700 дней капитана Хренова. Часть 1 [Алексей Хренов] (fb2) читать постранично, страница - 68

смутило. Ночь оказалась занятной и без небесных тел.

Она поцеловала его — неожиданно, будто между делом, и этим сразу нарушила весь прежний порядок вещей. Потом они кое-как устроились под простынями и одеялами.

Её трясло так, что он просто обнимал её, ничего не делая, пока эта дрожь не перестала быть нервной и не сменилась чем-то иным — настойчивым, живым и удивительно приятным.

И тогда Лёха решил, что в такие моменты ничего не нужно выдумывать. Достаточно просто не мешать собственному желанию делать то, для чего оно, собственно, и придумано.

Утром Мадлен — имя её звучало красиво даже когда человек ещё не проснулся, — заявила, что им непременно нужно сфотографироваться вместе. Лёха, будучи чужд всяких лётных предрассудков и прочих суеверий, просто согласился и даже неожиданно для себя добавил:

— Я тоже так думаю. И лучше сразу несколько раз. Вопрос в одежде или без?

Мадлен прищурилась, оценивающе, как человек, который только что получил разрешение на эксперимент:

— Мне не страшны оба варианта. Я навела порядок там, где он мешает этой твоей — как её — «авиадинамике». Как я тебе больше нравлюсь?

— Думаю, я пойду на компромисс. — Он подумал секунду, ровно одну, словно художник прикидывающий композицию, и кивнул, — Хочу, чтобы ты была в резиновых сапогах и белых перчатках. И обязательно шляпка с вуалью, иначе будет смотреться ужасно вульгарно.

Тут стоит сделать маленькое лирическое отступление, чтобы стало понятно, откуда в лётной столовой взялось это фантастическое слово. Всё началось с глупости. Лёха, дурачась, укатал одну из столовых барышень и, смеясь, дунул прямо в лишнюю растительность подмышки девушки, закинувшей руку за голову, заметив, что это мешает аэродинамике. Фраза оказалась на удивление живучей, превратившись в «авиадинамику». С открытыми платьями и летним настроением она быстро превратилась в негласную инструкцию, заметно приблизив местных дам к стандартам будущего века.

Правда, у прогресса нашлись границы. Опасная бритва, приблизившись слишком близко к стратегически важной зоне бикини, встретила решительное и возмущённое сопротивление. Там модернизация была объявлена нежелательной, вредной и отложенной на неопределённый срок.

Мадлен рассмеялась и, ни капли не удивившись, ответила:

— Хорошо. А ты тогда будешь в своих ужасных берцах, чёрной маске и в лётном шлеме, а потом я повяжу тебе бантик, сам догадаешься куда!

Лёха заржал, решив, что утро началось конечно неправильно, но весьма перспективно и многообещающе.

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Он шёл третьим в звене — в общем-то почти по собственному желанию, и это его устраивало. После месяцев, когда сперва приходилось болтаться наблюдателем, глядя на войну в Польше словно со стороны, а потом и вовсе числиться адъютантом в Вене, таская бумаги и исполняя чужие приказы, ему хотелось только одного — летать и воевать. Не высматривать с высоты вражеские колонны, скопления пехоты и тягачи с орудиями, не передавать по радио сухие донесения и не стоять у кого-то за спиной, а быть в строю, видеть цель и самому решать, когда нажимать гашетку.

Пока ещё замыкающий, третий в звене пикировщиков, он воспринимал это как возвращение к нормальной войне — такой, какой он её понимал и какой ждал.

Первое, что он увидел, выйдя из пикирования, было пламя и пустота впереди. Один «Юнкерс» уже лежал внизу, горел широко и спокойно, как костёр, которому некуда торопиться. Второго не было вовсе — только в небе ещё висело короткое, ослепительное воспоминание о взрыве, после которого от самолёта остались лишь разлетающиеся обломки, не способные ни лететь, ни воевать, ни оправдываться.

Он заорал в эфир. Кричал на прикрытие, которое ушло выше, увлеклось охотой и забыло, что пикирующие бомбардировщики не любят оставаться одни. Кричал стрелку, чтобы тот смотрел в оба. Сам же делал единственное, что мог — прижимал «Юнкерс» к земле и выжимал из него скорость, которой у этой машины от природы было немного. Самолёт шёл тяжело и неохотно, словно каждый метр приходилось добывать отдельно.

И тут, к счастью, появились они. «Мессеры» вошли в бой резко и вовремя, как люди, которые всё-таки вспомнили, зачем их сюда прислали. Он не стал смотреть вверх — это было лишнее. Просто прижал машину ещё ниже и ушёл, выбирая направление куда-то в сторону границы, лишь бы подальше отсюда, туда, где воздух снова можно было считать союзником.

Хорошо, что весь боезапас ушёл за один заход, мелькнула мысль. С бомбами он бы сейчас не уходил — он бы падал.

Его звали лейтенант Ганс-Ульрих Рудель, но в тот момент это имя не значило ровным счётом ничего. Он уже успел побывать в Польше в роли офицера и наблюдателя, вернуться в Пренцлау и получить Железный крест второй степени — награду, которая плохо --">