к-к-как вы видели во время прощания. В-в-ваша тетя Эсме предоставила его, и мы одели ее в него после, э-э-э, подготовки тела. Это, конечно, деликатный процесс, и мы изо всех сил старались следовать указаниям ваших тетушек…

— Ближе к делу!

Он выпаливает: — Платье, туфли и нижнее белье Лоринды были найдены на земле за открытым окном комнаты, где проходило прощание. Судя по всему, именно так тело вынесли из помещения.

Что бы ни отражалось на моем лице, мистер Андерсон бледнеет.

— Позвольте убедиться, что я правильно вас поняла. Вы хотите сказать, что кто-то вытащил тело моей бабушки из гроба, раздел его, а затем вынес через окно?

Он переминается с ноги на ногу.

— Ну… да.

Я смотрю на него, открыв рот от удивления.

— Надеюсь, что ваша страховка покрывает все риски, мистер Андерсон, — говорит Ронан. — Давайте посмотрим на одежду.

Я проталкиваюсь мимо него и направляюсь прямиком к окнам в противоположной части комнаты. Шторы раздвинуты, а окна распахнуты настежь.

Осторожно, чтобы не задеть подоконник, я высовываюсь из окна и смотрю вниз. Конечно же, прямо под окном лежит куча одежды. Сбоку из-под колючих зеленыхлистьев падуба выглядывают черные туфли на низком каблуке.

Подойдя ко мне сзади, Ронан заглядывает мне через плечо. Осмотрев место происшествия, он хмыкает.

— Это странно. На земле нет следов. И все аккуратно сложено.

— Кроме того, ее обувь стоит так, как будто она лежала в шкафу. Каблуки вместе, носки направлены вперед. Не похоже, что тело роняли или бросали. Зачем кому-то раздевать труп, выбрасывать его из окна, а потом тратить время на то, чтобы аккуратно сложить одежду, которую они оставили на земле?

— Может быть, они собирались привезти тело обратно?

Мы оборачиваемся и смотрим на мистера Андерсона, который, кажется, сожалеет о своем решении высказаться.

Я скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на него.

— Насколько я понимаю, вы просмотрели записи с камер наблюдения.

Он переводит взгляд с меня на Ронана и обратно.

— Эм. Ну.

Я воспринимаю это как «да».

— И? Что там было?

— Ничего подозрительного.

— Тело растворяется в воздухе — это ничего подозрительного? Как вы объясните одежду за окном? Она что, просто появилась на видео с камер наблюдения из ниоткуда?

Мистер Андерсон кашляет в кулак, затем поднимает глаза к потолку и морщится.

— Похоже, камера, которая снимает южную сторону здания, вышла из строя. По какой-то причине она ничего не записывала с шести часов.

— Как удобно. Позвольте вас кое о чем спросить. Вы что, организовали здесь нелегальную фабрику по продаже трупов? Вы продали тело моей бабушки на органы?

Надо отдать ему должное. Мистер Андерсон либо невероятный актер, либо его действительно травмировало это предположение, потому что он позеленел и его начало тошнить.

— Боже мой, нет! Честное слово, мы бы никогда не стали заниматься чем-то подобным! Мы очень гордимся своей репутацией, мисс Блэкторн, и ведем бизнес в соответствии с высочайшими этическими стандартами. Мы очень осторожны, действительно очень осторожны, особенно с клиентами с такой… — Понимая, что ступает на опасную территорию, он замолкает, панически моргая. — …репутацией, как у вашей семьи.

Жар разливается по моей коже, словно цветок, распускающий лепестки. Я делаю медленный, успокаивающий вдох, а затем бормочу: — О, я вам покажу репутацию. Я вам такую репутацию покажу, что у вас глаза на лоб полезут.

Сильная рука обхватывает мои бицепсы, и Ронан говорит: — У вас есть время до конца рабочего дня, чтобы выяснить, что случилось с Лориндой Блэкторн. Если я не получу от вас никаких известий до пяти часов, то позвоню в Государственный совет директоров похоронных бюро и добьюсь вашего окончательного закрытия. Мэйвен, давай посмотрим на гроб.

Ронан уводит меня за руку, посмеиваясь над тем, как я бормочу ругательства.

— Спокойно, спокойно. Я и забыл, какие у тебя острые коготки.

— Нет, не забыл.

Он снова усмехается.

— Ты права. Не забыл. У меня до сих пор шрамы на спине.

Я смотрю на него, но не могу понять по его лицу, был ли в этом комментарии сексуальный подтекст. Затем Ронан бросает на меня жаркий взгляд искоса, сопровождая его своей фирменной ухмылкой, и я получаю ответ.

— Ты невероятный, — говорю я.

— Спасибо, — отвечает Ронан все еще ухмыляясь.

— Это был не комплимент. Перестань ухмыляться, как клоун.

— Это мое обычное лицо. Я ничего не могу поделать с тем, какое оно.

— Конечно, можешь. Возьми камень и ударь себя им по носу. Или я с радостью сделаю это за тебя.

— Я обожаю, когда ты угрожаешь мне насилием. Я когда-нибудь говорил тебе об этом?

— Боже, я жалею, что вернулась домой.

— Нет. Это самое веселое, что с тобой случалось за последние годы.

Я вырываю руку из его хватки и иду к гробу. Не знаю, что я ожидала увидеть, когда наклонилась и заглянула внутрь, но там ничего не было.

Ни бабушки.

Ни серебряных монет.

Ни ножа с перламутровой рукояткой.

Тот, кто украл тело моей бабушки, не взял ее одежду, но забрал погребальные принадлежности, которые должны были быть захоронены вместе с ней?

Когда Ронан подходит ко мне, я говорю: — Здесь происходит что-то очень странное.

— Что стало для тебя первым тревожным сигналом?

— Еще раз заговоришь со мной в таком саркастическом тоне, и я позабочусь о том, чтобы у тебя не было детей.

— Ты имеешь в виду, еще детей?

Я закрываю глаза и с трудом выдыхаю через ноздри. Ощущение такое, будто я горю.

— Нет ничего неразумного в том, что отец хочет видеться со своим ребенком. Кроме того, это мое законное право.

— Ты издеваешься? Голый труп моей бабушки украли через окно, а ты вдруг решил обсудить право на посещение дочери, которую никогда не хотел?

— Я хотел ее. Просто тогда этого еще не знал.

— Я не собираюсь ничего отвечать на эту чушь.

— Знаешь, я искал тебя. Годами я нанимал лучших частных детективов, чтобы они нашли тебя. Но ты словно испарилась. За пределами Солстиса Мэйвен Блэкторн не существует.

— Если ты надеешься, что я поздравлю тебя с попыткой преследования, то удачи тебе.

— Ты ведь сменила имя, не так ли? Создала себе новую личность, чтобы тебя не нашли.

— Если ты не заметил, у меня сейчас чрезвычайная ситуация в семье. И нет времени на испанскую инквизицию.

— Посмотри на меня.

— Я лучше буду есть стекло.

Ронан берет меня за плечи и разворачивает к себе. Его глаза горят, он нависает надо мной — прекрасное чудовище, которое годами преследовало меня в кошмарах.

— Я хочу увидеться со своей дочерью. Отказ в доступе ничего не изменит. Тебе решать, сделаем ли мы это по-плохому или по-хорошему.

Это вызывает у меня усмешку.

— Ты угрожаешь мне судебным разбирательством?

— Я не хочу этого делать, но мое — это мое. Давай сделаем все по-хорошему.

Я не могу сдержать смешок, который срывается с моих губ.

— Боже. Твое высокомерие поражает. Ты и правда нечто особенное.

— Это «да»?

— Это «нет», потому что твоего ребенка не существует. Вскоре после моего отъезда у меня случился выкидыш. Отец Беа — офтальмохирург, живущий в Лос-Анджелесе. Доктор Бретт Латтман.

Ронан смотрит на меня, поджав губы и прищурившись. На его лице читается неприкрытое сомнение.

— По твоему чопорному выражению лица я вижу, что ты мне не веришь, но тебе достаточно просто взглянуть на нее. Ей девять, Ронан. Математика здесь не работает.

Когда мне надоедает, что он смотрит на меня с сомнением, я достаю из кармана пальто телефон и ввожу пароль, чтобы разблокировать его. Затем открываю недавнюю фотографию дочери и поворачиваю экран к нему.

— Это Беа. Обрати внимание, что фотография сделана несколько недель назад. Также обрати внимание, что она совсем на тебя не похожа, особенно этими пугающими бесцветными глазами, которые смотрят из-под неандертальских лбов всех членов твоей семьи. Наконец, обрати внимание, какая она маленькая. Теперь ты удовлетворен?

Ронан так долго смотрит на фотографию, что у меня начинает болеть рука. Затем он говорит: — Такие глаза только у мужчин в моей семье. А она может быть просто маленькой для своего возраста. Эта фотография ничего не доказывает.

Я опускаю руку и вздыхаю: — Зачем мне лгать?

Его ответ следует незамедлительно.

— Потому что ты мне не доверяешь. Потому что я тебе не нравлюсь. Потому что, возможно, я причинил тебе боль, которую невозможно исправить.

Голос Ронана становится тише, а взгляд — еще более напряженным.

— Но в основном потому, что тебе стыдно за то, что ты трахалась с заклятым врагом своей семьи, и тебе не хочется, чтобы кто-то об этом узнал.

Если он продолжит произносить слово «трахалась» таким хриплым голосом, мне придется сменить трусики.

— По большей части ты прав, вот только мне стыдно, не потому что ты был моим врагом. Меня никогда не волновала какая-то глупая древняя обида. Мне стыдно, потому что ты обращался со мной как с грязью, а я продолжала возвращаться за добавкой. Но мы уже не подростки, и все это осталось в прошлом. Спасибо за тошнотворное путешествие по закоулкам памяти. Прощай, Ронан.

И счастливого пути.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он снова меня останавливает. Обхватив меня за плечо, Ронан прижимает меня к своей груди и рычит: — Это еще не конец, Мэйвен. Ты не можешь просто так уйти.

— Смотри.

Я вырываю руку из его властной хватки и направляюсь к двери, не обращая внимания на тлеющий испанский мох у основания пальмы в горшке в гостиной, куда он бросил сигарету.

Будем надеяться, что это превратится в пылающий ад и весь город сгорит дотла.

Усаживаясь в «Кадиллак», я прошу Кью отвезти меня в полицейский участок, чтобы я могла заявить об исчезновении тела бабушки. Вместо этого он включает радио и едет прямо к дому.

Когда мы проезжаем мимо ржавых железных ворот поместья Блэкторн, я смотрю на мертвый пень клена, который я срубила много лет назад в приступе ярости.

С одной стороны тускло-серого дерева выросла высокая ветка с листвой.

Только ветка не зеленая. И листья не зеленые.

Все они ярко-красного цвета, как только что пролитая кровь.

Глава 10

МЭЙВЕН

Надвигающаяся гроза стихает, когда мы возвращаемся в поместье. Дождь стекает по окнам и барабанит по крыше. Раскаты грома доносятся сквозь серую пелену облаков, сотрясая стекла в рамах. Тетушки зажигают свечи, чтобы развеять мрак, и просят Беа помочь им, пока я звоню своей начальнице. Сегодня воскресенье, поэтому я попадаю на ее голосовую почту и оставляю сообщение.

— Привет, Люси, это Мэй. Мне нужно взять на несколько выходных на работе. Может, даже неделю. Ты не поверишь, но мы не можем организовать похороны моей бабушки, потому что похоронное бюро потеряло ее тело. Я все тебе расскажу, когда вернусь, но, если вкратце, там полный бардак. Мне правда нужно быть здесь, чтобы помочь моим тетям справиться с этим.

Быстро вспоминая, что мне еще хотелось сказать, я продолжаю: — Роберт может проводить экскурсии для школьников на этой неделе. Я отправлю Энни электронное письмо с просьбой подготовить отчет по гранту. Если я тебе понадоблюсь, я буду на связи и сообщу, как только у меня появится дополнительная информация. Спасибо, Люси. До скорой встречи.

Я отключаюсь, а затем мысленно подбадриваю себя перед следующим телефонным звонком.

— Привет, Эзра. Это Мэй.

— Я знаю. Увидел твой номер на экране.

Его тон настороженный. Я не могу его ни в чем винить, учитывая, чем закончился наш последний разговор.

— Верно. Я хотела сообщить тебе, что мы не сможем поужинать вместе во вторник вечером. Мне нужно еще на несколько дней остаться у своих тетушек.

Наступает гробовая тишина. Эзра ждет объяснений, почему мои планы изменились, но мы оба знаем, что их не будет.

Это то, что нас погубило. Он хороший человек, но любить меня — все равно что любить кактус. Чем больше вы меня игнорируете, тем лучше мы будем ладить. Но подойдите слишком близко, и мои острые шипы проткнут вас до крови.

Если бы у стиля отношений «избегающая привязанности» был образец для подражания, то это была бы я. Спасибо тебе, Ронан Крофт.

— В любом случае, я не смогу прийти.

— Я договорюсь с рестораном о другом времени.

— В этом нет необходимости. Мы уже сказали друг другу то, что должны были сказать.

Формально Эзра сказал то, что должен был сказать. Я стоически смотрела на него, пока он объяснял, чего не хватает в наших отношениях.

Судя по всему, ему не понравилось, что я просто ответила «хорошо», и ушла, потому что потом он оставил мне на телефоне длинное и эмоциональное голосовое сообщение, в котором было много слов вроде «непостижимая», «равнодушная» и «отстраненная».

Поскольку невозможно объяснить человеку с нормальной психикой, что внутренний мир человека, которого в юном возрасте раздавили потери и предательства, — это бесплодная пустошь из пепла, которая будет морить голодом любое заблудшее живое существо, пытающееся пустить там корни и вырасти, я не стала спорить.

— Мэй, послушай. Будь благоразумной. Если бы ты только постаралась, у нас бы все получилось. Мы оба профессионалы в своих областях. У нас пересекающиеся интересы, схожие ценности и взаимное уважение. У нас все общее.

Он понижает голос.

— И этот твой крутой нрав… Я знаю, что это всего лишь игра. Тебе нужен кто-то, кто будет о тебе заботиться.

Я не хочу причинять ему боль, но знаю, что поступаю правильно. Если мы дадим друг другу еще один шанс, это лишь отсрочит неизбежное.

— Эзра, прости, но между нами все кончено. Мне не хочется тебя обижать, но я не знаю, как выразиться яснее. Я больше не хочу быть в этих отношениях. Ты понимаешь? Я очень надеюсь, что мы сможем остаться друзьями.

После задумчивой паузы он вздыхает.

— Это не то, что я надеялся услышать, но я уважаю твои чувства.

Почувствовав облегчение, я благодарю его. Мы неловко прощаемся и кладем трубку.

Я спускаюсь вниз и нахожу тетушек с Беа в огромной парадной столовой. Они зажгли ряд восковых свечей в серебряных подсвечниках в центре стола, а самые высокие свечи ставят на буфет.

— У нас есть что-нибудь перекусить? — спрашиваю я.

— Конечно.

— Что-нибудь с беконом?

Давина строго смотрит на меня.

— Животных нельзя есть. Особенно таких умных и чувствительных, как свиньи. На бойне они страдают больше, чем кто-либо другой.

Беа выглядит потрясенной.

— О нет. Они страдают?

— Ужасно.

Я весело говорю: — Может, если бы они не были такими вкусными, их бы не ели, — за что получаю еще один суровый взгляд.

— Мама?

— Да, милая?

— Я хочу стать вегетарианкой.

— Конечно. Я передам это нашему шеф-повару.

— У нас нет шеф-повара.

— Именно. Я пойду прогуляюсь.

— Ты только что сказала, что голодна, а на улице ливень! — ругается Эсме. — Ты никуда не пойдешь!

Мне никогда не нравилось, когда мной командуют. Я слишком упряма, чтобы выполнять приказы, но тетя желает мне добра, поэтому я улыбаюсь, а не огрызаюсь.

— Я скоро вернусь. Мне нужно проветрить голову. Беа, за тебя отвечают мои тетушки. Веди себя хорошо.

Я беру зонт с подставки у входной двери и выхожу под дождь. Через несколько секунд я уже жалею, что решила пойти куда-то в такую непогоду, но, поскольку моя суперсила — упрямство, я продолжаю идти. Через десять минут я уже в центре города.

Тут мало что изменилось.

Очаровательная и самобытная главная площадь выглядит прямо как с открытки. Здесь по-прежнему есть пекарня Шнайдеров, аптека, хозяйственный магазин, а также продуктовый и ювелирный магазины и паб Макналти. Маленький книжный магазинчик, где я провела столько часов за чтением, превратился в «Старбакс», но здание начала прошлого века, в котором он располагался, осталось прежним.

Только на месте магазина бытовой техники теперь мексиканский ресторан.

Невозможно впасть в депрессию, когда перед вами стоит бокал с «Маргаритой», поэтому я бегу через площадь, перепрыгивая лужи, и встряхиваю зонт, прежде чем открыть входную дверь.

Меня встречают тепло и восхитительный аромат тушеного адобо³. У меня тут же начинают течь слюнки. Я говорю милой девушке за стойкой, что мне нужен столик на одного. Она берет меню и провожает меня внутрь, усадив в кабинку позади единственного посетителя — темноволосого мужчины, сидящего ко мне спиной.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить для начала?

— Я бы хотела «Кадиллак Маргариту»⁴, пожалуйста.

— Конечно. Дайте мне знать, если у вас возникнут вопросы по меню. Я сейчас вернусь с вашим напитком.

Я устраиваюсь поудобнее и открываю меню. Все идеально, пока мужчина в соседней кабинке не оборачивается и не улыбается мне, демонстрируя белоснежные зубы.

— Привет, Багз. Не ожидал встретить тебя здесь. Ты за мной следишь?

Глава 11

МЭЙВЕН

Я поднимаю меню, чтобы не видеть красивое, дьявольское лицо Ронана и говорю: — Уходи.

— Я пришел сюда первым.

— Я не хочу сидеть здесь и пялиться на твой затылок, пока ем.

— Может, лучше посмотришь мне в лицо? Тебе стоило только попросить.

Он пересаживается на другую сторону моей кабинки. Когда я опускаю меню, меня почти ослепляет его улыбка. Она такая широкая, что, наверное, видна с Юпитера.

— Что это с тобой, ты постоянно улыбаешься во весь рот? Ты похож на крокодила.

— Спасибо.

— Это опять не комплимент.

— Конечно, нет. Крокодилы умные, сильные и устрашающие.

— А еще они уродливые и не могут пережевывать пищу.

Я вижу, что Ронан изо всех сил старается не рассмеяться, и это злит меня еще больше.

— Как ты думаешь, это судьба, что мы постоянно встречаемся? — размышляет он.

— Нет, я думаю, что в прошлой жизни я совершила что-то ужасное, и ты — мое наказание. Пожалуйста, вернись за свой столик.

Не обращая на это внимания, Ронан говорит: — Я думал о твоей бабушке.

— Если ты скажешь что-нибудь отвратительное, я засуну это меню тебе в глотку.

Он отмахивается от моей угрозы царственным жестом.

— Были ли у нее враги, о которых ты знаешь?

— Ты имеешь в виду, кроме всех жителей города?

— Горожане не ненавидели твою бабушку. Они ее боялись. — Его взгляд становится задумчивым. — Как и тебя.

Моя улыбка смертоносна.

— Если бы хоть часть этого здравомыслия передалась одному крокодилу.

— Ты знаешь, что, когда Эдвард сказал мне, что ты вернулась, его голос дрожал? А ведь мы говорим о человеке, который выжил после нападения медведя.

— Этот жуткий старик все еще работает на твою семью?

— Ты так говоришь, будто на твою семью не работает жуткий старик.

— Да, но у нашего-то есть душа. А у твоего нет, поэтому он так хорошо ладит с Крофтами.

Мы смотрим друг на друга через стол, и в воздухе повисает электризующее сексуальное напряжение, пока не возвращается официантка. Она ставит передо мной и Ронаном по бокалу «Маргариты», а затем уходит, не сказав ни слова.

Ронан берет свой напиток и делает глоток, облизывая губы после этого.

— Я люблю, когда ободок бокала хорошо подсолен, а ты?

Ему удалось придать этой фразе эротический оттенок. Черт возьми, конечно, удалось.

— Ты тоже пьешь «Кадиллак»? — спрашиваю я.

— Это мой любимый коктейль.

— Я тебя с ним познакомила.

— Как будто я мог это забыть. Ты вылила его мне на голову.

— Ты это заслужил.

Он смотрит на меня в напряженной тишине, которая пульсирует миллионом невысказанных слов.

— Да. И не только это, — отвечает Ронан.

Чтобы не встречаться с ним взглядом, я отвожу глаза и смотрю в окно на серый дождливый день.

— Если это уловка, чтобы познакомиться с дочерью, которую ты не зачал, то она не сработает.

— Зачал? Это ужасно архаично.

— Некоторые из нас знают сложные слова. Почему ты беспокоишь меня, Ронан? — Я снова перевожу взгляд на него. — И не надо нести чушь про судебные иски или помощь в поисках бабушки. Чего ты хочешь?

Наши взгляды надолго задерживаются друг на друге, пока он не говорит: — Я хочу быть твоим другом.

— Метишь высоко. Молодец. Ответ «нет».

— Почему «нет»?

— Назови мне хоть одну вескую причину, по которой я должна хотеть этого.

— Моя ослепительная внешность и очаровательный характер.

Мы смотрим друг на друга. Никто из нас не улыбается. Между моих ног пульсирует жар. Мой клитор жаждет его языка, маленький предатель.

— Помнишь, сколько раз ты говорил мне, что я странная?

Ронан отвечает без колебаний.

— Ты странная. Ты самая странная и самая очаровательная женщина из всех, кого я встречал, и с тех пор, как ты ушла, я каждый день ищу кого-то или что-то, что могло бы заставить меня чувствовать тоже, что ты.

Никто на Земле не умеет лгать так, как этот человек. Это настоящее колдовство.

— Я уверена, что ты сможешь найти еще какой-нибудь безнадежный случай, вызывающий у тебя презрение.

Его тон становится жестче.

— Я никогда не испытывал к тебе презрения. Ты же знаешь, что я не это имею в виду.

— Ты постоянно надо мной смеялся.

— Ты постоянно играла с жуками.

— Я не играла с ними. Я изучала их. Они меня завораживали. Не то чтобы это имело значение, но эти насекомые теперь моя профессия. Это было не просто хобби.

Ронан ненадолго задумывается.

— Ты сделала насекомых своей профессией?

— Да. Я куратор отдела чешуекрылых в музее. А также защитила докторскую диссертацию по энтомологии, специализируясь на бабочках. Потому что всегда хотела быть существом, которое может превращаться из уродливого маленького создания в то, кем оно является на самом деле. Уверена, ты понимаешь почему.

Я снова встречаюсь с ним взглядом и стараюсь не показывать, какие эмоции переполняют меня. Потому что, хотя я могу быть отстраненной с любым другим мужчиной, Ронан Крофт — исключение.

Он всегда был и всегда будет моим криптонитом.

— Вы готовы сделать заказ?

Официантка стоит у нашего столика с карандашом и блокнотом в руках. Вздрогнув, я отрываю взгляд от Ронана и откидываюсь на спинку сиденья.

— Кажется, у меня пропал аппетит.

— Просто принесите нам два самых популярных блюда. Да, и бекон тоже.

Он протягивает ей мое меню, и она уходит. Заметив мой пристальный взгляд, Ронан спрашивает: — Что?

Я не могу сказать ему, что собиралась заказать то же самое, иначе он поднимет шум, поэтому я веду себя снисходительно.

— Ты заказываешь бекон в мексиканском ресторане?

— Я не знал, что это запрещено.

Когда я продолжаю смотреть на него, Ронан вздыхает.

— Мне этого хотелось. Можешь осудить меня.

— Я лучше собью тебя своей машиной.

Он смотрит на меня, а потом начинает смеяться.

— Ты чертовски нелепа.

Мои щеки пылают от смущения. Не могу сказать, было ли это унижение или гнев, но я не собираюсь выяснять это.

— Знаешь что? Это всё нелепо. Я ухожу

Я начинаю выбираться из кабинки, но Ронан протягивает руку и хватает меня за запястье.

— Останься.

Что-то в его тоне заставляет меня остановиться и посмотреть на него. Он смотрит на меня в ответ с мольбой в глазах. Я настолько ошеломлена этой нехарактерной для него уязвимостью, что на мгновение теряю дар речи.

Он отпускает мое запястье и откидывается на спинку сиденья.

— Прости. Это рефлекс. Пожалуйста, останься.

Запыхавшаяся и растерянная, я сажусь с краю, не зная что делать, остаться или уйти, разочаровавшись в себе из-за того, что не могу принять решение.

Ронан наблюдает за мной настороженным, но полным надежды взглядом. Это так странно, я понятия не имею, что делать.

Наконец я сдаюсь.

— Ты сказал «пожалуйста».

Он хмурится.

— И что?

— Я не думала, что ты знаешь это слово.

— А.

Ронан на мгновение задумывается.

— Не могла бы ты остаться и поужинать со мной? Пожалуйста? Я бы очень хотел этого… если ты не против.

Я закрываю глаза и бормочу: — Где же найти хорошего экзорциста, когда он так нужен?

— Послушай, я обещаю, что больше не буду этого говорить, пока ты сама не попросишь.

Я открываю глаза и сердито смотрю на него.

— Почему ты такой надоедливый?

— Годы практики. Давай, Багз. Убери коготки и поешь со мной. Я безобидный.

— Ты такой же безобидный, как гремучая змея.

Он смотрит на меня, ожидая, пока я приму решение. Это на удивление тактично и, к сожалению, склоняет меня на темную сторону.

— Но ты заказал бекон, так что я останусь, пока не съем хотя бы кусочек, или пока ты снова не скажешь что-нибудь раздражающее.

Его губы изгибаются в улыбке. В его ледяных глазах мелькает веселье, заставляя их сверкать, как рождественские гирлянды. Ронан так красив, что это просто зло. Даже сам дьявол не обладает и половиной его обаяния.

Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на свои руки, на потолок — на все, кроме него. Этот жаркий пульс между моих ног все еще не утих. Если уж на то пошло, он становится все жарче.

— Ну как тебе Лос-Анджелес? Я не могу представить, что ты живешь в таком солнечном месте.

— Я в любой день предпочту пасмурную погоду солнечной.

— Я знаю. Ответь на вопрос.

— Я и забыла, какой ты упрямый.

— Нет, не забыла. Ответь на вопрос.

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам.

— Я не живу в Лос-Анджелесе.

— Но ты же сказала, что отец Беа живет там.

— Я никогда не говорила, что мы живем вместе, верно?

— Значит, ты не замужем.

— Не твое дело. И можешь уже моргать. Твой демонический взгляд нервирует.

— Так вы не женаты?

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что ты довольно уклончива для той, кто утверждает, что ее ребенок от другого мужчины.

— Если я не совершу убийство к концу этого ужина, то получу награду.

— Просто пей свою «Маргариту». Пусть текила смягчит остроту твоего самурайского меча — языка.

Я беру бокал с коктейлем и улыбаюсь ему.

— По крайней мере, это не кровососущий паразит.

Ронан поднимает свой бокал, чтобы произнести тост.

— Выпьем за это.

Я чокаюсь с ним, делаю глоток и удивляюсь, как ему удается быть одновременно невыносимым и чертовски обаятельным. Может быть, контраст отвращения и восхищения — это то, что привлекло меня в нем. Противоречия всегда притягательны.

Он усмехается.

— Видела бы ты свое лицо. О чем ты сейчас думаешь?

— О том, как бы ты выглядел без зубов, без волос и с красным носом, как у клоуна. Это было бы огромным улучшением.

Ронан запрокидывает голову и смеется. Я отвожу взгляд, чтобы не видеть, насколько это привлекательно.

Все еще посмеиваясь, он говорит: — Знаешь, мне кажется, ты единственный человек, который меня не боится.

— А, так вот в чем дело. Должно быть, утомительно, когда все эти прихвостни целый день целуют тебя в зад.

В мгновение ока он из веселого превращается в серьезного.

— Да, — произносит Ронан торжественно. — Ты и представить себе не можешь.

— Если ты хочешь, чтобы я пожалела тебя, бедного богатенького мальчика, то тебе придется ждать очень долго.

Его голос становится хриплым, а глаза начинают гореть.

— Я не хочу от тебя жалости. То, что я от тебя хочу более интимное.

Между нашими взглядами снова пробегает искра, от которой волосы на затылке встают дыбом. Хотя мои соски напрягаются, я сохраняю невозмутимое выражение лица и беспечный тон.

— Мы уже были близки в подростковом возрасте. У меня даже остались эмоциональные шрамы, подтверждающие это. И ты ступаешь на опасную территорию, так что следи за своими словами.

Ронан долго смотрит на меня, полуприкрыв глаза и склонив голову набок.

— Ты слишком много думаешь, Ронан. Не перегружай свой крошечный мозг.

— Я просто хотел узнать, какие неприятности меня ждут, если я спрошу, не хочешь ли ты потрахаться со мной из ненависти. Ну, знаешь, в память о старых добрых временах.

Мое сердце бьется в три раза быстрее. Кровь приливает к шее и ушам и остается там. Я сглатываю, заставляя себя смотреть ему в глаза и не ерзать на стуле.

— Тебя ждут большие неприятности. Так что не спрашивай.

— Я и не собирался, — невинным тоном произносит Ронан. — Мне просто было интересно.

Он улыбается, потягивает свой напиток и смотрит на меня, затем высовывает язык и неторопливо слизывает соль с ободка бокала, не сводя с меня глаз, чтобы я знала, что он хочет попробовать не соль.

Он играет. Не позволяй ему завладеть тобой.

— Хорошо. Потому что у меня есть жених.

Есть, был, без разницы. Хотя технически Эзра никогда не делал мне предложения, и я бы не согласилась, если бы он его сделал, но не будем придираться к мелочам.

— Жених. Как банально, — протягивает Ронан. — Я думал, женщины из рода Блэкторн не верят в брак. — Он смотрит на мою руку. — Где же кольцо?

Мне удается солгать с невозмутимым лицом.

— Я не люблю путешествовать с ним. Оно слишком большое и привлекает много внимания.

— Конечно. А как зовут твоего жениха?

Его насмешливый тон выводит меня из себя.

— Ты думаешь, его не существует? Считаешь, ни один мужчина никогда не попросит такую, как я, выйти за него замуж?

— Я думаю, многие мужчины хотели бы жениться на тебе… если бы они могли преодолеть ров, полный аллигаторов, огненные шары, падающие с неба, и град стрел, летящих со стен замка. Но в данном случае, я думаю, ты просто лжешь.

Я откидываюсь на спинку кабинки и потягиваю свой напиток.

— К счастью для меня, мне все равно, что ты думаешь.

Ронан прищуривается. Копируя его действие, я демонстративно слизываю соль с края бокала, не сводя с него глаз. Он не единственный, кто умеет играть в эротические игры.

Подходит официантка с двумя тарелками.

— У нас есть адобо с курицей и чили реллено⁵. Кто что будет?

Мы оба одновременно говорим: — Я возьму курицу.

Официантка неуверенно смотрит то на одного, то на другого, пока Ронан не указывает на меня.

— Леди возьмет курицу. Я возьму чили реллено.

Официантка ставит тарелки на стол. Ронан говорит ей, что нам нужно еще выпить. Я же говорю, что это не так, но он велит ей не обращать на меня внимания. Официантка уходит в замешательстве.

Он берет вилку и улыбается мне.

— Ставлю на то, что она принесет выпить еще. Что думаешь?

— Думаю, ты был несправедлив ко мне, когда назвал меня леди. Я далеко не так воспитана.

— Я мог бы сказать «бешеная росомаха», но не думаю, что это сработает.

Происходит чудо: мы смеемся вместе. Затем наши взгляды встречаются, и мне уже не так весело.

Я допиваю свою «Маргариту» и сосредотачиваюсь на тарелке перед собой, напоминая себе, что этот человек годами отравлял мне жизнь.

Он высмеивал меня, издевался надо мной, унижал при каждом удобном случае. Потом разворачивался на 180 градусов и делал вид, что меня не существует, проносясь мимо меня в школьных коридорах с высоко поднятой головой или опущенными глазами.

И все же я любила его. Любовь не просто слепа, как говорят. Это полное безумие.

Мы едим в тишине, пока официантка не возвращается с новыми порциями «Маргариты» и небольшой тарелкой бекона. Она ставит все на стол, не задавая вопросов, и убегает.

Поедая чили реллено, Ронан смотрит на свежие порции «Маргариты» и говорит: — Я выиграл.

— Как это волнительно для тебя.

— Так и есть. Тебя трудно превзойти в чем бы то ни было.

— Это потому, что я умнее тебя.

— Прости, но я глава международной корпорации с многомиллиардным оборотом.

— Да. Основанной твоим прапрапрадедушкой и переданной тебе твоим отцом. Меня это не впечатляет. Кстати, почему ты до сих пор живешь в Солстисе? Разве ты не должен разъезжать по Монако, Майами или другим местам, более привлекательным для плейбоев?

— Может быть, все это время я надеялся, что ты вернешься.

Я сердито смотрю на него.

— Не шути так. У меня в руке нож.

Ронан смотрит на меня, потом смягчается.

— У меня есть дом в городе, чтобы быть ближе к семье, но три дня в неделю я провожу в штаб-квартире компании в Бостоне. Иногда больше, если нужно.

— Это долгая дорога.

— У меня есть пилот. Мы летаем на вертолете.

— А.

— Не надо так говорить.

— Это был один слог. Я ничего такого не сказала.

— Сказала, и сама это знаешь. Ты единственный человек на свете, который может превратить один слог в симфонию презрения.

Я на мгновение задумываюсь, а потом улыбаюсь.

— Спасибо.

— Не за что. Как тебе курица?

— Это лучшее, что я когда-либо ела. Как тебе реллено?

— Как приправленный картон. Дай мне попробовать твое блюдо.

Не дожидаясь разрешения, Ронан тянется через стол и накалывает на вилку кусок курицы.

— Ммм. Вкусно. На, возьми бекон.

Он протягивает мне два ломтика и кладет два себе на тарелку. Остается один ломтик, который Ронан ломает пополам и делит между нами.

— Ты на удивление щедр. Когда ты успел стать таким справедливым?

— Я стал мягче в преклонном возрасте.

По нему не скажешь. Он крупный и крепкий во всех нужных местах.

Несмотря на здравый смысл, Ронан мне интересен. Я хочу знать, чем он занимался последние двенадцать лет, счастлив ли он, одинок ли, есть ли у него жена. У него нет кольца на пальце, но это мало что значит.

Зная его, я могу предположить, что Ронан снимает его и кладет в карман каждый раз, когда выходит из дома, мерзавец.

— Ты можешь спросить, — ухмыляясь произносит он.

— Что?

— Ты можешь задавать вопросы обо мне.

— Зачем мне это делать?

— Потому что ты этого хочешь.

— Нет, не хочу. Я ничего от тебя не хочу.

Ронан облизывает губы и сверлит меня взглядом, его бледные глаза горят неистовым огнем.

— Конечно. Я тоже ничего от тебя не хочу. Теперь мы оба лжецы. Так что ешь свой чертов бекон и перестань улыбаться, потому что тебе наконец-то удалось меня разозлить.

Я улыбаюсь еще шире. Затем отдаю ему честь и кладу в рот кусок бекона. Его раздраженное рычание — самое приятное, что я слышала за последние годы.

Глава 12

МЭЙВЕН

Я помешиваю лед в своем первом бокале с «Маргаритой», но ко второму не притрагиваюсь. Не рискую опьянеть в компании этого человека. Ронан слишком опасен. Хоть я его и ненавижу, он все равно как яблоко, которое змей предложил Еве. Один укус может привести к полному краху.

Снова.

Я рассматриваю этот ужин как упражнение в самоконтроле, не более того. Мне полезно не поддаваться желанию использовать столовые приборы как оружие.

Краем глаза я наблюдаю, как Ронан уплетает остатки своей еды. Он ест так, будто годами жил на необитаемом острове и питался только тем, что прибило к берегу. Я не припомню, чтобы он обладал таким аппетитом, но, с другой стороны, мы никогда не сидели и не наслаждались едой вместе.

То, чем мы занимались вместе, сжигало гораздо больше калорий.

— Твое лицо снова покраснело. У тебя какие-то проблемы с кожей?

— Заткнись, Ронан.

— Заставь меня.

— Не искушай судьбу. В моем доме есть бензопила с твоим именем на ней.

Закончив есть, он откидывается на спинку кабинки, берет салфетку и вытирает ею рот и пальцы. Затем берет свою свежую «Маргариту» и машет ею передо мной, словно колдует.

— Значит, ты не замужем, живешь не в Лос-Анджелесе, у тебя диплом по жукам, есть дочь, которая точно не от меня, и пропал труп твоей бабушки. Что еще нового?

Мне нравится, что он раздражен. Это ставит нас в более равное положение. Я тепло и широко улыбаюсь.

— Примерно так.

Взгляд Ронана сверкает яростью, а тон звучит вызывающе.

— Никаких забавных историй из аспирантуры, чтобы меня развлечь? Никаких трогательных анекдотов о твоем чудесном женихе?

Когда он злится, мне становится спокойнее, так же как ему становится спокойнее, когда злюсь я. Мы — два противоположных конца качелей, две разные стороны одной медали. Если бы мы когда-нибудь встретились посередине и оба были бы счастливы, известные нам галактики, вероятно, взорвались бы.

— Об Эзре? О, тут особо нечего рассказывать. — Я невозмутимо рассматриваю свои ногти. — Кроме того, что он высокообразован, чрезвычайно умен, финансово независим и является одним из выдающихся ученых в своей области.

— Ты говорила, что он офтальмохирург. Внезапно он стал ученым?

— Я говорила, что отец Беа офтальмохирург.

— Значит, есть еще один счастливчик, который не является отцом Беа. Уследить за всеми, должно быть, непросто.

Я сдерживаю улыбку и отвечаю с серьезным видом.

— Я пользуюсь приложением, которое значительно упрощает задачу. Я упоминала, что Эзра финансово независим?

— Да. Упоминала.

— Потому что так и есть. Он зарабатывает на патентах на свои изобретения. А еще на разумных инвестициях. Эзра вырос в небогатой семье, как и я. Никто ничего не преподносил ему на блюдечке с голубой каемочкой.

Ронан смотрит на меня, раздувая ноздри и поджимая губы.

— Похоже, у вас много общего. И про блюдечко с голубой каемочкой можно было не говорить.

Я притворяюсь, что ничего не понимаю, и невинно хлопаю ресницами.

— О, прости. Ты переживаешь из-за того, что тебе никогда не приходилось работать или беспокоиться о деньгах, потому что ты унаследовал огромное состояние?

Если он продолжит скрежетать зубами, то скоро ему понадобятся зубные протезы.

— Продолжай строить мне глазки, как олененок, и болтать своим умным ротиком, и посмотрим, что будет, Мэйвен.

От его низкого угрожающего тона по моему телу пробегает дрожь. Это чистый адреналин, инстинкт «бей или беги». Я уже много лет не чувствовала себя такой живой. Из моей груди вырывается радостный смех.

— Теперь ты смеешься! Тебе правда нравится видеть меня несчастным, не так ли?

— Нет, мне нравится делать тебя несчастным. Видеть тебя несчастным — это просто вишенка на торте. Я пробую чили реллено.

Я тянусь через стол, демонстративно отрезаю себе кусочек его блюда и кладу в рот. Пережевывая, я издаю аппетитный звук и проглатываю кусок совершенно ужасного перца в панировке. Назвать его приправленным картоном — значит отдать ему слишком много чести. На вкус он как старый кожаный ботинок.

— Как вкусно! Тебе не понравилось? Это странно. Твои вкусовые рецепторы, должно быть, онемели от всей этой соленой икры, которую вы, богачи, едите.

На его челюсти дергается мышца. Ронан выглядит так, будто вот-вот лопнет по швам. Он терпеть не может, когда его дразнят из-за денег его семьи, чем я часто пользуюсь.

— Я в жизни не ел икру.

— Ел. Я отчетливо помню, как ты слизал большую черную каплю с блина, а потом швырнул блин через всю комнату, и он прилип к моему лбу.

Ронан усмехается.

— Тебе показалось. Этого не было.

— Рождественская вечеринка у родителей Шелли Смит в седьмом классе.

Он на мгновение задумывается, словно пытается извлечь воспоминание из какого-то старого ржавого картотечного шкафа в своей голове.

— А. Да, я это помню.

— Помнишь, как все покатывались со смеху? И как я в смущении убежала?

— Я помню, как пошел за тобой, чтобы извиниться и объяснить, что я целился в того придурка Тима Барнса, который тебя доставал, но ты как будто исчезла. Я целый час бродил по окрестностям в поисках тебя.

Я недоверчиво качаю головой.

— Ложь так легко слетает с твоих губ.

— Хочешь верь, хочешь нет, но это правда.

— С каких это пор ты начал говорить правду? Я не думала, что ты на такое способен.

— Это ты не способна вспомнить ничего, кроме плохого, что между нами было.

— От всего, что между нами было, более слабая женщина умерла бы. Расскажи мне, что еще ты думал о моей бабушке.

Проведя языком по зубам, Ронан раздумывает, стоит ли менять тему. Я подозреваю, что это одна из причин, по которой он изначально заинтересовался мной. Мужчины, которые преуспевают во всем и ожидают, что к ним будут относиться с почтением, считают сильную женщину либо пугающей, либо неотразимой.

Он делает большой глоток «Маргариты» и сдается.

— От чего именно она умерла?

— Какое это имеет значение?

— Просто в один день Лоринда была здорова, а на следующий — мертва.

— Ей было девяносто три. В таком возрасте, если ты просыпаешься утром, это становится неожиданностью для всех. Кроме того, откуда ты знаешь, что бабушка была здорова? Мы не сообщаем о состоянии своего здоровья в местных новостях.

— Я видел, как она выходила из строительного магазина за несколько дней до своей смерти. Мы даже столкнулись. Лоринда зашипела на меня, как кошка.

Я представляю себе эту картину и улыбаюсь.

Ненависть бабушки к Крофтам была почти так же известна, как целебные чаи из сушеных трав и кореньев, которые она продавала для лечения различных недугов у горожан. Те, кто был достаточно отважен, чтобы проделать путь по разбитой грунтовой дороге до поместья Блэкторн, уходили с бумажными пакетиками, наполненными вкусностями, которые, если их заварить в горячей воде, лечили от всего — от газов в кишечнике до подагры.

Люди хорошо платили за эту привилегию, но и бабушкины чаи никогда не подводили, поэтому горожане продолжали приходить.

— У нее что, случился сердечный приступ или что-то в этом роде?

Я приподнимаю бровь.

— Разве твои шпионы тебе не сказали?

— У меня нет шпионов. Есть люди, которым я плачу, и они держат меня в курсе важных событий.

— Это и есть определение шпиона.

Ронан выдыхает через нос и продолжает говорить.

— В любом случае, мне сказали, что вскрытия не было. Твоя тетя Эсме просто позвонила в похоронное бюро однажды утром и сказала: «Эй, у нас тут тело, которое нужно похоронить. Приезжайте и заберите его».

— Она так не говорила.

— Я перефразировал. Так от чего умерла Лоринда?

— Может быть, то, что она увидела тебя так близко, запустило цепную реакцию в ее организме, и все ее органы начали отказывать, один за другим. Это самое логичное объяснение, правда.

— Можем мы хоть на секунду стать серьезными?

— Я серьезна, как никогда. Я чувствую, как мои почки превращаются в изюм, пока мы разговариваем.

Ронан сверлит меня взглядом, я мило ему улыбаюсь, и это самое веселое, что со мной случалось за долгое время.

— Думаю, это твое сердце сжимается. Я хочу сказать, что Лоринда была сильна как бык, твои тети отказались от вскрытия, а ее тело таинственным образом исчезло в тот день, когда ее должны были похоронить.

Я в замешательстве хмурюсь.

— К чему ты клонишь?

— Может быть, твоя бабушка на самом деле не умерла.

Я жду кульминации. Когда ее не наступает, я говорю: — Ты серьезно? Думаешь, она инсценировала собственную смерть?

— Может быть.

— Зачем ей было это делать?

Он пожимает плечами.

— По тем же причинам, по которым это делают большинство людей. Страховка. Бегство от кредиторов. Желание начать новую жизнь в другом месте.

Мой тон сух.

— Да, потому что девяностотрехлетней женщине не терпится сбежать на Таити в поисках захватывающих приключений под новым именем.

— Я просто говорю, что это возможно.

— Твоя неминуемая смерть от моей руки — это тоже возможно.

— Интересно, что ты до сих пор не сказала, от чего она умерла.

— Это неинтересно, но хоть это и не твое чертово дело, я скажу тебе одну вещь. У Блэкторнов не проводят вскрытие.

Когда Ронан недоверчиво смотрит на меня, я продолжаю, хотя мне больше хочется засунуть остатки острого перца чили реллено ему между идеальными передними зубами.

— Это семейная традиция. С нашими телами ничего не делают после смерти. Их сохраняют в естественном состоянии и закапывают в землю в биоразлагаемом гробу, чтобы разлагающиеся останки могли служить пищей для червей. Круговорот жизни и все такое. Так что в том, что бабушку не вскрыли, нет ничего необычного. Что это за отвратительное выражение лица у тебя?

— Если ее не вскрывали, значит ли это, что ее не бальзамировали?

— Да. И что?

— Сколько времени прошло между ее смертью и прощанием?

— Думаю, шесть дней. Почему ты спрашиваешь?

Он смотрит на меня блестящими бледными глазами.

— Ты же ученый.Расскажи мне, что происходит с незабальзамированным телом через неделю после смерти.

Осознание поражает меня, как пощечина.

Он прав.

Труп начинает разлагаться сразу после прекращения жизнедеятельности организма. Если его не трогать, комнатные и мясные мухи откладывают яйца вокруг естественных отверстий в теле, из которых в течение 24 часов вылупляются личинки. Затем течение трех дней разлагаются внутренние органы. По прошествию пяти дней тело раздувается, изо рта и носа выделяется кровавая пена. Размножение бактерий и гниение тканей вызывают сильный неприятный запах. Через шесть дней после смерти моя бабушка должна была начать стремительно разлагаться. Вместо этого она выглядела точно так же, как всегда. Пугающе и свирепо, но точно не разлагающейся.

— Посмотри, как крутятся эти шестеренки, — кисло говорит Ронан. — А теперь придумай, как сказать мне, что я прав, и не подавиться.

— Мне нужно вернуться домой. Спасибо за обед.

Он кривит губы.

— Я не говорил, что плачу.

— Джентльмен, как всегда. Увидимся, Скрудж.

Поднявшись из-за столика, я спешу к выходу из ресторана, а в голове у меня роятся вопросы. Я отвлекаюсь, когда беру зонт с подставки, где я его оставила. Открыв тяжелую деревянную дверь, я выхожу на улицу, моим глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть к смене искусственного освещения внутри на полумрак снаружи. Я стою, нахмурившись, погруженная в свои мысли, а вокруг меня льет дождь, пока кто-то не хватает меня сзади.

— Осторожно!

Ронан притягивает меня к себе и разворачивает как раз в тот момент, когда с неба падает огромный кусок бетона и врезается в землю в том самом месте, где я только что стояла.

Глава 13

МЭЙВЕН

Прижавшись к Ронану, с бешено колотящимся сердцем, я смотрю на воронку в тротуаре.

Кусок бетона просто огромен. Груда обломков вокруг него простирается до самой площади. Несмотря на дождь, от обломков поднимается пыль. Похоже, что взорвалась маленькая бомба.

— Ты в порядке?

В шоке я поднимаю взгляд на Ронана.

— Что случилось?

— Часть фасада здания обрушилась и чуть не убила тебя.

Он так пристально смотрит на меня сверху вниз, что я теряюсь. У него суровое выражение лица, челюсти напряжены, а взгляд… его можно описать только одним словом — обеспокоенный.

Должно быть, с этим адобо что-то было не так. Если я думаю, что Ронан Крофт беспокоится обо мне, значит, я точно отравилась.

— Я в порядке.

— Ты уверена?

Он быстро осматривает меня, проверяя, нет ли на мне крови или отсутствующих частей тела.

— Ронан.

— Да?

— Спасибо, что вытащил меня из передряги.

— Ты имеешь в виду, спас тебе жизнь.

— Я не закончила. Спасибо, что вытащил меня из передряги, а теперь отпусти меня. Мне очень некомфортно.

Его хватка не ослабевает. А взгляд меняется с обеспокоенного на горящий.

— Почему тебе некомфортно?

— Потому что ты мне очень не нравишься.

— Уже не ненавидишь? Мы продвигаемся. Может, тебе некомфортно по какой-то другой причине. Хм. Что бы это могло быть?

— Какую бы сказку ты ни сочинял в своем недоразвитом неокортексе, она неверна.

— Знаешь, что мне интересно?

— Кроме того, почему я еще не расчленила тебя и не выбросила тело в канаву?

— Нет. Как у тебя получилось не выпустить из рук свой зонтик? — Ронан опускает голову и горячо шепчет мне на ухо: — И как ты не можешь перестать смотреть на мои губы.

Я вдыхаю, и аромат его кожи щекочет мне ноздри. Он проникает в мою голову и вызывает из могил тысячу старых призраков. Воспоминания о времени, когда мы были вместе, предстают передо мной в таких ярких деталях, что я вздрагиваю.

Как будто это было только вчера, я помню жар, страсть, безумную спешку, наши жадные руки и губы и то, как нам всегда приходилось вести себя тихо, потому что каждое мгновение было украдено.

Тайно.

Запретно.

Когда я вскрикивала от безудержного удовольствия, Ронан закрывал мне рот рукой, чтобы заглушить звук. Когда он стонал, произнося мое имя, я просила его замолчать, чтобы никто не услышал. Только на заднем сиденье его машины мы могли полностью отдаться друг другу, потому что были глубоко в лесу, на темной дороге, и только волки и ветер слышали наш рев.

В одну из таких ночей я была близка к тому, чтобы сказать ему, как сильно я его люблю. Слова вертелись у меня на языке. Затем он посмотрел на часы и сказал, что ему нужно рано вставать, чтобы успеть на тренировку по футболу, и я навсегда проглотила все, что хотела произнести.

Он все еще был во мне, когда сказал, что ему нужно уйти.

Мои страстные стоны все еще эхом отдавались от запотевших окон.

Я отталкиваю Ронана и делаю шаг назад, едва не выколов ему глаз острием зонта. Он вовремя пригибается.

— Сильна, как всегда.

— Вовсе нет. Я стала намного сильнее, чем была в семнадцать. За это я должна благодарить тебя.

— Ты злишься.

Он ждет объяснений, но их не будет. Я перестала что-либо ему объяснять в тот день, когда сказала, что беременна, и его лицо стало кислым, как прокисшее молоко.

Нет на земле такой боли.

Это ужас, стыд, унижение, отвержение, страдание, разочарование и одиночество — все в одном. Когда мужчина, которому принадлежит ваше сердце, заставляет вас чувствовать себя никчемной, вы либо ломаетесь и никогда не восстанавливаетесь, либо привыкает к боли, чтобы выжить.

В моем случае я вырастила целый доспех.

Я возвела крепость из стали.

У меня щемит в груди, и я отхожу от Ронана. Из ресторана выбегает официантка, за ней — помощник официанта в испачканном белом фартуке.

— Что случилось? Черт возьми! — Помощник официанта недоверчиво смотрит на беспорядок на земле, а затем на крышу.

Когда Ронан поворачивается, чтобы заговорить с ним, я пользуюсь возможностью сбежать. Я бегу под дождем и не останавливаюсь, пока не оказываюсь дома.

Запыхавшись, я ставлю зонт в подставку у входной двери и снимаю грязные ботинки. Затем достаю телефон из кармана пальто и ищу в интернете номер похоронного бюро Андерсона. Я набираю его и нетерпеливо притопываю ногой, пока не отвечает женщина.

— Похоронное бюро Андерсона, чем я могу вам помочь?

— Это Мэйвен Блэкторн. Соедините меня, пожалуйста, с мистером Андерсоном.

Повисает долгая пауза.

— Эм, мистер Андерсон в данный момент не может подойти к телефону. Могу я передать ему сообщение?

— Конечно! Передайте ему, что, если он не ответит на мой звонок, я обращусь во все новостные агентства, которые смогу найти, и расскажу им, как из окна его заведения похитили обнаженное тело моей бабушки. Он все также не может подойти к телефону?

Она откашливается.

— Пожалуйста, подождите.

Секунд тридцать в моих ушах звучит тихая лаунж-музыка, а затем соединение восстанавливается.

— Здравствуйте, мисс Блэкторн.

Судя по голосу мистера Андерсона, он предпочел бы умереть, лишь бы не разговаривать со мной.

Хорошо. Так ему и надо за то, что он потерял тело моей бабушки.

— Я уверена, что вы заняты планами побега в Аргентину, но у меня к вам вопрос. Мою бабушку не бальзамировали, верно?

— Да, верно.

— Так как же она оставалась такой свежей все то время, что прошло между ее смертью и прощанием?

Мистер Андерсон так долго не отвечает, что я начинаю думать, не подвох ли это. Затем он неуверенно произносит: — Она была в холодильнике?

— Это предположение или ответ?

— Простите. Это ответ. Я просто не понимаю, в чем смысл вопроса.

— Неважно, в чем смысл. Что значит «она была в холодильнике»?

— Это стандартная практика в морге. Если нет возможности провести химическую консервацию, мы храним останки покойного при температуре два градуса по Цельсию. Мы можем держать их там до трех-четырех недель до похорон, если семья не из нашего региона или есть другие причины, требующие отсрочки.

Холодильник. Конечно. Тугой узел беспокойства в моем животе развязывается.

— Спасибо, мистер Андерсон. Позвоните мне, как только появится новая информация.

Я вешаю трубку и поднимаюсь наверх, чтобы найти Беа. Она в моей старой комнате, лежит на кровати, а Луна свернулась у нее на животе.

Я снимаю пальто и вешаю его на спинку стула.

— Привет, милая. Ты уже поела?

— Немного тостов с ежевичным джемом. Луна говорит, что нам нужно переехать сюда.

Удивленная, я сажусь на край кровати и нежно провожу рукой по дочкиным красным кудрям.

— Ты собираешься вздремнуть? Вам двоим здесь комфортно.

— Я подумала, что хотела бы познакомиться с этой рыжей лисицей.

— Рыжей лисицей?

Дочь смотрит в окно.

— Той, что сидит на белой скамейке под теми деревьями. Она бывает там каждый день с тех пор, как мы приехали. Мне кажется, лиса хочет мне что-то сказать.

Я встаю и выглядываю в окно. С правой стороны двора живая изгородь из бирючины, которая обозначает границу участка. Неподалеку небольшая березовая роща охраняет железный садовый гарнитур, когда-то выкрашенный в белый цвет, но от времени покрывшийся ржавчиной. Два стула с витиеватыми ножками стоят по бокам круглого стола. В центре железной скамейки неподалеку сидит большая рыже-черная лиса.

Ее шерсть окрашена в ржаво-оранжевый цвет, а хвост, похожий на пышный огненный шлейф, обвивает стройные черные лапы. У лисы грудь цвета топленого молока, а глаза — ярко-золотистые, как закат.

Наши взгляды встречаются через окно, залитое дождем. Острые белые клыки животного сверкают, когда оно улыбается.

Лиса сидит на скамейке, — той самой, на которой бабушка каждый вечер в сумерках устраивалась поудобнее, чтобы выкурить свою трубку с табаком и посмотреть на звезды. Лиса еще мгновение смотрит на меня, затем поворачивается и исчезает за живой изгородью.

Я избавляюсь от странного и неприятного ощущения, что что-то важное ускользает от моего понимания, и отворачиваюсь от окна и вида на двор.

— Здесь нет лисы, Беа. Но если увидишь ее снова, держись от нее подальше. Не зря их называют дикими животными.

Луна просыпается, потягивается и спрыгивает с колен Беа на пол. Она выбегает из комнаты, высоко задрав нос и виляя хвостом.

— Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Почему Кью не разговаривает?

Моя бабушка рассказывала мне, что когда-то давно он был знаменитым оперным певцом, который продал свой голос дьяволу в обмен на бессмертие, но я, черт возьми, не собираюсь об этом рассказывать дочери.

— Не знаю, милая. Тебя это беспокоит?

Она пожимает плечами.

— Нет. Мне просто интересно. Приятно, когда кто-то просто слушает.

Затем Беа зевает.

— Может, я вздремну. Что-то мне хочется спать.

— Хорошо. Я буду внизу, когда ты проснешься.

Она встает с кровати и идет в ванную. Я смотрю, как дочь тянется к маленькому белому контейнеру, стоящему рядом с краном на раковине. Она открывает две круглые секции, наполняет каждую из них солевым раствором из пластиковой бутылки, которая находится рядом, затем аккуратно снимает зеленую контактную линзу с левого глаза и помещает ее в раствор. Потом повторяет ту же процедуру с правой линзой.

Беа смотрит на меня и улыбается.

В зеркале ванной я вижу глаза своей дочери — того же удивительного оттенка бледного арктического льда, который был у мальчика, бросившего нас много лет назад.

Глава 14

РОНАН

Воскресный ужин в кругу семьи всегда был таким же увлекательным, как если бы мне под ногти загоняли осколки стекла.

— Еще вина, сэр?

— Да. И продолжайте в том же духе.

Мой голос звучит резко, но хорошо обученный слуга знает, что лучше не реагировать. Он умело наполняет мой хрустальный бокал любимым вином моего отца — французским бургундским с безупречной историей. О такой же он мечтает для своей семьи.

