КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 409866 томов
Объем библиотеки - 546 Гб.
Всего авторов - 149408
Пользователей - 93341

Впечатления

стикс про серию twilight system

не плохая серия

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Проект таёжного дьявола (Фэнтези)

2016 год. на блинчиках с творогом на завтрак я читать прекратил. зато вычленил всё-таки годы повального клонирования этих блинов-оладий во всех лфр: 2015-2016, для особо тупых авторш ещё и 2017-18. в КАЖДОМ рОмане они жрут эти блины! блины-оладьи, оладьи-блины, аристократы жрут, дегенераты, попавшие в параллельные миры попаданки делают изумительное блюдо "блин" и местный король-принц-лорд балдеет! какое блюдо! молоко у них в параллелях есть, мука есть, яйца тоже, пекут пироги, торты, пирожки, а до блинов не додумались! тупые какие параллельтяне, блин.
или авторши, из райцентров понаехавшие, где блин - королевская еда на завтрак, обед и ужин, и великое ЛАКОМСТВО для нагрянувших гостей. потому что ничего другого на стол от нищеты голимой поставить и нечего. ну и нечего этим было хвалиться, рОманы сочиняя. из которых "на раз" вычленяется место рождения очередной "специалистки" по аристократам-королям-лордам. не позорились бы, кошёлки.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Единственная, или Семь невест принца Эндрю (Детективная фантастика)

весело и ненапряжно. очень приятная вещь.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Единственный, или Семь принцев Анастасии (Любовная фантастика)

любовно-страдательно,) и без всяких пошлостей. конец немного скомкан на мой взгляд, но сути не меняет - очень читабельно.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Van Levon про Онсу: Планировщики (Триллер)

Неспешное повествование о суровых буднях корейского наёмного убийцы. Юмора (чёрного), на мой взгляд, не так уж и много, но он очень интересный и качественный. Почему-то напомнило "Криптономикон", хоть там совсем и не об этом. И главное - я теперь совсем по другому смотрю на свою скромную коллекцию "Хенкельс" на кухне.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Дублёрша невесты, или Сюрприз для Лорда (Любовная фантастика)

милое повествование, закончившееся хорошим концом против которого нет никакого внутреннего протеста. оказывается даже без 100 раз за день спотыканий на ровном-ровном месте и падений, облизываний пальцев, без "тебе грозит смертельная опасность и как её избежать я расскажу когда-нибудь потом, может быть", без тупых безумных слёз, и прочей гнуси, прекрасно можно написать интересно. не вызывая у читателя белой пены на губах и кровавых слёз.
в общем, после этой первой моей книги мадам обской, буду читать её дальше.) чтение должно доставлять удовольствие.
остальным бы писулькам это помнить.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
robot24 про Башибузук: Конец дороги (Альтернативная история)

Думал новое...
Часть старого

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Журнал «Вокруг Света» №04 за 1992 год (fb2)

- Журнал «Вокруг Света» №04 за 1992 год 1.63 Мб, 159с. (скачать fb2) - Журнал «Вокруг Света»

Настройки текста:



День великолепной свадьбы

Приглашение на саршоди

…В пятом часу пополудни во двор Ханмамеда въехала легковая машина, из которой вышли двое наших приятелей-белуджей. Не торопясь они направились к теневой стороне дома. Там, на просторном топчане, покрытом узорчатыми коврами, утоляли зеленым чаем жажду хозяин дома Ханмамед-ага, немец Лутц, мой спутник по экспедиции, и я.

— Ас-саламу алейкуму, Ханмамед-ага! Как ваше здоровье, как здоровье ваших домашних? Да не истощатся силы ваши! — начал церемонию приветствия Рахман, один из приехавших.

— Ва алейкуму ас-салам, да ниспошлет Аллах благоденствие вам и вашим близким! Да не истощатся и ваши силы! — отвечал Ханмамед-ага, пожимая обоим руки.

Из разговора, последовавшего после обмена приветствиями, мы поняли, что в поселке сегодня празднуют «саршоди» — канун белуджской свадьбы и Рахман просит у Ханмамеда-аги разрешения увезти его гостей, то есть меня и Лутца. «Наконец-то!» — подумал я. Вооружившись фотоаппаратами, мы с радостью двинулись в путь.

 

Нас несколько удивило, что, выехав из поселка, мы двинулись не по шоссе, соединяющему Йолотань с Туркменкала, а свернули в сторону на еле заметную дорогу, уводящую в пески. Но, пытаясь сохранять чувство собственного достоинства, столь чтимое белуджами, предпочли отказаться от лишних вопросов.

Рахман декламировал стихи собственного сочинения, и перебивать его было бы невежливо. Но он сам, прервав декламацию, как бы невзначай заметил:

— Прежде чем поедем в наше селение, мы покажем вам одно из достижений народного хозяйства нашего района.

Мы не возражали: может быть, таковы обычаи туркменских белуджей.

Достижение народного хозяйства, вскоре показавшееся из-за барханов, в этих бескрайних песках напоминало мираж. Это был огромный насос, при помощи которого вода из реки Мургаб перекачивалась в канал, построенный для орошения хлопковых полей в оазисах.

Поток воды с силой вырывался из громадной трубы, падал и разбивался о бетонированное дно. Пока мы любовались сверкающими брызгами, Рахман перевоплотился. Обернувшись, мы увидели перед собой белуджа-кочевника в традиционном свадебном наряде. Ай, спасибо Рахману! Такая одежда, к сожалению, вышла у белуджей из моды лет тридцать назад. Раньше в свадебный наряд жениха обряжали друзья, предварительно побрив его и выкупав в арыке. Обряд переодевания в новую одежду, сохранившийся и поныне, происходит в день свадьбы и называется «сартрашак» — бритье головы. Только нынешние женихи надевают не широкие рубахи, на которых невесты вышивали в былые времена узоры, а обыкновенный европейский костюм. Да и в мутный арык для совершения ритуального омовения нынешние юноши лезут очень редко и с большой неохотой.

Уклад жизни белуджей Туркмении в наше время очень уж сильно отличается от традиционного. Белуджу-колхознику одежду проще купить в магазине, чем обременять ее изготовлением женщин своей семьи. К тому же в мужской одежде традиции обычно не выдерживаются.

А вот женщины носят только традиционную одежду. Женские рубахи-платья шьют из сатина и из шелка — искусственного или натурального.

Излюбленный цвет — красный. В последние десятилетия, под влиянием современной туркменской моды, вошел в обиход также и зеленый цвет. Передняя часть рубахи-платья, особенно ворот, расшита узорами. Голова белуджской женщины всегда покрыта длинным ситцевым покрывалом, цвет которого может быть — в зависимости от вкуса его хозяйки — от снежно-белого (во время праздника) до зеленого и красного.

В поселок мы приехали только к вечеру, и нам незамедлительно сообщили, что на саршоди мы уже опоздали. Позже мы поняли, что увидеть саршоди нам было практически невозможно, поскольку участвуют в нем близкие подруги и родственницы невесты. Но уж никак не мужчины. Даже если они специально приехали из Германии и Петербурга.

Весь день невеста проводит в отдельном помещении, где для нее подвешивают свадебный полог из тонкой белой ткани — «килла». «Саршоди» по-белуджски значит «мытье головы». В этот день невесту купают, одевают в новую одежду и укладывают ей волосы в прическу, которую носят все замужние женщины. Главный признак замужней матроны — два спускающихся локона, приклеенных в виде завитков к щекам.

Хоть наша попытка прорваться к невесте провалилась, кое-что интересное мы в тот день все-таки увидели. Не успели мы усесться на ковры, как в дом вбежал молодой человек, говоря что-то по-белуджски — так быстро, что мы ничего не могли разобрать. Все вышли вслед за ним на улицу. У порога стояла группа мужчин, один держал в вытянутой руке огромную змею с размозженной выстрелом головой. Таких змей жители белуджских поселков время от времени отлавливают в своих домах.

Гость — дороже отца

Желание посетить белуджские поселения в Туркмении окончательно сформировалось у меня, когда в Петербурге появился Лутц Жехак — сотрудник Берлинского университета, приехавший на стажировку. Нашему творческому союзу с Лутцем способствовали его страстное увлечение этнографией малых народов, непреодолимое влечение к путешествиям, а также прекрасные человеческие качества.

Прочитав и изучив всю имеющуюся литературу о белуджах Туркмении, чтобы быть точным — одну книгу и одну статью, мы занялись подготовкой к предстоящему путешествию. Программа наших работ была разносторонней. Можно сказать, что нас интересовало все: язык, семейный уклад, родоплеменная структура, ведение домашнего хозяйства, обычаи и обряды. Но больше всего мы хотели увидеть белуджскую свадьбу с ее складывавшейся веками обрядностью.

Мне, как лингвисту, интересно было сравнить белуджские и туркменские названия населенных пунктов Марыйской области, где проживают белуджи. Приобретя в магазине карту, я решил уделить некоторое время изучению топонимики края. Но, увы, моей филологической любознательности суждено было остаться неудовлетворенной: даже беглого взгляда на карту Марыйской области хватило для того, чтобы найти на ней не меньше пяти топонимов «Коммунизм», три колхоза «имени Калинина» и, по крайней мере, пять населенных пунктов с названием «Москва».

Так как топонимика края не могла оказать нам существенной помощи при выборе опорного пункта, откуда мы могли бы начать путешествие, решили остановиться на колхозе «имени Куйбышева» Туркменкалинского района — по крайней мере, колхоз с таким названием был в районе всего один!

Но наши мечты могли бы не сбыться, если бы мы не встретились с участниками Проекта гуманитарных экспедиций «Сафир» (Об экспедициях Проекта журнал писал в № 10/89 и № 10/91.), которые согласились финансировать нашу поездку.

...Полуденное солнце нещадно жгло туркменскую землю. На станции Байрам-Али к услугам утомленных дорогой пассажиров оказалось изрядное количество легковых автомобилей, владельцы которых за скромную мзду согласны были доставить нас хоть к самому шайтану. Шайтана мы решили навестить в другой раз. Нас ждали в колхозе имени Куйбышева в доме главы белуджского племени родени Ханмамеда Аллададова, которого о нашем приезде известили заранее.

Улицы поселка в это послеполуденное время были пустынны, если не считать ишаков и нас с Лутцем. Зато первый же встреченный человек оказался сыном Ханмамеда.

— А я вас сразу узнал, — с уверенностью в голосе сказал Лутц, — я вас видел на фотографии в книге.

Карим Аллададов покачал седеющей головой, и лицо его расплылось в добродушной улыбке.

В недоумении, о какой это фотографии идет речь, я уже было собрался задать вопрос, но вдруг вспомнил очаровательного голопузого малыша лет пяти на руках молодого Ханмамеда-аги. Этот снимок, помещенный в книге о белуджах Туркмении, был сделан около тридцати лет назад..."

Почти месяц мы провели под гостеприимным кровом Ханмамеда-аги. Лишь переступив порог белуджского дома, я и Лутц оказались под защитой не только хозяина, но и всего его племени. Куда бы мы ни отправились, например, в гости в другой белуджский дом, нас непременно сопровождал сам Ханмамед-ага или Карим.

Снова и снова я убеждался в том, что обычаи гостеприимства белуджей скотоводов-кочевников на протяжении веков вырабатывались традиционным укладом их жизни. Постоянные переходы на большие расстояния, отсутствие воды, палящий зной и сухой обжигающий ветер — в этих суровых условиях погибает тот, кто незнаком с законами пустыни. Для кочевника законы гостеприимства — главнейшее условие его выживания, его существования. Перед стихией, где таится столько опасностей, все люди равны. Самый бедный кочевник отдаст гостю последнее, но не позволит ему уйти голодным.

Гостю отводится почетное место во время трапезы. Если трапеза происходит в доме — это дальнее место от входа в дом. Если скатерть расстилают на улице, то почетное место определяется удаленностью от «входа» на топчан или ковер.

Почтенный старец, уважаемый мулла Муруд так нам рассказывал:

— Бывают гости и гости. Один — тот, за которым нужно идти, приглашать и приводить в свой дом. Такой гость — твой собственный гость. Другой сам приходит в твой дом, без приглашения. Это гость от Аллаха. Его надо принимать во сто раз почетнее. Ему необходимо оказывать наибольшие почести и делать для него все, что в твоих силах. Услужить гостю — все равно, что отведать сладкого меду. Поэтому говорят, что гость — дороже отца.

В непреложности этой истины мы убеждались каждый день. Я, конечно, и до этого знал: другой народ — другие и нравы. Но весь месяц, проведенный у белуджей, меня не покидало ощущение чего-то нового, совершенно непохожего на мои прежние представления об отношениях между людьми и об образе жизни «простого советского человека».

Мы старались следовать всем традициям наших гостеприимных хозяев и с энтузиазмом приняли предложение уважаемого муллы Муруда, у которого как-то гостили, отправиться в дом Ханмамеда-аги, самым, так сказать, белуджским образом. Лутц, любитель острых впечатлений, уселся на запасное колесо, прикрепленное к коляске сверху, и мы вчетвером (за рулем — сын муллы Муруда, а в коляске — Ханмамед-ага) двинулись в путь.

Сквозь кисею пыли, поднимающейся из-под колес ревущего и чихающего мотоцикла, иногда проступали подгоняемые мальчишками ослики, груженные хворостом, верблюды, гордо смотрящие вдаль и что-то вечно жующие. «Какая экзотика!» — подумал я и взглянул на Лутца, ожидая прочесть в его глазах такие же мысли. Но поза его не способствовала приливу романтических чувств, и по выражению его лица я понял, что у Лутца свои соображения на этот счет.

Голорукий богатырь

Много времени мы проводили в беседах с Ханмамедом-агой, который оказался человеком большой начитанности, хорошо знающим фольклор и обычаи своего народа. Однажды мы услышали от него такой рассказ.

...Как-то раз эмир Хамза пошел с приближенными купаться. А в это время прилетели феи и опустились на землю на берегу реки. Попался на глаза главной из них эмир Хамза, она влюбилась в него и сказала ему: «Я полюбила тебя, возьми меня замуж». Увидел эмир Хамза фею и тоже влюбился в нее, взял ее в жены. Много времени прошло, родился у них сын.

Выросши, он часто ходил в горы на охоту. Был сильным и ловким. Однажды охотился он в горах, бродил в поисках добычи и увидел, как бьются два войска. Взобрался на высокую вершину и стал наблюдать за битвой, а сам подумал: «Кто окажется слабее, тому и помогу».

Долго дрались противники. Наконец ослабела одна сторона. Закинул сын эмира долгие и широкие рукава своей рубахи выше плеч за спину, взял саблю и вступил в битву — помог обессилевшим. Половину войска, одерживавшего верх, сам уничтожил, а вторая половина бежала с поля боя.

Войско, которому помог юноша, было войском Мухаммада-пророка. Увидел Мухаммад-пророк, как сражался юноша, и сказал: «Молодец этот, с голыми руками и плечами, какой сильный и ловкий!» И пошла всюду добрая молва о богатырском подвиге «барлуча», как назвал юношу пророк. Это слово по-белуджски означает «с голыми до плеч руками».

И множились потомки этого богатыря-барлуча. Затем их всех люди стали называть потомками барлуча. Потом и народ стали называть барлучами. Позже это название стало звучать «балоч» или «белуджи».

Можно сомневаться в достоверности этого сказания, но его суть для каждого белуджа заключается в том, что, кем бы он ни был, к какому бы племени ни принадлежал, в его родословной есть далекий предок — прародитель всего народа. Вера в общего родоначальника объединяет всех его потомков, равных друг перед другом по происхождению, но в то же время свободных и независимых от окружающего их мира.

С давних времен белуджи населяют обширные пустынные районы Пакистана, Ирана и Афганистана. Сведения об этом воинственном кочевом народе можно встретить в знаменитой поэме Фирдоуси «Шахнаме», относящейся к X веку.

Белуджи появились на территории Средней Азии не очень давно, в конце прошлого — начале нынешнего столетия. Они бежали от разразившегося в те времена в Афганистане голода. И еще — от кровной мести, очень распространенной среди белуджских племен.

В Средней Азии белуджи живут в долине реки Мургаб в нескольких районах Марыйской области — Иолотанском, Куйбышевском, Байрам-Алийском и Туркменкалинском. Придя на земли Туркмении, белуджи продолжали вести полукочевой образ жизни, занимаясь в основном скотоводством. Переселение белуджей не прекратилось и после революции, наибольшее их число переселилось в Туркмению прямо из Афганистана и через Иран в период с 1923 по 1928 год.

В это время в Туркмении были созданы комиссии по устройству и оказанию помощи белуджам: начался сложный процесс перевода кочевников-скотоводов на оседлость. Но белуджи, бросая раздаваемые государством под хлопок и пшеницу земли, двигались дальше в поисках пастбищ для своего скота. Архивы Туркмении хранят документы о том, как белуджей в товарных вагонах насильно вывозили на земли, пригодные для обработки.

Суровому, но независимому, складывавшемуся на протяжении веков кочевому укладу жизни белуджей был положен конец в 1929 году специальным постановлением Народного комиссариата ТССР, согласно которому им запрещалось кочевать из района в район. Потом белуджей объединили в национальные и смешанные колхозы, занимающиеся преимущественно хлопководством.

Мне было интересно среди белуджей. По роду своих занятий я имею дело с различными языками иранской группы и неоднократно убеждался в том, что язык белуджей уникален по своей структуре. Родственный современному персидскому, таджикскому и другим иранским языкам, белуджский язык в области фонетики и грамматики сохраняет черты очень древней стадии развития языков этой группы.

Зарубежные белуджи, живущие в Пакистане и Афганистане, имеют свою письменность, созданную в середине XX века на основе арабской графики. Была своя письменность, созданная в начале 30-х годов на основе латинского алфавита, и у белуджей Туркмении. К сожалению, она просуществовала совсем недолго — до 1936 года. В то время властями было принято решение упразднить обучение на белуджском языке.

Народ постепенно забывает свой язык. Язык молодежи уже сейчас представляет собой некое арго, включающее лексические элементы белуджского, туркменского и русского языков.

Но народная память сохранила до наших дней удивительный фольклор: в основном эпические поэмы, сказки и лико. Лико — это двустишия, обычно любовного содержания. Объединенные общим размером и мелодией, исполняемые под аккомпанемент су-роза. Ничего похожего не встречается в фольклоре зарубежных белуджей.

Проза и мысли о всевышнем

Летом вся жизнь большой белуджской семьи проходит во дворе, под открытым небом. Там же, в тени, стоит топчан — невысокий деревянный помост со спинками с двух сторон. Топчаны бывают разных размеров, но даже на самом маленьком из них свободно могут разместиться за трапезой десять человек. В обеденное время, как правило, в доме Ханмамеда-аги накрывали два «стола», один из которых — для хозяина дома, его старшего сына и гостей. Поверх топчана, на большом ковре, расстилали скатерть, вокруг нее и садились на небольшие тонкие матрасы. Скатерть начинали накрывать с правой стороны. Вновь пришедшие гости здороваются с присутствующими также с правой стороны: многие народы, исповедующие ислам, верят, что левая рука человека находится во власти шайтана.

Любая трапеза начиналась с зеленого чая со сластями. Главное блюдо — «атукк» — густой мясной бульон, заправленный специями, который подают с большими кусками вареного мяса. Хлеб белуджи едят только собственного приготовления, испеченный в тандуре — конусообразной глиняной печи с отверстием наверху. Через это отверстие большую лепешку с помощью специальной рукавицы припечатывают к стенкам тандура. Постройка тандура и выпечка хлеба — две из весьма многочисленных исключительно женских обязанностей в белуджской семье.

В языке белуджей Туркмении сохранилось сочетание слов «тапаген нан» — то есть хлеб, выпеченный на «тапаге». Тапаг — это плоский обточенный камень, на котором в наши дни зарубежные белуджи-кочевники пекут хлеб. Старики еще помнят, как сначала тапаг раскаляли на тлеющих углях, затем на него выкладывали тонко раскатанное тесто.

По окончании трапезы начиналась коллективная молитва. Обычно ее читает старший из присутствующих или мулла. Сигналом к началу молитвы служит смена позы: во время еды белуджи сидят в позе «чар-зану» — по-турецки, скрестив ноги; для возношения благодарения Богу уместна более сдержанная, воплощающая смирение поза «ду-зану» — на коленях, поджав под себя ноги.

Молитву начинают только тогда, когда насытятся все гости. Если хотя бы один из гостей не насытился, то вместе с ним продолжает есть и хозяин дома, как бы сыт он ни был. Но, как известно, аппетит у всех разный. Однажды — я сам тому свидетель — на топчане, уставленном яствами, собралось довольно многочисленное общество. Покончив с едой, все присутствующие приготовились вознести хвалу Аллаху, но в наступившем молчании продолжало раздаваться чавканье, свидетельствующее о том, что по крайней мере двое были еще далеки от мыслей о Всевышнем (одним, естественно, был хозяин). Когда общее нетерпение достигло апогея, произошел такой диалог:

— Послушай, как ты при твоем аппетите еще не стал нищим? — спросил хозяин.

— А я хотел, чтобы ты хоть раз у себя дома досыта наелся! — отвечал гость.

Воздавая должное кулинарным способностям белуджских женщин и наблюдая за тем, как постепенно сокращается поголовье мелкого рогатого скота Ханмамеда-аги, я все-таки надеялся увидеть белуджскую свадьбу. И надеждам суждено было сбыться. Вернемся в тот день, когда нас с Лутцем пригласили на саршоди.

Пора свадеб наступает во время затишья полевых работ — между обработкой посевов хлопка и до созревания хлопчатника, то есть с середины июля и до начала сентября. Пока же мне приходилось довольствоваться увлекательными и подробными рассказами Ханмамеда-аги.

Свадьбе предшествует несколько праздников, первый из которых — «касиди» — сватовство, происходящее в доме невесты в тайне от жителей поселка. Затем, дней через четыре-пять, следует «ширинхори» — угощение сластями. В день ширинхори в доме родителей невесты собираются уважаемые, авторитетные люди и со стороны невесты, и со стороны жениха. Для угощения гостей режут скот и выпекают свежий хлеб. После трапезы происходят оглашение помолвки, коллективная молитва и поздравления. Как раз в тот момент начинается само ширинхори: мать жениха раздает присутствующим сласти, приготовленные для этой цели заранее.

Во время ширинхори определяется выкуп за невесту — «лабб». Его прежде отдавали скотом, теперь — деньгами.

Лабб выплачивают во время следующего праздника, который называется «санг». На него приглашают родственников, друзей и знакомых с обеих сторон. Угощение готовят родители невесты. Санг — преимущественно женский праздник, и собираются на нем женщины. Однако в последние годы санг не устраивают; уж больно велики расходы. Выкуп за невесту передают спустя некоторое время после ширинхори.

Кстати. Широко распространена точка зрения, что лабб-калым — это позорный пережиток прошлого и унизителен для женщины не менее, чем паранджа. У меня это утверждение всегда вызывало сомнения. И при более внимательном рассмотрении оказалось, что «постыдный» обряд выкупа невесты таковым вовсе не является. Этот обычай, уходящий своими корнями в глубь веков, существует у многих народов Востока и представляет собой необходимый элемент их культуры. Выкуп, выплачиваемый за невесту — чисто символическое действо обмена между родами. И в то же время — важнейший источник средств, на которые только и устроишь такое пышное торжество, как свадьба. А также — основа благосостояния будущей семьи.

 

В кодексе чести белуджей, своде неписаных законов, щедрость стоит в ряду с такими понятиями, как мужество, честность, доблесть, почитание старших. Щедрый человек предстает храбрецом, идущим на жертвы.

Свадьба, как и другие крупные праздники белуджей, — важнейшее средство общения людей друг с другом, без которого не может существовать ни одно общество. Белуджи ходят в гости не в одиночку и даже не вдвоем. Принять гостей — значит накормить, по меньшей мере, пятьдесят человек.

Свадьбы — самый крупный праздник, на него могут прийти буквально все жители поселка, уверенные в том, что им не придется вернуться домой голодными.

Кроме расходов на свадьбу и на предшествующие ей праздники, родственники невесты тратятся и на приданое: они обязаны дать за невестой все необходимое для жизни с будущим мужем: ковры, холодильник, телевизор, одеяла и прочее. Если подбить баланс, усомнишься в том, что родня невесты, получая выкуп, заключает выгодную сделку.

Во всяком случае, мне кажется, предоставим самим белуджам судить о том, что такое обряд выкупа невесты — вредный «пережиток патриархальной старины» или что-то иное.

— После уплаты выкупа, — говорил Ханмамед-ага, — договариваются о дне свадьбы. Накануне свадьбы празднуют саршоди. Следующий день называется «арос» — день свадьбы. В этот день в доме родителей невесты собираются гости, угощаются, молодежь танцует, звучит музыка. Раньше музыкантами на свадьбе были только белуджи из племени лори, которые играли на национальных музыкальных инструментах. В последнее время музыканты на свадьбах играют на электроинструментах. Они поют песни на персидском, туркменском и белуджском языках.

Те сведения, которые я ранее встречал о племени лори в научной литературе, чрезвычайно скудны. Лори ведут замкнутый образ жизни. Они не заключают браков вне своего племени. Некоторые ученые полагают, что лори — вообще не племя, а каста внутри белуджского общества. Лори, в отличие от остальных белуджей, никогда не занимались ни скотоводством, ни земледелием. Традиционным их занятием, помимо игры на музыкальных инструментах, всегда было кузнечное дело.

...На другой день после нашего не совсем удачного посещения саршоди нас пригласили на арос.

На открытом пространстве возле дома одного из близких родственников невесты был натянут большой брезентовый тент, который скрывал от палящих лучей солнца музыкантов и танцующих. Рядом на коврах в тени деревьев разместились гости. У белуджей не принято приходить на свадьбу без приглашения, но тем не менее гостей собирается полторы-две тысячи человек: приглашают всех родственников и соседей.

Самые почтенные из гостей — старики и священнослужители — расселись на коврах отдельно от остальных.

Всю первую половину дня играла громкая музыка, молодежь танцевала, а старики вели между собой неторопливые беседы о прежних временах, о благочестии, сокрушались о нынешних нравах. Позади дома в трех огромных котлах все время что-то кипело, от них к гостям тянулся живой конвейер: десятки рук передавали тарелки и блюда с мясом, атукком, овощами. Скатерти ни на минуту не оставались пустыми.

Громче заиграли музыканты, и начался «латт-гвази» — танец с палками, который предваряет начало ритуала «сартрашак». Этот танец — мужской, но, когда он только начинается, его могут танцевать и женщины. Танцующие стали в круг. В обеих руках все держали по палке. И пошли по кругу, в такт музыке обмениваясь ударами со своими соседями справа и слева. Постепенно ритм ускорялся, и вскоре уже хоровод вращался как вихрь. Женщины вернулись на места. С необычайной ловкостью танцоры вращались по кругу и вокруг себя, парируя при этом удары соседей. Уставшие покидали круг.

В конце концов на площадке остались двое самых выносливых и ловких мужчин, которые, то припадая на колени, то крутясь вокруг себя, успевали в такт бешеному ритму отбить и одновременно нанести удар. По сообщению местного радио, температура в тени в этот день была плюс 48°...

Вскоре после этого танца мы увидели, как двое мужчин вынесли из дома на своих плечах жениха, который в течение всего торжества был сокрыт от глаз гостей. За женихом следовала процессия из мужчин, женщин, одетых в яркие праздничные наряды, и детей. Рядом с женихом, возвышающимся над процессией, можно было видеть высоко поднятое лезвие обнаженного кинжала. Кинжал должен был отгонять злых духов. Девушки и юноши щедро обрызгивали все шествие одеколоном. Родимый запах напомнил мне, что продукция питерского парфюмерного комбината «Северное сияние» пользуется спросом не только в северных широтах, но и в каракумских оазисах.

Пройдя метров двести, процессия остановилась, жениха опустили на землю. Сразу же несколько мужчин плотным кольцом обступили его. Раздавшийся ружейный выстрел оповестил всю округу о том, что началось ритуальное переодевание жениха. Сидящая в своем шатре невеста не могла не услышать выстрела.

Некоторое время спустя одетого в новые одежды жениха снова подняли на плечи. С музыкой — в основном под бой барабана — песнями и танцами жениха поднесли к специальному шатру, в центре которого была установлена тахта, уложенная красивыми валиками и подушками, шитыми золотом. Танцующая процессия в несколько раз обошла тахту, после чего на нее торжественно был усажен жених, причем танец вокруг тахты не прекращался.

После вечернего намаза группа почтенных старцев отделилась от гостей и перешла на противоположную сторону дома, где заранее были разостланы ковры. Через некоторое время из соседнего поселка был доставлен суроз — смычковый инструмент. На середину ковра вышли два старика, один из которых взял в руки суроз и, усевшись по-турецки, заиграл. Другой старец, которому на вид было лет девяносто, по-видимому, намеревался петь.

Звали его Нурмамад-ага, одет он был в традиционную белуджскую одежду, на голове — белая чалма. Шаркающей походкой, еле передвигая ноги, он словно тень прошел на отведенное ему место. Казалось неправдоподобным, что этот согбенный старец, передвигающийся с помощью клюки, сможет развлечь гостей своим пением. Но, как только зазвучала мелодия, Нурмамад-ага моментально преобразился: в его глазах засверкали искорки молодости, а голос оказался звучным и сильным.

Три свидетеля

Свадьба закончилась обрядом бракосочетания, который происходил после полуночи в присутствии муллы, трех свидетелей и поверенного невесты. Этот обряд совершается по мусульманским законам, ритуальные фразы произносят по-персидски, стихи из Корана читают по-арабски. Происходит все это следующим образом.

Незадолго до полуночи с разрешения родителей невесты к ней посылают трех свидетелей. Им девушка называет и трижды повторяет имя своего поверенного-вакиля. Ему девушка доверяет вести переговоры о ее браке и о сумме, оговариваемой при совершении обряда бракосочетания, которую муж обязан будет выплатить жене в случае развода.

После того как каждый из трех свидетелей услышит от девушки имя ее вакиля, они отправляются к группе родственников-мужчин, собравшихся вокруг жениха, возле которого уже сидит мулла. Свидетели подходят по одному, каждый из них останавливается перед муллой в почтительной позе, сложив руки на груди, и произносит приветствие.

 

Между первым свидетелем и муллой происходит ритуальный диалог на персидском языке, во время которого мулле сообщается имя вакиля девушки. Точно такой же диалог происходит между муллой и вторым свидетелем. Третий свидетель называет мулле сумму. После этого мулла еще раз оговаривает сумму с вакилем девушки и с женихом и спрашивает у него согласия на женитьбу. Готов ли ты выплатить установленную сумму в случае развода?

Мулла три раза повторяет этот вопрос и каждый раз после утвердительного ответа жениха читает молитву по-арабски, а затем длинную заключительную молитву. После этого мулла желает юноше счастливой семейной жизни и семейного согласия. Присутствующие при обряде бракосочетания тоже (поздравляют жениха.

Затем началось чаепитие! и по окончании его мы все хлопали в ладоши и поздравляли новобрачного.

И друг друга.

...Настал день отъезда. Когда все вещи были уже упакованы и мы были готовы отправиться в путь, дверь широко распахнулась, и в комнату вошли Ханмамед-ага вместе со своими двумя сыновьями и человек пять белуджей. После традиционного приветствия нас пригласили в гости. Хотя до вылета самолета оставалось всего три часа, отказываться было бесполезно. Нас чуть ли не под руки вывели на улицу, затолкали в машину и в сопровождении эскорта из трех-четырех автомобилей торжественно увезли.

Когда мы попробовали около шести разных блюд, до вылета самолета из города Мары оставалось полтора часа. В этот момент появился дававший распоряжения во дворе хозяин дома, окинул взглядом скатерти, разостланные на коврах, и сказал:

— Через десять минут я подам кушанье, ради которого, вас пригласил.

Остальные присутствующие — их было человек двадцать пять — одновременно принялись нас убеждать, что не стоит обижать хозяина столь ранним уходом.

Ровно через полчаса мы уже сидели в машине, Нам предстояло преодолеть расстояние в шестьдесят километров по частично заасфальтированной дороге, вьющейся среди песков. Лишь только мы выехали на «прямую» трассу, соединяющую Иолотань с городом Мары, и водитель успел набрать изрядную скорость, Ханмамед-ага сложил руки в виде раскрытой книги и стал шептать молитву, прося у Аллаха благополучного исхода нашей поездки. К нашему ужасу, шофер, оторвав руки от руля, также принялся усиленно молиться.

Это был один из тех моментов, когда действительно начинаешь верить в присутствие высших сил...

Сергей Аксенов, кандидат филологических наук Фото автора и А.Юрченко

(обратно)

Мишель Демют. Вотчина изменника (2063)

Первый рассказ Мишеля Демюта опубликован во Франции в 1958 году, когда автору едва исполнилось двадцать лет. В нашей стране он известен мало — вышло несколько переводов в журналах и сборниках, причем первый — в нашем приложении «Искатель», рассказ «Чужое лето» (№ 4/66).

Мы хотим поближе познакомить наших читателей с этим талантливым фантастом и предлагаем один его рассказ из цикла «Галактические хроники».

Они прошли по дорогам

И все сожгли по пути.

Они бросили вызов

И собрали армии.

Искромсанные птицы

Утонули в озерах.

Это стихотворение Клемана Хорманна, написанное 24 ноября 2060 года, может считаться единственным литературным свидетельством смутных времен, обрушившихся на Европейский континент Древней Земли в самом  начале Экспансии. Клеман Хорманн, похоже, сыграл важную роль в борьбе, завершившейся падением новой Монархии. Тогда же началось освоение Афродиты, а Марс объявил о своей независимости. Но никто и никогда не сообщил о том, что он сделал…

Галактические хроники

Утром поднялся ветер, и белые пушистые облака уплыли за холмы. А теперь, в полдень, ветер гонял золотые волны злаков позади черных изгородей, усыпанных белыми цветами. Деревья почти не давали тени. Свечи кипарисов вдоль дороги чередовались с кривыми красноватыми соснами.

