АБС [Александр Витальевич Борянский] (doc) читать онлайн


Александр Борянский
АБС

"Апокалипсис бродячей совести"

"Бред взбудораженной совести" для Братьев все-таки не подходит. Во-первых, не подходит для расшифровки инициалов; а во-вторых, это у Андрея Воронина или в крайнем случае у Изи Кацмана мог быть бред, или даже у самих Стругацких эпохи "Страны багровых туч" и "Стажеров". У зрелых АБС, матерых, дошедших до конца первого круга, примирившихся с пониманием, - конечно же, только откровение. И совесть их общая взбудоражилась давно, на заре, а потом отправилась в путь. В результате откровение получилось бродячим, дискретным, приписанным к фантастике. Последнее не слишком хорошо: Солженицын в умах школьников – великий русский писатель, а Стругацкие – фантасты прошлого. Хотя для воспитания диссидентского поколения именно внутри обитаемого острова, а не на сопредельных территориях они сделали, пожалуй, поболе.
Перечитывать книги, ударившие тебя по голове в юности, всегда любопытно. Спустя десять лет я ожидал разочарования и честно на него настроился.
Разочарования не случилось. Если не считать поправки на время, но скорее чисто технической.
Просто возникли новые вопросы. И новые соображения. Прежде меня как-то больше интересовало другое, и поражало другое, и заставляло задумываться другое – то, что сейчас кажется уже очевидным.
А может быть, я что-то забыл?

Соображение № 1
Это они так хотели или это у них так получилось?