К сожалению, класс не купишь. Крофты богаты, но наше богатство было нажито тем же способом, что и у наших предков, баронов-разбойников XIX века.

Недобросовестным.

Слуга бесшумно отступает и прячется за обшитыми панелями стенами столовой вместе с другими слугами, все они в униформе и стоят выпрямившись, глядя куда-то вдаль поверх наших голов.

Эта показная демонстрация домашней прислуги — заслуга моей мачехи.

Она прошла долгий путь от своей скромной работы официанткой в закусочной в Детройте, когда познакомилась с моим отцом.

Он был недавно овдовевшим мужчиной, приехавшим в командировку на фармацевтическую конференцию. Она только что окончила школу красоты. По словам обоих, это была любовь с первого взгляда.

Это определенно было что-то с первого взгляда, но я уверен, что любовь не имела к этому никакого отношения.

Не то чтобы они не подходили друг другу. Два человека, настолько одержимых деньгами, как они, в целом могут прожить долгую и счастливую жизнь вместе. Если только у них не закончатся деньги.

Я провел много приятных часов, представляя, какой хаос воцарится, если я сделаю что-то подрывное, чтобы обрушить акции компании.

Например, женюсь на Мэйвен Блэкторн.

Не то чтобы она верила в брак. Скорее астероид столкнется с Землей, чем женщина из рода Блэкторн согласится стать чей-то женой.

Но если бы каким-то чудом это произошло, я был бы отрезан от своей семьи. Ненависть моего отца к Блэкторнам граничит с патологией.

Почти каждый день перед тем, как я уходил в школу, когда был маленьким, он просил меня держаться подальше от Мэйвен.

Отец проявлял странный интерес к тому, чтобы выделить ее среди остальных родственников и относиться к ней с особым презрением. Я никогда не мог понять эту одержимость, но его уроки не прошли даром.

Я не могу винить ее за недоверие и злость по отношению ко мне. Я это заслужил.

Моя мачеха явно раздражена, теребя толстую нитку таитянского жемчуга на шее и пристально глядя на меня.

— Ронан, перестань хмуриться. Ты выглядишь как убийца.

— Может, так и есть.

Мой отец поднимает взгляд от тарелки с говядиной по-бургундски и пристально смотрит на меня. Когда он не видит никаких эмоций на моем лице, то удовлетворенно возвращается к еде.

Для этой семьи считается нормальным, если ты кого-то убиваешь. Главное не переживать из-за этого.

Наступает долгая, мучительная тишина, пока отец не заканчивает есть и не берет в руки бокал с вином. Ему нельзя пить алкоголь. Это связано с антибиотиками, которые он принимает из-за травмы глаза, но предписания врача никогда его не останавливали.

Сам Бог мог бы спуститься с небес на огненной колеснице, а мой отец сказал бы ему, чтобы он шел к черту и играл со своими херувимами.

— Полагаю, ты слышал, что Мэй Блэкторн приехала домой на похороны своей бабушки, — говорит отец.

Я удивлен, что он так долго не поднимал эту тему, но, поскольку это был не вопрос, я не отвечаю. Вместо этого я накалываю на вилку кусок говядины.

Не обращая внимания на мое молчание, отец продолжает.

— Я видел ее на прощании с Лориндой у Андерсона. И едва узнал ее. Черные как смоль волосы, заплетенные в косу викинга, и лицо, способное напугать монстра Франкенштейна.

Я подавляю вспышку гнева, прежде чем заговорить.

— Она никогда не была уродливой.

— Нет, не была. Мэй по-прежнему хорошо выглядит, как и остальные эти сумасшедшие женщины. Я имел в виду выражение ее лица. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже был в двух метрах под землей.

— Жаль, что нельзя.

— Ронан! Будь добр к своему отцу!

— Я буду добр к нему, как только он этого заслужит, Диана.

— Сколько раз я просила тебя называть меня «мама»?

— Наверное, столько же, сколько раз я отказывался.

Мой отец резко говорит: — Прекратите оба. И не повышай голос, Диана. Это неподобающе.

Ей не хватает смелости возразить ему, поэтому она бросает на меня враждебный взгляд.

Но он не сравнится со смертоносными взглядами, которые может метать Мэйвен. Особенно когда она смотрит на меня. Я раньше задавался вопросом, тренируется ли она, чтобы делать это как следует.

Отец нетерпеливо машет слуге, чтобы тот налил ему еще вина. Когда его кубок снова наполняется, он делает большой глоток, а затем громко и мощно отрыгивает.

— Элайджа, серьезно?

Дражайшая мачеха-монстр делает вид, что обиделась, хотя я знаю, что втайне ей нравится, когда он ведет себя как животное с фермы, потому что это компенсирует ее собственные промахи в светском общении, которых у нее немало.

Диана до сих пор произносит «Версаче» как «Версейз». Я испытываю глубокое удовлетворение, когда это происходит на глазах у одной из ее подруг из высшего общества, и они закатывают глаза у нее за спиной.

Именно такие мелочи помогают мне держаться.

— А что с Эсме и Давиной? Как у них дела?

Отец хмурится, как я и предполагал.

— Я ведь не поинтересовался их здоровьем, не так ли?

Я жую бархатистую морковь, думая о грозных изумрудных глазах Мэйвен. У ее дочери глаза светлее и ярче, зеленый цвет такой насыщенный, что кажется почти искусственным. Хотя, возможно, дело было в настройках фильтра камеры.

Скорее всего.

— Не хочешь говорить? Почему?

— Не будь таким наивным, сынок, ты прекрасно знаешь почему. Я пошел на прощание с Лориндой только для того, чтобы встретиться с этими странными сестрами, потому что знал, что они никогда не пустят меня дальше ворот своего ведьминского дома.

— Зачем тебе было с ними встречаться?

Отец смотрит на меня так, словно вырастил идиота.

— Ты видишь эту повязку у меня на глазу или у тебя испортилось зрение с тех пор, как ты в последний раз приходил сюда на ужин?

Я знаю о нападении воронов, потому что знаю обо всем, что происходит в этом городе, но это не моя проблема, а его.

— Что случилось?

— На меня наложили проклятие, вот что случилось.

Мое внимание привлекает хихиканье с другого конца стола. Это мой десятилетний сводный брат Август, милый ребенок с россыпью веснушек на переносице, с головой, которая слишком велика для его тела, и с чувствительным характером, который его родители наверняка превратят в патологию.

Я называю его Огги, потому что у Дианы при этом такой вид, будто у нее вот-вот случится аневризма. Я почти забыл, что брат здесь.

Диана протягивает руку и гладит его по голове, пока отец продолжает.

— Я потребовал, чтобы они отозвали проклятье, но ты же знаешь этих женщин. Они упрямые, как кошки. Скажешь им что-нибудь сделать, а они в отместку сделают наоборот.

— Может, если бы ты попросил вежливо, реакция была бы другой.

— А может, если бы с неба сыпались золотые монеты, мир стал бы лучше, но мы живем здесь и сейчас. Август, сядь прямо. Ты похож на горгулью.

— Что такое горгулья?

— Отвратительное существо, которым ты не хотел бы быть.

Диана мурлычет: — Как Блэкторны, милый. Делай, что говорит твой отец.

Я поднимаю свой бокал. Слуга наполняет его. Я снова осушаю его, представляя, как похищаю Мэйвен и привязываю ее к своей кровати.

Что бы я с ней сделал. Все эти грязные и восхитительные вещи. Каждый раз, когда я ее вижу, у меня встает, а зубы так и чешутся впиться в ее кожу. Интересно, помнит ли она, каким потрясающим был наш секс, или списала это на временное помешательство?

— Ты меня слушаешь? Ронан, очнись!

— Конечно, я слушаю. И ловлю каждое твое слово.

Диана вздыхает.

— Честно говоря, Элайджа, как ты можешь позволять ему говорить с тобой в таком неуважительном тоне?

— Это не было неуважением. Это был сарказм. Ты ведь слышала о сарказме, Диана? А может, и нет. Сатирическое остроумие — не твой конек.

— Элайджа! Ты собираешься позволить ему вести себя так грубо?

Своим единственным здоровым глазом отец пронзает ее ледяным убийственным взглядом.

— Это не он визжит как банши.

Она поджимает губы, теребит жемчужину и смотрит на свои колени.

Если бы на ее месте была Мэйвен Блэкторн, которую отчитал мой отец, у него бы уже из глаза торчала вилка.

Я представляю, как он кричит, а из его головы хлещет кровь, и улыбаюсь. Затем я думаю о том, что Мэйвен помолвлена, и снова хмурюсь.

Должно быть, она солгала. Блэкторны не выходят замуж. Насколько я могу судить, они не делают ничего, чего не хотят.

Я завидую их свободе. Даже если весь город их боится и сторонится, по крайней мере, они не живут в золотой клетке, как я.

Фамилия Крофт, богатство Крофтов, положение Крофтов в обществе… все это душит меня. Сколько себя помню, меня преследует ощущение похожее на то, как мне на лицо давят подушкой. Лишают меня воздуха.

Быть Крофтом — значит быть проклятым.

Неудивительно, что в нашем роду так распространено саморазрушение. Жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее в страданиях.

Я улавливаю лишь конец того, о чем бормочет мой отец.

— …у Кэмпбеллов. Пожарный инспектор говорит, что они не могут установить причину. По-моему, это подозрительно. Мэй ни с того ни с сего возвращается домой, а на следующий день дом Кэмпбеллов сгорает дотла? Это чудо, что никто не пострадал. Я никогда не забуду тот день, когда она прокляла Бекку. Ты помнишь это, Ронан? Прямо там, на зимнем карнавале, у всех на виду. «Желаю тебе быть такой же уродливой снаружи, как и внутри!» — Он усмехается. — Черт возьми, это врезалось мне в память!

— Я не понимаю, почему ты не можешь добиться их ареста, — говорит Диана, надув губы.

В голосе моего отца слышится сожаление.

— Мы опоздали на несколько веков.

— Блэкторны не должны получать поблажки за то, что творят направо и налево, насылая проклятия и преследуя людей.

— Просто держи Августа подальше от них, Диана. Они — сборище психопатов, ненавидящих мужчин.

— Они не ненавидят мужчин. Они ненавидят, когда их держат на поводке. Не всех женщин можно купить.

Я бросаю многозначительный взгляд в сторону мачехи.

Отец вздыхает.

— Не зли ее, сынок.

Диана, напряженная и кипящая от злости, бросает салфетку на тарелку и встает.

— Я не собираюсь сидеть здесь и терпеть это. Август, пойдем со мной.

Брат встает со стула и послушно берет свою мать за руку.

— Пока, Ронан.

— Пока, Огги. Скоро увидимся, дружище.

Он улыбается.

— Хорошо.

Как только они выходят из комнаты, отец приказывает слуге оставить вино и уйти. Остальных слуг он тоже прогоняет, нетерпеливо размахивая руками. Когда все уходят, он несколько минут расспрашивает меня о состоянии компании.

Это уже знакомый танец. Я хорошо знаю свою роль. Хоть отец и не держит бразды правления в своих руках, ему все еще нужно чувствовать, что он в курсе дел. Что он еще ценный кадр. Я представляю, как через несколько лет окажусь на его месте и буду задавать своему сыну те же вопросы.

Эти размышления приводят меня на путь, по которому я уже тысячу раз ходил. А именно, к моему ребенку от Мэйвен.

Тому, с которым как она утверждает, у нее случился выкидыш.

Хотя на фотографии, которую она показала, не было видно ни цвета кожи, ни черт лица, присущих моей семье, в том, как она смотрела в камеру, было что-то поразительно знакомое. Без улыбки, слегка повернув голову в сторону, настороженно, как будто девочка не хотела, чтобы ее фотографировали. Такое же выражение лица у меня на всех фотографиях.

Вот почему мне нужно узнать все, что можно, об этом хирурге из Лос-Анджелеса, о котором упоминала Мэйвен, — докторе Бретте Латтмане. Конечно, я поискал информацию о нем в интернете и слишком долго рассматривал его фотографию на сайте клиники.

Беа не его. Я в этом уверен. А если она моя… то остается сделать только одно.

Как любит говорить мой отец, за все нужно платить.

— Как действует новая сыворотка? Есть прогресс?

Я возвращаюсь мыслями в настоящее.

— Эта модификация лучше предыдущих, но она все равно неэффективна. И ее производство по-прежнему невероятно дорого обходится.

Отец ворчит: — Ты же знаешь, что цена не имеет значения.

— Ингредиенты тоже не так-то просто достать.

— Не оправдывайся, сынок. Мы искали лекарство на протяжении нескольких поколений. Именно ради этого и был создан этот чертов бизнес. Но ты уже близко, я чувствую.

— У Огги уже появились какие-то признаки?

Он качает головой. Болезнь поражает только мужчин из рода Крофт. Поскольку она обычно проявляется в период взросления, у Огги еще есть время, но его не так много.

Нам нужно найти лекарство, пока не стало слишком поздно.

— И ты до сих пор не сказал Диане?

Вместо того чтобы сразу ответить, отец смотрит в свой бокал с бургундским, цвет которого такой же насыщенный и темный, как засохшая кровь.

— Нет, — тихо отвечает он после долгой паузы. — Это ее сломает.

Как сломало мою мать.

Она повесилась, когда мне было всего тринадцать.

Я полностью виню отца в ее смерти. Он мог бы сделать многое, чтобы предотвратить такой исход, но предпочел ничего не предпринимать. Никаких планов. Никаких мер предосторожности. Даже самой простой защиты. Это было безрассудно.

Потому что, как известно каждому ученому, природа не терпит пустоты. Любая пустота будет заполнена.

В нашем случае — монстрами.

Я провожу рукой по волосам и допиваю остатки бургундского из бокала, затем отодвигаю стул и встаю.

— Мне пора идти.

Отец кивает, не поднимая на меня глаз. Я обхожу обеденный стол и уже собираюсь выйти из комнаты, когда он зовет меня по имени.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь и смотрю на него.

— Будь осторожен, сынок. И держись подальше от Мэй Блэкторн. Эта девушка опасна.

— Просто из любопытства: ты что-то недоговариваешь о ней?

Пораженный вопросом, он поднимает взгляд от своего вина.

— Что?

— Ты всегда специально напоминал мне, чтобы я держался подальше от Мэйвен. Именно от нее, а не от остальных членов семьи. Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

— Нет, — резко отвечает отец, снова переводя взгляд на бокал, и заканчивает разговор.

Я какое-то время изучаю его, не веря своим глазам. Но понимая, что больше ничего не добьюсь, просто выхожу в ночь, чтобы прогуляться под проясняющимся небом и призрачным светом растущей луны.

Стая воронов, сидящих на голых ветвях клена во дворе, провожает меня взглядом.

Глава 15

МЭЙВЕН

Той ночью мне снится, что я умираю.

Уже давно стемнело, и на улице очень холодно. Я привязана веревкой к столбу, который возвышается над большим костром. Вокруг собралась глумящаяся толпа. На мне какие-то лохмотья, а мое тело покрыто синяками и ссадинами от побоев. Я напрягаю связанные руки и проклинаю враждебные лица.

Мужчина подходит с факелом и поджигает костер. Дым щиплет мне нос и обжигает горло, я кашляю и хватаю ртом воздух.

Затем ветки вспыхивают пламенем.

Начиная с ног, моя кожа покрывается волдырями, чернеет и отслаивается. По мере того как она сгорает, мышцы сморщиваются и сжимаются, суставы опухают и хрустят, а легкие наполняются кровью. Боль невыносима.

Смех и жестокие насмешки толпы звучат громче, чем рев адского пламени. Когда огонь достигает моей шеи и мои волосы загораются, смех толпы сменяется одобрительными возгласами.

Человек, который разжег костер, стоит в стороне и ухмыляется. Хотя его губы не двигаются, я слышу его голос у себя в голове.

«Вы не должны оставлять ведьму в живых».

Последнее, что я вижу перед тем, как мир погружается во тьму, — его безжалостные бледно-голубые глаза.

Я просыпаюсь с раскалывающейся от боли головой и очередным кровотечением из носа, на этот раз более сильным, чем в прошлый раз. Наволочка вся в крови. Я снимаю ее с подушки и промываю под холодной водой в раковине, одновременно вытирая лицо салфетками и пытаясь остановить кровотечение. Когда это происходит, я одеваюсь и спускаюсь вниз с затуманенным взором и ватной головой. За столом сидят Беа и Кью, склонившись над учебником.

— Доброе утро. Чем вы занимаетесь?

— Кью рассказывает мне о последовательности Фибоначчи.

Я уже собираюсь спросить, где тетушки, как вдруг хлопает входная дверь и они вбегают на кухню.

— Ты не поверишь. Похоронное бюро Андерсона закрыто!

Я тянусь за чайником и замираю.

— Закрыто?

— Сегодня утром они не отвечали на звонки, поэтому мы пошли туда, чтобы узнать, что с мамой. Там было пусто, двери заперты, но на входной двери висела большая табличка, сообщающая, что они закрылись по распоряжению Государственного совета директоров похоронных бюро. Должно быть, те каким-то образом узнали, что мама пропала.

Судя по всему, мистер Андерсон не ответил Ронану вовремя и тот сдержал свое обещание лишить его бизнеса. Удивительно, какой властью обладают Крофты.

Хотя меня это не удивляет. Крупные фармацевтические компании всегда запускают свои грязные руки в карманы политиков. «Крофт Фармасьютикалз» — одна из самых крупных компаний.

Я не сомневаюсь, что Ронан потребует от меня что-то взамен.

Давина ставит на кухонный стол пару зеленых тканевых сумок. Затем берет еще две, которые протягивает ей Эсме, и начинает доставать овощи.

— Эй, мам, а ты знала, что последовательность Фибоначчи встречается в природе повсюду? Количество лепестков на цветке, форма морской раковины, узор на сосновых шишках… да что угодно.

Я наполняю свою кружку чаем, затем поворачиваюсь и опираюсь на столешницу.

— Математика — отличный инструмент для понимания Вселенной.

Эсме тоже наливает себе чай и садится за стол рядом с Беа.

— Мы заехали в продуктовый магазин по дороге домой. Ты ни за что не догадаешься, с кем мы столкнулись.

— С кем?

Словно собираясь раскрыть страшную тайну, тетя понижает голос и оглядывается по сторонам.

— С Ронаном Крофтом.

Мое сердце замирает, но мне удается говорить ровным голосом.

— О.

Она кивает.

— Он был подозрительно вежлив. Выразил соболезнования по поводу смерти матери. Извинился за поведение своего отца на похоронах. Мы не могли понять, что происходит.

Через плечо Давина говорит: — Боже, прости меня за это, но этот мальчик превратился в настоящего красавца.

Беа морщит нос.

— Мальчики не красивы. Они отвратительны. Кроме тебя, Кью. Ты милый. — Она ласково ему улыбается.

Если бы я не знала наверняка, то подумала бы, что у него заблестели глаза.

Я делаю вид, что мне безразлична эта тема, и смотрю в потолок.

— Я удивлена, что мистер Король выпускного бала все еще живет в Солстисе. Разве он не получил футбольную стипендию где-то в другом месте?

— Мы слышали, что Ронан получал предложения со всего мира, но отклонил их, чтобы изучать бизнес в Гарварде. Как только он окончил университет, он построил дом в западной части города и переехал туда. Это какая-то огромная современная постройка со слишком большим количеством окон. Мы иногда видим его на улице, но Ронан никогда с нами не заговаривает. Поэтому мы были так шокированы, когда он подошел к нам сегодня утром.

Голос Давины становится кислым.

— Ты бы видела, как девушка на кассе упала от него в обморок. Это просто неприлично. Беа, никогда не показывай свой интерес к мужчине. Это верный способ заставить его игнорировать тебя.

— Это не имеет смысла.

— Весь гендерный вопрос не имеет смысла. Нам было бы лучше, если бы мы придерживались своего пола при выборе любовников. По крайней мере, тогда мы могли бы иметь дело с определенным уровнем интеллекта.

Эсме смеется.

— Тебе нужен не их интеллект, дорогая сестра.

Беа на мгновение задумывается.

— Я не понимаю.

— Она имеет в виду пенисы, дорогая.

— Можем мы сменить тему, пожалуйста?

— Секс — это совершенно естественный акт, который не должен вызывать стыд.

— Я согласна, тетушка Ди, но сейчас девять часов утра. Дай мне позавтракать, прежде чем ты начнешь рассказывать о половом воспитании.

Кью переворачивает страницу в учебнике и на что-то указывает. Беа наклоняется, чтобы прочитать. При виде них меня охватывает глубокая тоска.

Так же обучали и меня, здесь, дома, за этим самым кухонным столом. Я тоже ходила в школу, но большую часть знаний почерпнула из книг, подобных той, которую изучает Беа, — одной из тысяч книг, расставленных по книжным шкафам и полкам по всему дому.

Как и все Блэкторны, моя мать любила читать книги. Она передала мне свою любовь к чтению.

— Мэй? С тобой все в порядке?

Я смахиваю слезы и выдавливаю улыбку.

— Я просто думала о маме. Здесь я скучаю по ней сильнее, чем обычно.

Беа спрашивает: — Как умерла твоя мама? Ты никогда о ней не говоришь.

Теперь все смотрят на меня. Мне неловко говорить на эту тему, поэтому я сажусь за стол напротив Беа и Кью и сжимаю кружку руками, отгоняя воспоминания о тревожном сне.

— Она умерла после падения.

— Можно и так сказать, — бормочет Эсме.

Беа с любопытством смотрит на нее. Когда тетя оглядывается на меня, спрашивая разрешения продолжить, я качаю головой. Это слишком запутанная история, чтобы в нее вдаваться.

Официальной причиной смерти был признан несчастный случай. Коронер сказал, что мама оступилась и упала. Это произошло в декабре. В тот день был гололед, так что версия звучала вполне правдоподобно, но они забыли упомянуть одну важную деталь в своем итоговом отчете.

На снегу вокруг здания были обнаружены не только ее следы.

Там также были следы от инвалидной коляски.

Я закрываю глаза, вспоминая хаос, царивший после ее смерти. Было так много вопросов. Что она делала глубокой морозной декабрьской ночью на улице? Зачем пошла в ту заброшенную, полуразрушенную церковь?

И самое непонятное: почему она оказалась на территории Элайджи Крофта?

Именно там нашли ее тело, на земле возле старой церкви, которая в XVIII веке была личным местом поклонения семьи Крофт, всего в пятистах метрах от главного их дома. По словам полиции, мама забралась на колокольню и вышла на крышу.

Полуразрушенную, крутую, покрытую льдом крышу.

Бригада скорой помощи уже прибыла на место, когда тетушкам сообщили о происшествии. Им позвонил садовник. Он же нашел ее тело и был так сильно расстроен, что позже у него случился сердечный приступ, и он провел несколько недель в больнице.

Когда полиция спросила Элайджу о следах от инвалидной коляски на снегу, он отрицал, что в ту ночь был где-то рядом с церковью. Поэтому эта деталь была просто вычеркнута из итогового отчета.

Но тетушки видели все своими глазами. И какой бы влиятельной ни была семья Крофт, они не могли скрыть тот факт, что Элайджа находился на месте преступления до того, как было обнаружено тело моей матери.

Это только подлило масла в огонь пылающей ненависти между Блэкторнами и Крофтами.

Я не сказала Ронану, но бабушка споткнулась на последней ступеньке лестницы и сломала себе шею. Эсме нашла ее утром, когда спускалась на кухню, чтобы сварить кофе.

Старые кости хрупкие, и старики постоянно ломают их при падениях, но у меня такое чувство, что дело не только в этом. Когда Беа вскакивает, чтобы погнаться за белой кошкой, и выбегает из кухни, я поворачиваюсь к Давине.

— Как умерла прабабушка Кледа? Я никогда не слышала эту историю.

— Ее сбила повозка с молоком, запряженная лошадью.

— Ее затоптали? Как ужасно.

Закончив раскладывать продукты, Давина моет руки в раковине.

— Обе сестры матери тоже трагически погибли. Тиси попала в автокатастрофу, а Персе… — Она замолкает, чтобы подумать.

Ответ дает Эсме.

— Она утонула в ванне, помнишь?

— О да, как я могла забыть? Я схожу с ума в свои преклонные годы. Да, точно, тетушка Персефона утонула в ванне после того, как выпила слишком много вина на празднике зимнего солнцестояния.

Я отвлекаюсь от внезапного и неприятного осознания того, что все женщины в моей семье погибли в результате несчастных случаев.

А вчера меня чуть не убила тонна падающих цементных блоков.

Испугавшись, я думаю о Беа.

— А что насчет матери Кледы? Как та умерла?

Эсме хмурится.

— Ты не хочешь говорить о сексе рано утром, но эта мрачная тема тебя не смущает? Какие интересные приоритеты, дорогая.

Надеясь, что это поможет мне получить нужную информацию, я широко улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Кажется, мама никогда об этом не упоминала. — говорит Давина. — Эсме, ты знаешь?

— Если и знала, то забыла. Как, по-твоему, мы получим больше информации теперь, когда похоронное бюро Андерсона закрылось? Мы знаем, что полиция нам не поможет. Этот новый начальник нас ненавидит.

— У меня есть несколько знакомых в музее, которые могут подсказать мне, в каком направлении двигаться. У некоторых наших спонсоров довольно обширные связи.

Я говорю это, но, на самом деле, имею в виду, что сегодня я собираюсь прогуляться по западной части города в поисках одного современного на вид особняка. Несмотря на мои противоречивые чувства к нему, Ронан Крофт может оказаться единственным человеком, который поможет нам выяснить, что случилось с бабушкой.

После этого я отправлюсь в здание суда, чтобы найти какие-нибудь записи о рождении и смерти Блэкторнов за прошлые годы.

Я собираюсь выяснить, есть ли закономерность в том, как умирают женщины в моей семье.

Глава 16

МЭЙВЕН

Найти дом Ронана не составляет труда. В городе, где очень много исторических зданий, а архитектура большинства домов представляет собой очаровательные вариации викторианского или колониального стиля, дом Ронана мог бы попасть на обложку журнала «Аркитектерел Дайджест» в выпуске «Злодей из космоса».

Здесь так много отражающих поверхностей, что дом можно принять за солнечную электростанцию. Интересно, приходится ли пилотам отклоняться от курса, чтобы не ослепнуть?

Я нажимаю кнопку вызова охраны на внушительных воротах, а затем стою, прикусывая щеку и сожалея о своем решении, пока не раздается сигнал и ворота не распахиваются.

Сделав глубокий вдох, я поднимаюсь по каменной дорожке. Не успеваю дойти до середины, как Ронан открывает входную дверь.

На нем выцветшие джинсы и черная футболка, плотно облегающая его широкую грудь. Он босиком. Его темные волосы растрепаны, а светлые глаза пронзительны.

Меня раздражает, что он такой привлекательный. Считается, что злодеи должны быть отвратительными.

— Здравствуй, прекрасная Мэйвен, — говорит Ронан. — Чем обязан такому неожиданному удовольствию?

— Не нужно говорить так, словно ты участвуешь в пьесе Шекспира.

— Если бы это было так, я бы сказал «доброе утро». Не рановато ли так сильно хмуриться?

— Моя сетчатка пытается восстановиться после яркого света, исходящего от этого гигантского диско-шара, в котором ты живешь.

Я подхожу к крыльцу, останавливаюсь и смотрю на него снизу вверх. Он стоит на ступеньку выше меня и поэтому кажется еще больше ростом, чем обычно. Однако ему, похоже, это нравится, ведь так гораздо проще смотреть на меня сверху вниз свысока.

— Это улыбка? — спрашивает Ронан.

— Нет, просто у меня такое выражение лица, когда я чувствую неприятный запах.

— О, хорошо. А то я уже подумал, что ад замерз.

Это соревнование на то, как долго мы сможем сохранять невозмутимое выражение лица. Он побеждает, когда я начинаю смеяться.

Ухмыляясь, Ронан говорит: — Что это за ужасный звук, который ты издаешь? Он звучит, как осел с грыжей.

— По крайней мере, я на него не похожа. И перестань сверкать на меня своими дорогими винирами. Я и так почти ничего не вижу.

Он показывает на себя руками, как у модель.

— Эти зубы натуральные, как и все остальное во мне.

— Кроме твоего эго, которое было выращено в лаборатории. Ты пригласишь меня войти или как?

Ронан мгновенно переходит от поддразнивания к серьезности.

— Ах да, верно. Дракуле нужно приглашение, чтобы войти в чей-то дом. Пожалуйста, Принцесса Тьмы, входите.

Он театрально указывает на открытую входную дверь. Я величественно прохожу мимо него, сдерживая улыбку.

Если мне казалось, что снаружи его дом выглядит современно, то внутри он современный до безобразия. Все в нейтральных тонах, с эхом в пространстве и полным отсутствием беспорядка. Гостиная такая большая и почти пустая, что ее можно было бы сдавать в аренду для катания на роликах. На стенах нет ничего, кроме нескольких абстрактных картин, написанных маслом, с жирными черно-белыми мазками. Здесь нет ни пучков сушеных трав, ни свечей из пчелиного воска ручной работы.

Ронан подходит ко мне сзади и окидывает взглядом помещение, смотря через мое плечо.

— Что думаешь? — говорит он.

— Думаю, в этом есть что-то притягательное, как в мавзолее.

— Значит, тебе нравится. Чувствуй себя как дома.

Я сдерживаю смех.

— Меня лишь слегка подташнивает, чего не могу сказать о тебе.

— Подожди, пока не увидишь кухню. Тебя может и стошнить.

Он хватает меня за руку и тащит за собой, не дожидаясь ответа. Мои шаги эхом разносятся по мраморному полу, пока мы идем по коридору, по обеим сторонам которого расположены стеклянные стены с пышными атриумами, где растут пальмы и тропические растения.

Я уверена, Ронан надеется, что я скажу, какие они потрясающие и как дорого, должно быть, обходится их содержание, но я молчу. Коридор выходит в еще одно гигантское пустое пространство, откуда через высокие стеклянные стены открывается потрясающий вид на горы.

Я в замешательстве оглядываюсь по сторонам.

— Это кухня? Где холодильник? Где плита?

Ухмыльнувшись, он подходит к гигантскому прямоугольному куску черного камня, который стоит сам по себе примерно в двух метрах от гладкой дубовой стены. Затем проводит рукой по нему, и две панели медленно раздвигаются в стороны, открывая еще одно стекло, на этот раз черное.

— Что это, черт возьми, такое?

— Варочная панель. Это современная индукционная технология.

Я в замешательстве смотрю на эту панель. На ней нет ни регуляторов, ни переключателей, ни каких-либо других видимых элементов управления.

— Как она включается? Голосовой командой?

— Человеческой жертвой. Если бы ты только подошла чуть ближе…

Его улыбка раздражает своей привлекательностью. Даже моя вагина так считает. Внезапно она начинает излучать больше тепла, чем современная варочная панель Ронана.

— Ты когда-нибудь готовил на ней?

— Нет. Это просто для красоты.

— Ах. Как и все твое существование.

— Хочешь посмотреть на холодильник?

— Я едва сдерживаю волнение.

Его глаза весело блестят, когда Ронан подходит к дубовой стене и прижимает ладонь к месту, которое выглядит точно так же, как и все остальное. Часть стены шириной в чуть больше метра бесшумно поднимается к потолку и исчезает в невидимом отсеке над головой, открывая то, что называется просто холодильником, хотя это больше похоже на развлекательный центр со всеми этими интерактивными панелями и светящимися синими лампочками.

— Зачем тебе эта черная модульная штука с бо́льшим количеством цифровых дисплеев, чем, наверное, в командном центре НАСА, чтобы хранить еду холодной?

— Мне это и ненужно. Просто понравилось, как это выглядит.

Я фыркаю.

— Кажется, я уловила суть.

Его взгляд становится горящим, а голос — хриплым.

— Мне нравится смотреть на красивые вещи.

Должно быть, мое сердце внезапно сошло с ума, потому что оно бешено колотится от волнения. Я отвожу взгляд и щурюсь, глядя на панорамные окна.

— Ты не собираешься спросить меня, зачем я здесь?

— Я мог бы, но лучше спрошу, почему у тебя снова покраснело лицо.

Я бросаю на Ронана сердитый взгляд.

— Это розацеа⁶.

— Хм. А может, это потому, что я оказываю на тебя влияние, в котором ты не хочешь признаваться.

В его откровенном взгляде читается вызов, на который я не собираюсь отвечать. Вместо этого я отхожу от него к каменной глыбе, которая служит кухонным островом.

Удивительно, но с другой стороны есть выступ, под которым спрятаны три барных стула. Так что при желании здесь можно сесть и поесть. Но вряд ли кто-то захочет.

Обедать на вершине пирамиды было бы удобнее.

Глядя на открытый MacBook в конце барной стойки, я говорю: — Я тоже никогда не готовлю. Нет времени.

— Наверное, слишком занята тем, что пугаешь соседских детей.

— Это действительно работа на полную ставку. Как и твоя — выглядеть милым и быть бесполезным.

— Ай. Хотя подожди — ты только что назвала меня милым?

Я подхожу ближе к компьютеру. С этого ракурса видно, что на экране открыта веб-страница. Мне любопытно, что Ронан читал, когда я позвонила в ворота, поэтому продолжаю идти, проводя пальцами по гладкому холодному краю камня.

— Я сказала «милый»? Как глупо с моей стороны. Я имела в виду «мелочный».

— Это задело бы гораздо сильнее, если бы имело смысл. Никто не выглядит мелочным.

— Похоже, ты давно не смотрелся в зеркало.

Я останавливаюсь перед компьютером, смотрю, что на странице, и резко вдыхаю. Когда поднимаю взгляд на Ронана, он стоит, скрестив руки на груди и склонив голову набок, с фирменной ухмылкой в уголках губ.

— Просто провожу небольшое расследование о папочке твоей дочери. Но тебя это не должно беспокоить, ведь тебе не о чем волноваться. Ты же не стала бы мне лгать или что-то в этом роде. Верно, Мэйвен?

Сердце бешено колотится, в животе все сжимается, но я сдерживаю гнев одной лишь силой воли. Если я наброшусь на него, он только больше заподозрит неладное.

— У меня нет причин тебе лгать.

— У тебя есть все основания лгать мне, маленькая ведьма.

Ронан опускает руки и подходит ближе, обнажая зубы в тревожной волчьей ухмылке. Остановившись в нескольких шагах от меня, он опирается на барную стойку и осматривает меня с ног до головы, делая это напоказ, потому что знает, что мне от этого не по себе. Я прочищаю горло и расправляю плечи.

— Я пришла сегодня, потому что…

— Расплети косу.

Вздрогнув, я убеждаюсь, что мне не послышалось, и бросаю на него убийственный взгляд. От этого он только шире улыбается.

— Никто на земле не умеет так злобно смотреть, как ты.

— Это дар. Могу я рассказать тебе, зачем я пришла, или ты собираешься выдвинуть еще одно случайное требование, которое я проигнорирую?

— Ты можешь рассказывать мне, зачем пришла, пока не покраснеешь. Но это все равно ничего не изменит. Серьезно. Я не помогу тебе, пока ты не распустишь эту отвратительную косу.

Оскорбленная, я поднимаю руку к голове.

— Это не отвратительно, а практично.

— В сочетании с бесформенным мешком, который на тебе надет, ты выглядишь так, будто собираешься где-то сбивать масло. Или подковывать старую кобылу.

Ах да. Это в духе Ронана. Умные оскорбления, произнесенные с очаровательной улыбкой. Он демонстрирует свое презрение с изяществом фехтовальщика.

Я чувствую, как жар поднимается к моей шее, но делаю вид, что мне все равно.

— Простите, маленький лорд Фаунтлерой, но не все из нас могут позволить себе стрижку за пятьсот долларов и сшитые на заказ трусы.

— Распускай.

— Ради бога, что такого особенного в моей косе?

— Красивые вещи не стоит прятать. А твои волосы прекрасны, даже несмотря на то, что они цвета угля.

Я кривлю губы.

— Ты должен знать меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что лесть не работает.

— Это была не лесть. Это была правда. Большая разница.

Мы смотрим друг на друга, и я стараюсь, чтобы мое давление не вышло за пределы нормы, а вагина вела себя прилично. Если она еще больше возбудится, мне придется сменить нижнее белье.

— Напомню тебе, что ты обещал помочь мне найти мою бабушку, — невозмутимо говорю я. — Ключевое слово — «помочь».

— Я действительно хочу помочь. Но хорошие отношения строятся на взаимности, ты не согласна?

Я понижаю голос, когда угрожаю ему.

— Ты так близок к тому, чтобы стать евнухом, что это даже не смешно.

Это его не пугает. Ронан выпрямляется и сокращает расстояние между нами. Я не собираюсь отступать и ловлю себя на том, что смотрю ему в глаза.

Он шепчет мое имя и смотрит на мой рот. От него исходит опасно притягательный аромат.

Теперь я ненавижу себя за то, что подсчитываю, сколько именно сантиметров отделяет наши губы друг от друга и сколько времени мне понадобится, чтобы встать на цыпочки и сократить это расстояние.

— Посмотри, как крутятся эти шестеренки, — рычит он, сверкая глазами. — О чем может думать Принцесса Тьмы?

— Об острых предметах и большом количестве твоей крови.

— Ты же не хочешь причинить мне боль. Я тоже не хочу этого делать.

Не отрывая от меня взгляда, Ронан медленно протягивает руку и аккуратно заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. От его прикосновения все мои нервные окончания оживают и начинают кричать.

— Может, мне сказать тебе, чего я на самом деле хочу?

Дыши. Не теряй сознание. Ничего не делай. Он на меня совсем не влияет, потому что я его ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Но почему от него так приятно пахнет?

— Я хочу, чтобы мы были друзьями.

— Я уже сказала тебе «нет».

— Почему?

— Это все равно что Джокер, просящий Бэтмена стать его другом.

— Полагаю, в этом сценарии я Джокер?

— Ну, если тебе это по зубам…

— Я не такой уж плохой, как ты думаешь.

— Я думаю… Не знаю, что я думаю. У меня сейчас в голове каша. Не мог бы ты отойти? Я чувствую себя немного…

— Возбужденной? Взволнованной?

— Меня тошнит.

Глядя мне прямо в глаза, Ронан грубо произносит: — Лгунья.

Я сглатываю, не решаясь заговорить, потому что в голове у меня полный бардак и я не уверена на сто процентов, что скажу, когда открою рот.

— Если я скажу да, я лгунья. Ты сжалишься надо мной и сменишь тему?

— Только если ты также скажешь, что мы можем быть друзьями. Тогда я сменю тему и больше не буду поднимать этот вопрос.

— Правда?

— Скорее всего, нет. Но попробовать стоит.

После затянувшейся паузы, во время которой я пытаюсь не растечься потной лужицей у его ног, Ронан беззаботно добавляет: — Кстати, твой жених одобрил бы то, как ты смотришь на мои губы? Потому что это немного хищно. Если только он не из тех, кто не ревнует. Или, как я предполагаю, он воображаемый.

Я слышу слабый звук! Когда моя сила воли иссякает, его влияние на меня ослабевает, и меня охватывает ярость.

Какое облегчение. На мгновение я была готова совершить какую-нибудь глупость.

— Я убью тебя во сне. Проберусь в дом через окно посреди ночи, найду что-нибудь острое и смертоносное в этой стерильной стеклянной коробке, которую ты называешь домом, и буду вонзать это тебе в грудь, снова и снова, пока ты не умрешь так, что даже не вспомнишь, что когда-то был жив.

— Правда?

— Да!

— Хм. Звучит довольно серьезно.

Ронан смеется надо мной, и это еще больше меня злит.

— Так и есть!

— Знаешь, что еще серьезно? Вот это.

Он берет мое лицо в ладони и целует меня.

Глава 17

МЭЙВЕН

Все происходит так быстро, что я слишком ошеломлена, чтобы отстраниться.

По крайней мере, так я себе говорю.

Его губы нежные, но руки, сжимающие мое лицо, — твердые. Проведя языком по моим губам, Ронан целует меня с удивительной нежностью.

Если он пытается меня не спугнуть, то у него это получается, потому что я мгновенно растворяюсь в мягком тепле его губ, обмякаю в его объятиях и вдыхаю его теплый аромат. Не встретив сопротивления, он обнимает меня, прижимает к себе и целует с такой страстью, что это уже не просто поцелуй, а настоящий голод.

Я цепляюсь за широкие мускулы на его спине и изо всех сил стараюсь сохранить равновесие. Мне кажется, что я стою на палубе корабля в открытом море, который попал в сильный шторм и его швыряет из стороны в сторону, паруса вот-вот порвутся под напором ветра, и мы набираем воду быстрее, чем команда успевает ее откачивать.

Когда я начинаю задыхаться и дрожать, Ронан прерывает поцелуй и шепчет мне в губы: — Вот и она. Привет, незнакомка. Я так чертовски сильно по тебе скучал.

Я зарываюсь лицом в его широкую грудь и прячусь.

Усмехнувшись, он обнимает меня, пока я пытаюсь прийти в себя. Я едва понимаю, где верх, а где низ, но я все еще стою на ногах, так что это уже кое-что. Одной большой теплой рукой Ронан обхватывает мой затылок, а другой крепко прижимает меня к себе. Он — спасательный круг, который держит меня на плаву… но в то же время он — буря, которая грозит меня утопить.

Он мастерски манипулирует людьми, Мэйвен. Ему нельзя доверять. Не ходи по этому пути снова.

Слезы щиплют мне глаза, я отталкиваю его и делаю шаг назад. Ронан отпускает и смотрит на меня с таким голодом, что я чувствую его всем телом.

Когда он открывает рот, чтобы что-то сказать, я поднимаю руку, призывая его к молчанию.

Затем разворачиваюсь и ухожу.

И снова Ронан меня отпускает. Направляясь к входной двери, я все жду, что услышу за спиной его шаги, но вокруг лишь тишина. Я выхожу через парадную дверь и бегу во двор. Мой пульс бешено колотится, легкие горят, а губы пылают.

Он поцеловал меня. Ронан поцеловал меня.

И, черт возьми, мне это понравилось так же сильно, как и раньше.

Я вслепую бреду в город и чуть не попадаю под машину, когда выхожу на дорогу, не посмотрев по сторонам. Едва осознавая, куда иду, я направляюсь к зданию суда в лихорадочном сне, где все чувства обострены и в то же время притуплены. Мое тело пылает, но мозг не может нормально обрабатывать информацию. Я почти ничего не вижу и не слышу. Я состою из пульсирующих нервов и крови и ничего не осознаю.

Наконец я добираюсь до здания суда и прошу сотрудника за стойкой направить меня в отдел регистрации актов гражданского состояния. Не знаю, что отражается на моем лице, но, должно быть, что-то ужасное, потому что симпатичный молодой человек неуверенно спрашивает: — С вами все в порядке?

Я беру себя в руки, расправляю плечи и выдавливаю из себя улыбку.

— Да. Все в порядке, спасибо. Я ищу записи о смертях членов моей семьи за последнее столетие. Можете подсказать, куда мне идти?

— Конечно. Третья комната справа, прямо по коридору. Все компьютеризировано. — Он с гордостью добавляет: — В Вермонте одна из лучших систем ведения документации в стране. Некоторые записи об этом округе относятся к 1642 году, когда был основан Солстис.

Звучит многообещающе.

Я благодарю его и, пошатываясь, иду по коридору, пока не добираюсь до комнаты с табличкой «Архив». Внутри я вижу еще одного клерка, который сидит за столом и работает на компьютере. Это пожилая женщина в очках на цепочке и синем кардигане в рубчик. Она поднимает голову и улыбается, и я рассказываю ей, что ищу.

— Лучше всего воспользоваться компьютерным поиском. Тот компьютер у задней стены как раз для этого и предназначен. Если вам нужна заверенная копия какого-либо документа, вы можете заказать ее онлайн с помощью кредитной карты или попросить меня оформить запрос. Обычно доставка сертификата по почте занимает около десяти дней.

— Я просто изучаю свое генеалогическое древо. Мне не нужны никакие документы.

Женщина улыбается.

— Хорошо, милая. Если у вас возникнут какие-то проблемы или вам понадобится помощь, просто дайте мне знать.

Я направляюсь в дальнюю часть комнаты, где на столе стоит компьютер. Комната представляет собой типовое правительственное помещение с пожелтевшим от времени линолеумом, мерцающими флуоресцентными панелями на потолке, уродливыми бежевыми картотечными шкафами вдоль стен и дюжиной больших шкафов высотой по пояс в центре, набитых толстыми папками с обеих сторон.

Я выдвигаю пластиковый стул, сажусь перед компьютером и нажимаю клавишу, чтобы включить экран. Он оживает, на нем появляется логотип окружного секретаря, гиперссылка на меню предлагаемых услуг и строка поиска.

Я нажимаю на ссылку «Свидетельства» и попадаю на страницу, где могу ввести информацию. Мне приходится несколько раз уточнять запрос, чтобы получить нужный результат, но в конце концов я добиваюсь успеха.

Первое свидетельство — о смерти моей матери. Судя по всему, свидетельство о смерти бабушки еще не зарегистрировано. Я быстро просматриваю документ.

Элспет Дельфина Блэкторн. Причина смерти: Травматическое повреждение.

Здесь без сюрпризов.

Среди перечисленных сопутствующих факторов — травмы нескольких частей тела, переломы костей, перелом черепа и так далее. Читать сложно. Я снова начинаю плакать.

В последний раз я видела ее накануне ее смерти. Мама сказала, что любит меня, как и всегда, и поцеловала на ночь. На следующее утро я помчалась в школу, опоздав. Я была на уроке английского, когда директор вызвал меня к себе в кабинет. Там находились тетушки, они были в отчаянии и панике, уверенные, что смерть их сестры не была случайной.

До этого момента мне и в голову не приходило, что, возможно, они были правы, хотя и по другой причине. Может быть, Элайджа Крофт не имеет к этому никакого отношения.

Может быть, мама сама спрыгнула.

От одной мысли об этом у меня сводит желудок. Это все равно не объясняет следы от инвалидной коляски на снегу, но очевидное объяснение состоит в том, что садовник предупредил Элайджу, прежде чем вызвать полицию, и тот отправился посмотреть сам.

Простое решение, но оно не кажется правильным.

Зачем отрицать свое присутствие, если можно просто сказать, что к нему обратились, потому что церковь находится на его территории? Вполне логично, что его вызвали на место несчастного случая со смертельным исходом. Спрыгнул человек или упал неважно, на его участке нашли тело. Ему ведь не нужно было ехать через всю страну.

Так зачем лгать?

Я закрываю документ и перехожу к следующей записи. Это о сестре бабушки, Персефоне. Утонула случайно. Потом идет запись о другой ее сестре, Тисифоне. Погибла в автокатастрофе. Случайная смерть прабабушки Кледы от удара копытом, должно быть, произвела фурор в свое время.

Я все глубже погружаюсь в записи XIX века, и меня все больше тревожат необычные смерти всех моих предков.

Ударилась головой о низкую притолоку.

Сгорела, когда готовила на открытом очаге.

Упала с лестницы.

Получила удар мячом для крикета.

Упала в колодец.

Подавилась грушей.

Потащила лошадь.

Чем дальше я углубляюсь в прошлое, тем больше удивляюсь. Я состою в родстве с самыми неуклюжими и подверженными несчастным случаям людьми за всю историю человечества.

Когда я добираюсь до своей пра-пра-пра-пра-прабабушки, я останавливаюсь и смотрю на ее причину смерти. Падения плиты. Это слишком близко к тому, что произошло со мной, чтобы чувствовать себя комфортно.

Я продолжаю щелкать мышью и прокручивать, с каждой минутой все больше убеждаясь, что ДНК нашей семьи искажено геном, притягивающим несчастья.

Последняя запись в списке — единственная, которая не указана как несчастный случай.

Мегера Блэкторн. Казнена. Повешена.

В отсканированном документе под причиной смерти рукописным шрифтом указано, что она была осуждена за колдовство.

Я так долго смотрю на экран, что у меня начинает рябить в глазах. Когда я моргаю и трясу головой, то понимаю, что есть еще одна странная и бросающаяся в глаза особенность моих умерших предков.

Все они были женщинами.

Нахмурившись, я закрываю страницу со смертями и открываю страницу с рождениями. Ввожу нашу фамилию и название округа и жду, пока загрузятся данные. На то, чтобы просмотреть информацию, уходит некоторое время, но результаты однозначны, хотя с точки зрения статистики это практически невозможно.

У Блэкторнов рождаются только дочери. Или выживают только дочери.

Чувствуя легкую тошноту, я ищу другое объяснение. Но, как бы ужасна ни была эта мысль, она более вероятна, чем то, что за последние триста с лишним лет все потомки были женского пола.

Шансы на это астрономически малы.

Взволнованная и сбитая с толку, я выхожу из раздела «Рождение» и перехожу в раздел «Браки».

Для фамилии Блэкторн нет результатов. Ни одного, начиная с основания города.

Я вытираю вспотевшие руки о юбку и сглатываю кислый привкус желчи, поднимающийся к горлу. Я уже собираюсь встать и уйти, как вдруг звонит мой мобильный. Я достаю его из кармана и смотрю на экран. Это незнакомый мне номер.

— Алло?

— Это Ронан. Не клади трубку.

От звука его голоса у меня учащается пульс.

— Как ты узнал этот номер?

— Ты была у меня дома.

— И что?

— У меня на компьютере есть программа, которая находит и идентифицирует устройства поблизости.

Я слишком ошеломлена, чтобы злиться.

— Это законно?

— Конечно.

— Не говори так, будто ты выше закона ради достижения своих целей.

— Это не так, но в данном случае мне не пришлось этого делать. Технологии — это нечто потрясающее. Я звоню, чтобы узнать, как ты относишься к тому поцелую. — Его голос понижается. — Потому что я умираю от желания сделать это снова. Прямо сейчас, черт возьми. Возвращайся.

— Нет.

— Хорошо, я приеду к тебе. Где ты?

Я закрываю глаза рукой и склоняюсь над столом, подавленная происходящим.

— Ты ничего не говоришь. Ты еще здесь?

— Я все еще здесь. Не спрашивай меня почему. И не делай каких-нибудь умных замечаний.

— Ладно. — Ронан делает паузу. — Значит, мы просто помолчим. Я могу это сделать.

— Чушь. Ты не можешь молчать больше десяти секунд.

— Только с тобой. Со всеми остальными я молчу и веду себя загадочно.

— Пожалуйста. Ты забываешь, что я знала тебя, когда ты был подростком и самым общительным парнем в любой компании. Ты — экстраверт на стероидах.

Он на мгновение замолкает. А когда снова заговаривает, его голос звучит грубо.

— Люди могут меняться.

— Нет, не могут. Они просто учатся лучше притворяться. И перестань пытаться меня разжалобить. Я тебе ни капли не доверяю и никогда не буду доверять.

— Когда ты успела стать такой циничной?

— Боже, дай-ка подумать. Может, это было на той же неделе, когда умерла моя мать, я узнала, что беременна, а мудак, с которым я встречалась, сказал мне избавиться от ребенка и отвернулся от меня. Может, тогда. Просто дикое предположение.

Ронан так долго молчит, что я думаю, будто связь оборвалась. Но потом он вздыхает, и я понимаю, что Ронан все еще на линии.

Мне грустно, что я рада, что он все еще здесь.

— Я был неправ. Я был глуп, напуган и совершенно, черт возьми, неправ. Теперь я это знаю. То, что я с тобой сделал… то, что сказал… это непростительно. Мне нет оправдания, кроме того, что я был молод и глуп. Есть вещи, которые я должен был тебе сказать, причины, по которым я…

После напряженной паузы он продолжает: — Если бы мне пришлось все повторить, я бы поступил лучше. Ты заслуживаешь лучшего, чем то, как я с тобой обошелся. Ты заслуживала лучшего тогда и заслуживаешь сейчас.

Я закрываю глаза, делаю медленный вдох и сосредотачиваюсь на том, чтобы избавиться от боли в животе.

— Что ж. Спасибо тебе за это. Я не знаю, что еще сказать. Мне нужно идти. Я сейчас не в лучшей ситуации.

— Что за ситуация?

— Семейная ситуация.

Его тон становится резче. С каждым предложением голос Ронана звучит все громче, пока он не начинает почти кричать. — Это связано с твоей бабушкой? Ты что-то узнала? Что происходит? Расскажи мне.

— Боже, расслабься. Ты как собака с костью.

Я удивляюсь, когда он резко меняет тон и начинает смеяться.

— Что смешного?

— Ты. Давай поговорим о поцелуе. Тебе было так же хорошо, как и мне? Потому что мой член до сих пор стоит колом.

От воспоминания о его эрекции, гордо торчащей из-под расстегнутой молнии, я краснею.

— Я же говорила, что у меня есть жених.

Тон Ронана становится вызывающим.

— Значит, ты изменила ему, поцеловав меня.

Черт.

— Эм. Да…

— Черт возьми, Мэйвен. Ты худший лжец в истории человечества.

Я выхожу из себя.

— Прости, но у меня нет времени обсуждать наш трагический, но закончившийся роман…

— Он не закончился.

— …потому что я занята своей нелепой жизнью…

— Она не была бы нелепой, если бы ты позволила мне вернуться в нее.

— …и я пробуду в Солстисе всего несколько дней…

— Нет, если я буду иметь хоть какое-то право голоса в этом вопросе.

— …так что прошу меня извинить, я заканчиваю разговор. И у тебя нет права голоса в этом вопросе.

— Я закрою вокзал, чтобы ты не смогла уехать.

Я открываю рот, но тут же закрываю его, потому что Ронан лишил меня дара речи.

— Если понадобится, я перекрою все дороги, — продолжает он.

— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

— Это ты мне скажи, раз уж ты, кажется, меня раскусила. Думаешь, я шучу?

— Ты не можешь держать меня в этом городе против моей воли, — решительно заявляю я.

Его тон становится задумчивым.

— Забавно, но это так. Я действительно могу. Хочешь знать почему?

— Не говори этого.

— Я Ронан Крофт, вот почему.

Я киплю от злости, но какая-то бредовая часть меня тоже впечатлена этой демонстрацией уверенности в себе. Я бы назвала это высокомерием, но это не так. Это простой факт: он знает, что может сделать то, о чем говорит.

К сожалению, я тоже это знаю.

— Я пойду через лес.

— С Беа? Почему-то я в этом сомневаюсь.

— Удивительно, как ты можешь считать себя не злодеем. Это типичное поведение злодея!

— Это не я притворяюсь, что мой ребенок принадлежит кому-то другому, — протягивает Ронан. — Это довольно подло, тебе не кажется?

Я молча злюсь, пока не проходит желание закричать.

— Я отзываю свою просьбу о помощи с бабушкой. И больше не хочу тебя видеть и разговаривать с тобой.

— Я бы поверил, если бы ты не стонала мне в рот и не терлась об меня с таким отчаянием всего полчаса назад.

Мои щеки пылают.

— Прошу прощения. Я не терлась об тебя.

Его голос понижается до тихого рычания.

— Детка, тебя уже много лет никто не трахал как следует, и мы оба это знаем. А теперь перестань упрямиться и возвращайся сюда. Нам нужно разобраться с кучей незавершенных дел.

Когда Ронан сбрасывает звонок, я блокирую его номер. Затем сижу с закрытыми глазами, глубоко дыша и мечтая никогда больше не возвращаться домой. Прошлое — темное и опасное место, полное дьяволов, которые принимают облик друзей.

Глава 18

МЭЙВЕН

На обратном пути к дому я останавливаюсь у кладбища.

Не знаю, что заставляет меня это делать, но я прохожу под арочными железными воротами, мимо невысоких каменных стен у входа и спускаюсь по узкой мощеной дороге, которая делит кладбище пополам. Большую часть года это красивое место, но сейчас, когда деревья голые, а трава пожухла, здесь царит меланхолия.

Я прохожу мимо рядов гранитных надгробий разных размеров и форм, некоторые из которых настолько древние, что имена на них стерлись под воздействием погодных условий.

Наконец я добираюсь до дальнего угла кладбища, где за ржавыми железными воротами находится семейный участок Блэкторнов.

В отличие от остальной части кладбища, эти могилы утопают в цветах.

Цветущие алые лозы обвивают надгробия. Фиолетовые астры в форме звезд покачиваются на ветру. Оранжевая бальзамина буйно разрастается, возвышаясь над поддерживающей ее оградой, а большой куст белладонны окружает основание соседнего тиса. Это заросший сад, прекрасный и дикий. Во многих местах проросли дикие грибы.

Я срываю несколько полевых цветов, нахожу могилу матери и кладу этот яркий букетик к подножию белого гранитного надгробия с ее именем и датами рождения и смерти.

Затем сажусь на неосвященную землю и закрываю лицо руками.

— Я скучаю по тебе, мама. Я люблю тебя. Без тебя все не так. Прости, что так долго не навещала тебя.

Я сижу там, пока не замерзаю и не начинаю дрожать. Затем встаю, вытираю лицо, отряхиваю юбку и поворачиваюсь к главному входу.

Увидев рыже-черную лису, лежащую рядом со свежевырытой ямой, в которой должен был находиться гроб моей бабушки, я замираю.

Лиса смело смотрит на меня, как будто я нарушила ее границы.

Меня медленно охватывает жуткое ощущение, что за мной наблюдают. Лиса смотрит на меня, но мне кажется, что еще сотня пар невидимых глаз тоже смотрят на меня со всех сторон.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что я одна, но все равно не могу избавиться от этого ощущения. Либо мой разум играет со мной злую шутку, либо я чувствую невидимую энергию.

Здесь присутствует что-то потустороннее.