Хорманн остановил лошадь на повороте вытоптанной дороги, уходившей в сосновую рощу. Жарко дышал ветер, пронзительно стрекотали сверчки и стрекозы. Между деревьями выглядывал уголок крыши поместья, крытой желтой сверкающей черепицей.

Хорманн поджал губы и вздохнул, разглядывая это яркое пятно. Горячий пыльный воздух с трудом втекал в легкие. Глаза резало от пыли. Лошадь исходила потом, и мухи, казалось, рождались прямо под темной шерстью, присыпанной песком. От жары запах животного казался невыносимо острым.

 

Еще мгновение Хорманн не двигался с места, пытаясь воскресить в памяти голоса и образы прошлого. Они с невероятной быстротой пронеслись в его голове, как призрачные метеориты, расталкивая мысли, неощутимые и опасные. Они грозили поколебать его уверенность в себе. Хотя о прошлом стоило уже забыть. Ему очень хотелось выбросить из памяти поместье Делишера и тепло прошедших лет. Все же он не был здесь счастлив. К тому же Жак умер, а порученная миссия была чрезвычайно важной.

Он цокнул языком и послал лошадь вперед. Сейчас он ощущал лишь неимоверную усталость. По гудящим вискам стекали горячие струйки пота. От жажды словно проросло колючками горло. Но в голове начали тесниться воспоминания. Некоторые из них были приятными — тридцать прошедших лет притупили остроту восприятия. И эти воспоминания помогли справиться с неожиданным отчаянием.

Лошадь встряхнулась и помотала головой, согнав с ноздрей тучу мух. Она трусила по дороге к заброшенному поместью. Из-под вздымаемых копытами облачков пыли на мгновение появлялись серебристо-зеленые лопухи и снова исчезали. Справа тянулась колючая изгородь с огоньками красных цветов. Чуть дальше виднелось зеркало воды. Этот мир удивлял Хорманна. И каждая деталь возвращала в прошлое, которое он, казалось, забыл навечно. Всадник натянул поводья и соскочил на землю. Ветер на мгновение стих, и стрекот насекомых стал пронзительным. Солнце висело в зените раскаленным добела шаром, обжигая затылок и плечи.

Он ногой сбил ветхую изгородь и по высохшей траве подошел к краю источника, ведя за собой лошадь. Они вместе припали к воде, где в изобилии плавали листья и мухи. Горячее дыхание животного обжигало лицо человека.

— Вы прямо как дома!

Хорманн инстинктивно откинулся назад, пытаясь схватить лучемет. Но удар ногой отбросил его в траву. Его затошнило, в глазах стало красно. Он медленно встал на колени и только тогда поднял голову.

Снова зашумел ветер и взлохматил серые и белые пряди волос на голове странного безоружного человека в голубой выцветшей рубашке и драных брюках, стоявшего, подбоченясь, в нескольких шагах от Хорманна.

— Можете встать и напиться.

Хорманн вскочил на ноги. Нападавший выглядел человеком средних лет. Будто обожженное лицо его было изборождено глубокими морщинами. Но темные глаза под густыми бровями смеялись.

Хорманн ощупал голову, не отрывая взгляда от незнакомца.

— Вы что, чокнутый? Что вы здесь делаете?

— Пришлось стукнуть вас, чтобы вы меня не поджарили, — невозмутимо ответил человек. — В наши времена ни за что ручаться нельзя. Я давно заметил, что любой, у кого под рукой лазер...

— Вы из поместья? — прервал его Хорманн.

— Вы, юноша, нетерпеливы, не так ли? Да... Скажем, я имею отношение к поместью...

Лицо Хорманна стало ледяным.

— Дурак. Вы никогда не имели отношения к поместью. Я вас не знаю. И был уверен, что вы солжете... — Он отступил на шаг и вскинул оружие. — А теперь, для ясности, извольте сообщить, что вы здесь делаете.

— Вы к тому же упрямы и хитры, — человек вдруг сел в траву и невозмутимо вздохнул. — Ужасно жарко... Стоит ли терять время на болтовню?

— Я жду, — прикрикнул Хорманн.

Лицо его посуровело. Ему было все равно, с кем он имел дело — с простым бродягой, скитавшимся по дорогам Прованса, или нет. Ничто не должно было помешать выполнению задания. Особенно сейчас.

— У меня мало времени! Рассказывайте!

Старик вздохнул, в его взгляде сквозила нескрываемая насмешка.

— Конечно, в поместье я человек чужой... И не стоит грозить костром, чтобы узнать это. Я никогда не жил здесь.

Только...

— Что только?

Человек пожал плечами и улыбнулся.

— Ну скажем, я там поселился, — он вдруг возмутился. — Здесь никто не живет. И жаль, что столь чудесные апартаменты простаивали без жильца. У вас есть возражения?

Хорманну было ясно, что незнакомец издевается над ним. Идиотская ситуация. Они вели беседу, как парочка аристократов в парижском салоне. Ему вдруг захотелось рассмеяться.

— Я родом из этого поместья, — медленно процедил он. — И у меня действительно есть возражения. Мой отец...

— Делишер? — взгляд старика оживился. — Вы и есть Жак Делишер, участник Сопротивления?

Он вдруг спохватился, словно боясь, что скажет лишнее. Хотя Прованс и оставался последним оплотом мятежников, здесь все же появились и неороялисты. А люди прево ничего не прощают. Взгляд его стал осторожным и пугливым.

— Я не роялист, — усмехнулся Хорманн. — И не Жак Делишер. Мой отец был арендатором в поместье. Нам принадлежала ныне разрушенная ферма у моста...

— А! — Старик покачал головой. — Вы решили совершить своего рода паломничество.

Взгляд его снова стал насмешливым, а голос — язвительным. Но Хорманн почему-то не испытывал никакого раздражения.

— Да. Своего рода паломничество. А откуда вы знаете семейство Делишеров?

— В доме всегда остается что-то из вещей, бумаг. Даже если в нем не раз побывали стервятники... А имя Делишера известно далеко за пределами Прованса. Могу ли я встать без риска отправиться на тот свет?

Хорманн кивнул.

— В конце концов, — вновь заговорил человек, — и мне стоит напиться. Вы знаете, что погреба пусты? Пришлось привыкать к воде... В наши-то времена.

— Давно вы здесь устроились?

— С неделю... Не больше. Я не веду счета времени. — Наклонившись к источнику, он зачерпнул ладонями воду, напился и намочил длинные волосы. Потом встряхнулся. — У вас отличная лошадь... Трудно было пройти через города?

Хорманн хорошо знал окрестности, но не собирался входить в детали, а потому промолчал. Он не спеша сунул лазер в кобуру и взял за узду лошадь, жевавшую сухую траву.

— Мне хотелось бы пожить здесь вместе с вами. А как ваше имя? Я любопытен от природы.

— Сейрон, юноша. Альбер Сейрон... Но мое имя вам ничего не говорит.

Хорманн кивнул.

— Ну пошли.

И двинулся вперед, ведя лошадь под уздцы. Старик догнал его и пошел рядом. С его волос, прилипших к загорелому лбу, стекала вода.

— А как зовут вас? — спросил он.

— Хорманн... Клеман Хорманн.

Его интересовала реакция старика. Сделав десяток шагов, он обернулся. Его спутник застыл посреди дороги. Морщинистое лицо выражало радость и восхищение.

— Боже правый, — воскликнул он. — Вы действительно Клеман Хорманн, «Бард Сопротивления»?

Хорманн усмехнулся.

— Я всего-навсего сын арендатора Хорманна. Из поместья Делишера. И не думаю, что мои стихи кто-нибудь помнит...

Он снова пустился в путь, и старик догнал его.

— Вы не правы... Но где же вы скрывались эти три года?

Многие думали, что вас схватили и расстреляли.

 

Хорманн махнул рукой в сторону севера.

— Я слишком быстро бегаю.

Дорога сделала последний поворот, втянулась в аллею кипарисов, и вдруг они оказались во дворе. Хорманн остановился и нахмурился, увидев печальное зрелище.

— Увы, — пробормотал рядом с ним Сейрон. — Роялисты возвращались сюда несколько раз. А кроме того, не стоит забывать и о крестьянах.

Одно крыло здания было сожжено. Сохранилось всего несколько балок чердака, где гнездились птицы. Часть фасада была разрушена взрывом или прямым попаданием снаряда. По обе стороны крыльца росла дикая трава, а одна из ваз у входа раскололась. Хорманн взошел по ступенькам, удивляясь звонкости своих шагов. Остановился, чтобы прочесть темную надпись над дверью. «Мадлен...» После имени должно было идти еще одно слово, но «го замазали черной краской.

— Мадлен? Интересно, что они сделали с ней?

Сейрон посторонился, пропуская его.

— Они не всегда были излишне жестокими. Чаще всего просто отправляли мятежников в ссылку на Марс.

Не теряя невозмутимости, Хорманн прошел в прихожую. Здесь пахло плесенью, темная комната была совершенно пуста.

— Я не проветриваю, — произнес Сейрон, словно извиняясь. — Не стоит привлекать внимание...

Хорманн усмехнулся.

— И правильно делаете. Во всяком случае, общее впечатление вряд ли изменится...

Они прошли в гостиную. Сейрон распахнул ставни окон, выходящих в небольшой сад. Хорманн выглянул наружу. Аллеи заросли травой и колючими растениями. Статуя исчезла. Остался только цоколь, белый мраморный куб, совершенно неуместный среди лопухов.

Ставни можно было и не открывать, ибо от них остались лишь петли и пара выцветших досок.

«Как все близко и чуждо здесь, — подумал Хорманн. — Возвращение в прошлое никогда не приносит радости».

Он обернулся. Гостиная не была пустой. В ней по-прежнему царил громадный буфет. Стекла исчезли, но дуб хранил прежнюю патину, а когда он подошел ближе, то ощутил запах воска и черствого хлеба. Он открыл дверцу — место серебра и безделушек занимала паутина.

— Здесь стоял хрусталь с Венеры, — пробормотал он. — Стоил он целое состояние... Пьяная солдатня прево хорошо поживилась.

— Я их тоже не люблю, но думаю, что не стоит исключать и других. Войны и революции всегда дают возможность набить карманы и свести счеты... Многие стали оборотнями...

— Черт с ними со всеми, — выдохнул Хорманн. — В конце концов...

Сейрон перешел в желтую комнату и крикнул оттуда:

— Вы знаете... ваше паломничество вряд ли будет продолжительным. Со временем они развалят даже стены.

Хорманн возник на пороге комнаты. На мгновение ему показалось, что старик ломает комедию. Он не мог ничего знать. Выглядел он, правда, добропорядочным человеком, но Хорманн уже давно никому не доверял. «Впрочем, я вооружен», — подумал он. И прикусил губу. Сейрон был безоружен, но, пожалуй, порыться в доме стоило.

— Покажите второй этаж, — попросил он.

В голосе против воли чувствовалось напряжение, и Сейрон с усмешкой глянул на него.

— Вас что-то беспокоит?

Хорманн промолчал. Они вернулись в гостиную и стали подниматься по лестнице. В полумраке колыхалась паутина. В коридоре Сейрон сказал:

— Кстати... у меня есть старое ружье.

Взгляд его сверкал издевкой. Он распахнул дверь:

— Вот оно. Над моим роскошным ложем...

Хорманн остановился на пороге. Окно было затянуто пленкой. Ложем Сейрону служил старый матрас, покрытый латаными одеялами. Двустволка висела на стене, оклеенной грязными обоями.

— Прекрасно, ваша взяла, Сейрон. Храните свод древний тромбон. С моим ему не сравниться.

— Между прочим, у меня быстрая рука и верный глаз.

 

В конце коридора высилась груда гипса. Через брешь в стене врывалось солнце. Хорманн пнул обломки ногой:

— Граната или небольшая мина.

— Мне вполне хватает того, что осталось в целости. Я так ни разу и не побывал в разрушенном крыле.

Хорманн улыбнулся. «А меня, — подумал он, — интересует только погреб...»

Он не испытывал беспокойства. Мародеры и грабители волнами накатывались на поместье, но не могли найти того, за чем явился он. Единственной опасностью было полное разрушение поместья. Но даже тогда потребовалось бы только лишнее время на поиски. Старик Делишер ко всем прочим своим талантам был еще и гением миниатюризации...

— Осмотр закончен, — сказал Сейрон. — Как насчет перекусить с винишком?

Хорманн с улыбкой глянул на него. — Дичь?

— Конечно. Должно же ружье bногда стрелять. C овощами и фруктами полегче. Что касается вина...

Они спустились вниз.

— Пообедаем в гостиной, — с жеманством в голосе пропел Сейрон. — Там обстановка побогаче. Сегодня большой день... Как-никак возвращение блудного сына.

Хорманн подозрительно уставился на него. Потом покачал головой. Он подумал о Жаке Делишере, и у него засосало под ложечкой.

— Накрою на стол, — прервал его мысли Сейрон. — Слуги ушли в отпуск. И надолго...

— Вы, похоже, относитесь ко всему философски. Завидую. Кстати, сколько вам лет?

— Я родился, когда строилась база Доппельмейер!

— Доппельмейер! Погодите... 1995 год. Не может быть! Сейчас идет... Шестьдесят восемь лет!  Вам шестьдесят восемь лет?!

— Все шестьдесят восемь, — подтвердил Сейрон. Он исчез, вернулся с двумя выщербленными тарелками, одним ножом и парой погнутых вилок и разложил все на подоконнике. — Теперь остается стол...

Хорманн двинулся за ним в зеленую комнату.

На стенах висели обрывки выцветших обоев и рамка, где когда-то красовалась репродукция Матье. Ставни прикрывали окна без стекол. Где-то в углу трещал сверчок. Единственной мебелью был одноногий столик, который Хорманн хорошо помнил. Старик Делишер частенько присаживался за него и делал в блокноте быстрые записи.

— Он иногда занимался исследованиями, не так ли?

Хорманн едва не вздрогнул. Его взгляд медленно перешел на лицо Сейрона — оно выражало любопытство. Он пожал плечами.

— Действительно. Время от времени.

— Я слыхал, что он занимал крупный пост еще при Малере...

Хорманн поднял столик и перенес его в гостиную.

— Да, — ответил он. — Он не терял связи со столицей. Но политика его не очень интересовала... А столик хорош. На него и Генрих VIII с удовольствием поставил бы бокал вина.

— Как, впрочем, и сир Жан де Бомон де Серв! — расхохотался Сейрон, направляясь в сторону кухни.

— Дедуля, — крикнул вслед ему Хорманн. — А сколько раз в день вы обычно едите?

— Не называйте меня дедулей! Я всегда был холостяком...

Обычно ем раз в день. В полдень. В саду приятно устраивать пикник.

Хорманн промолчал. Он подошел к окну. Небо побелело от жары. В тишине прогудел шмель и исчез в лопухах. Хорманн уставился на цоколь статуи. И вдруг ощутил нетерпение от желания приступить к делу.

Он заглянул в кухню.

— Пока вы готовите пир, я займусь лошадью.

— Не пользуйтесь насосом. Он давно не работает. Зачерпните воды из колодца. Насчет овса не знаю. Трактора его не едят...

Хорманн пересек прихожую, вышел на солнце. Ветер вздымал фонтанчики пыли. Лошадь давно перебралась в тень амбара.

Хорманн пересек двор, распахнул ворота. Внутри ржавел трактор. Покрытый толстым слоем пыли, он выглядел вполне целым.

 

«Странно, что он никому не приглянулся. Даже Сейрону. Впрочем, смыслил ли тот в технике?»

Он вышел за лошадью, завел ее в темный угол позади трактора. Бросил взгляд,в открытые ворота. Двор был пуст. Сейрон готовил завтрак — следовало управиться за несколько минут.

Хорманн вернулся к лошади. К седлу были приторочены два кожаных мешка. Он расстегнул их и извлек дюжину стекляшек и катушку с проводом. Положил все на землю и снял с лошади седло и уздечку. Потом отделил от нее удила и поместил рядом со стеклянными вещицами и проволокой.

Затем приступил к работе. Движения его были быстры и точны — тренировки не прошли даром. Он не имел права на ошибку. Но в душе таился страх перед тем, что произойдет в случае неловкого движения.

Он укрепил четыре стекляшки на стене, а остальные соединил проводом, сверкающим словно золото, когда на него падал случайный луч солнца.

Расслышав звон посуды, выглянул наружу и улыбнулся.

Потом быстро укрепил странную сетку на стене. Взял удила. Что-то щелкнуло, предмет вывернулся наизнанку и занял место в центре рукотворной паутины. Наконец Хорманн остановился. Лицо его истекало потом, а одежда, казалось, прилипла к коже. Он уже отвык от жары и давно не жил в таком напряжении, как последние дни.

Он наклонился, зачерпнул горсть пыли и припудрил сооружение на стене, чтобы оно не бросалось в глаза с первого взгляда.

«Если Сейрон войдет, — усмехнулся он про себя, — на второй взгляд времени у него не останется...»

Теперь следовало отправить первое донесение. Он надеялся, что второе будет сигналом к возвращению.

Хорманн наклонился над бывшими удилами и закончил регулировку. Пот заливал глаза, и приходилось сдерживать дыхание, чтобы лучше слышать. Ему не хотелось применять оружие против Сейрона. Спокойней было исключить любые неожиданности.

Он коснулся указательным пальцем кнопки, и странное сооружение налилось слабым сиянием. Провод и стекляшки засветились.

Хорманн медленно произнес позывные и коротко отчитался. О Сейроне он упомянул лишь для очистки совести.

Когда он закончил говорить, ему показалось, что одежда его срослась с кожей.

«Самое трудное позади, — мысль доставила ему удовольствие. — Теперь остается завершить миссию».

Он отыскал ведро и вышел под обжигающее солнце.

Ограждение колодца растрескалось, но вода была холодной. Хорманн даже узнал ее вкус.

Он напоил лошадь, вышел из амбара и медленно направился к крыльцу. В дверях показался Сейрон.

— Еще мгновение, и повар поставил бы вас к стенке. Рагу перестоит и станет волокнистым!

Они уселись друг против друга, и Хорманн невесело улыбнулся — слишком узок был их импровизированный стол. Хлеб лежал на тряпке, расстеленной на полу. А на столе едва хватило места для графинчика с розовым вином и тарелок с дымящимся рагу.

— Сейрон, вы сибарит, вынужденный жить по обстоятельствам.

— Ни одно событие никогда не испортило мне аппетита.

Надеюсь, вам тоже.

Хорманн засмеялся. Недоверие уходило куда-то вглубь, а вместе с ним и холодный страх неудачи. Он отпил вина, оно оказалось превосходным. Все складывалось удачно. Вскоре он выполнит трудную миссию.

— Кстати, Сейрон, — сказал он, приступая к рагу. — Может, расскажете о себе?

Сейрон осушил стакан, удовлетворенно цокнул языком и откинулся назад. В его удивительно живых глазах вспыхивали огоньки, но лицо было лишено всяческого выражения.

«Словно кора дерева, — подумал Хорманн. — Он напоминает старого демона... Может, он наделен колдовской властью?»

Где-то в глубине души прятался колючий страх.

— Я никто, — сказал Сейрон. — Больше никто. Вернее... как вы меня назвали?

— Сибарит.

Он поднял вверх указательный палец.

— Вот-вот. Сибарит. Вы знаете, когда-то я был очень богат. Жил в громадной вилле, набитой всяческими безделушками, с видом на море. Второй такой не было...

— Вы серьезно?

Старик кивнул.

— Совершенно серьезно. Это было слишком давно. Тогда еще и слыхом не слыхали о роялистах. По крайней мере, о наших. Бомон, наверное, зачитывался баронессой Орси. Испания и Португалия были разъединены, а неосоциализмом еще никто не увлекался. Монако оставалось княжеством, я жил в нескольких километрах от него, а вторжение французов выглядело, как заезженная шутка...

— Вы думаете, Бомон не читал в детстве ничего серьезнее баронессы Орси?

Сейрон поглядел на него.

— Я знаю одно. Реальность — пустая вещь, Хорманн. Эта эпоха минует, как и остальные. В Бомоне столько же культуры, как и голубых кровей...

— Голубых кровей? Я думал, генетики Малера...

— Ц-ц-ц! Возьмите еще мяса. Я поделюсь с вами кое-какими соображениями.

Сейрон унаследовал от отца небольшой заводик по производству электронных приборов. В тридцать лет ему удалось подписать контракт с Международной Космической комиссией для поставки аппаратуры на первые фотонные корабли.

— Вы представляете, о каких суммах шла речь? Только запуск «Самофракии» к Нептуну мог прокормить меня и моих потомков, обзаведись я ими.

Хорманн покачал головой. Они перешли к овощам — к довольно жесткой репе.

— А «Ланжевен»? — спросил он.

— Вы жестоки. — Сейрон усмехнулся. — Подвела не электронная система. Был саботаж.

— Саботаж? Тогда?

— Я говорю не о роялистах, а об азиатах. Хотя не знаю, зачем им была нужна та катастрофа... Вы знаете, что там спасся один человек?

— Нет. Всегда сообщалось, что погибли все.

— Одному удалось спастись... Он прожил еще несколько часов. Хотя сошел с ума.

Хорманн промолчал. Его мозг пробудился. Мысли кружились в быстром хороводе. Неужели Сейрон говорил правду? Или?..

— Как же случилось, что вы теперь сидите здесь и едите репу?

— Люди прево взорвали мой завод. Я помогал республиканскому Сопротивлению. И не рвал с друзьями в Монако.

— А ваша вилла?

Сейрон только махнул рукой.

— У вас ничего не осталось?

— Быть может, пара ордеров на арест, и все...

Обед был закончен. Солнце заглянуло в окна, превратив гостиную в жалкую конуру.

— Если желаете, — медленно проговорил Сейрон, — можете продолжить ваше паломничество. В конце концов, это ведь ваша вотчина. Я только квартирант...

Хорманн встал. Старик был почти прав. Разваливающееся поместье стало его вотчиной. И в ней хранилось сокровище, о котором не подозревал пройдоха Сейрон.

— Я проведу ночь здесь, — сказал Хорманн. — Место найдется?

— Найдется...

Он не сразу направился к погребу. Сначала осмотрел сгоревшее крыло. От огромной библиотеки и двух фиолетовых комнат не сохранилось ничего. Стоило толкнуть почерневшую дверь, как та рухнула с оглушительным грохотом. Он закашлялся от пыли и с порога оглядел бывшую лабораторию старика Делишера.

Длинный стол был покрыт толстым слоем пыли. Вся аппаратура исчезла, лишь висели оборванные провода. Никто и не подозревал, что здесь было сделано величайшее после атомной энергии открытие.

 

Сейрон, может, действительно поставлял оборудование для фотонных кораблей павшей республики, но не мог знать связи между этой любительской лабораторией и звездами, между появлением Хорманна и разрушенным поместьем Делишера...

Хорманн развернулся на каблуках и сразу окунулся в полуденный жар двора. Он постоял под сводом из серого камня на самом верху почти вертикальной лестницы, ведущей в погреб, прислушиваясь к шуму, доносившемуся из прихожей. Сейрон, похоже, продолжал играть роль метрдотеля.

Хорманн спустился по лестнице. Дверь погреба была приоткрыта. Здесь явно побывали не раз. Бродяги вроде Сейрона часто выживали за счет покинутых ферм.

За каких-то три года Франция превратилась в пустыню невозделанных земель, заброшенных деревень, разбитых дорог и провалившихся мостов. Люди прево и Службы Безопасности были не в силах установить контроль над всей страной. Им приходилось считаться с организованными республиканскими партиями засадами, ночными нападениями. Угрозы со стороны европейской неосоциалистической коалиции мешали Бомону де Серву всерьез заняться наведением порядка внутри страны.

Вскоре все изменится. Но это уже не было главным. Главным было то, что лежало в этом погребе со дня начала Революции в 2060 году.

Хорманн вступил в прохладную тень. Сквозь запыленное окошко пробивался лучик солнца, высвечивая груды пустых бутылок и заплесневевших газет. Хорманн шел медленно, пытаясь определить место как можно точнее.

В глубине подвала окошко было затенено высокой травой и лопухами. Он остановился и прислушался. Дом ощущался, как пустая раковина, вокруг которой свиристели сверчки.

Хорманн извлек лучемет и перевел регулятор на минимум. Оружие стало фонариком. Узкий луч света скользнул по стене и застыл на переключателе.

Он был целехонек. Хорманн ощутил комок в горле. Старик Делишер хорошо знал свое дело.

Хорманн переложил лучемет в левую руку, а правой разобрал переключатель. Затем осторожно вытянул провода. Ему нужно было всего полметра, но для верности он отмерил целый метр, чтобы не повторять операцию, поставил переключатель на место, смотал провод и сунул моток в карман.

Осталось только отослать его...

И миссия была бы завершена.

Не торопясь он пересек погреб. Глаза его скользнули по старым газетам, хранившим тайну восхождения Бомона, историю загнивания правительства Малера и, быть может, первые из напечатанных стихов Хорманна...

Он остановился у подножия лестницы.

Сейрон ждал его наверху, глаза у него были хитрее, чем прежде.

Хорманн настороженно замер с бесполезным лучеметом в руке.

— Охотитесь на крыс? — спросил Сейрон.

Тон старика успокоил его. Он выдавил улыбку и поднялся наверх. Засовывая оружие в кобуру, он незаметно перевел регулятор на максимум.

— Обхожу свою вотчину. Надеялся отыскать что-нибудь интересное, но, кажется, эта мысль посетила меня не первого.

— Меня она тоже посещала, — сказал Сейрон, щурясь от солнца. — Я наткнулся на удивительную коллекцию Журнала Астронавтов за 2057 год и несколько книг Фора...

Впрочем, я искал вас, чтобы пригласить на кофе. В наши времена кофе редкое удовольствие.

Он двинулся к крыльцу. Хорманн поспешил за ним. Ветер улегся, пыль осела, и жара стала сносной.

— Кофейку отведаю с удовольствием. А что вы думаете о Форе?

— Он не разобрался в смысле человеческой экспансии. — Сейрон покачал головой. — Его идею о независимости колоний на других планетах трудно принять всерьез.

Хорманн едва не рассмеялся тем горьковато-печальным смехом, который охватывал его всякий раз, когда он сталкивался с непониманием великих идей. «Мы боремся за это, но никто об этом не подозревает...»

— Я прочел большинство ваших стихов, — вновь заговорил Сейрон. Он остановился на верхней ступеньке крыльца и обернулся. — Почему вы перестали  писать,  Хорманн?

Неужели «Бард Сопротивления» утратил эпический дар, который его прославил?

— Нет, просто бросил писать. Может быть, еще вернусь к своему ремеслу. Слово недостаточно эффективное оружие.

Они вошли в гостиную, Сейрон указал на дымящийся кофейник на столике и продекламировал:

Они прошли по дорогам

И все сожгли по пути.

Они бросили вызов

И собрали армии.

Искромсанные птицы

Утонули в озерах. Хорманн восхищенно присвистнул.

— Теперь я верю, что вы читали мои стихи. Вы первый человек, сумевший процитировать более двух строк.

— Я очень люблю «Орду». Ну что ж, прошу к кофе. Вместо чашечек стаканы, но...

— Знаю — в наши времена.

Первый глоток обжег горло. Хорманн почти опорожнил стакан вкусного напитка, как вдруг в глазах его все расплылось. Он тряхнул головой.

— Черт возьми! — Он попытался встать. — Сейрон...

И услышал четкие и понятные слова Сейрона:

— Забыл сказать. Среди книг Фора я обнаружил кое-что еще. Записную книжку Делишера. Очень интересный документ, Хорманн. Очень интересный.

Хорманн попытался привстать, но зад его словно прирос к стулу. Он потянулся к оружию, но рука налилась неимоверной тяжестью. Кровь по жилам все же бежала. И бежала слишком быстро. Она била в виски тысячами барабанов и жгла грудь.

— Вы помогли мне, — продолжал Сейрон. — Я ждал, чтобы вы сделали работу за меня. Я не знал, куда Делишер запрятал пленку, но главное, что она все же досталась мне. Весьма плохо сыграно, господин роялист. Хотя вы все же поэт, а наши времена не для вас... Жаль.

Хорманна затошнило. Он отчаянно боролся с собой. Потом упал со стула и остался лежать на спине, прислушиваясь к звучащему в голове барабанному бою.

— Это простое снотворное, — произнес голос Сейрона. — Когда вы проснетесь, я буду далеко...

Хорманн хотел сказать, что тот ошибается, играет на руку ненавистному врагу. И фразы в его голове складывались четкими и понятными.

Но слова, которые он хотел произнести, поглотила ночь.

Он слышал свое имя в туманном и тяжелом сне. Он был в погребе, но далеко от поместья и стоял, склонившись над человеком с темным квадратным лицом и синими-пресиними глазами, начавшими выцветать после долгих недель страданий. Тело человека скрывал прозрачный мешок, наполненный обезболивающими препаратами. Белые губы снова произнесли его имя.

Жаку Делишеру оставалось жить считанные мгновения. Еще никому не удавалось выжить после роялистской каторги на Марсе.

— Мы отсрочили смерть на несколько часов, хотя хватило бы нескольких минут.

Он еще ниже склонился над умирающим, и мрак подвала словно сгустился, накрыв их темной ночной волной...

...Он открыл глаза. Виски ломило от боли.

Он видел ножку столика и осколки стакана, разбившегося при падении.

Воспоминания медленно всплыли на поверхность, и Хорманн привстал.

Сейрон оказался хитрее, а он показал себя полным идиотом.

— Слишком много риска, — пробормотал он. — Я бы никогда не выкрутился в одиночку...

Хорманн тряхнул головой. Ноги были невероятно тяжелы. Он едва перевел дыхание после первых шагов, остановился и оперся на столик.

— Опоили, как ребенка...

Он собрался с силами, подошел к окну. Розовые полосы на небе говорили о приближении сумерек. В саду теперь было прохладно. На север тянулась стая птиц.

Теперь можно было не спешить. Сейрон обыскал его и нашел моток проволоки. И прихватил лучемет. Но это не имело ни малейшего значения... Старик скорее всего быстро пересек двор, чтобы завладеть лошадью. Вошел...

Хорманн с улыбкой вышел из гостиной. Он знал, что Сейрон едва успел переступить порог амбара. И бросить взгляд на передаточную антенну. На той стороне постоянно дежурили техники. И сделали все необходимое.

Хорманн постоял на крыльце. Пыль двора еще хранила послеполуденный жар. Вдали лаяла собака. Поместье Делишера напоминало огромный памятник прошлым векам, тем векам, когда люди вели бесконечные сражения, шрамы от которых зарубцевались и исчезли один за другим.

Хорманн пересек двор. Ворота амбара были приоткрыты. Он распахнул их, чтобы свет проник внутрь.

Сейрон лежал у трактора. Падая, он рассадил лоб о машину. Лучемет отлетел метра на два и валялся рядом с антенной. Хорманн поднял его и перевел регулятор на минимум. Включил его. По сетке пробежали искорки. Каждая стеклянная деталь превратилась в огромный сверкающий бриллиант.

Он наклонился над Сейроном. Техники воспользовались банальным, но эффективным способом психошока. Он знал, что надо делать, но все же потратил немало времени чтобы привести Сейрона в чувство. Потом выпрямился, ожидая, пока тот придет в себя.

Лошадь в глубине амбара переступала с ноги на ногу.

Сейрон пошевелился, и его глаза остановились на кружке света. Потом он сел и ощупал лоб.

— Всему свой черед, — проговорил  Хорманн. — Вы не могли выиграть, Сейрон. Даже у столь беспечного противника, как я...

— Ничего не понимаю.

Слова с трудом срывались с губ Сейрона. Его лицо казалось еще более старым, словно обожженным пламенем гигантского солнца. Оно напоминало маску демона, в глазах которого сверкала ярость.

«Он опасен, — подумал Хорманн. — Ему удалось усыпить мою бдительность... Но против нас он бессилен...»

— Сейрон, вам не кажется, что пора объясниться? Партия закончилась, даже не начавшись.

— Партия началась, господин Хорманн! — Сейрон почти кричал от ненависти. — И будет продолжаться еще долго. Пока вас и вам подобных не уничтожат до последнего. Вы представляете собой клику мерзавцев, каких было немало в нашей истории. Республика снова вернется. Даже несмотря на то, что вы пользуетесь плодами научных исследований. Но у нас тоже есть ученые. Делишер был из наших... Он открыл нечто великое, но вам не удастся этим воспользоваться. Он умер, как мужественный человек. Даже если вы выиграете сегодня, смерть его не окажется бесполезной...

— Хватит болтовни, — прервал его Хорманн усталым голосом. — Вы ничего не поняли.

— Жака Делишера сослали на Марс, — продолжал Сейрон, не слушая Хорманна. — У него не было ни малейшего шанса выстоять. Вы вырвали у него секрет под пытками, и вас послали за пленкой. Но мы предусмотрели это, Хорманн. Я жду вас здесь уже несколько недель.

— Не меня, — усмехнулся Хорманн. — Почему вы считаете меня агентом роялистов? Бомон, наверно, послал бы нескольких...

Сейрон оскалился.

— Смешно, Хорманн. Очень смешно... Прованс не оккупирован, и роялисты не любят здесь появляться. Как, впрочем, и в других французских провинциях. Нет, Хорманн. Вы прибыли один.

Хорманн молча смотрел на удивительно загорелое лицо, и мысль о беспощадном солнце, которое превратило кожу в обожженную глину, вдруг принесла разгадку.