Лично для себя я Стругацких делю не на Аркадия Натановича и Бориса Натановича (давно понятно, что только физически это два человека, а в истории литературы – один автор, причем отдельные произведения и первого, и второго данный тезис лишь подтверждают). Я делю Стругацких на то, что стоит читать в 2000-м году и то, что читать в 2000-м году в общем уже не стоит. Так сказать, наследие и рабочий материал. А то, что читать сегодня по-прежнему стоит, само собой делится на прогрессорский цикл и разрозненные миры.
Ну, это совершенно естественно, дело не в том. Дело вот в чем: раньше "Трудно быть богом" или "Малыш" прочитывались в разное время, в разное время они и перечитывались, и соответственно из каждой повести извлекалась ее собственная главная мысль. Не слишком зависимая от цикла. Сейчас я прочел шесть романов подряд и удивился, углядев в их строе осмысленную композицию, некую довольно глубокую идею, парящую над чарующей антисоветчиной "Обитаемого острова" и над вертикальным прогрессом Комова. Вообще говоря, перечитывал я всё это уже как один роман в тысячу страниц, состоящий из шести частей.
Шесть частей – это "Трудно быть богом", "Обитаемый остров", "Малыш", "Парень из преисподней", "Жук в муравейнике", "Волны гасят ветер" - в порядке написания. Я понимаю, что единый мир начался прежде, еще из вполне коммунистического "Полдня, XXII век", а совсем строго – аж из "Страны багровых туч", но извините... Что за гранью – то за гранью.
(Собственно, всё, что можно сказать о мировоззрении-состоянии Стругацких до "Трудно быть богом", сказано в первой части "Града обреченного" под названием "Мусорщик". Хотя первая их повесть, мною заглоченная, - "Путь на Амальтею", и привлекла она меня, в те юные годы любителя астрономии, исключительно описанием восхода Юпитера на Амальтее. Реалистичное такое описание. Тем более, что проверить некому.)
Но и "Трудно быть богом", при всей своей прелести, являются идеологической формулой. Формулой средневековья. Сами Стругацкие, наверное, думали, что формулой фашизма. Формула вышла классная! Три диалога подряд – с Рэбой, с Будахом и с Аратой – это что-то! После выверенных слов начала: "Когда Румата миновал могилу святого Мики – седьмую по счету и последнюю на этой дороге..." – ты уже там, и пробирает легкая дрожь от свиданья с Арканаром. Когда после предупреждения Ваги, мол, недешево обойдется, товар редкостный, не залеживается, вторая глава обрывается: "- Честь дороже, - высокомерно сказал Румата и вышел." – это ты отвечаешь всем барыгам, которые тебя окружали последние годы. Да что там, один барон Пампа чего стоит!.. И все-таки, все-таки "Трудно быть богом" штука менее живая, более придуманная, если сравнивать с тем, что придет потом. Чертовски обаятельная! Но застывшая в янтарине. И возможно, не случайно Антон-Румата авторами в дальнейшем к службе не привлекался.
"Обитаемый остров" – существо дерзостно-живое, отпущенное на волю, отчего и Максиму Каммереру суждена долгая жизнь. Правда, и менее афористичное. Разница в том, что "Обитаемый остров" – повесть о реальной жизни, а не о представлениях. Но обе повести держатся на супернаходке – на аллегории, удачной до головокружения.
"Трудно быть богом" поражало самой идеей соприкосновения двух миров, причем безо всяких дебильных "машин времени". Звенящее открытие "Трудно быть богом" – идея прогрессорства, пока еще прогрессорством не названная.
"Обитаемый остров" прогрессорством кормится вовсю, но добавляет еще одну точнейшую аллегорию – излучение+выродки. Таким образом, в "Обитаемом острове" уже два источника оригинальности и смысла.
Кроме того, продвижение во времени: Арканар слишком средневеков для точного соответствия, рыцарско-мушкетерский антураж допускает лишь сравнения; Саракш – это Советский Союз в чистом виде, с политбюро и пустыней Кара-Кум. Арканар – это еще прогрессоры-наблюдатели, принцип невмешательства и прочие сопли; на Саракше же у Странника та-акой револьвер! И идея использовать Центр рассматривается, в то время как в беседе с Будахом нечто похожее категорически отвергалось. Второй шаг сверхромана открывает и некоторые стороны физического могущества человека высшего мира; у Руматы всё ограничивалось "веерной защитой", ну там и ее хватало.
В целом композиция выглядит так: первые две части цикла происходят на других планетах, в отсталых мирах. Отсталые миры, являющиеся отражением известной страны зла, развенчиваются глазами людей из мира правильного. Далее третий шаг – "Малыш". Опять другая планета, но суть происходящего проясняет, чем живет мир правильный. Диссидентские мотивы, исчерпанные в первых двух повестях, отступают. Главный урок третьего шага – насколько мир правильный ценит человеческую жизнь и свободу воли, ради них он готов отказаться от разрешения своих космических интересов. Напрашивается моральное сравнение с первыми двумя частями.
Следующие три шага будут сделаны на Земле. То есть в мире правильном. Итак, три части – ТАМ, три части – ТУТ. Но как "Малыш", происходящий там, описывает мир "тут", так же "Парень из преисподней", происходящий тут, описывает мир "там". Третья и четвертая части переходные, причем "Парень из преисподней", наверное, самая необязательная повесть цикла. (Хотя вернувшись после месячного пребывания в Западной Европе в темный, холодный, злобно-молчаливый Ленинград в 1991 году, я сравнивал себя именно с этим финальным: "Завывал двигатель, грязь летела фонтаном, а он всё нажимал, толкал, давил и думал: "Дома. Дома...")
Где-то я читал довольно маниакальную рецензию о том, что "Жук в муравейнике" – антиутопия, показывающая нам, что и в счастливом обществе будущего найдется место для КГБ. Глупости! Даже если Братья имели это в виду, "Жук в муравейнике" о другом, куда более интересном. Он о новых горизонтах. О том, что правильный мир Земли, оказывается, мир срединный, расположенный на полпути между гнусными ограниченностями Арканара и Саракша (где мы с вами живем, между прочим) и неизведанными беспредельностями Странников или кого там еще. Тема была намечена в "Малыше", но утонула в гуманизме. Ей пришло время, и новый горизонт выплывает из тумана в пятой части. Экселенц расторопнее дона Рэбы и спецслужб Саракша, но в сущности дон Рэба тоже ведь разгадал Румату. Не до конца. Настолько, насколько мог. Настолько же, насколько Экселенц разгадал тайну саркофага. Просто Экселенц почему-то успел, а дон Рэба нет. Пока успел. Но в этом нет ничего антиутопичного, ничего КГБ-образного и разоблачающего. Изображенная Земля – прочная, стабильная система и, естественно, должна уметь сохранять стабильность. Порог обозначен, но шаг за него не сделан. Шаг вперед, в неизведанную беспредельность делать страшно, всегда страшно. Так же страшно, как Баневу, объевшемуся клубники. Но об этом позже...
Шаг вперед все равно неизбежен, это закон - страшен и неизбежен. Вот он, пожалуйста! Финал "Жука..." – кульминация композиции, а "Волны гасят ветер" – развязка. Мы поднимались от самого мрачного, жестокого, низшего сознания до самого непонятного. Нам чуждо и то, и другое. Потому что мы посередине.
Изящнейший ключ к пониманию всего цикла – история биоблокады. Поднимающая землянина на недосягаемую высоту перед жителями Саракша, вызывающая зависть у читателя, прививка-мечта сначала перестает быть загадкой, объясняется, а потом внезапно делается препятствием для духовного роста...
И теперь у меня остается один вопрос. Всего один.
Так это они так хотели или это у них так получилось?!