Испугавшись, я оглядываюсь на лису. Она встает на лапы и смотрит прямо на меня. В ее пронзительных золотых глазах я вижу блеск, это почти как узнавание.

По всему моему телу бегут мурашки. По нервам пробегает дрожь. Затем, взмахнув пушистым хвостом, лиса убегает в заросли сорняка и исчезает.

Я застываю на месте, мысли путаются, пульс учащается. Вдалеке каркает ворон, его хриплый крик звучит как предупреждение. Холодный ветер шелестит в ветвях тиса. Затем позади меня раздается ровный голос, произносящий мое имя.

Я втягиваю воздух и резко оборачиваюсь.

Там никого нет. Кладбище пусто.

Той ночью Ронан стоит у главных ворот, курит и смотрит на дом.

Он делает то же самое и на следующую ночь.

На третью ночь, убедившись, что все спят, я выхожу к воротам, чтобы встретиться с ним. Остановившись в нескольких метрах от Ронана, я скрещиваю руки на груди.

— Что ты делаешь?

— А на что это похоже?

Я оглядываю его с ног до головы с лицом, которое, как я надеюсь, выражает презрение.

— Куришь сигарету и замышляешь чье-то убийство?

— Я не замышляю убийство. Я имел в виду кое-что гораздо более приятное.

Его многозначительная улыбка приводит меня в ярость. Я подхожу ближе, опускаю руки и сжимаю кулаки.

— Уходи, Ронан.

— Сколько раз мы будем играть в эту нелепую игру? Я знаю, ты не хочешь, чтобы я уходил.

— Ты прав. На самом деле я хочу привязать тебя к дереву, выпотрошить голыми руками, скормить твои кишки волкам и отрубить тебе голову, чтобы утром насадить ее на кол и пронести по городской площади в знак победы.

Он ухмыляется.

— Красноречиво. Продолжай в том же духе, и я подумаю, что ты в меня влюблена.

После долгой паузы я отвожу взгляд и смотрю в темноту. Потом снова скрещиваю руки на груди и тяжело вздыхаю.

Ронан пользуется моим молчанием, чтобы спросить: — Есть новости о бабушке?

— Нет. А у тебя?

— Нет. Ничего.

Я не могу сказать, правда это или нет. Я бы не удивилась, если бы он начал разбрасывать информацию, как хлебные крошки, заманивая меня все глубже и глубже в ловушку, пока я не пойму, что он ее для меня расставил.

— Как ты держишься?

Вопрос застает меня врасплох, как и кажущаяся искренней забота в его голосе.

— Я… в порядке.

— Конечно, в порядке. Ты всегда в порядке. Кроме тех случаев, когда нет.

— Я же сказала, что со мной все в порядке, и это правда.

Зная, что это меня раздражает, Ронан пускает мне в лицо кольца дыма.

— Удивительно, что ты до сих пор думаешь, будто я ничего о тебе не знаю. Что я не могу читать между строк. Я знаю тебя, Мэйвен. Может быть, даже лучше, чем ты сама себя знаешь.

Я взмахиваю рукой, чтобы разогнать дым.

— Спорим, ты не знаешь, как долго я буду танцевать на твоих похоронах.

— Ты не хочешь моей смерти.

— Конечно, хочу. Я тебя ненавижу.

— Любовь и ненависть не так уж сильно отличаются. Просто ненависть сложнее.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — разозлившись говорю я. — Неужели так тяжело оставить меня в покое. Я же говорила, что помолвлена. И неоднократно говорила, что испытываю к тебе отвращение.

Ронан смеется в ответ. Это злит меня еще больше. Я подхожу ближе и указываю ему на грудь.

— Слушай меня внимательно. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Я хочу сделать вид, что между нами ничего не было. И самое главное, мне хочется, чтобы ты наконец понял, что между нами ничего нет сейчас.

Он делает затяжку, выпускает дым и бросает окурок на землю.

— Все это очень интересно. Хочешь знать, чего хочу я?

— Определенно нет.

Ронан протягивает руку через решетку, хватает меня за шиворот и притягивает к себе. Глядя мне в глаза, он рычит: — Я хочу то, что принадлежит мне.

Затем впивается в меня поцелуем.

На который я с постыдным облегчением отвечаю, не уступая ему в страсти. Мы растворяемся друг в друге, разделенные несколькими тонкими железными прутьями и веками предрассудков, пока я не отталкиваю его и не отступаю, тяжело дыша.

Ронан хватается за прутья решетки, прижимаясь к ним грудью. Его тяжелое дыхание клубится белым облаком в холодном ночном воздухе.

Хриплым голосом он говорит: — Не убегай.

Я могла бы сделать так, как он просит, но поскольку это была команда, а не просьба, я обязана отказать.

Я не проявлю неуважение к поколениям женщин из рода Блэкторнов, которые были до меня, подчинившись воле требовательного мужчины.

Я иду обратно к дому, обхватив себя руками, и чувствую на своей спине его взгляд. Зайдя в спальню, задергиваю шторы, чтобы не видеть, как он стоит у ворот. Я забираюсь под одеяло и натягиваю его на голову.

Лежа на спине, я стараюсь не думать о Ронане и вместо этого считаю в обратном порядке от ста, чтобы заснуть.

Досчитав до двадцати пяти, я останавливаюсь и прислушиваюсь к темноте.

Все звуки стихли. За окном не шелестят ветви деревьев, не тикают часы, не скрипят половицы.

Полная тишина. Пока не слышится шепот.

Глава 19

МЭЙВЕН

Сначала я слышу тихий, едва различимый голос, доносящийся сквозь стены. Нахмурившись, я откидываю одеяло и прислушиваюсь, но не могу разобрать ни слов, ни интонации — голос низкий и монотонный.

Меня начинает охватывать чувство страха и клаустрофобии, как будто стены и потолок смыкаются надо мной. Воздух кажется густым и наполненным зловещими намерениями.

Я снова натягиваю одеяло на голову и пытаюсь заглушить неразборчивое бормотание, но страх быстро сменяется раздражением.

Я сбрасываю с себя одеяло и встаю. Подойдя к двери, я распахиваю ее и выхожу в коридор. Шепот резко обрывается.

В коридоре темно и тихо. Из-под дверей не пробивается свет, никакие звуки не нарушают глубокую, неестественную тишину. Я слышу только биение собственного сердца.

На мою босую ногу падает капля теплой жидкости. Что-то щекочет мне верхнюю губу.

Вернувшись в комнату, я иду в ванную и включаю свет. На моем отражении в зеркале видны красные полосы, стекающие по подбородку.

Черт. Опять это.

Я смачиваю полотенце под струей холодной воды и вытираю кровь с лица и верхней части стопы. Затем зажимаю нос и сижу на унитазе, пока кровотечение не прекращается.

Шепот не возобновляется. В темных коридорах поместья Блэкторн царит гнетущая тишина. Я чувствую себя неуравновешенной и встревоженной, меня слегка лихорадит.

Несмотря на то, что свет включен, стены словно поглощают его, и в комнате становится темно. Внезапно я чувствую себя в ловушке.

Мне нужно выбраться из этого дома.

Я быстро одеваюсь, натягиваю джинсы и ботинки и закутываюсь в тяжелое шерстяное пальто. Бесшумно пробираясь по темному коридору, я спускаюсь вниз, чтобы найти источник шепота, но все спят.

Я выхожу из дома через заднюю дверь, намереваясь прогуляться по лесу, чтобы привести мысли в порядок, но через несколько шагов понимаю, что иду в противоположном направлении, вокруг заднего двора, к главным воротам.

Десять минут спустя я стою на пороге дома Ронана.

Я долго стою там, споря сама с собой и в целом ругая себя. Но в конце концов решаю, что есть только один способ избавиться от зуда. Почесать.

Я уже собираюсь постучать, как вдруг Ронан открывает дверь.

На нем только белое махровое полотенце, обмотанное вокруг талии. Его волосы мокрые. Ноги босые. Он явно только что вышел из душа.

Этот бессердечный ублюдок великолепен.

Я говорю с горечью: — Ты сказал, что сожалеешь о том, как со мной обошелся.

Ронан смотрит на меня такими яростными глазами, что они светятся.

— Да.

Его голос звучит хрипло. Он явно не в восторге от того, что я появилась на его пороге посреди ночи. Также очевидно, что он сдерживается, чтобы не схватить меня и не затащить внутрь.

То, что я застала его врасплох, позволяет мне вздохнуть с облегчением. Мне так редко удается одержать верх.

— Ты сказал, что я заслуживаю лучшего.

— Да.

— Ты сказал, что был неправ.

— Да.

Я тяжело вздыхаю.

— Ну ладно, тогда.

Ронан смотрит на меня во всей своей полуобнаженной красе, и на его челюсти дергается мышца.

— Что это значит? Ты согласна быть друзьями?

— Лучше бы меня сбил автобус. Но я не против секса из ненависти, если ты готов.

Его глаза вспыхивают. Облизывая губы, Ронан рычит: — А как же твой жених?

Я пронзаю его убийственным взглядом.

— Ты же знаешь, что Блэкторны не обручаются. Но у меня были отношения. Я разорвала их до того, как приехала сюда. Есть еще какие-нибудь умные вопросы, которые ты хотел бы мне задать, пока я не передумала?

Он хватает меня и затаскивает внутрь, а затем жадно целует. Я отстраняюсь, чтобы отчитать его.

— Завтра мы снова будем врагами. Это просто разовая акция. Понял?

Не обращая на это внимания, Ронан срывает с себя полотенце и отбрасывает его в сторону, дьявольски ухмыляясь, когда я смотрю на его эрекцию.

Он поднимает меня, захлопывает дверь ногой и направляется по коридору в свою спальню.

Глава 20

МЭЙВЕН

Меня переполняет сожаление еще до того, как мы проходим половину коридора. Победная ухмылка на его лице непристойна.

— Пожалуйста, перестань злорадствовать. У меня от этого несварение.

— Ты забудешь о своем несварении через несколько минут. Тебе все еще нравится, когда тебе кусают соски?

Я краснею и потею, прикусывая щеку изнутри.

— Я приму это за согласие. Но тебе придется быть более разговорчивой, детка. Это не игра в угадайку. Я хочу знать точно, что тебе нравится.

— Не называй меня деткой.

— Почему нет?

— Я не детка. Я выросла, если ты не заметил.

— О, заметил. У меня уже руки болят.

Когда я бросаю на него сердитый взгляд, его ослепительная улыбка становится еще шире.

— Черт, мне нравится, когда ты злишься.

— Я бы сказала, что мне нравится, когда ты молчишь, но такого раньше никогда не было…

Мы заходим в спальню. Она такая же просторная и пустая, как и весь остальной дом, в ней преобладают бежевые и черные тона.

— Я бы спросила, нет ли у тебя аллергии на цвета, но мне все равно.

— Пора перестать метать ножи и быть со мной милой.

Ронан бросает меня на кровать, а сам стоит и смотрит на меня сверху вниз с огнем в глазах. От учащенного дыхания и жуткого смущения я закрываю лицо руками и смотрю на него сквозь пальцы.

Его тело просто восхитительно.

У него золотистая кожа, рельефные мышцы и идеальные пропорции мощных конечностей. Несколько темных волосков подчеркивают ширину его груди и тонкой линией спускаются к плоскому животу.

На теле есть татуировки, которых раньше не было: толстые полосы, опоясывающие обе лодыжки и запястья. Они необычны по своему дизайну: неевклидовы узоры и символы, которые, кажется, слегка смещаются при его движении.

Его эрекция отвлекает меня от всего остального. Толстый, с выступающими венами, член торчит у него между ног, словно гордится собой. Так и должно быть. Если бы проводился конкурс на лучший член, он бы победил.

С научной точки зрения Ронан — идеальный образец человеческой анатомии.

Если бы только его характер не был таким отвратительным.

Он подползает ко мне на четвереньках и пристально смотрит мне в лицо.

— Убери руки.

— Я не могу.

— Почему?

— Я прячусь.

— У меня есть повязка на глаза, если хочешь.

Я развожу руками и сердито смотрю на него.

— Только попробуй надеть ее на меня, и ты истечешь кровью на этом дурацком однотонном ковре.

Ухмыляясь, он смеется: — Я так и думал.

Закрывая глаза, я стону.

— Я знала, что это плохая идея.

Ронан наклоняется и шепчет мне на ухо: — Нет, маленькая ведьма. Это лучшая идея, которая когда-либо приходила тебе в голову.

Когда я чувствую его теплые губы на своей шее, то вздрагиваю и подавляю стон. Он кусает меня за кожу, затем начинает посасывать, и стон вырывается наружу.

Опираясь на локти, Ронан обхватывает мою голову руками и целует меня в шею, спускаясь к ложбинке между ключицами. Он касается ее языком и усмехается, когда я снова вздрагиваю.

— Заткнись.

— Да, мэм.

Его насмешливый тон говорит о том, что мы оба знаем, кто здесь главный, и это не я.

Я запускаю руки в его волосы и поворачиваю его голову так, чтобы я могла его поцеловать. Ронан издает низкий стон удовольствия и прижимается ко мне своим телом. Он наваливается на меня всем весом, и его эрекция упирается мне между раздвинутых ног. Мы целуемся до тех пор, пока у меня не начинает кружиться голова и я не начинаю извиваться под ним.

Он отрывается от моих губ и кусает меня за твердый сосок прямо через футболку.

— Без лифчика, — довольно рычит Ронан. — Трусики?

Когда я всхлипываю, он снова прикусывает мой сосок, достаточно сильно, чтобы было больно. От удовольствия я выгибаюсь и вздрагиваю.

— Проверь сам, — задыхаясь, говорю я, чувствуя, как пульс отдается во всем теле.

Он принимает мой вызов. Задрав мою футболку, Ронан прокладывает дорожку из поцелуев от моего живота к пуговице на джинсах и зарывается носом в область под поясом. Затем расстегивает пуговицу и зубами тянет вниз молнию.

Наклонив голову, он глубоко вдыхает мой запах.

Ронан издает звук, похожий на рычание животного, — низкий гул, эхом отдающийся в его груди и моем тазу. По моей коже бегут мурашки. Соски покалывает. Становится трудно дышать. Когда он стягивает мои джинсы с бедер, я ахаю от неожиданности. У меня нет ни секунды, чтобы прийти в себя, прежде чем он засовывает лицо мне между ног и начинает меня лизать.

Скорее, пожирать. Жадно, как будто я его последний ужин.

Сжимая руками мои ягодицы, Ронан ласкает языком мой набухший клитор, пока я не начинаю стонать и извиваться, двигая бедрами навстречу его лицу. Он вводит в меня палец, и я зарываюсь руками в его густые мягкие волосы. Затем добавляется еще один палец, и я беспомощно вскрикиваю от удовольствия.

— Я никогда раньше этого не делал, — рычит Ронан, вводя и выводя свои толстые пальцы. — Мой рот на твоей сладкой киске. Я мечтал об этом много лет.

У меня перехватывает дыхание. В груди разливается боль. Я шире раздвигаю ноги и быстрее двигаю бедрами, прижимаясь к его губам и борясь с волной эмоций, захлестывающей меня.

Он посасывает мой клитор и тянется вверх, чтобы ущипнуть меня за упругий сосок. Я вздрагиваю и содрогаюсь всем телом, выкрикивая его имя. Ронан что-то бормочет, подбадривая меня, и тянет мой сосок, одновременно кружа свой ловким языком, снова и снова.

Я кончаю ему в рот, впиваюсь ногтями в его затылок и кричу.

Снаружи по небу прокатывается раскат грома, от которого дребезжат окна. Комнату на мгновение освещает вспышка молнии. Затем начинается дождь, который барабанит по стеклам, словно град пуль.

Я извиваюсь и дергаюсь на матрасе, а Ронан продолжает сладкую пытку своими губами и языком, пока я не превращаюсь в дрожащее месиво из содрогающихся конечностей. Я прерывисто дышу, отчаянно пытаясь смахнуть слезы, скапливающиеся в уголках глаз.

Все должно было быть не так.

Я не должна была ничего чувствовать. Это должно было лишь унять зуд, от которого я не могла избавиться, не более того.

Но, видимо, у моего семнадцатилетнего сердца долгая и крепкая память, потому что я чувствую то, чего не чувствовала уже много лет.

Уязвимость.

Смятение.

Страх.

Ронан садится и снимает с меня ботинки. Отбросив их в сторону, он стягивает с меня джинсы. Они тоже летят на пол, а затем он срывает с меня остальную одежду, и я остаюсь обнаженной.

Устроившись между моих бедер, он страстно целует меня. Его кожа гладкая и обжигающе горячая. Вес его тела восхитителен. Волоски на его груди щекочут мои соски. Я обнимаю его за спину и вздыхаю.

— Если тебе нужно сказать, что ты безумно в меня влюблена, то я не против, — говорит Ронан мне на ухо.

— Тебе повезет, если ты выйдешь из этой комнаты живым.

Сдерживая смех, он прижимается губами к моей шее, запускает руку между ног, обхватывает свой член и вводит его между моих бедер.

— Готова?

— Боже правый. К тому времени, как мы закончим, мне будет сто лет. Просто сделай это уже!

Мощным толчком он входит в меня.

Выгибая спину и задыхаясь от удовольствия, я впиваюсь ногтями в его спину. Его смех звучит как сигнал к эйфории.

Ронан трахает меня короткими, жесткими толчками, пока я не начинаю бессвязно стонать и умолять его не останавливаться. Он, конечно же, так не делает, потому что поступать вопреки моим словам — это его конек. Ронан переворачивается на спину, обхватывает мои бедра руками и смотрит на меня сияющими глазами, его грудь быстро поднимается и опускается.

— Распусти свои волосы из этой чертовой косы.

Его голос звучит хрипло. Ноздри раздуваются. Он облизывает губы, как животное, собирающееся проглотить свой ужин.

Тяжело дыша, я улыбаюсь, потому что он беспомощен.

— Только потому, что ты так мило попросил.

Ронан с нескрываемым интересом наблюдает за тем, как я стягиваю резинку с конца косы. Я не тороплюсь распускать волосы, потому что вижу, что ожидание сводит его с ума. Когда я наконец освобождаю волосы, то провожу по ним руками и встряхиваю головой, позволяя волосам рассыпаться по плечам и спине.

Он молча смотрит на меня, его взгляд медленно скользит по моему телу, задерживаясь на груди, а затем опускается к животу. Он снова сжимает мои бедра, придавливая меня к себе.

— Ты такая красивая, — хрипло шепчет Ронан. — Черт возьми, Мэйвен. Посмотри на себя.

От обожания в его голосе у меня сжимается сердце. Я сглатываю и качаю головой, прикладывая палец к егогубам, чтобы он замолчал. Если он продолжит в том же духе, я могу сделать что-то непростительное. Я скорее брошусь в океан и буду съедена акулами заживо, чем заплачу перед своим злейшим врагом.

Вот только «враги» — это уже не совсем подходящее слово для нас. А может никогда им и не было. Возможно, я просто хотела, чтобы это было так, чтобы я могла чувствовать, что защищаю себя, хотя на самом деле никакой защиты от него не было.

Он всегда был тем самым змеем с яблоком, а я всегда была Евой.

У нашей истории нет счастливого конца. Его и не может быть. Наша судьба была предначертана звездами задолго до нашего рождения.

— Перестань думать, — приказывает Ронан и входит в меня, отчего моя грудь подпрыгивает.

Я кладу руку ему на плечо и надавливаю.

— Хватит командовать мной. Ты потерял контроль, когда открыл дверь.

Прежде чем он успевает возразить, я начинаю жестко скакать на нем, подпрыгивая на его члене, пока мы оба не начинаем стонать и потеть. Я запрокидываю голову и закрываю глаза, чтобы не видеть, какой он красивый: его челюсть расслаблена, глаза полузакрыты, а все мышцы живота напряжены.

Когда я издаю гортанный стон и вздрагиваю, Ронан резко садится и обнимает меня.

— Ты снова собираешься кончить для меня?

— Нет, если ты будешь отвлекать меня своей болтовней.

Тяжело дыша, он шепчет мне на ухо: — Ты такая чертовски мокрая.

— Надо было взять кляп.

— Ты можешь заткнуть мне рот кляпом, если позволишь мне связать тебя.

— Только в твоих мечтах, красавчик.

— Именно.

Ронан опускает голову и с силой втягивает мой сосок. Я обнимаю его за плечи и широко раздвигаю ноги, обхватив его бедра. Мы двигаемся в унисон, пока изголовье кровати не начинает биться о стену, а комната наполняется неприкрытыми звуками удовольствия.

Когда он прикусывает мой сосок, мой оргазм накрывает меня, как взрыв.

— О, черт, да, детка, — ликуя, рычит Ронан. — Произнеси мое имя.

Я делаю это снова и снова, всхлипывая, выгибаясь и крича в потолок. Я без ума от удовольствия, насаженная на его член и утопающая в его запахе, не в силах остановить огромную волну эмоций, захлестывающую меня.

Пока я продолжаю содрогаться, он укладывает меня на спину, переворачивает на живот, поднимает на колени и снова входит в меня сзади, сжимая мои бедра и постанывая.

Я закрываю глаза и зарываюсь лицом в одеяло. Ронан кончает с криком и содрогается всем телом, впиваясь пальцами в мою кожу, а затем прерывисто стонет.

Наконец он наклоняется и упирается разгоряченным лбом мне между лопаток.

Мы долго лежим так, тяжело дыша и дрожа, слушая, как ветер шумит в кронах деревьев за окном. Через некоторое время он приподнимается и нежно целует меня в спину. Затем переворачивается и обнимает меня, прижимая к себе так, что мы лежим на боку, в объятиях друг к другу. Ронан натягивает на нас одеяло и укутывает меня.

Я рада, что лежу к нему спиной, потому что от нежных поцелуев, которыми он покрывает мое плечо и шею, у меня щемит сердце.

Его теплое дыхание шевелит волосы у меня на затылке, когда он говорит.

— Ты в порядке?

Тяжело выдохнув, я закрываю глаза.

— Ты продержался тридцать секунд, не издав ни звука. Это точно твой личный рекорд.

Его грудь сотрясается от беззвучного смеха. Затем его губы снова находят мою кожу, исследуя чувствительное местечко под ухом.

— Я просто хотел убедиться, что ты не тянешься за ножом для колки льда, который спрятала в волосах.

— Так и было. Я просто дала тебе секунду, чтобы ты отдышался, прежде чем я тебя им пырну.

— Хотела, чтобы я полностью восстановился, прежде чем ты меня убьешь, да?

— Да. Я хочу, чтобы тебе было больно. — Через мгновение я становлюсь серьезной. — Это не должно повториться. Ты ведь это понимаешь, верно?

Проходит много времени, прежде чем Ронан что-то говорит. Он лежит позади меня напряженный и молчаливый, его тело пульсирует от энергии.

— Я ничего не обещаю, но точно знаю, я рад, что ты здесь. Давай оставим всю эту ерунду на завтра. Мы можем провести этот вечер, не пытаясь понять, что все это значит прямо сейчас.

Я закрываю глаза и позволяю ему обнимать меня, пока его дыхание не становится ровным и глубоким, а руки не расслабляются.

Затем я осторожно встаю и одеваюсь, лишь раз оглянувшись, чтобы запечатлеть в памяти его спящее лицо, прежде чем молча выйти за дверь.

Глава 21

МЭЙВЕН

К пятнице мы так и не приблизились к разгадке того, что случилось с телом бабушки, поэтому я снова звоню на работу и говорю, что мне нужна еще одна неделя отпуска. Осенние каникулы у Беа закончились, поэтому я прошу ее учительницу прислать мне план занятий на следующую неделю, сославшись на семейные обстоятельства.

Я не знаю, что буду делать, если к тому времени мы не найдем тело, но я точно не хочу пока уезжать из Солстиса.

Меня мучает слишком много вопросов, на которые нет ответов. Слишком много странных событий, которые кажутся подозрительными.

Кроме того, посреди одной бессонной ночи я поняла, что у всех странных происшествий, в которые попадали мои предки, может быть очень простое объяснение.

Может быть, наша семья стала мишенью.

Может быть, горожане решили избавиться от нас более изощренными способами, чем просто повесить на виселице.

И, может быть, Крофты в этом замешаны.

Проблема в том, чтобы это доказать. Поскольку мы не проводим вскрытие, нет никаких вещественных доказательств насильственной смерти. Это бы точно помогло тому, кто хотел бы представить убийство как несчастный случай.

В субботу утром, проснувшись, я смотрю на себя в зеркало в ванной. Рядом с кожей головы отросли красные волосы длиной в полсантиметра. Нужно будет зайти в аптеку за краской.

Пока я одеваюсь, звонит мой мобильный. Это Эзра. Я замираю, натягивая носок, смотрю на экран и раздумываю, стоит ли отвечать.

Решив, что сейчас не время для перечисления всех моих недостатков как партнера, я сбрасываю звонок на голосовую почту, заканчиваю одеваться и спускаюсь на кухню, где застаю дочь и тетушек за завтраком.

— Беа, не хочешь поехать со мной сегодня в город?

— Хорошо.

— А как насчет вас?

Обе тетушки качают головами. Эсме говорит: — К нам придет мастер, чтобы проверить печь. Но есть несколько вещей, которые я бы хотела, чтобы ты купила, пока ты будешь там, если ты не против.

После завтрака Кью отвозит нас с Беа в город. Он высаживает нас у аптеки, чтобы я могла купить краску для волос, а затем отвозит меня с дочерью в продуктовый магазин, где мы покупаем все по списку, который Давина дала мне перед отъездом.

Мы стоим в отделе с овощами, и тут я замечаю Ронана, выбирающего помидоры. У меня внутри все сжимается. Стараясь не паниковать, я беру Беа за руку и разворачиваюсь.

— Пойдем, милая. Пойдем отсюда.

— Мы уже закончили? Нам ведь нужно еще кое-что купить.

— Мне нехорошо.

Я спешу к кассе и как можно быстрее выгружаю содержимое корзины на конвейерную ленту. Мои дрожащие руки мне не помогают. Беа поднимает упавший на пол пакет с сельдереем, а затем поворачивается, чтобы поймать луковицу, которая укатилась в главный проход.

Кто-то другой успевает первым.

Ронан хватает луковицу и выпрямляется. Он смотрит на меня. Потом переводит взгляд на Беа. Затем подбрасывает луковицу в воздух, ловит ее и протягивает мне.

— Привет. Кажется, ты это обронила.

— Спасибо. — Беа берет луковицу, но не поворачивается ко мне.

Я не вижу ее лица, но знаю, что она смотрит на Ронана. По тому, как дочь склонила голову набок, я понимаю, что он ей интересен.

— Ну же, милая. Мы спешим.

Когда Беа спрашивает Ронана: — Мы знакомы? — Я чуть не падаю в обморок.

— Нет, но я знаю твою маму. Мы старые друзья. Я Ронан.

Он протягивает руку. Дочь пожимает ее, как это делают политики, энергично двигая рукой вверх и вниз.

— Привет, Ронан. Приятно познакомиться.

— Мне тоже приятно познакомиться с тобой, Беа. — Он поднимает на меня горящий взгляд. — Очень приятно.

Я выдавливаю из себя уверенную улыбку.

— Милая, почему бы тебе не заплатить кассиру? Вот мой кошелек.

Она оборачивается и терпеливо ждет, пока я роюсь в сумочке. Затем она берет кошелек и идет впереди меня к кассе, где кассир почти закончил нас обслуживать.

Ронан подходит ближе, сверкая глазами и поджав губы. Я поднимаю руку и шепчу: — Нет.

Он бросает на Беа испепеляющий взгляд. Я делаю шаг в сторону, чтобы загородить ее.

От низкого рокочущего звука, исходящего из его груди, у меня по коже бегут мурашки, но я не двигаюсь с места. После мучительной паузы, во время которой мы сверлим друг друга взглядами, Ронан наклоняется ко мне и говорит тихо, так что слышу только я.

— Разблокируй мой номер прямо сейчас.

— Или что?

— Или все в пределах слышимости узнают, что я ее отец.

Потрясенная тем, насколько жестоко он поступил бы с Беа, если бы действительно это сделал, я резко вдыхаю.

— Не смей. Ты не ее отец.

— В следующий раз, когда ты мне солжешь, тебе не понравятся последствия. Достань свой телефон и разблокируй меня.

Он отступает и смотрит на меня, не обращая внимания на мое разъяренное лицо.

Пылая от злости, я нахожу его номер и несколько раз нажимаю на экран.

— Доволен?

— Дай посмотреть. — Я поворачиваю к нему экран, стиснув зубы. — Хорошо. Я позвоню тебе через две минуты. Лучше тебе взять трубку.

— Я не могу сейчас с тобой разговаривать!

— Разберись с этим, потому что это была не просьба.

Ронан разворачивается и уходит.

Рассерженная и расстроенная, я поворачиваюсь к кассиру. Беа с радостью рассказывает ей о деле Ночного Охотника, серийного убийцы, который охотился на своих жертв в Лос-Анджелесе в восьмидесятых и пытал их.

Я беру дочь за руку, хватаю пакет с продуктами и выскакиваю из магазина, таща ее за собой. Мы подходим к припаркованному на стоянке «Кадиллаку». Открыв заднюю дверь, я позволяю ей забраться внутрь, кладу пакет и свою сумочку на сиденье рядом с ней и прошу Кью отвезти ее домой, потому что мне нужно подышать свежим воздухом.

Я избегаю его взгляда в зеркале заднего вида, затем закрываю дверь и смотрю, как они отъезжают.

Когда звонит мой телефон, я прямо спрашиваю: — Чего ты хочешь, Ронан?

— Подойди к задней части магазина.

Я оборачиваюсь и смотрю на торговую точку.

— Зачем?

— Нам нужно поговорить. Пройди за пластиковую занавеску рядом с прилавком.

Он отключается, прежде чем я успеваю возразить. В ужасе я возвращаюсь в магазин, нахожу пластиковую занавеску и протискиваюсь за нее в подсобку, до потолка заставленную ящиками с газировкой, водой и упакованными продуктами.

Ронан, выжидающий в засаде, прислоняется к стене справа от меня.

Не говоря ни слова, он хватает меня за руку и ведет по коридору к двери с надписью «Комната отдыха для сотрудников». Распахивает ее и затаскивает меня внутрь, затем захлопывает дверь и запирает ее.

Он выглядит совершенно диким от гнева.

Ронан закатывает рукава своего черного кашемирового свитера, обнажая мускулистые предплечья, он медленно обходит меня, словно хищник, кружащий вокруг добычи. Я не собираюсь его бояться и стою, скрестив руки на груди, пока он не возвращается на прежнее место и не пытается испепелить меня взглядом.

Несмотря на то, что он полон энергии, он контролирует свой голос.

— Ты ушла от меня прошлой ночью.

— Ты спал.

— Да. А когда проснулся, тебя уже не было.

— Мы никогда не ночевали вместе.

Наши взгляды встречаются. Между нами искрит электричество. Я почти чувствую, как в воздухе вибрируют атомы кислорода, заряженные враждебностью.

— Как ты узнал, что я заблокировала твой номер?

— Так же, как я знаю, как заставить тебя кончить.

Не обращая внимания на румянец, который поднимается к моим щекам, я вздергиваю подбородок и притворяюсь равнодушной.

— Потому что ты думаешь, что знаешь меня.

— Именно.

— Вот только это не правда. Почему мы разговариваем в подсобке продуктового магазина?

— Он принадлежит мне.

Удивленная, я оглядываю комнату.

— Мне нужно было догадаться по отсутствию ярких цветов и удобной мебели. Твой дизайнер интерьеров много времени провел в скандинавской тюрьме?

— Я звонил доктору Латтману.

В ужасе я оборачиваюсь к Ронану.

— Ты… что?

Мрачно улыбаясь, он кивает.

— Ну знаешь, тому мужчине, которого ты называешь отцом Беа? Мы мило поболтали.

Мой рот — пустыня Сахара. Он может лгать, но я так не думаю. Ронан выглядит слишком самодовольным.

— Тебе нечего сказать, а? Никаких остроумных замечаний в ответ?

Я отвечаю со спокойствием, которого не чувствую.

— Если у тебя есть вопрос, я на него отвечу. В противном случае я не заинтересована в играх.

Ронан подходит ближе и понижает голос.

— О, это не игра, детка. Это совсем не игра.

Я делаю шаг назад, а затем продолжаю отступать, потому что он продолжает приближаться. Я упираюсь задницей в край стола и спотыкаюсь.

Ронан протягивает руку и поддерживает меня, сжимая мои запястья. Я поднимаю свои руки и кладу их ему на грудь, пытаясь оттолкнуть его. Это совершенно бесполезно. С таким же успехом я могла бы пытаться сдвинуть валун.

— Она моя дочь, Мэйвен, — рычит он. — Я хочу общаться с ней. Хочу быть частью ее жизни. Я знаю, что она моя.

— Ты ничего не знаешь.

— Твой доктор Латтман тоже ничего не знает о том, что у него есть дочь.

— Как будто он стал бы рассказывать о личном совершенно незнакомому человеку по телефону.

Ронан усмехается.

— Значит, он еще и лжец?

— Если бы кто-то позвонил тебе ни с того ни с сего и сказал: «Привет, это Джо Блоу⁷, и я хотел бы узнать, не могли бы вы рассказать мне кое-что личное о своей семье», как бы ты отреагировал?

— Не очень хорошо.

— Именно.

— Разве что если бы Джо Блоу притворился директором школы, в которой учится моя дочь, и позвонил мне, чтобы сообщить, что она попала в ужасную аварию, я мог бы быть более откровенным.

Мое сердце замирает, а потом снова начинает биться.

— Ты этого не сделал.

— О да, так и было. И знаешь, что мне сказал добрый доктор Латтман? Он сказал, что произошла ошибка. У него нет дочери.

Собравшись с силами, я сохраняю ровный тон и спокойное выражение лица, хотя внутри меня все дрожит от страха.

— Я не говорила ему, что беременна. Мы встречались всего два месяца, а потом расстались. И ты же знаешь, что Блэкторны не держат отцов своих детей рядом с собой. Вот и конец истории.

Пытливый взгляд Ронана скользит по моему лицу. Затем он делает короткий удивленный вдох.

— Мне бы хотелось вымыть этот лживый рот с мылом.

— Попробуй, и ты лишишься нескольких важных частей тела.

— Ты правда так сильно меня ненавидишь, что скрываешь от меня мою же кровь?

— Кровь, которую ты изначально не хотел?

— Мне было семнадцать!

— Мне тоже. Я была просто девушкой, влюбленной в эгоистичного, бессердечного парня, который не хотел появляться с ней на публике.

— Я никогда не говорил, что не хочу…

Ронан резко замолкает и смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови и придав лицу странное выражение. Сначала я думаю, что это замешательство, но потом понимаю, что все еще хуже. Гораздо хуже.

Это понимание.

Он хватает меня за челюсть и сжимает ее так крепко, что я не могу отвернуться.

— Ты была влюблена в меня.

Было бы плохо, если бы это был вопрос, но это был не он. Это было утверждение. Я вижу это по его глазам, по тому, как яростно работает его мозг, перебирая все наши взаимодействия и представляя их в совершенно новом свете.

«Ты была влюблена в меня».

Ком в горле слишком велик, чтобы говорить, поэтому я прикусываю язык и молчу.

— Я думал, ты меня ненавидишь. Думал, тебе стыдно быть со мной. Но ты была влюблена в меня. Ты любила меня.

— Перестань так говорить! Это не имеет значения.

— Это единственное, что имеет значение.

Я вызывающе смотрю на него.

— Почему?

— Потому что если ты любила меня однажды, то сможешь полюбить снова.

— Я никогда больше не полюблю тебя. Я не испытываю к тебе никаких чувств, кроме отвращения.

Его глаза горят. Он стискивает зубы и выдавливает из себя: — Ты действительно худшая лгунья в истории.

Я не могу ничего ответить, потому что он накрывает мой рот своим.

Глава 22

МЭЙВЕН

Я не знаю, какой наркотик этот мужчина использует в качестве ополаскивателя для полости рта, но он мощный. В тот момент, когда наши губы соприкасаются, мой рациональный мозг отключается в приступе нарколепсии, а все нервные окончания пробуждаются и вспыхивают.

Я с полной самоотдачей целую его в ответ, обнимая за талию. Ронан прижимается эрекцией к моему тазу. Мы растворяемся друг в друге, пока кто-то не пытается открыть дверь, после чего мы резко отстраняемся, тяжело дыша.

По комнате разносится стук, затем раздается неуверенный мужской голос: — Эй? Там кто-нибудь есть?

Ронан поворачивает голову и рявкает: — Отвали, придурок!

Удовлетворившись наступившей тишиной, он снова поворачивается ко мне.

— На чем мы остановились?

— На том, что мы нравимся друг другу. Мне пора идти.

Он наклоняется и целует меня в уголок рта, прижимаясь ко мне бедрами.

— Нет, не пора.

— Нет, пора, иначе мы испортим этот стол.

— Именно об этом я и думал. У тебя под платьем есть трусики?

Ронан проводит рукой по моему бедру, задирая юбку. Когда его пальцы нащупывают узкую полоску хлопка на моем бедре, он разочарованно вздыхает.

— Я не хожу по делам без нижнего белья.

— Жаль, — говорит он хриплым шепотом, уткнувшись мне в шею. — Но это не имеет значения.

Он просовывает пальцы под ткань и начинает поглаживать меня.

Я должна его остановить. Знаю, что должна. Это глупо, безрассудно и обречено на провал, но мой мозг отрекся от престола, и теперь всем заправляют гормоны, и эти придурки не берут пленных.

Когда Ронан погружает палец глубоко внутрь меня, я впиваюсь ногтями в его спину, шире раздвигаю ноги и стону.

Он кусает меня за шею и двигает пальцем внутри меня. Я протягиваю руку между нашими телами и сжимаю его эрекцию через брюки.

Как только я прикасаюсь к нему, словно что-то переключается. Наши поцелуи становятся страстными и жадными. Наши тела прижимаются друг к другу, а сердца бьются в унисон. Я не могу насытиться им, а он — мной, и к черту логику.

Мы делаем это.

Я вожусь с его ремнем и молнией, пока он пожирает мой рот и трахает меня пальцами. Как только его эрекция высвобождается из одежды, я обхватываю рукой толстый ствол и смотрю Ронану в глаза.

— В последний раз, — говорю я, затаив дыхание. — Просто как в старые добрые времена.

Его смех звучит мягко и насмешливо.

— Конечно, детка. Как скажешь.

Ронан вытаскивает из меня палец и обхватывает мою попку обеими руками, затем, когда я отодвигаю трусики в сторону, он входит в меня, погружаясь одним мощным толчком.

Из его груди вырывается гортанный стон удовольствия. Затем он страстно целует меня, его язык властно проникает в мой рот, а бедра задают ритм глубоких, жестких толчков.

Ронан трахает меня на столе, а я цепляюсь за его плечи и делаю вид, что это ничего не значит.

Все происходит быстро и неистово. Я кончаю первой, выгибаюсь и задыхаюсь, шепотом повторяя его имя. Его движения становятся прерывистыми, затем он стонет мне в рот и изливается в меня.

Мы долго молчим. В комнате слышны только гудение люминесцентных ламп и наше прерывистое дыхание. Ронан обнимает меня, прижимает к себе и крепко держит, уткнувшись лицом в мои волосы.

Интересно, чувствует ли он то же, что и я, — будто гравитация дала сбой и мы в одиночестве парим где-то в космосе.

Затем, поскольку он Ронан Крофт, он разрушает чары, в которые мы попали, и говорит что-то ужасное.

— Если ты не позволишь мне участвовать в жизни Беа, я подам на тебя в суд.

Я отталкиваю его, слезаю со стола и поправляю платье. Когда он снова натягивает штаны и застегивает молнию, мое сердце покрывается стальными чешуйками.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз была так разочарована в себе. Расправив плечи, я стараюсь выглядеть как можно более достойно для человека, которого только что оттрахали на шатком столе в комнате отдыха для сотрудников продуктового магазина.

— Я ухожу. Больше не звони мне. И не стой больше у главных ворот. Ты начинаешь меня раздражать. Прощай, Ронан.

Задрав нос, я выхожу из комнаты.

Через пять секунд на мой телефон приходит сообщение.

РОНАН: Нравится тебе это или нет, но она моя. И ты тоже.

Я быстрым шагом возвращаюсь домой, переполненная разочарованием и вопросами, на которые нет ответов. Я подумываю о том, чтобы обратиться в полицию, но они, скорее всего, настроены против нас так же предвзято, как и все остальные в этом городе.

Нам нужна помощь со стороны. Нужен кто-то, кому я могла бы показать все улики и получить экспертное заключение.

Как только я вхожу в дом, я бегу вверх по лестнице в свою комнату, чтобы никого не встретить. Затем умываюсь холодной водой, меняю мокрое нижнее белье и сажусь за стол с ноутбуком.

Поиск частных детективов в Вермонте выдает миллионы результатов, поэтому я уточняю поиск по крупнейшему городу штата — Берлингтону. В результатах нахожу несколько перспективных фирм. В лучшей из них работают бывшие сотрудники военной разведки из таких государственных учреждений, как ЦРУ и ФБР.

Это похоже на людей, которые могут найти пропавший труп, поэтому я звоню по этому номеру.

Женщина, ответившая на звонок, спросила мое имя и кратко записала мои потребности, а затем попросила подождать. Когда трубку снова подняли, это был мужчина с хриплым голосом и деловыми манерами.

— Здравствуйте, мисс Блэкторн. Это Коул Уокер. Насколько я понимаю, вам нужна моя помощь.

Я уже доверяю этому парню. Судя по его голосу, он мог бы управлять целыми странами, не напрягаясь.

— Здравствуйте, мистер Уокер. Да, мне нужна ваша помощь в поисках моей бабушки.

— Понятно. Как давно она пропала?

— С того дня, как ее должны были похоронить.

Он делает короткую, но выразительную паузу.

— Ваша бабушка умерла?

— Да, сэр.

— Я думал, это дело о человеке пропавшем без вести.

— Так и есть. То, что бабушка мертва, не значит, что она не человек.

Еще одна пауза. Я представляю, как он задается вопросом, почему не ушел на пенсию много лет назад, как ему говорила жена.

— Почему бы вам не рассказать мне, что происходит, мисс Блэкторн, а я посмотрю, смогу ли вам помочь.

Я пускаюсь в долгое и подробное описание не только тайны местонахождения бабушки, но и странной истории случайных смертей моих предков, сомнительных обстоятельств смерти моей матери и того, как я недавно чуть не погибла под рухнувшим бетонным фасадом.

Когда я заканчиваю, наступает долгое молчание.

— Давайте вернемся к вашей бабушке. Вы говорите, что ее тело вынесли через окно похоронного бюро?

— Да. О, и она была обнажена. Я забыла об этом упомянуть.

— Она была… обнажена.

— Я знаю. Я тоже не могла в это поверить. В этом мире есть действительно больные люди.

Паузы мистера Уокера становятся все длиннее и длиннее.

— Кто-то украл обнаженный труп вашей бабушки через окно, — повторяет он.

— И оставил всю ее одежду аккуратно сложенной на земле снаружи. Верно.

— Вы видели запись с камер наблюдения в похоронном бюро?

— По словам владельца похоронного бюро, на записях не было ничего необычного, за исключением того, что камера на стене здания, где находилась комната для прощания с моей бабушкой, не работала, поэтому ничего в этом направлении не записывалось.

Он усмехается.

— Как удобно.

— Именно это я и сказала!

— Хорошо, мисс Блэкторн. Это интересный случай.

— Так вы мне поможете?

— Я буду рад вам помочь.

Мистер Уокер в общих чертах рассказывает мне, как проходит рабочий процесс, а затем называет почасовую ставку, которая кажется мне разумной. Я соглашаюсь, и он говорит, что пришлет мне электронный договор для подписания и приступит к работе, как только получит предоплату.

Мы еще немного разговариваем, пока я не упоминаю название своего города. После этого разговор резко обрывается.

— Солстис? — повторяет он неохотно, как будто одно лишь произнесенное вслух слово может вызвать злых духов.

— Да. А что?

— Дом семьи Крофтов из «Крофт Фармасьютикалз» в Солстисе?

Я закрываю глаза и обреченно вздыхаю.

— Только не говорите мне, что вы с Элайджей были членами студенческого братства.

— Нет, мэм, не был, но у этой семьи плохая репутация. Большинство сотрудников правоохранительных органов, которых я знаю, предпочли бы сразиться с гризли, чем с Крофтами.

Мне не нужно спрашивать почему. Крофты более могущественны, чем президент.

— Значит, вы боитесь их, как и все остальные, да?

Это правильные слова. Я почти слышу, как его самолюбие расправляет крылья, словно павлин, распускающий хвост.

— Коул Уокер никого не боится, мэм, — громко говорит он, — особенно кучку нечистых на руку богачей, которые за всю свою никчемную жизнь ни одного дня четно не работали.

— Аминь! Значит ли это, что вы согласны взяться за поиск тела моей бабушки?

— Согласен.

— Я так рада. Спасибо.

— Не за что. Я попрошу Нэнси переслать вам электронное письмо. Постарайтесь подписать контракт сегодня днем. И еще, мисс Блэкторн?

— Да?

Он понижает голос.

— Будьте осторожны. Что бы ни происходило в этом городе, Крофты знают об этом. Возможно, они тоже приложили к этому руку. То, что вы рассказали о странных смертях в вашей семье…

— Больше никаких драматических пауз. Вы заставляете меня нервничать.

— Я лишь хочу сказать, что на вашем месте я бы всерьез задумался об эксгумации одного или двух ваших родственников и проведении патологоанатомического исследования. Два или три несчастных случая — это может быть совпадением. Целая генеалогическая линия? Вы имеете дело с чем-то другим.

Я так и знала. Моя гипотеза не так уж беспочвенна.

Я благодарю мистера Уокера и вешаю трубку, а затем беру пакет с краской для волос, который кто-то принес и оставил на комоде, и иду с ним в ванную. Я смешиваю краску и аккуратно наношу ее на корни. Через тридцать минут я иду в душ, чтобы смыть ее.

Когда я вытираюсь полотенцем и расчесываю волосы, то вижу, что рядом с кожей головы все еще видны красные корни длиной в полсантиметра. Краска не взялась.

В этом богом забытом городе все идет не так, как должно.

Глава 23

МЭЙВЕН

Спустившись вниз, я вижу Давину, которая сидит на диване в гостиной и бренчит на старой гитаре. В мягком кресле справа от нее развалилась Эсме и курит что-то сладкое из резной деревянной трубки, от которой подозрительно пахнет марихуаной.

— Какая уютная обстановка. Где моя дочь?

— Беа в оранжерее с Квентином. — Эсме щурится, глядя на меня красными от дыма глазами. — У тебя сегодня странная аура, милая. Она темная и размытая по краям.

— Кстати, о темном и размытом. Вы слышали шепот прошлой ночью?

Тетушки в замешательстве переглядываются, а затем снова смотрят на меня.

— Мы ничего не слышали.

Мне это приснилось? Или я это придумала? Мой разум играет со мной злую шутку?

Должна признать, что это вполне возможно, учитывая, что мой мозг уже не в себе. И мои свидания с Ронаном — тому подтверждение.

Я сажусь на диван рядом с Давиной и вздыхаю.

— Что тебя беспокоит, дорогая? — спрашивает она.

— Жизнь.

— Ты слишком молода, чтобы быть такой циничной.

— Я не циничная, я реалистка.

— Называй как хочешь, но ты в депрессии. Знаешь, что тебе нужно?

— Если ты скажешь слово «пенис», я уйду.

— Я собиралась сказать «бокал холодного шампанского». Это возвращает меня к жизни.

— Это лучшее, что я слышала за всю неделю. — Я встаю и направляюсь на кухню. — Три бокала?

Давина смеется.

— Как будто могло быть иначе.

Не обращая внимания на настенные часы, ведь я знаю, что еще нет полудня и что шампанское в это время пьют только те, кто в отпуске, или алкоголики, я нахожу в холодильнике бутылку брюта и открываю ее. Наливаю два бокала и несу их тетям, а затем возвращаюсь на кухню, чтобы налить себе.

Подняв глаза, я вижу Беа и Кью в оранжерее.

Он наклонился и показывает на растение в одном из сотен терракотовых горшков, расставленных на длинных деревянных столах. На моих глазах Беа аккуратно срезает несколько древесных стеблей и протягивает их Кью для осмотра.

Он кивает и похлопывает ее по спине; дочь улыбается и радостно пританцовывает, а у меня такое чувство, будто меня ударили в грудь.

Ей нужен отец.

Не старый смотритель, живущий на чердаке, не непредсказуемый богач с сомнительной моралью и тайными мотивами, и не мать-одиночка, которая изо всех сил старается быть и мамой, и папой, но в основном у нее ничего не получается.

А настоящий отец.

Если бы я сказала это вслух, тетушки бы меня отчитали.

Я несу свой бокал шампанское в гостиную, присоединяюсь к ним и погружаюсь в раздумья. Затем спрашиваю их, считают ли они, что ребенок может быть хорошо адаптирован, если растет в неполной семье.

— Конечно, — говорит Давина. — Один хороший родитель гораздо лучше, чем два придурка.

Я поднимаю бокал и пью.

Эсме кивает.

— Важно не количество, а качество воспитания. Хотя, признаю, с логистикой проще, когда родителей больше одного. Воспитание ребенка похоже на укрощение льва. Чем больше людей будут хлестать это существо, тем лучше.

Я смотрю на нее, приподняв брови.

— Это очень тревожная аналогия. Наверное, хорошо, что ты не хотела детей.

— О, я обожаю детей! — отвечает Давина. — Я просто не хотела беспокоиться. Став матерью, ты уже никогда от этого не избавишься, пока не умрешь.

— Это напомнило мне кое-что. Думаю, нам стоит эксгумировать несколько членов семьи и провести патологоанатомическое исследование их останков.

С таким же успехом я могла бы предложить им открыть передвижную свадебную часовню с двойником Элвиса в роли священника. Они смотрят на меня в недоумении.

— Выслушайте меня. Я ходила в суд, чтобы кое-что разузнать. Вы знали, что все наши родственники погибли в результате несчастных случаев?

— Ерунда. Мегеру повесили.

— Ладно, кроме нее. Все остальные после этого погибли при странных обстоятельствах.

— То, что ты считаешь странным, — говорит Эсме, — и то, что мы считаем странным, — это, наверное, две большие разницы, милая.

Она права.

— А как насчет того, чтобы провалиться в колодец? Это странно?

— Нет, это естественный отбор.

Ладно, она снова права.

— Я пытаюсь сказать тебе, что буквально все Блэкторны погибли при странных обстоятельствах. Среди нас нет ни одной, кто умер бы естественной смертью от старости. Или от болезни. Ни у кого не случается сердечного приступа, и никто не умирает во сне. Мы все падаем с деревьев, нас топчут лошади или мы загораемся во время готовки. Вам это не кажется хоть немного подозрительным?

— На самом деле это довольно гламурно, — размышляет Давина, потягивая шампанское. — Кому захочется умереть от какой-то распространенной болезни?

Эсме вздрагивает.

— Я всегда боялась, что с возрастом потеряю память, — говорит она. — Пожалуйста, накройте меня подушкой, когда я начину по несколько раз рассказывать одну и ту же историю.

— Я хочу сказать, что, возможно, кто-то нацелился на нас.

Давина приподнимает бровь и смотрит на меня поверх бокала с шампанским.

— Ты говоришь об убийствах?

— Да.

— Твоя бабушка упала с лестницы. Это вряд ли можно назвать убийством.

Все эти положительные моменты, которые она приводит, выматывают меня. Я допиваю остатки шампанского и иду на кухню за добавкой.

Пока я наполняю свой бокал, Эзра звонит снова. Я смотрю на телефон, размышляя, но в конце концов решаю снять трубку.

— Привет, Эзра.

— Привет. — Он ждет целых тридцать секунд, прежде чем вздохнуть. — Ты неумолима.

— И все же ты позвонил.

— Я надеялся, что мы сможем честно поговорить о нас.

— Мы уже это сделали. И оба согласились, что я ужасна в отношениях.

Он вздыхает с сожалением.

— Возможно, я был слишком строг к тебе.

— Нет, ты был честен и точен. Ты заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать.

— Я пытаюсь понять. Ты не можешь открыться или не хочешь? Проблема во мне? Я что-то сделал или может не сделал?

— Эзра, пожалуйста, поверь мне. Проблема не в тебе. И никогда не была в тебе.

Он молчит на другом конце провода. Я не могу сказать, верит он мне или нет, но это уже не важно. Эта лошадь сдохла.

— Но у меня есть вопрос, на который, я знаю, ты можешь ответить, если не возражаешь.

— Какой именно?

— Какова математическая вероятность того, что каждый ребенок, рожденный в семье за последние триста лет, будет девочкой?

Его гениальный мозг вычисляет это за наносекунду и выдает ответ в понятном мне формате, а не в виде сложной формулы, которую могли бы понять только он и Эйнштейн.

— Гораздо меньше, чем вероятность того, что каждого актера из каждого состава мюзикла «Злая»⁸ загрызет медведь во время лыжного отдыха в Монтане.

— Я поняла, что это не очень хорошо.

— Я оставил тебе голосовое сообщение.

— Я еще не прослушала его. Что ты хотел?

Его голос становится мягче.

— Я хотел, чтобы ты дала нам еще один шанс. Это все, о чем я прошу. Думаю, я отпугнул тебя тем, что слишком многого хотел слишком рано, и я сделал это ненамеренно. Я могу стать лучше.

Я закрываю глаза и выдыхаю.

— Ты хороший человек, Эзра. Я не шутила, когда сказала, что ты заслуживаешь большего. Даже в свои лучшие дни я не была идеалом. А сейчас я живу, мягко говоря, в хаосе. Прости, но я правда хочу быть просто другом, и ничего больше.

Следует короткая пауза, затем он вздыхает.

— Хорошо. Я понимаю. Скоро увидимся. Береги себя, Мэйвен.

— Ты тоже, — тихо говорю я.

Если бы только все мужчины в моей жизни были такими понимающими.

Контракт с частным детективом приходит позже в тот же день. Я просматриваю его и подписываю в электронном виде, а потом отправляю ему предоплату. Затем в течение часа изучаю в интернете, как происходит эксгумация умерших.

Естественно, здесь много бюрократических проволочек. В процесс вовлечены как государственные, так и федеральные агентства, а разрешений и сборов предостаточно. По моим подсчетам, общая сумма возможных расходов составит около двадцати тысяч долларов.

Это большие деньги за доказательство теории.

С другой стороны, если моя теория о том, что мы стали объектом злонамеренных действий, верна, то оно того стоит. К сожалению, это откроет совершенно новую главу и поставит новые вопросы.

Кто? Почему? Когда все это началось? В этом замешан весь город или только определенная группа? Что мы можем сделать, чтобы остановить это? Достаточно ли у нас доказательств для судебного преследования?

И если да, то сможем ли мы это сделать?

Или к тому времени оставшиеся Блэкторны будут мертвы?

Потому что тот, кто достаточно организован, терпелив, умен и зол, чтобы играть в давнюю игру «Как ловко уничтожить род Блэкторн», наверняка будет недоволен тем, что его разоблачили.

Я думаю об этих оскверненных куклах, качающихся на ветвях срубленного мной клена, и содрогаюсь. И тут ко мне приходит осознание, которое переворачивает всю ситуацию с ног на голову.

Тетушки должны переехать ко мне на Манхэттен.

Здесь их ничего не держит, кроме Кью, которого, я уверена, можно было бы уговорить переехать с ними, если бы они этого захотели. Зачем оставаться там, где тебе явно не рады?

Даже если моя теория неверна и им не грозит ничего, кроме скуки на воскресной службе каждую неделю, зачем продолжать подвергать себя таким очевидным предрассудкам, страхам и подозрениям?

Ладно, все дело в гордости.

А еще у нас есть упрямство. Мы славимся им.

И немного дерзости. Нам не нравится, когда нами помыкают. Мы стоим на своем и сражаемся, даже когда разумнее сдаться.

Если у женщин из семьи Блэкторн и есть какая-то общая черта, то это точно не покорность.

Мы — изгои и нарушители спокойствия, недовольные и непонятые, гордые и дерзкие. Мы цепкие, как ежевика, и у нас столько же острых шипов, и если вы сожмете нас слишком сильно, капли вашей крови из проколов, которые мы сделаем, будут напоминать вам о том, что нужно быть осторожными.

Даже наши волосы неукротимы. Как и наши сердца. Как и наши тела. И если цена, которую мы платим за свое нестандартное поведение, — это презрение тех, кто ведет себя более возвышенно и менее порядочно, то так тому и быть.

Мы Блэкторны. Мы странные, мы дикие, и нам все равно, что вы об этом думаете.

Поддавшись порыву, я беру телефон и набираю Ронана. Он отвечает после первого гудка.

— Привет, Мэйвен. — Когда я не отвечаю достаточно быстро, он спрашивает: — Ты в порядке? Что случилось?

Он так хорош в обмане. Его голос действительно звучит обеспокоенным. Конечно, беспокоится, ведь он точно знает, как это повлияет на меня.

Я сглатываю, вдыхаю, выдыхаю и чувствую, как сильно и больно бьется мое сердце.

— Если я задам тебе вопрос, будешь ли ты честен со мной?

Ронан колеблется.

— Возможно. А может, и нет. Зависит от того, о чем ты спросишь.

— Хорошо. По крайней мере это честный ответ. Спасибо.

— Прежде чем ты спросишь меня о чем бы то ни было, у тебя проблемы?

Я думаю, что на это ответить.

— Полагаю, это зависит от того, что ты подразумеваешь под проблемами.

— Тебя арестовали?

— Нет.