— Меркурий, — выдохнул он. — Вы были на Меркурии!

Глаза Сейрона засверкали.

— Верно, Хорманн. Я занимался электроникой на этом выжженном шарике. Мне нет шестидесяти восьми. Мне столько же лет, сколько и вам. Станция Терминатора изнашивает людей. Вы не можете знать... — Он саркастически усмехнулся. — Но в силах себе вообразить. Вы написали несколько стихотворений о Меркурии. Вы все угадали. Солнце там иногда заполняет все небо и слепит даже через черные фильтры...

— Быть может, там вы и набрались ненависти и приобрели вкус к борьбе. Я никогда не сомневался в жестокости роялистов. Но вы ошибаетесь.

— Старик Делишер не мог ошибиться. Я уже говорил, что нашел его записную книжку. Он говорит о вашем отце... и о вас. Полагаю, он хорошо вас знал. Он ощутил в вас стремление к могуществу, жажду власти, понял, куда вы пойдете...

Хорманн пожал плечами и вдруг ощутил усталость и печаль.

— Делишер не был психологом, Сейрон. Не стоит полагаться на его суждение. Он едва доверял собственному сыну и, думаю, чудом доверил ему тайну своего открытия... Он был всего-навсего великим ученым. Но, понимаю, вы могли ошибиться...

— Я не ошибаюсь! — крикнул Сейрон. — Я ждал агента-роялиста и дождался. Меня это расстроило, ибо я действительно читал ваши стихи, Хорманн. Я верил, что они воспевают Революцию, все великое и чистое. Но теперь понимаю, что вы обрушились на нас, на борцов Сопротивления. Вас никогда не устраивало, что ваш отец был арендатором, вы хотели сделать поместье своей вотчиной. Вотчиной изменника, Хорманн...

— Хватит! — Голос Хорманна сорвался от гнева. — Ад Меркурия свел вас с ума! Впрочем, с ума сошли и те, кто ослеплен борьбой. Вы — истинный француз, следует это признать. И всегда опаздываете на одну войну... Мир вокруг вас меняется, но потребуются долгие годы, чтобы вы это поняли. В моих стихах никогда не воспевалась Революция или роялисты. Стихи относятся даже не к этому миру, Сейрон, а к другому, единственному, который я признаю, — к Марсу. Пока вы плетете заговоры против жалкой марионетки Бомона, который падет сам через десяток лет, европейские корабли несутся к звездам. Азиаты, американцы и Славянские Республики осваивают Афродиту, готовятся к высадке на Альтаир...

— Мы тоже, — сказал Сейрон, протягивая руку. — Мы могли бы добиться успеха. Имея в руках открытие Делишера. Европа согласилась бы помочь нам опрокинуть Бомона...

— Примерный патриот! — оскалился Хорманн. — Вы считаете, что живете в XVII веке? Это не Варенн. И дела идут не так, как вы предполагаете. Какое открытие, по-вашему, сделал Делишер?

На несколько секунд воцарилась тишина. Потом Сейрон вздохнул и пробормотал:

— Сверхдвигатель. Способ достичь световой скорости, открыть людям дорогу к звездам...

Хорманн гневно схватил его за руку.

— Дайте мне моток! Быстрее!

Сейрон нехотя повиновался. Хорманн выпрямился.

— Смотрите! — прошипел он сквозь зубы. — Старику Делишеру удалось переснять все документы на пленку и спрятать ее в оболочку провода. Для вас этот предмет бесценен. Для меня — лишен какой-либо ценности. Вы все еще не поняли? Я явился за пленкой, но могу уничтожить ее, ибо мы знаем, что здесь записано!

Он перевел регулятор лучемета, бросил пленку на пол и сжег ее во вспышке голубого пламени.

Когда Хорманн поднял голову, то заметил слезы в глазах человека с Меркурия.

— Поймите, Сейрон, — медленно сказал он. К нему вернулось спокойствие. — Через два года Марс обретет независимость, а вы еще не будете знать, что мы существуем. Мы вытащили Жака Делишера с каторги. Он умер, сообщив нам тайну отца. Мы уже уничтожили каторгу. Через год нам будет принадлежать Северное полушарие... И тогда мы сможем диктовать свою волю Земле, если захотим, ибо у нас есть то, что вы хотели предложить европейцам за их помощь. Мы этим уже обладаем. Мы сами открыли это!

— Сверхдвигатель, — простонал Сейрон.

— Нет... Не сверхдвигатель. Куда лучше, Сейрон. Вы опять отстали... То, чем мы обладаем, кончает с армадами фотонных кораблей. Мы открыли передатчик материи, Сейрон! — он понизил голос, наслаждаясь обескураженным лицом противника, понизил голос и продолжил почти конфиденциальным тоном: — Передатчик материи, ясно? Миллиарды и миллиарды километров, преодолеваемые в мгновение ока. Звезды в таком случае оказываются на расстоянии вытянутой руки. Стоит послать один корабль с передатчиком и... Хоп! Любые грузы пересекут световые годы. Корабли пойдут от системы к системе. Затем настанет черед человека... И эта власть у Марса!

Сейрон медленно качал головой. Он понял, что в лице Хорманна он встретился с более опасным противником, чем роялисты. С этим врагом придется считаться в ближайшее десятилетие. Ему показалось, что он видит дурной сон, в котором ему не осталось места.

— Вы правы, — процедил он. — Если в ваших словах есть правда, мы отстали. И Земля попадает в вашу власть. Теперь я могу умереть спокойно. Мне больше нечего делать.

Хорманн вгляделся в него.

— Ну нет, вы не умрете. По крайней мере, надеюсь на это. — Он показал на антенну. — Любезные техники, следящие за нами с той стороны цепи, с удовольствием проведут опыт на вашей персоне! Вам предстоит путешествие на полсотни миллионов километров. Вы не можете оставаться на Земле, Сейрон! Вы достаточно умны, чтобы заронить сомнение в нескольких толковых головах. Я улечу обычным звездолетом, он ожидает меня на юге. Передача человеческих существ без повреждения клеток еще недостаточно надежна. Но у нас не каждый день бывают подопытные кролики. У вас есть шанс, Сейрон. Я уверен, что мы еще увидимся в Генштабе на Экваторе.

Он улыбнулся и отступил к порогу. Сейрон поглядел на антенну.

— Мне не страшно. Я любопытен, Хорманн. И спрашиваю себя, если это просто...

Он не окончил фразы.

Стеклянные детали налились голубоватым светом, их яркость увеличилась, и Хорманн прикрыл глаза рукой. Когда он опустил ее, Сейрона не было.

Он вздохнул и подождал несколько секунд. Он представил себе разъятое на электроны тело, несущееся через пространство, обычный сигнал в эфире.

Потом подошел к стене и вызвал техников.

Когда он выпрямился, его лицо сияло. Он вышел во двор и посмотрел на небо. Венера сверкала над кипарисами. А красный Марс был еще невидим. Но Сейрон уже прибыл туда со скоростью мысли — в полном здравии и уме.

Хорманн немного постоял во дворе. Потом вернулся в амбар и быстро разобрал антенну. Удила стали обычным куском металла, а стеклянные детали улеглись на дно мешков.

Через мгновение он уже сидел в седле и медленно удалялся от затихшего поместья Делишера. Он ни разу не обернулся, чтобы бросить последний взгляд, и, выбравшись на пыльную дорогу, заросшую лопухами, направился на юг. В фиолетовой тьме трещали сверчки.

Где-то на Средиземноморском побережье его ждал корабль...

Рис. В. Плевина Перевел с французского А.Григорьев

(обратно)

Дворец махараджей на колесах

В агоны столетней давности, отделанные ценнейшими породами дерева, трогаются в путь через самое сердце страны индийских махараджей. Этот состав, медленно движущийся через заросшие лесом и населенные обезьянами холмы Раджастхана — самого прекрасного района Индии, сегодня перевозит одних туристов. Покинув Дели, поезд идет через Джайпур в Джайсалмер и возвращается по южному пути через Удайпур и Агру. Поездка длиной в семь дней. После этого путешествия поезд вернется в «отчий дом», чтобы отдыхать в течение полугода до следующего круиза для богатых туристов.

В этом «поезде махараджей» индийцы, наверное, спят недурно, но для европейцев сон здесь — просто подвиг: их кожа недостаточно груба, чтобы противостоять атакам пикирующих истинных махараджей этого поезда — комаров. Европейцы не подготовлены и к безумной духоте, висящей в вагоне, несмотря на работающие на полную мощность вентиляторы. Уши туристов вряд ли адаптируются к шуму даже к последней ночи поездки.

На ночь поезд останавливается. Тогда-то и можно пусть через деревянные ставни и кисейные занавески окунуться в атмосферу вокзалов. Индийские вокзалы — по обилию народа — похожи на улицы крупных городов в час «пик». На каждой станции в Индии становишься свидетелем как бы сцены исхода. Люди стоят лагерем на платформах, иногда более недели, в ожидании своего поезда. В Индии редко путешествуют в одиночку и никогда — без особой цели. Здесь пускаются в путь лишь в связи с крупными событиями — свадьбами, кремацией умерших родственников, близких или для религиозного паломничества. Индийцы везут с собой родителей, бабушку с дедушкой, братьев и двоюродных братьев, а часто и свою корову, которую могут спокойно доить в паровозном дыму. Они везут и весь свой домашний скарб: маленькую электроплитку, на которой готовят пищу, высушенный коровий навоз для поддержания огня в костре, свои драгоценности в скромном саквояже, сшитом из обрывков ткани, с которым никогда не расстаются. Каждое утро и каждый вечер они ставят перед собой на землю каменного божка для молитвы, кладут перед ним цветы, благовонные палочки, фрукты, горстку риса и молча молятся среди всеобщего шума, пыли и дыма.

Ночью вокзалы переполнены так же, как и днем. Собаки вкушают здесь свежесть темноты. Разлегшись живописными стаями, они напоминают большие собачьи кладбища под луной. Коровы прогуливаются, как у себя дома, по шпалам и по платформам. Козы, зебу и бараны ведут себя точно так же. Сюда приходят спать нищие. Крестьяне всю ночь грезят о вагонах, которые придется брать штурмом по прибытии. Чаще, чем в купе, здесь путешествуют на крышах. Медленно трогается дворец на колесах. Можно без труда следовать за ним на велосипеде, взявшись за бортовые поручни еще на платформе и прицепившись таким образом к последнему вагону. Правила запрещают этому поезду двигаться быстрее 60 километров в час. Но, по правде говоря, ни один из этих вагонов вообще не имеет права перевозить людей. Согласно нормам, деревянным вагонам положено «уходить в отставку» в возрасте 35 лет. А большинству из них здесь от 80 до 90. Головной, вагон махараджи Биканера, был построен в 1898 году. На каждом вагоне гербы махараджей — Джайпура, Удайпура, Бароды, которым они когда-то принадлежали. Теперь все они объединены в составчик из двух десятков вагонов, включающих вагон-бар, библиотеку, три служебных вагона, два вагона-ресторана и тринадцать спальных вагонов, в каждом из которых 3 — 4 маленьких купе, мини-салон и две туалетные кабинки. В поезде к услугам пассажиров шестьдесят железнодорожных служащих Раджастхана. Пятеро солдат составляют персональную охрану путешественников.

Сегодня в поездах, где спиртное было когда-то запрещено, можно выпить самый лучший в мире виски. Бармен-раджпут из весьма благородной касты воителей гордо носит усы и тюрбан, принятые в Раджастхане, и с замкнутым видом распоряжается своим баром. Иногда в поезд приглашают танцора «хиджра» — евнуха, принадлежащего к касте актеров, трубадуров и музыкантов.

Но эта иллюзия, что с вами обращаются, как с махараджей, или даже вице-королем (именно эти вагоны брал напрокат и лорд Маунтбаттен!), обходится компании в целое состояние. Поэтому индийское правительство возложило свои надежды на совершенно новый поезд — ультрасовременный «The Great Indian Roven». Этот поезд, оснащенный кондиционерами и другими современными техническими устройствами, позволяет иностранным гостям совершить вполне комфортабельное путешествие от Дели до священного города Варанаси по цепочке буддийских святынь, привлекающих богатых туристов из Японии. Именно по их настоянию один из вагонов поезда был переоборудован специально для молитв.

Но «The Great Indian Rover» никогда не обретет то необъяснимое очарование, которое так свойственно «Дворцу на колесах» — поезду махараджей. За время недельного путешествия по Индии на этом музейном поезде может сложиться впечатление, что ты вновь присутствуешь при элегантном закате Британской империи. Усердие в выполнении малейших капризов, трогательный подарок в конце путешествия — пластмассовый Тадж-Махал и ранний чай, подающийся сразу после сна, а затем царский завтрак в гостиной, превосходные обеды, меню которых в вагоне-ресторане меняется ежедневно, хаотические предрассветные часы в гуще привокзальной жизни, — такое вряд ли забудет хоть один из туристов.

Чтобы почувствовать прелесть этого путешествия вновь, надо отправиться в Музей поезда в Нью-Дели. В этом музее можно созерцать первый индийский локомотив — «Фэари Куин» постройки 1855 года, снятый с эксплуатации в 1908-м, но до сих пор в превосходном состоянии, или «Рамготти», построенный в 1862 году и прослуживший 100 лет. Там же можно обнаружить и первое меню на французском языке, отпечатанное 23 июля 1904 года для первого вагона-ресторана. Заглянув в это меню, ей-богу, испытает волнение самый утонченный парижский гурман.

Стоит перечислить и некоторые из былых правил поведения в индийских поездах, где отдельно фигурируют купе для страдающих бессонницей, для одиноких женщин и так далее. Или вспомнить увиденные там фотографии слонов, толкающих вагоны по Бенгальской железной дороге, вокзала Виктории в Бомбее с готическими витражами, мечети на станции в Лакхнау или прекрасного дворца в Унгаде...

Все это, похоже, уже вчерашний день. Но современную Индию создали именно железные дороги, которые сегодня один из факторов, не позволяющих ей распасться. Страна обладает одной из самых больших по протяженности рельсовых сетей в мире — 70 тысячами километров путей, десятая часть которых, правда, пребывает в плачевном состоянии, — и армией железнодорожных служащих в 1,6 миллиона человек.

Замечательный фильм снял Дэвид Лин — «Поездка в Индию». И на протяжении всех 2500 километров пути «поезда махараджей» по Раджастхану неустанно вспоминаешь его кадры: Джайпур, Удайпур, Джайсалмер, менее известные, но не менее красивые Джодхпур и Бхаратпур, наконец Агра и Дели... Время от времени стоит покидать поезд и отдыхать в тени великолепных дворцов, разбросанных вдоль всего маршрута. Например, провести ночь в знаменитом Озерном дворце в Удайпуре, некогда резиденции местного махараджи. Дворец и сегодня царственно высится подобно гигантской кувшинке на одном из двух озер города. Если от поезда до местных красот пешком не добраться, то можно доехать на... слоне. Иногда погонщики въезжают на нем прямо в дворцовые покои, приводя в неподдельный ужас туристов-пассажиров.

Но вряд ли кому удастся увидеть в этих великолепных дворцах самих их бывших владельцев. Современные махараджи, лишенные сегодня официальных функций, перестроили свои замки в гостиницы, свои поезда — в дворцы на колесах, а сами путешествуют только самолетами...

По материалам журнала «Пари-матч» подготовил Николай Вышинский

(обратно)

Полярный эксперимент продолжается

В торой сезон живет робинзонада. Дважды собирала она тех, кто стремится испытать себя в суровых условиях северного лета. Возраст конкурса младенческий, но опыт, приобретенный его организатором петрозаводским клубом «Полярный Одиссей», — стоит многого. Питание, транспортировка, обеспечение безопасности, радиосвязь, медицинское обслуживание, предварительный отбор участников — вот далеко не полный перечень забот устроителей этого, казалось бы, на первый взгляд несложного мероприятия. Ведь как думают не посвященные в эти проблемы люди? Раз еды, жилья и прочих благ цивилизации подросткам не нужно, то и сложностей никаких — доставили на остров — и баста. Признаться, и я не очень хорошо представлял себе весь объем работ. А ведь все это делается в наших сегодняшних условиях, когда кусок хлеба купить порой проблема... Не преодолеть бы эти преграды, если бы не энтузиасты, люди, которые бесплатно или за чисто символическую плату, в счет отпуска, согласились участвовать в «несерьезном», как многие считают, деле. Большое им всем спасибо. Слова благодарности и спонсорам — Беломорскому филиалу Сбербанка, Беломорскому филиалу экономбанка, районному узлу связи и помощникам — Беломорской базе гослова, Минздраву Карелии, Республиканскому физкультурному диспансеру... Да разве всех перечислишь. Благодаря их материальной и организаторской поддержке удалось избежать денежных сборов с участников состязания.

Все это я пишу после разговора с главными организаторами робинзонады — Александром Кондрашевым и Сергеем Щуковским. В момент моего приезда в столицу северных Робинзонов — город Беломорск — Большая земля (в лице Сергея) занималась поисками судна, готового доставить ребят домой. Они уже несколько дней «загорали» в ожидании подходящего транспорта. Неудача следовала за неудачей. Остров слал отчаянные радиограммы. Питание кончилось. Похоже, что эксперимент на выживаемость продолжался, только на этот раз в более расширенном составе. Сейчас в него уже включились и доктора, и радисты, и наблюдатели. Наконец было решено обратиться к депутату. Это была последняя надежда. Но, как в фильме с хорошим концом, на помощь пришли военные. Проходящее мимо острова топографическое судно сняло терпящих бедствие и направлялось в Беломорск.

Это, увы, лишило меня возможности самому побывать на островах. Оставалось стоять на пирсе и вглядываться в морскую даль.

Отбор робинзонов этого года имел свои особенности. Во-первых, более тщательно выверенная анкета, составленная с помощью психологов. Во-вторых, длительный и серьезный второй тур состязания — поход, во время которого выяснялись как психологическая совместимость, так и физическая выносливость участников. И наконец, новая и более насыщенная программа пребывания на острове: постройка жилья, запас продуктов впрок, создание «памятника цивилизации» (своего рода экзамен на творческую смекалку), исследования и так далее. Прошлогодние робинзоны тоже могли принимать участие в соревновании и принимали — тот же Алексей Шеметов («Знахарь» (Как и в прошлом году, у каждого участника конкурса была кличка, которую он сам себе выбрал.)). Некоторые из них состязались в отборочном туре, но не прошли, а часть посчитала неправильным свое участие в основном составе и ограничилась ролью наблюдателей и помощников. Был расширен и возрастной состав. Одному из победителей — 20 лет.

Скупые строчки радиограмм поведали мне, что дела на островах шли в целом неплохо, хотя были и свои нюансы. Пришлось, например, снять с острова братьев Лебедевых, которые ленились не только выполнять программу, но даже вывешивать спасательные жилеты — знак того, что на острове все в порядке. Это было серьезным нарушением правил, и Лебедевых заменила другая пара из числа наблюдателей, которая так хорошо справилась с заданиями, что, если бы у нее было больше времени, судьба первого места могла быть иной. Возникли трения и между двумя другими робинзонами — их едва не сняли с острова. Были и болезни, в основном простуда, но лишь в одном случае пришлось вывезти больного, и все тяготы эксперимента достались оставшемуся на острове. Случались травмы, но, к счастью, также не слишком серьезные. Трем врачам — детскому хирургу, терапевту и бывшему спортивному врачу, а ныне рефлексотерапевту, хватало работы. Эта дружная команда была готова к любым неожиданностям и испытаниям, впрочем, как и все население базового острова. Но если бы понадобилась помощь Большой земли, то наготове были радисты во главе с Юрием Промоховым. Кстати, экспедиция «Полярный Робинзон-91» благодаря радистам приобрела, не побоюсь этого слова, широчайшую известность во всем мире. О 12 отважных подростках узнали в 66 странах. 3 тысячи абонентов выходили на волну радиостанции Кондострова. В специальных международных радиолюбительских журналах робинзонада была объявлена задолго до проведения, и задержка с доставкой экспедиции на остров, сложности с судном вызвали шквал запросов: почему молчите? что случилось? А как объяснишь, что денег нет и нужно ходить на поклон в разные начальственные кабинеты, и далеко не все горят желанием помочь...

Вглядываясь в быстро темнеющий горизонт, я невольно вздрогнул, когда сзади раздалось: «Добрый вечер!» Оглянувшись, увидел, что на берегу уже вовсю идет выгрузка рюкзаков, палаток, радиостанции... Ребята по цепочке споро передавали друг другу вещи. Оказывается, высадили их на другом причале и сюда они приехали на грузовичке. Грязные, в рваных куртках, схваченных неровными заплатками и швами, в расползавшихся ботинках и кедах — компания эта одним своим видом могла обратить в бегство любого случайного прохожего. Но в глазах этих парней было нечто такое, что не способны дать никакие блага цивилизованной жизни. Их лица излучали гордость, достоинство, энергию и, конечно, удовольствие от того, что испытание окончено. И это поле, излучаемое ребятами, заряжало всех. Я ощутил его тоже. Пока ребята накрывали на стол, организаторы собрались в кубрике бота, только что пришвартовавшегося у причала.

Это небольшое суденышко, которое юные острословы прозвали «Марабу» за аббревиатуру МРБ (моторизованный рыбацкий бот), сопровождало экспедицию во время скитаний по архипелагу. Без него и капитана Алексея Басинова, коренастого, улыбчивого человека, невозможно представить робинзонаду. Совершенно бескорыстно каждый год он отдает свой бот в распоряжение организаторов эксперимента, оставляя за собой роль капитана.

Задача предстояла не из легких — определить лучшую пару, лучший дневник, приз за который — фотоаппарат — предоставила редакция «Вокруг света». После короткого, но жаркого обсуждения был вынесен окончательный вердикт. Победителями практически единогласно были признаны Сергей Цветков («Егор») из города Жуковский, что под Москвой, и Александр Шитов («Альт») из Нижнего Новгорода. Они не только полностью выполнили программу (построили избушку с камином, «памятник цивилизации», провели необходимые исследования), но — и это особенно растрогало всех — создали продуктовые запасы, хотя как они умудрились это сделать — просто уму непостижимо. Уместно вспомнить, что Егор случаем попал на заключительный тур. После байдарочного перехода по реке Шуе он остался за чертой победителей. Но один из его друзей отказался от своего места в пользу Егора. Он просто сказал: «Тебе это нужно больше. Я знаю, ты победишь». Многие ли способны на такой, по-настоящему мужской поступок?

Судьба дневника-победителя тоже была решена не без споров, но в конце концов лучшим «летописцем» был признан Алексей Алексеев («Маугли») из Москвы. Не литературная сторона его записей вызвала симпатии жюри, а подробное и беспощадное описание своих чувств и переживаний, без всякой рисовки или кокетства, а это тоже требует известного мужества, ведь автору было хорошо известно, что каждая строчка будет подвергнута взыскательному анализу. Особо был отмечен и дневник Алексея Шеметова, победителя конкурса дневников прошлого года.

Торжественно-прощальный вечер прошел быстро. Сразу после него начали разъезжаться, и к рассвету никого уже не было. Как тут еще раз не поблагодарить военных, ведь если бы не они, плакали бы билеты, заказанные заранее, а с ними и часть денег!

Утро выдалось солнечным и тихим, но не было уже того приподнятого чувства, которое владело всеми вчера. Казалось, не только люди, организаторы конкурса, но и небольшой катер, на котором ночевали оставшиеся ребята, и крошечный «Марабу», притулившийся у пирса, тихо грустят о веселой, бесшабашной ватаге, заполнявшей их всего несколько часов назад.

Я включил магнитофон и еще раз прослушал запись своей беседы с победителями — Егором и Альтом.

— Скажи, Егор, что ты считаешь главным условием выживания на острове?

— Работу, работу до седьмого пота, иначе хана.

— О чем сожалеешь?

— О том, что все так быстро кончилось. У меня были испытания и похлеще.

— На следующий год примешь участие?

— Только в качестве помощника. Не могу занимать чье-то место. Думаю, этот эксперимент на стойкость — для новичков.

— Как думаешь, нужны ли сейчас, в столь трудное для всех нас время, такие эксперименты?

— Убежден, что просто необходимы.

Мне было приятно найти единомышленника в лице этого худенького, немного нескладного парня с длинными, до плеч волосами. И. ростом, и комплекцией они с Алексеем походили друг на друга — будто не жребий, а именно эти обстоятельства свели их вместе.

Но уверенность, что подобные конкурсы необходимы, — это одно, а то, с чем приходится сталкиваться при организации их, увы, совсем другое. Ведь на голом энтузиазме далеко не уедешь, а собирать деньги с участников — нелепо. Многие еще учатся — какой у них доход? А потом, по моему искреннему убеждению, этим добровольцам самим приплачивать надо. Но, увы, нет у этого двухлетнего младенца — робинзонады — богатых меценатов. Собранного едва хватает на самое необходимое. А желающих сотни. Около тысячи заявок пришло только на участие в «Полярном Робинзоне-91». Нет, несмотря ни на какие трудности, жив еще, что ни говори, дух романтики и спортивного азарта. Как хочется поддержать это начинание! Искренне обеспокоены этим и те, кто стоял у колыбели конкурса. Кто подхватит его? Как поставить состязание на солидные экономические рельсы? Не буду скрывать, есть у организаторов кое-какие замыслы, связанные с возможным коммерческим успехом «Полярного Одиссея», но опять же нужны первоначальные вклады, организаторская помощь. Просто замкнутый круг какой-то. И хочется, чтобы нашлись желающие разомкнуть его. Ради тех ребят, с которыми, осмелюсь утверждать, нигде не пропадешь.

г. Беломорск Александр Стрелецкий, наш спец.корр.

(обратно)

Моя робинзонада

22 июля. Понедельник

Маугли. Вот и наступил день высадки на остров. Как ни странно, но с самого начала этой затеи с робинзонами я был совершенно уверен, что пройду второй тур и стану участником третьего. Правда, все-таки не забыл скрестить пальцы и зажать в ладошке амулет — маленькую обезьянку, когда после заключительного этапа мы собрались вокруг костра, чтобы услышать окончательный вердикт организаторов робинзонады. Когда прочитали мое имя — облегченно вздохнул. Всего нас осталось 12. Кто-то из них должен был стать моим напарником. Хорошо бы Егор. Но... Жеребьевка указала на Деда. Не любили его ребята. Считали, что он западло и куркуль. Я расстроился, но вида не подавал, ведь меня зовут Маугли!!!

Да и нехорошо это — делать выводы, толком не узнав человека, поэтому осторожно начинаю свой разговор с ним, хочу познакомиться поближе. Дед тоже, похоже, изучает меня. Когда собирали дрова для костра, он, внимательно глянув мне в глаза, произнес: «Тебе будет трудно со мной. «Похоже на правду» — подумал я, но вслух прозвучало: «Может быть, но люди должны стремиться притерпеться друг к другу...»

Вот и остров — долгожданная цель. Чувство радости прошло быстро. Отыскал толстое бревно. Сел лицом к Кондострову, где находится наш наблюдательный пункт, и взял в руки дневник. Легкий ветерок приятно холодит лицо. Что день грядущий мне готовит?

Знахарь. Человек, с которым мне придется провести все дни на острове, родом из Монголии. Раз уж Создателю понадобилось, чтобы мы вместе оказались на необитаемом острове, то возникает вопрос — зачем? Думаю, мне удалось найти ответ. Каждый человек должен хоть какое-то время страдать, только через страдания возможно постичь жизнь. Новорожденный еще не человек, а заготовка для человека, и лишь страдания вытесывают из этой заготовки личность.

Никто не толкал нас на этот кусочек суши, мы выбрали его сами. Уверен, что каждый должен пройти испытания островом. В ночь с 22 на 23 июля началась наша одиссея. На берег острова Угморин, кроме нас с Зориктом (кличка «Будда»), была высажена и Мери. Так мы окрестили курицу, которую подбросили нам организаторы конкурса без каких-либо наставлений, и что делать с ней, мы толком не представляли. Съесть — самое простое, но надолго бы ее хватило? Было гораздо практичней оставить ее в живых, как третьего члена нашей мини-общины, и в дальнейшем наладить производство яиц, благо мы вспомнили, что яйца она может нести без помощи сородичей мужского пола. Итак, судьба Мери решена.

Ночь выдалась холодная, ветреная, но небо оставалось достаточно светлым. Решили ночевать на земле, не отдаляясь особенно от места высадки. Нашли уютную бухту, заваленную бревнами, и разожгли костер, чтобы хорошенько прогреть землю, а когда он прогорел, разбросали угли в стороны, покрыли это место ветками, мхом, травой и, подложив под голову спасжилеты, легли, укрыв от свирепых комаров лица куртками. Спали плохо. Было холодно. Голодные комары свирепствовали. Мери гуляла где-то поблизости, ошарашенная, кажется, предоставившейся свободой.

23 Июля. Вторник

Маугли. В 2 часа утра проснулся от беспрестанных комариных атак, все еще находясь под впечатлениям каких-то жутких снов. Осмотрелся. Дед куда-то исчез. Пошел, наверное, осматривать остров. А может... и эта мысль мне пришлась по душе — он не выдержал и его увезли на базовый остров? Но это, конечно же, мечты. Утро обещало хороший день. Солнце медленно поднималось, освещая неподвижные ветви деревьев. Настроение же подавленное. С тоской смотрю на Кондостров. Романтика романтикой, а есть все-таки хочется. Сорвал ягеля. Сварил. Отвратительное блюдо, но надо привыкать, деваться некуда. Шаги за спиной окончательно разрушили мои иллюзии относительно быстрого избавления от напарника. Дед за то время, что я хандрил, обошел весь остров и отыскал место для стоянки, а вдобавок принес что-то вроде сачка и еще какую-то ерунду. Не теряя времени, собираем вещи и идем на новое место. Нам действительно повезло, стоянка оказалась уютной и уже обжитой туристами. Небольшой домик будет смотреться здесь отлично. Но как же мы намучились, бегая по всему острову, разыскивая подходящие бревна и таская их на спине!

Работали до 10 часов, потом сон. Когда открыл глаза, суп уже варился на костре, Дед опять куда-то пропал, а обещал разбудить, часы ведь у него. Как бы не опоздать вывесить спасательный жилет, знак для наблюдателей, что с нами все в порядке. Сорвал горло, пока звал Деда. Настроение паршивое. Хочется на базу. Не представляю себе жизни дальше. В голову лезут воспоминания. Дом. Лагерь на Шуе. Слезы невольно наворачиваются на глаза. Какие в лагере были ребята!!! А я, как назло, попал на остров с тем, кого сторонились все, в том числе и я. Ну никак не могу найти общий язык. Он мне противен, просто отвратителен. О боже, как я хочу избавиться от него!

Весь день строили дом. Вымотались вконец. Пока работали, я как умел намекал Деду на то, что ему просто жизненно необходимо покинуть остров. Но, кажется, мои усилия потрачены зря.

Понял одну деталь — на острове нельзя думать. Нужно работать и работать. Иначе, точно, пустишь ракету — знак SОS. Интересно, долго ли настоящий Робинзон протянул бы в этом климате и на таких харчах?

Знахарь. Утро встретило теплом и солнцем, но просыпаться не "хотелось. Однако необходимо было начинать обживать остров, и первое, что требовалось, — найти место для постройки жилища, затем отыскать пресную воду. Ближе к восточной оконечности острова обнаружили поваленный столб. По вырубкам легко было догадаться, что изначально это был крест. После тщательного обследования крошившейся под пальцами древесины обнаружили еле заметную вырезанную надпись. Крест был поставлен в 1897 году. Кто были те люди? Что их загнало в этот далекий северный край? Откуда они? Куча безответных вопросов. Но, неизвестно почему, это событие заметно подняло настроение.

В целом же Угморин особым разнообразием не отличается. Каменистый берег по всему периметру острова. Песчаную отмель заметили лишь на юго-восточной стороне, но в прилив ее заливало полностью. Рядом — несколько небольших бухт, заваленных бревнами. На берегу одной из них нашли постройки прежних робинзонов. Грубый навес меж двух больших валунов и поодаль — более пристойно сделанный шалаш, крытый мхом и ветками. Ни то, ни другое нас не устраивало. Жилище решили делать в соседней бухте, где берег был более пологий и ровный. Меж двух этих бухт нашли мы и столб, поставленный в прошлом году тоже робинзонами. На нем было 6 зарубок. Что ж, надеюсь, у нас будет больше. Весь свой нехитрый скарб перенесли к шалашу, где и решили пока заночевать. В высоких консервных банках, выброшенных морем, вскипятили чай из брусники, ромашки и пары кусочков золотого корня (родиолы розовой). Мери я покрошил кусочек сухаря, найденного на том месте, где нас высадили. Она, особенно не привередничая, склевала почти все.

Утвердив генеральный план «здания», принялись таскать бревна. Кто хотя бы раз таскал на себе бревна, знает, каково это. В конце концов пришли к более конструктивному решению — сделать из бревен плот и переправить его по воде. Но это завтра...

Еще с утра я почувствовал боль в горле, начал кашлять, насморк не давал спокойно дышать. Две таблетки сульфадиметоксина с горячим чаем вселили надежду на улучшение. Через несколько часов следов простуды как не бывало.

Прошедший день принес самую разнообразную гамму чувств — от полного отчаяния и тоски до энтузиазма и радости. Основная причина — воспоминания о прошлой жизни, о любимой девушке. Заметил, что лучшее средство от хандры — работа. Причем всякая работа кажется непосильной, пока не возьмешься за нее.

24 июля. Среда

Маугли. Завтрак — грибной суп, чай из листьев черники и можжевельника. Обед — мидии и снова чай. Ужин — суп из щавеля и рябины, чай из костяники. Странно, но все время мучает жажда, а есть почему-то не хочется, хотя нет-нет и засосет под ложечкой.