Соображение № 2
Если бы Лев Абалкин схватил детонатор...

Я имею наглость заявить, что знаю, что бы произошло в данном случае.
Если бы Лев Абалкин все-таки схватил детонатор, на просторах "Жука в муравейнике" начался бы "Конец детства" Артура Кларка.

Соображение № 3
Лес, Флора, Мокрецы, Людены

Да, да, да! Все они родом оттуда. А "Конец детства" в свою очередь...
И почему только он? Все подобные теории случились от совокупления западного научного сознания и духовной практики отдельных продвинутых граждан (увы, не нашего государства).
В простеньком по форме романе Артура Кларка впервые адаптированно для современной цивилизации было показано явление высшей силы, причем явление, совершающееся не в морально-социальных, а исключительно в космологических целях. Воланд Булгакова приходит в Москву, к людям. В этом отношении Воланд куда ближе человечеству, нежели Сверхправители Кларка. Хотя обе силы имеют дьявольский внешний облик. Человечеству очень трудно примириться с тем, что Божество внеморально и имеет совершенно неожиданные разумения.
Лес – это не Флора, а Флора – не мокрецы, но в сущности все они одно и то же. Функция новой силы.
Главное отличие в том, что по Кларку (и по религиозным учениям) новая сила отталкивается от человечества не потому, что оно, человечество, чем-то плохо, а просто потому что оно человечество. В том и суть духовного пути. Суть не в том, что позади, а в том, что впереди.
Чтобы увидеть производные "новых сил" по Стругацким, следует ответить на три вопроса.
1. От чего они отталкиваются?
2. Как они выглядят с точки зрения старого мира?
3. В чем их сущность? (То есть: каковы преимущества и что впереди)
Лес, мокрецы и Флора отталкиваются от негативного социума. Позади у них – "Сплошной мрак. Средневековье. Ночь. И горит городская свалка." Таким образом, только людены уходят от человечества вообще, а не от того, что им в человечестве не нравится.
С точки зрения старого мира – мокрецы и Флора вызывают раздражение. Они ничем не отличаются от выродков из "Обитаемого острова" - с точки зрения старого мира. Но ведь они принципиально иное.
Мокрецы Стругацких ближе всего к диссидентам, в сущности их генетическая инаковость – муляж, авторский ход. Уход детей в "Конце детства" и уход детей в "Хромой судьбе" (или в "Гадких лебедях", кому что ближе) – как близнецы, выбравшие разные дороги. Первый вышел в нирвану, второй стал политиком. Странно, потому что второй шел по стопам первого, младший по стопам старшего.
Лес и людены вызывают уважение у наблюдателя. Но славные подруги, повелители леса, вызывают страх.
Любопытно, что только людены – индивидуалисты. Ну, насколько у Стругацких кто-то может быть индивидуалистом. И мокрецы, и Флора, и биологическая цивилизация леса – это структуры. Поодиночке они ничто.
Каковы же преимущества и что впереди? Преимущества люденов очевидны, и все же они не становятся единственным смыслом всей предыдущей судьбы человечества, они уходят, они как бы частный случай. Людены – инвдивидуальные сверхчеловеки. Лес – новая биологическая цивилизация. Мокрецы – новый генетический вид. Флора – новые хиппи, минимум возможностей.
И каждый из четырех – вещь в себе.
Стругацкие не пытаются заглянуть в этот бездонный колодец. Они его обозначают. И останавливаются на том, что их более всего интересует – препарировать отношение старого мира (плохого, приемлемого или вполне хорошего) к новой непонятной для самих авторов силе.
Как старый способ видеть может взаимодействовать с новым сознанием.
Границы очерчены. Правда, в пределах этих границ всё сделано блестяще.