— Ты пострадала?

— Нет.

— Тебя что, держит на мушке банда голых цирковых клоунов, которые требуют, чтобы ты отдала им свои удобные туфли и отвратительную одежду?

— Нет. Перестань пытаться меня рассмешить.

— Прости. Нет, это была ложь. Я не прошу прощения. Мне нравится твой смех. Он похож на солнечный свет.

Мы оба молчим, пока я не спрашиваю: — Что это было, черт возьми?

— Понятия не имею, — усмехается Ронан. — Мне это только что пришло в голову.

— Это было очень странно.

— Говорит очень странная женщина.

— Вообще-то, я поэтому и звоню.

— Потому что ты наконец-то поняла, какая ты странная?

— Нет, я всегда это знала. Чего я не понимаю, так это почему тебя тянуло к такой, как я. Я имею в виду, мы же полные противоположности.

Он понижает голос.

— Это из-за твоего бывшего, не так ли? Из-за того богатого, гениального ученого, с которым ты рассталась до того, как приехала сюда.

— Я не буду говорить о том, насколько странным было это предположение, и просто скажу «да». И, возможно, я соврала о том, что он богат, потому что знала, что это тебя разозлит. Я поступила неправильно. Прости.

Я ожидаю колкого ответа, но Ронан удивляет меня задумчивым молчанием.

— Спасибо. Я тоже кое-что утаил.

— Что именно?

— Я бы никогда не потащил тебя в суд, чтобы увидеться с Беа. Я бы не стал подвергать тебя такому испытанию. Я сказал это, потому что был зол и расстроен, и я, черт возьми, знаю, что ты лжешь мне о том, что она не моя дочь, и это сводит меня с ума. — Его голос становится тише. — Я хочу стать отцом, Мэйвен. Ее отцом.

Это была ложь или правда? С ним никогда не угадаешь. Каждое его слово вызывает подозрения. Мне нужно расслабиться перед этим разговором, поэтому я откидываюсь на кровать и смотрю в потолок.

— Это не признание вины, но поставь себя на мое место. Подумай об этом со всех сторон. О прошлом, настоящем, моей семье и твоей. Если бы ты был на моем месте, ты бы хотел, чтобы такой человек как ты был отцом твоего ребенка?

— Неважно, чего хотим мы оба. Важно то, что будет лучше для Беа.

— Дай мне секунду, чтобы глубоко вдохнуть и не накричать на тебя.

— Я знаю все причины, — говорит Ронан уже мягче, — по которым ты не хочешь, чтобы я вмешивался. Знаю, как я все портил вместо того, чтобы улучшить. Ты ничего мне не должна, и ты можешь подумать, что я ничего не могу предложить нашей дочери, но это не так.

— Например, что? Деньги? Нас они не интересуют.

— Серьезно? Неужели ученый-биолог так хорошо зарабатывает? Потому что, насколько я знаю, обучение в Лиге плюща стоит сотни тысяч долларов.

Я усмехаюсь.

— Не все хотят учиться в Гарварде, мистер Претенциозный.

— Я бы учредил для нее трастовый фонд. Беа могла бы поступить в любой колледж, какой захочет.

— Она достаточно умна, чтобы получить стипендию в любом месте, куда бы она ни поступила.

Разозлившись, Ронан резко отвечает: — Деньги — это не корень всех зол, как ты думаешь.

— Я не считаю их злом, я просто не думаю, что они являются чудодейственным лекарством от всего, чем их пытаются сделать. Посмотри на себя, например.

— А что я?

— У тебя такой большой современный дом. Дурацкая дорогая машина. Вся твоя одежда сшита из частей животных, находящихся под угрозой исчезновения. — Он вздыхает. Я не обращаю на него внимания. — У тебя больше денег, чем у кого-либо к востоку от Скалистых гор, но ты все равно несчастлив.

Его молчание отзывается эхом тысячи невысказанных слов.

— Прости, если я была груба. Я не хотела тебя обидеть.

— Я знаю. Ты права. Я не счастлив. Но это связано не с деньгами, а с тем, кто я есть.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Когда Ронан не отвечает, я начинаю терять терпение.

— Мы же честны друг с другом, помнишь?

— Я сказал, что попробую, в зависимости от того, о чем ты меня просишь.

— Почему ты так странно говоришь? Что случилось?

На другом конце провода слышится какой-то шорох, как будто он садится в кресло. Затем снова повисает напряженная тишина.

— Мне плохо, — очень тихо говорит Ронан.

У меня учащается пульс.

— Плохо? Насколько плохо? Что с тобой?

Его голос становится ровным.

— Мне не стоило ничего говорить.

— Ты умираешь?

— Не в данный момент.

Когда он усмехается, я испытываю облегчение, но в то же время злюсь.

— Это не смешно. Я хочу знать, что случилось.

У Ронана снова резко меняет настроение, и он сердито рычит: — Почему для тебя это так важно? Я думал, ты меня ненавидишь.

— Я снова снизила уровень до сильной неприязни. Пожалуйста, скажи мне, что происходит.

— Я скажу тебе, как только ты признаешь, что Беа — моя дочь.

Я вздыхаю.

— Это бессмысленно. Я же сказала тебе, что она не твоя. У тебя нет никаких доказательств обратному. Ты предлагаешь оплатить обучение чужой дочери в колледже без всякой на то причины.

— Если ты думаешь, что у меня нет причин, это не значит, что их нет.

— Боже мой. Ты что, хочешь, чтобы у меня подскочило давление?

— Только если тебя это заводит.

— Я сейчас повешу трубку.

— Когда тыснова приедешь ко мне домой, чтобы заняться сексом из ненависти?

— Никогда!

Игнорируя мой ответ, Ронан рычит: — Потому что я обязательно постелю на кровать чистое белье. Я не менял его с тех пор, как ты была здесь. Мне нравится, что оно пахнет тобой.

Я отключаюсь и лежу на кровати, пока мое дыхание не становится ровным, а сердцебиение — нормальным. Все это время я задаюсь вопросом, что с ним могло случиться и почему меня это волнует.

Я скоро уеду из Солстиса. И больше никогда не увижу Ронана Крофта.

Когда это перестало быть чем-то прекрасным и стало угнетать?

Глава 24

МЭЙВЕН

Суббота заканчивается. Наступает и проходит воскресенье. В понедельник утром я понимаю, что почти все выходные прокручивала в голове слова, сказанные мне Ронаном с тех пор, как я вернулась в город, пытаясь связать каждое из них с какой-нибудь болезнью.

Это утомительно.

Единственный способ узнать, что с ним не так, — это поговорить с ним, а это занятие я ненавижу больше, чем чистку зубов.

После завтрака Беа задает мне вопрос, которого я надеялась избежать. Мы в гостиной. Я на диване. Она сидит на полу, скрестив ноги, с открытой книгой на коленях. Кью повез тетушек в магазин, так что мы в доме одни.

— Эй, мам?

— Да, милая?

— Помнишь того мужчину в продуктовом магазине, который поднял выпавший из твоих рук лук?

Я медленно опускаю книгу о египетских фараонах, которую читаю, и смотрю на нее.

— Он был очень высоким. И…

Не говори этого. Пожалуйста, не говори этого.

Не отрываясь от книги, она говорит: — У него были такие же глаза, как у меня. Я имею в виду мои настоящие глаза.

— Правда? Хм.

— Я никогда не встречала человека с таким же цветом глаз, как у меня.

— Это логично. Светло-голубые глаза — большая редкость.

Дочь отрывается от книги.

— Да, но не такие бледные, как у меня. Они почти белые. Я видела такие только у хаски. И у того старика в инвалидной коляске, который пришел на прощание с бабушкой.

Этот старик — твой дедушка.

Я выдавливаю из себя улыбку и пытаюсь унять болезненное сердцебиение.

— Полагаю, рано или поздно это должно было случиться.

— У моего отца были светлые глаза?

Единственное, что я когда-либо рассказывала ей об отце, — это то, что мы недолго были вместе, моя беременность была незапланированной, он не поддержал меня, и с тех пор мы не общались.

До сих пор все это было правдой. Мне повезло, что Беа не выспрашивала подробности, но я всегда знала, что однажды начнутся расспросы.

Хотя внутри у меня все сжимается от страха, я сохраняю спокойствие.

— Да, у него были светлые глаза.

Дочь некоторое время молча читает, склонив голову над книгой, а затем снова поднимает на меня взгляд.

— Ничего страшного, если я перестану носить контактные линзы?

В этой поездке — нет.

— Ты же сама их хотела.

Она пожимает плечами.

— Я знаю. Потому что все в школе говорили, что я выгляжу как уродец. Из-за этого я чувствовала себя некрасивой. Мне всегда хотелось такие же зеленые глаза, как у тебя.

— Но теперь ты этого не хочешь?

Теребя край страницы, Беа обдумывает свой ответ.

— Думаю, это нормально — отличаться от всех. Большинство людей не оправдывают ожиданий.

Это заставляет меня усмехнуться. Моя девочка очень сообразительная.

Она закрывает книгу, встает и направляется на кухню. В этот момент звонит мой мобильный.

— Алло?

— Здравствуйте, мисс Блэкторн. Это Коул Уокер. Я звоню, чтобы сообщить вам последние новости.

— Я слушаю. Что вы выяснили?

— Ну, во-первых, за последние сорок лет у похоронного бюро Андерсона было несколько опасных моментов, когда их лицензию могли отозвать.

— Серьезно?

— Ага. Эти ребята не особо следили за порядком. Их штрафовали за все: от несоблюдения санитарных норм до ненадлежащего хранения тел.

Я морщусь.

— Ненадлежащее хранение тел — это не очень хорошо.

Он усмехается.

— Да уж, конечно. Трупы начинают неприятно пахнуть, если их не охлаждать.

У меня замирает сердце.

— Они не хранили тела в холодильнике?

— Те, что не были забальзамированы, — нет. Их поместили в холодильник, но тот уже много лет не работал. Проводка вышла из строя. Они думали, что сухой лед поможет, но, судя по сообщениям о неприятных запахах, это не помогло.

Я в шоке. Мистер Андерсон солгал мне.

Бабушку не хранили в холодильнике.

— Иногда они даже не бальзамировали тела. В одной жалобе утверждалось, что умерший скончался за три недели до похорон, но гроб не могли открыть, потому что останки сильно разложились. Похоронное бюро Андерсона договорилось с семьей, но это были не единственные проблемы. В одном случае они даже похоронили несколько тел в одном гробу. В другом случае они утяжелили гроб мешками с песком. Тело умершего так и не нашли.

Наконец-то ко мне возвращается дар речи.

— Вот дерьмо.

— Хорошо сказано. Я не хочу вас пугать, потому что на данный момент это всего лишь предположение, но, учитывая сомнительные методы работы этого похоронного бюро и тот факт, что у них были проблемы с деньгами, я не удивлюсь, если они были замешаны в чем-то еще более ужасном, чем то, что уже было обнаружено.

Пошатнувшись, я прижимаю руку ко лбу и закрываю глаза.

— Как продажа частей тела на черном рынке.

Мистер Уокер сочувственно хмыкает.

— Простите. Уверен, это последнее, что вы хотите услышать. Пока это всего лишь догадка. Я еще покопаюсь в этом.

— Почему эта информация так и не появилась в газете? Это маленький город. Здесь люди знают, что у их соседей было на завтрак.

— Вы удивитесь, узнав, какие секреты могут хранить люди, если у них есть мотивация.

Поскольку у меня самой есть несколько довольно пикантных секретов, я склонна с ним согласиться.

— Спасибо, мистер Уокер. Оставайтесь на связи.

— Так и сделаю.

Мы заканчиваем разговор. Чувствуя приближение головной боли, я потираю пульсирующие виски. Затем, за неимением других занятий, н начинаю расхаживать взад-вперед. Я раз шесть смотрю на номер Ронана, прежде чем наконец набираю его. Он отвечает самодовольно, как умеет только он.

— Мэйвен Блэкторн. Это имя кажется мне знакомым. Дайте-ка подумать… мы что, вместе учились в старшей школе?

— Отлично, теперь ты еще и комик.

— Я прав? Это ты была той самой девочкой, с кривыми зубами и косоглазием?

— У тебя скоро будут кривые зубы, если ты не перестанешь вести себя как придурок.

Он слышит напряжение в моем голосе и перестает меня дразнить.

— Что-нибудь случилось?

— О нет, все прекрасно. Я провела все выходные, пытаясь расшифровать очень загадочное заявление, которое сделал мне один надоедливый миллионер.

— Миллиардер.

— Что?

— Я миллиардер, а не миллионер.

— Ну, прости меня, папочка Уорбакс⁹. Мы, простые люди, которые платят налоги, не очень понимаем разницу.

— Тебе нет надобности платить налоги.

— Если не считать такой забавной вещи, как уклонение от уплаты налогов, из-за которой меня могут посадить в тюрьму, я бы с тобой согласилась.

— Я могу научить тебя всем хитростям. Они совершенно законны.

— Твое определение законности оставляет желать лучшего. Могу я объяснить, почему звоню именно сейчас, или ты и дальше будешь пытаться навлечь на меня неприятности с налоговой?

— Я знаю, почему ты звонишь.

Я делаю паузу, чтобы перевести дух, потому что Ронан снова говорит самодовольно.

— Дело не в этом.

— Конечно, в этом. Сначала ты придумаешь какую-нибудь другую фальшивую причину, чтобы сохранить лицо, но дело точно в этом. — Он делает паузу. — «Это» — эвфемизм для обозначения секса.

— Я знаю, что ты имел в виду, придурок.

Самодовольство в чистом виде.

— Я знаю, что это так. Я просто хотел услышать, как ты на меня кричишь.

— Я сдаюсь. — Я сбрасываю вызов. Через секунду мой телефон звонит. Я отвечаю, хмурясь. — Чего ты хочешь?

— Ты мне позвонила, детка. В чем проблема?

— Проблема в тебе.

Ронан усмехается.

— Мне нравится, когда ты рычишь на меня.

Беа возвращается с куском хлеба и маринованным огурцом. Я улыбаюсь ей и, не торопясь, иду к лестнице. Она снова устраивается с книгой, а я поднимаюсь в спальню и закрываю за собой дверь.

— Хорошо. Вот в чем дело. В нашем последнем разговоре ты упомянул деньги.

Его настроение меняется с беззаботного на серьезное со скоростью щелчка пальцев.

— У тебя будет все, что ты захочешь. Все, что тебе нужно. У вас обоих. Я куплю вам дом. Создам трастовый фонд. И буду ежемесячно оказывать вам поддержку…

— Попридержи коней! Это не для Беа. И это не подарок. Мне нужен небольшой кредит, вот и все. И, возможно, твоя помощь в том, чтобы потянуть за кое-какие ниточки.

— Для чего?

— Я хочу эксгумировать нескольких Блэкторнов.

— Ты хочешь выкопать тела своих родственников?

Я закатываю глаза в ответ на его шокированный тон.

— Нет, золото, которое они закопали на заднем дворе. Ну, конечно, их тела.

— Не говори так, будто я веду себя нелепо, удивляясь. Не каждый день кто-то решает раскопать кладбище. Кстати, зачем тебе это?

— Я хочу подтвердить свою теорию.

Когда я не уточняю, его тон становится резким.

— Не хочешь поделиться ею или просто ждешь, что я отдам тебе портфель, набитый деньгами, и не буду задавать вопросов?

— Это было бы идеально. А можно так сделать?

Ронан смеется.

— Хорошо. Я нашла кое-какую информацию о странных способах смерти членов моей семьи, но, поскольку не было вскрытий, я не могу это подтвердить. Эксгумация должна все прояснить.

— Странные способы смерти?

— Теперь, когда я об этом думаю, то понимаю, что не должна была тебе этого говорить.

— Потому что ты думаешь, что ненавидишь меня, но на самом деле это не так?

Его голос звучит с улыбкой, которая раздражает, но в этом нет ничего нового.

— Нет, потому что частный детектив, которого я наняла, предупредил меня, что твоя семья приложила свои грязные ручонки ко всему, что происходит в этом городе. А это значит, что, возможно, и ты в этом замешан.

Наступает оглушительная тишина. Затем Ронан сухо произносит: — Только не говори, что ты только что обвинила меня в причастности к смерти твоих родственников.

— Обвинения не было. Оно было очень косвенным.

— Сразу после того, как ты попросила у меня денег на раскопки на кладбище.

— Да. Мне понадобится около двадцати тысяч долларов.

— Ого. Даже для тебя это слишком.

— На мой взгляд, ты не можешь отказать, потому что это вызовет подозрения. Ты почти что признаешься в убийстве.

— Ты вообще слышишь, что говоришь?

— Если тебе нечего скрывать, то в чем проблема?

Ронан усмехается и произносит: — Ты упустила свой шанс стать прокурором по уголовным делам. Изучение насекомых — слишком скучное занятие для твоего экстравагантного интеллекта.

— Ты единственный человек из всех, кого я встречала, кто может произносить оскорбительные слова так, будто это комплимент. Ты дашь мне деньги или нет?

Когда он слишком долго молчит, я вздыхаю.

— Забудьте о том, чтобы просить об ответных сексуальных услугах, — добавляю я.

— Кто вообще об этом говорил? Но раз уж ты сама упомянула…

— Послушай, я знаю, что ты лично ни в чем не виноват.

Его тон теряет дразнящие нотки и становится мрачным.

— Ты говоришь о моем отце.

— Можешь ли ты с чистой совестью сказать мне, что не считаешь его способным на убийство?

— Я знаю, что он способен.

Его ответ настолько неожидан, что я теряюсь.

— Звучит подозрительно. Не хочешь рассказать подробнее?

— Нет.

— Он кого-нибудь убил?

После напряженной паузы Ронан говорит: — Ты когда-нибудь задумывалась о том, что есть вещи, о которых лучше не знать?

Я бледнею.

— Боже мой. Твой отец — убийца.

— Хотел бы я, чтобы ты видела, как сильно я сейчас закатываю глаза.

— Ты практически признался в этом!

— Я лишь хочу сказать, что не все семейные тайны нужно выносить на всеобщее обозрение.

Я начинаю расхаживать взад-вперед у изножья кровати.

— Ты же знаешь, что мои тети считают, что он как-то связан со смертью моей мамы, верно?

После странно долгой паузы Ронан говорит: — Нет, я не знал. С чего они это взяли?

— Потому что они… подожди. Не думаю, что мне стоит тебе рассказывать.

— Мы с отцом не ладим. Что бы ужасного, по-твоему, он ни сделал, ты можешь мне рассказать. Я обещаю, что не побегу к нему плакать.

— То есть ты хочешь сказать, что я должна тебе доверять.

— Не произноси это с таким сарказмом. Ты можешь мне доверять.

Я перестаю расхаживать по комнате и смотрю в окно на двор. На железной скамейке возле березовой рощи сидит черно-рыжая лисица и выжидающе оглядывается по сторонам, как будто кого-то ждет.

— Алло? — говорит Ронан в трубку.

— Я здесь.

— Ты ничего не говоришь.

— Я знаю, что такому болтливому человеку, как ты, этого не понять, но иногда людям нравится делать одну интересную вещь — думать, прежде чем составлять предложения.

— Ты такая милая, когда ведешь себя как сноб.

Я смотрю, как Беа медленно идет через двор и садится на скамейку рядом с лисой. Та ложится и кладет голову на лапы. Дочь чешет ее за острыми черными ушами. Лиса довольно обвивает хвостом свое тело.

Когда я не отвечаю, Ронан произносит: — Я дам тебе денег на твой проект. Тебе не нужно возвращать долг. Считай это дружеским жестом.

— Я никогда не говорила, что мы друзья.

— Я знаю. Но мы и не враги. Так что, если мы не друзья и не враги, остается только одно. Приходи сегодня в полночь. Я буду ждать.

Он сбрасывает вызов, прежде чем я успеваю возразить, и оставляет меня наедине с моими беспорядочными мыслями, пока я смотрю, как моя дочь нежно гладит спящую лису.

Глава 25

РОНАН

Как только заканчиваю разговор с Мэйвен, я звоню отцу. Он отвечает усталым голосом.

— Привет, сынок. Неожиданно. Ты в офисе?

— Да. Мне нужно кое о чем тебя спросить.

— О чем?

— Почему Эсме и Давина Блэкторн считают, что ты причастен к смерти Элспет?

Я уверен, отец решил, что это деловой звонок, но, поскольку я уже много лет не обращался к нему за советом по бизнесу, ему следовало бы быть умнее. После короткой паузы он пытается скрыть свое удивление и сменить тему.

— Кто знает, почему эти женщины так думают? Каждая из них загадочнее Бермудского треугольника. Каким оказался отчет о прибыли за третий квартал? Мы все еще опережаем годовой прогноз?

— К черту годовой отчет. Ты как-то связан со смертью Элспет? Скажи мне правду.

Его голос становится тише.

— Я сейчас не один. Мы можем поговорить об этом позже.

На заднем плане я слышу, как Диана говорит что-то о «Бентли». Судя по всему, дражайшая мачеха выбирает новую машину.

— Иди в другую комнату. Я не повешу трубку, пока ты не расскажешь мне то, что я хочу знать.

Он раздраженно выдыхает. Но, зная, насколько я настойчив, отец неохотно соглашается.

— Дай мне минутку.

Я слышу бормотание на заднем плане — вероятно, он извиняется перед Дианой. Затем раздается низкий механический гул. После этого отец снова берет трубку, и его голос звучит настороженно и уже не так устало, как раньше.

— С каких это пор ты общаешься с Эсме и Давиной?

— Я не общаюсь.

— Тогда от кого ты это услышал?

— Это не важно. Давай вернемся к вопросу.

Его не так-то просто переубедить. Он спрашивает: — От кого? От Мэй? Ты встретил ее в городе? Ты же знаешь, что не стоит приближаться к этой дикой кошке! Сколько раз я тебя предупреждал, на что она способна?

Стиснув зубы, я считаю до пяти, прежде чем заговорить.

— Это рассказала не Мэйвен, и она не дикая кошка, черт возьми. Хватит уклоняться от ответа. Ты причастен к смерти Элспет Блэкторн?

Его молчание подобно льду. Но чем дольше я ничего не говорю, тем больше оно тает, пока отец не вздыхает и не сдается.

— Нет, — тихо говорит он. — Я не имею к этому никакого отношения. Я бы никогда не причинил вреда Элспет. Она была не такой как остальные члены ее семьи. Она была другой. Она была не похожа ни на одну другую женщину, которую я когда-либо встречал.

Я в замешательстве хмурюсь. Его голос звучит почти нежно. Отец никогда не говорит так, даже когда речь идет о деньгах. Что-то не то.

И тут меня осеняет.

Неужели он был неравнодушен к матери Мэйвен?

Черт возьми. Неужели они были неравнодушны друг к другу?

Мерзкое маленькое семечко ужаса пускает корни в моем мозгу и прорастает. Если они испытывали друг к другу влечение и занимались сексом, Элспет могла забеременеть.

Это значит, что мы с Мэйвен можем быть кровными родственниками.

С бешено колотящимся сердцем я хрипло спрашиваю: — Ты… ты с ней…

— Что?

— Ты спал с ней?

— Я больше ни секунды не собираюсь выслушивать эту чушь! — рычит отец.

Мы оба настолько потрясены его несвойственной ему вспышкой гнева, что какое-то время молчим.

Затем я удивляю нас обоих, спокойно говоря: — Вот почему ты всегда отговаривал меня от общения с Мэйвен, не так ли? Вот почему ты был так непреклонен в том, чтобы я держался от нее подальше, вот почему ты говорил все эти ужасные вещи и пытался заставить меня ненавидеть ее. Она твоя, не так ли? Мэйвен Блэкторн наполовину Крофт. Ты ее чертов отец.

Он сухо произносит: — Если ты еще хоть раз заговоришь об этом, для меня ты будешь мертв.

После этого мы оба не знаем, что сказать, поэтому я просто вешаю трубку.

Часть 2. Любовь и другие монстры Глава 26

МЭЙВЕН

Ровно в полночь я звоню в дверь Ронана. Когда он не отвечает, я стучу, чувствуя себя глупо, стоящей на крыльце в темноте. В полной тишине проходят минуты. В недоумении я смотрю на темные окна, гадая, где он.

Я уже собираюсь сдаться и уйти, как вдруг Ронан распахивает дверь и сердито смотрит на меня из полумрака прихожей.

Он обнажен по пояс и босиком, на нем только узкие джинсы, порванные на коленях. Его подбородок небрит, а волосы растрепаны и спутанными прядями спадают на плечи, как будто он весь последний час водил по ним руками. Или боролся с медведями.

Тем не менее Ронан великолепен. Его мускулистая, мужественная красота неземная. Он — Аполлон и Адонис, Тор и Капитан Америка, суровый и благородный Арагорн из «Властелина колец».

Какая дерзость.

— Привет, солнышко, — язвительно говорю я. — Ты спал?

— Нет, — рычит он в ответ.

— А. Я вижу, ты в прекрасном настроении. Какая из твоих личностей сейчас проявилась? Я хочу подготовиться.

Ронан раздувает ноздри, оглядывает меня с головы до ног горящим взглядом, закрывает глаза и бормочет ругательство. Затем включает свет, хватает меня за запястье и затаскивает внутрь, захлопывая за нами дверь.

Он стоит и подозрительно смотрит на меня из-под нахмуренных бровей, как будто я незнакомка, пытающаяся продать ему поддельные часы из багажника угнанной машины на грязной парковке у отеля.

Поскольку Ронан решил вести себя грубо и не идти на контакт, я начинаю первой.

— От тебя пахнет виски.

— Это потому, что я сегодня много выпил.

— Послушай, это ты сказал мне прийти в такое безбожный час, но я могу уйти.

— Нет! — кричит он. Затем закрывает глаза и бормочет: — Черт. Да. Ты должна уйти.

— Конечно. Удачи тебе с твоим нервным срывом.

Я отворачиваюсь, но Ронан хватает меня за плечи и прижимает к закрытой двери. Тяжело дыша через раздутые ноздри, он снова оглядывает меня с головы до ног, затем закрывает глаза, опускает голову и стонет.

— Я считаю до трех. Если хочешь, чтобы твоя голова осталась на плечах, отпусти меня, прежде, чем я закончу.

Ронан отрывается от меня и поворачивается в сторону гостиной, заложив руки за голову и ругаясь. Когда он включает верхний свет, я замечаю беспорядок.

В его доме царит хаос.

Журнальный столик лежит на боку. Все диванные подушки разбросаны по комнате, как будто их сорвали и швырнули. Черно-белые абстрактные картины висят криво. В них проделано множество отверстий размером с кулак.

Я недоверчиво оглядываюсь по сторонам.

— Устроил тут вечеринку, да?

Отвернувшись от меня, он делает паузу, а затем грубо произносит: — У меня был друг.

— Ха. Какой-то друг.

— Он переживает сейчас трудные времена.

— Очевидно. Надеюсь, у тебя под рукой был пистолет с транквилизатором.

Ронан поворачивается ко мне. Голова опущена, глаза горят, руки и челюсти сжаты, он выглядит как маньяк.

— Этот друг… только что узнал кое-что плохое о женщине, с которой встречался.

По его тону я понимаю, что бы это ни было, это ужасно. Я заинтригована.

— Она ему изменяет?

— Хуже.

— Она у него что-то украла?

— Еще хуже.

— Я сдаюсь.

— Она его сводная сестра.

От шока я давлюсь смехом.

— Нет. Серьезно?

— Да. И у них есть общий ребенок. — Ронан прочищает горло. — Дети.

— О боже. Неудивительно, что твой друг взбесился. Как они могли не знать?

Сжав челюсти, он выдавливает из себя: — Его усыновили.

— Ого. А я-то думала, у нас проблемы.

Когда он не смеется над моей шуткой, я перестаю шутить и становлюсь серьезной.

— Так что же твой друг собирается делать, кроме как крушить дома своих друзей?

Ронан сжимает и разжимает кулаки. Затем указывает на меня подбородком.

— Что бы ты ему посоветовала?

Я на мгновение задумываюсь.

— Дети знают?

— Никто не знает, кроме него.

— Ну, во-первых, ему нужно обследовать детей. Есть большая вероятность, что у них генетические нарушения.

— Генетические нарушения, — повторяет он с болезненным видом.

— Да. Инбридинг¹⁰ вызывает всевозможные проблемы.

Ронан на мгновение задумывается об этом, затем проводит руками по лицу, словно желая, чтобы он этого не слышал.

— И ему, очевидно, придется прекратить с ней встречаться.

— Очевидно. Да. — Он делает паузу. — А почему?

— Это незаконно. И противоречит практически всем существующим этическим и культурным нормам. Это одно из главных табу.

— Верно. Конечно. Именно это я ему и сказал.

— Что ж, надеюсь, он во всем разберется, бедняга. Я даже представить себе не могу, как это должно быть тяжело.

Ронан наклоняет голову, изучая выражение моего лица.

— Как думаешь, ему стоит ей рассказать? Я имею в виду ту женщину.

— Не думаю, что это принесет какую-то пользу.

Его бледные глаза горят, он подходит ближе.

— Нет? Разве это не несправедливо по отношению к ней?

— А ты бы хотел узнать, что случайно переспал со своей сводной сестрой?

Он смеется тихо и безрадостно.

— Нет. Нет, черт возьми, я бы точно не хотел.

— Ну вот. Некоторые вещи лучше не говорить. То, что твой друг несчастен, не значит, что все остальные должны быть такими же. И не дай бог, чтобы дети узнали. Ему нужно просто уйти и сохранить это в тайне.

Ронан пристально смотрит на меня. После неловкой паузы он говорит: — А что, если он не скажет ей, но будет продолжать с ней встречаться?

— Это в корне неправильно и непростительно. Это однозначное «нет».

— А может, это романтично.

— Неужели та единственная клетка мозга, с которой ты родился, умерла от одиночества?

— Любовь есть любовь, разве не так говорят люди?

Я морщу нос.

— Я почти уверена, что они говорят не об этой конкретной ситуации.

— Но если она не узнает, то никто не пострадает, верно?

— Это все равно предательство. И рано или поздно твой друг проболтается. Чувство вины и все такое.

Ронан медленно качает головой.

— Нет, только не он. Он из тех парней, которые могут хранить в шкафу множество скелетов.

— Неудивительно, что вы друзья.

— Жизнь не щадит слабых. Иногда нам приходится принимать неприятные решения.

— Надеюсь, ты никогда не будешь баллотироваться на политический пост. Твоя этика слишком гибкая.

Какое-то время он молча сверлит меня взглядом, затем резко разворачивается и уходит на кухню. Я собираюсь последовать за ним, но Ронан быстро возвращается с маленькой черной сумкой.

Он протягивает ее мне.

— Вот твои деньги.

— О. Спасибо. Я…

— Спокойной ночи. — Ронан проталкивается мимо меня, подходит к входной двери, распахивает ее и нетерпеливо машет рукой, показывая, что я должна уйти. Быстро.

Его грубость задевает меня, но будь я проклята, если признаю это. Я вздергиваю подбородок и выхожу. Не успеваю и пожелать ему спокойной ночи, как Ронан захлопывает дверь у меня перед носом.

Каждый раз, когда я начинаю думать, что у этого ублюдка может быть сердце, он доказывает, что я ошибаюсь.

Когда я возвращаюсь домой, туман клубится вокруг моих лодыжек бледно-серыми вихрями, которые цепляются за мои ноги, словно призрачные пальцы. Ночной воздух тяжелый и влажный, он давит на мои плечи и пробирает до костей. Я проскальзываю через главные ворота, спешу по подъездной дорожке и вхожу через заднюю дверь.

Бесшумно двигаясь по дому, я прохожу мимо зеркала в коридоре. И мельком вижу фигуру позади себя, ее очертания размыты, но когда я оборачиваюсь, там никого нет. Я снова поворачиваюсь к зеркалу. На меня смотрит только мое собственное лицо.

Мои глаза похожи на змеиные: вертикальные зрачки и радужка, сияющая расплавленным золотом и ядовитым зеленым, смотрит с хитрым, хищным прищуром.

Я моргаю, и видение исчезает.

Утром меня будит телефонный звонок. Увидев номер на экране, я не решаюсь ответить, но любопытство берет верх.

— Привет, Бретт. Это приятный сюрприз.

— Привет, Мэй. Прости, что беспокою тебя. Знаю, что ты, должно быть, занята на работе.

— Все в порядке. Я взяла несколько выходных.

В его паузе я слышу удивление.

— Ты взяла выходной? Ты заболела?

— Нет, я в порядке. Решаю семейные вопросы.

Наступает еще одна пауза, на этот раз более шокирующая.

Я не могу его винить. За редким исключением я не рассказываю о своей семье мужчинам, с которыми встречаюсь. Они получают краткое описание истории, отчасти правдивое, а затем разговор переводится в более безопасное русло. Я выросла в маленьком городке, оба моих родителя умерли, я уехала учиться в колледж и больше не возвращалась, нет, у меня нет близких родственников, как вам такая погода?

Большинство мужчин, с которыми я встречалась, даже не знали, что у меня есть дочь. Я не приводила их домой, чтобы познакомить с ней. Они были недостаточно важны для меня.

Если вы из такой семьи, как моя, то вряд ли можете рассчитывать на здоровые романтические отношения. У Блэкторнов нет границ, у нас есть высокие стальные стены с пулеметами и рядами колючей проволоки.

В конце концов мы с Бреттом расстались. Он сказал, что быть со мной — все равно что пытаться любить призрака.

— Семейные вопросы, — с сомнением повторяет Бретт. — Это как-то связано с тем необычным телефонным звонком, который я получил?

Я знаю, что он имеет в виду разговор с Ронаном. Поэтому стараюсь говорить невинно и непринужденно.

— Необычным телефонным звонком?

— Да. Мне позвонил мужчина, который представился директором школы, где учится Беа. Он вел себя очень неприятно.

Бретт всегда отлично разбирался в людях.

— Как странно. Что он сказал?

— Он сказал, что она попала в серьезную аварию. Я сразу же засомневался, потому что знал, что ты не стала бы указывать меня в качестве контактного лица для экстренных случаев. Поэтому я попросил у этого мужчины имя и номер телефона и сказал, что перезвоню. А когда я это сделал, оказалось, что номер, который он мне дал, принадлежит заправочной станции.

Чтобы убедиться, что я не ошибся, я позвонил в школу, где учится Беа, и попросил позвать директора. Человек, который взял трубку, был совершенно другим. Другой голос, другие манеры, никакой грубости или высокомерия, как у предыдущего.

Я невольно улыбаюсь.

— Понятия не имею, кто это мог быть. Как неприятно. Но ты молодец, что попросил у него контактные данные.

— Спасибо. Сейчас слишком много мошенников, чтобы сообщать незнакомцу конфиденциальную информацию по телефону. Осторожность никогда не помешает. Одна ошибка — и вся ваша жизнь может быть разрушена.

Что-то в этом вызывает у меня слабую тревогу.

— Но ты же сказал этому человеку, что Беа не твоя дочь, верно?

— Нет. Я ничего не говорил. Я не собирался сообщать ему какие-либо подробности, пока не убедился бы, что он тот, за кого себя выдает. Просто спросил, как к нему обращаться, и повесил трубку.

Сукин сын.

Ронан солгал мне.

Стыд медленно поднимается по моей шее и разливается по щекам, обжигая их. Мне хочется отшлепать себя за то, что я попалась на эту уловку. Не только попалась на его хитрую ложь, но и вознаградила его за это сексом.

Миллион раз благодарю Бога, что я не позволила ему манипулировать собой и не сказала ему правду.

Потому что если это было ложью, то, вероятно, и все остальное тоже ложь. Включая его слова о том, что он никогда не подаст на меня в суд, чтобы получить опеку. Или о том, как он сожалеет, что так со мной обращался.

Или о том, что он болен.

Все это было манипуляцией, направленной на то, чтобы заставить меня признать, что Беа — его дочь. Не могу поверить, что была такой дурой.

У меня перехватывает дыхание. В груди щемит. Мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я снова могу говорить.

— Спасибо за это, Бретт. Если тебе будут звонить с какими-то странными предложениями, лучше заблокируй номер. Эти мошенники довольно настойчивы, если чувствуют, что у них есть хоть малейший шанс.

Спроси меня, откуда я это знаю.

— Хорошо. Было приятно с тобой поболтать, Мэй. Береги себя.

— Спасибо, Бретт. Ты тоже.

После того, как мы вешаем трубку, я сажусь на край кровати, дрожащими руками набирая номер. Я злюсь на себя за то, что вообще назвала имя Бретта. Я была ошеломлена настойчивостью Ронана и не могла представить, что он позвонит ему. Я выпалила это имя под давлением.

С этого момента я буду осторожнее. Больше никаких промахов и никаких разговоров.

Больше никакого секса.

На самом деле я буду избегать его до конца своего пребывания в Солстисе.

До меня доходит, что, возможно, угроза Ронана рассказать всем, кто находится в пределах слышимости, что он отец Беа, в тот день, когда мы столкнулись с ним в продуктовом магазине, была блефом. Возможно, он не собирается никому ничего рассказывать. Возможно, и не собирается давать нам деньги, оказывать поддержку или делать что-то еще из того хорошего, что он обещал.

Может быть, его план состоит в том, чтобы просто забрать ее у меня.

Меня бросает в холодный пот. Гнев сменяется паникой, которую я пытаюсь унять с помощью дыхания, но это не помогает.

Ронан богат. Он влиятельный. У него есть связи. Он может получить все, что пожелает, одним щелчком пальцев. Его боятся даже копы. Частный детектив сказал, что большинство его знакомых из правоохранительных органов скорее будут бороться с гризли, чем с Крофтом.

Когда мой телефон звонит снова, я рассеянно снимаю трубку.

— Это Мэйвен.

— Здравствуйте, мисс Блэкторн.

— Мистер Уокер. Доброе утро.

— И вам доброе утро. У вас найдется минутка?

— Да. Я вас слушаю.

— Я наткнулся на кое-что странное, когда изучал ваше дело. Не знаю, важно ли это, но я решил, что должен вам сообщить.

— Что-то о моей пропавшей бабушке?

— Не совсем. Это о пропавших без вести в вашем районе.

Я хмурюсь.

— Что вы имеете в виду?

— По данным Национального центра информации о преступности, в Солстисе самый высокий процент нераскрытых дел о пропавших без вести во всех Соединенных Штатах.

— Серьезно? Это странно.

— Так и есть, особенно если учесть численность населения.

— Как вы думаете, в чем может быть причина? В торговле людьми?

— Возможно. База данных доступна онлайн только с 1975 года, она периодически очищается и обновляется, поэтому у меня нет полной картины, но в Солстисе есть целая куча нераскрытых дел. В девяноста процентах случаев людей находят или они благополучно возвращаются домой в течение года, но если этого не происходит, дело остается открытым на неопределенный срок на случай, если появится новая ДНК или другие улики. В Солстисе никто из пропавших без вести не возвращался. Ни разу за пятьдесят лет. Мужчины, женщины, старики, туристы, путешественники, байкеры и даже целый отряд бойскаутов, отправившихся в поход. Кого ни возьми, люди просто исчезают без следа.

Меня охватывает тревога, которая сворачивается в животе, как змеиные кольца.

— Как такое могло произойти, что никто не заметил этого раньше? Об этом можно было снять целый документальный фильм, один из тех криминальных фильмов о реальных преступлениях, которые так любит моя дочь.

Мистер Уокер усмехается.

— Я сильно сомневаюсь, что власть имущие в той части штата позволят всплыть на поверхность такой истории.

— Вы говорите о Крофтах?

— А о ком же еще? Они владеют СМИ, политиками, всеми, кто имеет значение. Последнее, чего они хотят, — это плохой пиар, который может повлиять на стоимость акций их компании.

— Значит, мы ничего не можем сделать?

— Как я уже сказал, мне просто показалось это интересным. И это еще одна причина, по которой вам стоит быть осторожнее. Вы же не хотите сами стать статистикой, мэм.

Эти слова пугают.

— Спасибо, что рассказали мне все, мистер Уокер. Я ценю это.

— Не за что. Я свяжусь с вами, как только у меня появится что-то еще.

Мы отключаемся. Я долго сижу на краю кровати и размышляю.

Затем я звоню на кладбище Пайнкрест, представляюсь человеку, который отвечает на звонки, и говорю, что хочу эксгумировать могилу своей матери.

Мужчина на другом конце провода на мгновение замолкает, а затем смущенно откашливается.

— Боюсь, это невозможно, мисс Блэкторн.

— Почему?

— Нам было поручено не удовлетворять просьбы о переносе могил.

— Я не хочу ее переносить. Я хочу эксгумировать ее останки, чтобы провести патологоанатомическое исследование. Когда мы закончим, то вернем тело на место.

— Я понимаю, но, боюсь, это все равно невозможно. После закрытия похоронного бюро Андерсона государственный регулирующий орган начал расследование по фактам неправомерных действий. Пока расследование не завершится, нам не разрешается эксгумировать тела.

— Я не понимаю, как это связано.

— Проще говоря, все кладбища, которые Андерсон обслуживал за последние несколько десятилетий, считаются возможными местами преступления. Это вся информация, которую я могу разгласить.

Я помню, как частный детектив рассказал мне, что одна из жалоб на похоронное бюро Андерсона заключалась в том, что из гроба пропало тело, а вместо него положили мешки с песком, а в другом гробу было несколько тел.

— Значит ли это, что власти сами будут раскапывать могилы?

— Я не могу это комментировать. — Мужчина понижает голос до шепота. — Не для протокола, да. Они уже начали. Судя по всему, дело примет очень грязный оборот. Вся семья Андерсонов исчезла, а это значит, что эти негодяи сбежали, чтобы не попасть в тюрьму за все свои грязные делишки, которые, как они думали, останутся похороненными вместе с беднягами, с которыми они плохо обошлись. Но вы это слышали не от меня.

— Я ценю вашу проницательность. Спасибо, что уделили мне время.

День проходит без происшествий. Спокойствие длится примерно до полуночи, когда я резко сажусь в кровати, почувствовав чье-то присутствие в комнате.

Я переворачиваюсь и включаю лампу на прикроватной тумбочке. Комната наполняется светом.

Я одна.

Я испытываю облегчение, пока интуиция не подсказывает мне выключить свет и успокоиться. Я сижу, подтянув колени к подбородку, прислушиваюсь к гулу тишины, а мое а сердце бьется тяжелым, первобытным ритмом.

Где-то вдалеке воет одинокий волк.

Встав с кровати, я подхожу к окну, раздвигаю шторы и выглядываю. Ронан стоит у ворот и курит сигарету.

Я знала, что он там, еще до того, как увидела его.

Мы смотрим друг на друга через окно, пока я не задергиваю шторы. Затем я возвращаюсь в постель и лежу, уставившись в темноту, пока по краям штор не начинает пробиваться рассвет.

А когда наконец засыпаю, мне снятся синие бабочки и рыжие лисицы, белые кошки и черные собаки, а еще бабушка Лоринда верхом на огромной рогатой сове на фоне звездного ночного неба и полной светящейся луны. Ее длинные белые волосы развеваются на ветру. А за ней по пятам следует стая воронов.

Когда я просыпаюсь утром, моя наволочка снова в крови.

На этот раз у меня было такое сильное кровотечение, что кровь пропитала всю подушку.

Глава 27

МЭЙВЕН

Следующий день я провожу с Беа, помогая ей с уроками. Ближе к вечеру, в разгар урока тригонометрии, из ниоткуда всплывает старое воспоминание.

За несколько дней до смерти матери я застала ее в библиотеке за тем, как она яростно что-то записывала на листе бумаги. На большом дубовом столе вокруг нее лежали десятки раскрытых книг. Была поздняя ночь, в доме было холодно, а огонь в очаге несколько часов назад превратился в горстку тлеющих углей.

Я проснулась вся в поту от кошмара, который уже не помнила. Во рту было сухо, как на выбеленной солнцем кости, и я спустилась вниз за стаканом воды. Там и увидела, как мама склонилась над раскрытыми книгами и так быстро писала что-то на листе бумаги, что сначала не заметила моего прихода.

Погруженная в свои мысли, я иду на кухню. Беа следует за мной, встает на цыпочки, чтобы дотянуться до крана, наливает стакан воды и залпом выпивает его.

Мое сердце переполняет такая любовь к ней, что становится больно.

— Дорогая?

— Да, мам?

— Я люблю тебя. Ты ведь знаешь, правда?

— Знаю.

— Я просто хотела убедиться. Что бы ни случилось, я всегда буду тебя любить. Даже когда ты вырастешь, а меня уже не будет, я буду любить тебя.

Она смотрит на меня, нахмурив брови.

— Тебя уже не будет?

— Я имела в виду, что это произойдет после моей смерти, когда-нибудь в далеком будущем.

Я не могу сказать, выражение ее лица растерянное или встревоженное, но как раз в этот момент в кухню входит тетушка Э. Она резко останавливается в дверях, когда видит нас.

— Почему ты не одета?

— Одета для чего?

Она многозначительно смотрит в сторону Беа.

— Сегодня канун Дня всех святых, Мэй. Тебе стоит пойти с Беа за сладостями.

Хэллоуин. Черт. Как я могла забыть?

— Мы никогда не празднуем Хэллоуин в городе. Мама говорит, что конфеты вредят моим зубам.

Я встречаюсь взглядом с тетушкой Э поверх головы Беа и выдавливаю из себя широкую улыбку.

— Может быть, в этот раз мы могли бы. Ты бы хотела?

— Да! — Ее воодушевление угасает. — Но у меня нет костюма.

— Я уверена, что мы сможем что-нибудь для тебя найти, голубка. На самом деле у меня есть то, что нужно. Как тебе идея стать колдуньей?

— С метлой и всем прочим?

Тетушка Э весело смеется.

— Колдуньи больше не летают на метлах! Теперь они передвигаются с помощью Wi-Fi. Но у меня есть для тебя прекрасная шляпа и накидка, а также волшебная палочка.

Беа впечатлена упоминанием о палочке. Ее рот округляется, а глаза расширяются от восторга.

Черт возьми.

Тетушка Э указывает на дверь, ведущую в большую прихожую рядом с кухней.

— Встретимся в комнате для рукоделия, Беа. Я мастерски обращаюсь со швейной машинкой. Мы быстро тебя оденем.

Дочь убегает, ухмыляясь. Как только она оказывается вне зоны слышимости, я в смятении поворачиваюсь к тете.

— Мы просто возьмем и сделаем это, да?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Нельзя было предложить вместо этого ангела или фею?

Она презрительно фыркает.

— Ангелы — всего лишь слуги. А феи — озорные дурочки. Эта девочка — Блэкторн. Она должна гордиться своим наследием.

— Единственное, что нам принесло наше «наследие», — это гонения.

Ее голос становится резче.

— О нет, любовь моя. Оно принесло нам гораздо больше.

Я понимаю, что в этой борьбе мне не победить, поэтому качаю головой.

— Хорошо. Но не могла бы ты дать мне что-нибудь, чем можно прикрыть голову, чтобы никто меня не узнал, когда я выведу ее? Бумажный пакет подойдет.

Тетя улыбается.

— Я вырежу два отверстия в простыне и сделаю из тебя привидение.

— Отлично. Прорежь также отверстие для рта, чтобы я могла взять с собой фляжку. Мне это понадобится.

Чуть больше часа спустя Кью высаживает нас в районе начальной школы, где на улицах полно детей в костюмах и родителей с фонариками, чьи веселые желтые лучи рассеивают темноту. Тетушка Э дала мне черную маскарадную маску с блестками и перьями, которую можно надеть вместо простыни.

А Беа, мое бедное милое дитя, облачилась в полный наряд Злой ведьмы Запада: остроконечную черную шляпу с черным тюлевым шлейфом, черное платье с длинными рукавами, пышными плечами и широкой юбкой, а также накрасила лицо зеленой краской.

У нее в руках полированная деревянная палочка, которой она радостно насылает проклятия на каждого пирата, ковбоя и Человека-паука, которых видит.

Диснеевских принцесс и королев фей она не трогает по причинам, о которых я не хочу даже думать.

Ночь ясная, холодная и безветренная. На небе во всей красе сияют звезды, безмолвно мерцая в глубоком сапфировом куполе. Мы идем от двери к двери, и наволочка дочери с каждым шагом становится все тяжелее от конфет, пока она не начинает жаловаться, что у нее устали ноги, а затем Беа спрашивает приехал ли за нами Кью.

Я смотрю на небо. На горизонте над зубчатыми вершинами гор только начинает восходить луна. Она большая и призрачно яркая, и меньше чем через неделю станет полной.

— Пока нет, милая, но скоро. Давай пойдем в школьный спортзал и подождем. Там всегда устраивают веселый дом с привидениями, тебе понравится. Из-за дверей выпрыгивает множество серийных убийц.

Беа оживляется.

— Надеюсь, они поймали Джеффри Дамера! Он ел людей.

Мне правда нужно ограничить ей просмотр телевизора.

— Мне кажется, это больше будет похоже на больших парней в синих комбинезонах и хоккейных масках, что-то в этом роде.

Ее «О» звучит слегка разочарованно.

Мы направляемся к школе. Я улыбаюсь и киваю людям, мимо которых мы проходим, не снимая маски из перьев. Оказавшись там, мы присоединяемся к небольшой группе родителей и детей, направляющихся в спортзал. Он украшен в китчевом стиле Хэллоуина: черные огни, скелеты, выглядывающие из-за надгробий, безголовые упыри, висящие на стенах, и зомби, бесцельно бродящие вокруг. Из динамиков над головой непрерывно доносится грохот и фальшивый зловещий смех.

Мы останавливаемся у входа и оглядываемся. Беа морщит нос.

— Это для малышей. Никого старше шести лет это не напугает.

— Но ты еще небыла в доме с привидениями.

Когда я слышу голос позади нас, у меня внутри все сжимается. Я беру дочь за руку и притягиваю к себе, а высокий Дракула в плаще обходит нас и останавливается перед нами.

Его волосы зачесаны назад, подбородок мог бы резать стекло, черный смокинг и белый галстук безупречны, как и длинный черный плащ, накинутый на плечи. Внутренняя отделка выполнена из шелка цвета свежей крови.

Ронан элегантен и невероятно красив, этот принц ночи, который царственно опирается на трость с навершием в виде черепа из капа¹¹, словно ему принадлежит Земля и все, что на ней есть.

Я бы с удовольствием пнула его прямо по его фамильным драгоценностям.

Он улыбается, обнажая острые белые клыки, которые выглядят пугающе настоящими.

— Я тебя помню. Ты тот мужчина из продуктового магазина, — говорит Беа.

Ронан кивает.

— Все верно. Какая у тебя хорошая память, маленькая колдунья. И какой красивый костюм!

— Его для меня сделала моя двоюродная бабушка. Хочешь, я наложу на тебя заклятие?

Она взмахивает палочкой, указывая на него. Ронан в притворном ужасе поднимает руку.

— Только если ты пообещаешь, что все закончится на рассвете. Я должен лечь спать до восхода солнца.

Обрадовавшись, что он подыгрывает ей, дочь ухмыляется.

— В свой гроб!

— Именно.

— После того, как ты убьешь кучу людей и оставишь их трупы гнить на улицах!

Ронан усмехается.

— Боже, какая дикарка. — Он поднимает на меня свой бледно-голубой взгляд. — Под стать остальным членам семьи.

Я не знаю, говорит ли он о моей семье или о своей. В любом случае он прав.

Я натянуто улыбаюсь.

— Привет, Ронан. Я бы спросила, не в костюме ли ты, но я и так знаю, что ты кровосос.

Мы смотрим друг на друга поверх головы Беа, пока к нам не подходит пышногрудая брюнетка в костюме Чудо-женщины и не берет Ронана под руку.

— Твой костюм очарователен! — говорит она, улыбаясь моей дочери.

— Спасибо. Твой тоже хорош.

Не сводя с меня глаз, Ронан обнимает брюнетку за талию и прижимает к себе. Она с обожанием смотрит на него своими красивыми карими глазами.

У меня замирает сердце. Желудок сворачивается в болезненный комок и начинает урчать.

— Мэйвен, это Колетт, — коротко говорит Ронан. — Колетт, это Мэйвен.

Она смотрит на меня, и ее оленьи глаза расширяются от страха. Отпрянув, Чудо-женщина прижимает руку к горлу.

— Мэйвен… Блэкторн?

Моя репутация опережает меня. Мне снова десять лет, и мои сверстники безжалостно насмехаются надо мной, избегают меня и не принимают в свой круг.

Я бы хотела, чтобы мне не было так больно. Я бы хотела оставаться невозмутимой, равнодушной, хладнокровной. Но эти раны, которые мы получаем в молодости, когда еще беззащитны, остаются с нами навсегда, независимо от того, насколько мы повзрослели или как далеко мы ушли от источника этих ран.

Мы можем надеяться, что исцелились. Иногда мы даже можем в это верить.

Но один безмолвный укоризненный взгляд может лишить нас этого сладкого заблуждения, и тогда становится мучительно ясно, что мы никогда не становились лучше, а только притворялись.

— Та самая, — натянуто отвечаю я. — Хотите совет? Сходите проверьте, нет ли у вас бешенства. Ваш спутник — кобель.

Я хватаю Беа за руку и тяну ее к выходу из дома с привидениями, который находится в противоположной части зала, параллельно сглатывая комок в горле и борясь со слезами.

Колетт. Красивая, пышногрудая Колетт.

По сравнению с ней я поганка.

Может быть, они встречаются. Может быть, она всегда была в его жизни. Может быть, он думал о ней, когда мы….

Нет. Я не буду об этом думать. Это слишком ужасно.

Возможно, но ужасно.

Я такая дура. Позволила мошеннику обмануть себя, хотя с самого начала знала, что к чему.

Я не была так расстроена с тех пор, как Бэкка Кэмпбелл избила меня на детской площадке в пятом классе.

Или, может быть, с того раза, когда она плюнула в меня и я расплакалась на глазах у двух десятков человек на зимнем карнавале.

Или, когда она подставила мне подножку, шедшей с подносом для обеда в школьной столовой, и сотня детей громко смеялась, когда я полетела вперед и приземлилась лицом в тарелку с картофельным пюре и подливкой.

Ронан, сидевший за своим столиком в углу, наблюдал за происходящим с ухмылкой.

Я поклонялась ему с детства, обожала его всем сердцем и всеми темными сторонами своей души, которые любили его еще сильнее, потому что их уродство казалось не таким отталкивающим в отблеске его небесного сияния. И единственное, что я получила за это, — разбитое сердце.

— Мама, ты больно сжимаешь мою руку.

Я отпускаю Беа, в которую вцепилась мертвой хваткой, и извиняюсь, спеша к небольшой группе детей и родителей, входящих в открытую дверь, обозначенную как вход в дом с привидениями. За дверью свет поглощается тьмой, из которой доносится жуткий саундтрек.

Мы заходим как раз в тот момент, когда темнота скрывает слезы, которые наворачиваются на глаза и текут по щекам.

Мы находимся в большом помещении, задрапированном рваными черными шторами, которые зловеще колышутся в мерцающем свете. С помощью специальной машины пол наполняется туманом, который клубится вокруг искусственных надгробий и могильных памятников. Огромное узловатое дерево тянется к потолку, его искривленные ветви покрыты паутиной. Дорожка петляет между тематическими комнатами, отделенными друг от друга черными шторами. Мы проходим мимо лаборатории Франкенштейна с шипящими пробирками и окровавленными расчлененными манекенами, а также мимо логова ведьмы с бурлящим котлом и огромными дергающимися пауками, со светящимися черными лампами.

За ним находится зеркальный зал. Войдя в него, я вижу свое отражение, разбитое на десятки осколков, но я одна.

— Беа?

Единственный ответ мне — далекий, жуткий смех, который отражается от зеркал и эхом разносится в тишине.

Глава 28

МЭЙВЕН

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться тем же путем, которым пришла, но не могу найти проход. Он должен быть прямо здесь, но мне кажется, что зеркала сдвинулись. Вход исчез.

В моем голосе слышится паника.

— Беа? Дорогая, где ты?

Я вглядываюсь в мелькающие тени в поисках хоть какого-то намека на нее, но все, что я вижу, — это пугающе искаженные, бесконечно повторяющиеся отражения самой себя. Я делаю шаг вперед, пульс учащается, я прижимаю руки к холодному стеклу, пытаясь найти выход из лабиринта.

— Беа? — снова зову я. Мой голос зловеще отдается в бесконечных отражениях. С каждым шагом моя паника нарастает.

Затем я замечаю движение в одном из зеркал: ее маленькая фигурка проносится мимо, убегая глубже в лабиринт.

— Беа, подожди!

Я поворачиваюсь, чтобы пойти за ней, и врезаюсь прямо в стеклянную панель.

Я отшатываюсь, хватаясь за лоб в том месте, где я им ударилась о зеркало. От удара я теряю ориентацию. Стены лабиринта, кажется, смыкаются вокруг меня, а их отражающие поверхности искажают мое испуганное отражение во что-то неузнаваемое.

Почти… зловещее.

Мой взгляд улавливает еще одно движение, на этот раз вдалеке. Между зеркалами проскальзывает маленькая фигурка в остроконечной черной шляпе ведьмы. Я бросаюсь в ту сторону, спотыкаясь на каждом шагу, но отражение исчезает так же быстро, как и появилось. Здесь так темно и запутанно, что я не могу понять, двигаюсь ли я вперед или хожу по кругу. Мои пальцы скользят по зеркальным поверхностям в отчаянной попытке найти выход.

Затем, словно по волшебству, зеркала внезапно разъезжаются. Я вырываюсь на улицу, и ночной воздух обжигает мою раскрасневшуюся кожу. Обернувшись, я вижу, как за моей спиной захлопывается дверь.