Не устаю намекать Деду на то, что его место не здесь. Чувствую угрызения совести, что, возможно, поступаю нехорошо, мерзко, гадко, но ничего не могу с собой поделать. Я не могу с ним жить!!! Решил зайти, что называется, с другого боку. Стал описывать свои недостатки, убеждать в том, что хуже меня нет никого на белом свете. А он в ответ только улыбается. Но это, как я понял, бравада. Днем, во время отдыха, Дед по обыкновению удалился, и вдруг я услышал, как кто-то хлюпает носом. Встал и тихо прокрался в, сторону странных звуков. На камнях, в нескольких десятках метров or лагеря, сидел Дед и, уткнув голову в колени, горько плакал. «Кажется, дело сделано», — подумал я. Но, увы. Вернувшись, Дед повел себя как ни в чем не бывало.

Остров все больше и больше начинает мне нравиться, но Дед... Как же он некстати!

Завтра мой день рождения. Мне исполнится 17. Еще день, уверен, продержусь, а вот что дальше? Физические нагрузки мне нипочем, но психологические... Как трудно существовать, именно существовать рядом, но не иметь возможности общаться по душам... Некоторые, может быть, не поверят, но без этого я просто не могу жить и, если мой напарник не покинет остров, буду вынужден пустить ракету и прекратить эксперимент. Единственная отрада — наша курица-кривоклювка, которая почему-то осталась безымянной. Она адаптировалась быстро, и ее не мучают вопросы психологической несовместимости. Имеет, однако, не очень приятную привычку клевать на мне комаров, когда я сплю. Постоянно будит своими меткими попаданиями то в лоб, то в нос. Ее тоже мучает жажда, но она неаккуратна — банку свою сбивает так часто, как будто родилась футболисткой.

Кстати, о снах. Как только закрываются веки — перед глазами все наши робинзоны. Мы с ними разговариваем, смеемся. Нам вместе хорошо, и среди них нет Деда. И так каждый раз. А откроешь глаза... Ну да ладно.

Знахарь. Комарье снова не давало спать. Проснулся чуть раньше Зорикта. Солнечная, безветренная погода. На море полный штиль. Ближе к полудню подул восточный ветер и принес некоторую прохладу. Где-то за горизонтом гремел гром, над морем проносились солидные грозы, но остров миновали...

После полудня проснулся Зорикт. Жалуется на холод. Говорит, что мерзнут суставы в коленях и эта боль не дает заснуть. Надо сказать, что мой монгольский напарник не очень разговорчив, хотя русский в необходимом для нас объеме знает отлично. С самого начала принял на себя роль Пятницы. А может, это я слишком быстро вошел в роль бывалого распорядителя-профессионала? В общем Зорикт довольно инертен, делает только то, что я скажу. Стараюсь предоставить ему самому возможность решать и выбирать, но все почему-то постоянно возвращается к простому исполнительству. Еще вчера решили, что, пока вместе, он будет учить меня монгольскому языку.

Начали осуществлять план транспортировки бревен. В полный отлив аккуратно сложили их на отмели, переложили шестами и связали плот. Едва вода начала прибывать, положили сверху несколько коротких бревен и отправились в путь. Сначала я тянул плот обеими руками, идя по пояс в воде, но затем приспособил старый багор, который Зорикт нашел в другой бухте, и, отталкиваясь им от дна, обогнул мыс, хотя, признаюсь, тем самым нарушил правила, которыми строго запрещался выход в открытое море. Больше, я думаю, такое не повторится. Только под вечер мы втянули плот на камни, но разбирать бревна не стали. До места постройки было далеко, поэтому решили дождаться прилива. Пока суд да дело, занялись добычей пищи. Зорикт собрал полную банку вороники, я сходил за пресной водой, а по пути набрал грибов: пару сыроежек, несколько лисичек и хороший подосиновик. Тем временем вода подошла максимально близко к будущему месту постройки, и мы, втянув плот на камни, разобрали его на бревна. Намокшие, они были намного тяжелее. С большим трудом перенесли их поближе к шалашу и, решив, что на сегодня хватит, занялись приготовлением еды. Добавив к собранному раньше дикого чеснока, какого-то пахучего растения с запахом петрушки, сварили мировой суп. Из бересты я быстро сделал две ложки. Правда, в обычной жизни я смотреть в сторону этой похлебки не стал бы, но здесь... На закуску — полбанки вороники. Остальное на утро.

Мери облюбовала местечко под навесом. Там мы покрошили ей сухарик, посыпали горсточку ягод, но от них она отказалась. Погода стала портиться прямо на глазах. Подул злой северо-восточный ветер, небо затянулось дымкой. Мы еще плотнее обложили мхом шалаш и забили дыры и щели в навесе над Мери. Сев поудобней у костра, разговорились. У Зорикта, оказывается, тоже была девушка. Звали ее Байра, училась она с ним в институте, но на другом факультете. Рассказывал он о ней довольно скупо. Может, это у них не принято, а может, просто не хватало слов.

Меня же снова грызла тоска... Странное сочетание: тоска по любимой, по городской жизни, по друзьям — и ни малейшего желания прервать эксперимент, ни капли раскаяния, твердое желание выиграть конкурс.

Около 12 легли спать. Свой спасжилет я отдал Зорикту укрыть ноги. "Ночью пошел дождь. Здорово капало в шалаш. Я сильно промок. Собачий холод не давал спать. Половину ночи я просто провертелся с боку на бок.

25 июля. Четверг

Маугли. Утром нашел Деда спящим на камнях неподалеку от избушки, и мы вместе пошли вывешивать жилет. Снова я сделал дежурный намек на то, чтобы не вывешивать его - и снова отрицательный результат. Провисев положенное, жилет опять занял свое место под камнями, а мы пошли в поход за едой. Удача сопутствовала нам: попался большой подберезовик, который заменил два гнилых гриба, найденных чуть раньше. Постороннему, наблюдающему наши чисто деловые отношения, вряд ли пришло бы в голову, что эти два паренька, суетящиеся вокруг костра, с трудом переносят друг друга. Все было в высшей мере дипломатично. В меню был суп из гриба и чай из иван-чая. Когда завтрак, он же обед, был окончен, я, выждав немного, сказал: «Наверное, завтра пущу ракету». — «Почему?» — не скрывая своего удивления, спросил Дед. «Думаю, ты сам понимаешь. У нас — несовместимость характеров. Не знаю, как это объяснить, просто не могу с тобой ужиться. Иногда у меня возникает желание убить тебя». Дед заулыбался. «Не смейся. Я человек крайне неуравновешенный».

Разговор длился час, а то и более и завершился тем, что Дед обещал покинуть остров. Мне удалось задавить его психологически, и он сам поверил в то, что плохо подготовился. Добившись своего, я стал утешать Деда, чтобы хоть как-то уменьшить горечь поражения, да и убедить себя в своей правоте. Говорил, что если в этом году не получилось, то в следующем получится обязательно...

В назначенное время жилет не появился на привычном месте, вместо него запылал сигнальный костер, который я собрал одним духом, радуясь скорому расставанию со своим Пятницей. Он же, с собранными вещами, стоял рядом. «Я попрошу, чтобы мне на замену прислали «ПС» («ПС» — кличка одного из наблюдателей на базовом острове.), — сказал Дед, — ведь ты так сильно этого хочешь». — «Посмотрим», — сдержанно ответил я, хотя он был совершенно прав. Я об этом мечтал. «Может, я и вправду не готов. Может, психолог во мне ошибся?» — с сомнением в голосе продолжал мой собеседник. «Не знаю. Я же не психолог, а медбрат широкого профиля», — ответил я с улыбкой, не в силах сдержать внутреннее ликование.

Наш костер и отсутствие жилета, по всей видимости, никого в лагере не обеспокоили. Разомлев на солнышке, мы легли рядом друг с дружкой на теплый камень и задремали. Не знаю, сколько прошло времени, но пробуждение принесло новые тревоги. Дед первым заметил пожар. Горело дерево и мох вокруг. Безоблачная погода сделала ягель хорошим горючим, а костер сыграл роль спички, брошенной в сухую солому. Восточный ветер усиливался и стал гнать пламя по каменистому откосу. «Я за банками!» — крикнул я и что есть духу помчался в лагерь. «Топор! Не забудь топор!» — успел услышать я голос Деда.

Через несколько минут, гремя банками и с топором в руках, я вернулся к месту происшествия. Дед отрывал ягель, не давая огню распространяться. Две банки, вылитые в огонь, похоже, испарились, не достигнув земли.

— Сюда! — заорал Дед, устремившись в сторону лагеря, но голос его сносил сильный ветер.

Только через час мы сбили пламя и, уже не торопясь, залили оставшиеся очаги. На базовом острове ЧП прошло незамеченным.

Следующую попытку дать сигнал решено было перенести на 16 часов. И вот я снова на берегу, вглядываюсь в далекие очертания лагеря. Там варили обед, но людей не было видно. Вид костра вызвал во мне воспоминания родного очага, вкусных наваристых маминых щей, которые я так и не доел перед отъездом. Вспомнил деревню, бабушку, Ксеничку, племянника Мишутку. Только здесь я по-настоящему понял, как мне не хватает моих родных...

Тихо подошел Дед. — Ты не кричал еще?

— Нет, — ответил я.

Мы стали кричать что есть силы, но реакции никакой.

Слегка оглохнув от собственных голосов, присели на камень.

— Ты знаешь, Дед, мне кажется, что я тоже не выдержу. Как вспомню, как хорошо дома, так и бросил бы все. Ну, подумаешь, не получилось в первый раз, получится во второй, а за это время я успею натренировать свою силу воли.

Не помню, что мне отвечал Дед, но через несколько мгновений эта минутная слабость прошла и я снова был готов к испытаниям. Мы опять начали истошно вопить и вскоре увидели, как в лагере забегали люди. До нас донеслось: «Сейчас!» Еще несколько минут — и от берега отвалила лодка. Она быстро приближалась, мы уже смогли различить наших докторов: Валерия Агапова и Олега Николаевича Щукина.

— Ну что тут у вас? — нервно, как мне показалось, крикнул Валера.

— По медицинской части ничего, — успокоил я.

— А что же тогда? — выкрикнул кто-то с лодки.

— Один из нас хочет сойти с острова.

— И кто же это? — спросил Валера, вылезая на берег.

— Дед, — ответил я.

— А почему? — Вопрос был обращен к Деду.

— Ну, мы поговорили... — начал я.

— Ты не перебивай. Дед, рассказывай.

— Ну, мы чего... — замялся Дед.

— У нас несовместимость характеров, — сказал я.

— Ты не перебивай, — снова оборвал меня Валера. — Так почему Дед, а не ты? — спросил уже меня Валера.

Обернувшись к своим спутникам, он сказал:

— Давайте их разведем и поговорим.

Дед с Олегом Николаевичем пошел в одну сторону, Валера и я в другую. Разговор был долгий и тяжелый. Главный аргумент наших наставников — необходимо вжиться в образ, понять, что нас только двое и никто не придет на помощь. А все наши разногласия — «детский сад» в сравнении с тем, что было бы, случись такое на самом деле. Перед расставанием поговорить со мной решил и доктор. Мы присели на бревно.

— Ты помнишь Хо и Знахаря, прошлогодних робинзонов? — спросил он. — Скажи, они друзья?

— Нет, не друзья.

— А Христос с Румыном?

— Христос на пальцах объяснял Румыну: если потянусь за ракетой, бей палкой по рукам. И тот понял.

— Ты представь, что вы два иностранца. Вы можете не общаться, но видишь, человеку трудно. Пойди, помоги и отойди в сторону. Ты сильнее физически, но Дед не слабее тебя психологически. Ведь правда?

— Да, — согласился я.

— А ты просто затерроризировал своего напарника.

— Да, — опять согласился я. — Наверное, я просто внушил себе, что он плохой, и не могу ничего поделать.

— И все-таки, я думаю, что вам нужно остаться и продолжить эксперимент. Ваше счастье, что вы не пустили ракету, а то мы были бы обязаны снять вас с острова. А теперь мы сядем в лодку, а вы вдвоем должны решить, сможете ли продолжать свое пребывание здесь.

Подошел Дед и сел рядом.

— Ну что, останемся?

— Да, остаемся.

Я дал Деду руку. Он дал свою. Ни Саша, ни Валера еще не успели разместиться в лодке, а ответ был уже готов:

— Мы остаемся, — крикнул я.

Доктор подозвал меня и, пристально глянув мне в глаза, тихо сказал:

— Маугли, я думаю, тебе нужно извиниться, это будет правильно.

Лодка отчалила, а мы направились в лагерь. По дороге я принес Деду свои извинения. Как-то сложатся наши отношения дальше?..

26 Июля. Пятница

Маугли. Ночью пошел дождь, и его холодные струйки через дырки в крыше быстро подняли нас. В авральном порядке стали перетаскивать свой нехитрый скарб в места посуше. Огонь погас, и зажечь его никак не удавалось, но вскоре сон вновь сморил нас.

Разбудил меня визгливый звук металла по камню. Дед точил топор и, увидев меня, приветливо кивнул головой. Захлебываясь от переживаний, стал рассказывать о своей утренней охоте на утку, в которую удалось попасть камнем, но та как ни в чем не бывало, тряхнув перьями, отплыла подальше. Доев наш ужин вместо завтрака, мы разделились: Дед остался в лагере заниматься жилищем, а я пошел добывать пропитание. Моя добыча состояла из сыроежки и нескольких горстей черники и морошки.

За обедом снова разговорились, и как-то легко, без натуги, как добрые знакомые. Стали вспоминать любимые блюда. Я опять возвращался мыслями в деревню, к щам, к картошке... От этих воспоминаний настроение несколько испортилось. Моя хандра надоела Деду, и он сказал: «Да чего ты разнылся». Я, как ни странно, не обиделся, даже напротив, чуть воспрял духом. Так в течение дня мы поддерживали друг друга, внушая себе мысль, что сможем прожить на острове столько, сколько будет нужно, единственно, что могло помешать этому — экзамены Деда: если его родители не договорятся, то нас снимут до срока. Я почувствовал, что искренне переживаю это... Жаль, тем более что мы неожиданно стали обладателями целого «склада» продовольствия. Случайно обнаружили запас туристов — черные сухари, соль и чай. А если еще и мяса удастся достать... От этой мысли рот наполнился слюной, и мы заторопились ставить ловушки на зайцев из обрывков сетей, которые во множестве валялись на берегу.

Сегодня пришел к выводу, что нужно если не выиграть, то продержаться, чтоб я мог смотреть в глаза родителям и они не стыдились бы за меня. Я как бы разговариваю с ними, когда хожу вешать и снимать жилет.

Знахарь. День пропущен. По глупости схватился за раскаленную крышку консервной банки и сильно обжег пальцы. Так что опишу два дня вместе.

Погода испортилась окончательно. Слава богу, не льет дождь. Только пугает. Зарядит моросью минут на пять-десять и исчезает. Шутник этот северо-восточный ветер. Половину ночи опять не спал. Трясло словно в лихорадке. Замерзают суставы и спина. Заработаю себе радикулит с этой робинзонадой, черт побери...

Планы громадные, но главное — изба с печкой или очагом, надоело трястись холодными ночами. Боюсь, как бы не получилось как в прошлую робинзонаду: едва успели поставить дом, приходит комиссия и объявляет, что эксперимент окончен. Наверное, именно эта боязнь, впрочем, и отсутствие всякого желания дальше мерзнуть в шалаше заставили меньше внимания уделять еде, а больше постройке дома. Вечером, да и на протяжении всего дня не покидало чувство, что работаем, не особенно напрягаясь. Во всяком случае, если сравнивать с прошлым годом. Усталость, конечно, есть и голодная слабость тоже, но все как-то более сглажено. Может быть, сказывается привычка. Вспоминаю прошлую робинзонаду. Родную Абакумиху, свое состояние на второй, третий дни. Сейчас чувствую себя намного спокойней, уверенней. Да и силы не тают столь быстро. Питаемся мы гораздо тщательнее и плотнее. Тем более грибов на Угморине намного больше, чем на Абакумихе.

Вечером Мери, дрожа от холода, стала лезть прямо в огонь. Я пожалел птицу, взял ее на колени и укрыл полой куртки. Она не сопротивлялась и издавала довольные звуки, напоминающие повизгивания. Зорикт опять рассказывал про Монголию. Отец его работал в каком-то университете, и у их семьи была масса знакомых и друзей по всему миру, да и сам он успел побывать во многих странах. Зорикт рассказывал все это, а я, раскрыв рот, слушал и завидовал. Легли около полуночи, стараясь согреть друг друга. Спал, как обычно, плохо. Мери, не колеблясь, взобралась прямо на нас и просидела всю ночь. Утро наступало, как всегда, мучительно и долго. С трудом согрелся у костра. Обожженные пальцы ныли. Начался очередной день робинзонады, похожий, как спички в коробке, на другие дни: костер, тепло, соседняя бухта, бревна, топор, щепки, мозоли, лужа с пресной водой... Вечер, ягоды, грибы, травы, костер у шалаша, горячий ужин, полусон, полулихорадка. И так уже четвертый день.

...Думаю, как бы мне описать мелкие бытовые ухищрения, и решил просто нарисовать. Первое, что мы сделали, — ручку к банке и ложки из бересты.

...Топорик наш бедовый быстро набивает мозоли, и мы обмотали рукоятку тряпичной лентой, а она сползает. Тогда я смазал ручку топора жидкой сосновой смолой и замотал лентой. Теперь она даже не шелохнется.

К концу четвертого дня погода, похоже, собралась повеселеть. Все чаще стали появляться в плотном слое туч голубые проталины. Зорикт радостно встречал их фразой: «О, монгольское небо пришло!..» У них в Монголии облачко в небе большая редкость.

27 Июля. Суббота

Маугли. Утром пошел делать плот, напевая под нос разные песенки. Вообще, песни мне очень помогают. У нас вся семья певучая и родственники тоже. Когда строил плот, почувствовал страшный голод.

«Ерунда, — сказал я сам себе, — люди жили в блокадном Ленинграде на хлебе из черт те чего да еще при сильном морозе. Ты же мужик, Маугли! Не кисни».

В отлив пошли и набрали ламинарий с моим товарищем. Да, я не оговорился, назвав Деда товарищем. Другом он мне, наверное, не станет, а вот товарищем по несчастью уже стал. Сварили водоросли и отвар съели с сухарями.

За время робинзонады я понял, что не хочу выиграть, не затем сюда ехал. Ехал для себя. Еще на втором туре я узнал себя благодаря отличным ребятам. А остров — это экзамен на всю жизнь. Хотели осмотреть остров, но сильный пронизывающий ветер сорвал наши планы. Но, похоже, наших соседей — утку с утятами, — облюбовавших бухту, он не очень беспокоит. Они курсируют туда и обратно, изредка окидывая нас взглядом. Несколько раз прилетала любопытная чайка и садилась на камень напротив нашей стоянки. Маленькие птички, не знаю их названия, все время вертятся вокруг хижины и садятся на крышу. Этакие непоседы с оранжевыми хвостиками. Все время о чем-то спорят, щебечут.

Развели костер, и тут Дед, который делал вертушку из дощечек, чтобы наблюдать силу ветра, разрезал себе сустав до кости на указательном пальце левой руки. Я быстро достал аптечку. Оторвал кусок бинта, сделал примочку йода вокруг раны, приложил марлевую салфетку на рану и стал бинтовать под крики Деда: «Бинтуй сильнее». Настроение у меня резко упало. Опустились руки. Пока напарник лежал в доме, я сварил суп из грибов и ящерицы и вскипятил воду для грузинского чая.

Решили не вывешивать в 22 часа жилет, а покричать на остров, чтобы приехали врачи. Пока ждали реакции наблюдателей, разговорились о конкурсе. Я сказал, что за это время узнал свои плохие стороны. Да и его, Деда, знаю теперь.

— Ты — неплохой парень, — сказал я ему, — но в свои 16 еще совсем ребенок.

Вскоре причалила лодка. В ней были наши доктора — Щукины Олег Николаевич и Татьяна Ивановна.

— Не волнуйтесь, у нас все здорово, — обрадовал я доктора.

— А я ничего и не думал, ведь вы же нормальные ребята. Вы, вообще, молодцы. Мы видели с нашего берега, как вы за один день дом построили, — согрела мне душу Татьяна Ивановна. — Ты побудешь один, пока мы отвезем твоего товарища на остров?

— Конечно, в чем вопрос.

Я помог столкнуть лодку, а Дед, сидя в ней, рассказывал, какой я молодец, что так быстро перевязал ему руку.

Его отсутствие было недолгим, уже где-то через час я услышал крик и выглянул из дома. Навстречу шли улыбающиеся Дед и Белый, наш наблюдатель. Мы обнялись как братья.

Знахарь. Почти закончили стены хаты. Клали бревна не так, как в прошлом году, — сначала построили дом, а затем забили щели мхом. Сейчас делали это сразу, по ходу строительства. Окно решили не делать — лишняя морока. Место для нар присмотрели заранее. На уровне где-то выше колен положили меж бревен две крепкие жерди. Хотя Зорикт с трудом действовал без подсказки, был все же трудолюбив, не бездействовал. Строительство осложнялось тем, что топорик был один. Рубили по очереди. Интересно, что в этом году строительство дома обошлось мне всего лишь в одну мозоль на правой руке, Зорикту — в несколько хороших ссадин. Вообще же к этому времени ссадин и царапин у нас набралось порядком.

За эти дни состояние моей души постепенно вошло в стабильное русло. Главным двигателем стало желание поскорей закончить конкурс, естественно, победителем и вернуться домой к любимой девушке, друзьям. Тоска стала появляться лишь по вечерам. Нет уже такого жгучего ощущения безысходности, нет чувства дикой оторванности от мира. Я внутренне спокоен. Жду окончания конкурса.

28 июля. Воскресенье

Маугли. Дед опять не выспался из-за холода, и мы договорились, что он попытается заснуть, а я тем временем приготовлю поесть и нарисую карту острова. Пока обходил владения, встретил зайца. Милый ушастик сел на задние лапки и, посмотрев на меня, через несколько секунд бросился наутек. Я сжимая в руке булыжник, за ним. Но разве угонишься по камням за косым? Вернулся быстро и, сев на бревнышко, опять стал вспоминать. Это плохо, все время думать о еде и близких, но ничего не поделаешь. Дед приболел, вид у него неважнецкий. Я уже давал ему таблетку сульфадиметоксина, но состояние не улучшилось. Пытался его поддержать, но, видно, не очень удачно, «Что ты меня утешаешь, надоел», — сказал он, и я умолк. К вечеру вновь разговорились и, обсудив ситуацию, решили 31-го утром дать ракету, но съесть НЗ — банку кофе с молоком — зареклись. Если и сойдем раньше времени, То с гордо поднятой головой. Для меня восемь дней — это срок.

— Надо уметь проигрывать, — сказал Дед, и я согласился.

Ближе к ночи приплыл Валера — перевязать руку. На все наши вопросы отвечал уклончиво или вообще отмалчивался.

Перед сном я снова дал больному таблетку.

Знахарь. Закончена наконец-то наша хата! Хоть одну ночь проведем нормально. А то все чаще стала напоминать о себе моя многострадальная спина.

Утром положили последние венцы и принялись за крышу. Зорикт собирал крупные «лепешки» сфагнума и ягеля и подавал мне. Я тщательно утаптывал их на бревнах. За полтора часа соорудили хорошие нары. Когда вечером мой напарник пошел за грибами, я принялся за печь. Часам к девяти удалось сложить нечто отдаленно напоминающее этот предмет. Видимо, придется как-нибудь переложить. А пока — печка, похлебка, тепло и спать, спать, спать... Печь затопили простыми дровами и поняли, что это никуда не годится. Надо делать древесный уголь и топить только им, поскольку горит он без дыма. Издали казалось, что избушка наша охвачена пожаром. Сизый дым валил откуда только мог. Дольше минуты внутри невозможно было находиться. Единственная живая душа, которая умудрялась терпеть этот дымный смрад, была наша Мери. Быстро почувствовав себя хозяйкой на новом месте, она тщательно обследовала каждый угол в хате, нагадила на нарах и устроилась у Зорикта на плече. Все это натолкнуло нас на мысль, что Мери нужна отдельная жилплощадь... Еще одна задача на будущее.

Ложиться спать не спешили. Завтра выходной. Планов никаких не строим. Едим, отдыхаем, и все.

29 Июля. Понедельник

Маугли. Дед спать не ложился, всю ночь поддерживал костер. День был занят поиском пищи. Ближе к вечеру на остров нагрянули киношники. Удалось выяснить, что, возможно, нас снимут 31-го. Господи, как я устал. Как мне это осточертело. Это однообразие — прилив, отлив... Эти камни. Все!!! Чуть не дошел до истерики. Настроение резко упало, у Деда тоже. Мы с ним полаялись, но это было нужно. А в общем продолжаем поддерживать друг друга. Еще у Деда болит горло. Я даю ему таблетки. Гложет меня, медбрата, подлая мысль, чтобы он заболел, и тогда нас снимут с острова. Хочется самому заболеть, но не специально, а так же случайно... До того как уснуть, снова вспомнил родных, близких, деревню, еду.

Знахарь. Итак, выходной. Даже погода была располагающей. Ушел на мыс напротив бухты и провалялся там часов до двух. Небо — «монгольское».

Все было хорошо, да вот только чем дольше я лежал на теплом мысу, тем меньше мне хотелось лежать. Ощущение бесполезно уходящего времени гнусным червяком копалось в душе. Прошло семь дней. До окончания конкурса оставалось совсем немного, а у нас, наверное, и половины всех дел не сделано. В общем, я понял, что отдых мне противопоказан.

Я взял консервную банку и пошел в соседнюю бухту в надежде накопать морских червей. Пора уже было ставить продольник хотя бы через бухту. Червей не обнаружил и с горя набрал крупных мидий — попробую ловить рыбу на них. Когда подошел к хате, понял, что все-таки с родным советским напарником было бы лучше. Тот хоть что-то делал бы без указаний. Все время, пока я отсутствовал, Зорикт просто провалялся на нарах. Ни воды не принес, ни в избе не подмел, ни даже дров не наколол. Чувствую, что эта полная инертность начинает меня раздражать.

Пошли собирать доски для столика. Вернувшись, стал выковыривать гвозди, Зорикт бездельничал поблизости. Набрав немного гвоздей, тщательно подобрал доски и сколотил хорошую столешницу. Дело осталось за ножками. С этим было сложнее. Избушка наша стояла на сплошном камне, поэтому в землю вбить ничего нельзя. День был на исходе, гроза гремела почти над нами, и мы ждали проливного дождя с минуты на минуту. Пора было подумать об ужине. Я решил отложить столик на завтра. Затопив печь, мы поставили грибной суп и чай из брусничника, березовых почек и ромашки.

Гроза пронеслась, слегка проморосив. Везет нам на погоду. Сытно поужинав, мы отошли ко сну.

30 июля. Вторник

Маугли. Проснулись в 9. Сходили за дровами. В 10, как всегда, вывесили жилет, в 10.30 сняли. Делать эту процедуру становится все труднее. Я слабею. Чувствую, как подгибаются ноги, да и авторучку держу уже не так уверенно. Суп из щавеля снова вызвал волну отвращения ко всему. Горло у Деда проходит. Еще ночью он поставил донку — и хвоя надежда на нее. В 16 часов сходили проверили ее. Пусто. Это был удар. Настроение просто ни к черту. Пытаюсь внушить себе, что нас снимут все же 31-го, но получается плохо. Думаю, хватит экспериментов. Восемь дней — это срок, этого мне вполне хватило, чтоб понять, что это не для меня. Решили все же дождаться третьего августа и дать ракету. Вечером нашел гриб, и мы сварили похлебку. Настроение улучшилось. Вот так-то, то мне хочется сойти, а то я уверен в себе. Тонкая вещь психология. 31-го днем решили зарубить курицу и пожарить ее, а из потрохов сделать суп. После вечернего «жилета» опять вспоминал дом...

 

От редакции: На этом дневник обрывается. Думается, это лучше всяких слов говорит о чувствах автора, забывшего закончить свое произведение.

Знахарь. Вот такой тривиальный конец... И горько, и обидно, и вроде бы должен был предвидеть, старый робинзоновский волк... В общем, этот день последний. Как и в прошлую робинзонаду, восемь неполных дней. Как и в прошлую робинзонаду, почти ничего не сделал. Если не считать, конечно, добротной хаты, карты и мелких запасов. Чувствую, конкурс мне не выиграть.

Утро началось как обычно. Мери склевала у меня на лбу комара, получила порцию ласковых выражений и забилась под нары. Стал замечать, что просыпаюсь с неохотой. Не хочу возвращаться из мира снов в мир робинзонады. Почему-то стал видеть много снов.

Погода исключительно «монгольская». Сходил за водой. Ополоснул лицо. Пока обсыхал, из-за мыса на горизонте вынырнул чей-то бот. По шуму мотора определил, что не наш. Так и оказалось. На боте меня заметили, помахали рукой, я ответил.

Настроение опять как два полюса магнита. С одной стороны, хочу домой. Все, на что я был способен, я доказал себе и миру еще в прошлом году. С другой стороны, раз уж взялся, раз уж снова конкурс, надо работать, бороться, выигрывать.

Проснулся Зорикт. Проводил взглядом за мыс чужой бот. Честно признался, что хотел бы уже, чтобы сняли побыстрей. Плевать ему на конкурс, на выигрыш. Домой хочет, к Байре... Какая тут, к черту, работа.

Взялся за столик. Обтесал 4 столбика под ножки. Приколотил к столешнице, соединив рейками. По-моему, получилось неплохо. Дело оставалось за лавкой и стульями. Зорикт (странно, первое проявление инициативы) стал настаивать, чтобы мы сначала составили карту, собрали ягод и грибов. Такое событие! Разве я мог отказать.

Шли медленно. Мой Пятница плелся недалече. Обошли остров часа за два. Заодно бегло обследовали литораль, обнаружив несколько поплавков, остатки рыбацкой лодки и разный другой мусор.

Когда вернулись, я сел за изготовление ящиков для хранения запасов. В это время на горизонте появился МРБ.

Чем ближе бот подходил к берегу, тем дальше от меня становилась надежда выиграть конкурс. Зорикт был вне себя от счастья...

В последний раз я обернулся к острову Угморин, к кладбищу моих надежд, и понял, что это моя последняя робинзонада.

Алексей Алексеев (Маугли), Алексей Шеметов (Знахарь) Фото Н. Кононова, С. Цветнова Публикацию подготовил А.Стрелецкий

(обратно)

Ганс Шомбургк. В дикой Африке. Часть II

Окончание. Начало см. в № 3/92.

В неведомое

Местность до Кабомпо была мне знакома еще со времен служебного патрулирования. Берега реки здесь обрывистые и крутые на всем ее протяжении; тянущаяся вдоль русла полоса густого леса предохраняет их от размыва в период дождей.

Нас, видимо, уже ждали: не успел караван остановиться на берегу, как с противоположной стороны отчалили две лодки. Я уже успел хлебнуть горя с туземными челноками: таких ненадежных и с виду, и на самом деле посудин, столь узких и валких, мне еще не попадалось. Однако выбора не было, да и вообще мы старались исповедовать спасительный принцип: чем меньше думать и говорить о переправе, тем глаже она проходит.

От северного берега мы прошли около двадцати километров и остановились возле главной деревни Махангвы; она расположена на обоих берегах речушки Музонгвези. Мы разбили лагерь немного выше по течению; и то, что толпа местных жителей не сбежалась посмотреть, как мы ставили палатки и совершали свой несложный туалет, явно показывало: местный вождь — человек властный и умный, способный контролировать действия своих импульсивных соплеменников. Вскоре нас удостоил посещением сам Махангва. Это был типичный аристократ-баротсе. Тонкие черты лица, довольно светлая кожа, одежда военного покроя и даже шнурованные сапоги на ногах — причем в отличие от большинства негров он держался в обуви уверенно и элегантно, — все это, вместе взятое, делало его похожим на европейца, и никто из нас не колебался ни секунды, прежде чем обменяться с ним рукопожатием. Я упоминаю эту деталь потому, что не только белые африканеры считали унизительным для себя делом подать руку чернокожему, но и сами негры в то время еще не привыкли к этому обычаю и находили его нелепым и излишне фамильярным.

В жилах Махангвы текла королевская кровь. Впоследствии я познакомился с одной из его жен; прелестными чертами лица она напоминала скорее индианку, чем уроженку Африки, и отличалась изяществом и грацией, недоступными, как мне кажется, никому из белых женщин.

В беседе с Махангвой выяснилось, что мы еще не дошли до страны балунда и находимся на земле племени мамбунда; области вакагонде и мамбвера остались позади. Махангва не мог или не хотел сообщить что-либо о слонах; но прочая дичь, по его словам, водилась в окрестностях в изобилии, и он намекнул, что будет очень благодарен, если мы подстрелим пару бегемотов для обитателей деревни.

Пока мы разговаривали, жители принесли великолепную белую муку. Но это было не просо и не кукуруза, как мне сперва показалось, а маниока (Маниок (маниока) — растение семейства эуфорбиевых, достигает высоты 2 м. В пищу идут корни — плотные, мясистые, желтого цвета, длиной 30 — 70 см. Они содержат много мучнистого вещества, но в свежем виде ядовиты. Чтобы удалить ядовитый млечный сок, их вымачивают несколько суток в воде (предварительно размочалив), затем высушивают на солнце. Освобожденные от яда корни растирают в муку между двумя большими камнями.). Наши попытки испечь из нее хлеб остались безуспешными: даже при добавлении половинного количества пшеничной муки и удвоенной дозы столь драгоценного в буше пекарского порошка получившиеся лепешки были тверды, как камень. Впоследствии мы перешли на туземный способ: мука маниоки всыпается в кипящую воду и варится до получения густой каши. Из нее мы делали клецки и, обмакнув их в мед, с удовольствием ели.