Соображение № 4
Единственная до конца мрачная книга

Потому вот она и мрачная. Алхимия безысходности: позади Управление на Чертовых скалах, от которого поскорее оттолкнется любое будущее, дай только волю. Это ответ на первый вопрос. Презирать новую силу нельзя, это тебе не Флора, тоже мне биологическая цивилизация, это Лес, девчонки могучие и грозные. Да и не девчонки уже... Можно постараться чудесности Леса не заметить, что многие на Чертовых скалах делают, но от такого решения тошнит. Это ответ на второй вопрос. А в чем сущность славных подруг – ну настолько непонятно, никакие мозги не справляются, а они же, суки, не объясняют, ты им пофиг, в полном смысле, наплевать им на тебя, они-то тебя не замечают совершенно естественно, и их-то от незамечания тебя не тошнит ни чуточки. И ты потерян: ты не там и не тут. До какой же степени ты потерян!
В различных послесловиях к "Улитке на склоне" что-то говорилось об "обличительной силе"... Ну да, ну да... Но как-то это уже неинтересно. Куда интереснее, что же там делается, в лесе? Именно в лесе, а не в лесу – это как в Украине вместо на Украине. Не чувствуете разницы? Что ж, я за вас рад. Значит, вы не громадянин жовто-блакитной державы.

Соображение № 5
То, без чего нельзя представить современный бестселлер

Еще когда я служил в армии, двенадцать лет назад, я дал почитать своему сержанту Стругацких. Что конкретно – уже не помню, что там было в армейской библиотеке. Он был у меня сержант продвинутый, я ему Стругацких, он мне – Гребенщикова. Помнится, за то, что рядовой Панаев, здоровенный дембель из-под Полтавы, неосторожно назвал флейту из песни БГ "дудкой", он тут же получил страшенный боксерский удар в ухо и отправился мыть умывальник. Так вот Стругацкие моему другу-сержанту понравились, но он сказал: "Чего-то не хватает..." И, подумав, добавил: "Любви не хватает."
А в том же послесловии к "Улитке на склоне" я прочел: "о сексе и эротике писать не любят – не их жанр".
И как-то я так принял, что не любят, что не их жанр... Да, о том, как Рэдрик Шухарт пьет виски по глоточку, Братья пишут с явным прочувствованным наслаждением. И драки у них получаются на славу, от души. Секс они не живописуют. Но по другой причине.
Я думаю, Стругацкие были всегда очень озабочены, чтобы их книги дошли до читателя. И спасибо им за это! Ощущения "Обитаемого острова" совершенно реально помогли мне в упомянутой армии выжить, не упасть духом, когда меня в декабре выгнали из штаба и послали больного заливать бетон в автопарке. Я четко помню, как представлял себя этаким Максимом, робинзоном, или его представлял на своем месте – и черпал оттуда силу. Но при и без того критическом количестве правды в их повестях добивать цензуру сексом было бы элементарно глупо. Были пионерские отношения Максима с Радой Гаал, к счастью, она благополучно растворилась в пространстве и впоследствии не появлялась. Была все-таки любовь Руматы и Киры, хотя ясно, что она тоже вписана в формулу и необходима, дабы эмоционально оправдать это замечательное: "подобрал мечи, медленно спустился по лестнице в прихожую и стал ждать, когда упадет дверь..." Была "Сказка о тройке", уникальная тем, что в ней нет ни одной женщины. Да и в "Понедельнике..." женское население начинается Наиной Киевной Горыныч и заканчивается ведьмочкой Стеллочкой, а они обе женщинами в полном смысле слова в общем-то не являются.
И только в тех произведениях, которые заведомо игнорировали цензуру, есть настоящая любовь. В последних. Это странная любовь, не всегда похожа на любовь, как ее принято описывать, это любовь как в жизни.
Сельма Нагель, верная и развратная, от и до с Андреем Ворониным, соответствующая ему, такая же обычная, соблазнительная вечером и простоватая днем. Ежедневная любовь. Не в смысле каждый день. В смысле как обычно.
Диана и Банев. Тоже очень как в жизни, но как в жизни не совсем обыкновенных людей. Здесь есть чему позавидовать, но без романтического флера. Эти две ситуации мне знакомы.
И две острые истории влюбленности. Которые случаются раз в жизни и далеко не со всеми.
Воспоминание пожилого и усталого Феликса Сорокина о девочке Кате в предблокадном Ленинграде. Низачем и потому очень здорово!
Ну и конечно Саджах! Саджах из Джезиры... Саджах Месопотамская...
"Пресвитор Евпраксий кричал, не переставая, все два часа. Раххаль не слышал его. Чувства в нем отключились. Он только вспоминал."