Я выбралась, но не могу оставить Беа там. Я должна найти ее.

Как только я собираюсь открыть дверь и нырнуть обратно, меня останавливает знакомый голос.

— Мэйвен?

Я замираю, у меня перехватывает дыхание. Я медленно оборачиваюсь и вижу Ронана, который стоит всего в нескольких метрах от меня и не сводит с меня глаз. Его пышногрудую спутницу нигде не видно.

— Что происходит? Я слышал, как ты кричал.

— Я… я не могу найти Беа, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Она все еще где-то в доме с привидениями.

Его лицо становится суровым, челюсти сжимаются. Не колеблясь, он направляется к двери.

— Я найду ее. Оставайся здесь.

— Нет, подожди, ты не понимаешь. Там целый лабиринт из зеркал. И ты почти ничего не увидишь. Там совсем темно.

Ронан бормочет: — Ты удивишься, узнав, что я могу видеть в темноте. — Затем распахивает дверь и исчезает внутри.

Я заламываю руки и несколько минут расхаживаю перед закрытой дверью, размышляя, стоит ли мне пойти за ним. Внезапно дверь открывается, и он выходит с Беа на руках.

Потеряв свою остроконечную шляпу и мешок с конфетами, она прижимается к нему, бледная и испуганная, но в остальном невредимая.

С чувством облегчения я говорю: — О, слава богу.

— Мамочка! — кричит она, вырываясь из рук Ронан и бросаясь в мои объятия.

Я крепко обнимаю ее и прижимаюсь лицом к ее волосам.

— Ты меня напугала, милая.

— Прости, — тихим голосом она говорит она. — Я не хотела потеряться.

— Я знаю. Я просто рада, что с тобой все в порядке.

— Я чуть не погибла. Я врезалась в зеркало и упала, а оно оторвалось от стены и чуть не раздавило меня! Но он успел поймать его до того, как это случилось.

От этих слов мое сердце сжимается от страха и ужаса. Если бы Ронан не был там, моя дочь могла бы стать еще одной жертвой несчастного случая в семье Блэкторн.

Он стоит в нескольких метрах от нас и наблюдает за нами. Его взгляд суров, а дыхание прерывисто. Когда наши взгляды встречаются, я чувствую, как от его неистовой силы у меня по спине бегут мурашки.

— Спасибо, — шепчу я.

Ронан кивает, и его взгляд смягчается, когда он смотрит на Беа.

— Она храбрая, — тихо говорит он. — Похожа на свою мать.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто крепче обнимаю дочь, радуясь, что она в безопасности.

Не сказав больше ни слова, Ронан поворачивается и уходит в ночь.

С бешено колотящимся сердцем я отпускаю Беа и беру ее за руку. Я веду ее к парковке, расположенной сбоку от здания, сжимая ее руку и пытаясь успокоиться, но мысли в моей голове путаются. Я продолжаю прокручивать в голове эту сцену: Ронан с Беа на руках, его напряженный взгляд, то, как быстро он ее нашел.

Он прошел через лабиринт так, словно это была всего лишь иллюзия, сквозь которую он мог видеть.

После нескольких секунд молчания дочь спрашивает: — Мам?

— Да, милая?

Она смотрит мне в лицо.

— Почему Чудо-женщина тебя боялась?

— Ты, наверное, заметила, милая, но наша семья немного отличается от других.

— Я заметила. Но это не значит, что мы плохие, верно?

Я слышу тревогу в ее голосе.

Как и у большинства людей, у нее есть природная склонность к тому, чтобы вписываться в коллектив. Всегда проще быть своим в коллективе, когда тебя принимают и любят. Стремление быть ценным членом группы заложено в нашей ДНК.

И, как известно всем изгоям, быть не таким, как все, может быть опасно.

За непохожесть на других вас могут убить.

Я смотрю на нее.

— Тетя Эсме и тетя Давина кажутся тебе плохими?

Она качает головой.

— А что насчет Кью? Он кажется плохим?

— Нет. Мне нравится Кью. Мне нравятся все они.

— Вот и все. Неважно, что думают другие. Ты приняла решение, основываясь на собственном опыте. Именно так нужно подходить ко всему в жизни.

Беа на мгновение погружается в задумчивое молчание, а затем говорит: — Думаю, у Чудо-женщины была силиконовая грудь.

Я бы посмеялась, если бы не была готова снова расплакаться.

— Ну, сегодня же Хэллоуин. Может, это часть костюма. Давай сходим за мороженым.

Мы идем, держась за руки, через парковку в сторону городской площади. К тому времени, как мы подходим к «Дейри Квин», ее веки тяжелеют, и она еле переставляет ноги.

Мы берем по рожку и съедаем их по дороге обратно в школу. К этому времени над горным хребтом взошла луна и освещает нам путь, окутывая нас призрачным бледным светом. Мы садимся на скамейку перед школьной парковкой. Беа кладет голову мне на плечо и закрывает глаза.

— Кью будет здесь с минуты на минуту, милая, — бормочу я, глядя на улицу. Я обнимаю ее за плечи и поглаживаю по руке, думая о Ронане.

К тому времени, как Кью подъезжает на «Кадиллаке», Беа уже спит. Он осторожно поднимает ее и укладывает на заднее сиденье, подложив под голову пальто вместо подушки.

Когда мы отъезжаем, я замечаю Дракулу в плаще, который стоит в одиночестве в тени корявого дуба на другой стороне улицы и провожает нас пронзительным ледяным взглядом.

Глава 29

МЭЙВЕН

Когда мы приезжаем, в поместье Блэкторн темно, тихо и мрачно, а его громоздкий силуэт едва различим на фоне окружающего леса. Внутри в воздухе витает дымный аромат полыни и наперстянки.

Эсме и Давина удалились в свои покои, оставив гореть только свечи из пчелиного воска в нишах на стенах большой комнаты. Они отбрасывают тени, которые, кажется, движутся независимо от источников света.

Кью относит Беа наверх, в ее спальню, а я иду следом. Как только он укладывает ее на кровать и оставляет нас наедине, я смачиваю полотенце и вытираю с ее лица зеленую краску. Я снимаю с нее обувь и накрываю ее маленькое тело одеялом, укутывая ее, пока она переворачивается на бок, что-то бормоча во сне.

Луна вторая или третья запрыгивает на кровать и сворачивается пушистым белым клубочком у ног Беа, не сводя пристального взгляда с двери спальни.

Измученная, я возвращаюсь в свою комнату, раздеваюсь и принимаю душ, подставляя себя под струи горячей воды и желая, чтобы они смыли все мысли о Ронане.

Мне не настолько повезло. К тому времени, как я вытираюсь, переодеваюсь в пижаму и забираюсь в постель, у меня такое чувство, будто мое сердце грызет стая голодных крыс.

Вот почему я больше не хотела сближаться с мужчинами. Эта мучительная боль прямо в груди. Однако, когда я увидела Ронана с той брюнеткой, мне стало не просто больно.

Это, без сомнения, доказало, что, сколько бы я ни убеждала себя, что он для меня ничего не значит, он навсегда вписал свое имя в мое сердце, как никто другой.

Нравится мне это или нет, но я принадлежу ему.

Я подтягиваю колени к груди, натягиваю одеяло на голову и уже начинаю засыпать, когда голос Беа возвращает меня к реальности.

— Мам?

Я откидываю одеяло и смотрю на нее. Бледная и напуганная, она стоит у моей кровати в лунном свете, проникающем через окна.

— Да, милая? Ты в порядке?

— Можно я сегодня посплю с тобой?

— Что случилось?

— Это из-за мальчиков.

Встревоженная, я сажусь и включаю прикроватную лампу.

— Каких мальчиков?

— Маленьких черноглазых мальчиков в лесу, — отвечает дочь нервным шепотом. — Они просто стоят и смотрят на меня.

Я вздыхаю с облегчением, поняв, что в кустах нет толпы школьников, подвешивающих оскверненных пластиковых кукол. Затем провожу руками по лицу и вздыхаю.

— О, милая. В лесу нет никаких мальчиков. Это просто лунный свет играет с тобой злую шутку. Давай вернемся в постель.

Я встаю, беру ее за руку и веду обратно по коридору в мою старую спальню. Беа забирается в постель и натягивает одеяло до подбородка. Я целую ее в лоб, задергиваю шторы и поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Может, сначала заглянешь под кровать?

Это на нее не похоже. Обычно она ничего не боится. Я видела, как дочь смотрела документальные фильмы о серийных убийцах с кровавыми фотографиями с мест преступлений, а потом спала как младенец.

Может быть, это из-за того, что произошло раньше. Заблудиться в зеркальном зале, это может напугать для кого угодно.

— Конечно.

Я опускаюсь на колени и заглядываю в темноту под кроватью. Там только клубок кошачьей шерсти.

Когда я поднимаюсь и улыбаюсь ей, она замирает с широко раскрытыми глазами.

— Что такое?

Глядя куда-то мимо меня, Беа шепчет: — Они уже позади тебя.

Мое сердце уходит в пятки, я оборачиваюсь. Комната пуста.

Когда я снова поворачиваюсь к дочери, она накрывает лицо одеялом. Все ее тело дрожит.

— Ты сегодня спишь со мной, милая. Пойдем.

Не знаю, кто из нас двигается быстрее, но не успеваю я досчитать до десяти, как мы уже возвращаемся в спальню и устраиваемся под одеялом в моей кровати.

Даже при включенной лампе и несмотря на усталость, я не могу заснуть, пока черное небо за окном не светлеет и рассвет не прогоняет все тени, скрывающиеся в самых дальних уголках комнаты.

Утром Беа ничего не помнит о мальчиках, которых она видела в лесу. Она просыпается в постели рядом со мной и не понимает, как она тут оказалась. Когда я говорю ей, что она испугалась, дочь непонимающе смотрит на меня.

— Чего?

— Неважно. Это был всего лишь сон.

Беа смотрит на меня так, словно я все это выдумала, и уходит в свою спальню, а кошка следует за ней по пятам.

За завтраком тетушки улыбаются.

— Доброе утро, милая, — весело говорит Эсме, ставя передо мной кружку ароматного чая, когда я сажусь за стол. — Тост? Или блинчики?

— Я лучше приму аспирин.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Я допоздна засиделась с Беа. Ей приснился кошмар.

— Бедняжка. Не могу вспомнить, когда со мной такое в последний раз случалось. Я сплю как убитая. Должно быть, она вчера съела слишком много конфет.

Я хмуро смотрю на тетю, пока она идет к шкафу за тарелкой.

— Тебе на прошлой неделе приснился плохой сон.

Эсме поворачивается и смотрит на меня с явным недоумением.

— Змеи, помнишь? Тебе снился кошмар, в котором по всему дому ползали большие черные змеи. Ты дважды говорила, что тебе это снилось.

Тетушки удивленно переглядывается между собой, а затем Эсме мягко говорит: — Нет, милая. Мне не снились змеи. Я бы точно это запомнила.

— Тетушка Ди, — настаиваю я, — ты же помнишь. Мы все были здесь, на кухне, когда она нам это сказала.

Та молча качает головой из стороны в сторону.

Встревоженная, я смотрю на мутную жидкость в своей чашке и беспокоюсь, что со мной происходит что-то серьезное. Сначала кровотечения из носа. Потом головные боли. А теперь я придумываю целые разговоры?

А что насчет дурного сна, который приснился Беа прошлой ночью и который она не помнит?

Или это тоже было игрой моего воображения?

Я осторожно прикасаюсь ко лбу, гадая, не разъедает ли мой мозг опухоль, и говорю себе, что это всего лишь стресс, но не могу до конца убедить себя в этом.

Остаток дня я не в себе, поэтому решаю выйти из дома и подышать свежим воздухом. Я оставляю Беа делать уроки с Кью, беру шерстяное пальто с вешалки у двери и выхожу в туманный пасмурный день. Я иду, засунув руки глубоко в карманы, пытаясь привести мысли в порядок, чтобы во всем разобраться. И так сильно погружена в свои размышления, что, когда наконец поднимаю голову, понимаю, что забрела глубоко в лес.

Примерно в четверти мили от меня из-за деревьев выглядывает высокий каменный шпиль церкви. Думаю, это старая церковь Крофтов. Должно быть, я нахожусь на их территории.

Я останавливаюсь и долго смотрю на шпиль, собираясь с мыслями и позволяя своему учащенному пульсу замедлиться. Должно быть, я все это время направлялась сюда, к месту, где все началось, когда умерла моя мать, сама того не осознавая.

Я словно сделана из железа, а церковь — это магнит, который непреодолимо притягивает меня.

Я делаю паузу, чтобы собраться с духом, а затем продолжаю путь.

В этой части леса пугающе тихо и спокойно. Единственный звук, который можно услышать, — это хруст сухих сосновых иголок под ногами. Не слышно ни щебетания птиц в кронах деревьев, ни уханья сов, ни шелеста ветвей, ни радостного журчания ручья неподалеку.

Кажется, что лес затаил дыхание.

Старая заброшенная церковь стоит посреди поляны, на которой нет деревьев, но все заросло сорняками и дикими травами. Ее известняковые стены местами потрескались и осыпаются, а где-то покрыты толстым слоем зеленого мха. Витражные окна потускнели и разбились, а шпиль выглядит так, будто в любой момент может обрушиться на покатую крышу.

На готическом кладбище рядом с церковью установлены изысканные надгробия, обозначающие места захоронения членов семьи Крофт. В белом мраморном склепе, увенчанном фигурой плачущего ангела, покоится мать Ронана.

Я знаю это только потому, что в газете была фотография. Никто не удивился, когда Блэкторнов не пригласили на похороны.

Деревянные двери в передней части церкви давно сняли и заменили тяжелыми ржавыми воротами, привинченными к каменным стенам. Через железные прутья пропущена толстая серебряная цепь, концы которой сцеплены висячим замком. И хотя все остальное в церкви пришло в упадок, эти детали новые и блестящие.

Я обхожу здание снаружи и нахожу еще один вход сбоку. Ржавые ворота, которые его охраняют, приоткрыты, и я проскальзываю внутрь.

Тут холодно и темно. Церковь пуста, если не считать нескольких пыльных перевернутых деревянных скамеек у алтаря и куч опавших листьев на полу. Мраморные колонны поддерживают огромные каменные арки сводчатого потолка.

В воздухе витает тяжелый запах, как на скотном дворе. Пахнет мускусом, мокрой соломой и гниющим деревом. Оглядываясь по сторонам, я задаюсь вопросом, какой из Крофтов решил, что с него хватит, и оставил это место на произвол судьбы. Очевидно, что оно было заброшено на протяжении нескольких поколений.

Проходя дальше вглубь здания, я замечаю искусно вырезанных горгулий, ангелов, рыцарей и животных на каменных стенах над окнами и дверными проемами. Они прекрасны и сложны по исполнению, а их дизайн свидетельствует о мастерстве резчика. В нескольких метрах от алтаря я перестаю смотреть на стены и перевожу взгляд на пол.

На камне выложена большая мозаика из черно-белых плиток, на которой изображен волк с ягненком в пасти. Над волком и его добычей парит полная черная зловещая луна.

Это фамильный герб Крофтов. Я видела его много раз, но в этой жуткой обстановке он кажется гораздо более зловещим.

— Мэйвен.

Задыхаясь, я вскакиваю и оборачиваюсь.

Ронан стоит на верхней ступени подземной лестницы, которую я не заметила. Ступени высечены прямо в каменном полу вдоль стены у алтаря и уходят в темноту на несколько метров.

Я прижимаю руку к бешено колотящемуся сердцу.

— Ты меня напугал.

— Тебя ничто не пугает. Даже когда должно бы.

Его голос низкий и грубый. На подбородке небольшая щетина. Он одет в выцветшие джинсы, поношенные рабочие ботинки и старую клетчатую фланелевую рубашку. Это рабочая одежда, вполне обычная для других людей, но на Ронане она смотрится странно. Как будто кто-то нарисовал комбинезон на Давиде.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он.

Его тон настолько резок, что я теряюсь. Как будто он никогда меня раньше не видел, как будто я дьявол, проникший на святую землю с намерением осквернить здание.

Взглянув на темную лестницу, я осторожно произношу: — Думаю, я провожу расследование.

— Расследование чего?

— Здесь умерла моя мать.

— Я знаю.

— Ты знаешь, что произошло?

Мы смотрим друг на друга через разделяющее нас пространство, не отводя взгляд, и ни один из нас не хочет моргнуть первым. В его глазах мелькает буря невысказанных мыслей. Я никогда не видела Ронана таким напряженным или таким странным. Белки его глаз покраснели, и время от времени его левая рука дергается.

Вместо того чтобы ответить на мой вопрос, он уходит от темы.

— Тебе не следует здесь находиться. Тебе нужно идти домой. Иди домой и не возвращайся.

— Почему мне нельзя здесь находиться?

Ронан молча качает головой.

— Я так понимаю, ты не дашь мне прямого ответа, — говорю я.

Еще одно покачивание головой.

Я бы хотела, чтобы это не причиняло мне боли, но это так.

— Тогда, раз уж ты спросил меня, зачем я здесь, я спрошу тебя, зачем ты здесь.

— Я на территории своей семьи.

— В середине рабочей недели. В рабочее время.

— И что?

— Так почему же ты не в Бостоне, не управляешь своей империей зла?

Он с вожделением оглядывает меня с головы до ног и выдыхает, прежде чем ответить.

— Я взял выходной.

— Чтобы посетить полуразрушенную старую церковь в лесу? Зачем тебе для этого брать выходной?

— Я взял выходные и на всю оставшуюся неделю. У меня дела за городом. Перед отъездом мне нужно было навестить отца, но потом я увидел тебя в окне дома и вышел посмотреть, чем ты занимаешься.

Дом его отца находится в пяти минутах ходьбы от церкви по грунтовой дороге, с обеих сторон окруженной лесом. Ронан не мог видеть меня оттуда, тем более что я почти уверена, он был в подвале этой церкви, когда я вошла.

— Я тебе не верю.

Он запускает руки в волосы, разворачивается и отходит на несколько шагов. Затем оборачивается и смотрит на меня, стиснув зубы и глядя в пустоту.

— Тебе нужно идти домой.

— Почему? У тебя что, свидание? Чудо-женщина вот-вот прилетит на своем невидимом самолете?

Его глаза вспыхивают от гнева, но Ронан старается говорить спокойно.

— Послушай, что я скажу. Уходи. Домой.

— Или что? Ты вызовешь полицию и меня арестуют за незаконное проникновение?

Он закрывает глаза, сжимает челюсти и медленно выдыхает.

— Черт возьми, Мэйвен. Сейчас не время для твоих острот. Просто уходи.

Сглотнув комок в горле, я расправляю плечи и вздергиваю подбородок.

— Давай просто отбросим все эти сопли и перейдем к делу. Моя мать упала с крыши этой церкви. — Я делаю акцент на последних словах и добавляю: — Или ее столкнули.

Разозлившись, Ронан резко отвечает: — Мой отец не убивал ее. Он бы никогда не причинил ей вреда.

Ронан так настаивает на этом, что у меня возникают подозрения.

— Откуда ты знаешь?

Повисает долгая неловкая пауза, прежде чем он отводит взгляд.

— Я просто знаю. Вот и все. Тебе нужно уйти прямо сейчас.

Когда я продолжаю молча смотреть на него прищурившись, он настаивает: — Сейчас.

— Почему так важно, чтобы я ушла? — Я бросаю взгляд на темную лестницу. — Здесь есть что-то, что ты не хочешь, чтобы я видела?

Ронан замечает, что я смотрю на лестницу, и его лицо мрачнеет. Я заставляю себя стоять на месте, пока он медленно приближается. Когда он оказывается всего в нескольких метрах от меня, то останавливается и неторопливо, тщательно осматривает мое тело. Его взгляд задерживается на моей промежности, а потом поднимается к груди, где снова замирает. Затем Ронан смотрит на мои губы и закрывает глаза, словно не хочет меня видеть.

Его голос звучит хрипло, когда он произносит: — Уходи, Мэйвен. Хоть раз в жизни, пожалуйста, просто, черт возьми, послушай меня.

— А почему я должна это делать? Скажи мне, Ронан. Почему я должна тебя слушать? Я вся внимание.

Он бормочет себе под нос ругательство.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что, возможно, люди желают тебе добра, когда говорят то, чего ты не хочешь слышать?

— Только не ты.

Ронан делает паузу, чтобы перевести дыхание и попытаться успокоиться. Я вижу, как он взволнован, как сильно хочет, чтобы я подчинилась его приказу и ушла, но я также вижу, что он изо всех сил старается не подходить ближе.

Он ведет внутреннюю борьбу с самим собой. Я не уверена, какая сторона проигрывает и за что они борются.

— Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты мне доверяла.

— Это самое забавное, что мне говорили за последние годы. Кажется, я слышу, как тебя зовет твоя пышногрудая подружка.

Ронан сжимает челюсти. Он сдерживает себя, чтобы не сказать что-то, что, кажется, очень хочет сказать, но не говорит.

Вероятно, это какое-то оскорбление по поводу моего наряда. Или моей прически. Или всего остального, чего, по его мнению, мне не хватает.

Я смотрю на него, чувствуя, как колотится мое сердце и сдавливает грудь. Я снова ощущаю себя семнадцатилетней девушкой, разрывающейся на части под тяжестью этой ужасной, невыносимой любви.

Чтобы он не увидел страдания, написанного на моем лице, я поворачиваюсь и ухожу.

У меня щемит в груди, и я возвращаюсь через лес той же дорогой, убеждая себя, что слезы в моих глазах — это от ветра.

Вот только ветра нет.

Внезапно где-то позади меня раздается мучительный крик. Я оборачиваюсь, и никого не вижу. Но звук эхом разносится по округе — первобытный вопль боли, который проникает сквозь сосновые ветви и пронзает мою душу, словно меч.

Я замираю на месте и прислушиваюсь, пока ужасный, неземной крик наконец не стихает и в лесу не воцаряется жуткая тишина.

Глава 30

МЭЙВЕН

К тому времени, как я возвращаюсь домой, солнце уже садится, и я перебираю в уме все возможные варианты того, что Ронан на самом деле делал в церкви.

Это точно был не ремонт.

Я иду на кухню за стаканом воды. Из окна вижу двор. Черно-рыжая лиса сидит на железной скамейке под березовой рощей и выжидающе смотрит на меня, как будто только меня и ждала.

Когда звонит мой телефон, я рассеянно отвечаю: — Алло?

— Мисс Блэкторн, это Роберт с кладбища Пайнкрест. Мы говорили о вскрытии могилы вашей матери. У вас есть минутка?

— Да, конечно. Чем я могу вам помочь?

Он нервно откашливается и понижает голос.

— У меня могут быть проблемы из-за этого, поэтому я буду признателен, если вы никому не скажете, что это я вам позвонил.

— Я понимаю. Я сохраню это в тайне. В чем дело?

— Государственный регулирующий орган начал расследование в отношении похоронного бюро Андерсона раньше, чем кто-либо из нас ожидал.

Мое сердце наполняется надеждой.

— И? Они нашли мою бабушку?

— Боюсь, что нет, мисс Блэкторн. Но они больше никого не нашли.

Когда Роберт не продолжает, я начинаю терять терпение.

— Я не понимаю.

— Я же говорил вам, что в рамках расследования они начали вскрывать могилы. Сначала вскрыли могилы тех, чьи семьи подали официальную жалобу, и осмотрели останки.

— Я в замешательстве. Вы только что сказали, что они никого не нашли. Как они могли осмотреть тела, если их не было?

— Боюсь, я не совсем закончил. — Он на мгновение замолкает, прежде чем продолжить. — Возможно, вам стоит присесть.

Когда смотритель снова замолкает, мое терпение лопается. За один день человек может вынести не так уж много.

— Послушайте, Роберт, я знаю, что мы с вами не знакомы, но, пожалуйста, отнеситесь к моим словам серьезно. Если вы в ближайшие пять секунд не расскажете мне, что происходит, я приеду туда и заставлю вас пожалеть о том, что вы вообще встали с постели этим утром.

— Думаю, вам все равно стоит приехать сюда, потому что, когда я сказал, что они никого не нашли, я имел в виду именно участок вашей семьи. Восемь могил Блэкторнов уже эксгумированы.

Я в шоке от этого.

— Восемь?

— Да. И мне жаль, что приходится вам это говорить, но все вскрытые до сих пор гробы были пусты. В том числе и гроб вашей матери.

Потеряв дар речи, я смотрю через кухонное окно на лису, сидящую на скамейке во дворе.

Она невозмутимо смотрит на меня, и ее золотые глаза ярко горят в сгущающемся мраке.

Всю оставшуюся часть вечера я размышляю о Ронане и тревожной тайне пустых могил на кладбище. Я не рассказываю тетушкам о звонке смотрителя с кладбища Пайнкрест, хотя и не знаю почему.

Я чего-то не понимаю. Мне кажется, что ключ к разгадке всех этих тайн находится прямо у меня под носом, но я его не вижу.

Уложив Беа спать и вернувшись в свою комнату, я наконец прослушиваю голосовое сообщение от Эзры.

«Ты уже читала последний выпуск журнала «Сайнтифик Америкэн» за этот месяц? Если нет, то тебе может быть интересна эта статья. Страница двенадцать».

Он пробудил во мне любопытство, поэтому я захожу в свой онлайн-аккаунт журнала и перехожу на двенадцатую страницу. Там нахожу статью о том, как Институт эволюционной антропологии провел исследование хроматофоров каракатиц, которые позволяют им менять цвет и маскироваться от хищников.

Я понятия не имею, почему Эзра решил, что меня это заинтересует.

Я просматриваю остальную часть статьи и все больше запутываюсь, читая о том, как институт проводил исследование когнитивных способностей воронов, секвенировал ДНК окаменелости динозавра, жившего более семидесяти миллионов лет назад, и изучал нейроны мозга древесной лягушки, которая может модулировать свой инфракрасный сигнал.

Насколько я могу судить, ни одно из этих событий не связано ни друг с другом, ни со мной. Затем я вижу название корпорации, которая финансировала исследования.

«Крофт Фармасьютикалз».

Я раздумываю, стоит ли мне позвонить Эзре, учитывая, что я обещала больше никогда не разговаривать с ним, но я не понимаю, зачем он упомянул эту статью. Он не должен знать, что я как-то связана с Крофтами, и в статье нигде не упоминается Солстис.

Я решаю, что стоит разобраться в этом вопросе, и звоню ему. Эзра отвечает после первого гудка, его голос звучит настороженно.

— Привет. Это неожиданно.

— Я знаю. Надеюсь, что не помешала. Я могу перезвонить позже.

— Нет, все в порядке. Что случилось?

— Я только что прослушала твое голосовое сообщение по поводу статьи.

— А.

Он делает паузу, а затем спрашивает: — И?

— Ну, я-то как раз хотел спросить, зачем ты его отправил.

— Из-за «Крофт Фармасьютикалз».

Я хмурюсь.

— А что с ними?

— Они предложили баснословную сумму за доступ к нашей коллекции чешуекрылых, чтобы изучить, как бабочки могут менять цвет своих крыльев. Помнишь?

— Это были они?

— Да.

Я настолько ошеломлена, что могу лишь молча смотреть в стену с открытым ртом. Я помню эту просьбу, она подробно обсуждалась на собрании персонала, прежде чем была отклонена, но я не знала, что она исходила от компании Ронана.

Хомяк в моей голове запрыгивает на свое маленькое пластиковое колесо и начинает бежать.

«Знаешь, я искал тебя. Годами я нанимал лучших частных детективов, чтобы они нашли тебя. Но ты словно испарилась. За пределами Солстиса Мэйвен Блэкторн не существует».

Я решила, что это была выдумка, глупая лесть, призванная ослабить мою бдительность, но знал ли Ронан на самом деле, что я работаю в музее? Рассчитывал ли он, что я помогу ему добиться желаемого?

А если он знал, что я там работаю… что еще он знает обо мне?

Не поэтому ли он так настойчиво утверждает, что является отцом Беа? Ронан следил за мной? Но если так, то почему он никогда не выходил на связь? Зачем выдумывать историю о том, что он нанял частных детективов, которые ничего не нашли?

Зачем выдумывать столько лжи?

В ответ на мое изумленное молчание Эзра говорит: — Ты как-то сказала, что училась в школе с его сыном. Теперь он генеральный директор.

Я беру себя в руки и сосредотачиваюсь на разговоре.

— Да, я знаю. Но я не припомню, чтобы когда-нибудь упоминала его в разговоре с тобой.

— Тебе приснился страшный сон в ту ночь, когда Беа осталась у подруги с ночевкой. Ты просыпалась и снова и снова выкрикивала его имя. Еще что-то про исправление несправедливости, но все было очень запутанно. Ты была в панике. Мне потребовалось пятнадцать минут, чтобы тебя успокоить. Помнишь?

Исправление несправедливости.

Мои руки покрываются гусиной кожей. По спине пробегает дрожь.

Когда я слишком долго молчу, погрузившись в свои мысли, Эзра откашливается и неловко пытается продолжить разговор.

— Я не могу не задаваться вопросом, какова цель этих исследований, которые они финансируют. Это странно, тебе не кажется? Наиболее логичный ответ — они разрабатывают какое-то новое лекарство на основе полученных данных. Если это так, то я уверен, что они могли бы провести испытания на животных, но сомневаюсь, что они получат разрешение от Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов на проведение испытаний на людях с использованием генов динозавра.

Что-то в словах «испытания на людях» открывает темную дверь в моем сознании.

Это наводит меня на мысли о тайной истории похоронного бюро Андерсона, связанной с ненадлежащим обращением с телами.

Это наводит меня на мысли обо всех людях, которые пропали без вести в Солстисе и которых больше никто не видел.

Это наводит меня на мысли о странных, случайных смертях моих предков.

Это наводит меня на мысли о пустых могилах на кладбище Пайнкрест.

Наконец, это наводит меня на мысли о том, что сказал Коул Уокер, когда я наняла его, чтобы он разобрался в исчезновении бабушки.

«Что бы ни происходило в этом городе, Крофты об этом знают. Возможно, они тоже приложили к этому руку».

Мой пульс учащается, во рту пересыхает, когда я думаю о том, что «Крофт Фармасьютикалз», возможно, не будет пытаться получить одобрение правительства, прежде чем начать испытания нового препарата на людях, который они хотят вывести на рынок.

Может быть, они найдут какой-нибудь обходной путь.

И, учитывая их власть и влияние, вероятно, смогут это провернуть.

Мое сердце бьется так быстро, что я задыхаюсь.

Неужели моя мать узнала что-то, чего не должна была знать? Не поэтому ли она пошла в церковь той снежной декабрьской ночью? Чтобы встретиться с Элайджей? Или она пришла туда с какой-то целью, и он застал ее там?

Быть неудобной занозой в боку могущественной корпорации опасно.

Скорее всего, мои тетушки правы: чтобы заставить мою мать молчать, похоронить правду и защитить какие-то очень мрачные тайны, ее могли убить.

И, возможно, отец моего ребенка знает гораздо больше, чем показывает.

— Мэй? Ты меня слышишь?

— Да, слышу. Прости. Просто у меня сейчас много забот.

Через мгновение Эзра тихо спрашивает: — И что-то из этого связано со мной?

Черт.

— Я… эм… да. Думаю, я должна перед тобой извиниться.

— Ты уже извинилась. Зачем ты на самом деле звонишь, Мэй? Ты хочешь мне что-то сказать?

Я устало выдыхаю и провожу рукой по лицу.

— Это сложно.

Он немного ждет, не скажу ли я еще что-нибудь, а потом великодушно отпускает меня.

— Послушай, если ты захочешь позвонить еще раз, просто чтобы поздороваться или что-то в этом роде, я буду только рад. Нам не обязательно обсуждать что-то личное. Давай просто не будем вести себя так, будто мы никогда не встречались, хорошо?

— Хорошо. Спасибо, Эзра. Спасибо, что проявил понимание.

С облегчением в голосе он говорит: — Звони в любое время. Спокойной ночи.

Мы отключаемся. Я сижу, а мой мозг работает как блендер на высокой скорости, пока я не возвращаюсь к статье и не перечитываю ее, на этот раз более внимательно, и не обнаруживаю еще одну тревожную деталь.

Помимо прочего, было упомянуто еще одно исследование, профинансированное компанией «Крофт Фармасьютикалз». Это было исследование необычной способности одного животного использовать магнитное поле Земли для обнаружения добычи и нацеливания своих охотничьих прыжков на Северный полюс, чтобы приземляться головой вперед на намеченную цель. Это называется магниторецепцией.

Изучаемым животным была рыжая лиса.

Мой разум устремляется вперед со скоростью света.

Если компания «Крофт Фармасьютикалз» тестировала экспериментальный препарат на животных в Солстисе, прежде чем перейти к испытаниям на людях, возможно, именно поэтому вороны и лиса, которых я постоянно вижу, ведут себя так странно.

Или это одна из многих диких лисиц, бегающих по городу с измененным химическим составом? Может быть, это были лабораторные животные, которых выпустили на волю? Если я пойду охотиться среди деревьев с инфракрасным биноклем, обнаружу ли я, что там обитают светящиеся лягушки? У всех ли кроликов и крыс в Солстисе есть ДНК динозавров?

И последнее, но не менее важное: что, черт возьми, происходит в «Парке Юрского периода»¹²?

С бешено колотящимся сердцем я вспоминаю голубую бабочку морфо, которую Кью нашел в день прощания с бабушкой. Как же я удивилась, увидев ее здесь, так далеко от тропического леса.

Когда моя компания отклонила их запрос на доступ к нашей коллекции чешуекрылых, «Крофт Фармасьютикалз», должно быть, нашла другого донора.

Все это сливается в одно огромное, ужасающее зрелище в формате IMAX с изображением высокого разрешения и пробирающим до костей звуком. Все странные происшествия и необъяснимые тайны, все загадочные слова Ронана. В том числе и то, что он сказал, когда я спросила его, убивал ли его отец кого-нибудь.

«Ты когда-нибудь задумывалась о том, что есть вещи, о которых лучше не знать?»

Ошеломленная, я шепчу: — Этого не может быть. Он не идеален, но и не чудовище.

В качестве мгновенного опровержения мой мозг подбрасывает мне отрывок из разговора с Коулом Уокером. Мы говорили обо всех людях, которые таинственным образом исчезли в Солстисе.

«Я сильно сомневаюсь, что власть имущие в той части штата позволят всплыть на поверхность такой истории».

«Вы говорите о Крофтах?»

«А о ком же еще? Они владеют СМИ, политиками, всеми, кто имеет значение. Последнее, чего они хотят, — это плохой пиар, который может повлиять на стоимость акций их компании».

«Значит, мы ничего не можем сделать?»

«Как я уже сказал, мне просто показалось это интересным. И это еще одна причина, по которой вам стоит быть осторожнее. Вы же не хотите сами стать статистикой, мэм».

Статистикой.

Может быть, именно это заставило мать Ронана покончить с собой. Она узнала о своей семье что-то настолько ужасное, что не смогла этого вынести.

В моей голове всплывает еще одна мрачная мысль, которую я старалась не замечать.

Все пропавшие дети Блэкторнов мужского пола.

Были ли записи об их рождении стерты кем-то, у кого была такая возможность? Были ли эти новорожденные мальчики, нежеланные в семье, которая так гордилась своей женской силой, частью ужасного договора между двумя семьями о предоставлении денег в обмен на подопытных?

Возможно, именно так женщины из семьи Блэкторн выживали все эти годы.

Не за счет продажи чая и настоек горожанам, а за счет продажи мужского потомства компании «Крофт Фармасьютикалз».

Глава 31

МЭЙВЕН

Взволнованная, я обыскиваю комнату матери в поисках улик, как криминалист-эксперт. Мне нужно что-то, что поможет перестать ходить по кругу в своих мыслях и укажет верное направление.

Я роюсь в каждом ящике в поисках потайных отделений. Поднимаю ковер и ищу незакрепленные половицы. Заглядываю под кровать, обыскиваю шкаф и проверяю каждый карман на ее пальто, платье и свитере, которые до сих пор висят там, покрытые тонким слоем пыли. Я заглядываю за рамки картин и в шкафчики в ванной.

Единственное, что представляет для меня интерес, — это надпись от руки на вырванном листке из блокнота, зажатом между двумя книгами на полке.

Возьмите вравных пропорциях белладонну, болиголов, белену, розмарин и аконит и варите в масле летучего дьявола до получения густой пасты. Смешайте с водой в полнолуние и нанесите на кожу.

Это рецепт мази, одного из домашних средств Блэкторнов, за которые горожане так хорошо платят. Может быть, от геморроя. Или от прыщей, укусов насекомых, солнечных ожогов — неважно. Важно то, что мама не оставила никаких подсказок о том, что она имела в виду под «исправлением несправедливости», если вообще имела.

Поднявшись в свою комнату, я несколько минут расхаживаю по ней, вспоминая каждую секунду странного разговора с Ронаном, а затем звоню Коулу Уокеру.

— Здравствуйте, мисс Блэкторн.

— У вас есть минутка?

— Конечно. В чем дело?

— Помните тех пропавших без вести людей в Солстисе, о которых вы мне рассказывали?

— Конечно. А что с ними?

— Я думаю, что «Крофт Фармасьютикалз» проводит незаконные испытания экспериментального препарата на людях и похищает их для участия в этом.

Он делает паузу, чтобы осмыслить сказанное, а затем присвистывает.

— Это серьезное обвинение.

— Я знаю. Но вы же сами говорили мне, что они нечисты на руку.

— Между этим и похищением людей для принудительных медицинских экспериментов — пропасть. Как вы пришли к такому выводу. Где предположительно проводятся эти испытания? В лаборатории в Бостоне?

— Нет. Нужно место поукромнее. Где никто случайно не узнает, что происходит.

— Ладно, я согласен. Где?

— В подвале их старой семейной церкви.

В наступившей паузе я почти слышу, как работает его мозг. Не уверена, что мистер Уокер воспринимает меня всерьез, пока он не говорит: — Хорошо. Давайте вернемся на секунду назад. Начнем с начала. Расскажите мне все, что привело вас к такому выводу.

Я перевожу дыхание, собираясь с мыслями, затем рассказываю ему о пустых могилах на кладбище Пайнкрест, странном поведении Ронана в церкви, самоубийстве его матери и обстоятельствах смерти моей собственной матери в той же церкви, хотя мы уже обсуждали это, когда я его нанимала.

Я рассказываю ему о странных исследованиях, которые финансировала компания «Крофт Фармасьютикалз», о необычном поведении животных, о появлении синей бабочки-морфо и о болезни Ронана, о которой он отказался рассказывать подробнее.

Я рассказываю ему обо всем, что приходит мне в голову, за исключением пропавших младенцев мужского пола в генеалогическом древе Блэкторнов.

Я решу, что делать с этим ужасом, позже. За один день я могу справиться только с несколькими из них.

Наконец я рассказываю ему о крике, который услышала в лесу.

Мучительном, первобытном крике, который звучал так, словно кого-то пытали.

— Значит, вы считаете, что есть связь между болезнью, о которой говорил Ронан, и исследованиями?

— Да.

— Но Ронан Крофт довольно молод. А люди пропадают в тех краях уже давно.

— Я думала об этом. И вот в чем дело: его отец был прикован к инвалидной коляске с тех пор, как мы были подростками. Никто не знает почему. Однажды он просто перестал ходить. Его дед застрелился в тридцать пять лет. Я никогда с ним не встречалась, но помню, как Ронан рассказывал мне о нем. Он сказал, что тот был болен. Тогда я подумала, что имеется в виду психическая болезнь, но теперь мне кажется, что он имел в виду физическую болезнь, с которой он не хотел жить. И оба дяди Ронана спились до смерти, не дожив до сорока. Как вы и сказали мне, когда услышали о странных смертях моих предков, одно или два совпадения — это нормально. Но когда дело касается целого генеалогического древа, значит это что-то другое.

Я делаю вдох и стараюсь сохранять спокойствие.

— Суть в том, что, по-моему, у Крофтов есть генетическое заболевание, от которого они пытаются найти лекарство.

Следует долгая задумчивая пауза. Затем мистер Уокер спрашивает: — Вы еще кому-нибудь об этом рассказывали?

— Нет.

— Хорошо. Пока я не свяжусь с вами, не говорите ни слова.

— Что вы собираетесь делать?

— То, что у меня получается лучше всего. Проводить расследование. Не уходите далеко от телефона.

Он отключается, оставляя меня в замешательстве. Я расхаживаю из угла в угол, пока мистер Уокер не перезванивает минут через двадцать.

— Я нашел кое-что интересное.

По его тону я понимаю, что под «интересным» он подразумевает «подозрительное».

— Что именно?

— Около пятнадцати лет назад было подано заявление о взыскании задолженности по ремонту, выполненному в той церкви. Затем заявление было отозвано на той же неделе, а это значит, что оно было либо подано по ошибке, либо задолженность была погашена сразу.

— Ремонтные работы? Там был полный бардак. Здание продолжает разрушаться.

— Согласно документу, работы проводились в подвале.

Я думаю о Ронане, который стоял на верхней ступеньке церковной лестницы и велел мне уходить, и у меня мурашки бегут по коже.

— Что это была за работа?

— Не уточняется, но у компании действительно интересное название. «“Сафари” — вольеры для крупных экзотических животных».

У меня внутри все сжимается. Есть другое слово для обозначения вольеров.

Клетки.

В подвале церкви Крофтов есть клетки. Большие.

Этот мускусный, животный запах, который я учуяла, исходил не от енотов или грызунов, которые могли здесь поселиться. Это были гораздо более крупные двуногие существа.

Вот какую несправедливость пыталась исправить моя мать в ту ночь, когда пошла в церковь. Она каким-то образом узнала, что там находится, и пошла туда, чтобы помочь тем бедным людям, которых держали под землей.

Вот только Элайджа Крофт позаботился о том, чтобы у нее ничего не вышло.

И Ронан наверняка об этом знает.

Он лгал мне. Снова и снова, обо всем. Каждое слово, слетавшее с его губ, было выдумкой, призванной заставить меня ослабить бдительность и довериться ему.

Но зачем ему все это? Секс? Он может получить его от любой женщины, которую захочет. Ему нужно было просто не обращать на меня внимания, когда я вернулась. Вместо этого он специально сблизился со мной…

Осознание этого поражает меня так сильно, словно меня ударили под дых.

У Беа половина его генов.

Лучшего подопытного и не найти.

Ему не нужна я, ему не нужна она, ему нужна ее ДНК.

Голос мистера Уокера прорывается сквозь мой шок.

— Нам нужно быть осторожными в дальнейших действиях. У нас недостаточно улик, чтобы получить ордер на обыск. Позвольте мне копнуть поглубже, поговорить с некоторыми людьми.

— Нам не нужно разговаривать, нам нужно что-то делать.

— Мы не можем просто ворваться туда с оружием наперевес, руководствуясь лишь догадками и просроченным залоговым правом. Они вышвырнут нас со своей территории и, скорее всего, привлекут к ответственности за незаконное проникновение. Или даже хуже.

Я знаю, что он имеет в виду под словом «хуже». Мою мать уже с этим познакомили.

Я вспоминаю его слова, сказанные минуту назад.

«Мы не можем просто ворваться туда с оружием наперевес».

Я подхожу к комоду, выдвигаю верхний ящик и смотрю на пистолет, лежащий среди моего нижнего белья.

Мистер Уокер был прав, когда сказал мне, что Крофты владеют СМИ, политиками, всеми, кто имеет хоть какое-то значение, как на низшем, так и на высшем уровне. У нас нет ни единого шанса получить ордер на обыск. Ронану достаточно одного телефонного звонка, чтобы снять неудобное обвинение.

Если только не будет неопровержимых доказательств, которые можно распространить повсюду, и которые будет невозможно скрыть.

— Они не могут выгнать нас со своей территории, если не знают, что мы там, — говорю я, полная решимости довести свой план до конца.

Я хочу увидеть это своими глазами. Мне нужно посмотреть, что убило мою мать.

И мне нужны доказательства того, что Ронан — чудовище, каким я его подозреваю, чтобы мое сердце могло отпустить его раз и навсегда.

Судя по его раздраженному тону, мистер Уокер не в восторге от этой идеи.

— Они наверняка напичкали камерами весь дом. У них, вероятно, есть всевозможные системы мониторинга и наблюдения, может быть, даже бесшумная сигнализация. Не успеете и глазом моргнуть, как окажетесь в наручниках на заднем сиденье полицейской машины.

— Это шанс, которым я должна воспользоваться.

— Вы готовы поставить на кон свою жизнь? Потому что, если эти люди настолько безжалостны, как вы думаете, они без колебаний уберут и вас. Вы можете просто исчезнуть, как и все остальные!

— Я ценю вашу заботу. Спасибо вам за все, что вы для меня сделали.

Немного помолчав, он настороженно спрашивает: — Почему мне кажется, что меня увольняют?

— Потому что так и есть.

Его голос становится громче.

— Мисс Блэкторн, я настоятельно рекомендую вам не…

— Но вы можете сделать для меня кое-что еще, — перебиваю я. — Знаете ли вы кого-нибудь из правоохранительных органов, кому доверяете?

Мистер Уокер неохотно делает паузу.

— Да. Парень, с которым я учился в академии много лет назад. Мы вместе работаем над некоторыми делами. Он надежный как скала. А почему вы спрашиваете?

— Потому что мы не можем доверять здешним копам. Мы никому не можем доверять. Так что, если я не свяжусь с вами до полудня завтрашнего дня, позвоните своему другу.

— И что ему сказать?

— Все, что я рассказала вам. — Я делаю глубокий вдох. — И что он может найти меня в подвале семейной церкви Крофтов.

Я отключаюсь, не дожидаясь спора, который, как я знаю, последует, а затем выключаю звук на телефоне. Я хватаю пистолет, засовываю его за пояс джинсов на пояснице и натягиваю край свитера на рукоятку, чтобы его не было видно.

Затем бесшумно спускаюсь по лестнице и незаметно выскальзываю через парадную дверь.

Глава 32

МЭЙВЕН

На этот раз я иду в церковь другой дорогой. За школой дома сменяются лесом. Я прохожу между сосен, ориентируясь на луну, которая своим призрачным светом окрашивает лесную подстилку в серебристые, движущиеся тени.

Наконец, с мокрыми ботинками и клубами пара, поднимающимися от моего дыхания, я добираюсь до церкви.

Я пригибаюсь, прячась за стволом массивного тиса, и осматриваю кладбище. Вокруг тихо и спокойно. На заднем плане возвышается полуразрушенное старое здание, его высокий шпиль пронзает звездное небо, а темные окна безучастно смотрят в пустоту, словно пустые глазницы.

После нескольких минут напряженного ожидания я, согнувшись, бегу через заросли, надгробия и склепы к воротам, которые я ранее обнаружила открытыми в дальней части кладбища.

Теперь они заперты. Вокруг ржавых прутьев обвита толстая новая цепь. С последнего звена свисает блестящий навесной замок.

Я стою и пытаюсь придумать, как попасть внутрь, как вдруг из недр церкви доносится приглушенный крик боли.

Это ужасный звук, в нем столько чистой агонии, что у меня перехватывает дыхание. Он повторяется, становясь все выше, перерастая в вой, который обрывается так же внезапно, как и начался, словно человек, издавший его, наконец потерял сознание от боли.

Над кладбищем разносится еще один приглушенный крик, но он звучит иначе. Очевидно, что его издал другой человек.

Осознание обрушивается на меня, как снежная лавина: в этой церкви пытают людей.

Прямо сейчас пытают людей в клетках в подвале.

Я должна им помочь.

Адреналин бурлит в моем теле, фокусируя мысли, как лазер. Я осматриваю стену, но не вижу другого входа или отверстия, которым можно было бы воспользоваться, поэтому бегу за угол в поисках чего-нибудь полезного.

Я нахожу это с другой стороны здания. Витражное окно с несколькими выбитыми стеклами закрыто решеткой, но два железных прута выгнуты наружу, как будто кто-то уже хотел проникнуть внутрь.

В любом случае там может быть достаточно места, чтобы я смогла протиснуться.

Окно находится примерно в двух с половиной метрах от земли, поэтому я перетаскиваю несколько обломков известняка, лежащих неподалеку и отколовшихся от основной конструкции, и складываю их в кучу, пока не получается относительно устойчивое основание. Осторожно поднимаясь, я цепляюсь за стену для равновесия. Я могу дотянуться до окна, не упав, и ухватиться за железные прутья. Подняв одну ногу, я упираюсь пяткой в узкий каменный подоконник и с трудом сажусь, опираясь одной ягодицей на подоконник, а другой свешиваясь в пустоту.

Затаив дыхание и стараясь двигаться как можно тише, я протискиваюсь в щель между прутьями, затем повисаю на руках и спрыгиваю на каменный пол.

Я приседаю на корточки и вслушиваюсь в темноту, пока глухой стук моего приземления растворяется в тишине. Спустя долгое время, в течение которого не слышно ничего необычного, я встаю и осторожно пробираюсь через святилище, ориентируясь по лунному свету, проникающему через окна, и избегая ворохов сухих листьев, разбросанных по полу.

Поднявшись на вершину лестницы, ведущей под землю, я смотрю вниз. Каменная лестница, поглощающая свет на несколько ступеней ниже, зияет, как чудовищная пасть.

Мои ладони вспотели. Сердце бьется как сумасшедшее. Пистолет холодит поясницу, придавая мне уверенности.

Я делаю первый шаг, почти ожидая, что зазвенит сигнализация. Когда ничего не происходит, я делаю еще один шаг, потом еще один, слыша только тихое прерывистое дыхание.

С каждым моим медленным шагом вниз запах животного мускуса становится все сильнее, смешиваясь с едким запахом чего-то горящего, например дров. Пройдя около десяти шагов, я останавливаюсь и достаю пистолет.

Меня одолевает жуткое ощущение, что за мной наблюдают.

Но в подвале не горит свет. Если там кто-то есть и он охраняет тех бедняг в клетках, которых я слышала, то у него наверняка есть лампа или свеча, чтобы видеть.

Не успеваю я сделать еще один шаг, как по подвалу разносится низкий гортанный рык. Сердце бешено колотится, я замираю.

Раздается еще один первобытный, неестественный звук животной ярости, рокочущий и рычащий.

Кто бы ни издавал этот звук, это не человек.

Все волоски на моем теле встают дыбом. Мои нервы начинают сдавать. Все инстинкты внутри меня кричат: «УХОДИ!» Поэтому я подчиняюсь им и оборачиваюсь.

Я оступаюсь и больно ударяюсь локтями. Мой лоб врезается в твердый край каменной лестницы. Я вижу звезды, а потом вообще ничего не вижу, пока падаю в темноту.

Я медленно прихожу в себя, чувствуя, что мои конечности словно налиты свинцом, а меня саму словно вытаскивают из глубокой океанской впадины — окаменевшую реликвию с затонувшего тысячи лет назад корабля.

Я открываю глаза и вижу ослепительный белый свет. Морщась, я снова их закрываю.

Надеюсь, это не рай. Весь этот яркий, жизнерадостный свет навеки сведет меня с ума.

— Ты неудачно упала, — раздается тихий голос справа от меня. — Но кости не сломаны, что меня не удивляет. Я не знаю ничего, что могло бы сломить Мэйвен Блэкторн.

Повернувшись в сторону голоса, я снова приоткрываю глаза. Рядом с кроватью, на которой я лежу, сидит Ронан, красивый и внимательный, одетый во все черное.

Я непонимающе смотрю на него, гадая, не сон ли это, пока меня не накрывает волна воспоминаний о церкви. Я слишком резко сажусь, и комната начинает кружиться.

Ронан вскакивает на ноги, подхватывает меня, когда я падаю назад, и осторожно опускает на подушку, поддерживая рукой мою голову.

Несколько мгновений я лежу неподвижно с закрытыми глазами, вдыхая теплый аромат его кожи и пытаясь понять, что происходит.

Костяшки его пальцев касаются моей щеки, а теплые кончики проводят по моему лбу. Он тихо выдыхает и усмехается.

— Упрямая маленькая ведьма. Возможно, ты единственный человек в мире, который ненавидит, когда ему указывают, что делать, больше, чем я.

Из-за сухости в горле мой голос звучит хрипло.

— Где я?

— В моей постели.

Конечно. Безусловно. Потому что это так разумно.

— Как я здесь оказалась?

— Что ты помнишь?

Я ненавижу, когда кто-то отвечает на вопрос другим вопросом, потому что это может означать только одно. Они заняты фабрикацией лжи.

— Я помню, что ты должен был уехать из города до конца недели. И вот ты здесь, появляешься как гром среди ясного неба.

— Я вернулся, как только услышал, что ты поранилась.

Я подозрительно смотрю на него.

— Ты услышал?

Ронан кивает.

— Эдвард нашел тебя в подвале церкви без сознания.

Эдвард — это аналог Кью в семье Крофт. Думаю, он работает у них столько же, сколько Кью работает у Блэкторнов.

— Кстати, о твоем милом маленьком убежище. Что, черт возьми, там происходит?

С бесстрастным выражением лица Ронан спокойно произносит: — Ты имеешь в виду, кроме сумасшедшей сталкерши, проникшей на частную территорию? Абсолютно ничего.

Я поворачиваю голову и смотрю в потолок, вспоминая, как он спас меня от падающего бетонного фасада в ресторане, как он спас Беа от падающего зеркала в доме с привидениями, которое разрезало бы ее на куски, если бы упало ей на голову, а теперь, после опасного падения, в результате которого я могла сломать себе шею, я просыпаюсь в его постели.

Совпадение ли, что Ронан всегда выступает в роли спасителя? Или происходит что-то еще?

— Я могу признать, что я ненормальная, но я не сталкерша. У меня не хватит на это терпения. И я знаю, что ты лжешь.

— Мне любопытно, почему ты так думаешь.

— Потому что это говоришь ты.

Он усмехается.

Я резко выпрямляюсь и в панике смотрю на него.

— Беа.

Ронан понимает, что я имею в виду, без лишних объяснений.

— С ней все в порядке.

— Откуда ты знаешь?

— Я убедился в этом.

— Что это значит?

— Неужели ты думаешь что, когда я не могу стоять у твоих ворот и размышлять, то я просто оставляю вас двоих без защиты?

Я подозрительно щурюсь.

— Защиты от чего?

Когда он просто улыбается, я решаю, что Ронан затеял очередную игру, и испепеляю его взглядом.

— Ты же знаешь, мне нравится, когда ты хочешь разорвать меня на части, но еще слишком рано для драки.

— Я не собираюсь драться.

Он улыбается.

— Да, это так. Я знаю, потому что из твоего рта вылетают слова.

Ронан считает себя таким умным.

Я свешиваю ноги с края кровати и смотрю на него, пока круги перед глазами не начинают замедляться. В остальном со мной, кажется, все в порядке.

В отличие от моей бабушки, мне повезло, что я не свернула себе шею. Он протягивает мне стакан воды с прикроватной тумбочки. Я смотрю на него, гадая, не отравлена ли она, но потом решаю, что Ронан мог бы убить меня, пока я была без сознания, если бы захотел.

Я выпиваю воду залпом и ставлю стакан обратно, сильно ударяя дном о тумбочку, как будто только что выиграла спор, что, конечно же, снова заставляет его усмехнуться.

А меня, конечно же, это раздражает.

— Что в подвале, Ронан? И, пожалуйста, не говори «ничего». Просто дай мне прямой ответ.

— Вот что я тебе скажу. Ты признаешь, что Беа — моя дочь, а я рассказываю, что в подвале.

Когда я молчу, он снова улыбается.

— Я так и думал. Но в знак доброй воли я тебе скажу. Волкодавы.

— Волкодавы, — неуверенно повторяю я.

— Да. Это отличные сторожевые собаки.

Я представляю себе гигантскую версию волка с горящими красными глазами и вздыбленной черной шерстью, с острых клыков которого капает слюна, пока он угрожающе рычит. Однако что-то в этом объяснении не сходится. Я никогда не слышала, чтобы собака так рычала, как в том подвале. И еще эти крики.

Я прищуриваюсь.

— Почему их содержат в церкви?

— Обычно отец разрешает им свободно гулять по территории, но поскольку был Хэллоуин и на улице было много детей, он посадил их в вольеры.

— Хэллоуин был позавчера вечером.

— Эдвард забыл их выпустить. Он уже собирался это сделать, но потом увидел, что ты без сознания лежишь на полу.

Но это все равно не объясняет, почему я слышала крики и почему Ронан вел себя так странно. Я еще немного смотрю на него, гадая, почему он выглядит таким противоречивым.

Он смотрит на меня так, словно не может решить, поцеловать меня или ударить кулаком в стену.

А через мгновение отводит взгляд и смотрит на свои руки.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, — тихим голосом произносит он.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы просить об этом.

— Это не только для меня. Это для нас обоих. — Ронан снова поднимает на меня взгляд, и теперь в его глазах читается мука. — Я хочу, чтобы ты держалась от меня подальше, Мэйвен. Я хочу, чтобы ты пообещала держаться от меня подальше.

Это так неожиданно, что я забываю отнестись к нему с подозрением.

— Почему?

Он смотрит мне в лицо так, словно видит его в последний раз, а затем хрипло произносит: — Потому что я недостаточно силен, чтобы держаться подальше от тебя.

От искренности и отчаяния в его словах у меня перехватывает дыхание. Я не знаю, что сказать, потому что чувствую, что мы стоим на пороге чего-то важного.

Если бы только я могла заставить его признаться, чего именно.

— Это из-за твоей девушки?

Ронан закрывает глаза и стискивает зубы.

— У меня нет никакой гребаной девушки.

— Она об этом знает?

Открыв глаза, он сверлит меня взглядом.

— Да.

— Мне в это трудно поверить, учитывая, как уютно вы смотрелись вдвоем прошлым вечером.