Несмотря на европеизированную внешность, Махангва оставался сыном своего народа: он страстно любил подарки. Мы щедро оделили его разноцветным ситцем и искусственным жемчугом, но вождь все еще не чувствовал себя вполне удовлетворенным — как выяснилось, его сердце тосковало по моему старому дождевику армейского образца. Разумеется, я поспешил преподнести ему плащ и не прогадал: обрадованный Махангва прислал ответный дар — чудесную накидку из выделанных антилопьих шкур, национальную «парадную форму» баротсе.

Мы тронулись в путь вдоль берега Музонгвези, но не успели сделать и восьми километров, как ко мне подбежал бой и доложил, что пятеро носильщиков (люди Калассы) побросали грузы и скрылись. Волей-неволей пришлось снова устраивать лагерь и слать гонцов к Махангве. Нашим посыльным поручалось изловить дезертиров, если предоставится такая возможность, или обратиться к Махангве с просьбой дать нам несколько человек.

Вождь прислал вежливый отказ-все его люди остались в Лиалуи, и он не может ничем помочь. Мы не хотели без особой надобности слишком обострять отношения с одним из главных индун племени баротсе, но, желая .все же достаточно четко определить свою позицию, велели передать, что не поколеблемся наказать даже его, племянника самого короля Леваники, если впоследствии окажется, что он дал пристанище беглецам.

Пересмотрев содержимое брошенных ящиков, мы выбросили все, без чего могли обойтись. Остальные вещи пришлось присоединить к выкладке других носильщиков, и караван двинулся дальше. Дорога шла сквозь густые джунгли, переплетенные лианами; заросли доходили до самого берега, и ветви свешивались над водой. Эти леса занимают огромную площадь — весь бассейн рек Конго и Замбези представляет собой сплошной лесной массив, Многочисленные болота делают путешествие по здешним краям особенно трудным.

Ночью у меня снова началась лихорадка, и на следующий день я еле двигался — через каждые полчаса приходилось останавливаться и отдыхать. Не желая подводить друзей, я усилием воли заставлял себя преодолевать жар, озноб и слабость, чтобы не тормозить движение каравана.

Нужно было спешить — нас подгоняла необходимость. Было уже ясно, что рассчитывать на верность носильщиков не приходится, и удержать их от дезертирства мог только страх. Когда мы углубимся в страну балунда, люди уже не рискнут бросить караван, понимая, что без нас вряд ли выберутся живыми.

Вскоре нам попалась покинутая жителями деревня — как впоследствии выяснилось, одна из деревень вождя Каконго, известного своими разбойничьими набегами. Осмотр показал, что люди жили здесь уже несколько лет; об этом свидетельствовали многочисленные, побелевшие от солнца и дождей черепа антилоп, прибитые к «священному дереву». До тех пор мне не приходилось видеть такой любопытный способ строительства: хижины были разборного типа, из плетеных бамбуковых щитов, и накрывались сверху общей крышей из огромных кусков дерна; вся трава на нем сохранялась. При необходимости щиты — стенки хижин — легко опрокидывались, дерн снова занимал свое естественное положение на земле, и все селение, таким образом, исчезало бесследно. Видимо, наше появление застало людей Каконго врасплох, и они разбежались, не успев осуществить эту операцию.

Конец июля — середина сухого сезона, но москиты ощутимо отравляли нам существование, и страшно было представить, что здесь начнется, когда пойдут дожди. Лес становился все гуще; попадалось много каучуконосных деревьев. Джума, старший бой, когда-то занимался сбором каучука для португальцев и рассказал нам о применяемых для этого способах. Мы решили на досуге испытать их всех и посмотреть, не удастся ли придумать что-нибудь получше.

На подходе к большой деревне нас встретила процессия людей племени мамбунда под предводительством очень юного индуны-баротсе. В первый момент мы приняли это за враждебную демонстрацию и приготовились к обороне, но быстро успокоились, увидев в числе идущих женщин и даже детей. Предводитель — звали его Чангонго, и ему было не больше пятнадцати лет — приблизился к нам, широко улыбаясь, и милостиво протянул руку для поцелуя. К возмущению свиты, этот дружественный жест встретил с нашей стороны самую невежливую реакцию: отпихнув желторотого владыку, Хэмминг, а за ним и весь караван проследовал в деревню и расположился на отдых в тени большого дерева. Было уже ясно, что мы — первые европейцы, оказавшиеся в этих местах.

Вскоре принесли стул, и Чангонго уселся перед нами. В разговоре выяснилось, что он также приходится кем-то вроде внучатого племянника королю Леванике; оставалось непонятным, как он очутился в этой деревне, на границе враждебного Балундаленда. Между тем местные жители, вооруженные кремневыми ружьями, копьями и стрелами, уже перемешались с нашими людьми. Оживленно переговариваясь, они осматривали и ощупывали ящики и даже непринужденно присаживались на них. Положение складывалось критическое, и требовалось немедленно предпринять какие-то шаги. Тут между Чангонго и Хэммингом состоялся краткий диалог на языке баротсе; я привожу его дословно.

Хэмминг: — Вы всегда оказываете такой прием караванам европейцев?

Чангонго: — Мои люди еще никогда не видели белых, и я не знал, что этот караван ведет белый человек.

Хэмминг: — Теперь ты это знаешь. Кроме того, ты знаешь, что мы устали и голодны, — скажи, принесут ли нам еду?

Чангонго: — О да, конечно. Я сейчас прикажу накормить вас.

Он отдал короткое распоряжение, и к нам направилась целая процессия — человек тридцать. Со многими и очень сложными церемониями они преподнесли провизию для каравана — две маленькие корзиночки с мукой, фунта по два в каждой, и четыре яйца. Мальчишка явно просто издевался над нами, но Хэмминг невозмутимо продолжал:

— Мы благодарны тебе за твой щедрый дар, о Чангонго, — сейчас видно, что ты достойный племянник короля Леваники, известного своей неизменной дружбой с белыми. Но все же скажи, как нам прокормить всех наших людей?

Игра становилась все напряженнее, и парнишка начал нервничать.

— У вас много всяких ящиков — в них, конечно, достаточно продовольствия для всех носильщиков. А мы сами голодаем, и я не могу тебе дать больше никакой еды, — в его голосе прорывались нотки раздражения и испуга.

— Ну, подумай, Чангонго, — ласково попросил Хэмминг и встал, держа в руке одну из корзиночек с мукой.

— Я вас сюда не звал, — злобно отвечал королевский отпрыск, — и если вам придется голодать, то лишь по своей собственной вине.

В это время четверо наших оруженосцев приблизились к собеседникам. Хэмминг погрустнел и задумался; затем, глядя Чангонго прямо в глаза, спросил:

— В этой корзиночке — вся мука, которую вы можете дать нам? Это действительно так, Чангонго?

— Да! — выпалил юный вождь, и в ту же секунду Хэмминг спокойно и быстро нахлобучил корзинку с мукой ему на голову со словами:

— В таком случае, полагаю, будет лучше, если ты оставишь ее себе.

Густо напудренный белоснежной маниоковой мукой, Чангонго в своем парадном облачении индуны выглядел настолько похожим на циркового клоуна, что я покатился со смеху. Он вскочил, собираясь, видимо, убежать, однако сильная рука Джумы мягко, но решительно удержала его на месте.

В толпе вокруг нас послышались возмущенные крики; мамбунда потрясали копьями, подбадривая друг друга. Мы не двигались и сохраняли полное спокойствие, хотя наши руки лежали на рукоятках револьверов. Такая невозмутимость, резко отличавшаяся от обычного поведения жестоких и трусоватых португальских метисов-мамбари, произвела куда более сильное впечатление, чем любые угрозы. Первым опомнился наш незадачливый притеснитель. Он успел отряхнуться и склонился к нашим ногам с негромким возгласом: «Калонга!» — приветствием, с которым рядовой член племени баротсе обращается к своему вождю. Тут же, как по мановению волшебной палочки, все переменилось.

Ружья и луки куда-то исчезли, и вот уже со всех сторон сверкают дружелюбные улыбки, жители тащат мешки с мукой, корзины с яйцами, связанных кур и всякую всячину; начинается оживленная торговля.

Теперь, когда отношения наладились, мы решили задержаться здесь на пару дней, передохнуть и поохотиться. Я обещал Чангонго взять его с собой завтра утром на охоту за антилопами. На вопросы о слонах мы получили обычный ответ: «Они дальше, в стране балунда». Скорее всего жители деревни просто хотели поскорее спровадить нас.

Таким образом, перспективы на добычу слоновой кости оставались туманными. Было известно, что балунда решительно препятствуют проникновению европейцев в их края, пользуясь всеми имеющимися средствами и не останавливаясь ни перед чем. Их селения, как правило, хорошо укреплены, а на лесных дорогах устроены завалы; повсюду расставлены ловушки, и тропы усеяны шипами. Эти шипы, хотя и не отравленные, — весьма эффективное и коварное оружие. Представьте себе палочку из твердого дерева, длиной около десяти сантиметров, похожую на остро заточенный карандаш. Ее до половины втыкают в землю острым концом вверх, утрамбовывают и тщательно маскируют травой и листьями. Чаще всего их устанавливают возле пересекающих тропинку корней больших деревьев: не видя, что находится за толстым корнем, человек перешагивает через него и всей тяжестью наступает на шип. Для европейцев они неопасны — деревянное острие не способно проткнуть подошву сапога; а вот идущий босиком носильщик, наколовшись на такой шип, получает болезненную рану и будет выведен из строя на несколько дней.

Мы услышали историю о каком-то белом — туземцы называли его Чама Кунгулу, — пытавшемся не так давно проникнуть в запрещенный район. Балунда убили двух его людей, и он был вынужден вернуться обратно. Впоследствии оказалось, что речь шла о Ларсене. В общем, чем больше я узнавал о балунда, тем тверже становилось мое решение основательно, познакомиться с их страной.

На следующее утро мы с Чангонго отправились на охоту. Берег реки постепенно понижался, переходя в заболоченную равнину, обрамленную густым лесом; это излюбленные места антилоп личи. По дороге туда нам то и дело попадались ловушки, поставленные деревенскими охотниками. Делаются они так: на лесной опушке устраивается заграждение из молодых деревьев, лиан и колючего кустарника — оно тянется на десятки метров, и в нем оставлено несколько проходов. В этих проходах на земле раскладывается петля из пальмового волокна. Рядом сгибают упругое молодое деревцо и закрепляют его в этом положении с помощью другого куска веревки, удерживаемой колышком; к верхушке деревца привязан свободный конец петли. Все устройство работает по принципу мышеловки: обходя преграду, антилопа попадает в проход, задевает колышек и через мгновение повисает в воздухе. Охотнику остается только вынуть добычу из петли и снова наладить ловушку.

В период дождей мамбунда охотятся с лодок. Антилопы личи — очень чуткие животные, и к ним редко удается приблизиться на расстояние броска копья или даже полета стрелы (туземные луки бьют недалеко и используются обычно лишь для охоты на птиц). Но в дождливый сезон река разливается, и окрестные низины покрыты футовым слоем воды. Этого вполне достаточно для легких плоскодонных лодок; даже заболоченные участки оказываются легкодоступными, и антилопы, чьи движения вода только сковывает, становятся легкой добычей людей, вооруженных копьями.

В этот день мне повезло: с расстояния от полутораста до трехсот шагов я четырьмя пулями уложил трех личи. Результат неплохой и сам по себе, но для меня было важно произвести достаточно сильное впечатление на Чангонго. К сожалению, должен признаться, что впоследствии при охоте на личи и пуку мне не раз случалось так что успех в тот день следует признать случайным.

По словам моего чернокожего спутника, здесь водились и ситатунги. Я уже давно мечтал поохотиться на этих редких и красивых антилоп, но от попытки добраться до них скоро пришлось отказаться. Пошли плавучие острова, а ходьба по ним для неопытного человека равносильна самоубийству. Такие острова образованы скоплением множества водяных растений; их корни и стебли переплетаются, образуя «костяк» острова. Горе путешественнику, принявшему эту зыбкую декорацию за твердую землю. Через несколько шагов ноги внезапно проваливаются в черную грязь, упругие, перепутанные стебли растений раздаются в стороны, и человек уходит под воду. Зеленый ковер смыкается над его головой, и спасение невозможно.

Количество птиц на этих болотах не поддается описанию. Каких только видов пернатых здесь не было: бесчисленные дикие утки и египетские гуси плавали и ныряли меж островов; по мелководью важно вышагивали цапли и королевские журавли. Взлетавшие стаи пеликанов и марабу то и дело заслоняли солнце — нигде больше мне не доводилось видеть их в таком количестве. Это был настоящий рай для охотников за птичьими перьями; недоставало только фламинго.

Забрав убитых антилоп, мы вернулись в лагерь.

Ночи во время сухого сезона довольно холодны, и, поскольку у нас не было шерстяных одеял, мы воспользовались туземным способом сохранения тепла. Он заключается в следующем: к вечеру в лагере сооружался большой круглый шалаш конической формы, но без крыши. В центре раскладывается костер; время от времени часовой подкладывает в него топливо. Вокруг костра располагались наши походные кровати. Снаружи на стенки шалаша наваливают толстый слой свежих веток с листьями, так что теплый воздух не выходит из щелей. Этот способ — он называется музасса — оказался очень действенным, и я рекомендую его всем путешественникам, убедившимся, что и в Африке можно замерзнуть.

Когда мы собрались уходить, Чангонго долго не хотел давать проводника. Парнишка проникся к нам искренней привязанностью и со слезами на глазах объяснил, что никогда не простит себе, если позволит белым людям уйти на верную гибель в страну балунда, и Леваника, конечно, строго взыщет с него за такую оплошность.

Мы направились к селению Катетамбинги — одного из вождей племени балунда. До него было около восемнадцати километров, то есть как раз дневной переход.

Уже на подходе к деревне мы услышали глухой стук тяжелых пестов — женщины балунда толкли маниоку. Значит, о нашем приближении здесь еще неизвестно. Это очень ярко показывало, что балунда живут в полной изоляции от соседей — в любом другом районе Африки весть о нашем прибытии обязательно разнеслась бы за двое суток на полсотни километров вокруг.

Остановив караван, мы провели краткий военный совет. Было решено вступить в деревню с трех сторон, одновременно, по общему сигналу. Наиболее простым и естественным вариантом сигнала явился бы выстрел, но он мог быть истолкован балунда как начало нападения, а мы не хотели давать им ни малейшего повода принимать нас за врагов. По предложению Вильзори, ему, как самому голосистому, поручили издать протяжный крик — услышав его, мы войдем в деревню.

Все удалось как нельзя лучше. Вильзони взвыл не хуже пароходной сирены, и в тот же миг мы вышли из-за деревьев. За каждым из нас следовал десяток слуг и носильщиков; грузы под охраной нескольких человек были оставлены в лесу. Наше появление ошеломило балунда своей быстротой и неожиданностью, и они, застыв кто где был, не пытались нам воспрепятствовать. Мы — трое белых — оставили свои винтовки в лесу, прихватив вместо них длинные бичи из кожи нильского бегемота. Кроме того, на поясе у каждого висел револьвер — оружие, тогда еще малознакомое туземцам внутренних районов и не привлекающее к себе внимания. Когда наши отряды уже сходились в центре деревни, какой-то парень попытался сорвать ружье, висевшее на стене его хижины, но четырехгранный конец моего бича со свистом опустился на его голые плечи, и он с воплем схватился за вздувшийся рубец. Я взял ружье и передал кому-то из слуг.

Велев всем присутствующим сесть на землю, мы спросили, где Катетамбинга, и к нам тут же приблизились... два маленьких, до смешного похожих друг на друга старичка. Это и был вождь со своим братом — они сообща управляли деревней. Престарелые близнецы приветствовали нас по сложному ритуалу балунда, включающему многочисленные поклоны, хлопки в ладоши и почтительные возгласы. Беседа шла на языке мамбунда при помощи моего второго оруженосца Тома. Прежде всего надо было показать, что настроены мы решительно и шутки с нами плохи; поэтому мы велели привести человека, схватившегося за винтовку, и объявили, что каждый, кто осмелится поднять руку на европейца или его слугу, подвергнется строжайшему наказанию. Однако на первый раз, из уважения к Катетамбинге, мы прощаем его подданного. Тем не менее, чтобы привить ему понятие о хороших манерах, я приказал тут же разломать на куски его ружье.

 

Затем мы обратились к вождю и произнесли речь, в которой всячески подчеркивали дружественный и мирный характер нашей экспедиции. Все, что нам требуется, — это возможность охотиться на земле балунда. Мы ничем не торгуем; все услуги и провизия, которые балунда предложат нам, будут щедро оплачиваться. Особая премия ждет тех, кто сообщит о слонах. Кроме того, мы обеспечим защиту всем жителям в случае появления paботорговцев.

В ответной речи Катетамбинга обещал нам помощь и поддержку, выразив готовность не только снабдить нас провиантом, но даже угостить некоторыми деликатесами — медом и медовым пивом.

Язык балунда очень своеобразен. Хотя его относят к группе банту, он совсем не похож на языки банту по звучанию. Обилие щелкающих согласных скорее напомнило мне язык бушменов Калахари.

Мы были очень довольны достигнутым результатом, но впоследствии выяснилось, что Катетамбинга питал к нам далеко не столь нежные чувства, как желал показать. Впрочем, обещанные продукты, мед и пиво для каравана мы получили без проволочек.

Кстати, о пиве: оно приготовляется из меда и воды с добавлением каких-то ягод. Перебродив, напиток приобретает кисловатый вкус и легкие опьяняющие свойства. Мне оно не понравилось, но Хэмминг и Райт, попробовав, нашли его вполне достойной заменой европейскому пиву и осушили по целому калебасу. Через пару часов они уже горько каялись в своей невоздержанности, и я еще долго поддразнивал Хэмминга, напоминая ему о славной попойке у балунда.

В этой деревне мы впервые встретились с культом животного: у границы леса находилось скульптурное изображение огромной змеи, очень реалистично вылепленной из глины. Возле ее головы стояла деревянная миска туда клали пищу для идола. Вождь объяснил мне, что эта змея охраняет жителей деревни от другой, живой, гигантской ядовитой змеи, обитающей в окрестностях. Я поинтересовался, чем они кормят свое пресмыкающееся божество, и услышал в ответ: «О, она ест все, что ей дают, любые объедки».

Мы пробовали узнать что-нибудь о таинственном «Чама Кунгулу», но балунда или действительно ничего не слыхали о нем, или предпочитали помалкивать. Вероятно, Катетамбинга надеялся, что Ларсена уже нет в живых.

Жители деревни держали коз, и на ночь все стадо запиралось в общем крытом загоне; я обратил внимание на то, насколько основательно это сооружение было построено — оно выглядело крепче, чем хижины. Дверью служила загородка из толстых кольев, скорее даже бревен, весом около тридцати фунтов каждое. На ночь они вставлялись в специальные пазы в стенах загона, а утром поочередно вынимались, и коз гнали на пастбище. Мне объяснили, что такая конструкция нужна для защиты от леопардов и львов — когда есть дверь, хищнику часто удается вонзить в нее когти, просунув лапу возле косяка. Один могучий рывок, и дверь сорвана. А вытащить или выломать бревна звери не могут, и козы остаются в целости.

В лесу, неподалеку от деревни, я увидел самое настоящее кладбище — многочисленные могилы, обнесенные высокими загородками. Земляные холмики были отмечены белыми флажками. Игрушечные «хижины покойных», куда ставится еда для умиротворения духов, по размерам больше, чем это принято у вакагонде; их украшали какие-то магические рисунки, смысл которых остался мне неизвестен. Как и многие другие племена, балунда верят, что мертвецы могут выходить из могил, чтобы мучить живых, и, желая обезопасить себя от подобных неприятностей, родственники втыкают в могильный холмик даже не один, а два кола — в головах и в ногах дорогого усопшего.

Наутро нам выделили двух проводников — им предстояло провести караван к селению Чипавы, верховного вождя племени. К вечеру мы неожиданно натолкнулись на опустевшую деревню. Причина ухода жителей скоро разъяснилась: в центре между хижинами стоял украшенный затейливой резьбой деревянный гроб — здесь умер старейшина, или индуна, и все население по обычаю перешло жить в другое место.

Было уже поздно, и, поскольку рядом с деревней протекал ручей, мы разбили лагерь. Этот ночлег, как и последующие, оказался весьма беспокойным.

Началось с того, что наши люди, пошарив на заброшенном поле, принесли целый ворох маниоки. Подсушив корни над огнем, они добавили их к своему вечернему рациону, и последствия не заставили себя долго ждать. То ли сказалось несоблюдение обычной процедуры обработки, то ли просто ворованное не пошло впрок, но вскоре у всех начались жестокие колики, и лагерь превратился в подобие больничной палаты во время эпидемии холеры. Хэмминг действовал со своей обычной решимостью: достав бутылку кротонового масла, он щедро наделил им всех страждущих. Это лишь усугубило положение; носильщики, до тех пор только жалобно стонавшие, теперь уже вопили благим матом. Но в конце концов снадобье подействовало, и они исчезли в ближайших кустах. Кротоновое масло — очень сильная штука.

Около полуночи снова поднялась суматоха. На этот раз причина была в проводниках — оба они ухитрились сбежать, хотя и легли спать между нашими боями.

Утром было решено перевести кара-ванна военное положение: людям раздали запасные винтовки. Затем мы тронулись вдоль ручья.

Скоро стали попадаться маниоковые поля — верный признак близости селения. И действительно, вдали, на другом берегу ручья, виднелся высокий частокол, за которым поднимались крыши хижин.

Теперь уже мы шли не в одиночестве. В бинокль можно было заметить, что на краю леса то и дело показываются черные фигуры, вооруженные ружьями, и число их все время возрастает. Мы решили пока не обращать внимания на возможных противников и переправились через ручей.

Ворота были заперты. Когда мы приблизились, со стороны леса раздалось несколько выстрелов, и затем наступила тишина — она казалась угрожающей и заметно действовала на нервы; каждую секунду мы ожидали залпа. Я приказал взломать засов, и, против ожидания, нам никто не препятствовал. Войдя в деревню, мы увидели балунда — люди молча стояли и сидели возле хижин, глядя на пришельцев без особой враждебности. Их ружья висели на стенах.

В глубокой тишине наш отряд прошествовал к центру деревни, и в этот момент прогремел выстрел. Кто стрелял, осталось неизвестным; думаю, что один из балунда случайно или с перепугу разрядил ружье в воздух. Наши люди имели строгий приказ не открывать огня без непосредственной угрозы для их жизни. Как бы то ни было, звук выстрела словно пробудил деревню от спячки, оказав самое энергичное и удивительное действие: в мгновение ока все жители кинулись врассыпную — с обезьяньей ловкостью перебираясь через частокол, они стремглав мчались к лесу. Наши носильщики успели задержать часть беглецов, и мы решили пока оставить их в качестве заложников. Среди пленных было несколько женщин, которым позволили уйти. Это оказалось большой ошибкой, но, не зная обычаев балунда, мы не хотели слишком озлоблять племя. Позднее выяснилось, что, взяв заложниками именно туземных дам, можно было бы избежать многих затруднений и неприятностей.

Оставив пленников под присмотром Джумы и нескольких слуг, мы отправились вслед за беглецами — так или иначе, нам требовалось установить с ними какой-то контакт. В лесу то и дело попадались маленькие деревушки, по нескольку хижин в каждой, оставленные жителями. Нам приходилось прилагать постоянные усилия, чтобы удержать слуг от желания разорить и сжечь все поселения врага. Сделав людям строгое внушение, мы пошли лишь на одну уступку — разрешили им брать с собой все съестное, что удавалось найти.

Кое-где мы видели стариков и старух, слишком дряхлых, чтобы спасаться бегством; сидя у хижин, они покорно ждали своей участи. В таких случаях я оставлял в деревне часового — он должен был охранять покой и безопасность, пресекая любые попытки наших носильщиков обидеть или ограбить беспомощных стариков.

Во многих хижинах валялись брошенные луки и стрелы. В моменты опасности балунда предпочитают пользоваться огнестрельным оружием, в котором не испытывают недостатка. Эти ружья, заряжающиеся с дула, изготавливаются в Португалии специально для сбыта диким племенам Африки; их в огромных количествах доставляют на Западное побережье, откуда они проникают во внутренние районы с караванами мамбари. Ружья очень легкие, с длинным стволом, стенки которого так тонки, что для меня оставалось загадкой, почему они не разрываются при первом же выстреле.

Не было сомнений, что караван работорговцев — не редкость в здешних краях; об этом свидетельствовало обилие дешевых португальских безделушек и искусственного жемчуга во многих хижинах. Еще более наглядным доказательством служили две женщины с очень светлой, почти белой кожей, увиденные нами в первой деревне, — несомненный результат смешения двух рас.

Кое-где попадались разные идолы, раскрашенные белой и красной глиной; об их именах и назначении оставалось только гадать. Вообще я до сих пор жалею, что в ходе своих путешествий не уделял достаточного внимания изучению языков тех племен, с которыми приходилось иметь дело. Из-за этого мне остались неизвестными многие интереснейшие черты их культуры и нравов, и восполнить этот пробел я, к сожалению, уже не смогу.

Убедившись в бесполезности преследования, мы повернули обратно. Стало очевидно, что главное селение, ставка вождя Чипавы, находится где-то дальше. Между тем близилась ночь, и следовало позаботиться о ночлеге.

Мы решили соорудить нечто вроде укрепленного лагеря. Выбрав сухую открытую площадку в стороне от деревни, носильщики натаскали веток, и вскоре были готовы четыре огромных шалаша-«музассы»: три в вершинах треугольника и один в центре — он предназначался для пленников. По периметру возвели ограду из колючих кустов. Готовое сооружение напоминало сделанную из хвои и листвы пародию на средневековый замок. Разложив костры, мы поужинали, выставили часовых и улеглись спать.

Около полуночи на другом берегу ручья поднялся шум — раздавались воинственные крики, затем прозвучало несколько выстрелов. Хэмминг и Райт схватили винтовки и приготовились к обороне. Но я уже составил определенное мнение о боевых способностях балунда, к тому же очень устал. Отказавшись от участия в смертной битве, я повернулся на другой бок и, пожелав друзьям спокойной ночи, закутался в одеяло. Мое спокойствие подкреплялось очень простым соображением — ружья балунда били не дальше, чем на полторы сотни шагов, а расстояние от лагеря до деревни и до границы леса составляло добрых триста. Попытка же штурма представлялась мне совершенно невероятной.

Таким образом, мы никак не реагировали на устрашающие демарши балунда. Потратив еще около часа на крики и стрельбу, отважные воины скрылись в темноте, глубоко уязвленные нашей бесчувственностью. Остаток ночи прошел спокойно.

Утром, отобрав восемнадцать носильщиков, зарекомендовавших себя лучше прочих, мы велели им переложить грузы на наших пленников; каждый человек, идущий налегке, отвечал за сохранность груза и арестанта. Мы рассудили, что ночное нападение дает нам право применить хотя бы такую меру взыскания, позволившую к тому же использовать «вражеские силы» для облегчения дорожных тягот.

Тропа по-прежнему шла через густые джунгли. На протяжении всего пути нас сопровождали вооруженные балунда — прячась за деревьями, они двигались параллельно каравану, а с наступлением темноты опять начиналась пальба. Поскольку выстрелы не причиняли никому ни малейшего вреда, мы решили воспринимать их как ежевечерний почетный салют.

Через два дня, 3 августа 1906 года, между деревьями показались многочисленные хижины. Мы направились к селению в очень приподнятом расположении духа — сегодня нам впервые попались свежие следы слонов.

Охота и приключения на Руфиджи

Итак, я достиг поставленной цели — идя с запада, вышел к восточноафриканскому побережью. Но теперь я решил опять вернуться во внутренние районы страны, в бассейн рек Руаха и Руфиджи, чтобы поохотиться и пополнить мою коллекцию фотографий. Мы двинулись по направлению к Кидату и далее по течению Руахи до того места, где она сливается с Руфиджи. Почти ежедневно мы натыкались на свежие следы слонов и носорогов.

Однажды утром я услышал громкий рев, доносившийся с реки. Схватив камеру, под прикрытием кустов я осторожно подобрался к берегу и увидел зрелище, навсегда оставшееся у меня в памяти: сражение бегемотов. Бой на мелководье вели два могучих самца. Они сцепились, словно гигантские бульдоги, и поднятые ими волны окрашивались потоками крови. Вокруг, на почтительном расстоянии, за битвой наблюдало стадо. Огромные звери свирепо кусали и трясли друг друга; то один, то другой скрывался в воде.

И бойцы, и наблюдатели были так увлечены схваткой, что мне удалось подобраться на двадцать шагов и сделать несколько снимков, прежде чем закончилась битва.

Очень забавны детеныши бегемотов. Как все дети, они любят играть — и друг с другом, и с родителями. Но природа не наделила бегемота ни темпераментом, ни возможностями, требующимися для веселой возни со своим потомством. Поэтому малыши используют взрослых в качестве спортивного инвентаря. Однажды я наблюдал стадо, расположившееся отдохнуть. Из воды выдавались лишь ноздри да широкие спины, неподвижные, как валуны. Только детеныши никак не желали угомониться: они гонялись друг за другом, поднимая брызги, ныряли, кувыркались, а когда все это надоело, затеяли новую игру: выбрав подходящую спину, взбирались на нее и с шумом и плеском съезжали в воду — сперва по очереди, потом все вместе. Владелец спины никак не реагировал на происходящее.

Слоны здесь встречались уже довольно часто, но их преследование на открытой местности — дело не только трудное, но и опасное, в чем мне пришлось не раз убедиться на собственном опыте. И все же, когда 3 ноября я наткнулся на свежие следы одинокого самца, соблазн оказался слишком велик. Предупредив своих людей, я отправился за слоном.

След то исчезал на высохшей земле, то вновь появлялся; так прошел день. Переночевав, я продолжил преследование и через несколько часов ходьбы неожиданно увидел не одинокого самца, а небольшое стадо, в котором, к моей неописуемой досаде, были только слонихи. Притаившись в кустах, я проклинал неудачный день и прикидывал, куда мог уйти тот одинокий слон, которого я ищу. Между тем поднялся небольшой ветерок, и дул он в самом невыгодном направлении — от меня к стаду. Почти сразу же одна из слоних насторожилась, растопырив уши, быстро вытянула хобот и двинулась в моем направлении. Пройдя кусты и не заметив меня, она вернулась к стаду. Но ветер не утихал, и слониха повторила свой маневр еще трижды, приходя во все большее возбуждение. На четвертый раз она определила направление совершенно точно, и у меня не осталось выбора. Калибр 8 мм — далеко не самое подходящее оружие для охоты на слонов и потому требует большой точности при стрельбе. Первый выстрел остановил слониху, а два последующих прекратили ее мучения.

На протяжении нескольких недель я охотился в окрестностях Кисаки, но без особого успеха: хотя мне довольно часто удавалось подобраться близко к слонам, густые заросли мешали сделать точный выстрел.

14 декабря Хэмминг вернулся в форт. Физическое напряжение, которого требовала охота, стало для него непосильным — особенно после очередного приступа черной лихорадки. К тому же оставались нерешенными земельные споры на границе Валундалэнда, где Хэмминг в подобных случаях исполнял обязанности главного арбитра. Мы дружески простились, и он отбыл в Каронгу.

Как-то в полдень, когда я, лежа в тени, предавался послеобеденной сиесте, прибежали двое людей, ходивших за диким медом, и сообщили, что в бамбуковой роще пасется стадо слонов. Я отправился в указанное место, но убедился, что в стаде только слонихи и несколько юных слонов, едва вышедших из детского возраста; взрослых самцов не было, и охота исключалась.

Обратный путь не обошелся без приключений. Я шел впереди, рядом с проводником, а оруженосец и бой в нескольких шагах следом. Вдруг все вздрогнули и остановились; послышалось короткое ворчание, что-то желтое мелькнуло и скрылось в траве.

«Чуи», — лаконично произнес проводник. Вскоре мы увидели бушбока, только что убитого леопардом. Велев бою отделить голову с рогами, я прислонился к дереву. В ту же секунду большое золотистое тело с шумом свалилось на землю в двух шагах от меня и, издав злобное шипение, исчезло. Все произошло так быстро, что я не успел не то что выстрелить, а хотя бы поднять ружье. Видимо, второй леопард спал на ветвях дерева и проснулся, когда мы были уже слишком близко. Едва я оперся о ствол, нервы у пятнистого убийцы сдали, и он решил, что пора удирать. Счастьем для всех нас было то, что никто не оказался на пути леопарда.

Вскоре я увидел, что оставленную нами тропу пересекли слоны. Идя по следам, мы быстро догнали их; это были две слонихи с пятью слонятами. В принципе, представлялась возможность массового отлова — я мог легко застрелить взрослых животных.

Пока я наблюдал за стадом, со стороны речного русла, из тростниковых зарослей, донесся треск и шаги еще одного слона. Взгляд в бинокль показал, что это взрослый самец с прекрасными бивнями.

Сделав небольшой крюк, чтобы зайти с подветренной стороны, мы взобрались на крутой берег — высота его здесь достигала примерно двадцати футов. После первого выстрела из винтовки 450-го калибра слон не упал, а только повернулся; одновременно я увидел, как пуля взрыла песок на другом берегу. Неужели промах? Второй выстрел, и снова взметнулся фонтан песка, а серый колосс стоит неподвижно, но было слышно, как он захрипел. Я выпустил одну за другой еще три пули, и слон медленно опустился на землю. Он попытался встать, но шестой выстрел с дистанции не больше пяти метров прекратил его мучения, В последний момент отдача тяжелого ружья сбила меня с ног, и я покатился по песчаному склону; слон в это время был уже мертв. Оказалось, что первые две пули прошли навылет.