Соображение № 6
Религиозный роман о социуме и социальный роман о религии

Итак, "Отягощенные злом". Последнее серьезное произведение АБС. И критика его встретила жестче всех прочих. Мне, собственно, до критики дела нет. Плевать я хотел на критику. Но все же любопытна причина, ведь литературная отточенность к этому последнему роману достигла пика. Я встретил его в первой же публикации, в 1988 году в журнале "Юность", ни хрена по большому счету не понял, но читал с невозможностью оторваться.
Позже понял. После Библии, Корана и так далее.
К литературному стилю здесь претензий быть не может, значит загвоздка в идеологии. Так и есть: перепев Булгакова, для чего нагромоздили столько религиозных персонажей, поверхностный подход – вот главные недовольства.
Между тем, из-за одного Иоанна Богослова эту книгу можно читать и перечитывать.
Стругацкие, конечно, прокинулись с прогнозом: кто знал, что Союз развалится столь стремительно. По-моему, это единственная слабость. Потому что перепева Булгакова нет никакого, могу утверждать с уверенностью, так как собрание сочинений Михаил Афанасьевича закрыл в очередной раз месяцев десять назад. Демиург совсем не Воланд. А других параллелей или нет, или они малозначимы. Думать о перепеве способны лишь те люди, для которых Христос и Пилат впервые появились в "Мастере и Маргарите". И подход не поверхностный, просто Стругацкие жалеют слова и не растекаются мыслию по древу; каждый эпизод они могли бы расписать на десятки страниц (как бы, без сомнения, сделало большинство сегодняшних авторов для увеличения объема); они могли бы выписать известных лиц в строгом соответствии с традицией (как бы тоже, без сомнения, сделал любой сегодняшний автор, если бы знал первоисточники). Но они выбирают лучшее: создают лаконичный текст, достаточно сложный, не сразу постигаемый и законно претендующий на множество смысловых толкований.
И есть у этого прекрасного с литературной точки зрения текста всего одна закавыка: полное отсутствие религиозного мышления как такового.
Написав роман "о религии", Стругацкие написали свой самый социальный роман. В нем и не пахнет выходом в другой мир. В нем религиозные персонажи решают сугубо человеческие проблемы. Это не плохо. Просто это так. Видимо, будучи диссидентом со стажем трудно искать Бога в разгар перестройки.
И удивительной противоположностью выглядит "Град обреченный". Потому что он явно был задуман и писался в стол как титанический труд, призванный ответить на все социальные вопросы, ответить дерзко и без внутренних ограничений. Но роман "против системы" получился романом о духовном пути. И о смысле существования. И о вечных вопросах. Это тоже не плохо. Это замечательно.

Соображение № 7
Механика Града: что о ней думали авторы?