На мгновение он стискивает зубы, а затем говорит: — Хорошо. Колетт — моя девушка. Теперь довольна?

— Нет, не довольна. Я хочу, чтобы ты хоть раз в своей чертовой жизни был со мной честен и рассказал, что, черт возьми, происходит. Ты говорил мне, что нанял частных детективов, чтобы они искали меня после того, как я уехала из Солстиса, и они ничего не нашли, но ты запросил доступ к коллекции бабочек в музее, где я работаю. А теперь пытаешься убедить меня, что это совпадение?

Ронан сердито смотрит на меня, затем встает, поворачивается ко мне спиной и закладывает руки за голову.

Если ему кажется, что молчание меня остановит, то он ошибается.

— Я также читала статью обо всех исследованиях на животных. Древесные лягушки? Каракатицы? Динозавры? Довольно экзотические существа. Это как-то связано с твоей болезнью?

Он так и стоит, напряженный и молчаливый, затем опускает руки и снова поворачивается. Его ледяные светлые глаза встречаются с моими.

— Если бы я сказал тебе, что люблю тебя столько, сколько себя помню, ты бы мне поверила?

— Нет.

— Тогда все, что я могу сказать, будет бессмысленным. Возвращайся домой, Мэйвен. Покинь Солстис и забери с собой дочь.

В центре моей груди образовывается большая черная дыра, которая быстро разрастается и поглощает все мое тело. Покинуть?

Озадаченная, я говорю: — Ты же сказал, что не дашь этого сделать. Что закроешь вокзал и не позволишь нам уехать.

— Тогда все было по-другому.

— Что по-другому?

Ронан смотрит на мой рот, затем зажмуривает глаза и качает головой.

— Это не имеет значения.

Я не понимаю. Почему он так странно себя ведет?

— Пожалуйста, посмотри на меня.

Он открывает глаза и настороженно смотрит на меня. По его выражению лица я понимаю, что больше не получу никакой информации о том, что «изменилось» между нами, поэтому решаю пойти ва-банк.

Внимательно наблюдая за ним, я спрашиваю: — Ты похищаешь людей и проводишь незаконные испытания на них в подвале твоей семейной церкви, чтобы протестировать новое лекарство, которое ты разрабатываешь?

Ронан смеется, но замолкает, поняв, что я не шучу.

— Серьезно? Ты так думаешь?

— Я думаю, что ты еще более темный, чем тень, и я бы ничего не стала исключать. Так что?

Он качает головой.

— Конечно, нет.

— Не говори так, будто это невозможно.

Ронан смотрит на меня, а потом снова начинает смеяться.

— Это не смешно, — раздражено говорю я.

— Нет, это просто уморительно. Выражение твоего лица! Откуда я, по-твоему, похищаю этих людей?

— Со всего Солстиса.

— Конечно. И никто никогда не искал их? Люди в маленьком городке просто растворяются в воздухе, и все?

— Нет, ты позаботился о том, чтобы эти истории не стали достоянием общественности.

— А, понятно. И как именно я это делаю? Промываю мозги? Немного контролирую сознание, чтобы все забыли о существовании парикмахера Джорджа? Должно быть, я очень могущественный.

— Забудь об этом.

Мой сердитый взгляд вызывает у него улыбку.

— Нет, пожалуйста, продолжай. Это самое увлекательное, что я слышал за последние годы.

Ронан садится в кресло рядом с кроватью, упирается локтями в бедра, складывает руки и выжидающе наклоняет голову. Он снова надо мной насмехается — это одно из пяти его любимых занятий.

— Почему ты такой невыносимый?

— Полагаю, это риторический вопрос.

Когда я не отвечаю, он задумчиво произносит: — За какие еще отвратительные поступки я несу ответственность? Я просто хочу знать, чтобы в следующий раз на исповеди рассказать священнику о своих грехах.

— Чего никогда не случится, но раз уж ты спросил… осквернение могил.

Ронан кривится с отвращением.

— Какой я трудолюбивый. Зачем я это делаю?

— Все это часть незаконных испытаний на людях.

— Значит, я также экспериментирую и на трупах.

— Да, которых предоставляет тебе похоронным бюро Андерсона.

— И ты действительно во все это веришь?

— Я не знаю, чему верить. Ты мне ничего не рассказываешь.

После долгой паузы, во время которой Ронан внимательно вглядывается в мое лицо, он кивает.

— Хорошо. Я покажу тебе, что находится в подвале церкви. Пойдем.

Он встает и выходит из комнаты.

Глава 33

МЭЙВЕН

Салон его нелепого роскошного спортивного автомобиля лучше, чем моя квартира на Манхэттене.

Мы молча едем через город, пока Ронан не сворачивает с главной дороги на узкую грунтовую, петляющую среди высоких сосен. Мы движемся по ней некоторое время, и я уже начинаю думать, что следующей весной мой труп найдут бродячие собаки.

Вот так люди и исчезают. Кто-то вам говорит: «Эй, давай прокатимся на моей машине», а в следующий момент вы уже лежите расчлененный в лесу.

Ронан бросает на меня взгляд.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего.

— А еще говоришь, что я лгу.

Я ненавижу его за то, что он так легко меня раскусил.

— Ладно, хорошо. Я просто подумала, что после того падения у меня, должно быть, что-то сдвинулось в голове.

Он усмехается.

— Потому что ты думаешь, что я — злой гений, ответственный за многочисленные похищения?

— И убийства.

— И убийства тоже? Ты начинаешь задевать мои чувства.

— Ты так говоришь, как будто они у тебя есть.

— Ты удивишься, — более тихим голосом произносит Ронан.

Когда я бросаю на него взгляд, он смотрит на меня так, что сталь могла бы расплавиться. Покраснев, я быстро отвожу глаза.

Ронан паркуется на краю поляны рядом с кладбищем. В ярком утреннем свете церковь выглядит гораздо менее зловеще. Не говоря ни слова, он выходит из машины и направляется к полуразрушенному зданию.

Я смотрю ему вслед, не сводя глаз с его широких плеч и длинных сильных ног, и на мгновение замираю, прежде чем последовать за ним.

Ронан отпирает большую серебряную цепь на железных воротах перед церковью. Он ждет, пока я подойду, затем распахивает ворота и входит внутрь.

Скрип заржавевших петель эхом разносится по святилищу, словно предупреждение.

Крутя ключи на указательном пальце, он подходит к лестнице, ведущей вниз, у противоположной стены, затем оборачивается и смотрит на меня.

— Давай уже покончим с этим, Багз, — скучающим голосом говорит он. — У меня плотный график. Сегодня утром мне предстоит провернуть множество коварных замыслов.

Ронан спускается по каменным ступеням и исчезает.

Замешкавшись наверху лестницы, я смотрю вниз и вижу пол подвала на полметра вокруг нижней ступеньки. Он выложен ничем не примечательным серым камнем. Я медленно спускаюсь, замечая, что запах животного мускуса больше не ощущается, только плесень и гниль.

Когда я достигаю нижней ступеньки, то вижу Ронана, который стоит, прислонившись к каменной колонне в нескольких метрах от меня. Он скрестил руки на груди и смотрит на меня из-под опущенных век.

— Оглянись вокруг, Нэнси Дрю¹³.

Смотря по сторонам, я вижу голые каменные полы, массивные мраморные колонны, уходящие в сводчатый потолок, и много пыльного пустого пространства.

Здесь также стоят большие клетки, расположенные по обеим сторонам в дальнем конце комнаты. Всего их двенадцать, по шесть с каждой стороны.

Они больше похожи на темницы, чем на клетки, — на камеры в средневековых замках, где держали заключенных. Стены выложены кирпичом. Решетка из толстого черного металла привинчена к полу.

С моего места я вижу только те, что находятся ближе всего ко мне. Они кажутся пустыми.

Я настороженно оглядываюсь на Ронана.

— Никогда не видела таких питомников.

Его тон становится резким.

— Полагаю, твои знания распространяются не только на жуков, но и на всех известных существ?

Не дожидаясь ответа, он поворачивается и медленно идет к клеткам. Дойдя до дальней стены, разворачивается и разводит руки в стороны.

— Взгляни-ка.

Я медленно пересекаю открытое пространство, настороженно прислушиваясь к любым признакам опасности, но, похоже, все в порядке. В клетках, расположенных по обеим сторонам комнаты, нет ничего интересного.

Когда я смотрю на него, Ронан протягивает: — Ну что ты думаешь? С меня сняты все обвинения?

— Пожалуйста, не будь таким самодовольным.

Он улыбается.

— Ничего не могу с собой поделать. Это моя стандартная реакция.

После недолгого раздумья я говорю: — Ты мог переместить испытуемых.

Ронан смотрит в потолок и драматично вздыхает.

— Это возможно, — продолжаю я. — Меня не было тут всю ночь. Может быть, ты знал, что я захочу посмотреть, что здесь внизу, и поэтому всех переместил в другое место.

Он устремляет на меня свой ледяной взгляд и качает головой.

— Мне жаль тебя разочаровывать, Мэйвен, но я никого не похищал.

— Я слышала крики, доносившиеся изнутри этого здания. Объясни, что это значит.

Ронан некоторое время изучает меня.

— Ты уверена, что это были крики? Это не могло быть что-то другое?

— Что, например?

— Например, ветер. Или крик совы. Либо — твое воображение.

Я собираюсь сказать, что это не было моим воображением, но останавливаю себя. Я вспоминаю, как тетушка Э посмотрела на меня, когда я настаивала на том, что ей приснился кошмар про змей, и мое лицо заливает краской.

Ронан медленно приближается, не сводя с меня глаз. Остановившись всего в шаге от меня, он протягивает руку и касается пряди моих волос, нежно пропуская ее между пальцами.

— Давай сыграем в небольшую игру, — низким голосом говорит он. — Я скажу тебе правду за каждую правду, которую ты мне скажешь. Я первый. Почему ты не заплетаешь волосы с той ночи, когда мы занимались любовью?

То, что Ронан сказал «занимались любовью», а не «занимались сексом» или еще менее романтичное «трахались», сбивает меня с толку. Я закрываю глаза и выдыхаю, стараясь успокоить пульс. Но он все равно бешено колотится.

— Потому что тебе не нравилось, что я заплетаю косы, — тихо признаюсь я, глядя на верхнюю пуговицу его рубашки.

Он этого не ожидал. Его тело напрягается. Рука крепче сжимает прядь моих волос. Мы замираем на мгновение, пока Ронан не хватает меня за подбородок и не запрокидывает мою голову, заставляя посмотреть ему в глаза. Он вглядывается в мое лицо в поисках признаков обмана.

Не найдя их, он настаивает: — Но почему тебя это волнует, если ты считаешь меня таким злодеем?

— Нет, теперь моя очередь. Что это за болезнь у тебя?

По его лицу пробегает тень. Его глаза темнеют. Он на мгновение задумывается, а затем неохотно отвечает.

— У нее нет названия. В медицинской литературе нет подобных случаев. Так же нет ни одного подобного случая за пределами нашей семьи. Мы считаем, что это генетическая мутация, но не можем определить ее в нашей ДНК.

Мой пульс учащается. В голове роятся сотни вопросов, но сейчас его очередь спрашивать, поэтому я прикусываю язык и молчу, думая о Беа и о том, что эта мутация может значить для нее.

Как только мы вернемся в Нью-Йорк, я заставлю ее пройти все необходимые обследования.

Не отпуская мой подбородок, Ронан начинает задумчиво поглаживать большим пальцем мою челюсть, лениво проводя им по коже, и мне становится трудно дышать.

Его внимание приковано к моим губам, он говорит: — Когда мы впервые разговаривали после твоего возвращения домой, ты сказала, что ненавидишь меня. Это все еще правда?

Я делаю глубокий вдох и, помедлив, качаю головой.

— Произнеси это вслух. Я хочу услышать, как ты это говоришь.

Что-то в его мрачном, напряженном голосе заставляет меня дрожать. Не от страха, а от неловкости. Я шепчу: — Это неправда. Я тебя не ненавижу. Я бы хотела, но не ненавижу. И никогда не ненавидела.

Грудь Ронана расширяется на вдохе. Его челюсть напрягается, а губы сжимаются. Во взгляде снова появляется сдержанность, как будто он огромным усилием воли держит себя в руках. И то лишь с трудом.

Я облизываю губы и набираюсь смелости.

— Ты знал, что я работаю в музее, когда обратился с просьбой предоставить доступ к нашей коллекции чешуекрылых?

Он отвечает мгновенно.

— Нет. Я не занимаюсь такими вещами. Эту работу выполняют специальные команды, которые находятся гораздо ниже меня по служебной лестнице. Если бы я знал, где ты, я бы пришел к тебе.

Ронан опускает руку и обхватывает мое горло. Я напрягаюсь, прекрасно понимая, что он может легко причинить мне вред, если захочет. Но я не пытаюсь вырваться. По какой-то необъяснимой причине это легкое давление на мое горло возбуждает меня.

Он каким-то образом чувствует это и сжимает меня крепче, прижимая к себе. И опустив голову, хриплым голосом шепчет мне на ухо: — Если бы я знал, где ты, детка, никакие демоны ада не смогли бы меня остановить.

Его голос звучит искренне. Или это снова мое воображение играет со мной злую шутку?

Ронан поднимает голову и бросает на меня вызывающий взгляд, склонив голову набок. Наши лица находятся в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Твоя очередь. И я полагаю, ты знаешь вопрос.

Его большой палец прижат к моей сонной артерии, так что он наверняка чувствует, как бешено она пульсирует. Я сглатываю, мое тело трепещет от его прикосновений, а по венам словно бежит дикая лесная кровь.

Это происходит каждый раз, когда Ронан прикасается ко мне. Мое тело реагирует независимо от моей воли. Я не понимаю этого, и это меня пугает, особенно потому, что, кажется, становится только хуже.

Я чувствую себя чужой самой себе. Мне кажется, будто я поглотила саму себя, как Уроборос¹⁴, пожирающий собственный хвост и обрекающий себя на гибель, чтобы возродиться и повторить все сначала.

Мы с Ронаном можем вечно кружиться в этом замкнутом круге, в бесконечной борьбе, в которой мы толкаем и тянем друг друга, в бесконечном цикле толчков и парирований, финтов и выпадов, если только один из нас не решит перестать танцевать, как фехтовальщики на дуэли, которыми мы всегда были, и не разорвет этот круг.

Но мне нужно защитить кое-что ценное, и я скорее отдам свою жизнь, чем рискну ее.

Мой голос звучит хрипло от волнения.

— Беа — это все самое лучшее во мне, лучшее, что я когда-либо делала или сделаю, и я никогда ее не отдам. Никогда. Я буду защищать ее до последнего вздоха и убью любого, кто попытается ее забрать. Я говорю это, чтобы не было недопонимания. Если ты собираешься ее отнять, даже Бог не сможет уберечь тебя от меня.

Ронан медленно кивает, не сводя с меня взгляда, затем наклоняется и нежно целует меня в губы.

Даже от этого легкого прикосновения меня бросает в дрожь.

— Я даю тебе три дня. Покинь Солстис до заката третьего дня, и я отпущу вас обоих. Даю слово, что не буду пытаться тебя остановить и не последую за тобой. Это будет конец.

Он впивается в меня взглядом. Его голос понижается до рычания.

— Но если ты все еще будешь здесь, я посчитаю это твоим молчаливым согласием на то, что ты моя, и я никогда тебя не отпущу. Даже если ты будешь умолять меня об этом. А ты будешь умолять, Мэйвен. Как только ты все узнаешь, ты начнешь молить меня отпустить тебя. Но будет слишком поздно. Как только я заявлю на тебя права, ты навсегда станешь моей.

Его взгляд становится темным и бездонным, когда он повторяет мои слова.

— Даже Бог не сможет уберечь тебя от меня.

Ронан снова целует меня, на этот раз страстно, оставляя на моих губах следы, затем резко отстраняется и, не оглядываясь, проходит мимо меня к лестнице.

Потрясенная, я стою в одиночестве посреди подвала, прислушиваясь к затихающему эху его шагов и оглядывая пустое пространство и странные средневековые клетки, пока что-то не привлекает мое внимание. Нахмурившись, я подхожу к ограждению в дальнем конце комнаты.

Высоко в каменной стене находится какой-то предмет.

Длинный, изогнутый и черный, он застрял в щели между двумя грубо отесанными каменными блоками на высоте около двух с половиной метров от пола. Свет отражается от его глянцевой поверхности, и этот отблеск привлек мое внимание.

Я взбираюсь по железным прутьям, пока не добираюсь до нужной вещи, затем просовываю руку, хватаю ее и пытаюсь вытащить из стены. Она глубоко засела, но после нескольких сильных рывков наконец поддается.

Я опускаюсь на пол и смотрю на предмет, который держу в руках.

Он больше моей ладони, легко достигает двадцати сантиметров в длину, изогнут, как полумесяц, и сужается от толстого основания к невероятно острому концу, предназначенному для прокалывания плоти. Его полированная поверхность цвета черного дерева не испорчена никакими отметинами или изъянами. Он гладкий и совершенный, тяжелый и холодный, как кусок обсидиана в моей ладони.

Это коготь.

От осознания этого мои волосы встают дыбом, я оглядываюсь на другие клетки и думаю, что, возможно, они предназначены не для людей или собак, а для чего-то гораздо более чудовищного.

Выходя из церкви, я замечаю то, чего не увидела, когда входила. Четыре следа от узких шин в пыли на полу ведут к подвалу и от него.

Их оставила инвалидная коляска.

Когда я возвращаюсь домой, на моем лице застыла натянутая улыбка, которая, скорее всего, не выдержит никакой критики.

К счастью, дома только Кью, который рубит дрова за пределами оранжереи. Он не замечает, как я захожу, поэтому я сразу поднимаюсь наверх, чтобы проверить Беа. Она все еще крепко спит.

Я вздыхаю с облегчением, затем запираюсь в своей спальне и ищу в интернете изображения, которые могли бы соответствовать тому, что я нашла в клетке в подвале церкви.

Волкодавы сразу отбрасываются, так как их когти и близко не такие большие. И даже если бы у собаки, от которой они произошли, были усилены какие-то собачьи гормоны, форма когтя была бы совершенно другой.

По размеру с ним могут сравниться только когти медведей гризли, но их форма тоже отличается: они более вытянутые, чем похожие на косу.

Я сижу, вертя коготь в руках, и вспоминаю свой странный разговор с Ронаном.

Он сказал правду о том, что не знал о моей работе в музее. В этом я почти уверена. Но он все еще окружен слоями обмана. И эти слои настолько глубокие, что я сомневаюсь, что когда-нибудь смогу добраться до дна.

Зачем ему было делать все, чтобы сблизиться со мной, а потом резко развернуться и сказать, что мне следует держаться от него подальше, а затем снова ударить по мне, пригрозив, что у меня есть несколько дней, чтобы уехать из города, иначе я буду принадлежать ему вечно?

То, как Ронан это произнес, звучало так, будто принадлежность ему — это тюремный срок.

Или смертный приговор.

Погруженная в раздумья, я иду в ванную комнату, чтобы принять душ и привести мысли в порядок. Раздеваясь, я обнаруживаю, что мой пистолет пропал.

Либо я уронила его в подвале церкви, когда скатился по лестнице, либо его забрал Ронан, пока я была без сознания.

И кажется, я знаю, какой вариант правильный.

Быстрый взгляд в зеркало показывает, что на лице нет синяков, хотя оба запястья болят, а шея ноет. Включив горячую воду, я встаю под струи и закрываю глаза, позволяя воде стекать по коже и расслаблять мышцы. Когда я расслабляюсь, перед моими глазами возникает темное пятно.

Я вижу бесконечные ряды надгробий, уходящие вдаль. Они стоят на страже пустых могил, а рядом с ними на траве кучами лежит черная земля. В серо-стальном небе кружит огромная стая воронов, которые с криками парят над пустым кладбищем, словно предвестники апокалипсиса.

Обычно стаю воронов называют «недобрым предзнаменованием» по причинам, которые я не хочу знать.

Я трясу головой, чтобы избавиться от зловещих видений и сосредоточиться на том, что мне делать дальше.

Без тел, которые можно было бы подвергнуть вскрытию, коронер не может установить причину смерти моей матери и других родственников. Пока власти не поймают мистера Андерсона, я не смогу узнать больше о том, как мою бабушку забрали из похоронного бюро. Я понятия не имею, как разгадать тайну пропавших младенцев мужского пола в нашей семье, учитывая, что все остальные члены семьи мертвы, кроме тетушек, ни одна из которых никогда не рожала и которые, похоже, не знают о некоторых важных аспектах семейной истории, а именно о том, что все мы умираем в результате случайных происшествий.

Я ни на шаг не приблизилась к разгадке этих тайн, но я не могу оставаться в Солстисе вечно. Мне нужно вернуться к работе. Беа нужно вернуться в школу.

Время на исходе.

Я выключаю воду и выхожу, чтобы вытереться. Натягивая чистые джинсы, я слышу стук в дверь.

Надев толстовку, я открываю дверь и вижу тетушку Э в ее обычном простом черном платье с лицом, излучающим свежесть.

— Доброе утро, дорогая.

— Доброе утро.

— Ты скоро спустишься к завтраку?

— Да, через несколько минут.

— Хорошо. А пока мы продолжим развлекать твоего друга.

Я замираю, в ужасе от мысли, что она может иметь в виду Ронана. Но нет. Они бы ни за что не пустили его в дом.

— Какого друга?

— Эзру.

Комната качается. У меня отвисает челюсть. Что он здесь делает?

Видя шок на моем лице, тетушка Э улыбается.

— Какой красивый молодой человек. И такой обаятельный. Как тебе не стыдно, что ты держала его в секрете. Но, думаю, тебе стоит поторопиться, милая, потому что Давина, кажется, к нему неравнодушна.

Она подмигивает, затем разворачивается и скользит по коридору, а я в смятении смотрю ей вслед.

Глава 34

МЭЙВЕН

На кухне я нахожу тетушек, пьющих чай за большим деревянным столом с Эзрой, который вскакивает на ноги, когда я вхожу.

От меня не ускользает одобрительный взгляд, которым тетушки одаривают другдруга, когда он это делает.

— Привет, Мэй, — тихо говорит он.

Эзра выглядит как настоящий ученый: стильный, в джинсах и сшитом на заказ темно-синем блейзере, под которым надета белоснежная рубашка на пуговицах. Его темно-русые волосы аккуратно уложены, будто их недавно подстригли, потому что так скорее всего и было: он неизменно стригся раз в две недели у парикмахера, которому доверял еще со времен учебы в колледже. Его оксфорды поношенные, но начищенные. Он неуверенно улыбается.

Его карие глаза за тонкими очками умоляют меня не убивать его.

Честно говоря, если бы убийство было законным, многие из моих знакомых были бы уже мертвы.

Не скрывая своего недовольства, я холодно говорю: — Привет, Эзра. Это сюрприз.

— Я знаю. Прости, что вот так нагрянул, но мне нужно было тебя увидеть. — Он бросает взгляд на Давину, затем на Эсме и откашливается.

— Мы оставим вас наедине, — говорит Эсме, поднимаясь, но я быстро придумываю другой план.

— Нет, вы двое, пейте свой чай. Мы с Эзрой прогуляемся по саду.

Я не хочу, чтобы он проводил в доме больше времени, чем необходимо. Поместье Блэкторн — не место для непосвященных.

Я бросаю на него взгляд, который означает: «Следуй за мной, иначе я тебя задушу». Пробормотав слова благодарности тетушкам, он выходит вслед за мной из кухни и через дверь попадает во двор.

Утро окутано туманом. С ветвей деревьев капает роса. Солнце — далекий размытый диск, его свет окутан темными облаками. Все звуки кажутся приглушенными. Я напоминаю себе, что нужно сохранять спокойствие и дышать, и иду через двор к железной скамейке и стульям возле березовой рощи.

Затем оборачиваюсь и жду Эзру.

Он отстает всего на несколько шагов. И, догнав меня, останавливается и засовывает руки в карманы джинсов.

— Я знаю, — начинает Эзра с виноватым видом. — Ты расстроена из-за того, что я приехал без предупреждения.

— Это так неожиданно. Тебе нужно было позвонить.

— Да. Прости. Но когда я услышал, что произошло, мне стало ужасно плохо. Я знал, что ты откажешься, если я попрошу тебя навестить, но мне кажется, что тебе сейчас нужна поддержка.

У меня столько вопросов, что я даже не знаю, с чего начать.

— Как ты сюда попал? И как ты нашел этот дом?

— Я приехал из города прошлой ночью, а потом спросил у хозяйки гостиницы, в которой я остановился, не знает ли она, где живет Мэй Блэкторн. И та указала мне верное направление.

Эзра нервно усмехается.

— Она, э-э, еще сказала, что мне не стоит приближаться к этому месту после наступления темноты.

Я натянуто улыбаюсь.

— Местные жители и их глупые суеверия. Давай вернемся к началу. Ты уже знал, что я приехала домой на похороны бабушки, так почему ты решил, что мне сейчас нужна поддержка?

Он удивленно смотрит на меня.

— Люси рассказала нам вчера на собрании персонала.

От волнения у меня по коже бегут мурашки, а пульс учащается.

— Рассказала что?

— Вот черт.

Он вздыхает и закрывает глаза.

— Она тебе не сказала.

— Не сказала что, Эзра?

Он делает извиняющееся лицо, прежде чем сообщить мне неприятные новости.

— Тебя уволили.

На долю секунды я не понимаю, что он имеет в виду. Затем до меня доходит, и я в ужасе втягиваю воздух.

— Меня уволили из музея?

Эзра стонет.

— Мне так жаль. Не могу поверить, что ты узнала об этом именно так. Я думал, сначала скажут тебе!

У меня кружится голова, и я сажусь на железную скамью. Она ледяная, почти такая же холодная, как и мое тело.

Я не могу в это поверить. У меня никогда не было плохих отзывов о работе, никогда не было конфликтов с персоналом или посетителями, я никогда не переступала черту. Мы с начальницей всегда хорошо ладили, так что это совершенно неожиданно.

Затем моя подозрительная натура напоминает мне, что не стоит быть такой доверчивой. Я смотрю на Эзру, и мои мысли работают со скоростью света.

— На каком основании меня уволили?

— Люси не уточнила. Встреча была очень короткой. Она лишь сказала, что ты уволена, немедленно, и что поиск твоей замены начнется на следующей неделе. Мы все были в шоке.

— Не в таком шоке, как я, — бормочу я, гадая, у кого хватило бы власти уволить меня ни за что. Я могу назвать только одно имя.

Я явно выбрала не принца в отцы своей дочери.

Я провожу рукой по влажным волосам, а затем встаю, избегая взгляда Эзры.

— Мне нужно позвонить Люси и во всем разобраться. Спасибо, что проделал такой путь, но в этом не было необходимости. Я провожу тебя до машины.

Я отворачиваюсь, но останавливаюсь, когда Эзра усмехается.

— Ну, мне неловко говорить, но твои тети пригласили меня остаться здесь на выходные.

Я замираю, сжимаю челюсти и мысленно ругаюсь.

— Это не лучшая идея.

— Я уже сказал «да».

— Они поймут, если ты передумаешь.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Но я не хочу.

— Эзра…

Подойдя ближе, он быстро говорит: — Это всего на несколько дней, Мэй. Я ехал семь часов, чтобы увидеться с тобой. Нам не обязательно говорить о нас, хорошо? Мы можем просто провести время вместе. Поужинать. Может, сходить в кино. Никакого давления.

Я не понимаю, почему Вселенная так старается сломить мой дух, но с меня хватит этого дерьма. К сожалению, мне надоело бороться с этим на каждом шагу.

— Послушай, я ценю твои старания. Это не изменит моего мнения о нас, но я действительно ценю то, что ты проделал весь этот путь, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Тем не менее мне некомфортно, что ты остаешься в доме. Прости, но я так чувствую. У меня есть Беа, и сейчас я испытываю сильный стресс…

— Я все понимаю, — перебивает он. — Это совсем не проблема. Я остановлюсь в гостинице. В воскресенье утром я вернусь в город.

Когда я не отвечаю, Эзра подходит ближе и понижает голос.

— Я ничего не жду. Серьезно. Ты мне просто небезразлична, Мэй. Нет причин становиться чужими только потому, что мы больше не встречаемся. Позволь мне быть твоим другом.

Другом. Я бы посмеялась над этим, если бы не было так грустно.

У меня нет друзей. У меня есть секреты. Есть багаж и душевные раны. Но друзей у меня никогда не было и до сих пор нет, потому что я Блэкторн.

Если бы у нашей семьи был девиз, он звучал бы так: «Идите на хрен».

Но, как ни странно, тетушки, похоже, прониклись симпатией к Эзре во всем его очаровании ботаника в темно-синем блейзере. Должно быть, это склонило чашу весов в его пользу, потому что я ловлю себя на том, что соглашаюсь с ними.

— Ладно. На выходные. Но как друзья, верно?

В его улыбке появляется облегчение. Кивая, он соглашается.

— Просто как друзья. Это будет здорово.

Мне кажется, он сильно преувеличивает.

Мы заходим в дом в неловком молчании, но оно не причиняет боли. Вернувшись на кухню, мы сидим и болтаем о пустяках с тетушками, которые за спиной у Эзры многозначительно подмигивают мне.

Я улыбаюсь и делаю вид, что ничего не замечаю, потому что это же моя гребаная жизнь, верно?

Беа спускается по лестнице как раз в тот момент, когда Эзра уходит. Я смотрю, как его машина выезжает за ворота, затем оборачиваюсь и обнимаю дочь.

— Доброе утро, милая.

— Доброе утро.

— Ты поздно встала.

Зевая, она кивает. Беа вялая и бледная, с сонными глазами, длинные волосы спутаны. Я глажу ее по волосам и спрашиваю, снились ли ей приятные сны.

— Мне снова приснилось, что я большая черная собака. Только на этот раз я охотилась.

— На кого охотилась?

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Я толком не разглядела, потому что была в какой-то пещере или туннеле, и там было темно. Но, вроде как, это была ящерица. Только огромная.

Кажется, дочь не расстроилась из-за этого, поэтому я целую ее в макушку и веду за руку на кухню завтракать, а когда она заканчивает, оставляю ее заниматься с Кью. Они устраиваются в большой комнате у незажженного камина, чтобы Беа могла закончить последние уроки перед школой, а я поднимаюсь наверх и звоню своей начальнице.

Я попадаю на ее голосовую почту, поэтому оставляю сообщение и звоню ее боссу.

Там тоже голосовая почта. Я просматриваю свою электронную почту, чтобы проверить, не пропустила ли я что-нибудь от них. Когда поиск ничего не дает, я отправляю им электронное письмо с просьбой созвониться.

Теперь становится понятно зачем Ронан забрал мой пистолет. Он понимал, что я сделаю с ним, когда узнаю, что он поспособствовал моему увольнению из музея.

Его интеллектуальные игры — это что-то с чем-то. Макиавелли ему и в подметки не годится. Следующий звонок я делаю самому темному принцу.

— О, привет, — говорю я, когда он отвечает. — Не помешаю ли я чему-то важному?

— На самом деле, ты помешала многим вещам. Почему ты злишься на меня сейчас?

Ронан слышит, что моя показная вежливость лишь прикрытие для настоящей ярости.

— Кто, я? Я не злюсь. Я просто сижу и думаю, что мне делать со всем этим свободным временем теперь, когда меня уволили с работы, ради которой я так долго училась и до сих пор выплачиваю студенческие кредиты. Я слышала, что пиклбол¹⁵ — довольно увлекательное занятие, но я беспокоюсь за целостность своих лодыжек.

Проходит несколько секунд, прежде чем он говорит: — Уволили?

— Ах. Ты так убедительно говоришь. Интересно, есть ли твоя фотография в Книге рекордов Гиннесса в разделе «Самый большой придурок»?

— Перестань умничать и скажи мне, о чем ты говоришь.

Не обращая на это внимания, я произношу: — Нет, «Самый большой придурок» — это слишком мягко сказано. «Самый большой хрен»? — Я смеюсь. — Точно во многих смыслах.

— Теперь она шутит про пенис, — бормочет Ронан.

— Тебе повезло, что я не пробиваю в твоем теле дыры пулями!

— Хм. Она в ярости.

— Да, я в ярости, и перестань говорить обо мне в третьем лице. Я не королевских кровей, и ты тоже, что бы ты о себе ни думал.

Его терпение на исходе.

— Ладно, Мэйвен, — рычит он, — теперь ты можешь использовать все умные словечки, которые знаешь, и объяснить мне, о чем ты, черт возьми, говоришь.

Мы дышим друг другу в трубку в напряженной тишине, пока я не беру себя в руки.

— Я выражусь вежливо, а не так, как мне на самом деле хочется. Это из-за тебя меня уволили?

Ронан фыркает.

— Ну-у, я уверен, что твоя очаровательная натура сделала всю работу за тебя, милая.

Я наслаждаюсь тем, что он назвал меня «милой», но потом отбрасываю это в сторону, чтобы вернуться к своей ярости.

— Это часть твоего плана, не так ли?

— Мне не следует спрашивать, но что это за план?

— Тот, который должен довести меня до безумия!

— Очевидно, он работает, — сухо произносит он.

Пар, поднимающийся от моей головы, наверное, завивает мои волосы.

— Я не знаю, в какую игру ты играешь, Ронан, но я не позволю тебе разрушить мою жизнь. Я серьезно.

Его голос становится смертельно тихим.

— Это не игра, Мэйвен. То, что между нами, никогда не было шуткой. С самого начала это было вопросом жизни и смерти. Все или ничего. Пан или пропал. Делай или умри.

Я отодвигаю телефон от уха и корчу гримасу.

— Извините, должно быть, я набрала не тот номер. Я позвонила одному сумасшедшему. А на самом деле искала другого сумасшедшего. Того, кто в свободное время занимается злодейскими махинациями.

Наступает долгая тишина. Затем раздается тяжелый вздох.

Я уверена, что Ронан тренировался, воспроизводя именно этот звук, чтобы добиться нужного баланса обиды и разочарования, потому что вздох звучит слишком убедительно.

Он звучит измученно.

Этот великий притворщик просто ужасен.

Но Ронан явно не собирается уступать мне ни капли, поэтому я спрашиваю, где мой пистолет.

Он издает насмешливый звук, на который способен только самодовольный король.

— Эту глупую маленькую шестизарядку ты называешь пистолетом? Я выбросил ее в мусорное ведро. Я куплю тебе что-нибудь получше.

Кто выбрасывает пистолет в мусорное ведро? Что не так с этим человеком?

— Пожалуйста, пусть это будет один из тех лазеров из «Звездного пути», которые могут испарять злодеев одним нажатием кнопки. Это было бы очень полезно.

Через мгновение Ронан говорит: — Знаешь, что я думаю?

— Нет, но я уверена, что это что-то революционное.

— Какой чертовски умный рот. Я хотел сказать, что, по-моему, это еще один повод позвонить мне.

— Подожди, я перемотаю запись, чтобы ты мог услышать свой мелодраматичный вздох.

— Если ты действительно думала, что я отстранил тебя от должности, почему ты сразу не обратилась в полицию? В прессу? К кому-нибудь из моей армии врагов? Разве это не было бы лучшим решением — рассказать о моих проступках общественности, которая, без сомнения, была бы в восторге от того, что злодей из большой корпорации наконец-то получил по заслугам?

Я на мгновение задумываюсь, а затем киваю.

— Хорошая мысль. Мне нужно закончить разговор, чтобы сделать несколько звонков.

Повисшая тишина испытывает мое терпение на прочность. Я сажусь на край кровати и сжимаю переносицу.

— Значит, ты все отрицаешь, — говорю я.

— Да, черт возьми, я все отрицаю, потому что не имею к этому никакого отношения.

Ронан настаивает на своем. Я измотана и не знаю, что делать.

— Твое недоверие оправданно, — говорит он низким, успокаивающим голосом. — Я знаю. Может быть, когда-нибудь у меня появится шанс все исправить. Но я не виноват в том, что тебя уволили. Я не могу тебя переубедить, но нравится тебе это или нет, это правда.

У меня начинает кружиться голова. Меня тошнит от усталости или, может быть, от голода. Мне хочется швырнуть в него камнем, но в то же время я хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что все будет хорошо.

И я разочарована тем, что второе желание гораздо сильнее.

Я решаю, что сейчас самое время набраться смелости и сказать ему то, что думаю. В конце концов, возможно, мы разговариваем в последний раз, и я просто не могу больше держать в себе эти мысли.

Я собираюсь отпустить их.

— Всю свою жизнь я несу груз на своих плечах. Этот груз невидим для всех, кроме меня, но он есть, и с каждым днем все сильнее давит на меня. Я его не выбирала. Он был дан мне. Это моя ноша, но я больше не хочу ее нести. Я просто хочу почувствовать себя легкой и беззаботной. Но мне некуда безопасно положить этот груз, поэтому мне приходится продолжать нести, пока он не переломает мои кости и не превратит меня в пыль, и от меня ничего не останется.

Я тяжело вздыхаю, а затем снова начинаю говорить: — Я устала, Ронан. Устала гадать, устала бороться, устала скрывать, кто я такая. Я просто хочу покоя. Но я не могу обрести покой без ясности. А ясность не могу обрести без твоей помощи.

Он молча ждет, прислушиваясь.

— Я не в восторге от того, что между нами произошло, — произношу я. — Я застряла там. Мне кажется, что я заперта в комнате без дверей. Помоги мне найти выход.

— Как?

— Расскажи мне свою версию событий.

В его молчании есть что-то мрачное, но оно не холодное и не злое. Оно угрюмое и почему-то безнадежное.

Наконец Ронан заговаривает.

— Не по телефону. Давай поговорим лично. Мне нужно видеть твое лицо.

Он никогда не облегчал мне задачу. Даже сейчас. За все приходится платить.

— Когда?

— Сегодня вечером.

Мы с Эзрой встречаемся сегодня вечером за ужином, поэтому я предлагаю перенести встречу на завтра.

— В шесть часов. У меня.

Ронан отключается, не дав мне ответить. Через несколько секунд раздается звонок. Глядя на номер на экране, я вздыхаю.

— Здравствуйте, мистер Уокер.

— Значит, вы не в тюремной камере. Я уже начал сомневаться. Вы должны были позвонить мне сегодня утром.

— Простите за это. Здесь все немного вышло из-под контроля.

Он ждет, что я продолжу. А когда я молчу, то спрашивает: — Хотите рассказать, что произошло прошлой ночью после нашего разговора?

— Вы имеете в виду, ходила ли я в церковь?

— Да, именно.

— Ходила.

— И?

Я думаю об этих огромных жутких клетках и неестественно большом когте, который я сняла со стены. Затем вспоминаю, как проснулась в постели Ронана и как нежно он меня обнимал. Он сказал, что выбросил мой пистолет, и довольно убедительно отрицал свою причастность к моему увольнению. Я думаю о нашем свидании завтра вечером и о том, что оно может значить для нас обоих.

А потом я лгу.

— Там не было ничего интересного.

Мистер Уокер хмыкает.

— Значит, ваша теория оказалась бредом.

— Похоже на то.

Его тон становится резче.

— Тогда почему вы сказали, что все вышло из-под контроля?

Отлично. Теперь мой частный детектив будет следить за мной.

— Не знаю, сколько времени вы проводите со своими родственниками, мистер Уокер, но я тут живу со своими тетушками уже несколько недель. Мое психическое здоровье висит на волоске.

Он усмехается.

— Мне достаточно одного ужина с родственниками жены, чтобы понять это.

— Значит, вы понимаете о чем я говорю.

— Конечно. И если вы решите рассказать мне то, что скрываете, знайте, я все еще считаю себя работающим на вас, даже несмотря на то, что вы меня уволили.

Этот человек непростительно умен. Палка о двух концах. Но я не могу в этом признаться, поэтому вместо этого благодарю его.

— Я ценю вашу поддержку. И позвоню вам, если что-то еще понадобится.

— Обязательно позвоните, мисс Блэкторн. У меня такое чувство, что я скоро получу от вас вести.

Мы прощаемся и кладем трубку, но его слова звучат у меня в голове весь оставшийся день.

Кажется, мы оба понимаем, что бы ни происходило в Солстисе, это еще не конец.

Глава 35

МЭЙВЕН

Вспомнив, как загадочно Ронан говорил о том, что за домом кто-то присматривает, я сказала Эзре, что встречусь с ним в ресторане. В любом случае так будет лучше, потому что если он не заедет за мной, то это будет не совсем свидание.

Я знаю, что он согласился на то, что мы будем просто друзьями, но вы же не будете ехать семь часов, чтобы увидеться с другом, который недавно с вами расстался, даже если его уволили с работы.

В этом нет смысла.

Это больше похоже на то, как если бы странствующий рыцарь прискакал на своем белом коне, думая, что спасет положение. Если так, то этот ужин будет чертовски унылым.

Эзра ждет меня у входа в итальянский ресторан. Я машу ему в знак приветствия, надеясь, что в этом месте нет больших кусков цемента, которые могут упасть мне на голову. Официантка провожает нас к столику, а затем уходит, приняв заказ на напитки.

— Я хотела бы задать тебе вопрос, — говорю я, — если ты не возражаешь.

— Конечно, не возражаю. В чем дело?

— Почему ты не упомянул о собрании персонала, когда мы разговаривали по телефону?

Он берет со стола льняную салфетку и расстилает ее на коленях, затем выравнивает тарелку так, чтобы узор по краям совпадал с узором на столовых приборах.

— Я думал, ты уже знаешь. Мне и в голову не приходило, что Люси не расскажет тебе первой. Но ты говорила так странно, так взволнованно, что я решил взять выходной и приехать сюда, чтобы увидеться с тобой.

Оторвав взгляд от тарелки, Эзра смотрит мне в глаза.

— Кажется, тебе не помешал бы друг.

Опять это слово. Возможно, он немного запутался в его значении.

— Это было очень мило с твоей стороны.

— Тебе удалось связаться с Люси?

Я качаю головой.

— Я оставила ей голосовое сообщение. И электронное письмо тоже. Не знаю, перезвонит ли она мне. У меня такое чувство, что мне придется иметь дело либо с отделом кадров, либо с юридическим отделом.

Его взгляд становится мрачным.

— То, как они это сделали, просто отвратительно. Ты такой ценный член команды.

— Это мило с твоей стороны. Я до сих пор не могу в это поверить.

— Ты уже думала о том, что будешь делать дальше?

Я усмехаюсь без тени юмора.

— Пока рано строить планы. Я собираюсь сосредоточиться на мартини, который мне принесут. Это все, на что способен мой мозг. Последние несколько недель были безумными. Я никак не могу встать на ноги. Каждый раз, когда я отворачиваюсь, меня ожидает новая катастрофа.

— Я понимаю, что ты расстроена. Тебе пришлось пережить много потрясений.

По его нежному взгляду я вижу, что Эзра вспоминает о нашем расставании. Мне неловко, я ерзаю на стуле и молюсь, чтобы поскорее принесли мартини.

К счастью, ждать пришлось недолго. Напиток холодный, бодрящий и вкусный. Я делаю глоток и с удивлением вижу, как Эзра жадно пьет красное вино. Он никогда особо не увлекался алкоголем.

— Ты нервничаешь, — замечаю я, наблюдая за ним.

Он поправляет очки на носу и смеется.

— Я и забыл, какая ты устрашающая, когда остаешься со мной наедине.

— Эзра, это всего лишь мое лицо. Я не могу ничего поделать с тем, что оно пугает людей.

Ронана оно ни капли не пугает, но я не думаю о нем.

— Ты не страшная, просто напряженная.

Когда я поднимаю бровь, он признается: — Ладно, ты права пугающая. Но в хорошем смысле. Это держит людей в тонусе.

Как, должно быть, приятно иметь лицо, при виде которого люди не убегают с криками. Я пытаюсь улыбнуться, но, судя по выражению лица Эзры, это не производит должного эффекта.

Когда я перестаю улыбаться, он, кажется, вздыхает с облегчением.

— У тебя такие красивые волосы. Я не видел, чтобы ты носила их распущенными. И корни интересные.

Это вежливый способ сказать «странные».

Он не знал, что мой натуральный цвет красный, потому что волосы на всех остальные частях моего тела выбриты или удалены воском. А брови я крашу в темный цвет, чтобы они сочетались с моими волосами.

Стирание прошлого — это серьезное обязательство.

— Спасибо.

Мы сидим в неловком молчании, избегая смотреть друг на друга, пока Эзра допивает остатки вина и жестом подзывает официантку, чтобы та принесла еще. Я решаю, что сейчас самое подходящее время спросить его мнение.

Вынув коготь из сумочки, я кладу его на скатерть и пододвигаю к нему.

— Что ты об этом думаешь?

Он наклоняется и щурится, глядя на него, но не прикасается к нему.

— Он настоящий?

— Не знаю. Раз уж ты специалист по приматам, я решила спросить. Я никогда раньше не видела такого большого когтя.

Эзра поднимает его и вертит в руках, внимательно рассматривая. Затем качает головой.

— Это не коготь животного.

Я удивляюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Он показывает на зловещий полумесяц.

— Это коготь хищной птицы.

Как только он произносит это слово, я все понимаю. Когти обычно бывают у хищников, которые наносят ими удары, чтобы убить свою жертву, например у хищных птиц. Но чтобы у птицы вырос такой коготь, она должна быть размером с гориллу.

— Есть предположения, от какого это животного? — спрашиваю я.

Эзра задумчиво изучает его, а затем качает головой.

— Больше всего похоже на коготь гарпии, огромного хищника, обитающего в тропических лесах Южной Америки. Но даже они не такие большие, как птица, которая его потеряла. Если, конечно, он настоящий. В чем я сомневаюсь, учитывая отсутствие текстуры и борозд. Он слишком идеальный. Где ты его нашла?

Эзра возвращает его мне и с готовностью принимает бокал вина, который только что принесла официантка.

Я убираю коготь обратно в сумочку и пожимаю плечами.

— На прогулке.

Мы заказываем еду и наслаждаемся приятным, ничем не примечательным ужином. Я допиваю свой мартини, а Эзра выпивает еще два бокала вина. К тому времени, как мы заканчиваем есть, его щеки покрываются пятнами, глаза стекленеют, и он слишком громко смеется над тем, что совсем не смешно.

Он пьян.

Как глупо с моей стороны было думать, что эта неделя не может стать еще хуже.

Когда приносят счет, он настаивает на оплате. Затем тяжело вздыхает и резко встает, оттягивая воротник.

— Мы можем выйти на улицу? Мне нужно подышать свежим воздухом.

На тротуаре Эзра нервничает. Когда я говорю ему, что нужно отвезти его обратно в гостиницу на его машине, он настаивает, что с ним все в порядке.

— Ты выглядишь не настолько хорошо, чтобы садиться за руль, не совершив при этом уголовного преступления.

— Я просто нервничаю. Я… Я хочу тебя кое о чем спросить. Давай зайдем за угол. Я не хочу делать это на тротуаре.

Озадаченная его странным поведением, я смотрю, как он, пошатываясь, огибает здание и исчезает в переулке.

Я оглядываю улицу. На ней почти никого нет, только пожилая пара, идущая рука об руку по противоположной стороне, и женщина, разглядывающая витрины в квартале отсюда. Уличные фонари горят, город погружается в темноту, и все как обычно.

Почему он так странно себя ведет?

Я иду в переулок и вижу, как Эзра расхаживает взад-вперед перед переполненным мусорным контейнером, заламывая руки. Он останавливается и смотрит на меня.

— Эй, ты в порядке?

— Да.

Я захожу в переулок, избегая скользкого черного ручья, текущей по центру мощеной булыжником дороги, и встречаюсь с ним у мусорного бака. Я почти ожидаю, что из него выскочит кто-то в маске и с пистолетом и затащит меня в ближайший фургон, потому что такой уж у меня выдался месяц.

Вместо этого Эзра разглаживает лацканы своего пиджака, переминается с ноги на ногу, делает вдох и выпаливает: — Думаю, нам стоит пожениться.

О боже. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы меня похитили.

— Ну. Это, э-э… это неожиданно.

Он подходит ближе и кивает.

— Я понимаю. Позволь мне изложить ход моих мыслей.

— В этом нет необходимости…

— Я знаю, что ты меня не любишь, — перебивает он. — Если честно, я и сам не знаю, люблю ли я тебя. Ты просто такая… Но мы подходим друг другу по возрасту и по характеру, и я все просчитал, Мэй. Шансы на то, что кто-то из нас найдет более подходящего партнера, составляют один к миллиону.

Я не могу в это поверить. Первый раз мне делают предложение руки и сердца в темном переулке перед зловонной кучей мусора пьяный ученый, которому сначала нужно было подсчитать цифры.

— Это, безусловно, убедительный аргумент, — произношу я.

Совершенно не уловив моего саркастического тона, Эзра снова нетерпеливо кивает.

— Я тоже так думаю! Но подожди, это еще не все.

Этого не может быть. Я живу в рекламном ролике. Он вот-вот достанет из-под пиджака набор ножей и скажет мне, какую выгодную сделку я заключу, если выйду за него замуж, потому что эти ножи идут в комплекте. И они самозатачивающиеся.

— Я больше ничего не хочу слышать.

— Пожалуйста, дай мне закончить.

Эзра, пошатываясь, обходит меня, и мне приходится повернуться, чтобы посмотреть, как он расхаживает перед входом в переулок. Он настолько взвинчен, что не может устоять на месте, но также слишком пьян и постоянно шатается.

— Я все обдумал. Знаю, что тебе нужно личное пространство, и я тоже люблю уединение, так что мы можем договориться, если ты хочешь. Мы можем жить каждый в своем доме, вести свою жизнь и видеться по выходным. Конечно, если ты хочешь жить со мной, я не против. В любом случае я буду за все платить.

Он бросает на меня жалостливый взгляд.

— Особенно сейчас, когда ты безработная, тебе стоит воспользоваться возможностью сэкономить.

Я никогда не слышала ничего более расчетливого и менее привлекательного. То, что Эзра счел такой подход хорошим, доказывает, как мало он меня знает. Ошеломленная, я смотрю на него, пока он продолжает.

— Я знаю, какая ты независимая, но Беа нужен отец. И, если говорить совсем на частоту, ты не становишься моложе.

— Мне еще нет и тридцати!

— Тем не менее твоя фертильность уже резко снизилась. Девяносто процентов твоих яйцеклеток уже не функционируют. Через несколько лет ты станете бесплодной.

— Кто вообще говорил о детях, черт возьми?

Он удивленно моргает.

— Разве не этого хочет каждая женщина?

Я начинаю задаваться вопросом, какие у него отношения с матерью.

— Нет, мы хотим любви, уважения и партнера, который не будет полным придурком. И даже этого, кажется, слишком много.

Он секунду изучает выражение моего лица, а потом спрашивает: — У тебя месячные? Ты кажешься ужасно эмоциональной.

Я сердито смотрю на него и резко отвечаю: — Эзра, пожалуйста, будь осторожнее. Твой нос все еще прямой. Это может продлиться недолго.

Он резко останавливается и снова смотрит на меня с жалостью.

— И последнее. Ты правда думаешь, что сможешь найти кого-то лучше меня?

Этот вопрос задевает. Так и было задумано. Он явно наслаждается моим болезненным выражением лица. Уголки его губ приподнимаются в жестокой улыбке. Затем Эзра переводит взгляд куда-то над моей головой, и его улыбка быстро исчезает.

Он напрягается. Его лицо бледнеет. Рот искажается, и он издает тихий сдавленный крик.

Отступив на шаг, он спотыкается и падает на задницу. Затем быстро поднимается на ноги и убегает прочь по улице, не оглядываясь.

Мое сердце бешено колотится. Я оборачиваюсь и смотрю через плечо.

Там ничего нет.

Переулок пуст.

Глава 36

МЭЙВЕН

Я возвращаюсь домой, засунув руки глубоко в карманы пальто и подняв воротник, чтобы не замерзнуть. Интересно, начал ли Эзра пить до того, как пришел в ресторан. Его поведение весь вечер было совершенно нехарактерным для него.

Тетушек и Кью нигде не видно, когда я прихожу домой. Я захожу к Беа в комнату и вижу, что она крепко спит с открытой книгой в руке. Я кладу книгу на тумбочку и целую ее в лоб, а затем иду в свою комнату, сажусь в кресло рядом с комодом и размышляю.

У меня в голове каша. Я с трудом понимаю, где верх, а где низ.

Я проверяю телефон на наличие пропущенных звонков, но их нет. В папке «Входящие» тоже пусто, поэтому я пишу Эзре, чтобы узнать, все ли с ним в порядке. Ответа нет.

Измученная, я раздеваюсь и ложусь в постель. Я смотрю в потолок, размышляя, пока мой телефон не звенит, оповещая о сообщении от Ронана.

Если он еще хоть раз проявит к тебе неуважение, я отрежу ему язык.

Мое сердце бешено колотится, я недоверчиво смотрю на сообщение. Как он узнал, что Эзра сказал мне в переулке? Он что, следил за мной? Он был там?

Вспомнив выражение ужаса на лице Эзры перед тем, как тот убежал, я думаю, что так и было… Вероятно, Ронан нависал надо мной, размахивая мачете. Но когда я обернулась, переулок был пуст.

Это вызывает все больше вопросов.

Раздается телефонный звонок.

— Алло?

— Я не в настроении для игр, — рычит в трубку Ронан. — Знаешь что я тебе скажу? Этому писклявому ничтожеству повезло, что я не всадил ему пулю в голову за то, как он с тобой разговаривал.

Его голос звучит грубо, но невероятно сексуально, несмотря на явную злость. Я не могу сказать, что меня заводит больше: то, что Ронан меня защищает, или его грубый тон, но, видимо, мой язык любви — это красные флажки, потому что у меня вспыхивают все части тела разом.

— Ты следил за мной? — спрашиваю я.

— Я защищаю то, что принадлежит мне.

— В этом нет смысла, учитывая, что ты велел мне уехать из города.

— Ты правда думаешь, что я этого хочу?

— Тогда зачем ты это сказал?

Низкое и раскатистое предупреждающее рычание эхом разносится по линии. Я никогда не слышала его таким злым. Он — разъяренный лев, дикий зверь, готовый вцепиться в добычу. Это должно было бы меня напугать, но, очевидно, мой мозг отключился, потому что вместо этого я ощущаю восторг.

— Не испытывай мое терпение, женщина, — говорит Ронан сквозь стиснутые зубы. — Только не сегодня.

— Что такого особенного в сегодняшнем вечере?

— Ты сама прекрасно это знаешь.

— Единственное, что приходит мне в голову, это то, что я пошла на свидание. Неужели ты это имеешь в виду?

И снова раздается этот опасный рокот, от которого у меня мурашки бегут по коже.

— Осторожнее, Мэйвен. Если будешь продолжать в том же духе, этот задиристый тон обернется против тебя.

— Что это значит? Ты придешь сюда и отшлепаешь меня?

В наступившей паузе слышно его прерывистое дыхание. Я представляю, как он сжимает телефон с такой силой, что тот ломается пополам.

Смертельно тихим голосом Ронан произносит: — О, я сделаю с тобой кое-что получше, — и сбрасывает вызов.

Вздохнув, я кладу телефон на тумбочку и снова ложусь, не выключая лампу. Я считаю в обратном порядке от ста, чтобы отвлечься и заснуть, но не могу перестать думать о том, что меня беспокоит. Я не могу унять дрожь и сбрасываю с себя одеяло, чтобы прохладный воздух освежил мою разгоряченную кожу.

Наконец я сдаюсь и встаю с кровати. Накинув халат, я завязываю пояс и спускаюсь на кухню, чтобы выпить чего-нибудь крепкого, что поможет мне уснуть. Виски должен сработать. Я тянусь за стаканом в шкафчике над раковиной, как вдруг замечаю движение во дворе.

Это всего лишь тень, но она движется, как жидкий дым, просачиваясь в оранжерею через пространство под порогом двери, а затем снова появляясь в виде аморфного пятна, поднимающегося за стеклом.

У меня, наверное, галлюцинации, потому что кажется, будто тень подсвечена изнутри мерцающими красными углями, которые парят, трепещут и гаснут, когда падают на землю.

Я замираю на мгновение, вглядываясь в ночь за окном, мое сердце бешено колотится, но в конце концов я решаю, что на сегодня с меня хватит загадок.

Разозлившись, я ставлю стакан на стойку и выхожу на улицу.

Надеясь увидеть обезумевшего злоумышленника, который машет ножом у меня перед лицом, чтобы я могла совершить столь необходимое мне убийство, я пересекаю двор и врываюсь в теплицу, широко распахивая дверь.

Остановившись в нескольких шагах от нее, я кричу в темноту: — Если здесь есть кто-то, кто не является членом моей семьи, я тебе надеру задницу.

Из тени доносится смешок.

— Столько ярости в таком маленьком теле. Просто чудо, что ты не взрываешься.

Голос глубокий и насмешливый. В другом конце темной оранжереи из-за одного из длинных деревянных столов, заставленных растениями, появляется Ронан. Даже в темноте видно, как он улыбается.

И, о, что его вид делает со мной. Я бы все отдала, чтобы быть к нему равнодушной, но каждый раз, когда вижу его лицо, мое сердце замирает. Эта упрямая штука ничему не учится.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

— Может, я пришел, чтобы отшлепать тебя, как ты и просила.

От его слов и хрипловатого голоса, которым они были произнесены, мои соски напрягаются от возбуждения, но я точно не скажу ему об этом.

— Попробуй, и потеряешь руку. Почему ты прячешься в тени? Нет, не отвечай. Я и так знаю, что ты опасен.

— Ты и половины всего не знаешь.