Длина бивней составила 7 футов 9 дюймов при общем весе 188 фунтов. Это был лучший трофей из всех, добытых мной до тех пор.

На следующий день мне удалось подстрелить еще одного слона, а вечером я нашел в колючих зарослях слоновий скелет с прекрасно сохранившимися бивнями. Мало того — наутро мне попался еще один большой бивень, весивший больше 70 фунтов; правда, он был не лучшего качества. Таким образом в течение трех дней я набрал 426 фунтов слоновой кости — неплохой результат, особенно если учесть, что за это время я убил только двух слонов.

Съездив в Дар-эс-Салам и сделав необходимые покупки, я вернулся в Морогоро. Я был особенно доволен тем, что в Дар-эс-Саламе мне удалось наконец починить свой велосипед. За месяц до этого он не выдержал неравной борьбы с ухабами африканских дорог, и рама переломилась пополам. Теперь все было исправлено, и я чувствовал себя быстрым и свободным, как птица в небе. Велосипед верно служил мне все время пребывания в Восточной Африке, и я очень рекомендую это нехитрое транспортное средство для путешествий по караванным путям в буше.

Вернувшись в Мкалинзо, мы сразу же узнали от местных жителей приятную новость — на северном берегу Руахи стоят слоны.

22 февраля — памятная дата в моей охотничьей летописи. В тот день, идя по свежим следам, мы увидели трех могучих самцов; они стояли в густом лесу, предаваясь в тени послеобеденному отдыху. Подобравшись с камерой шагов на двадцать, я приготовился сделать чудесный снимок, но в этот момент мы были замечены. Слоны развернулись к нам; медлить было нельзя, и наши винтовки прогремели почти одновременно. После выстрелов два слона — они были ранены — остались на месте, а третий быстро отступил и скрылся в зарослях. Однако через минуту он вернулся, чтобы помочь своим друзьям, попавшим в беду! Мне не раз приходилось видеть примеры взаимопомощи у разных животных, но все это не идет ни в какое сравнение с той благородной дружбой, которая связывала умных и смелых толстокожих гигантов. Нельзя было без волнения наблюдать, как слон, пренебрегая собственным спасением, старался вызволить раненых. Поддерживая плечом то одного, то другого и осторожно подталкивая бивнями, он пытался увести их в чащу леса, и ему удалось бы это сделать, если бы новые выстрелы не заставили его вспомнить о собственной жизни. Слон снова успел отступить под защиту деревьев.

«Присмотри за ним!» — крикнул я вслед Макнейлу — нам с Лонгомой в тот момент хватало забот с двумя первыми слонами.

Последовавшие события до сих пор стоят у меня перед глазами с фотографической точностью. Оба раненых слона, как по команде, рванулись вперед, в атаку. Лонгома издал пронзительный боевой клич своего племени, и я от возбуждения присоединился к нему. Позабыв об опасности, мы двинулись навстречу нашим противникам, крича, стреляя, передергивая затворы и снова стреляя. Пули крупнокалиберных винтовок сделали свое дело — один за другим слоны рухнули на землю. Они лежали рядом, так же, как шли в бой.

Вскоре вернулся Макнейл, добивший третьего слона. Мы вполне отдавали должное мужеству животного — редкий человек способен поступить так, как он. Но и нам было чем гордиться.

В начале мая пришло радостное известие — из Каронги возвращается Хэмминг, и мы с Макнейлом отправились ему навстречу.

По дороге мы остановились передохнуть и покурить возле ручья. Через несколько минут беседу прервало появление стаи диких собак — они преследовали водяного козла. Увидев людей, собаки сразу же забыли про антилопу и окружили наш привал. Они носились по кругу, завывая и отрывисто лая; некоторые от возбуждения становились на задние лапы. Надо сказать, что эти неутомимые черно-пегие звери, если их много — а они бегают только стаями, — могут представлять опасность и для человека; мне приходилось слышать об их нападениях на туземцев. Но сегодня собаки просчитались. Пора было трогаться, и я прекратил осаду выстрелом из 8-миллиметрового «маузера». Стая разбежалась. Когда мы отошли на несколько сотен метров, я оглянулся и увидел, что собаки уже пируют над своим убитым собратом.

Встретившись с Хэммингом, мы возвратились в Мкалинзо довольные и счастливые. Когда друзья после долгой разлуки встречаются в буше, у каждого есть куча новостей, которыми хочется поскорей поделиться с остальными. В жизни Африки очень важную роль играют слухи, и мы всласть позабавились, рассказывая друг другу самые причудливые версии наших приключений. Так, Хэмминг поведал две душераздирающие истории, в одной из которых Макнейл погиб, пронзенный бивнем раненого слона, а в другой мы оба, Макнейл и я, уже не помню за какие грехи, были доставлены в Дар-эс-Салам в цепях, скованные по рукам и ногам.

Хэмминг привез мне новое ружье 600-го калибра — бескурковую нарезную двустволку с экстрактором. (Экстрактор — устройство для автоматического выброса стреляных гильз.) Стволы были на два дюйма длиннее, чем у моей старой винтовки, а вес — на два фунта меньше. Мне, конечно, хотелось попробовать новое оружие в деле, и поскольку Хэмминг должен был спешить в Дар-эс-Салам, я предложил сопровождать его. Мы решили идти напрямик от Руахи к форму Кисаки через горы Муа, ориентируясь по компасу и не придерживаясь караванных троп.

Там мне удалось испытать новую винтовку. Мы как раз хотели заняться устройством лагеря, когда здоровенный носорог выскочил из густой травы в двадцати шагах от каравана. Ружье было у меня в руках, и для каравана как раз требовалось мясо. После выстрела носорог метнулся в сторону и исчез из виду.

Через несколько секунд появился другой, поменьше. Я снова выстрелил, и он рухнул наземь, перевернулся на спину и замер. Тут же из травы опять высунулась голова носорога — как я думал, первого, который был ранен. Еще выстрел, и зверь упал, издав громкий звук, средний между визгом и храпом. Когда подошли носильщики, выяснилось, что все пули достались разным животным: первый носорог, убитый наповал, лежал в десятке метров.

Переход через горы Муа мы совершили без проводника, пользуясь лишь компасом и следуя по слоновьим тропам; насколько я знаю, мы были первыми европейцами, сумевшими самостоятельно пройти от Руахи до Дар-эс-Салама.

Моя следующая — и последняя — охотничья экспедиция в Восточной Африке продолжалась почти полгода, с июня по начало ноября. Я не буду подробно описывать весь ход путешествия, а остановлюсь лишь на наиболее интересных и ярких моментах.

Какое-то время я провел на берегах Руахи. Однажды вечером мне пришлось подстрелить бегемота — люди нуждались в свежем мясе. Слуги вытащили его на мелководье и начали разделывать, но наступившая темнота помешала закончить работу, и они вернулись в лагерь, оставив тушу в воде. Разумеется, этим воспользовались крокодилы, привлеченные запахом крови, — мы всю ночь слышали звуки пиршества и сопровождавшей его ожесточенной грызни.

Около полуночи к реке пришли львы — как показали следы, четыре взрослых самца. Примерно в сотне метров от лагеря они решили заняться хоровым пением, и моя палатка дрожала от громовых раскатов их рева, как лист на ветру. Наутро, осмотрев следы, я увидел, что львы, по крайней мере, двое из них, вошли в воду и основательно потрудились над тушей бегемота. Неужели львы и крокодилы мирно участвовали в общей трапезе? Мне было трудно представить такую картину, И я бы дорого заплатил, лишь бы все это увидеть; о том, чтобы сделать снимок, я не смел и мечтать. Но, к сожалению, безлунные ночи исключали возможность наблюдения.

Вскоре ко мне присоединился Фридлендер, и мы перенесли лагерь на берег Руфиджи; на другой стороне реки находилось селение вождя Мкамбы. Вскоре после нашего прибытия там разыгралась трагикомическая история в чисто африканском духе.

В деревне наварили несколько бочек помбе, и к ночи все мужское население пришло в весьма приподнятое настроение; начались танцы. Мы в лагере уже засыпали под монотонный шорох тростника, когда со стороны реки донесся ужасный вопль, затем еще и еще! Мы схватили ружья и поспешили к берегу, уверенные, что среди танцоров появился голодный лев. Оказалось, что несколько человек, и среди них сам Мкамба, отправились за водой. В Африке даже малые дети хорошо знают, как проворны крокодилы и какими дерзкими они становятся по ночам, но в данном случае мысль об опасности утонула в пиве.

Последствия не замедлили сказаться: первого, кто хотел зачерпнуть воды, крокодил ухватил за руку. Услышав отчаянный крик, второй человек бросился на помощь; выпустив первого пострадавшего, ящер вцепился в новую добычу. Вождь Мкамба, как он ни был пьян, проявил себя храбрым человеком: видя, что двое его подданных барахтаются в реке, крича и истекая кровью, он попытался вытащить их на берег. Но увы! Проклятый крокодил, видимо, никак не мог решить, кто из троих ему больше по вкусу, — и цапнул вождя за то самое место, которое не принято упоминать в обществе. Тем не менее израненные люди все же сумели выбраться на берег. Каким образом ни один из них не был утащен на дно, остается для меня загадкой и по сей день; видно, Бог действительно бережет пьяниц.

На следующее утро, перейдя реку, мы занялись пострадавшими. Их состояние было ужасно: у одного начисто откушены четыре пальца на руке, у другого изодрано в клочья и буквально измочалено все предплечье. К своим ранам они отнеслись со свойственной неграм беспечностью, в них набилась грязь, еще немного — и началось бы нагноение. Я промыл, очистил и перевязал страшные следы крокодильих зубов и затем занялся вождем. Надо сказать, что он переживал свою травму более эмоционально, чем остальные, и все время возмущался, что им занимаются не в первую очередь.

Через несколько дней прибыл Макнейл. Фридлендер отправился в низовья Руфиджи, а мы решили перебраться к Лухембело — одному из притоков Руахи. Наш новый лагерь расположился у деревни вождя Мбатанги.

Первые известия, которые мы здесь услышали, касались леопарда-людоеда. Страшный зверь навел ужас на всю округу, и многие селения опустели — жители бежали от «пятнистой смерти». Уже девять человек из деревни Мбатангу были убиты леопардом. Как сейчас вижу старого вождя; сидя на корточках перед хижиной, он рассказывал...

«Бвана, леопард очень, очень свиреп. Он лежит в засаде у тропы, по которой женщины идут вечером за водой, и, когда видит, что их не охраняет вооруженный мужчина, прыгает сзади на одну из них и хватает ее. Если же кто-нибудь из охотников сопровождает женщин, зверь не нападает. Однажды леопард обознался: не заметив копья, он прыгнул на моего сына, вот на этого, и уже вонзил в него зубы, но тут увидел, что это мужчина, соскочил на землю и убежал, хотя мой сын не успел ударить его копьем». Парень, о котором шла речь, стоял рядом. Четыре страшных шрама — память о клыках леопарда — тянулись по его плечу и спине, подтверждая правдивость рассказа.

«Бвана, мы перепробовали все виды ловушек, — продолжал старик. — Но зверь хитер, он не попадался ни разу».

Я попросил показать мне тропы, по которым, леопард ходит чаще всего. Оказалось, что он почти всегда пользуется одной и той же дорогой — высохшим руслом маленькой речушки. В моем багаже имелся большой стальной капкан, и случай был самый подходящий. Я установил капкан в русле, тщательно присыпав его песком, положил сверху приманку и ушел, заравнивая собственные следы. И уже на второй день страшный «чуй» попал в ловушку. Это оказалась маленькая старая самка. Все когти старой дамы были стерты почти до основания, а в пасти не хватало многих зубов.

По случаю поимки леопарда в деревне устроили большой праздник. Тропы в джунглях вновь стали безопасными, и Мбатанга разослал по всем направлениям гонцов с радостной вестью. Не прошло и недели, как в покинутые селения вернулись жители.

3 августа мы с Макнейлом убили слона. Часть мяса взяли наши люди, часть жители деревни, но не меньше тонны оставалось на месте и должно было стать добычей хищных зверей и птиц. По предложению Макнейла мы поставили капкан возле разлагающейся туши, ограничив подходы колючим кустарником.

Яростный визг и вопли, раздавшиеся около полуночи, известили нас, что капкан сработал. Мы напряженно прислушивались, пытаясь определить, кого же поймали. Макнейл считал, что это лесная свинья — они при случае не прочь полакомиться падалью; я же думал, что в капкан попалась гиена. Осталось пойти и проверить, кто из нас прав. Тем временем звуки прекратились.

Сделав факелы из сухой травы, мы отправились к туше, но даже с расстояния в несколько метров не могли разглядеть свою добычу: животное вместе с капканом спряталось в колючих кустах, которыми мы завалили останки слона, и прыгающий свет факелов, хотя и придавал нам уверенности, мало помогал зрению. Макнейл продолжал уверять, что поймана всего лишь свинья, и даже говорил, что уже видит в кустах ее белое брюхо. Я сделал несколько шагов вперед, услышал легкий шорох, затем характерный кашель — и спас свою жизнь лишь прыжком в сторону, побившим все прежние рекорды: навстречу мне рванулся огромный леопард.

Когда рассвело, мы вернулись с камерой и сделали несколько великолепных снимков; особенно удался тот, где леопард рычит на стоящего неподалеку негра (в кадре его не видно). Застрелив зверя, мы увидели, что капкан захватил лишь два пальца левой передней лапы.

На следующую ночь в капкан угодила большая пятнистая гиена, но сумела удрать, оставив в железных челюстях переднюю лапу. Мне рассказывали, что бывали случаи поимки трехногих гиен; видно, даже потеря одной конечности не делает их более осторожными. Надо заметить, что гиены вообще относятся к своим лапам со спартанским пренебрежением и почти всегда, попав в ловушку, предпочитают отгрызть одну, чтобы спасти остальные три. Львы и леопарды никогда не поступают подобным образом.

Мы разбили лагерь у деревни Рупия, и уже на следующий день разведчики из местных жителей принесли радостную весть: они собственными глазами видели стадо слонов на небольшом острове посреди реки. Энгель остался в лагере, а я вскочил на велосипед и помчался к берегу, где меня уже поджидала большая лодка с гребцами. Через час мы высадились на острове. Он был покрыт густейшей растительностью, и все — от деревьев до слоновой травы — густо заплели вьюнки. Эти тропические эпифиты с виду напоминают европейские бобы, но далеко не столь безобидны. Созревшие плоды легко отрываются; они покрыты тонкими жесткими волосками, которые впиваются в кожу и жгут хуже крапивы. При расчесывании зуд только усиливается. Мы шли сквозь сплошные заросли по оставленному слонами туннелю, и все вокруг было густо усеяно жгучими плодами проклятых вьюнков.

Когда мы добрались до слонов, ветер уже известил их о нашем присутствии, и животные заняли круговую оборону. С какой бы стороны я ни подкрадывался к стаду, везде оказывалось одно и то же: из зелени серыми башнями поднимались могучие головы с огромными настороженными ушами. Здесь было пять животных, все — взрослые самцы. Стрелять слону в лоб не стоит — даже пуля крупного калибра обычно рикошетирует, и при создавшихся обстоятельствах у меня было бы мало шансов остаться в живых. Я решил забраться на дерево, и мне удалось беспрепятственно осуществить этот замысел. Стадо находилось не более чем в шестидесяти шагах, и все слоны были видны как на ладони; лишь два из них обладали массивными полновесными бивнями.

Раньше я всегда относился с предубеждением к стрельбе по слонам с деревьев. Во-первых, сверху труднее поразить единственное убойное место, а во-вторых, отдача тяжелого ружья может сбросить охотника на землю — мне приходилось слышать о таких случаях. Но сейчас выбирать не приходилось. Устроившись поудобнее, я изо всех сил обхватил ногами толстый сук и поднял винтовку. Грянуло два выстрела, и оба старых слона один за другим рухнули на колени; остальные, трубя, бросились бежать в разные стороны. Прицел оказался настолько точен, что мне не пришлось больше тратить ни одной пули.

Мы отправились дальше, к большому селению Ифакара, раскинувшемуся на берегу в окружении полей и садов. Это необычайно плодородная область. Здесь прекрасно растет все — овощи, фрукты, рис, не говоря уже о бананах и кокосовых пальмах.

В районе Ифакары было много слонов — их всегда привлекают банановые рощи. Взгляд толстокожих на пищевую ценность бананов противоположен человеческому: слонам больше всего нравятся сладковатые корни растения. Поскольку в этой местности уже давно никто не охотился, животные стали очень дерзкими, особенно по ночам. Нередко слоны приходили на банановые плантации даже во время деревенских праздников и преспокойно кормились, не обращая внимания на бой барабанов, огонь и людские голоса в сотне метров от них. Выдергивая молодые деревца (хотя банан — это, собственно, не дерево, а трава), гиганты лакомились сочными корнями; не обходили они вниманием и сладкий картофель — обнаружив посадки, слоны вспахивали грядки бивнями, затем подбирали клубни и угощались, аккуратно стряхнув налипшую землю.

Жители Ифакары обрадовались нашему приходу и просили о помощи; значит, нам предоставилась возможность совместить приятное с полезным. Вечером, отослав в деревню всех людей, кроме оруженосцев, Энгель и я расположились в банановой роще. Поужинав, мы прилегли на походные кровати, поставив в изголовьях ружья; их мушки были заранее обернуты блестящим белым коленкором, что должно было облегчить стрельбу при лунном свете. Конечно, в темноте невозможно точно прицелиться, но все же такое ухищрение позволяло хоть как-то пользоваться прицелом.

Днем мы организовали цепочку наблюдательных постов вокруг деревни, и первому, кто сообщил о приближении слонов, был обещан «бакшиш». Такая система уже не раз доказала свою эффективность, и теперь нам оставалось только курить и ждать.

Около 9 часов вечера послышались быстрые шаги, и из темноты возник один из наших разведчиков: «Бвана, слоны близко, они еще не вышли из леса, но мы слышим треск. Вам лучше побыть здесь еще немного — когда мы увидим, куда они пошли, я прибегу и скажу вам». Я поблагодарил парнишку, спросил его имя, чтобы утром вручить обещанную премию, и он помчался обратно.

Снова потянулись минуты ожидания. Мы напряженно прислушивались; оба волновались, и разговор не клеился. Даже треск уголька в костре заставлял вздрагивать — чудилось, что это хрустнула ветка под тяжестью серого исполина. Но вот наконец послышался явственный топот босых ног по тропинке, и до нас донесся шепот: «Бвана, можно идти». Мы схватили винтовки и, соблюдая полную тишину, двинулись за проводником. Все вокруг — рощи, сжатые поля, пустые хижины — казалось призрачным и нереальным в свете луны; расстояния искажались, и это внушало мне некоторые опасения.

Вскоре мы вошли в высокую траву; длинные узкие листья смыкались над головой, закрывая звезды. Видимость не превышала метра, и у всех была одна и та же мысль: что будет, если стебли внезапно раздвинутся и прямо перед нами встанет огромный противник, готовый к бою? Не один я вздохнул с облегчением, выйдя на открытое пространство.

Мы остановились возле маленькой брошенной деревушки, на краю поля. Через несколько минут со стороны травяных зарослей донесся мерный, негромкий шорох — это шли слоны, но мы их не видели. Животные так и не показались — то ли почуяли людей, то ли отправились пастись в другое место. Тихо ругаясь, мы вернулись в свою рощу и одетые улеглись на кроватях. «Ну, сегодня они уже не придут», — со вздохом заметил Энгель, на что я ответил: «Иншалла!» (Иншалла — как будет угодно Всевышнему (ар.) — и вскоре заснул.

Около полуночи меня разбудили взволнованные приглушенные голоса; я уловил неоднократно повторявшееся слово «тембо». Так и есть — слоны появились вновь, теперь с другой стороны, и уже занялись бананами; сообщение принес гонец со сторожевого поста в соседней роще. Протирая глаза, мы поспешили за ним. К счастью, в этот раз путь шел по открытой местности. Приблизившись к плантациям, мы остановились. Везде было тихо. Подозвав двух местных жителей, знавших тут каждую кочку, я велел им обойти вокруг и проверить, не ушли ли слоны. Крадучись, люди пошли вперед и скоро исчезли в тени деревьев.

Поднимался свежий ночной ветерок, и мы начали мерзнуть, да и усталость брала свое. Было уже ясно, что животные успели уйти дальше. Когда на другом конце поля на миг послышался шорох сухих кукурузных стеблей, я шепнул Энгелю, что наши разведчики возвращаются несолоно хлебавши.

И в тот же миг — я с трудом верил глазам, таким невероятным и захватывающим оказалось это зрелище — на серебристом фоне жнивья возник огромный черный силуэт; лунный свет струился по длинным изогнутым бивням. Один за другим, бесшумно, как призраки, шли за вожаком по полю еще четыре слона. Они направлялись к нам.

Мы бросились в сторону и укрылись за покосившейся плетеной изгородью, где притаились, стараясь не издавать ни звука — одним движением хобота слон мог бы смести наше хлипкое прикрытие и нас вместе с ним.

Дойдя до места, где мы только что были, слоны остановились, почувствовав запах людей. Мы сидели в десяти метрах со вскинутыми ружьями, но я не хотел стрелять, так как животные стояли слишком тесной группой, и большой слон был заслонен от меня другим, поменьше. Но вот вожак сделал шаг вперед, и в ночной тишине прогремели два выстрела. Слоны повернулись и отступили в тень, скрывшись между бананами. Прошла томительно напряженная минута; я думал, что раненый слон собирает силы для атаки и сейчас старается поточнее определить наше местонахождение. Однако я ошибся. Старый самец пересек рощу и вновь вышел на поле; на фоне неправдоподобно огромного черного тела опять сверкнули в лунном свете белые бивни. Мы дали второй залп, и слон, по-прежнему безмолвно, опустился на землю и больше не шевелился.

Так я убил своего последнего слона в Восточной Африке. Это произошло ночью 1 октября 1909 года, в 12 часов 40 минут.

...Надо было возвращаться на побережье, и мы пошли, не торопясь, по течению реки. Стада антилоп по-прежнему бродили по берегам, а за травоядными следовали хищники.

На Уланге я убил своего первого и единственного льва; это был весьма крупный экземпляр, правда, к сожалению, с не очень большой гривой.

Лев только что загрыз бородавочника, и довольное рычание выдало его присутствие. Первым выстрелом я ранил льва в плечо. Он упал, но тут же вскочил, глухо заворчав, и бросился ко мне; когда нас разделяло около двадцати метров, зверь прыгнул. Я отчетливо видел огромные когти на вытянутых вперед могучих лапах с растопыренными пальцами. Но лев поспешил с первым прыжком — расстояние было слишком велико. Прежде чем он успел сделать второй, тяжелая пуля ударила его в нижнюю челюсть и навылет прошла через голову.

Вскоре я опять встретился со львами. Наш лагерь был у реки; кругом расстилалась ровная высохшая саванна, и лишь неподалеку стояла небольшая рощица — несколько мимоз и акаций среди высокой травы. Там находился пруд, и к нему приходили на водопой антилопы, привлеченные тенью.

Как-то в полдень я увидел двух животных, направлявшихся к этому оазису; до них было около километра. В ярком солнечном свете они выглядели очень большими и почти белыми; я решил, что это канны. Однако взгляд в бинокль убедил меня в позорной ошибке — к группе деревьев приближались два льва, точнее говоря, лев и львица, великолепные взрослые звери. Схватив винтовку, я поспешил к пруду.

Оазис был невелик, и в течение получаса я, соблюдая необходимую осторожность, несколько раз прошел его из конца в конец. Убедившись, что звери ушли, и досадуя на невезение, я вышел из травы, собираясь вернуться в лагерь. Взглянув в сторону палаток, я увидел своего боя — он махал руками и делал мне какие-то знаки, явно стараясь привлечь мое внимание к чему-то, находящемуся позади меня. Держа палец на спусковом крючке, я повернулся и успел заметить обоих львов, удиравших в противоположном направлении; вскоре они исчезли в сухой траве. Оказывается, мне следовало не роптать, а благодарить судьбу — ведь я не раз проходил на расстоянии нескольких метров от зверей, не подозревая об их присутствии!

В тот день мне вспомнились слова моего друга Веста: «Лев, если захочет, может спрятаться за кием, брошенным на бильярдном столе». Вест знал, о чем говорит, — он был знаменитейшим охотником на львов во всей Родезии.

Теперь мы форсированным маршем двинулись на восток, к побережью. Единственный охотничий эпизод, не связанный с обычной доставкой мяса для каравана, произошел возле деревни Магони. На вечерней охоте я добыл коровью антилопу и уже хотел возвращаться в лагерь, когда проводник схватил меня за руку с взволнованными словами: «Куба твига, бвана» (очень большой жираф, господин). Действительно, огромный жираф возвышался недалеко от нас над ровной поверхностью саванны; до него было около семи сотен метров.

Раньше я не стрелял жирафов, но сейчас не смог справиться с искушением, и мы, пригнувшись, побежали к животному. Нам удалось приблизиться на двести метров — жираф заметил нас с высоты своего роста и стал уходить своеобразным, только им свойственным «замедленным галопом». Я поднял свою восьмимиллиметровую винтовку, и первая же пуля уложила быка наповал — еще одно доказательство того, как легко убить это прекрасное животное. Череп его я сохранил для коллекции, и впоследствии опытный музейный препаратор определил по нему, что такой гигантский экземпляр еще никогда не попадал в Европу. Попытки фотографировать жирафов не удались — животные были слишком чуткими и обращались в бегство задолго до того, как я приближался на нужную дистанцию.

Путешествие подходило к концу. Мой велосипед развалился, и последние двадцать километров до станции Куву я проделал пешком. Погрузка в поезд снаряжения и коллекций прошла без осложнений, и на следующий день мы были в Дар-эс-Саламе...

Перевел с немецкого А. Случевский

(обратно)

Любо, терцы!

Дорога утопала в зелени. На раскидистых деревьях, посаженных еще в прошлом веке, тихо шелестела листва, и деревья казались солдатами, выставленными на охрану дороги да так и оставшимися на своем нелегком степном посту.

Зеленый коридор через степь закончился неожиданно. Вдруг перед нами открылась станица Архонская, одноэтажные домики из красного кирпича, все под черепицей либо под шифером, напоминали собой тоже что-то солдатское, военное, как и многое здесь, — уж очень не по-граждански строгой была планировка станицы. Как по линеечке. Ровные улицы, четкие кварталы.

Станицы у Терека и вправду строили «по линеечке» — они в середине XIX века составили линию обороны, которую возвела Россия против непокорных кавказцев. Генерал Ермолов сам прочертил на карте Сунженскую линию. Ее крепости и укрепления тянулись вдоль всего Кавказа. «Для стеснения и обуздания мятежных горцев», как написано в одной книге тех лет, понадобилось заселить здешние земли воинственным казачьим племенем. Архонская — тоже «линейная», одна из многих. Первое же русское поселение на Кавказе возникло в 70- годах XVI века. Тогда царский воевода Лука Новосельцев заложил на Тереке, как раз против устья речки Сунжи, городок Терки и разместил там на постой войско. Новый городок тут же принес многие беспокойства, сперва местным жителям, потом и политикам из далеких стран, имевших свои интересы на Кавказе, а потому не желавших присутствия здесь русских. Последнее слово произнесла Турция. И русская армия отошла на новое место постоя, подальше, в устье Терека, где была заложена крепость Кизляр. В 1735 году появилось первое упоминание о терско-кизлярском войске, костяк которого, бесспорно, составляли казаки. К этому времени на Тереке жили казаки-раскольники, бежавшие с Дона в 1620 и 1658 годах, обосновались здесь и отчаянные волжские казаки, «баловавшие» прежде на великой реке. Немало смельчаков радушно приняла местная вольная братия. А после выселения сюда части запорожцев, не сумевших в 1775 году отстоять свободолюбивую Сечь, казачество окончательно окрепло, заставило себя уважать, и с 19 ноября 1860 года получило желанное имя — Терское казачье войско. Людей же называли кратко — терцы...

Я приехал в Архонскую познакомиться с потомками терцев, которые мне всегда казались тайной за семью печатями, как, впрочем, и все казачество, вычеркнутое из истории России с 1917 года.

В главной библиотеке страны хранится книжка некоего Н.Л.Янчевского «Разрушение легенды о казачестве», изданная в 1931 году. Оказывается, как утверждает автор, в общем-то не было в России никаких казаков, а был сброд, «деклассированные элементы», разбойники. Все, что знали о казаках, — народная молва, и не более того. Легенда же!.. Вот такая история...

— И куда ж это я вас размещу-то? — первым делом спросил станичный атаман Николай Александрович Левченко, когда мы поздоровались. — Да вы не беспокойтесь.

Чувствую, неожиданный мой приезд застал казаков врасплох: как голуби разворковались. Час воркуют, другой. Время к вечеру, а я — с дороги. Говорю, мол, и не нужен постой, чего выдумываете, мне бы с людьми поговорить, где приткнусь, там и хорошо. Но от атамана Левченко просто так не отойти — не отпускает. Ох, лихой вид у казака, ох, бедовый — огонь-мужчина.

Долгонько устраивал, но устроил хорошо. Спасибо. Поселил к двум пенсионерам, столько перевидавшим на своем веку, что роман с них нужно писать, кино снимать, а никак не очерк делать — мал очеркишко для таких судеб.

Григорий Иванович Белоус три четверти века отшагал с колхозом и поныне работает в нем, а Фекла Павловна теперь только по хозяйству и успевает. Это раньше любое дело в ее руках горело, теперь же руки из послушания вышли, медлят, не торопятся, а глаза все бы сделали.

В замечательно ухоженной хатке, построенной в начале века, я и нашел пристанище, тишину и покой.

Как вошли мы с атаманом к ним во двор, я сразу увидел: справное хозяйство. Казачье.

За глухими воротами открылся двор, поперек которого стояла бричка. Бричка — это не телега, хотя и там, и там четыре колеса. Бричка — это произведение искусства, ценимое прежде у казаков необычайно. Каждая деталь в ней, как сбруя на казачьем коне, подогнана, за века прилажена. Выпрягают в бричку пару, а грузят до двух тонн. Телега не выдерживает столько.

— Переворачиваем ее на выгруз, а ей ничего, — просвещал меня вечерком Григорий Иванович, когда мы вышли во двор погутарить, — потом перепрягаем коней. И опять поехали...

— А кто делает такую красоту?

— Сами. Есть у нас плотник, он делает. Брички, колеса, все деревянное делает.

Мы ходили как-то с Григорием Ивановичем к деревянных дел мастеру, посмотреть на его золотые руки. Работает один, без помощников, справно работает сельский умелец.

— В бричке главное — это колесо...

Мы стояли в небольшой мастерской, пахло стружкой и свежими опилками, на полу лежали детали будущей брички, в углу стояли стопкой, словно бублики, скрученные обода для колес — сохли, я разглядывал пришедшие из веков хитрейшие приспособления и инструменты, без которых не сделать хорошую бричку, слушал о тайнах плотницких дел и думал: как же хорошо, что хоть что-то еще сохранилось в наш равнодушный век.

Брички опять спросом пользуются! Откуда только в Архонскую люди не приезжают, заказы оставить желают... Да разве один мастер управится?

...А еще у Григория Ивановича во дворе голубятня. Он держит птиц просто так: посмотреть да послушать их песню, когда тоска к сердцу подберется. Голубь — птица Христова.

 

В доме у Ивана Григорьевича в каждой комнате иконы. Раньше не было казачьего дома без икон. Не полагалось! Бога боялись и слушали.

Особо почитали святого Георгия-воина, покровителя казачества. Шестое мая — в Его день — большой праздник, более полутора тысяч лет ему! И на Урале, и на Дону, и в Америке, и в Турции стопки поднимают за святого Георгия и за его величество КАЗАЧЕСТВО — далеко по миру разбросала судьба казаков.

Еще в каждой станице раньше был другой большой праздник, тоже христианский, но уже свой, станичный. В Архонской это 12 сентября, день святого Александра Невского.

Приход здесь назывался — Александра Невского. Рассказывают, красивая была церковь в Архонке, с певучими колоколами. Как заиграет колокольная музыка, «округа словно поднималась. За тридцать верст слыхать было». Фундамент лишь остался от певуньи — кому-то из комиссаров помешала. «Приехал какой-то на казачьем коне, в красных портках, — вспоминала Фекла Павловна, — и велел нашу красавицу по миру пустить. Нашлись антихристы — пустили».

Сейчас решили казаки восстановить храм. «Что ж, не люди, что ли, столько лет без Бога живем?..»

Присматривался я к людям в Архонской, долго присматривался, и с каждым днем они загадочнее становились. Вот, например, здесь осетины живут (их от казаков сразу отличишь — лица другие), казаки же вроде бы и похожи друг на друга, а разные.

Собственно, а кто они такие, казаки? Почему они должны отличаться?