Как ни странно, дело в антураже. Внешний антураж, необходимый для сюжета, обернулся вдруг собственным смыслом. В геометрии обнаружилась поэзия.
Братья сами предположили, что и Апокалипсис, и "Божественная комедия" создавались как политический памфлет. Ну вот.
Интересно, что они думали о Красном Здании? Или ничего не думали, чистый символ? Почему кто-то возвращается из Красного Здания, а кто-то нет? Можно догадаться: те, кто не возвращается, попадают туда, куда Андрей попал в финале, то есть проходят первый круг досрочно. А можно ни о чем таком не догадываться, сознательно принимая недосказанность.
Все эти вопросы ничего не прибавляют к пониманию романа, это понимание осуществляется на каком-то другом уровне, но о них интересно размышлять. Когда о загадках книги интересно размышлять, это живая книга.
Пока падал кувшин, Магомет вполне мог поддаться на уговоры Наставника и побывать в Граде.
И что призваны символизировать разные части по замыслу авторов? Сегодня уже не важно, но тоже интересно. Они удачно символизируют просто этапы становления личности? Да. Они в какой-то степени соответствуют этапам развития СССР ("Мусорщик" – революционный энтузиазм, "Следователь" – понятно что, "Редактор" – переворот от Хрущева к Брежневу, "Господин советник" – благополучный застой 70-х, когда писалась книга)? Да, пожалуй... Но часть "Редактор" может пониматься и как попытка предугадать будущее, довольно успешная попытка.
А уж 5-я и 6-я части – чистая пустыня исканий беспокойного духа. Ее следует заполнить собой, и получишь в награду Хрустальный Дворец. От которого следует отказаться ради новых исканий, и получишь "черный прямоугольник двора, слабо освещенный желтыми прямоугольниками окон". И Сельма должна остаться позади, и всё-всё-всё. Соблазны, привычки, желания.
Чтобы дойти.

Соображение № 8
А ведь Церковь, выходит, возникла на деньги Иуды

"Отягощенные злом", эпизод с Иудой.
"А это откуда?" – заорал Петр еще пуще, тыча ему в лицо мешочек с деньгами. "Велено мне было", - сказал он в отчаянии. И тогда Петр отпустил его, поднялся и пошел вон, на ходу засовывая мешочек за пазуху..."
Хе-хе, а я всегда догадывался...
И если Петр хотя бы доплыл на эти деньги до Кипра, то уставным капиталом Церкви Христовой были тридцать сребреников, честно заработанных одним из апостолов.

Соображение № 9
Самый гениальный эпизод АБС – Банев, мокрецы и клубника

А почему?
А потому что в этом эпизоде заключена самая суть отношения и Стругацких, и других умных людей обычного нашего мира к миру необычному, новому, в качестве входного билета требующему жертв. Как на кардиограмме отмечены последовательно все колебания, которые не позволяют просто умным людям стать больше, чем они есть. Сегодня же. Сейчас же! Сию минуту!!
Может быть, оно и ни к чему становиться больше, чем ты есть.
Нет, глупости.
Не может быть.

Соображение № 10
Только не надо!..

Одним из доказательств огромного таланта Стругацких для меня служит тот факт, что повесть "Операция Белый Ферзь", по слухам почти написанная, по крайней мере наверняка детально разработанная, не была ими выпущена в люди.
Я верю: значит, не место ей в людях.
Явление Братьев велико, значительно, недооценено. И оно уже в прошлом. Там, в прошлом оно чрезвычайно влиятельно. Влиятельней, чем кажется сегодня. Их сегодняшние лавры стоят меньше, чем их вчерашняя работа по формированию будущего.
Всё, чем их книги хороши, переплетено с временем. А времени того уже нет. И проблем тех уже нет. И страны...
Памятник – лучше не бывает. Им нужно любоваться. О нем нужно говорить. В конце концов, если существует культовая книга или культовый фильм, то где-то существуют миллионы людей, для которых предмет навсегда стал частью жизни, смешался с сознанием.
Самое глупое, что возможно сделать – это написать продолжение.
Это сделали трижды.
Но, как сказано у классиков, "это уже совсем другая история".