Позади меня дверь со стоном распахивается на петлях и захлопывается. Я хмуро оглядываюсь через плечо. А когда поворачиваюсь обратно, Ронан стоит прямо передо мной и смотрит на меня исподлобья.

Я бы спросила, как он так быстро сюда добрался, но меня слишком отвлекает его присутствие.

На нем красивое черное шерстяное пальто с поднятым воротником, и он выглядит как настоящий хозяин поместья, вышедший на вечернюю прогулку по болотам, кишащим оборотнями. Я чувствую запах его кожи — мужественную смесь древесного дыма и мускуса — и подавляю непроизвольную дрожь.

— Здесь много места, Ронан, — говорю я дрожащим голосом. — Тебе не нужно так агрессивно вторгаться в мое личное пространство.

— Так это был твой фальшивый жених, — отвечает он, не делая попытки отступить. — Полагаю, этого рассеянного профессора хватило бы на более слабую женщину, но он слишком хрупкий для женщин из семьи Блэкторн.

— Он не хрупкий.

— Да ладно, — усмехается Ронан. — Он как фарфоровая чашка. Этот крик был жалким. Он, наверное, обделался.

Я вынуждена натянуто улыбнуться, потому что он может быть прав. Я никогда не видела никого настолько напуганного.

— Я не понимаю, почему он тебя беспокоит.

— Ты прекрасно знаешь, почему.

— Ты опять забыл про Чудо-женщину. У тебя же есть девушка, помнишь? Или, может быть, размер ее волшебных сисек стерся из твоей памяти.

Его глаза вспыхивают от гнева.

— Я слышу ревность в твоем язвительном тоне?

— Конечно, нет. Мне все равно, чем ты занимаешься и с кем спишь. Точно так же, как тебе все равно, чем занимаюсь я, и именно поэтому ты сказал мне убираться из города, верно?

Когда он не заглатывает наживку, я добавляю: — Или есть какая-то другая причина, по которой ты вдруг захотел, чтобы я уехала?

Ронан смотрит на меня в напряженной тишине, на его челюстях играют желваки, а в глазах мелькает миллион невысказанных мыслей и противоречивых желаний.

Наконец, после долгого напряженного молчания, он бормочет: — К черту все. — Затем хватает меня и прижимается губами к моим губам.

Он притягивает меня к себе и жадно целует, постанывая, когда я отвечаю ему взаимностью. Я целую его в ответ со смесью облегчения и восторга, от которых у меня кружится голова. Он такой большой и мужественный, а я такая нежная, но мы идеально подходим, как будто созданы друг для друга.

Полагаю, что на каком-то уровне, более глубоком, чем рациональное мышление, так и есть.

Несмотря на все обиды, которые мы друг другу нанесли, несмотря на вражду, которая всегда существовала между нашими семьями, несмотря на все препятствия, которые пытались нас разлучить, мы подходим друг другу так, как не подходили никому другому. Мы как две руки, которые держатся за пальцы друг друга.

Я знаю, что никогда не смогу от него избавиться. Как бы далеко я ни убежала и как бы красноречиво ни лгала, мое сердце принадлежит этому мужчине.

Я люблю его.

И даже если он никогда не почувствует того же, что и я, то сам факт, что Беа была зачата от единственного мужчины, которому я по-настоящему принадлежала, приносит мне некое удовлетворение.

Боже, помоги нам, но мы обе принадлежим Ронану.

Когда я обнимаю его за широкие плечи и выгибаюсь, как кошка, прижимаясь грудью к его груди и постанывая от удовольствия, он запускает руку в мои волосы и прерывает поцелуй.

Тяжело дыша, он смотрит на меня сверху вниз темными глазами, полными тайн.

— Я бы все сжег ради тебя, Мэйвен, — хрипло произносит он.

— Что сжег бы? — шепчу я дрожащим голосом.

— Всё. Всю свою жизнь. Весь этот город. Весь этот гребаный мир, если бы ты меня об этом попросила. Если бы ты сказала, что ты моя, и не шутила бы, я бы сжег все, что нас разделяет, а потом воткнул бы наш гребаный флаг в пепел.

Я недоверчиво смотрю на него, в глубине души понимая, что Ронан не шутит, но все еще пытаясь осознать услышанное. Запустив пальцы в его густые спутанные волосы, я спрашиваю: — Ты влюблен в Чудо-женщину?

Из его груди вырывается недовольное рычание.

— Ты же знаешь, что это не так. И знаешь, зачем я ее привел тогда.

— Я хочу, чтобы ты сказал это вслух.

Он сглатывает. Рука, которой Ронан сжимает мои волосы, дрожит. Его голос звучит низко и хрипло, когда он говорит: — Это ты. Это всегда была ты. Все остальные могли быть лишь временным решением. Как ты, черт возьми, этого не понимаешь?

Мое сердце трепещет от его слов, и я отвечаю: — Наверное, потому что ты был так занят тем, что плохо со мной обращался.

— Прости меня.

— Скажи «пожалуйста».

— Пожалуйста.

Я вглядываюсь в его красивое лицо, такое дорогое моему сердцу и в то же время такое чертовски раздражающее, и выдыхаю, словно сдерживала дыхание все эти годы.

— Я прощаю тебя. Я прощаю тебя за все. А теперь, пожалуйста, скажи, что ты тоже меня прощаешь, потому что я вела себя с тобой как стерва.

— Мне не за что тебя прощать. Я заслужил это. Я заслужил все.

На мгновение я задумываюсь, а потом улыбаюсь.

— Да, действительно заслужил. Ты собираешься снова меня поцеловать или мы так и будем стоять и болтать?

Ронан впивается в мои губы таким страстным поцелуем, что у меня перехватывает дыхание.

Одной рукой он продолжает удерживать меня за волосы, а другой водит по моему телу, сначала сжимая мою задницу, затем хватая за бедро и притягивая ближе, так что его эрекция упирается мне в живот. Когда он проводит рукой вверх и начинает ласкать мою грудь через халат, поглаживая мой твердеющий сосок, пока тот не становится болезненно чувствительным, я вздрагиваю.

Без предупреждения Ронан поднимает меня и относит к ближайшему деревянному столу.

Опустив меня рядом с ним, он взмахивает рукой, и терракотовые горшки с травами и растениями падают на каменный пол, с грохотом разбиваясь вдребезги и разбрасывая вокруг землю. Ронан поднимает меня за бедра и сажает на стол, а затем наклоняется и жадно засовывает язык мне в рот.

С бешено колотящимся сердцем я отстраняюсь и шепчу: — Они нас услышат.

— Пусть слышат.

Он кладет ладонь мне на грудь и толкает меня вниз, так что я оказываюсь лежащей на столе на спине, а мои бедра обхватывают его бедра. Нависнув надо мной в тени, Ронан выглядит наполовину человеком, наполовину животным: его ноздри раздуваются, а жилы на шее напрягаются.

Он нетерпеливо дергает за пояс моего халата, развязывая узел, а затем откидывает ткань в сторону, и я остаюсь перед ним полностью обнаженной.

При виде этого он шипит от удовольствия.

Ронан несколько мгновений пожирает меня взглядом, а затем наклоняется и начинает посасывать мои затвердевшие соски, один за другим, постоянно перемещаясь между ними, пока я извиваюсь и тяжело дышу, ожидая, что в любой момент может ворваться одна из тетушек.

Он ласкает мою грудь, облизывая, покусывая и круговыми движениями проводя языком по соскам, пока они не становятся тяжелыми и набухшими. Я прижимаюсь к нему тазом и изо всех сил стараюсь сдержать стоны. Затем Ронан снова жадно целует меня и наваливается всем телом.

Когда я протягиваю руку между нами и сжимаю его твердый член, он втягивает воздух и замирает, словно его вывели из транса.

— Подожди… мы не можем….

— Да, можем, — перебиваю я, поглаживая его через штаны. Я уже возбуждена и отчаянно хочу, чтобы он был внутри меня, чтобы скорее утолил мою жажду. Повозившись с его ремнем, я наконец расстегиваю его, а затем спускаю молнию. Его твердый член оказывается в моих руках.

Когда я нежно сжимаю его, Ронан стонет, произнося мое имя. Уперев руки по обе стороны от моей головы, он застывает надо мной, тяжело дыша. Я двигаю бедрами, проводя набухшей головкой его члена по влажному входу, но он не входит в меня.

Я не понимаю, почему Ронан сдерживается, ведь он явно хочет того же, чего и я.

— Что-то не так? Почему ты остановился?

Его лицо искажается, и он хрипло произносит: — Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

Что бы ни значил этот внезапный кризис совести, я его не потерплю. Взяв его лицо в свои руки, я смотрю ему в глаза.

— Я точно знаю, кто ты, Ронан. Ты мой. А я твоя. Вот и все. Понял?

С приоткрытым ртом и сияющими глазами он молча смотрит на меня.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Я заявляю на тебя права, дьявол. А ты давным-давно заявил права на меня. Мы принадлежим друг другу. Все остальное не имеет значения.

Он выглядит ошеломленным и благоговейно шепчет: — Все остальное неимеет значения.

Затем Ронан слегка двигает бедрами, и головка его члена раздвигает мои половые губы. Но этого недостаточно. Мне нужно больше. Мне нужен весь он. Я целую его в губы, в подбородок, в щеки, затем обхватываю его ногами за талию и скрещиваю лодыжки.

Глядя ему в глаза, я шепчу: — Все остальное не имеет значения. Теперь трахни меня. Возьми то, что принадлежит тебе.

Когда я облизываю его губы, Ронан теряет самообладание. Резким движением он входит в меня.

Я задыхаюсь и выгибаюсь на столе, когда его длинный твердый член проникает в мое тело.

Словно животное, спаривающееся со своей самкой, он кусает меня за шею и рычит мне в ухо, пока двигает бедрами, безжалостно трахая меня и дергая за волосы. Прижатая его весом, я бессильна что-либо сделать, кроме как принимать то, что он мне дает. Я поглощена им, его запахом, жаром и силой, я так возбуждена, что теряю рассудок.

Ронан что-то бормочет мне на ухо, его горячее дыхание обжигает мою кожу, и по ней бегут мурашки.

— Mea es.

Его член внутри меня набухает, становясь тверже и длиннее, чем раньше, и мне кажется, что я больше не смогу принять этот массивный орган. Но я принимаю его, постанывая от удовольствия, пока он трахает мою влажную дырочку. Вернувшись к моей груди, он сжимает ее руками и сильно посасывает каждый упругий сосок. Его темные волосы падают на лицо, разлетаясь веером и царапая мою кожу, как сотнями крошечных коготков.

Я чувствую запах жженого кедра, животного мускуса и чего-то горячего и металлического, похожего на расплавленное железо. По мере того как нарастает мое удовольствие и приближается оргазм, меня начинает охватывать паника.

Ронан, рыча от наслаждения, глубоко входит в мою истекающую соками киску. Я произношу его имя. Он приподнимается, сжимая мои ягодицы руками, которые кажутся еще больше, чем обычно, и снова и снова пронзает меня, его толчки становятся все более дикими и беспорядочными, пока моя грудь не начинает подпрыгивать, а он не отрывает меня от стола и не начинает жестко трахать.

За стеклянным потолком оранжереи все звезды на ночном небе погасли. Светящийся шар луны окутан темными зловещими тучами.

Надвигается что-то ужасное.

Я чувствую это в воздухе, в своей крови, глубоко в костях.

Горячая и мощная струя спермы ударяет в шейку матки. Мое горло беззвучно кричит. А матка бешено сокращается, содрогаясь от такого сильного оргазма, что он может разорвать меня на части.

Ронан издает глубокий животный рык, пока я извиваюсь под ним, принимая его в себя ради его удовольствия. Он неумолим, он трахает меня прямо во время оргазма, впиваясь пальцами в нежную кожу моей попки, оставляя синяки.

— Mea es.

Его голос эхом разносится по оранжерее, такой глубокий и мрачный, словно он доносится из бездонной пропасти.

Мне кажется, я вижу, как в тенях мелькают светлячки, но потом понимаю, что это тлеющие угли, которые горят красным в сгущающемся мраке. Они собираются вокруг Ронана, кружатся вокруг его тела, пока очередной горячий поток спермы омывает мою матку.

Я снова кончаю, на этот раз с таким громким криком, что у меня саднит горло.

Ронан напрягается, еще дважды входит в меня своим огромным членом, затем запрокидывает голову и рычит, глядя в небо.

Обжигающий жар наполняет меня. Ронан перекрывает мне доступ воздуха, сжимая мое горло, пока сперма наполняет меня, вытекая из того места, где мы слились воедино, стекая по моим бедрам и ягодицам и капая на пол, где с шипением испаряется.

Я все еще испытываю оргазм, мой клитор пульсирует, а соски так напряжены, что болят, когда Ронан поднимает голову.

В мерцающем красном свете углей я вижу очертания огромных черных заостренных спиралей, которые закручиваются у него на лбу, как бараньи рога. Из его спины вырастает огромная пара черных кожистых крыльев, натянутых между шипастыми костями. Из небольших трещин в покрытой шрамами мембране вырываются струйки дыма, а при движении крыльев сыплются искры.

Каждое чудовищное крыло оканчивается длинными черными когтями, как у хищных птиц.

Я снова пытаюсь закричать, но не могу. Ронан слишком сильно сжимает мое горло, лишая меня голоса.

Снаружи начинает дуть пронизывающий ветер. Дождь барабанит по крыше оранжереи. Вдалеке над холмами раздаются глухие раскаты грома.

Ронан переворачивает меня на живот и засовывает пальцы мне в рот, чтобы я не кричала. Он раздвигает мои бедра, ласкает мою попку и размазывает по ней свою сперму, грубо ощупывая пальцами нежный узелок моей задницы.

А когда вводит в меня два пальца и начинает двигать ими по кругу, я понимаю, что он готовит меня к тому, чтобы я приняла его член.

Я начинаю визжать и в панике брыкаться. Его хриплое возбужденное рычание отдается у меня в ушах. Чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее Ронан возбуждается, пока набухшая головка его члена, которая кажется стала в десять раз больше, не упирается в мое трепещущее лоно.

Он грубо врывается в мою задницу, а затем начинает трахать меня, пока я давлюсь его пальцами.

Его тяжелые яички шлепают по моей обнаженной киске при каждом движении его бедер, посылая волны удовольствия по всему моему телу и притупляя боль в растянутом анусе. Ронан запускает руку мне между ног и теребит мой набухший клитор, поглаживая его, пока я не приближаюсь к очередному оргазму, а моя задница не наполняется его членом, а рот — его пальцами.

Мои затвердевшие соски упираются в холодную твердую столешницу.

Я впиваюсь ногтями в дерево.

Молния озаряет оранжерею мимолетной яркой вспышкой белого света. Раскат грома звучит как выстрел.

Комната вращается, вращается, вращается, как карусель, расплываясь в чудовищных тенях, которые вытягиваются и вздымаются огненными искрами, а сверхъестественное рычание его голоса эхом отдается у меня в ушах и наполняет пустое пространство вокруг нас своей ужасной интонацией.

— Mea es.

Я снова испытываю оргазм, мое тело беспомощно содрогается. По щекам текут горячие слезы.

— Mea es.

Знаки, опоясывающие его запястье, светятся адским красным светом и едва заметно извиваются на его коже, словно живые.

— Mea es.

Ронан входит в меня резкими толчками, вытаскивая член до самого кончика, а затем снова входя на всю длину. Его стоны становятся все громче и громче. Он приближается к кульминации.

— Mea es.

Моя киска пульсирует между ног, как будто у нее есть собственное сердцебиение. Она жаждет, чтобы его огромный член снова наполнил ее. Я чувствую на губах свои соленые слезы.

Он входит в меня, и я ничего не могу поделать, кроме как лежать, пока Ронан меня трахает.

Последним грубым толчком он кончает.

Сквозь раскаты грома я слышу волчий вой.

Его сперма — это горячий гейзер, который извергается в меня такими мощными потоками, что я не могу вместить их все. Она стекает по моим раздвинутым бедрам, капает на икры и течет по лодыжкам.

Когда я всхлипываю, Ронан отстраняется от меня, опускается на колени между моих раздвинутых ног и начинает ласкать мою кожу, слизывая всю свою сперму с моих бедер, ног и ягодиц.

Он просовывает два толстых пальца в мою киску, прижимается ртом к моему ноющему анусу и высасывает из меня свою сперму, издавая похотливые стоны удовольствия и снова и снова глотая собственную сперму, глубоко засовывая язык в мое отверстие, чтобы собрать каждую каплю.

Это грязно, так мерзко и извращенно…

И мне это нравится. Всхлипывая, я прячу лицо в столешнице и снова достигаю оргазма.

— Mea es.

Поскольку по работе я в некоторой степени знакома с латынью, я знаю, что означают эти слова.

Ты моя.

Это последнее, что я слышу перед тем, как в ушах начинает громко звенеть и я теряю сознание.

Глава 37

МЭЙВЕН

— Мэй? Мэй, ты меня слышишь? Проснись, милая. Проснись!

Голос тетушки Э доносится до меня словно издалека. Он приглушенный, но я все равно улавливаю в нем нотку беспокойства.

Открыв глаза, я вижу, как тетя склоняется надо мной, хватает меня за плечо и трясет, чтобы я очнулась. Давина нервно стоит позади нее, прижав руку к горлу, и широко раскрытыми глазами смотрит на меня.

Я лежу на спине в своей постели. Утренний свет льется в окна, окрашивая комнату в полупрозрачные жемчужные и золотистые тона. Снаружи небо кристально-голубое. Где-то вдалеке радостно поет одинокая певчая птица.

— Что случилось? Где я?

— Ты дома, милая. В безопасности. Тебе приснился кошмар, и ты очень громко кричала.

Я слаба и дезориентирована, пульс учащенный, дыхание поверхностное. Тетушка Э прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу и обеспокоенно цокает языком.

— У тебя высокая температура, Мэй. Нет, не пытайся сесть. Ты больна. — Она поворачивается к тетушке Ди. — Не могла бы ты принести чаю?

Кивнув, Давина спешит из комнаты. Я облизываю пересохшие губы и шепчу: — Где Беа?

— В оранжерее с Кью.

Я думаю о существе с рогами и крыльями, и в горле у меня поднимается паника, такая же горячая и едкая, как желчь.

— В оранжерее?

Тетушка Э кивает.

— Прошлой ночью дверь распахнуло ветром, и несколько горшков опрокинулось. Не волнуйся об этом сейчас, милая. Как ты себя чувствуешь?

— Меня тошнит. В голове пусто. Кружится голова.

Я также в замешательстве, но не говорю об этом вслух. Я не до конца уверена, что это не сон, а сон не был реальностью. Все кажется искусственным, как будто я попала на съемочную площадку телешоу. Даже веселый солнечный свет кажется фальшивым, с жестким, неестественным оттенком, от которого щиплет глаза.

Давина кивает и снова прищелкивает языком.

— Ты подхватила вирус. Лучше всего остаться в постели и пить много жидкости. Тебе нужен покой и обильное питье. А я пока приготовлю вкусный грибной суп.

Она похлопывает меня по плечу, затем выходит из комнаты и закрывает за собой дверь, которая издает зловещий щелчок, похожий на звук задвигающегося засова в тюремной камере.

Я с трудом сажусь и жду, пока комната перестанет кружиться, прежде чем взять телефон с тумбочки. Трясущимися руками я открываю сообщения и пролистываю их.

Сообщение от Ронана исчезло. Запись о нашем телефонном разговоре тоже не сохранилась.

Прошлой ночи не было. Он не трахал меня в оранжерее, не отращивал огромные крылья и не пил собственную сперму прямо из моей задницы, как французское вино из бутылки. Все это мне привиделось в бреду.

Глядя на экран телефона, я понимаю, что чего-то не хватает. Сообщения, которое я отправила Эзре после того, как он убежал из переулка, там нет.

Паника, которая звучала у меня в ушах, проникает все глубже в мое тело, вторгается в мои клетки, пока я не начинаю задыхаться от ужаса.

Звонки, которые я совершала по работе, тоже исчезли из списка вызовов. Когда я проверяю электронную почту, оказывается, что писем также нет.

Я сижу на краю кровати, дрожа от страха, с бешено колотящимся сердцем, пока не возвращается тетушка Ди с дымящейся кружкой чая. Она замечает меня и останавливается.

— Святой базилик, дорогая, ты ужасно выглядишь. Если к полудню тебе не станет лучше, мы вызовем доктора.

Она забирает телефон у меня из рук, кладет его обратно на тумбочку и протягивает мне кружку с чаем, помогая удержать ее, пока я не привыкну к ней.

Я на мгновение опускаю взгляд в его бурлящие золотистые глубины, а затем смотрю ей в лицо.

— Эзра заходил сегодня утром?

Тетя хмурит брови.

— Эзра?

Нет. О боже, нет. Этого не может быть, только не со мной.

— Ты видела его вчера утром, — произношу я срывающимся голосом. — Он заходил, и вы с тетушкой Э его встретили. Светлые волосы. Темно-синий блейзер. Очки в тонкой оправе.

Давина долго смотрит на меня, и между ее бровями появляется тревожная морщинка.

— Выпей чаю и отдохни, дорогая. Мы поговорим, когда тебе станет лучше.

Мои руки так сильно дрожат, что чай стекает по подбородку, когда я пытаюсь его выпить. Тетушка Ди ободряюще вздыхает и снова помогает мне, обхватив мои руки своими, чтобы я не пролила ни капли.

Я так хочу пить и так обезвожена, что выпиваю всю кружку за один раз.

Она остается довольна и лучезарно улыбается мне, затем забирает пустую кружку и гладит меня по волосам.

— Ну вот, — успокаивающе говорит Давина. — Скоро тебе станет намного лучше. Просто отдохни, дорогая. Мы зайдем к тебе позже.

Чай оставил на языке меловое горькое послевкусие. У меня снова раскалывается голова, и тошнота усиливается. Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как комната наклоняется.

— Где Беа?

— С ней все в порядке, дорогая. Не волнуйся. Не переживай, ни один волосок не упадет с ее головы.

Она снова выходит из комнаты, напевая веселую мелодию.

Когда дверь за ней закрывается, я пытаюсь встать. Меня шатает, но я все же добираюсь до ванной. Включив верхний свет, я вздрагиваю, увидев свое отражение в зеркале.

Моя кожа бледна, как у трупа. Вокруг глаз залегли темные круги. Мои волосы — спутанное крысиное гнездо. Я выгляжу так, будто болела целый месяц, а не одну ночь.

Я брызгаю на лицо холодной водой, надеясь, что это меня взбодрит, но от того, что я наклоняюсь над раковиной, головокружение только усиливается. Когда я выпрямляюсь, то чуть не падаю и едва успеваю ухватиться за полотенцесушитель, чтобы не потерять равновесие.

В голове у меня пульсирует боль, я иду в туалет, возвращаюсь к кровати и останавливаюсь, заметив свою сумочку на комоде.

С бешено колотящимся сердцем я пересекаю комнату, открываю сумку и заглядываю внутрь.

Коготь пропал.

А был ли он вообще?

Я смотрю на пустую сумку, а певчая птица за окном выводит свою невинную трель, и меня начинает одолевать страх.

Ранним вечером в поместье Блэкторн приезжает доктор.

Он молодой и подтянутый, и довольно привлекателен в бледно-голубой медицинской форме. Тетушка Ди после тихого стука заходит с ним в комнату. Должно быть, я снова заснула, потому что не помню ничего, что происходило между тем, как я проверила телефон, и этим моментом.

На тумбочке у кровати стоят пустая тарелка из-под супа и ложка. Я не помню, чтобы ела что-то, но, должно быть, это так. Во рту слегка ощущается привкус грибов.

Говоря тихим, успокаивающим тоном, каким обычно говорят с плачущими детьми или неизлечимо больными, Давина произносит: — Мэй, это доктор Хансен. Он приехал, как только смог. Он очень хорош в своем деле, так что будь с ним предельно честной, и мы поможем тебе поправиться. Я оставлю вас наедине.

Когда она уходит, доктор Хансен пододвигает стул, ставит его рядом с кроватью, кладет на пол коричневую кожаную сумку, которую держал в руках, и улыбается мне.

— Привет, Мэй. Я понимаю, что ты неважно себя чувствуешь. Почему бы тебе не рассказать мне о своих симптомах?

Мне не хочется этого делать, но, наверное, это просто мой обычный бунтарский дух. Я выпрямляюсь на подушках.

— Я не знала, что доктора до сих пор приходят на дом.

— Одно из преимуществ маленьких городков заключается в том, что я не перегружен работой с большим количеством пациентов, как доктор в крупном городе, и поэтому и могу оказывать более индивидуальный подход.

Я подозреваю, что «индивидуальный подход», который он оказывает тетушке Ди, имеет больше общего с его появлением здесь, чем мое состояние.

Я не упустила из виду тот мимолетный похотливый взгляд, которым они обменялись, прежде чем тетя извинилась и ушла. Должно быть, это тот доктор, о котором она говорила мне перед нашим с Беа приездом, тот, у которого «выносливость».

— Кажется, я подхватила какую-то заразу.

— Давина говорит, у тебя была лихорадка. Есть еще какие-то симптомы?

Я неохотно перечисляю симптомы.

— Тошнота. Носовые кровотечения. Головные боли. Головокружение. Галлюцинации.

Когда доктор удивленно вскидывает брови, я спешу пояснить последнее, чтобы не показаться сумасшедшей.

— Я имела в виду сны. Яркие сны.

Он вздыхает с облегчением, затем кивает и улыбается.

— Хорошо. Это обычное явление при лихорадке. Что-то еще?

Я чувствую себя нелепо, вспоминая о пропущенных электронных письмах, сообщениях и телефонных звонках.

— В последнее время я стала рассеянной.

— Как давно это продолжается?

— Несколько дней. Может, неделю? — Я нервно смеюсь. — Дни сливаются воедино.

— Какие лекарства ты принимаешь?

— Никаких.

— Были ли у тебя проблемы с алкоголем или наркотиками?

— Нет.

— У тебя есть какие-либо заболевания?

— Нет. Я всегда была здорова как бык. У меня даже кариеса никогда не было.

— Аллергия?

— Нет.

Доктор достает из сумки стетоскоп.

— Ты не возражаешь, если я послушаю твое сердце?

— Пожалуйста.

Он встает и прикладывает круглый металлический стетоскоп сначала к моей груди, а затем к спине между лопатками, несколько секунд прислушиваясь к чему-то.

И тут я понимаю, что на мне пижама, а не халат, который я надевала прошлой ночью, когда спускалась за виски, которое так и не получила, потому что пошла в оранжерею, где мою киску разорвал монстр в форме Ронана.

Я понятия не имею, когда вчера закончилась реальность и началась непристойная версия «Алисы в Стране чудес».

Доктор Хансен просит меня глубоко вдохнуть, а затем выдохнуть. Послушав, как работают мои органы в грудной клетке, он говорит: — В легких нет признаков застоя, и сердце работает нормально. Давай измерим твое давление.

Он так и делает, уверяя меня, что это нормально, а затем измеряет мне температуру цифровым термометром.

— Тридцать шесть целых шесть десятых. Если у тебя и была температура, то она прошла.

С каждой минутой я чувствую себя все более нелепо.

— Давай посмотрим, что у тебя с горлом и ушами.

Доктор осторожно прощупывает лимфатические узлы по бокам моей шеи, затем просит меня открыть рот, чтобы заглянуть внутрь с помощью маленького зеркальца. Удовлетворившись результатом, он осматривает оба уха с помощью отоскопа.

— Были ли у тебя рвота или диарея?

— Нет.

— А операции в течение последнего года?

— Тоже нет.

Он откидывается на спинку стула и улыбается. У него очень привлекательные ямочки на щеках и добрые карие глаза. Я понимаю, почему он нравится тетушке Ди.

— Каков твой уровень стресса в последнее время?

Я тихо и иронично смеюсь.

— По шкале от одного до десяти — сорок семь.

Доктор Хансен понимающе кивает.

— Соболезную по поводу твоей бабушки.

Я не спрашиваю, имеет ли он в виду ее смерть или последующее исчезновение.

— Спасибо.

Мы молча смотрим друг на друга, и я гадаю, знает ли он о кладбище Пайнкрест и его пропавших обитателях. Должно быть, эта новость уже разлетелась по всему городу.

— Ты хочешь мне что-то еще сказать?

— Если ты спрашиваешь, не думаю ли я о самоубийстве, то ответ «нет».

Его легкая улыбка выглядит смущенной.

— Неужели я был так очевиден? Мне нужно поработать над умением располагать к себе людей.

Я отмахиваюсь.

— Я знаю, что ты должен спросить. Так каков вердикт?

— Думаю, ты была права, когда сказала, что подхватила вирус. Пей больше жидкости и отдыхай. Через день-два тебе должно стать намного лучше. Если нет, приходи ко мне в кабинет в понедельник, мы возьмем у тебя кровь и проведем дополнительные анализы.

— А как насчет кровотечения из носа? У меня раньше такого не было.

— Это может быть что-то простое, например, воздух в доме. Он заметно суше, а все эти травы, развешанные повсюду, могут раздражать носовые ходы. Или это может быть дым, пыль или даже сильные запахи. Попробуй промывать нос солевым раствором. Это должно помочь.

Когда я тяжело вздыхаю и откидываюсь на подушки, доктор спрашивает: — Хочешь, я дам тебе что-нибудь, чтобы ты уснула?

— Конечно. Лоботомия подойдет.

— Я говорил скорее о снотворном.

Когда я колеблюсь, он произносит: — Ты не обязана их принимать, но, по крайней мере, у тебя есть выбор. Я оставлю достаточно, чтоб хватило на неделю.

Затем достает из сумки маленький пузырек из янтарного стекла без этикетки и ставит его на тумбочку. Я удивлена, что мне не нужен рецепт на эти таблетки. Может, это влияние тетушки Ди.

Может быть, у нас семейный счет, основанный на бартере, и она расплачивается минетом.

— Спасибо, — говорю я, избегая его взгляда. — Я ценю, что ты пришел.

Он хватает свою сумку и встает.

— Не за что. Поправляйся. И помни: если не станет лучше, просто приходи в мой кабинет, и мы направим тебя на дополнительное обследование.

После его ухода я погружаюсь в глубокие раздумья. Но через несколько мгновений слышу приглушенный гул.

Сначала я думаю, что это что-то электронное, но, присмотревшись, понимаю, что звук не постоянный. Он то усиливается, то ослабевает в неровном ритме, который создают множество быстро взмахивающих крыльев, словно гул пчелиного улья.

Нахмурившись, я поднимаюсь с кровати и стою посреди комнаты, пытаясь определить источник шума. Но кажется, что его издает вся комната: пол, стены и потолок. Шум становится все громче и приближается, от него по коже бегут мурашки.

Сохраняй спокойствие. Под карнизом осиное гнездо, вот и все. Бояться нечего.

Звук становится все громче, пока не превращается в невыносимый гул.

Я направляюсь к двери, нервно оглядываясь по сторонам, но не вижу ничего необычного. Затем краем глаза замечаю какое-то движение и оборачиваюсь в сторону ванной.

Даже с другого конца комнаты я отчетливо вижу зеркало над раковиной и гротескное отражение в нем.

Все мое тело покрыто кишащей массой жирных черных мух. Кроме глаз, которые затуманены белым налетом, как у давно умершего существа.

Когда я открываю рот в беззвучном крике, мухи роем устремляются мне в глотку, принося с собой тошнотворный запах разложения. Затем меня накрывает вонь, наполняющая нос приторно-сладким запахом гниения. Кишки и кровь. Как на скотобойне.

Я в ужасе отшатываюсь, в панике закрывая лицо руками, но мухи следуют за мной. Я мельком вижу серую гниющую кожу, покрытую личинками, когда рой ненадолго рассеивается, а затем снова опускается, заполняя пробелы.

Гул нарастает до оглушительного рева, отдаваясь эхом в моей голове.

Пошатываясь, я подхожу к двери, распахиваю ее и вываливаюсь в коридор, где врезаюсь прямо в испуганную тетушку Э.

— Ты встала! Это хороший знак. Как ты себя чувствуешь, милая? Что сказал доктор?

Жужжание исчезло.

Когда я опускаю взгляд на свои руки, то не вижу ни одной мухи.

Откуда-то издалека я слышу свой голос: — Он сказал, что я в норме. Все хорошо. Со мной вообще все в порядке.

Глава 38

МЭЙВЕН

Я крепко сплю по ночам благодаря волшебным таблеткам доктора Хансена. Когда тетушки говорят мне, что они утром собираются в церковь, меня охватывает иррациональное желание пойти с ними.

Я не религиозный человек, но, учитывая все обстоятельства, было бы неплохо, если бы меня окропили святой водой.

Кью везет нас через весь город к старой и красивой церкви, обшитой вагонкой. Ее шпиль венчает блестящий бронзовый флюгер. Снаружи она сияет свежим слоем белой краски. На витражах изображены различные библейские сцены, ни одна из которых не связана с насилием.

Антисептический Новый Завет с его удобным супергероем-спасителем, а не кровавый Ветхий Завет с его жестоким и мстительным богом.

Проповедь уже началась, когда мы вчетвером входим в церковь через главные двери. Священник на кафедре замолкает на полуслове. Прихожане оборачиваются и с подозрением смотрят на нас. В святилище воцаряется гробовая тишина.

— Почему мы не могли пробраться через боковую дверь? — бормочу я, обводя взглядом ряды враждебно настроенных лиц.

— Блэкторны не прячутся и не скрываются, — говорит тетушка Ди. — Возьми меня за руку, Беа.

Они вдвоем ведут нашу процессию по главному проходу к — разумеется — первой скамье. Семья из четырех человек, сидевшая там, тут же встает и переходит на другое свободное место. Мы садимся, и деревянные скамьи стонут в неестественной тишине.

Как только мы устраиваемся поудобнее, тетушка Ди машет рукой отцу О'Брайену, разрешая ему продолжить.

Он сердито смотрит на нее.

А Давина улыбается в ответ.

Не могу поверить, что они каждую неделю устраивают это безумие.

После неловкой паузы старый священник прочищает горло. И, обращаясь к прихожанам, говорит: — Помилуй нас, Господи.

За исключением четырех молчащих женщин на первой скамье, все присутствующие отвечают хором: — Ибо мы согрешили против Тебя.

Священник простирает руки и взывает к небесам: — Яви нам, Господи, Свою милость.

— И даруй нам Твое спасение, — так же хором произносят прихожане.

— Да смилуется над нами всемогущий Бог, да простит нам наши грехи и дарует нам жизнь вечную.

По какой-то причине тетушку Ди забавляет последняя часть. Глядя на гигантский крест с пригвожденным к нему Иисусом на стене за алтарем, она весело качает головой.

Прихожане хором произносят «Аминь», а затем снова замолкают.

Отец О'Брайен смотрит на открытую Библию на кафедре, на мгновение задумывается, а затем начинает яростно перелистывать страницы. Он поднимает глаза и бросает на нас апокалиптический взгляд из-под нахмуренных седых бровей.

— Отрывок из Книги Откровения.

Тетушка Э вздыхает.

Далее следует поразительно жестокий, кровавый и удручающий рассказ о конце света, который почему-то еще и невероятно скучный.

К тому времени, как священник заканчивает, я с удовлетворением замечаю, что Беа сомневается в том, что якобы «любящий» бог мог причинить столько страданий людям, которых он создал, о чьих грехах и окончательном проклятии он якобы знал с самого начала, когда создавал их. Это значит, что концепция свободы воли — шутка, а Бог не кто иной, как садист.

Я досиживаю до конца службы, гадая, почему я так стремилась попасть в это место, которое, похоже, предлагает только веские причины для того, чтобы стать атеистом.

Затем проповедь заканчивается, и всем пора уходить.

Но я не встаю. Я не просто так решила прийти сюда сегодня, но я до сих пор не знаю, зачем, поэтому решаю остаться здесь, пока не выясню этого.

Я прошу тетушек отвести Беа домой, говоря, что хочу прогуляться. Они считают, что небольшая прогулка пойдет мне на пользу, и без возражений соглашаются. Я целую дочь, а затем смотрю, как моя семья уходит. Прихожане нервно расступаются перед ними, словно боятся, что болезнь Блэкторнов заразна.

Наконец церковь пустеет, и остаюсь только я и бедный Иисус на своем кресте.

Я изучаю его.

Художник, который его вырезал, должно быть, хотел придать ему изможденный вид, но вместо этого он выглядит виноватым. Ему стыдно.

Может, дело в набедренной повязке. Мне бы тоже было неловко находиться в таком виде в церкви.

— Для вас еще не слишком поздно.

От этого голоса я вздрагиваю. Затем оборачиваюсь и вижу отца О'Брайена, стоящего в конце ряда.

Его руки спрятаны под облачением. Они также скрывают его обувь, придавая ему тревожный омерзительный вид. Бестелесная голова в вышитой простыне, парящая над землей.

— Прошу прощения?

— Я сказал, что для вас еще не слишком поздно, Мэй. Вы еще можете спастись.

— Вы меня помните?

В его глазах невыразимая печаль, как будто он знает обо мне что-то такое, чего не знаю я, и это действительно не сулит ничего хорошего.

— Конечно, я помню дочь Элспет. Ваша мать была верующей. Она надеялась, что и вы будете такой же.

— Верующей в…?

— В Бога.

— А. В Него.

— Вы говорите об этом с разочарованием.

— Я бы отреагировала так же, если бы вы сказали мне, что она верила в Санта-Клауса или Динь-Динь.

— Вот только ни один из них не смог спасти ее бессмертную душу от проклятия. И в отличие от Динь-Динь, Богу не нужна чья-то вера, чтобы существовать.

В его словах чувствуется самодовольство. Он может дать фору Ронану.

Мы смотрим друг на друга в неловком молчании, пока мое любопытство не берет верх.

— Моя мама ходила в церковь?

— Нет. Никогда. — Его взгляд становится жестче. — Она не играла в те игры, которые так нравятся вашим тетушкам.

Мне не нравится его тон и этот осуждающий взгляд.

— Готова поспорить, что большинство ваших прихожан тоже притворяются, отец. Люди просто обожают демонстрировать свою нравственность на публике.

— А как насчет вас? Что вы здесь демонстрировали сегодня?

Перед моими глазами всплывает картина: рой мух пожирает мою гниющую плоть. Я трясу головой, чтобы избавиться от этого видения.

— Ничего.

Отец О'Брайен изучает меня.

— Но вы что-то ищете. Возможно, ответ на вопрос. Или что-то более важное.

— Что, например?

— Спасение.

Это вызывает у меня улыбку.

— Вы говорите так, будто предлагаете это.

— Не я. Он. — Не отрывая от меня взгляда, он указывает на Иисуса, висящего на кресте. — Покайтесь и спаситесь. Воскресните после смерти, чтобы присоединиться к Нему в Его славном царстве, где Он будет править вечно.

— Вы правда в это верите?

— То, во что я верю, не имеет значения, дитя. Важно то, во что верите вы. Вера — это выбор, который вы можете сделать свободно.

— Или это костыль, который нужен слабоумным, чтобы справиться со страхом перед неизвестностью.

— Вы бы не сидели здесь, если бы действительно так думали.

Я начинаю злиться, потому что, возможно, О'Брайен прав. И все же это требует аргументации.

— Почему любое разумное существо должно вечно жить в рабстве, паря в облаках и распевая гимны?

Он улыбается.

— Что ж, подумайте об альтернативе. — Его улыбка исчезает. — Но не затягивайте с размышлениями. За вашу душу идет битва, дитя. Очень скоро вам придется выбрать сторону.

Я вижу, что даже унылый Иисус считает этого парня жутким. Он выглядит так, будто мечтает сползти со своего креста и сбежать.

Я встаю и смотрю священнику прямо в глаза.

— Я сделала свой выбор, отец. Я на стороне науки, которая никогда не поощряет войну, изнасилования, убийства, геноцид или человеческие жертвоприношения во имя догмы. Я читала вашу «святую» Библию. От корки до корки, если уж на то пошло. Это недопустимое художественное произведение, пропагандирующее насилие и нетерпимость. Ваш бог несправедлив и не заслуживает поклонения.

Отец О'Брайен поджимает губы.

— Вижу, вы много времени провели за чтением Ветхого Завета.

— Да. Жуткое дерьмо.

— Иисус — это Новый Завет, чья благодать отменяет Ветхий.

— Как удобно, — сухо замечаю я. — Я не верю ни единому его слову.

— И все же вы спорите со мной.

— Вы совершенно правы. Пожалуйста, извините меня, мне нужно поговорить со взрослыми.

Я отворачиваюсь, но внезапно священник оказывается на скамье рядом со мной, дышит мне в шею горячим зловонным дыханием и настойчиво вкладывает что-то в мою руку.

Сжимая мое запястье так сильно, что мне становится больно, он шипит: — Вы ведь чувствуете, не так ли? Чума распространяется по вашей крови, как яд. Древний Змей пробуждается. Скоро он восстанет из бездонной пучины, чтобы исполнить пророчество и забрать ту, что была обещана ему, королеву, которая будет править рядом с ним в аду. Откажитесь от него, пока не стало слишком поздно! Покайтесь и спасите свою душу!

Я вырываюсь из его хватки и в шоке смотрю на него. Отец О'Брайен выглядит одержимым. Глаза выпучены, ноздри раздуваются, губы оттопырены, обнажая зубы, как у бешеного зверя.

Но затем он моргает и, кажется, приходит в себя. Его лицо проясняется. Священник отпускает мое запястье и улыбается.

— Идите с миром, дитя, — шепчет он.

Он крестится и направляется в противоположную часть святилища, исчезая за дверью в нефе.

Я разжимаю ладонь и вижу на ней четки, деревянные бусины которых стали гладкими от бесчисленных прикосновений во время молитвы.

Багровый луч света из одного из витражных окон падает на алтарь и мою руку, окрашивая бусины и маленькое металлическое распятие на конце в цвет свежепролитой крови.

Громкий хлопок! пугает меня.

Звук разносится по всему помещению, поднимаясь к стропилам, где затихает в шелестящем эхе. Осматривая пустые скамьи, я пытаюсь понять, откуда доносится шум, пока не замечаю стену святилища за алтарем, где на кресте висел Иисус.

Стена теперь пустая.

Большой деревянный крест лежит на мраморном полу лицом вниз, разбитый на куски.

Отколовшаяся голова Христа выкатилась из-под стола. Его пустые глаза обвиняюще смотрят на меня.

Мое сердце начинает бешено колотиться. Меня охватывает чувство, что я делаю что-то не то.

В освещенном уголке северного трансепта каменная статуя Девы Марии поворачивает голову и смотрит на меня. Святые на витражах, расположенных высоко на стенах, тоже смотрят на меня прищуренными осуждающими глазами. Из резных деревянных исповедален в конце алтаря доносится шепот, который становится все громче и громче, пока не превращается в оглушительный хор латинских литаний¹⁶.

В ужасе я закрываю уши руками.

На меня начинает давить что-то сокрушительное, как будто меня душит невидимая сила, полная злобы.

Я дохожу до конца скамьи, прежде чем сорваться на бег.

В тот момент, когда я выбегаю через парадную дверь на дневной свет, с крыши церкви взлетает огромная стая воронов, превращаясь в хаотичное черное облако.

Улетая, они издают резкие каркающие звуки, словно зовут меня по имени.

Часть 3. Реквием Глава 39

МЭЙВЕН

Я без остановки бегу обратно в поместье Блэкторн, размахивая руками и хватая ртом холодный ноябрьский воздух. Мне отчаянно хочется оставить церковь и ее мрачные видения далеко позади.

Когда добираюсь до дома, я вся в поту. Я врываюсь в дверь, бегу прямо наверх, достаю чемодан из шкафа, куда Кью убрал его, когда мы приехали, бросаю его на кровать и начинаю снимать одежду с вешалок.

— Беа! — кричу я в сторону открытой двери спальни. — Милая, иди сюда!

Через несколько мгновений она заходит в комнату. Озадаченная, дочь смотрит, как я ношусь между шкафом и комодом, запихивая все в открытый чемодан на кровати так быстро, как только могу.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь. Мы уезжаем.

— Уезжаем?

— Да. Прямо сейчас. Иди собирай свои вещи, милая! Мы уезжаем следующим поездом.

— Почему? Что случилось?

Мой смех звучит безумно.

— Что случилось? Я скажу тебе, что случилось. Этот город сводит меня с ума!

Когда мысль о надвигающемся психическом расстройстве матери не заставляет ее сдвинуться с места, я прибегаю к логике.

— Нам нужно вернуться на Манхэттен. Мы и так задержались. Тебе пора возвращаться в школу. Все должно вернуться на круги своя.

— Но ты же забрала меня из школы.

Я резко останавливаюсь и смотрю на нее, сжимая в трясущихся руках свитер. Нервно сглатывая, я шепчу: — Что?

Стоя в дверном проеме в своем красивом бледно-голубом церковном платье и блестящих лакированных туфлях, Беа смотрит на меня с искренним недоумением и, возможно, с легким испугом.

— Ты сказала, что собираешься обучать меня на дому. Затем отправила письмо директору моей школы, в котором написала им, что я больше не вернусь.

Глухой стук, который я слышу, — это мой пульс, отдающийся в ушах. Во рту пересохло. Ноги подкашиваются.

Когда я ничего не отвечаю, Беа подсказывает: — На прошлой неделе ты отправила письмо. Помнишь?

— Письмо, — медленно повторяю я, надеясь, что, произнеся это слово вслух, я развею туман в голове и смогу понять, о чем она говорит.

Не помогло. Я по-прежнему в замешательстве.

А вот моя дочь начинает злиться.

Сверкая глазами, она подходит ближе, поджав губы в странной, взрослой манере.

— Я говорила тебе, что хочу остаться здесь с Кью и двоюродными бабушками, и ты согласилась и ответила, что мы переезжаем сюда. Ты сказала, что мне не нужно туда возвращаться!

Последнее предложение дочь выкрикивает высоким и пронзительным голосом. Она так же боится возвращаться на Манхэттен, как я боюсь оставаться в Солстисе, хотя я понятия не имею почему.

Я притягиваю ее к себе и крепко обнимаю.

— Милая, послушай меня. Я не знаю, что происходит, но нам нужно вернуться домой, хорошо? Мы не будем здесь жить. Мы не можем здесь оставаться. Пора уезжать.

Она отталкивает меня и пятится к двери. С глазами, полными слез, Беа обвиняет меня: — Тебе никогда не было дела до того, чего хочу я. Все всегда было ради тебя. Чего ты хочешь, где ты хочешь жить, что, по-твоему, хорошо для нас. Я больше не ребенок! Я не обязана делать то, что ты мне говоришь! И не обязана слушать тебя, когда ты ведешь себя как последняя стерва!

Ошеломленная, я смотрю на нее с открытым ртом.

Дочь никогда раньше так со мной не разговаривала. Никогда. Я даже не слышала, чтобы она повышала голос в гневе.

Ее лицо краснеет, губы сжимаются в тонкую линию, она разворачивается и выбегает из комнаты.

Я прислушиваюсь к звуку ее яростных шагов, спускающихся по лестнице, затем хлопает дверь, и в доме воцаряется глубокая, умиротворенная тишина.

Закрыв лицо руками, я шепчу: — Возьми себя в руки. Сначала собери свои вещи, потом собери ее вещи, потом найди дочь и отправляйся на вокзал. По одному делу за раз.

Измотанная и запыхавшаяся, я заканчиваю разбирать ящики и шкаф, запихивая все в беспорядке в чемодан и наспех его закрывая. Я повторяю этот процесс в комнате Беа, сгоняя белую кошку с кровати, чтобы проверить, не завалялись ли где-нибудь под одеялом носки или одежда. Закончив, спускаю все чемоданы вниз и оставляю их у входной двери.

Затем я отправляюсь на поиски дочери.

Я не нахожу ее на кухне.

Я не нахожу ее в гостиной.

Я не нахожу ее ни в одной из комнат на первом этаже, поэтому возвращаюсь наверх и ищу там. С каждой минутой моя паника нарастает.

В конце концов мне приходится признать, что Беа больше нет в доме.

Тетушек и Кью тоже нигде не видно.

Все исчезли.

Чувство надвигающейся беды, которое я испытала в церкви, снова охватывает меня, крепко сжимая своими липкими руками и опаляя зловонным дыханием. Я заставляю себя сохранять спокойствие и думать, хотя нервы кричат мне, что нужно действовать быстро.

Я выхожу на улицу, чтобы обыскать двор.

Рыжая лисица, сидящая на железной скамейке возле березовой рощи, наблюдает за тем, как я вбегаю в оранжерею и выхожу из нее, отчаянно зовя Беа. Когда она спрыгивает со скамейки и исчезает за живой изгородью, мелькая рыжим хвостом, это кажется знаком.

В моем сумбурном состоянии мне кажется, что лиса хочет, чтобы я последовала за ней.

За живой изгородью резко начинается лес. Я продираюсь сквозь заросли ежевики, пока не вижу узкую, едва различимую тропинку, усыпанную опавшими листьями и испещренную тенями от солнечного света, пробивающегося сквозь густой полог над головой. Переступая через гнилое бревно, увитое огромными черными грибами, я зову Беа.

Мой единственный ответ — карканье одинокого ворона.

Я углубляюсь в лес, дрожа от холодного ветра, который ледяными пальцами запускает свои щупальца в мои волосы. Отчаяние нарастает, и я снова и снова зову Беа, пока мой голос не начинает хрипеть.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я понимаю, что свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, уже не яркий, а тусклый. Температура тоже падает, и усиливается ветер.

Надвигается буря.

Я оборачиваюсь, чтобы пойти обратно тем же путем, которым пришла, но не узнаю местности. Деревья другие, они выше и темнее, их голые ветви тянутся ко мне, как когти скелета. В сгущающемся мраке я замечаю красную вспышку, исчезающую за огромным пнем мертвого дуба. Мое сердце сжимается, и я спешу за ней.

Я бегу, отмахиваясь от веток, которые пытаются поцарапать меня, и спотыкаясь о спутанную корневую систему на лесной подстилке. Страх поднимается во мне, как холодная волна, и болезненно сдавливает легкие. Перепрыгивая через грязные лужи и уворачиваясь от спутанного колючего плюща, который так и норовит порвать мою одежду, я бегу за лисой.

Я вдыхаю воздух, в котором смешались запахи сосновых иголок и влажной земли, суглинка и мшистых камней, и вдруг чувствую еще один запах, от которого у меня перехватывает дыхание.

Это запах из оранжереи. Тот самый характерный аромат жженого дерева и раскаленного докрасна металла, тлеющего пепла и горящего угля, а также резкий животный мускусный запах, не похожий ни на что из того, что я когда-либо чувствовала.

По лесу разносится низкое, нечеловеческое рычание, от которого земля под моими ногами сотрясается.

Я оборачиваюсь, но за моей спиной никого нет.

Полная луна выглядывает из-за крон деревьев высоко над головой. Быстро наступает ночь. Но как? Всего несколько часов назад было утро!

Треск ломающихся веток заставляет меня обернуться и посмотреть, откуда доносится звук. Это была лиса? А может какое-то другое мелкое животное, пробирающееся сквозь заросли?

Или что-то еще?

Может, более крупный хищник?

— Беа? — шепчу я, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Беа, это ты?

Снова раздается сверхъестественное рычание. На этот раз ближе. Голоднее. Оно пробегает по стволам окружающих меня древних деревьев, заставляя дрожать каждый лист и каждую ветку.

Я замираю на долгое время, не в силах вздохнуть, пока на меня не падает тень гигантского существа, заслоняя собой весь свет. По моему телу пробегает волна горячего воздуха, принося с собой запах чего-то резкого и электрического, почти как молния, но с примесью дыма от костров и горелого металла.

Сера.

Я думаю об этом слове в тот момент, когда мимо меня проносится поток раскаленных углей, и я понимаю, что волна воздуха была вызвана взмахом гигантских крыльев.

Перепуганная до смерти и тяжело дышащая, я медленно оборачиваюсь и смотрю через плечо.

Там я вижу клубящееся облако черного дыма и горящие угли, которые окрашивают лесную подстилку в едва заметное, переменчивое красное свечение.

Облако из углей и дыма принимает форму монстра, достигающую в высоту от двух с половиной до трех метров.

Его тело покрыто жилистыми мышцами. Кожа цвета обсидиана, местами с едва заметными светящимися красными прожилками. Его массивные запястья и лодыжки опоясывают глифы¹⁷, которые тоже светятся красным и беспокойно двигаются, словно живые.

У него огромные лапы с длинными острыми когтями на толстых пальцах. Из спины вырастает пара огромных черных кожистых крыльев, натянутых между шипастыми костями.

Каждое чудовищное крыло заканчивается длинными черными когтями.

Не успеваю я даже вдохнуть, как эта тварь набрасывается на меня.

Она подхватывает меня своими массивными лапами и заставляет вцепиться в них, а затем одним мощным взмахом крыльев поднимает нас в воздух. Мой крик уносит ветер, когда мы прорываемся сквозь кроны деревьев в открытое ночное небо.

Мы летим по головокружительной спирали, огромныелапы существа прижимают меня к его телу, а его плоть обжигает мою щеку, она грубая и шершавая. Солстис простирается под нами быстро исчезающим покрывалом огней, мерцающих на фоне бархатной тьмы.

Ветер треплет мои волосы и заставляет глаза слезиться. Мы резко набираем высоту и летим в сторону гор. У меня сводит желудок. Сердце уходит в пятки. Я уверена, что сейчас умру, но мне слишком страшно, чтобы беспокоиться об этом.

Затем мы внезапно замедляемся. Ветер стихает. Поток холодного воздуха исчезает, сменяясь чуть более теплым, который пахнет влажной землей и лишайником. Сделав последнее взмахи своими гигантскими крыльями, существо мягко приземляется.

Мы находимся в темном, похожем на пещеру пространстве — узком проходе, высеченном в склоне горы, который резко расширяется, переходя в зал, похожий на собор. Слабое свечение, исходящее от вен на теле существа, и тлеющие угли в клубящемся за ним дымном облаке позволяют мне видеть, что происходит вокруг.

С высокого неровного каменного потолка свисают сталактиты, с которых капает вода, эхом разносясь в тишине. В глубине пещеры есть еще один туннель, уходящий в темноту. На одной из изогнутых стен лежит грубое гнездо из веток, скрученных прутьев и сухой травы, накрытое кучей шкур.

По неровному полу разбросаны мелкие кости, клочья меха и перья — остатки прошлой трапезы.

Не выпуская меня из объятий, существо подходит к куче меха и опускается на колени. Оно толкает меня на землю и прижимает к ней одной массивной лапой, распластанной на моей груди, когда я пытаюсь отползти в безопасное место. Хотя понятия не имею, где его искать.

В ужасе я смотрю в его дьявольское лицо и с удивлением обнаруживаю, что его глаза, хоть и окружены кожей цвета эбенового дерева, имеют знакомый оттенок.

Самый бледный, цвета арктического льда.

Затем я опускаю взгляд ниже, и крик застревает у меня в горле.

Между мускулистыми ногами существа торчит огромный возбужденный член. Его толстый пенис покрыт выступающими венами по всей длине, а на верхушке находится набухшая красная головка, из щели которой сочится прозрачная жидкость.

От жидкости поднимается струйка дыма.

Адреналин бурлит в моих венах, придавая мне сил. Я выворачиваюсь из хватки существа, вскакиваю на ноги и бегу к выходу из пещеры.

Не успеваю я сделать и десяти шагов, как меня хватают и тянут назад.

Я брыкаюсь и кричу, но эта тварь слишком сильна. Она швыряет меня на меха, вокруг наших тел клубится дым, затем она переворачивает меня на спину и ложится сверху.

Схватив меня за запястья, существо поднимает мои руки над головой и рычит.

Оно горячее, тяжелое и неповоротливое, и эта гора отказывается меня отпускать.

Я в отчаянии кричу в его нечеловеческое лицо.

Ожидая очередного звериного рыка, я с удивлением слышу, как из груди существа вырывается что-то похожее на смешок. Это инфразвуковой гул, скорее ощущаемый, чем слышимый, глубокая вибрация, которая создает впечатление тепла и удовольствия.

Это похоже на кошачье мурлыканье, только чудовищное.

— Чего ты от меня хочешь? — кричу я, напрягая все мышцы, чтобы вырваться из этого вынужденного заточения.

В ответ монстр изгибается, и я чувствую, как его огромный член упирается мне в бедро. Неужели он собирается это сделать.

Я в панике вскрикиваю, когда его когти разрывают мою футболку, легко разрезая ткань. Затем он безжалостно срывает с моих ног джинсы и трусики и отбрасывает их в сторону. Должно быть, он сбросил мою обувь в полете, потому что мои ноги босые.

Я ожидаю почувствовать толчки его мощных бедер, когда он войдет в меня своим огромным членом, но вместо этого монстр раздвигает мои бедра, прижимается горячим ртом к моей киске и трахает меня языком.

Он почти такой же длинный и толстый, как пенис, мускулистый и покрытый сотнями маленьких бугорков. Когда я вскрикиваю, монстр снова издает этот странный вибрирующий звук. От него по моей обнаженной коже бегут мурашки, а соски напрягаются.

В полубреду я снова вскрикиваю, и мой голос эхом разносится под сводами пещеры.

Мой ужас притупляется от ощущения горячего влажного языка между моих ног, который проникает глубоко внутрь меня, а затем ласкает мой чувствительный клитор, как кошка, которая лакает молоко из миски.

Когда я стону, существо закидывает мои ноги себе на плечи и хватает мою грудь своими огромными лапами, грубо сжимая ее, щипая и дергая за соски, пока они не начинают болеть и набухать.

Мои бедра начинают двигаться и извиваться, стремясь к наслаждению, которое нарастает внутри меня.