Беру Большую советскую энциклопедию, нахожу: «Казак, козак (тюрк. — удалец, вольный человек) — человек, порвавший со своей социальной средой (XIV—XVII вв.), с конца XV в. К. стали называть вольных людей окраин Русск. гос-ва». И все! Небогато. Смотрю дальше: «Казачество — военное сословие в дорев. России XVIII — нач. ХХ в. В XIV—XVII веках — вольные люда, свободные от тягла и работающие по найму, главным образом на различных промыслах, а также лица, несшие военную службу на окраине страны... В 1920 г. постановлением ВЦИК на казачьи области были распространены все действующие в РСФСР общие законоположения о землеустройстве в землепользовании. Эти акты положили конец существованию К. как особого военного сословия. Трудовое К. вступило на путь социалистического строительства». Таково мнение крупнейших ныне специалистов по теме «казачество» А.П.Пронштейна и К.А.Хмелевского... Что сказать? Видимо, слова эти устраивают казаков, раз никто не возразил. Меня же они устроить не могли. Что не устраивало? Теперь, когда проштудировал едва ли не всю литературу по истории казачества, могу ответить. Если кратко — полуправда, которую не удосужились прикрыть даже фиговым листком. Именно Ложь, облепившая казачество, не устраивает... А если подробнее, то тогда придется начинать с неожиданного на первый взгляд вопроса, что в истории казачества бесспорно? По-моему, абсолютно бесспорно то, что казаки — степные жители: степь была и осталась их стихией, их вольницей, их домом. Во-вторых, то, что казаки — превосходные воины, именно на коне (в прямом и в переносном смысле!) они навечно запечатлелись в судьбе нашего Отечества. И в-третьих, конечно, внешность казаков — настоящего казака не спутаешь ни с кем: голубоглазые, светловолосые, коренастые, таковых большинство.

Отталкиваясь от этих трех истин, я и попытался проследить историю Степи, а вместе с ней и историю казачества.

...Задолго до появления Киевской Руси был Дешт-и-Кипчак (Степь кипчаков), или Половецкое поле, как о нем потом вверили. Но что известно о ней, об этой степной стране? Разве лишь то, что ее обитатели — тюрки-половцы — назывались «дикими кочевниками», «погаными татарами».

Разве на самом деле они были таковыми?.. А впрочем... Я лишь напомню, что писали о казаках после войны 1812 года в Европе, и многое станет понятно. А писали что казаки дикие люди, звероподобные существа, жившие в диких лесах: «Казаки едят сырое мясо и пьют кровь. Глаза их ужасны, волосы до пояса, бороды до колен. Пики их — один ужас». Так, оказывается, часто рисуют в истории образ преуспевающего врага. Таковы особенности людской психологии. Подобных примеров немало... Пусть же половцы (Появление половцев в Восточной Европе обычно связывают с XI веком. Но так ли это? Тогда появилось слово «половец», но не народ, обитавший со II-III веков в Степи. В русских летописях этим новым словом называли только южных соседей Руси, часто бравших славян в полон. Отсюда, видимо, «половец», то ест» полонящий, берущий в плен.) останутся «ужасными дикарями»! Простим летописцам их слабость. Простим и то, что не заметили они славного Дешт-и-Кипчака.

«Дешт-и-Кипчак была страна, — писали о ней в XIII веке арабы, — которая простиралась в длину на 8 месяцев пути, а в ширину на 6 месяцев. Аллаху это лучше известно!» По Дунаю на западе, по Москве-реке на севере проходили прежде границы этой страны, до самых предгорий Кавказа. На востоке же граница терялась далеко за Алтаем.

Страна делилась на каганаты, где правил каган — князь князей. Верховного единого правителя в Дешт-и-Кнпчаке, видимо, не было. Или, если он и был, выборный.

Судя по записям, оставленным итальянским монахом Иоанном де Плане Карпини в 1246 году или французом Вильгельмом де Рубруком в 1253 году, а также по книгам арабских и византийских путешественников, побывавших в разное время на земле половцев, смею настаивать, что в Дешт-и-Кипчаке жил один народ, а не сборище народов, как принято утверждать. «Все эти народы имели одну форму лица и один язык, — писал, например, Плане Карпини, — хотя между собой они разделялись по областям и государям».

У половцев было общинное владение землей: люди жили общинами — родами.

Выборность в управлении, отчет перед общиной — вот что отличало половцев и что поражало в них иноземцев. Здесь многое решалось только на сходе, сообща.

В Дешт-и-Кипчаке было немало городов. То были необычные города, ибо многие дома в них были разборные. Размеры их менялись по сезонам года. У половцев были свои понятия об удобстве города.

Между городами действовала почта, которую степняки называли «яма». Ведь у этого народа была своя письменность, и люди писали друг другу письма! А как иначе? В почтовые повозки (по-тюркски «тачанки») ямщики запрягали тройки лошадей... Вот она откуда, птица-тройка, о которой писал Николай Васильевич Гоголь. Только кто помнит?

Половцы славились в мире своими великолепными ремесленниками, об этом, не скупясь, сообщали очевидцы. И находки археологов, конечно. Остроконечные шлемы, кольчуги, прекрасные «шешке», очень тонкие ювелирные украшения войлочные ковры, замечательную одежду, которую считала за честь иметь византийская знать, делали «дикие кочевники».

Еще половцы были отличными земледельцами, уважали рыбный промысел, об этом тоже сохранились письменные свидетельства.

А о том, какими они считались воинами, лучше меня, лучше всяких слов сказали русские летописи. Размеры половецкого государства, слава о нем в мире говорили сами за себя...

Не знаю, кому понадобилось вот так, не боясь, унизить великую и древнюю культуру степняков, выставляя их «Дикими кочевниками»? Ведь никто же из историков даже не усомнился — как можно кочевать на Восточноевропейской равнине, с ее зимами?! Климат здесь не тот, ландшафт неподходящий для кочевок. Если не запасти на зиму сена, скот передохнет...

Более тысячи лет прожил Дешт-и-Кипчак, занятый войнами, работой и снова войнами, пока в XIII веке не нагрянули в степи монгольские орды, которые привел половецкий же хан Аккубуль, желая отомстить хану Котяну. И отомстил! Дешт-и-Кипчак затрещал и медленно распался...

По-моему, на поражение половцев в первую очередь повлияло отсутствие у них единой веры. В половецких городах люди с VI века просыпались под звон колоколов. «...Они христианской веры», — писали арабы о половцах. Но единства веры у них не было — встречались несториане, ранние духоборы. Были даже мусульмане, многочисленные сектанты. Конечно, религиозные искания свидетельствуют о духовном величии народа, которому тесно в рамках одной религии. Но... они, эти искания, не вели к единению государства, и в этом была беда половцев! Вторая причина поражения и сложнее, и проще — отсутствие надежных союзников. Так или иначе, но именно в XIII веке, после нашествия монголов, как утверждает отечественная наука, «исчезли» половцы, и в один день «появились» новые тюркоязычные народы. Другие?! На Северном Кавказе это — кумыки, карачаевцы и балкарцы. Все они говорили на одном, тюркском, точнее, половецком, языке, все жили по одним законам и правилам, по половецким... Разве исчез народ? Разве так исчезают? Конечно, не с понурой головой жили в неволе оставшиеся на Дону половцы. И при власти монголов они еще неплохо держали в руках шашки — разбили в XIV веке нагрянувшего к ним великого завоевателя Востока Тамерлана. Хромой Тимур едва спасся бегством, потеряв множество людей... Но на большее половцев уже не хватило. Почему не хватило? Что их остановило в момент, когда они вновь почувствовали желанный вкус победы? Этот вопрос меня очень заинтересовал. И я принялся искать ответ на него. В работе английского историка Дж.Флетчера «О государстве русском», которую он написал в XVI веке, будучи послом в России, я нашел упоминание о какой-то хитрости, придуманной Иваном Дмитриевичем Вельским, с ее помощью Москва избавилась от уплаты унизительной дани своему южному соседу. Правда, в чем состояла эта хитрость, в названной работе не упоминалось.

Требовалось найти механизм плутовства.

Я решил, что обман был в духовной области, в религии, ведь только небесная сила могла выбить из седла честолюбивых степняков. Всякую физическую силу они уже вновь ломали сами.

По-моему, русские схитрили с иконой. Божьим образом обманули половцев!

Тогда, в XIV веке, в Москве появилась новая икона, ставшая символом Москвы и названная Московской. Помните, святой Георгий-воин на коне... Не икона то была — подарок дьявола. К такой мысли я пришел, когда обратился к житию святого Георгия-воина.

Святой Георгий покровительствовал воинам и скотоводам, был образцом воинской верности и искусства... Впрочем, я, кажется, говорю известное. Однако убежден, далеко не всем известно, как он победил змея. А победил он не копьем, а «крестом и словом». Молитвою одолел зло! Вот за что Георгий стал святым даже с мечом в руке — за истинно христианский поступок... Ибо записано в Законе Божьем «не убий».

На новой же Московской иконе этот христианский сюжет был забыт. Факт убийства исказил его!..

Я, чтобы убедиться в собственной правоте, ходил за советом к реставраторам-иконографам, был в соборах Московского Кремля. И верно: прежде, до XIV века, святой Георгий-воин всюду изображался иначе — человеком почтенного возраста, будто опирающимся на меч. Ни змея, ни копя, ни убийства на иконах, конечно, не было!

 

Почему столько внимания я уделяю змею? Да ведь змей или дракон, согласно преданию степняков, был символом половцев, их прародителем. Этот символ лишь еще раз подтверждал то, что половцы пришли из Центральной Азии, с Востока, где образ змея до сих пор в особом почете у многих народов. Трудно представить себе всю сокрушительную силу того морального удара, который получили степняки, занятые войною с монголами: от них отвернулся сам святой Георгий. Бог отвернулся от них! И тут же последовал новый удар — уже на Куликовом поле... Степь медленно теряла желание сопротивляться. С Азовских походов Петра I пошло массовое обрусивание степняков: из тюрков стали делать славян.

Начались свирепые карательные экспедиции в половецкие станы — и новые российские земли уже захлебывались в крови. Восстания и бунты половцев в XVII — XVIII веках вспыхивали одно за другим. Но все они почему-то вошли в отечественную историю лишь как крестьянские бунты, а не как освободительные войны половецкого народа. Увы!.. Вот что писал, например, русский историк С.М.Соловьев об окончании булаввиского бунта: «...4-го ноября Долгорукий явился и сюда; воры вышли на бой, но не выдержали натиска царских войск и обратились назад в городок; победители ворвались и туда по пятам, выбили казаков из городка, гнали до Дона, рубя их без милосердия: 3000 человек пало трупом, много потонуло, иных на плаву пристреливали, а которым и удавалось переплыть, то померзли... Решотова станица запылала, но это уже был последний пожар. Дон стихнул». И таких исторических эпизодов, описывающих укрощение половцев, известно сотни... Оппонентам, прежде чем возражать, советую задуматься сперва над вопросом: па каком языке говорили Степан Разин и Емельян Пугачев? На каком языке отдавал команды Ермак Тимофеевич? Вспомним же наконец их знаменитый клич к атаке: «Сарынна кичку», вернее: «Сарынна къоччакъ», что с тюркского переводится как: «Да здравствуют храбрецы». Вспомним и ответный клич: «Гура-а» («Бей», «Рази»), с которым воины-степняки бросались в атаку. На половецком Дону вплоть до XIX века было двуязычие: женщины и дети говорили на родном языке — на тюркском, мужчины, служившие в русской армии, знавали и русскую речь. Не отсюда ли пошло мнение, часто встречающееся в литературе, в том же «Тихом Доне», что казака обычно брали в жены турчанок? Однако, а откуда могло на Дону появиться столько турчанок? Да еще таких синеглазых?

В ноябре 1991 года на Союзном Круге казаков в Ставрополе я рассказывал о своих архивных поисках, казаки слушали о себе со вниманием, потом до вечера держали вопросами. Однако и мне что-то перепало из информации. Подошел молодой казак (лингвист, как он представился) и буквально ошеломил меня. Оказывается, тюркский язык до сих пор сохранился кое-где в станицах Дона, только теперь он называется у казаков «домашним» языком, в котором прочно перемешались половецкие и русские слова.

Но самые надежные доказательства своей версии я нашел, конечно же, у Льва Толстого в его «Казаках»: «Молодец казак щеголяет знанием татарского языка и, разгулявшись, даже со своим братом говорит по-татарски». Что тут еще добавить?

...Не сразу Российская империя поглотила обескровленную Степь. Как удав, медленно заглатывала добычу. Сперва всех людей бывшего Дешт-и-Кипчака презрительно называли татарами. За их речь, за их облик, за их быт, наконец. Были донские, белгородские, кавказские, крымские и всякие другие татары. Но тот, кто шел на службу к русскому царю, волей высочайшего указа получал новое имя, не «поганый татарин», как остальные, а казак. (Слово «казак», пришедшее на Русь из половецкой Степи, имеет несколько значений. Впервые оно зафиксировано в русском языке в 1395 году как «козак» и означало «работник», «батрак». Потом этим словом стали называть тюркский народ, обитавший на Юге — на Дону, в Запорожье. Этот народ в исторической литературе часто называли еще «древние казаки» или «праказаки» (Е.П. Савельев и др.). Однако С.М.Соловьев под этим словом уже подразумевает только участника казачьего войска, «бездомовные люди именно назывались у нас козаками». Сперва в XVI — XVII веках казачье войско, как известно, собиралось только из Козаков (отсюда и название), позже, в XVIII — XIX веках, в него принимались служить люди разных национальностей (русские, калмыки, осетины и др.). Так что в формировании современного понятия «казак», безусловно, участвовали и славянские, и другие этносы.) Или даже русский (обычно это относилось к родовитым людям). Едва ли не половина русского дворянства «замешана» на половецкой крови. Мало того, за новоявленными «русскими» закреплялись особые права и привилегии, которые отличали до 1917 года и казачество... И если кто-то теперь посмеет при мне говорить о казаках, как о беглых, «порвавших со своей социальной средой» (так написано в советской энциклопедии), не буду тому верить. Из местных вышли казаки, из половцев! Потому что казаки — народ самостоятельный, а не сброд уголовников. Это же подтверждает и старая добрая книга «Попытки Московского правительства увеличить число казаков на Дону в средине XVII века», ее автор В.Г.Дружинин. Основная мысль книги — заселение Дона русскими — не более чем сказка. «В январе 1646 года пришла на Дон грамота, разрешающая идти на Дон и там селиться... Весной отправили первую партию вольных людей 3205 человек (дается список — из каких русских городов люди)... И сразу же началось обратное бегство их на Русь». В 1647 году прислали других 2367 вольных, но те убежали еще быстрее. Бегство русских людей было не на Дон, а с Дона. «Мера оказалась неудачной», — пишет Дружинин, не приживались русские люди в половецкой среде, поэтому последовал указ Петра I, запрещающий пропускать русских людей на Дон, а казакам их принимать... И опять в этой связи напомню наблюдения Льва Николаевича Толстого: «Собственно, русский мужик для казака есть какое-то чуждое, дикое и презренное существо, которого образчик он видал в заходящих торгашах и переселенцах малороссиянах, которых казаки презрительно называют шаповалами».

Я несколько раз излагал казакам свое прочтение истории, писал об этом в казачью газету и каждый раз удивлялся реакции слушателей — сперва недоверие, а потом интерес. Причем разные были казаки — и атаманы, и рядовые. Но вот такой реакции, как у Михаила Васильевича Братчика, никак не ожидал: он почему-то смутился, опустил глаза, отвернулся и стал будто торопливо куда-то собираться, показывая, что наш разговор вот-вот закончится.

Мы сидели в Архонской, в душном зале, где проходят торжественные собрания (Михаил Васильевич приехал из Владикавказа специально, чтобы поговорить о казачестве), я слушал, как он говорит, и поражался его правильной, изящно аристократической речи, которая в редкость теперь даже для лучших театров Москвы. А знаний у моего собеседника — на энциклопедию хватит. И еще останется. Ведь образование Михаил Васильевич получил «в мирное время», в том Петербурге, где вырос в казачьей семье — сын последнего царского атамана.

Приятные минуты. Передо мной сидел человек, своими глазами видевший настоящих казаков!

Многое я почерпнул из беседы, но и сам не молчал... Не могут казаки согласиться со своим тюркским происхождением, не хотят половцами называться, ведь столько лет внушалось русское, славянское их начало. Однако же...

— Возьмите словарь Брокгауза и Ефрона, — доказывал Михаил Васильевич, — там же ясно сказано: «Казачество составляет одно из оригинальных и крупных явлений жизни двух главных племен русского народа: великороссов и малороссов».

— Нет, не могу с вами согласиться, уважаемый, — как мог сопротивлялся я. — Казаки никогда не позволяли называть себя русскими. На вопрос: «Разве ты не русский?» — неизменно отвечали: «Никак нет. Я — казак». Великороссов они называли «кацапами», а малороссов — «хохлами», и близости с ними не искали. Русскими они стали после расказачивания, в 1920 году. Вернее даже — терцов поначалу записали украинцами, лишь к 1930 году они русскими сделались.

У меня было тайное ощущение, что Михаил Васильевич все это знал уже давно и во сто крат лучше. Но он будто стеснялся своих знаний, своего огромного жизненного опыта, поэтому промолчал, не отозвался на мою реплику, а стал рассказывать о быте казаков, когда они еще были казаками.

(Для точности: казаками у половцев назывались низшие рода войск, наиболее легко вооруженные.)

Многое в тот день мы открыли друг другу. Станичной жизнью всегда вершил атаман, казаки выбирали его кругом, на определенный срок. Прежде в станице много было почетных должностей, без жалованья... Иными словами, казаки сохраняли в быту половецкие традиции. Все чин по чину, как у предков. Украл что-либо казак у казака, за это смерть могли присудить да тут же приговор и исполнить. Однако совсем иным было дело, если грабили русские или польские купеческие караваны. То уже не воровством и не разбоем, а военным промыслом называлось. За него почетом награждали — чужих пощипать не возбранялось. Видно, к слову пришлось, хочу спросить, а знаете ли, уважаемые читатели, как звали самого первого казачьего атамана? С кого в 1570 голу все и началось? У терцов мне никто не ответил, только Михаил Васильевич. Для него такие вопросы что семечки лузгать. Сарык-Азман! Он считается основателем Войска Донского. Он — казак номер один в истории России. Избегая многословия, лишь замечу, что слово «сарык» на тюркском языке абсолютно того же значения, что и русское слово «половец». Другие атаманы, сподвижники Сарык-Азмана, носили тоже тюркские имена: Черкас, Ляпун, Шадра, Ермак, Кабан, Татара... Все они прославились военным промыслом. И само слово «атаман» тоже тюркское — «старший», «верховод» значит... И «есаул», и «бунчук», и «майдан»... Между прочим, мог бы я поделиться и таким наблюдением. В казачьих станицах едва ли не у каждой семьи кличка есть, как бы дополнение к фамилии. Из поколения в поколение передается. Никто не упомнит смысл слова, но передается кличка исправно: Кучай, Бадау, Бирюк, Бутуй, Черкас, Булюя в другие, более пятидесяти кличек мне удалось собрать. А ведь это же половецкие имена... Народная память избирательна.

— Воспитывали в станицах все всех, — продолжал Михаил Васильевич. — Помню, лет 14 мне было, научился курить, иду по улице довольный. Навстречу гвардеец, так он мне такую пощечину дал, что в глазах все перевернулось и потемнело, да еще папиросу огнем в рот вставил. И думаете, этим дело все кончилось? Ничуть. Отец должен был принести гвардейцу бутылку араки — за урок и чтобы извиниться за сына. Таков был обычай.

Первая заповедь у казаков: младший всегда на поклоне у старшего. Исключений не делали.

Вторая заповедь — взаимопомощь: «Свое не сделай, а соседу помоги». Особенно помогали погорельцам, семьям погибших казаков. «Дай до урожая», — просил сосед. И давали.

— А мог и не просить, — просвещал Михаил Васильевич. — Считалось нормальным взять у соседа картошку, кукурузу себе, на еду... Вот в степи работает семья, картошку убирает, подходит путник, набирает котелок или сопетку, и никто слова не скажет, еще и пожелают: «На здоровье». Но если взял больше этой меры — уже преступление. И высечь могут.

Третья заповедь: Бога чтить, учение Христово выполнять, предков своих второй чаркой всегда поминать: «За прародителей».

— Чтоб, не перекрестившись, за стол сесть... такого не было...

...Я на мгновение отвлекся от разговора и вспомнил престольный праздник в соседней станице. Что сказать? Уныние. Станица, в которой казаков уже мало, стоит чуть живая, дома разве что набок не ложатся. Церковь порушена. И фундамента не оставили. Праздник начался с богослужения по случаю закладки новой церкви. Отец Виталий, священник из Владикавказа, благословил всех молитвою. Тишина. Никто не перекрестился, лишь единицы из женщин-старушек руку ко лбу поднесли, мужская же половина едва ли не вся так и простояла руки в брюки. А стояло-то человек двести... Уже не казаков, что ли?! Или еще не казаков? Стоят, как на концерте. «В станице Ардон, — потом рассказывал мне батюшка, — хоть и действует церковь, а почитай пустой стоит. Никто не приходит, лишь наведывается». — «Откуда это?» — спрашиваю. Он начал про атеизм говорить. А, по-моему, не в атеизме дело. Воистину «все от Бога»! Наказал Он казаков, забывших заповедь Христову: «Чти отца твоего и матерь твою, — сказано в священном писании, — да благо ти будет, и да долголетен будеши на земле». Забыли казаки корни свои, забыли половцев, надругались над «погаными татарами», русскими сделались, не ведая, что те отцы родные, а не эти. Вот Бог и наказал. За беспамятство лакейской жизнью живут — который уж век в услужении... Даже имя как народ потеряли! Слуги же.

— Конечно, своих законов как таковых у казаков не было, — рассуждал Михаил Васильевич, — их не записывали, их просто каждый знал. И выполнял. Например, закон гостеприимства. Кто ему учил?

— Жизнь.

— Да-да, конечно. Все в разумном соответствии строилось. Мальчишку в 5 лет сажали на коня и сперва учили крестьянскому ремеслу. А потом, уже постарше, постигал он секреты казачьего искусства — джигитовку, рубку лозы... Но, заметьте, сперва он учился кусок хлеба добывать. Поэтому и жили мы зажиточно, что сызмальства любили работать.

Я и сам примечал в Архонской (Кстати, название станицы Архонской тоже тюркское. В Сибири, по реке Орхон жили когда-то орхонские тюрки, видимо, здесь, на Кавказе, кто-то в память о них в древности назвал поселение, в котором потом осели казаки. А русское слово «станица» идет от тюркского «стана», сельского поселения половцев.): хозяйства один к одному — справные — значит, любят еще казаки землю свою. И песни петь тоже не разучились. Правда, не так, как бывало. Теперь гуртовские песни разве услышишь? Молодежь поразъехалась, ту же, что осталась, от телевизора не оторвешь, скучно ныне живет станица. А прежде: «На каждом углу — гармошка, придут из степи и вокруг станицы гулять. Молодежь на улице не умещалась».

Ныне в Архонской только хор и поет, поет голосисто, а желающие подпевают:

Прощай, казачка дорогая,

Прощай, голубушка моя...

— Не могу, очень трудно что-то дальше вспоминается, — промолвил вдруг Михаил Васильевич Братчик и по-стариковски устало закрыл глаза, продолжая о чем-то думать, но уже не вслух.

Я понял — пора заканчивать.

Так кто же они, казаки? С детства я знал образ только двух казаков — один всегда с нагайкой, а другой — сельский хапуга, грабящий бедных. «Очень плохие люди, эти казаки, они рабочих нагайками били», — учили нас наши учителя.

И был в тех словах тонкий политический расчет: кому же захочется потом называть себя казаком? Уж лучше русским быть. Боялись люди даже вспоминать своих ближайших предков — как бы чего не вышло, страхом жили. А о давних — и думать забыли.

А чтобы не показаться голословным, приведу исследование Евграфа Петровича Савельева, донского казака, царствие ему небесное. Евграф Петрович очень много сделал в XIX веке для казачества. Но не был услышан.

Настала пора рассказать о его книге «Типы донских казаков и особенности их говора». Хорошая книга... А впрочем, что рассказывать о ней, если весь мой рассказ и появился после ее прочтения. Остается только привести цитату и сказать, что прав Е.П.Савельев, абсолютно прав.

«Население Дона в половине XVI столетия относится к четырем главным элементам древнего казачества, народа, резко отличающегося своим антропологическим типом как от великороссов, так и малороссов, то есть такими физическими особенностями устройства туловища, ног, в особенности голеней, головы и лица, которые заставляют всякого, хорошо во всех отношениях изучившего казачество, выделить природного казака из массы других народностей, даже если бы его поставить в разноплеменную толпу и одеть в несвойственные ему одежды».

И весь тут сказ! Ни убавить, ни прибавить.

Теперь я всматриваюсь в лица знакомых и незнакомых мне людей, и если это казак, то меня тянет поздороваться и обняться с родным братом. Ибо дальше Е.П.Савельев в книге приводит сравнение внешности казаков с некоторыми народами Северного Кавказа и говорит об их «поразительном сходстве!». «Но иллюзия тотчас пропадает, когда заговоришь с ними по-русски: они ни слова не понимают».

И вот здесь Савельев допустил свою единственную ошибку — а зачем им, кавказцам, было понимать по-русски, если они не забыли родной, половецкий язык? Допустить мысль, что это один народ, Савельев не решился.

Хотя сам же чуть позже отмечает влияние половецкого языка на речь казаков, разбирая особенности южнорусского говора: «В настоящее время говор этот под влиянием народных школ и полкового обучения до того сгладился, что не далеко уже то время, когда он совсем исчезнет». Остается лишь добавить, что слова эти написаны в начале XX века.

После прочтения книг Е.П.Савельева мне многое, кажется, стало ясно, например, то, почему в старинных обрядовых песнях кумыков часто вспоминаются Анна-Дон (дословно Матушка-Дон), Кырым, Кубан и другие географические объекты, лежащие далеко в стороне от моего родного Дагестана...

По вечерам мы рассматривали фотокарточки, которые Фекла Павловна хранит в полиэтиленовом мешочке. Фотокарточки разные: старые и не совсем. Но о каждом человеке на них моя хозяйка подробно, неторопливо рассказывала.

— Мышка забралась, пообточила, — проговорила она, взяв фотографию, на которой осталась лишь часть того, что было, ведь далеко хранились эти фотографии там, куда только мышка и пролезет. — Вот этот — отец мой. Справный казак был.

На меня смотрел из того времени усатый молодец, подтянутый, как струна, как пружина, готовая спустить боек. И начался рассказ про отца, про его жизнь, так нежданно оборвавшуюся... Ничего не бывает теплее этих тихих воспоминаний в казачьей хате, где в углу стоит железная кровать с никелированными шишками, на ней спал этот человек из того времени, рядом с кроватью шкаф с мутным от старости зеркалом, сюда этот человек из того времени вешал свою черкеску... Казалось бы, ничего не изменилось в комнате с тех пор. Только нет того человека! Нет казака, его потомки уже не казаки. К сожалению.

С 1918 по 1921 год, словно раскаты грома, гремели расстрелы в казачьих станицах. Били друг друга казаки нещадно: красные шли на белых, белые красным кровь пускали. Повоевали братья всласть, вдосыть. А тот, кто «в красных портках на казачьем коне» сидел, довольный потирал руки: «Да здравствует славное трудовое казачество», — орал во все горло гадина.

Поредели станицы, будто слепые пропололи здесь огороды, — все повыдергивали. Мужчину на улице не встретить было. Около станицы Архонской лес начинался, там казаки скрывались. Да от судьбы разве скроешься?

...Нынешний председатель колхоза Дмитрий Михайлович Калиниченко тоже в ссылке побывал, правда, по собственной воле. Рассказывал, как его, пацана восьми лет, потеряли, когда арестованную их семью на вокзал везли. Так он, смышленыш, сам пошел туда, где эшелоны стояли. Приходит и говорит охраннику: «Пусти, дяденька, меня с папкой в ссылку». Пустили. А не пустили бы — погиб парнишка...

Вот так «трудовое К. вступило на путь социалистического строительства».

Мне старики рассказывали про Бобовникова, до сих пор помнят этого садиста в кожаной тужурке. «Насажаю, говорит, казачат на лавку и расстреливаю». И еще смеялся, негодяй: «У детишек голова, как арбуз, разлетается». В его руки чуть было и не попал Митька Калиниченко, будущий председатель колхоза-миллионера. Другие казачатки менее сообразительными оказались...

Видел я и Копии выписок из протоколов заседаний тройки НКВД Северо-Осетинской АССР. И против каждой фамилии написано: «10 лет» или «расстрел».

Наверное, из-за Троцких, Свердловых, Орджоникидзе, бобовниковых и отличаются теперь у Феклы Павловны фотографии — те, что старые, и те, что совсем не старые. Простите меня, дорогие братья, потомки славного половецкого племени, но предки наши совсем иначе на фотокарточках выглядят — гордость у них была, чего на современных фото запечатлеть не удается.

Не пойму: то ли раньше фотоаппараты лучше были? То ли фотографы?

Уезжал я из Архонской той же зеленой дорогой. Но деревья уже стояли, как на кладбище, через которое тянулась дорога.

Станица Архонская Мурад Аджиев, наш спец.корр. Фото В.Семенова

(обратно)

Джеймс Шульц. Сатаки и я. Часть IV

Окончание. Начало в № 1, 2, 3/92.

 

— Нет, ты ошибаешься, — небрежно сказал я, хотя в мое сердце, как удар ножа, вошел неожиданный и безмерный страх. — Ты же знаешь, что у этого человека уже есть два вигвама — в них живут двадцать его жен, и обо всех он должен заботиться. Зачем ты ему?!

— Но, если он захочет взять меня к себе, мой отец ему никогда не откажет. Три Бизона богат и могуществен. О, Апси, как я боюсь!

— Но он ничего еще не говорил. Даже, если дело обстоит так, как ты думаешь, он может еще долго ничего не предпринимать. А завтра ночью твой брат и я уходим в поход против Раскрашенных в Голубое. Мы быстро вернемся с одним, а может быть, двумя или тремя их знаменитыми серыми жеребцами. Тогда твой отец, без сомнения, разрешит нам сделать то, что мы хотим. Постарайся быть мужественной.

— Да. Я буду, буду мужественной. Но, пожалуйста, возвращайся поскорей! — отвечала она.

К нам подошла ее мать.

— Люди стали поглядывать на вас, — сказала она. — Лучше, если вы закончите ваш разговор.

И мы расстались.

На следующее утро, когда лагерь уже был разобран и мы с братом пригнали наш большой табун, неожиданно прискакал кроу Красное Крыло. Мой отец подружился с ним во время переговоров с белыми. Они часто вместе пировали и курили трубку, и кроу в знак дружбы подарил отцу несколько лошадей.

Улыбаясь, Красное Крыло сказал знаками моему отцу:

— Друг мой, теперь мы расстаемся. Я очень сожалею, что теперь долгое время мы не сможем вместе пировать и курить трубку.

— Твои мысли — это мои мысли. Я также огорчен, что мы должны расстаться, — ответил мой отец.

— И раз мы теперь пойдем в разные стороны, я прошу тебя дать мне что-нибудь такое, что бы напоминало мне о тебе.

— Скажи что — и это будет твоим!

Кроу указал на моего жеребца, добытого у Раскрашенных в Голубое, и заявил знаками:

— Вот что я хочу.

Мой отец в удивлении ударил себя рукой по губам:

— Отдать тебе то, что мне не принадлежит?! Эта лошадь моего сына, и я не могу распоряжаться ею. Возьми любую другую.

Кроу посмотрел на меня. Я покачал головой и знаками передал, что не могу подарить ему жеребца, потому что он — выкуп за мою будущую жену.

Глаза кроу засверкали, он свирепо уставился на моего отца и яростно передал знаками:

— Скряга! Лжец! Я тебя ненавижу!

— Забери обратно тех лошадей, которых ты дал мне, — быстро ответил ему мой отец.

Кроу щелкнул перед ним пальцами правой руки — это был знак, выражавший крайнее презрение, и, резко повернувшись, помчался от нас, как стрела.

— Давай отгоним обратно в его табун тех лошадей, которых он нам подарил, — предложил я.

— Нет, пусть он сам за ними приедет, если захочет взять их обратно, — ответил мой отец.

Этот человек за лошадьми не приехал. Мы увидели, что кроу поехали вверх по долине в свою сторону. Вслед за ними выступили мы, сразу же за нами — каина. Вечером мы разбили свой лагерь, на Их Сокрушила Река (Так черноногие называли реку Армелл-Крик.), довольно далеко от Большой реки.

Наступила ночь. Я повесил за спину сумку с луком и колчан со стрелами, на бок — сумку с припасами, которые мать подготовила для меня, взял свое ружье и пару веревок, вышел из вигвама и стал ждать Маньяна. Скоро пришел и он, хорошо снаряженный для долгого пути. Мы осторожно вышли из лагеря и направились на запад, прямо через прерии. Я так и не смог еще раз поговорить с Сатаки, с прошлого вечера я даже ни разу ее не видел...

Мой друг нарушил затянувшееся молчание:

— Я забыл сказать тебе, Апси. Она велела передать тебе следующие слова: «Все время молись Бизоньему Камню. Когда встретишься с врагом, будь осторожен. И скорее возвращайся ко мне».

Это ненадолго подбодрило меня, но вскоре беспокойство опять овладело мною, и я спросил Маньяна:

— Что ты думаешь о великом вожде каина — Три Бизона, который часто посещает твоего отца?

— Да, он бывает у нас, а в чем дело?

— Сатаки говорит, что он все время смотрит на нее, когда гостит в вашем вигваме. Она уверена, что он хочет взять ее в жены.

Маньян рассмеялся.

— Этот человек не стал бы попусту тратить столько времени. Сатаки думает, что каждый мужчина, который приходит в наш вигвам, жаждет ее. Она их всех просто боится.

Я улыбнулся в ответ, но тягостное предчувствие беды не оставляло меня. Я просил Солнце, свой Бизоний Камень выручить нас и помочь нам совершить то, чего мы хотим.

В страну Раскрашенных в Голубое вело несколько путей, и нам нужно было выбрать, каким из них следовать. Самым прямым был путь через верховье Большой реки, и мы сначала хотели пойти этим путем.

