Червь [Антон Лагутин] (fb2) читать постранично, страница - 2

рыжеволосая девчуля с двумя длинными косами, за которыми скрывается только-только появившаяся грудь), быстро к ней подбегает. Тычет свой чёрный микрофон ей в рот и, когда слышит правильный ответ, закатывает глаза в неистовом удовольствии. Не удивлюсь, если у него в брюках на месте карман — дыры, для лёгкого проникновения тёплой ладони к своему сморщенному члену.

Ёбаная реклама! На самом интересном!

Моя фантазия делает аборт на то, что может происходить в студии, но меня всё равно мучает вопрос: зачем старик так поступает? Да потому что советский союз подарил нам множество скупых на фантазию талантов. Ни тебе плейбоя, ни тебе VHS кассет с порнушкой, которые мы находили на полках у предков. Даже стакана с обнажающейся пышногрудой тёлкой от кипятка и того не было.

НЕ БЫЛО

НИ

ХУ

Я

Что видели, на то и дрыгали. Друг как-то историю рассказал. Пришёл он домой и сразу к деду, проведать — живой тот или нет. Слышит, тот пыхтит, страстно так, с придыханием. Он быстро подходит к двери, а она приоткрыта — сквозь маленькую щёлку видно было всю комнату. Но что-то его остановило быстро распахнуть дверь, ворваться в комнату и начать спасать деда. Он прильнул к щели, задержал дыхание, и от увиденного чуть не блеванул. В душной комнате, сидя со спущенными штанами в вельветовом кресле, без кондиционера, без глобального потепления, и без озоновой дыры, обливаясь липким потом, дед наяривал свою кочерыжку, не отрывая глаз от черно-белой фотографии. Тогда друг не смог разглядеть изображение, был увлечён другим. Но когда дед вышел справить нужду, друг зашёл к нему в комнату и нашёл ту самую фотографию под подушкой. На ней Брежнев целовался с Хонеккером. Тогда он и блеванул.

Всё, реклама кончилась — продолжаем!

Рыжая девчуля выходит на центр студии, сменяя нашего распиздяя, и уже всё внимание приковано исключительно к её персоне. Оператор наводит объектив, фокусируясь на бледноватом девичьем лице, но берёт чуть ниже, обрезая ей лоб. С экрана на меня смотрят голубые глаза, блестящие брекеты и торчащие соски на чёрной облегающей кофте, словно угри на блестящей коже. Облизнув губы, морщинистый хер приближается к ней. Встаёт вплотную, прижимаясь своими брюками к её атласной юбке достающей до колен, открывает рот и шепчет ей на ухо: Умница!

С конца капает на пол.

Всё! Хватит смотреть это дерьмо! Мне тошно от одной мысли, что у этих детей не было детства! Вместо телика и приставки у них был кожаный ремень и прыгалки, а вместо хорошего друга — репетитор, дрюкавший их голову ежедневно!

Я вырубаю телик и швыряю пульт на стол. Хорошее детство — хорошая музыка. У меня было хорошее детство, и поэтому я говорю:

— Олеся, вруби Земфиру.

Женский, прокуренный голос наполняет кухню, вырываясь из пористой пластиковой коробочки, пылящейся на холодильнике.

Музыка у неё отличная, но на неё я бы не залез. Нет, она хороша, красивая баба, но нет. Не залез. Костлявая, словно на скелет натянули куриную кожу. А вот на эту… как там её зовут то… Забыл! Ну, она еще поёт: “Я твой краж, что-то там — охуительный мираж… Ага, она самая! Смекаешь! Вот на неё я бы с превеликим удовольствием запрыгнул бы, и такой бы краж устроил! Закражил бы все входы и выходы, а в самом конце спустил бы на её слипшиеся от пота волосы. Я уверен, что от Земфиры пахнет терпким запахом никотина, а от моей Кражи — наливными яблоками.

Люблю яблоки и ненавижу, когда от женщины пахнет табаком! Фу! От курящих баб исходит такой запах, словно на твою подушку рядом с твоим носом легла дворняга, повернувшись к тебе задом.

Фу!

Я беру со стола пачку сигарет. Чтобы не заляпать кровью белые палочки смерти, достаю их губами. Прикуриваю. Набираю легкие до предела и спускаю дым через нос.

Что-то я уже подзаебался, но частые перекуры делать нельзя.

Из окна доносится запах раскалённого асфальта и пердежа малолитражных машин. А еще доносится ругань, вспыхнувшая в какой-то суете. Любопытство подводит меня к окну. Отодвинув белёсую полупрозрачную занавеску…

БЛЯТЬ, ЗАЛЯПАЛ КРОВЬЮ, СУКА!

Откинув грязную занавеску, я одним глазком выглядываю из окно. Возле моего белого фургона, стоящего у подъезда, припарковался фургон посерьёзнее. Большой, чёрный, блестящий. Рядом трутся двое: громко спорят. Один из них подходит к боковой двери фургона и откидывает её в бок. Люди в чёрной форме, с автоматами наперевес, вытекают из машины густым маслом, и, под топот дюжины ботинок, втекают в мой подъезд.

Вот блядь! Неужели нашли! Быстро работают, хотя это было ожидаемо. Не надо было его убивать в его собственном кабинете. Ладно, надо торопиться!

Словно прочитав мои мысли, Земфира начинает мне подпевать.

С пола я поднимаю пилу для отпиливания толстых веток. Лобзик подвёл. Думал смогу без проблем отпилить им пальцы, но эти дерьмовые лезвия из комплекта не прожили и часу. Хорошо, что купил пилу — продавец посоветовал, услыхав, что я собираюсь пилить ветки дуба. Стеклянные глаза долго изучали меня сквозь толщу --">