Когда я опускаю руку и хватаю монстра за рога, чтобы потереться киской о его лицо, он снова издает утробный смешок. Его язык скользит от моей киски к заднице, проникая в мышечный узел с такой силой, что я вскрикиваю.

Пот покрывает мою кожу. Мой пульс — это тяжелый, первобытный барабанный бой. Я извиваюсь на мехах, чувствуя, как огромный язык крылатого монстра проникает в мою задницу, а мои собственные беспомощные крики эхом отдаются в ушах. Я словно оторвана от реальности, я — бездумная тварь, созданная только для удовольствия.

Мой оргазм внезапный и бурный. Из меня вытекает жидкость, заливая лицо монстра и мех подо мной.

Он слизывает мои соки с влажным чавкающим звуком и тихим одобрительным потрескиванием, впиваясь когтями в мою грудь.

Внезапно я отчаянно хочу почувствовать внутри себя этот огромный толстый член, растягивающий меня своей нечеловеческой толщиной.

— Ронан, — задыхаюсь я. — Пожалуйста.

Он переворачивает меня на живот и ставит на четвереньки. Затем начинает шлепать меня по заднице, забавляясь моими жалобными криками и стонами.

В моем воспаленном мозгу «существо» превратилось в «человека», но, возможно, это всего лишь защитная реакция, способ моего разума сделать невозможное возможным.

Лучше тот дьявол, которого ты знаешь, чем тот, которого не знаешь.

Он продолжает бить меня по ягодицам, пока кожа не становится горячей и пульсирующей. Удовольствие накатывает на меня волнами. Время от времени монстр останавливается, чтобы поласкать мою истекающую соками киску, стараясь не поцарапать нежную плоть когтями. Он трет и поглаживает мой пульсирующий клитор грубыми подушечками пальцев, пока я не начинаю тяжело дышать и выгибать спину, бесстыдно раздвигая колени, чтобы соблазнить его войти в меня.

В следующий раз, когда я начинаю умолять, он упирается тупым концом своего огромного члена в мою дырочку.

— Да! Пожалуйста, да!

Мольба срывается с моих губ, но женщина, которая ее произносит, не похожа на меня. Она не я. Она — моя иллюзия, умоляющая, чтобы ее киску трахнуло существо, сотканное из огня и дыма, пепла и углей, мышц и сухожилий, а также огромных, мощных крыльев.

— Mea stella obscura¹⁸, — рычит мое чудовище, а затем вставляет в меня свой гигантский член.

Внутри меня снова вспыхивает паника, когда моя киска пытается его принять. Он чуть меняет угол наклона, чтобы мне было удобнее насаживаться на его член, затем обхватывает мои бедра своими огромными лапами и двигает мной вперед-назад по своему твердому стволу, а я задыхаюсь и стону.

От глубокого проникновения по моим бедрам стекает влага.

Монстр входит в меня длинными толчками. Мой клитор пульсирует, налитый кровью. Моя грудь колышется. Задыхаясь, я опускаюсь на локти и упираюсь лбом в мех, глядя между ног на то, как его тяжелые яички раскачиваются при каждом толчке, ударяясь о мои половые губы и посылая волны удовольствия по всему моему телу.

Его член с выступающими венами входит в меня, и это невероятно возбуждает. Крылья рассекают воздух, пока он двигается. В тени мелькают светящиеся красные угли, осыпаясь на землю вокруг моего тела.

— Mea es.

Монстр ласкает мою задницу, царапая кожу когтями, затем наклоняется и кусает меня за шею.

Когда я чувствую, как острые клыки пронзают мою кожу и он начинает сосать, втягивая мою кровь в свой рот, я кончаю, рыдая.

А затем резко просыпаюсь в своей постели в поместье Блэкторн.

Моя рука лежит между ног.

Моя киска насквозь мокрая.

Моя матка все еще сокращается после оргазма.

Откуда-то издалека доносится гортанное рычание чудовища. Затем оно стихает, и я слышу только свое прерывистое дыхание и шум ветра в кронах деревьев.

Глава 40

МЭЙВЕН

Дрожа и обливаясь потом, я встаю с кровати и беру с тумбочки свой мобильный телефон. У меня шесть пропущенных звонков от Ронана, но больше нет ни звонков, ни сообщений.

Сегодня должно быть воскресенье, но дата на экране показывает, что сегодня вторник.

Прошло целых два дня.

Дезориентированная, я оглядываю комнату. Кажется, все на своих местах. Но шестое чувство подсказывает мне заглянуть в ящики комода. Там я нахожу всю свою одежду, аккуратно сложенную.

В шкафу я вижу чемодан и спортивную сумку, которые я так небрежно собрала, — они застегнуты на молнию и стоят в углу. Моя сумочка лежит на тумбочке рядом с пустой чашкой.

Сейчас чуть больше четырех часов. Небо за окном свинцово-серое, затянутое грозовыми тучами.

Дрожащими руками я набираю главный номер музея. Затем говорю администратору, которая отвечает на звонок, что мне нужно поговорить с Люси Адамс, что это крайне важно. Я боюсь, что меня не соединят, что какая-то темная сила помешает мне дозвониться, но, к моему удивлению, меня сразу же переводят на нужный номер.

— Это Люси Адамс.

Я чуть не плачу от облегчения, когда слышу ее голос.

— Люси! О боже, это ты. Ты взяла трубку. Не могу поверить. Я так рада, что дозвонилась.

Следует короткая растерянная пауза.

— Простите, а кто это?

Я знаю, что мой смех звучит безумно. Сжимая телефон в руке, я стараюсь говорить спокойно, чтобы она не бросила трубку и не вызвала полицию.

— Это Мэй. Я пыталась до тебя дозвониться. Ты получала мои сообщения? Я все еще в Солстисе. Эзра приезжал ко мне и сказал, что меня уволили, но я знала, что это не может быть правдой. Я поняла, что это была ошибка, поэтому написала тебе по электронной почте, но не получила ответа. Я не уверена, что здесь есть мобильная связь, все как-то странно!

Мой безумный смех звучит снова. Я понимаю, что несу чушь, но не могу остановиться.

— Ты не поверишь, что здесь происходит. Мне не терпится тебе все рассказать, но сначала, пожалуйста, скажи мне, что это ужасное недоразумение и меня не уволили.

На другом конце провода повисает гробовая тишина. Затем Люси говорит: — Должно быть, вы ошиблись номером.

По моей коже пробегает холодок страха, словно на неподвижной воде образуется лед. Нервно облизывая губы, я произношу: — Люси, это я. Мэй.

— Я не знаю никакой Мэй.

Я повышаю голос.

— Мэй Блэкторн. Заведующая отделом энтомологии. Куратор отдела чешуекрылых. Я работаю в музее уже пять лет!

В ее голосе слышится раздражение.

— Заведующим нашим отделом энтомологии является Оливер Андервуд. Я не знаю никого по имени Мэй Блэкторн. А теперь, если вы не возражаете, мне нужно вернуться к работе.

Люси отключается, не дав мне возможности возразить, что это ошибка, ведь она меня хорошо знает. Она взяла меня на работу сразу после колледжа в качестве ассистента и повышала в должности четыре раза, пока я наконец не возглавила весь отдел, став самым молодым специалистом, когда-либо занимавшим эту должность.

Или… так ли это было на самом деле?

Работала ли я вообще там?

Чувствуя себя нехорошо, я снова звоню в музей, но на этот раз прошу соединить меня с кабинетом Эзры.

Администратор сообщает, что в штате музея нет Эзры Скотта.

К горлу подступает желчь, я закрываю глаза и сглатываю.

— Когда он уволился?

— У меня нет данных о том, что здесь когда-либо работал человек с таким именем, мэм. Возможно, вы хотели позвонить в Смитсоновский институт?

Комната начинает кружиться. Я роняю телефон. Он с грохотом падает на пол. Когда телефон снова звонит, я хватаю его, вопреки всему надеясь, что это Люси решила надо мной подшутить, но на экране вижу номер Ронана.

Я смотрю на экран, чувствуя, как колотится сердце, а ощущение реальности постепенно рассеивается, и нерешительно отвечаю: — Алло?

Не тратя время на приветствия, Ронан спрашивает: — С тобой все в порядке?

Я закрываю глаза, чтобы остановить медленное вращение комнаты.

— Ты меня помнишь?

— Что? Что, черт возьми, это значит?

— Ничего. Это пустяки.

— Это не пустяки, — нетерпеливо рычит он. — Я могу понять, когда ты расстроена. Ты говоришь как-то странно и не отвечаешь на мои звонки. Ты должна была зайти ко мне, но так и не появилась. Расскажи мне, что случилось.

— Ты не поверишь.

— Возможно, я удивлю тебя.

Я смеюсь, но это снова тот безумный смех, который звучит так, будто меня пора поместить в психиатрическую лечебницу.

— Не думаю, что меня уже что-то может удивить, Ронан. Честно говоря, мне кажется, что я разучилась удивляться. На самом деле, если ты хочешь сказать мне, что ты какой-то древний огненный демон, который говорит на латыни, имеет фетиш на задницы и трахается как… ну, как демон, я тебя внимательно слушаю!

Наступает странная тишина, а затем он решительно произносит: — Тебе нужно выбраться из этого дома.

— Вообще-то я выходила из дома. Немного прогулялась по лесу, а перед этим сходила в церковь. В церковь! Я! Не могу поверить, что не превратилась в облако черного дыма, когда на меня упала тень креста!

Не знаю, в чем дело — в моем безумном смехе или в сумасшедшем тоне моего голоса, — но Ронан замечает, что я окончательно схожу с ума.

— Я еду за тобой и Беа.

— Подожди, я хочу тебя кое о чем спросить. Ты одолжил мне двадцать тысяч?

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Просто проверяю, насколько мой мозг поразила гниль.

— Мэйвен….

— Пустые могилы! — кричу я, и паника вырывается из каждой по́ры, подступает к горлу и душит меня. — Ты слышал о пустых могилах на кладбище Пайнкрест или я это тоже выдумала?

— Я приеду, — повторяет Ронан сквозь стиснутые зубы.

Я прикладываю дрожащую руку ко лбу, закрываю глаза и шепчу: — А моя бабушка вообще умерла? А может, это я умерла? Или нахожусь в психиатрической лечебнице? А может, я вообще никогда не рождалась? Может, я проспала тысячу лет, как спящий великан, погребенный глубоко в недрах Земли, и жду, когда звезды встанут в нужном порядке, чтобы разбудить меня!

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — рычит Ронан.

Я убираю руку со лба и открываю глаза. Я чувствую пульс в каждой клеточке своего тела, слышу, как кровь пульсирует в венах. У меня кружится голова, я дезориентирована, выпала из своего времени в другое измерение и оказалась на враждебной планете, кишащей всевозможными мерзкими существами, которые только и мечтают, чтобы полакомиться моей плотью и высосать все до последней капли из моих хрупких костей.

Я не знаю, что со мной происходит, но подозреваю, что то, что ждет меня за этим моментом, изменит меня навсегда. Если я вообще это переживу.

Мне нужно сказать ему правду.

— Я прошу прощения за все, Ронан. Но больше всего я прошу прощения за то, что никогда не говорила тебе о своей любви. Потому что я всегда тебя любила. И люблю до сих пор. И всегда буду любить. Если я больше никогда тебя не увижу, просто знай, что я любила тебя всю свою жизнь. Для меня никогда не существовало никого, кроме тебя.

Его голос срывается от переполняющих его эмоций, когда он произносит мое имя.

— Мэйвен. Я тоже тебя люблю, детка. Так сильно. Чертовски сильно.

От этих слов у меня щемит сердце. Затем мое внимание привлекает жалобный детский плач где-то в глубине дома.

Беа.

— Я еду за тобой, детка. Я еду за вами обеими прямо сейчас…

Ронан все еще говорит, когда я сбрасываю звонок.

Я уже собираюсь выбежать из комнаты, как вдруг замечаю тень.

Извиваясь, она выползает из-за занавесок на окнах и скользит по стене спальни, как чернильное пятно, быстро расползаясь, пока не становится неестественно длинной, меняя форму и перетекая на потолок. Ее темная поверхность рябит, как вода от ветра, тень растягивается, охватывая всю комнату, угрожающе обвиваясь вокруг мебели, сворачиваясь на потолке, словно готовясь нанести удар.

В центре витков на бледном гипсе отчетливо виден угловатый контур головы. А также высунутый раздвоенный язык.

Как и вилка на языке, которая высовывается наружу.

Я зажмуриваюсь и повторяю про себя: Это не по-настоящему. Это не по-настоящему. Это не по-настоящему, Мэйвен. Тебе это кажется.

Когда я снова открываю глаза спустя несколько долгих секунд, тень исчезает.

Снаружи завывает ветер. Доски пола в коридоре издают тревожный скрип, как будто по ним ступает невидимая нога. Где-то внизу хлопает дверь.

Мой телефон снова звонит. Это Ронан. Я не отвечаю, кладу телефон на комод и поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты.

И мельком вижу себя в зеркале в ванной. На этот раз вместо роя мух на меня смотрит мое обычное отражение. Бледное лицо, зеленые глаза, распущенные длинные волосы. Вся черная краска каким-то образом смылась, и мои волосы приобрели свой естественный ярко-красный оттенок.

На моем горле две небольшие колотые раны, красные, как капли свежей крови.

На шее висят четки, которые отец О'Брайен вложил мне в руку.

Дрожащими пальцами я сначала прикасаюсь к нежным следам от укусов. Затем трогаю распятие, висящее на конце четок. И то, и другое кажется реальным, но грань между реальностью и фантазией для меня сильно размыта, и я нахожусь в чистилище, где у меня нет доказательств того, что существует на самом деле.

У меня нет доказательств, что я существую.

Возможно, я плод моего собственного извращенного воображения.

Однако крик ребенка, который, как мне кажется, разносится по всему дому, звучит вполне реально и заставляет меня действовать.

Выбежав в коридор, я перепрыгиваю через ступеньку и зову Беа. Я почти уверена, что увижу ее в большой комнате, уткнувшуюся в книгу, но там пусто, а незажженный камин похож на зияющую черную пасть какого-то ужасного хищного существа. В комнате непривычно холодно, повсюду мелькают тени, которые змеями ползут по стенам.

В воздухе витает приторно-сладкий запах чего-то гниющего, настолько сильный, что меня начинает тошнить.

Паника снова охватывает меня, и я бегу на кухню. Там тоже никого нет. В центре исцарапанного деревянного стола стоит миска, полная свежих гранатов.

Согласно мифологии, это единственный фрукт, который растет в аду.

Порыв ветра сотрясает окна, затем начинается дождь, и по стеклам стучат тяжелые капли, которые пугающе похожи на стук когтей по стеклу. Что-то снаружи пытается проникнуть внутрь.

Сердце бешено колотится, я бегу обратно через большую комнату и сворачиваю в неровный коридор, ведущий вглубь дома. Стены, кажется, смыкаются вокруг меня. Мои шаги эхом отдаются от потолка, а затем резко затихают, словно дом поглощает звук.

Коридор превращается в извилистый лабиринт, уводящий меня все дальше и дальше от того места, где я начала свой путь. Вдалеке раздается издевательский смех. Хотя я проходила по этим коридорам сотни раз, вскоре я теряю ориентацию. Кажется, будто дом движется: двери открываются в кирпичные стены, где когда-то были знакомые комнаты, пол поднимается и опускается, словно дом дышит.

— Беа! Беа, где ты?

Я резко останавливаюсь, пытаясь расслышать слабый ответный крик.

Он доносится откуда-то снизу. Я смотрю на половицы.

Из подвала.

Как только эта мысль приходит мне в голову, дом словно понимает меня и подстраивается. Полумрак в коридоре слегка рассеивается. Давящие стены словно отступают.

Я иду вперед, напрягая слух, чтобы не пропустить крики, которые становятся все громче. Я врываюсь в дверь, за которой начинается крутая лестница, и чуть не срываюсь вниз.

Я вовремя хватаюсь за деревянные перила, чтобы не сломать себе шею при падении, и спускаюсь, спускаюсь, спускаюсь в темноту.

Сейчас мне не нужен свет. Я знаю, куда иду.

У подножия лестницы грязный пол. В нескольких метрах от меня в него встроены массивные деревянные двери подвала. Слабый сквозняк, идущий от них, теплее окружающего воздуха и пахнет характерным смолистым ароматом мирры — травы, которая часто используется в различных ритуальных практиках.

Например, при жертвоприношениях.

Мои нервы на пределе, я хватаюсь за тяжелые круглые железные ручки дверей подвала и распахиваю их.

Меня обдает потоком горячего воздуха. Волосы разлетаются в стороны. Затем что-то твердое ударяет меня между лопаток, и я падаю вперед в кромешную тьму.

Я приземляюсь на твердую поверхность. У меня перехватывает дыхание, и в тот же миг я ударяюсь лбом о камень. Оглушенная, я стону, и перед моими глазами вспыхивают звезды. Боль пронзает каждую клеточку моего тела и парализует.

Меня переворачивают на спину. Невидимые руки хватают за запястья и лодыжки. Потом меня поднимают и некоторое время несут, моя пульсирующая голова свисает вниз, а волосы волочатся по полу. Затем меня опускают на холодную твердую поверхность.

Я слышу лязг металла, и чувствую, что на мои руки и ноги надевают тяжелые цепи.

Когда зрение наконец проясняется, я поднимаю глаза и вижу высокую фигуру, стоящую надо мной. Одетая в длинную черную мантию с капюшоном, закрывающим голову, фигура окутана мерцающим красным светом.

Свет исходит от костра, разожженного на каменном полу в центре пещеры, в которой я нахожусь.

Пещера огромна, а потолки так высоки, что теряются в тени. Из основного пространства ведут многочисленные проходы, в которых царит кромешная тьма. Я нахожусь в центре какого-то подземного лабиринта из туннелей, который, как я чувствую, простирается далеко за пределы поместья Блэкторн.

И глубоко, глубоко под землей.

Напротив меня к большому прямоугольному камню прикован обнаженный мужчина. Камень грубо отесан, он возвышается прямо над полом пещеры. Его края стерлись от долгого использования.

По бокам камня видны зловещие пятна цвета ржавчины.

Живот мужчины покрыт красными отметинами — странными символами, нарисованными прямо на его бледной коже. Он выглядит одурманенным, его глаза закрыты, а голова безвольно болтается из стороны в сторону. Из его горла вырываются беспомощные стоны.

Он потерял очки в тонкой оправе.

Это Эзра.

Камень, на котором он лежит, — алтарь.

Вокруг алтаря небрежно разбросаны фрагменты костей, словно их вышвырнули. По всей пещере, по сути, разбросаны обломки костей. Насколько я могу судить, пол покрыт ими, словно гротескным белым ковром, который тянется до входов в туннели. Одни кости обуглены, другие сломаны, а некоторые совершенно целы.

Здесь, должно быть, сотни скелетов. Тысячи.

Черепа крошечных младенцев выглядят наиболее ужасающе. Их пустые глазницы осуждающе смотрят на меня.

Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказала, что все эти маленькие черепа принадлежат мальчикам.

Среди костей встречаются полупрозрачные трубчатые предметы разных размеров. Их поверхность украшена сложной мозаикой ромбовидных узоров. Ближайший к алтарю предмет имеет длину не менее тридцати метров, что указывает на огромные размеры существа, которое его сбросило.

Точнее, змеи, которая его сбросила.

Все эти тонкие, похожие на бумагу предметы — сброшенные змеиные шкуры.

Фигура в черной мантии приближается, доставая нож из широких рукавов. Острие изогнутого лезвия зловеще поблескивает в мерцающем свете костра. По форме руки я могу сказать, что под мантией скрывается женщина.

Она откидывает капюшон, обнажая копну огненно-красных кудряшек.

Давина ласково улыбается мне.

— Добро пожаловать на вечеринку, дорогая. Мы как раз собираемся начать.

Глава 41

МЭЙВЕН

Я смотрю на нее, не веря своим глазам. Этого не может быть. Мне снова это снится, вот и все. Я погрузилась в мир собственных фантазий, в кошмар, созданный моим разумом.

Моя милая тетя не стоит надо мной с ножом, который используется для ритуальных убийств.

Хотя, может быть, и так, потому что она говорит: — Ты выглядишь удивленной. Этого и следовало ожидать. Ты покинула Солстис слишком рано, чтобы пройти инициацию в свой восемнадцатый день рождения, но сегодня вечером мы это исправим. Ты пропустила столько веселья!

Она указывает ножом на Эзру, неподвижного, как рыба на камне.

— Кстати, спасибо тебе за него. Ты же знаешь, как я обожаю молодых мужчин.

Я пытаюсь заговорить, но не могу. Мой язык не слушается. Мое тело тоже работает неправильно. Когда я пытаюсь поднять голову, мои нервы не передают сигнал мозгу.

— Постарайся не сопротивляться, дорогая. У заклинания «Иммобилус» неприятная особенность — оно может дать отпор.

Давина проводит лезвием по раскрытой ладони. Из пореза сочится кровь. Промокнув ее указательными пальцами, она аккуратно рисует метку у меня на лбу, затем на щеках и подбородке. Потом смотрит на мое горло и морщится.

— Это отец О'Брайен подарил тебе эту глупую безделушку? Как нелепо.

Одним движением ножа тетя срезает четки с моей шеи и отбрасывает их в сторону, как мусор. Я слышу, как они падают на пол пещеры, издавая мелодичный звон удара дерева и металла о кость.

— Я уверена, что у тебя есть вопросы. Конечно, мы не сможем ответить на все сегодня вечером, но с чего бы ты хотела, чтобы я начала?

Давина на мгновение смотрит в мои измученные глаза, а затем кивает.

— Беа. Да, конечно. С ней все в порядке, дорогая. Она в своей постели, спит как младенец. Я заварила ей чашку моего фирменного чая. Она проспит еще несколько часов. Такая милая девочка. Ты прекрасно ее воспитала. Хотя, должна признаться, мне было больно узнать, что ты солгала о ее возрасте. Она такая маленькая, что вполне могла сойти за девятилетнюю, а не за одиннадцатилетнюю, но у меня были подозрения. Простое заклинание «revelare aetatem»¹⁹ показало мне правду. Я никогда не думала, что оно может пригодиться, но рада, что это мне помогло.

Ее зеленые глаза сужаются от гнева.

— Мне было еще больнее от того, что ты солгала о ее происхождении. О том, что она Крофт.

Тетю тошнит, как будто ее вот-вот вырвет, а затем она улыбается.

— Но что было, то прошло, ведь в результате союза ведьмы и демона рождается дитя невероятной силы. Когда Беа достигнет совершеннолетия, она станет самой одаренной ведьмой в нашем роду со времен Мегеры.

Хотя мое тело обездвижено, сердце продолжает биться. Оно гонит кровь по венам с такой бешеной скоростью, что я покрываюсь потом, у меня кружится голова и перехватывает дыхание.

— Да, я вижу, что у тебя тоже есть вопросы о ней. Знаешь, именно Мегера наложила первое проклятие на Крофтов. Раз в месяц в течение семи дней подряд все мужчины в этой семье по ночам превращаются в монстров. Демонов, оборотней, всех видов гоблинов и вурдалаков. В одном случае даже в гигантское плотоядное растение! Это гениально, она заставила проклятие имитировать женский цикл. Лично я считаю, что ей следовало пойти дальше и устраивать это каждую ночь в отместку за то, что они с ней сделали, но это только мое мнение.

Давина усмехается.

— Забавно, что они до сих пор пытаются найти лекарство, но его не существует. Сколько бы экспериментов они ни проводили на животных, которые эволюционировали, чтобы менять свою форму или приспосабливаться к окружающей среде для выживания, род Крофтов навеки проклят.

Она делает паузу, чтобы задумчиво нанести еще немного крови на пульсирующую точку у меня на шее.

— Это подводит нас к твоей матери. Она пошла в церковь Крофтов, чтобы попытаться снять чары Мегеры. Элспет всегда была слишком мягкосердечной, бедняжка. Она называла это исправлением несправедливости. Хотя, надо признать, твоя мать была достаточно умна, чтобы попытаться сделать это в полночь в полнолуние в день зимнего солнцестояния, потому что такое сочетание обладает мощным магическим эффектом, но последнее заклинание произнесенное перед смертью нельзя обратить вспять.

Давина снова усмехается.

— Как и то, что моя мать наложила на Элайджу Крофта. До конца своих дней, куда бы этот человек ни отправился, на него будут нападать вороны. Мелочно, но поэтично.

Исправление несправедливости.

Так вот чем занималась моя мать той снежной декабрьской ночью. Она не ненавидела Крофтов, как остальные члены нашей семьи. Она хотела им помочь.

И я никогда не рассказывала ей о Ронане. Я держала это в секрете, потому что думала, что мама возненавидит меня за то, что я его люблю. Я думала, что она больше никогда не посмотрит на меня прежним взглядом.

Из уголков моих глаз текут горячие слезы.

— О, дорогая, не плачь пока! — восклицает Давина. — Подожди, я расскажу тебе, что это я позаботилась о том, чтобы твоя глупая мягкосердечная мамочка больше не совершала подобных поступков.

Понимая, что она имеет в виду, я смотрю на нее с нарастающим ужасом.

Она наклоняется к моему лицу и шипит: — Прими это к сведению, Мэй. В нашей семье мы не действуем за спинами друг друга. Если ты когда-нибудь задумаешься о том, чтобы совершить какую-нибудь глупость, например предать нас, просто подумай о своей дочери. Она тоже может трагически поскользнуться и упасть.

Внутри меня вспыхивает ярость. Я смотрю на тетю, желая вцепиться ей в шею, но я бессильна, я заперта в своем бесполезном теле.

Она нежно похлопывает меня по щеке.

— Хотя ты была права, когда сказала, что все женщины из рода Блэкторн умирают случайно, умница. Темная магия всегда требует платы. Когда Мегера наложила на Крофтов это кровавое проклятие, оно забрало что-то и у нее. Десятину, если хочешь. Как и со всеми нами, с твоей матерью рано или поздно произошел бы несчастный случай. Я просто ускорила процесс.

Давина отворачивается. Сбросив мантию с плеч, она позволяет ей упасть на пол. Она сползает с ее тела и шелковистыми складками ложится на груду костей. Тетя обнажена, но чувствует себя совершенно непринужденно, вытягивая руки над головой и довольно вздыхая.

Ее тело упругое и молодое, без признаков дряблости или потери тонуса, которые обычно наблюдаются у женщин ее возраста.

Неестественная молодость, обретенная неестественным путем.

Подойдя к Эзре, лежащему на алтаре, Давина смотрит на него сверху вниз, а затем проводит кончиками пальцев по внутренней стороне его обнаженного бедра. Он шевелится, натягивая цепи на запястьях, стонет и пытается открыть глаза.

— Тише, милый, — шепчет она, с любовью глядя на его вялый член. Затем наклоняется и берет его в рот.

Она сосет его, пока он не становится полностью эрегированным, а Эзра не начинает двигать бедрами и постанывать. Его член покрыт ее слюной, а мышцы бедер напряжены.

Раздаются звуки невидимых барабанов, низкие и ритмичные. Затем начинается тихое пение на языке, который мне не понятен. Я не могу повернуть голову, чтобы посмотреть назад или в сторону, поэтому не знаю, есть ли там люди или сама пещера ожила, пробудившись от сцены на алтаре.

Давина выпрямляется, обхватывает рукой напряженный член Эзры и продолжает его поглаживать. Он бездумно двигает бедрами, насаживаясь на ее скользкую ладонь, и мотает головой из стороны в сторону, его стоны становятся все громче.

Пение и барабанная дробь тоже становятся все громче, пока не начинает казаться, что весь этот шум исходит из моей собственной головы.

Слова Давины разрезают этот шум, как нож.

— Я вижу, что сейчас ты в растерянности, дорогая, но у нашей преданности есть много преимуществ. Во-первых, мы не умираем. Ну, наши человеческие тела умирают, но через семь дней мы возвращаемся в облике животных и ждем, пока хозяин не станет достаточно сильным, чтобы восстать вновь, и тогда мы вернем себе былую славу.

Я вспоминаю о черных воронах, которые всегда кружат в небе над Солстисом. О рыжей лисице, белой кошке и синей бабочке-морфо, которые так странно умны.

Я вспоминаю обо всех пустых могилах Блэкторнов на кладбище Пайнкрест, о странно хорошо сохранившемся исчезнувшем теле моей бабушки и о том, как Беа мечтала стать большой черной собакой.

Вот в кого она перевоплотится?

Если бы я могла смеяться, то снова сошла бы с ума. Я чувствую, как рассудок ускользает от меня, как вода, стекающая в канализацию.

Этого не может быть.

А если и может, то я лучше сойду с ума.

Все еще поглаживая твердый член Эзры, Давина шепчет: — Осталось совсем немного. Хозяин почти готов. Мы были очень усердны в наших жертвоприношениях на протяжении многих поколений. Его сила почти достигла пика. Тогда он восстанет и призовет свою королеву, чтобы она правила вместе с ним.

Она лукаво смотрит на меня.

— Угадаешь, кто это может быть? Я дам тебе подсказку, дорогая: это одна маленькая девочка, которая выглядит младше своих лет.

Нет! Этого не может быть! Этого просто не может быть! Это все страшный сон! Проснись, Мэйвен! ПРОСНИСЬ!

Давина забирается на алтарь и опускается на член Эзры. Его глаза закатываются от экстаза. Она начинает двигаться, скачет на нем изо всех сил, ее пышная грудь подпрыгивает. Тетя запрокидывает голову и закрывает глаза.

— Заклинания для перемещения между измерениями, заклинания для управления временем, заклинания для стирания памяти, которые заставляют людей забыть о том, что кто-то когда-то существовал… все это в твоих силах, дорогая. Даже сама смерть не властна над тобой. Я с нетерпением жду возможности показать все. Тебе так многому нужно научиться.

В моей голове эхом отзывается голос Люси.

«Заведующим нашим отделом энтомологии является Оливер Андервуд. Я не знаю никого по имени Мэй Блэкторн».

Меня тошнит. Мы с Эзрой были стерты из памяти, как и все пропавшие люди, чьи кости устилают пол этой пещеры. Мы были стерты из памяти, как будто нас никогда не существовало.

Воздух становится все жарче. По моей шее стекают капли пота. Костер в центре пещеры с ревом вспыхивает, разбрасывая искры, которые взмывают к темному потолку и растворяются во тьме.

Я вижу еще две фигуры в черных одеждах, которые медленно приближаются к алтарю.

Хриплые стоны удовольствия Эзры смешиваются с похотливыми стонами Давины. Кажется, они оба близки к оргазму, они извиваются на камне, и их совокупление становится все более неистовым.

Одна из фигур в черном ставит рядом с головой Эзры небольшую чашу, на деревянной поверхности которой вырезаны мистические символы. Другая стоит рядом с ним, не двигаясь, пока Давина не замирает и не вскрикивает.

Быстрым, как удар хлыста, движением фигура, стоящая рядом с Эзрой, хватает нож, который Давина положила на камень, когда оседлала его, и проводит им по его горлу.

Ярко-красная артериальная кровь брызжет из его шеи, изящно стекая в чашу, которую держит другая фигура.

Эзра дергается, издавая отвратительные булькающие звуки. Давина продолжает трахать его, пока он истекает кровью, и скачет на нем до тех пор, пока его тело не перестает шевелиться и он не замирает окончательно.

Тяжело дыша, тетя открывает глаза и смотрит на его безжизненное тело.

Кровь, не попавшая в чашу, стекает по каменному алтарю блестящими красными струями. Песнопения не затихают. Барабаны продолжают свой ровный, монотонный бой.

Давина перекидывает ногу через Эзру и спускается с алтаря, затем встряхивает волосами. Одна из фигур в мантии освобождает безжизненное тело от оков и сбрасывает его с камня. Оно с глухим стуком падает на землю. Затем Давина снова забирается на алтарь, ложится на спину и раздвигает ноги.

Фигура в мантии приближается к ней и останавливается между ее раздвинутыми бедрами. Она опускается и исследует ее киску тонкими бледными пальцами, проникая в нее и заставляя стонать.

Давина поднимает руки над головой. Другая фигура в черном наносит на ее грудь и торс знаки кровью Эзры, затем отставляет чашу в сторону и приковывает запястья Давины к алтарю так, что ее грудь оказывается направлена к небу.

Когда фигура, стоящая между ног Давины, убирает пальцы и заменяет их своим членом, капюшон сползает с ее головы, обнажая тонкие белые пряди волос, растущих на бледном черепе.

Это Кью.

А Эсме сковывает Давине запястья, чтобы он мог ритуально трахнуть ее.

Я снова пытаюсь закричать. Попытка тщетна. Мне приходится беспомощно лежать и смотреть, как они совокупляются, пока не достигают стонущей кульминации, а затем Эсме меняется местами с Давиной и наступает ее очередь.

С тошнотворной ясностью я понимаю, что следующей будет моя очередь.

Моя «инициация» уже близко.

Барабаны бьют. Песнопения продолжаются. Дым от ревущего костра поднимается все выше и выше, пока я не начинаю кашлять от его густоты.

Сквозь шум голосов и барабанов я слышу, как кто-то зовет меня по имени. Голос очень далекий, очень тихий, но я его слышу, и мой пульс учащается.

Я бы узнала этот голос где угодно, даже в чернильной тьме на дне морском.

Вы никогда не забудете свою первую любовь.

Костер разгорается неконтролируемо, заполняя пещеру клубами едкого черного дыма. Что-то пошло не так, потому что Эсме и Давина начали кричать. Затем прямо над моей головой проносится поток горячего воздуха. Меня осыпает градом раскаленных углей.

Мой огромный обсидиановый демон появляется из клубов дыма, словно мстительный ангел, прекрасный и ужасный, с обнаженными клыками и ледяными глазами, пылающими яростью. Знаки на его запястьях и лодыжках пылают адским огнем.

С оглушительным ревом и мощным взмахом когтей он разрывает цепи, приковывающие меня к скале. Он поднимает меня и подбрасывает нас в воздух, яростно взмахивая своими гигантскими крыльями.

Мы летим.

Дым рассеивается.

Я снова могу дышать.

Устроившись в его надежных обжигающих объятиях, прислонившись щекой к его твердой, покрытой волосами груди, я позволяю себе погрузиться в ожидающую, манящую темноту.

Глава 42

РОНАН

Ее рука такая маленькая в моей. Такая бледная и хрупкая. Я смотрю на нее, и в груди у меня все сжимается от волнения, а на заднем плане настойчиво пищат аппараты, и врач с двумя медсестрами тихо переговариваются в коридоре за открытой дверью.

— Беа, — шепчу я. — Открой глаза.

Она неподвижно лежит на больничной койке, ее узкая грудь медленно поднимается и опускается, под носом закреплена канюля с подачей кислорода. Она не реагирует на мою просьбу.

Я должен был догадаться, что Беа этого не сделает.

Потому что мои слова звучали скорее не как просьба, а как приказ, которому ни одна женщина из рода Блэкторн никогда бы не подчинилась.

С болью в сердце я нежно сжимаю ее безвольную руку, а затем нежно целую ее пальцы.

Врачи сказали, что с ней все будет в порядке, что сейчас ей нужно только отдыхать, но желание сделать так, чтобы ей стало лучше, — чтобы в ее мире все было правильно, — хлещет меня, как кнут, снова и снова.

Она такая хорошая девочка. Умная, смелая, очаровательная.

Я собираюсь провести остаток своих дней, убеждая ее в том, какая она особенная. Доказывая, что она всегда может на меня положиться.

Что она под защитой.

Ее ресницы трепещут, затем веки внезапно поднимаются, и Беа смотрит прямо на меня.

Она не удивляется, увидев меня сидящим рядом с ее кроватью и держащим ее за руку.

— Привет, — тихо говорю я.

Она пристально смотрит на меня и сглатывает. А затем тихим хриплым голосом спрашивает: — Ты мой папа?

Сразу к делу, прямо как ее мама. Я чуть не смеюсь, но вместо этого с облегчением выдыхаю.

— Я бы хотел быть твоим папой. Что ты об этом думаешь?

Беа смотрит на наши сцепленные руки, затем закрывает глаза и кивает, шепча: — Хорошо.

Ее дыхание замедляется, голова склоняется набок, и вот она уже снова спит.

У меня сдавливает грудь. Я никогда не думал, что смогу полюбить кого-то сильнее, чем Мэйвен, но эта малышка уже полностью завладела моим сердцем.

— Сэр?

Я поднимаю глаза и вижу, что одна из медсестер подошла к кровати. Приглушенным голосом она говорит: — Там какой-то мужчина хочет увидеться с мисс Блэкторн. Вы сказали никого не пускать в ее палату, так что…

— Мужчина? Кто он?

— Сайлас Хоторн, сэр. Он сказал, что вы его помните.

Я хмурюсь и пытаюсь вспомнить, но это имя мне ни о чем не говорит.

Медсестра замечает мое замешательство и добавляет: — Он говорит, что работал на вашу семью, сэр, довольно давно.

Боже. Точно — Сайлас раньше был нашим садовником. Но он уволился и уехал из Солстиса много лет назад. По меньшей мере лет двенадцать, а может, и больше.

Мне не хочется оставлять Беа одну, но я осторожно отпускаю ее руку и встаю. Затем бросаю на медсестру предупреждающий взгляд.

Мой голос звучит низко и жестко, когда я говорю: — Она получит все самое лучшее, понятно? Уход, анализы, еду — все. Я лично спрошу с каждого из вас, если она испытает хоть каплю дискомфорта…

— Да, сэр, — тихо перебивает медсестра. — Вы уже говорили это, сэр. Много раз. Она и мисс Блэкторн в надежных руках, я вам обещаю.

Бросив на Беа последний взгляд, я коротко киваю медсестре и выхожу в коридор.

Палата Мэйвен находится рядом с палатой Беа. Шторы на окнах опущены, а дверь закрыта. За дверью, нервно вертя в руках ковбойскую шляпу, стоит высокий мужчина, одетый в повседневную фланелевую рубашку, джинсы и ботинки. Думаю, ему сейчас за шестьдесят, но у него по-прежнему густые волосы с проседью и худощавое, но мускулистое телосложение.

Он поднимает голову, замечает меня и замирает.

Заподозрив неладное из-за столь внезапного его появления, я прищуриваюсь.

— Сайлас. Вот так сюрприз. Чем я могу помочь?

Он нервно поглядывает на дверь палаты Мэйвен, затем снова смотрит на меня.

— Я… я пришел навестить Мэй.

Я приподнимаю брови, с вызовом оглядываю его с головы до ног и складываю руки на груди.

— Да неужели? Как интересно. С чего бы тебе это делать?

Он прочищает горло и снова украдкой поглядывает на дверь палаты.

— Есть ли место, где мы могли бы поговорить наедине?

Я настороженно смотрю на него, а затем киваю в сторону зала ожидания в конце коридора.

— Следуй за мной.

Я иду впереди него, напряженный, с бешено колотящимся сердцем и на взводе. Когда мы доходим до пустого зала ожидания, я останавливаюсь и смотрю, как Сайлас нервно ходит кругами по центру зала, вертя в руках шляпу.

Наконец он останавливается и поворачивается ко мне. После короткой паузы он выпаливает: — Я ее отец.

На какой-то ужасный миг мне кажется, что Сайлас говорит о Беа. Но мое замешательство проходит, когда он смотрит на свои ботинки и бормочет: — Мы с Элспет были влюблены друг в друга.

— Подожди, — говорю я, чувствуя, как колотится мое сердце. — Ты хочешь сказать, что…

— Я хотел сохранить наши отношения в тайне, — перебивает он меня, смотря измученными глазами. — Особенно после рождения Мэй.Я боялся того, что скажут люди, как они будут ко мне относиться…

Сайлас замолкает и закрывает глаза, отгоняя горькие воспоминания. А когда снова их открывает, в них стоят слезы.

— Мне стыдно за себя. Все эти годы после смерти Элспет я пытался набраться смелости, чтобы прийти и поговорить с Мэй, но… Я так и не смог этого сделать. Но когда твой отец позвонил мне и рассказал, что произошло, я понял, что пришло время.

Пошатываясь, я делаю шаг навстречу ему.

— Мой отец?

Сайлас кивает.

— Он знал о нас. Однажды он застал нас вместе в вашей старой семейной церкви. Там мы обычно встречались, чтобы… — Прочистив горло, он продолжает. — Мы поднимались на колокольню. Смотрели на звезды. В ту ночь, в последнюю ночь, я опоздал. Элспет уже была наверху, ждала меня. Махала мне с башни, как ангел, как сказочная принцесса, Рапунцель, ожидающая своего принца.

Его губы дрожат. Дыхание перехватывает. Одинокая слеза скатывается по нижнему веку и катится по щеке.

— Но она была не осторожна, — шепчет Сайлас. — Элспет всегда была такой бесстрашной и решила выйти на крышу. Она махала мне, когда поскользнулась, Ронан, улыбалась и махала, и это моя вина, это всё моя вина, я опоздал, заставил ее ждать…

Его голос срывается, лицо искажается, и он разражается рыданиями, сотрясающими грудь.

Я так поражен, что не могу пошевелиться. Просто стою и смотрю на него с открытым ртом, мысленно прокручивая в голове тот телефонный разговор с отцом.

Вспоминая его слово в слово, я понимаю, что он так и не сказал, что является отцом Мэйвен.

Он сказал, что не будет об этом говорить, что я для него умер, если снова подниму эту тему. В шоке и смятении, торопясь сделать очевидный, как мне казалось, вывод, я упустил из виду тот факт, что мой отец вообще ничего не признал.

И что он часто ведет себя как полный придурок, когда его спрашивают.

О вещах гораздо менее оскорбительных, чем обвинение сына в том, что он стал отцом внебрачного ребенка и при этом изменял жене.

Я закрываю лицо руками и несколько раз провожу ими вверх и вниз, пока туман в голове не рассеивается и я снова не начинаю мыслить здраво.

Я вспоминаю о том сердечном приступе, который случился у Сайласа. Это выглядело немного драматично: у вас случается сердечный приступ, когда вы обнаруживаете тело в снегу, а затем проводите несколько недель в больнице, восстанавливаясь после него. Но с учетом новой информации это уже не кажется таковым.

Если бы я увидел, как Мэйвен разбивается насмерть, я бы никогда не оправился.

— Кто-нибудь еще знает? — грубо спрашиваю я.

Сайлас качает головой.

— Полагаю, ты готов пройти тест ДНК, чтобы подтвердить свои слова.

Он удивленно смотрит на меня.

— Что?

— Я научился не верить никому на слово. Прежде чем мы пойдем дальше, тебе нужно доказать, что ты тот, за кого себя выдаешь.

Он кивает, вытирая слезы.

— Хорошо. Я пройду тест. Я сделаю все, что угодно.

— Отлично.

После неловкой паузы Сайлас неуверенно спрашивает: — Так вы с Мэй?..

— Она станет моей женой, — прямо говорю я. — У тебя с этим проблемы?

— Нет.

Я киваю, довольный искренностью его ответа. Потому что, отец он ей или нет, любой, кто скажет хоть одно чертово негативное слово обо мне и Мэйвен, пожалеет об этом.

Он быстро познакомится со мной с той стороны, которую не захочет видеть.

— Сэр?

Мы оборачиваемся и смотрим на молодую медсестру в лавандовом халате, которая стоит в коридоре. Она указывает на палату Мэйвен.

— Мисс Блэкторн ждет вас.

— Спасибо. Вопрос: вы делаете здесь тесты на отцовство?

Она не теряет самообладания.

— Да, сэр. Все, что нам нужно, — это мазок со щеки или образец крови. Результаты обычно готовы через пять-семь дней.

Я поворачиваюсь к Сайласу.

— Сдай анализы и оставь свои контактные данные. Я свяжусь с тобой через неделю.

Я выхожу из комнаты и направляюсь в палату к Мэйвен, которая уже проснулась, сидит на больничной койке и смотрит в окно на сгущающиеся сумерки.

Когда она поворачивает голову и наши взгляды встречаются, я чувствую, как между нами пробегает искра.

Мэйвен молча протягивает руку. Я быстро подхожу к ней, беру ее за руку и целую, перегнувшись через металлический поручень кровати.

— Привет, детка, — шепчу я. — Я просто снова зашел проведать Беа.

— Как она?

— Все хорошо.

Она тихо, прерывисто вздыхает и откидывается на подушку. Я смотрю на нее, и мое сердце переполняет любовь, а разум — беспокойство. Она сильная, но даже у самых сильных людей есть предел прочности.

Ее лицо, когда я сообщил ей, что ее тети не выбрались из пожара…

Я никогда не видел такой муки.

— Тебе что-нибудь нужно? Как ты себя чувствуешь? Что тебе принести?

Уголки ее губ приподнимаются в подобии улыбки.

— Хватит суетиться, — бормочет она. — Ты меня избалуешь.

— Так и было задумано.

Я не говорю ей, что план также включает в себя немедленную смену ее домашнего адреса на мой, кольцо с огромным бриллиантом на безымянном пальце левой руки и быстрое шествие к алтарю на нашей свадьбе, потому что не хочу ее расстраивать.

Но мы с ней собираемся покончить со всей этой херней насчет Блэкторнов, которые не выходят замуж, раз и навсегда.

Знаю, что Мэйвен будет возражать, но я планирую ее переубедить. Стать мужем этой женщины и хорошим отцом для Беа — вот моя новая жизненная цель.

Нахмурившись, она спрашивает: — Почему у тебя такой самодовольный вид?

Сдерживая улыбку, я отвечаю: — Я же тебе говорил, детка. Это просто моя настройка по умолчанию.

Затем я наклоняюсь и целую ее, прежде чем она успевает согласиться. Поцелуй сладкий и долгий.

Когда он заканчивается, я страстно шепчу ей в губы: — Я люблю тебя, Мэйвен. Между нами больше никогда ничего не встанет.

Ее смех тихий и хрипловатый.

— Почему это звучит как угроза?

— Это обещание. Это клятва. С этого момента мы — семья. Ты, я и Беа, и точка. Никто не сможет нас разлучить. Ничто не сможет нас разделить. Любой, кто хоть как-то навредит вам, будет иметь дело со мной. И да поможет им Бог, потому что я разорву их на части и брошу их тела к твоим ногам.

Мэйвен смотрит на меня, и ее глаза наполняются слезами, а затем она выдыхает.

— Ты не в себе.

Это заставляет меня усмехнуться.

— Так мне и сказали. Отдохни, детка. Закрой глаза. Я буду здесь, когда ты проснешься. — Я нежно целую ее в губы и устраиваюсь на неудобном пластиковом стуле рядом с ее кроватью.

Я всегда буду рядом с ней.

Это единственное место, где я хочу быть до конца наших дней.

Эпилог

КОУЛ УОКЕР

Я узнал о пожаре в поместье Блэкторн так же, как и все остальные: из новостей.

Это был ночной выпуск, потому что я не мог уснуть, но как только я увидел фамилию Блэкторн в бегущей строке внизу экрана, то резко выпрямился в кресле и увеличил громкость до максимума.

Они назвали это большим пожаром, хотя на самом деле должны были сказать чертовски огромным.

Я завороженно наблюдал за драматическими кадрами, на которых гигантское пламя пожирало раскинувшееся в лесу строение, пока не пришел в себя, не собрал вещи и не поспал несколько часов.

Рано утром я сел в свой «Шевроле» и отправился в долгий путь из Берлингтона в тихий городок под названием Солстис.

Когда я приезжаю, солнце уже садится за скалистый край пурпурных гор. Это прекрасный ноябрьский вечер, ясный и холодный, свежий и безветренный.

Конечно же, место происшествия заполонили журналисты, эти стервятники.

Я проталкиваюсь сквозь толпу зевак и операторов и показываю свои документы полицейскому, стоящему на страже у больших железных ворот.

Он не хочет меня впускать, поэтому я называю несколько имен своих знакомых из местных правоохранительных органов и говорю, что я частный детектив Мэйвен Блэкторн, хотя формально она меня уволила.

Когда и это не помогает, я даю ему немного наличных.

Работает как по волшебству.

Я не могу его винить. Государственным служащим сильно недоплачивают.

Команда криминалистов уже на месте, они осматривают дымящиеся руины особняка. Чтобы потушить пожар, потребовалось двенадцать машин из четырех ближайших городских пожарных частей.

Пожарные машины все еще стоят на территории, мигая красными огнями. Вся эта сцена напоминает хаос в цирке, где животные вырвались из клеток и носятся по шапито, наводя ужас на зрителей.

Я отвожу следователя в сторону и спрашиваю, что ему пока известно.

— Пока? Не так много. Медики увезли на скорой двух человек: взрослую женщину и ребенка. Внутри мы также обнаружили несколько тел, принадлежащих взрослым людям.

Он ухмыляется.

— Зажаренных, как на гриле, так что мы пока не знаем, какого они пола.

Он возбужден запекшейся кровью, чокнутый ублюдок.

— Есть какие-нибудь предварительные соображения о причине пожара?

— Поговорите с ним. — Он указывает на молодого парня в полицейской форме, а затем отходит, чтобы перекинуться парой слов с другим следователем.

Полицейский слишком неопытен, чтобы держать язык за зубами. Он так хочет поговорить об этом происшествии с кем-нибудь, что мне достаточно представиться и сказать, что я работаю на семью, чтобы он разговорился.

— О боже, это безумие, не так ли? В таком древнем и плохо проветриваемом месте, как это, просто напрашивается катастрофа. Все эти дровяные камины и герметичные окна, понимаете? На самом деле это чудо, что все не произошло раньше. Эти газы накапливаются, пока не образуется токсичное облако, настолько легковоспламеняющееся, что достаточно одной спички, чтобы превратить все это место в Марс.

— Газы?

Полицейский кивает.

— Угарный газ. Возможно, еще и метан. В почве Солстиса высокая его концентрация, что, вероятно, и объясняет, почему все здесь такие чокнутые. Мы еще какое-то время не будем знать наверняка о метане, но сотрудники экстренных служб, которые нашли пострадавших, провели у них пульсоксиметрию, чтобы подтвердить наличие угарного газа. Уровень был запредельный. Они также поговорили с семейным врачом. Судя по всему, у одной женщины были тяжелые симптомы. Недавно он осматривал ее и обнаружил отравление угарным газом, но ошибочно диагностировал грипп.

Полицейский так взволнован, что подпрыгивает на носочках.

— Врач чувствует себя виноватым, но симптомы те же, понимаете? Головокружение, головная боль, тошнота и все такое. Еще спутанность сознания. У меня в академии был друг, чья сестра в колледже отравилась угарным газом. Она говорила, что чувствовала себя на грани смерти, пока они наконец не поняли, что происходит. Ей тоже мерещилось всякое безумное дерьмо: ангелы, демоны и монстры, ползущие по стенам. По-настоящему жуткие вещи. В былые времена они, наверное, решили бы, что она одержима, раз несет такую чушь.

Я вспоминаю, как сильно Мэйвен была убеждена в том, что Ронан Крофт проводил незаконные эксперименты над людьми в подвале своей семейной церкви, как отчаянно она говорила — если честно, как сумасшедшая, — и киваю.

— Вы знаете, как зовут женщину, которую осматривал врач?

— Кажется, Мэйвен? Странное имя, на мой взгляд.

Глядя на дымящуюся груду почерневшего камня и тлеющих досок, которая когда-то была поместьем Блэкторн, я рассеянно произношу: — Это слово означает человека с высоким уровнем знаний. Эксперта. Это на иврите.

— Хм, — он на секунду задумывается. — Иврит, как в Библии?

Я бросаю на него такой взгляд, что полицейский замолкает.

Смутившись, он уходит, оставляя меня одного на разбитой грунтовой дороге, заросшей сорняками. Я стою и смотрю на дымящиеся руины дома.

Я знаю, что это всего лишь игра моего воображения, но мне кажется, что почерневшие руины каким-то образом смотрят прямо на меня… и что-то замышляют.

В поле моего зрения быстро промелькнуло кое-то пятно. Я оборачиваюсь, смотрю на небо и, на мгновение, вижу огромную чудовищную черную фигуру, парящую среди звезд, но когда моргаю, она исчезает.

По моей спине пробегает дрожь, я разворачиваюсь и иду обратно к воротам.

Рыжая лиса наблюдает за мной, сидя на железной скамейке в другом конце двора. Ее нечеловеческие золотистые глаза сверкают, а клыки обнажаются в улыбке.

Конец

Благодарность

Спасибо тебе, Моник Паттерсон, за твой выдающийся редакторский талант, а также за твой характер, щедрость и безупречную порядочность. Я тебя обожаю. «Темнее и безумнее» — как ты просила.

Мне было приятно работать с моими командами в «Брамбл, Тор и Макмиллан», но я хочу особо отметить Мэла Фрейзера, Жизель Гонсалес, Тайрин Льюис, Эйлин Лоуренс, Эмили Млинек, Сару Рейди, Люсиль Реттино, Деви Пиллаи и Нила Стронга за их отзывчивость, преданность делу и профессионализм. Знать, что вы слушаете и вам не все равно, — это так важно.

Дженни Бент, мой гениальный агент, — ты дополняешь меня. Погоди, кто-то известный уже сказал это. Как насчет такого? Ты меня понимаешь. А может, и еще лучше. Спасибо тебе за то, что ты такая классная, с тобой легко работать, и за то, что ты моя подруга.

Я искренне благодарна еще двум рок-звездам из агентства «Бэнт» — Виктории Каппелло и Эмме Лагард — за то, что они взяли на себя все необходимые дела и сделали это с таким изяществом.

Спасибо Джордане Гринстед, Валентайн Гринстед, Меган Рейносо и всей PR — команде «Валентайн» за вашу поддержку и рекомендации.

Всем блоггерам, буктокерам, инфлюенсерам, рецензентам и книжным клубам, которые с таким энтузиазмом делились моими работами, огромное спасибо за то, что вы делаете. Когда в 2012 году вышел мой первый роман, я и представить не могла, что мне так повезет и что такие люди, как вы, будут рекомендовать мои книги. Вы стали неотъемлемой частью моего успеха, и я ценю каждого из вас.

«Гайсингерес Ген» — вы мое племя. Мое странное, забавное, неизменно поддерживающее меня племя, которое дарит мне жизнь и заставляет меня смеяться. Наш маленький уголок в интернете — это рай. Спасибо, что вы со мной, что вы мои читатели и что позволяете мне травмировать вас своим тревожным воображением.

И наконец, моему мужу и соучастнику преступления Джею… тебе так повезло, что изобрели беруши. А мне так повезло, что я нашла тебя. И нам обоим так повезло, что ты ни разу не читал ни одной из моих книг, потому что в будущем нам не избежать семейной терапии, а на это ни у кого нет времени. Я люблю тебя.

Заметки

[←1]

Сокращение имени Квентин (Quentin — анг.) до одной первой буквы — Q (Кью).

[←2]

Вымышленный персонаж во франшизе «Семейка Аддамс». Мортиша — жена Гомеса Адамса, мать Уэнсдей, Пагсли и Пуберта Аддамсов. У нее длинные черные волосы, бледная кожа, и она носит черное платье.

[←3]

Адобо — это филиппинский вариант жаркого из мяса, морепродуктов или рыбы в соевом соусе с добавлением уксуса.

[←4]

Один из вариантов коктейля «Маргарита». Отличие — использование ликера Grand Marnier вместо ликера с апельсиновым вкусом.

[←5]

«Чили реллено» — одно из блюд мексиканской кухни. Перец чили фаршируют такими ингредиентами, как сыр, орехи, корица и нарезанное кубиками мясо. После того, как перцы начинены, их обычно обмакивают в яйца и муку, а затем обжаривают во фритюре в горячем масле.

[←6]

Хроническое кожное заболевание, сопровождающееся покраснением кожи, стойким расширением кожных капилляров, отеком, образованием папул и пустул.

[←7]

Разговорное прозвище среднего американца.

[←8]

Мюзикл, основанный на романе Грегори Магвайера «Злая: Жизнь и приключения Злой Западной Ведьмы».

[←9]

Оливер «Папочка» Уорбакс — вымышленный персонаж бизнес-магната из комикса «Маленькая сиротка Энни». Богатый бизнесмен, заботящийся о маленькой девочке-сиротке Энни.

[←10]

Инбридинг — термин обозначающий скрещивание особей, имеющих близкое генетическое родство.

[←11]

Кап — нарост на дереве с деформированными или хаотичными направлениями роста волокон древесины. Обычно встречается в виде округлого выроста на стволе или ветке.

[←12]

Отсылка к американскому фильм о катастрофической попытке создать тематический парк из клонированных динозавров.

[←13]

Нэнси Дрю — литературный и кинематографический персонаж, девушка-детектив, известная во многих странах мира.

[←14]

Один из древнейших символов человечества, изображающий змею, пожирающую собственный хвост.

[←15]

Игра, сочетающая в себе бадминтон, теннис и настольный теннис. Играют в нее на корте вдвоем(друг против друга) или вчетвером (попарно), используя ракетки, чем-то похожие на ракетки для настольного тенниса, и полимерный мяч. Игра очень популярна у пожилых людей.

[←16]

Молитвы в форме распева, состоящие из повторяющихся коротких молебных воззваний. Они могут адресоваться к Иисусу Христу, Деве Марии или святым.

[←17]

Элемент письма, конкретное графическое представление графемы (в алфавитных системах письма — буква, в неалфавитных системах письма — слоговой знак, иероглиф и д.р.).

Пример:

[←18]

Моя темная звезда (перев. с латинского).

[←19]

Выявить возраст (перев. с латинского).

Оглавление

Предупреждение о содержимом

Пролог

Часть 1. Дом, милый дом Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть 2. Любовь и другие монстры Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Часть 3. Реквием Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Эпилог

Благодарность

Заметки