Но потом мы переменили решение — ведь вражеское племя, которое Желтый Волк и его большой военный отряд изгоняли с наших равнин, могло и не уйти за горы. Вполне возможно, что, выждав некоторое время, оно снова вернулось, чтобы убить побольше наших бизонов. Поэтому мы отправились в юго-западном направлении, снова преодолели горы Белт и пошли к Другой Медвежьей реке, от истоков которой изгнал Раскрашенных в Голубое Желтый Волк.

Через несколько дней мы обнаружили то место, где они побежали от Желтого Волка и его воинов вверх в горы, в западную сторону гряды Белт. Направившись по их следам, мы к вечеру набрели на остатки лагеря врагов, в котором они жили несколько дней. Об этом свидетельствовало большое количество золы в кострищах. Они построили большие коррали из стволов деревьев, сучьев и кустов и в них держали своих лошадей. В одном из таких корралей мы остановились на ночь.

Ранним утром следующего дня мы направились к западной стороне лагеря, ожидая увидеть следы ушедших дальше в свою страну врагов, и ничего там не нашли. Мы сделали вокруг лагеря круг и, к нашему удивлению, обнаружили, что следы идут к северу. Теперь мы уверились, что должны найти врагов в нашей собственной стране — они продолжают охотиться здесь. Достаточно отчетливые следы показывали, что они скоро повернули на восток, затем на север. И, идя по ним, мы на третий день снова увидели лагерь Народа Раскрашенных в Голубое.

И где, вы думаете, он был? Точно на Реке Груды Камней (Реке Груды Камней — река Сан), там, где мы — пикуни — стояли несколько месяцев назад! Без сомнения, Раскрашенные в Голубое послали разведчиков и установили, что ни нас, ни наших братских племен в этой части нашей страны нет.

Лежа на краю обрыва и рассматривая их лагерь, мы сделали еще одно открытие. Мы увидели флатхедов — они, совсем недавно заключившие с нами и с белыми мир, — переправились через Большую реку, поднялись сюда и поставили лагерь поблизости от Раскрашенных в Голубое! Мы дали им разрешение охотиться и зимовать на Желтой реке. А они были здесь, далеко на севере от тех мест, вместе с нашими врагами. И было похоже, что с тех пор, как они прибыли сюда, прошло уже много времени.

Мы решили, что будет только справедливо, если мы заставим эти народы пожалеть о сделанном. Мы должны послать большой военный отряд из пикуни и каина, и они будут вышвырнуты вон с нашей земли.

Наступила ночь. Мы спустились с обрыва и, следуя вдоль реки, приблизились к двум лагерям. Большие серые жеребцы были в верхнем. Мы стали обходить по кругу вигвамы флатхедов, придерживаясь тех мест в долине, где заросли полыни были самыми густыми, и, благополучно миновав нижний лагерь, приблизились к верхнему.

Все его палатки изнутри были освещены пламенем горевших в них костров, и люди еще бодрствовали. Было похоже, что обитатели лагерей часто ходят друг к другу в гости. Однако смеха не было слышно — без сомнения, Раскрашенные в Голубое все еще скорбели о тех, кого потеряли во время нападения на них Желтого Волка.

Мы полагали, что они теперь не очень бдительно сторожат своих лошадей. Ведь флатхеды, наверное, сообщили им, что племена прерий далеко отсюда, и не собираются посылать военные отряды в этом направлении. Мы сидели в зарослях и не двигались, пока огонь не погас во всех вигвамах.

Мы прокрались в лагерь и увидели отличных скакунов, которых хозяева привязали на ночь к колышкам перед своими вигвамами. Но мы высматривали только породы серых. Скоро каждый из нас вел по две лошади.

Привязав их в зарослях, мы снова отправились в лагерь, доставили еще четырех лошадей. Среди добытых мною был великолепный серый жеребец. Затем Маньян захотел идти опять и попытаться захватить жеребца, но я стал возражать. У меня появилось чувство (и оно все усиливалось), что мы должны уходить. Похоже было, что мой Бизоний Камень как бы советует мне удалиться, и, когда я сказал об этом Маньяну, он перестал возражать. Мы погнали добычу вдоль по долине.

Выехав из нее, мы повернули к Большой реке, переправились на другой берег и поскакали на восток со всей возможной скоростью. Только на вторую ночь мы, не видя преследователей, остановились на отдых. Это было на реке Стрела (Стрела — река Арроул-Крик). С этого места мы решили ехать только по ночам — так было меньше риска, что нас обнаружат военные отряды, которые могут оказаться в этой части страны.

Спустя еще два утра мы прибыли на Их Сокрушила Река, в то самое место, где мы расстались с нашим народом и начали свой поход. Он, конечно, был уже далеко на востоке. Однако мы думали, что нам, может быть, удастся перехватить его на Другой Медвежьей реке. В течение двух следующих ночей мы скакали так быстро, как только было возможно, по следам, оставленным нашим народом.

Но, когда на второе утро добрались до реки, мы не нашли никого из наших — только следы их лагеря, покинутого много дней тому назад.

Хайя! И как же упало у меня сердце, когда я увидел заброшенные остатки лагеря!

Недалеко от лагеря мы свернули в небольшой лесок отдохнуть.

Напоив лошадей, привязали их на колышки у реки: там был хороший корм. А сами пошли искупаться.

Там, где паслись наши лошади, было очень мелко, и мы направились ниже по течению, за излучину реки, где был глубокий омут, и скоро уже плескались в холодной воде. Когда же выбрались на берег, чтобы одеться, мы услышали топот быстро бегущих животных.

— Наши лошади! — закричал я.

— Может быть, это бизоны, — предположил Маньян.

Мы схватили оружие и, не одеваясь, как были, побежали к тому месту, откуда должны были увидеть лошадей. Колючки шиповника и ягодников раздирали кожу, но мы не чувствовали боли. Мы побежали еще быстрее, когда начался ивняк, пробрались сквозь него и увидели: наших лошадей гонит одинокий всадник, и сидит он на моем сером жеребце! Мы побежали вслед за ним, но, когда добежали до опушки, одинокий всадник уже выгнал наш небольшой табун на открытое пространство.

Я выстрелил по нему и промахнулся. Маньян стоял рядом с бесполезным здесь луком в руках. Всадник оглянулся на нас, взмахнул рукой и запел песню победы. Теперь мы знали, кто он. Это была военная песня кроу!

Я опустился на землю. Мне казалось — лучше бы я умер.

— Сатаки! Сатаки! Я так старался для тебя, и все рухнуло! — скорбел я.

Маньян сел поблизости. Мы смотрели, как кроу гнал наших лошадей по долине и наконец скрылся за поросшей лесом возвышенностью. И только сейчас почувствовали боль в наших израненных колючками ногах.

Мы промыли свои раны и оделись.

— И что мы будем делать теперь? — спросил Маньян.

Я тоже думал об этом и уже принял решение.

— Для нас осталась только одна возможность, — сказал я. — Идти по следу, оставленному нашим народом. Когда мы найдем наших, нужно составить большой военный отряд — снова выступить в поход против Раскрашенных в Голубое и флатхедов и захватить еще больше жеребцов.

— Сейчас наш народ уже разбил лагерь далеко отсюда, в устье реки Лось, — произнес он в ответ. — Подумай, как много дней пройдет, если мы пойдем пешком. А рядом есть путь по воде. Ты уже плавал в лодке из шкуры бизона и знаешь, как ее сделать. Давай спустимся вниз по реке вплавь. Я не боюсь Подводных Людей.

По долине мы добрались до следующей рощи и там проспали до наступления ночи. Затем мы вышли на равнину, отыскали стадо бизонов, пасшееся поблизости от реки, и убили большого быка. Его язык и немного печени мы поджарили и сытно поели. Затем натянули шкуру бизона на каркас из ивовых прутьев, и наша лодка была готова. Мы не стали сушить ее на костре, опасаясь, что дым выдаст нас какому-нибудь проходящему военному отряду. Весь день она сохла на солнце. На следующее утро мы сели в нее и отправились вниз по течению.

День за днем мы плыли по Большой реке и не видели врагов. Маньян был счастлив и часто распевал песню «Я ни о чем не тревожусь» (Первые строчки песни, которую черноногие обычно пели, будучи в беззаботном настроении.), приглашая меня подпевать. Что, дескать, из того, что мы потеряли наших хороших скакунов? Мы можем захватить их еще больше.

Однако мне было невесело. Мое предчувствие надвигающегося несчастья усиливалось с каждым днем.

На четвертый день, после того как миновали Малую реку, я почувствовал, что скоро мы должны добраться до устья реки Лось, и, значит, до лагеря нашего народа. Мы обогнули излучину реки, затем еще одну, и до нас донесся лай собак, сотен собак большого лагеря.

— Вот он где, наш народ! — воскликнул я.

Мы пристали напротив того места, где слышался лай, вытащили нашу лодку на берег, взяв свое оружие, пробрались через тополиные заросли и увидели, что на открытой низине светятся сотни костров, горящих в вигвамах. Приблизившись к ним, мы увидели, что на одном из вигвамов нарисованы два больших бизона — это был вигвам старого Кремневого Ножа, жреца Священного Бизона. Мы подошли поближе и услышали, что люди разговаривают на нашем языке. Мы прибыли домой.

— Ну, мой «почти брат», — прошептал мне Маньян, — теперь ты пойдешь своим путем, а я своим. Мы встретимся завтра и поговорим.— И мы расстались.

Я пошел вдоль лагеря к своему вигваму. Когда я отодвинул занавеску, мать, увидев меня, закрыла голову плащом и заплакала. «Горестные вести для меня! Мое предчувствие оказалось верным!» — сказал я себе. Опустив занавеску, я подошел к своему месту и сел.

Отец смотрел мимо меня, на его лице не было улыбки.

— Ну вот, ты и вернулся, — с трудом произнес он.

— Вы пришли тихо. О, брат! Ваш поход кончился неудачно! — прозвучал тихий голос моего брата.

— Мой сын, у нас горе. Страшное горе. О, Вы, стоящие над нами! Там, высоко в небе, сжальтесь над моим сыном! — выкрикнула мать и снова заплакала.

— Сатаки! Она умерла? — спросил я.

— Ее мужем стал Три Бизона, — ответил отец.

После этих слов я почувствовал себя очень плохо. Я уже знал, что случилось несчастье, но это — было слишком!

— Но это еще не все дурные новости, — продолжал он. — Посмотри, что мы нашли перед входом в наш вигвам на следующее утро после твоего ухода.

Говоря это, он вытащил из-под своей подушки стрелу и воткнул ее в землю острием перед собой. К ее древку, пониже оперения, было привязано ожерелье, украшенное посредине тонкой ракушкой, к которой были прикреплены медвежьи когти.

Я взглянул на стрелу, не думая о ней. Для меня все теперь не имело значения.

— Но посмотри на это ожерелье! — настаивал отец. — Можешь припомнить, видел ли ты его раньше?

— Да. Его носил этот кроу, Красное Крыло.

— А! Ты это вспомнил. Ну, а теперь послушай, что я скажу. Как я только что сказал тебе, мы нашли этот знак перед входом в вигвам на другое утро после вашего ухода, а добытый тобой у Раскрашенных в Голубое жеребец и все другие привязанные у вигвама лошади исчезли. Оставив на виду свое ожерелье, этот кроу, у которого не лицо, а собачья морда, хотел, чтобы мы знали, что это он увел наших лошадей. Ты помнишь, в какую ярость он пришел, когда мы не отдали ему жеребца.

— Все это теперь не имеет никакого значения. У меня был другой жеребец, которого я захватил у Народа Раскрашенных в Голубое, и какой-то кроу тоже увел его у нас. Но мне уже все равно. Эти лошади мне теперь не нужны, — ответил я.

После этих слов мать заплакала еще сильнее. Мы же — отец, брат и я — сидели молча. Отец отложил в сторону знак, оставленный врагом.

Всю эту ночь я не спал, только ворочался на своем ложе и не находил себе места. Мне было жалко себя, но Сатаки — еще больше. Я хорошо знал, какие ужасные страдания она испытывает. И, о, как я ненавидел Черную Выдру, который стал причиной наших несчастий!

Наступил день. Мой отец и брат отправились на охоту. И я спросил мать:

— Что же дал за Catакй Три Бизона?

— Ничего! Он попросил, и отец отдал ее. И все.

— Тогда должна быть какая-то причина, по которой Черная Выдра отказался принять мои дары. Я уверен, что ты знаешь, почему он не разрешил мне жениться на ней. Ты должна теперь мне рассказать об этом, — заявил я.

— Хорошо, ты сейчас узнаешь, — ответила она. — Никому я об этом не рассказывала, даже твоему отцу. И то, что я сейчас тебе скажу, ты не должен говорить другим.

Это было много лет назад, когда я была совсем юной девушкой. Меня добивались двое — Черная Выдра и твой отец. Я боялась и ненавидела Черную Выдру — такого гордого, скупого и подлого, но уже тогда богатого. И я любила твоего отца — бедного, но такого доброго и отзывчивого. Он был похож на моего отца, которого ты никогда не знал; он умер еще до твоего рождения.

Однажды мой отец обратился ко мне: «Черная Выдра прислал мне своего друга рассказать, какой он хороший молодой человек, как он богат, щедр и храбр на войне. Моя дочь, он хочет на тебе жениться. Теперь скажи мне, что ты об этом думаешь?»

Я обняла отца и сказала: «Отец, он богат, он храбр, но у него злое сердце. Я боюсь его. Но есть один, кого я люблю. Он очень беден, но сердце у него доброе. Разреши мне быть женой Пятнистого Медведя. Ты любишь мою мать, ты любишь меня, разреши Пятнистому Медведю и мне поставить наш вигвам».

И что же он произнес в ответ на это? Он наклонился ко мне и прошептал на ухо: «Дочь моя, есть одна вещь, которая значит больше, чем все богатства и походы против врага. Это — любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине. Разве я не знаю этого! Твоя мать и я. Ха! Ты и Пятнистый Медведь можете поставить свой вигвам, как только твоя мать и те, кто будут ей помогать, смогут его изготовить и снабдить всем необходимым».

Для вигвама нужно было много выдубленной кожи. Мать и ее подруги нарезали кожу на большие куски, сшили их вместе, собрали необходимые принадлежности, шкуры для лож, изготовили парфлеши для пищи, миски, ложки из рога бизона, большие черпаки, сделанные из бизоньих рогов, собрали вязанки нарубленных дров. И пришло время, когда мать сказала мне, что через четыре дня все будет для нас готово.

В назначенный вечер она отправила меня отнести блюдо с пищей в вигвам родителей твоего отца, чтобы передать ему. Когда я шла через лагерь, люди, старые и молодые, ласково смотрели на меня и молили Солнце дать счастье, долгую и полную жизнь моему будущему мужу и мне. А на обратном пути меня остановил Черная Выдра. Он сказал: «Итак, ты не будешь моей женой. За то, что ты отказала мне, ты заплатишь! Я призываю Солнце в свидетели тому, что сейчас скажу тебе: всеми доступными мне способами я заставлю страдать тебя и твоих детей!»

Я никому не рассказала об этом ужасном заклятии. И, прежде всего, я не хотела, чтобы знал твой отец — иначе он мог попытаться убить Черную Выдру и погибнуть сам. Зимы приходили и уходили. Я думала, этот человек забыл свою клятву. Я видела, что он не только разрешил Сатаки играть с тобой, но и создал все условия для того, чтобы вы всегда были вместе. Он даже велел матери Сатаки с помощью «почти матерей» изготовить этот вигвам для игр, в котором вы играли столько времени. Я была счастлива.

Глупая, как же я сразу не поняла, какую он замыслил подлость! Со временем я разгадала ее, но даже тогда я надеялась, что такой скупердяй, как он, если ты дашь ему много, очень много самых лучших лошадей, забудет свою ненависть ко мне и разрешит тебе и Сатаки поставить собственный вигвам.

— Но, вредя тебе и мне, он еще больше вредил Сатаки, собственной дочери! — сказал я.

— Как будто это имело для него значение! Он не любит ни своих детей, ни своих жен. Всех их он принес в жертву своей ненависти ко мне и моим близким, — отвечала она.

— Я убью его за то, что он сделал с Сатаки! — крикнул я.

— Тогда ты тоже будешь убит.

— Это не имеет значения.

— Но как ты не понимаешь? Ты начнешь кровавую вражду между его родственниками и нашими. И прежде чем она закончится, твой отец и брат, а также твой дядя Птичий Треск, вероятно, будут убиты — у него родственников много, а у нас — мало.

— А как держится Сатзки?

— Она в лагере каина, ниже по течению реки. Я ее не видела, но слышала, что она во втором вигваме Трех Бизонов, молчаливая и неподвижная, как будто каменная. Ее мать так за нее переживает, что даже заболела.

— И я чувствую себя больным, — сказал я,

— О, мужайся! Сделай все, чтобы переломить свою беду, — ответила мать.

Этим же вечером отец обратился ко мне со следующими словами:

— Мой сын, что сделано, то сделано. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, потеряв свою любимую. Однако ты должен преодолеть свое горе. Лучше всего двигаться и что-то все время делать. Почему бы тебе не пойти против кроу и не попытаться вернуть того жеребца, которого увел от нас Красное Крыло?

— Нет! Я не собираюсь идти против кроу или куда-нибудь еще. Я прощу всех вас оставить меня одного, — отвечал я.

После этого долгое время никто со мной не разговаривал.

Я ничего не делал в течение почти двух месяцев. Только один раз я принял участие в охоте, когда моя мать потребовала мяса и шкур. Я редко выходил из нашего вигвама. Однажды я встретил мать Сатаки. Когда она увидела меня, то заплакала и убежала, В другой раз я встретился лицом к лицу с Черной Выдрой.

— Мерзкая собака, вот кто ты! — бросил я ему.

Он громко расхохотался и прошел мимо. Если бы со мной было оружие, я убил бы его на том же месте.

Мне очень хотелось увидеть Сатаки, и наконец я отправился в лагерь каина, Я привязал свою лошадь на опушке леса и стал бродить между вигвамами, пока случайно не набрел на два, хозяином которых был Три Бизона. Это были большие вигвамы, стоявшие рядом друг с другом — его клан. Вигвам, в котором он жил сам вместе с некоторыми из своих жен и детей, был украшен изображениями двух больших выдр, нарисованных черной и красной красками. Он был жрецом Солнца, а выдры были его могущественными «тайными помощниками». («Тайный помощник» — зверь или птица, которых индеец видел во сне во время священного поста и обещавших ему свою помощь в минуту опасности.)

Я заметил, что он вышел из вигвама, но меня не увидел, Он хорошо выглядел: высокий, могучего сложения человек, что-то около пятидесяти зим от роду. Шел он медленно, с высоко поднятой головой — было похоже, что вся земля и все, что на ней находится, являются его собственностью.

И, действительно, ему принадлежало многое — двадцать жен, а среди них теперь и Сатаки; пять сотен лошадей; два хорошо оснащенных больших вигвама. Для него охотились молодые люди, доставляли ему мясо и шкуры и пасли его лошадей. Раньше он был великим воином, но теперь он ничего не делал, только ходил в гости да задавал церемониальные пиры. Сердце у него было холодное и жестокое. Одну из жен, которую он обвинил в неверности (как выяснилось впоследствии, напрасно), он сначала обезобразил, отрезав у нее нос, а потом, несколько дней спустя, убил.

И во власти такого человека теперь находилась Сатаки!

Я стоял возле меньшего из двух вигвамов, надеясь, что выйдет Сатаки, надеясь на то, что удастся поговорить с ней. Но что теперь можно сказать? Ничего. Все кончено. Хотя нет, я могу рассказать ей, как я страдаю, и, что лишившись ее, я никогда уже не заведу собственный вигвам.

Наконец она вышла, шла медленно, не смотря по сторонам и не видя меня, тихими и неуверенными шагами. Я заметил, что она очень похудела. Она стала огибать вигвам, и тут я позвал ее:

— Сатаки!

Она повернулась и посмотрела на меня своими большими печальными глазами. О, какими страдающими они были! Затем, не сказав мне ни слова, она накинула на свою голову одеяло и медленно вошла обратно в вигвам.

Я не знаю, как я прошел по лагерю к своей лошади — я ничего не видел и не слышал. Мне было так плохо, что я подумал — я умираю, но не жалел об этом. Моя лошадь сама доставила меня домой и остановилась около нашего вигвама. Я вошел в него и сказал отцу:

— Ты советуешь мне выступить против кроу и постараться отбить жеребца, украденного у нас Красным Крылом, и того, другого, который увел у меня одинокий воин кроу. Хорошо, я пойду.

— И я тоже, — подал голос мой младший брат.

Я думал тогда, что у нас с Сатаки не осталось никакой надежды. Я должен пойти против кроу и умереть, сражаясь против них.

Странным было, однако, то, что мать не стала возражать, чтобы Маство, мой младший брат, пошел со мной. Наоборот, когда отец заявил, что он слишком молод для военной тропы, она настояла, чтобы он присоединился ко мне. Она стала готовить наше снаряжение, в том числе много пар мокасин из толстой бизоньей кожи, ведь наступала зима. По утрам вдоль берегов Большой реки появлялся лед.

Как только по лагерю разнеслась весть, что я собираюсь идти против кроу, многие молодые люди захотели присоединиться ко мне, потому что они знали: хотя я тоже был молод, в сражениях с врагом я уже добился успеха. Было много разговоров о том, что Солнце благоволит ко мне благодаря могущественному Бизоньему Камню, который я всегда ношу на груди.

Итак, мы составили отряд в двадцать человек и однажды вечером, после того как жрецы Солнца провели с нами обряд потения (Обряд потения — обряд очищения, проводившийся воином-черноногим перед походом. Для этого ставился специальный вигвам — парилка, воины под руководством знахарей и жрецов парились в нем, распевая священные песни.) и помолились за наш успех, мы покинули лагерь и направились в сторону кроу. Мы надеялись отыскать их где-нибудь на верхнем течении реки Лось или на одной из небольших речек, впадающих в эту реку с юга.

В том месте, где река Лось впадает в Большую реку, есть большая излучина. Мы верхом пересекли этот изгиб реки и, выехав ранним утром в нужное место, целый день отдыхали. Отсюда мы продолжили путь по долине реки уже по ночам. Становилось все холоднее и холоднее, и, когда мы прибыли в устье реки Язык (Река Язык — река Тан), мы вынуждены были задержаться там на два дня из-за снежной бури. Потом мы немного поднялись по реке Язык, но не нашли следов врага. Поэтому мы повернули обратно к реке Лось и стали двигаться к верховьям по льду.

На следующий день, миновав в полдень устье реки Горный Баран и обогнув вдававшийся в реку мыс, заметили дымок, подымавшийся из рощи с высокими деревьями. Без сомнения, он шел от костра, зажженного вражеским военным отрядом. Как только мы обнаружили дымок, то сошли со льда и укрылись в ивняке на южном берегу реки. Заросли были не очень густые, к тому же они находились на противоположном берегу, и мы не могли приблизиться к врагу незаметно. В то время как мы обсуждали, как нам лучше поступить, враги вышли из рощи и спустились на лед, где они простояли некоторое время, разговаривая. Их было тринадцать человек.

— О, если бы они только подошли! — воскликнул я. И когда они двинулись вниз по реке, я сказал своим друзьям: — Без команды не стрелять!

Они подходили, мы уже могли рассмотреть их одежду, вплоть до деталей. Это были кроу — высокие, стройные, с волосами, заплетенными в длинные косы. Без сомнения, они будут пытаться совершить набег на наш народ.

Когда кроу оказались прямо перед нами и достаточно близко, я приказал стрелять и выстрелил сам. Четверо или пятеро из них упали, и мы выскочили, чтобы прикончить остальных. Они были так ошеломлены нашим неожиданным нападением, что в страхе побежали обратно в рощу. Я стал преследовать здоровенного мужчину, который на бегу доставал из висевшей на боку сумки лук, а из колчана стрелы. Я выпустил в него одну стрелу и промахнулся. Когда я приладил вторую, он повернулся, чтобы выстрелить в меня. И тут я пустил свою стрелу прямо ему в грудь, он упал.

Я побежал, чтобы прикончить его, но когда я приблизился, он выхватил большой пистолет и выстрелил. Я упал, моя правая нога оказалась перебита выше колена. Но, падая, я не потерял своего лука и стрел. Я сел и выстрелил в него снова, он захрипел и умер. И тут я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что мои друзья уже отнесли меня в рощу. Я спросил их, сколько человек из отряда у нас убито. Ни одного, нет даже раненых, отвечали они. А все враги нашли свою смерть и оскальпированы!

Вражеский костер в роще еще горел. Друзья положили меня около него на плащ, протерли мне ногу снегом, обложили ее нарубленными сухими палками и обвязали кожаными ремнями. Они сказали, что доставят меня домой на бизоньей шкуре. Но я заявил им, что не могу пойти на это, поскольку не перенесу такую боль.

На самом деле это был предлог, чтобы отклонить их предложение: я пришел сражаться с врагом и умереть. И раз мне не удалось погибнуть в бою, я собрался добиться этого другим путем. Я приказал сделать для меня хороший вигвам, снабдить топливом, добыть мясо, бизоний пузырь с водой и затем оставить меня поправляться, а самим возвращаться домой. Я не сказал им, что не собираюсь есть это мясо, пить воду и использовать заготовленные дрова.

Друзья построили вигвам — не там, где мы были, а в узкой, густо заросшей лесом ложбине, идущей к реке с юга и находившейся выше Бобровой Головы. Они соорудили его из многих упавших деревьев, шкур убитых ими бизонов, и снарядили его так, как я распорядился. Ложе сделали из удобных сучьев, травы и шкур. Чтобы все это построить, они работали напряженно два дня и на третий приготовились покинуть меня. Они полагали, конечно, что мой младший брат останется со мной. Так думал и он сам.

Но я велел им взять его с собой домой — дескать, он будет нужен там, чтобы помочь отцу и матери, а я могу прекрасно сам ухаживать за собой. Маство, конечно, протестовал и говорил, что меня не покинет. Друзья тоже просили меня разрешить ему остаться. Но я был тверд, и они удалились, уведя брата с собой.

Но они успели проделать лишь небольшой путь. Он скрылся от них и вернулся обратно. Им пришлось тоже возвращаться за ним. Но Маство так кричал и умолял наших друзей разрешить остаться, что они больше не стали слушаться моих распоряжений и отправились домой, оставив брата у меня. Мне пришлось притвориться очень довольным и счастливым и принять его заботу. Но себе я сказал, что постараюсь восстановить силы так быстро, как смогу, доставлю его домой, а затем пойду опять сражаться с врагом и погибну.

Вигвам, который построили наши друзья, был очень теплым и хорошо защищен от снега. У нас было много жирного бизоньего мяса. Имелся у нас и медный котелок, в котором можно было варить мясо, когда мы не хотели есть жареное. Некоторое время я страдал от сильной боли в перебитой ноге. Когда кости стали срастаться и я смог спать, я стал видеть странные сны о Сатаки — о днях, когда мы играли вместе. А в одном из снов я увидел нас вместе: мы угоняли у врага табун лошадей.

Проснувшись, я горько рассмеялся. Она и я угоняли лошадей, а она ведь теперь жена Трех Бизонов!

Теперь наступила настоящая зима. По ночам деревья около нас трещали от холода, а лед на реке звенел и тяжко вздыхал. Мы хорошо знали, что военные отряды не выйдут в поход в такой ужасный холод. Тем не менее мой брат много раз в день поднимался на вершину утеса над ложбиной и осматривал обширную равнину — не приближается ли враг.

 

Мы полагали, что если даже враги направятся в нашу сторону, они нас не заметят, потому что наш вигвам был хорошо скрыт в узкой, лесистой ложбине, а сухие тополевые дрова, которыми мы топили днем, почти не давали дыма.

Мой брат считал проходящие дни, делая каждый вечер отметку на палке. Настала сорок восьмая ночь нашего пребывания здесь, она была холодной. Вскоре после того как стемнело, я попросил брата зажарить мне мяса, и он сел у костра. Я полулежал, опершись на спинку, которую он сделал для меня.

Неожиданно мы услышали, как кто-то поблизости зовет:

— Апси! Ты здесь?

Мы оба молчали, но у меня по спине пробежал холодок, и я заметил, как вздрогнул мой брат. До нас опять донеслось:

— Апси! Апси! Ты здесь?

— Ты узнаешь этот голос? — прошептал я.

— Да, конечно. Там снаружи Сатаки, — ответил брат.

— Да, но это ее дух. Я должен сразить его и освободить ее

тень, чтобы она ушла к Песчаным Холмам. Дай мне мое ружье и прикрой костер, — сказал я.

Маство прикрыл золой угли, и в вигваме стало темно. Я приготовил ружье. Снова и теперь уже ближе послышалось:

— Апси! Ты здесь?

Какой это был красивый, чистый и мягкий голос! Я по-прежнему любил его! Сатаки умерла! И теперь я должен поразить ее тень!

Одновременно мы услышали снаружи шаги — громкий скрип мерзлого снега. Шаги приближались ко входу в вигвам.

— Духи передвигаются бесшумно! — воскликнул Маство.

— Твоя правда! Верно! Открой костер. Хаи! Сатаки! Мы здесь, — закричал я и уставился на вход, закрытый куском шкуры.

Как только Маство открыл угли и вигвам осветился красным светом, шкура отъехала в сторону и в вигваме появилась Сатаки. Она бросилась ко мне, обняла, поцеловала и прошептала:

— О, Апси! Ты жив!

А потом заплакала, да так, как даже женщины плачут редко. Я гладил ее волосы, бесконечно повторяя:

— Не плачь. Все хорошо, сейчас все прекрасно, ты здесь.

Но прошло много времени, прежде чем она успокоилась.

Потом она поднялась и вышла из вигвама — мы не могли понять, зачем, пока не услышали, как она разговаривает со своей собакой:

— Ты сделал это, Короткий Хвост, — говорила она. — Без тебя и без того груза, который ты нес, я никогда, никогда не смогла бы добраться сюда. Ты получишь мясо! И пока будешь жить, будешь получать вволю мяса!

Маство уже опять разжег костер и стал жарить на нем мясо. Я велел ему добавить еще, чтобы дать этой замечательной собаке. Мне казалось, что схожу с ума, я все не мог поверить, что Сатаки явилась сюда. Но это было правдой! Она пришла! В мире нет никого счастливее меня, думал я.

Сатаки опять отдернула занавеску и забросила внутрь два полных парфлеша, плащ, топорик, котелок и кусок вигвамной шкуры. Затем зашла она сама вместе с Коротким Хвостом — рослой и сильной собакой.

— Это большой для нее груз. Что у тебя там? — спросил я, когда она уселась возле меня.

— Все, — воскликнула она, захлопав в ладоши. — Все, что нам необходимо. Принадлежности для дубления, иголки, шило, нитки из сухожилий, выдубленная кожа и несколько платьев. Я ведь пришла сюда, чтобы остаться здесь и заботиться о тебе и Маство.

— Я не понимаю, как тебе удалось уйти из лагеря, чтобы тебя не выследили! — воскликнул я.

— Подожди, пока я поем, и тогда вы все узнаете. Со вчерашнего дня я ничего не ела, — пояснила она.

Все это время она смотрела и смотрела на меня и улыбалась. Я тоже не отрывал от нее глаз.

— Я не спросила тебя о твоей ноге. Она все еще болит? Ты выглядишь хорошо, — сказала она.

— Нет, теперь боль несильная. Я вскоре смогу подняться и попытаюсь ходить, — ответил я.

Маство жарил ребра жирной бизонихи. Сатаки предложила сменить его у костра, но он заявил, что согласен всегда делать женскую работу — готовить пищу и собирать хворост, — если только Сатаки останется с нами.

— Я остаюсь здесь и буду следить за порядком в вигваме и ухаживать за вами обоими, — заявила она.

Мы поели жареных ребер и немного похлебки, которую разогрел Маство. Затем, накормив собаку, Сатаки обратилась к нам:

— Теперь я расскажу вам о том, что я перенесла с тех пор, как я сказала тебе, Апси, что пришло время опять идти в поход против Народа Раскрашенного в Голубое.

Ты помнишь, что я предупредила тебя: я боюсь Трех Бизонов, боюсь его похоти. Все произошло, когда мы разбили лагерь вблизи устья реки Лось. Однажды отец пришел домой и объявил мне: «Девушка, у тебя теперь есть муж и он большой человек. Я отдаю тебя за Трех Бизонов. Завтра одна из твоих «почти матерей» проводит тебя к нему. Поэтому собери вещи». — «О, нет! Нет! Я не могу быть женой этого старого человека! — закричала я. — Ты же знаешь, что я почти принадлежу Апси. Ты знаешь, что я давала обет Солнцу, постилась и переносила жажду, участвовала в строительстве священного вигвама — и все это было для него!»

Апси, он рассмеялся мне в лицо! Смеялся и смеялся так, будто никогда не остановится. Наконец он произнес, потирая руки и злобно усмехаясь: «Теперь, теперь после всех этих зим исполнится моя месть! Ты можешь меня умолять, можешь плакать сколько хочешь, но, как я сказал, так и будет! Завтра ты отправишься к Трем Бизонам!»

Я до сих пор не поняла смысла всех его слов. Что же такого ты ему сделал, что он так тебя ненавидит?

— Ничего! Однако я знаю, почему он меня ненавидит. Позже и ты это узнаешь, — ответил я.

— Ну, а затем пришла моя мать. Он опять недобро засмеялся и объявил ей: «У меня для тебя хорошие известия. Завтра твоя дочь станет женой Трех Бизонов».— «Ты не сделаешь этого, ты только шутишь», — встревожилась мать. «Завтра ты узнаешь, что я не шучу! — заорал он. — Больше я от тебя не желаю слышать ни одного слова. Помоги ей собрать вещи. Завтра одна из ее «почти матерей» — только не ты — доставит ее к Трем Бизонам».

После этого он вышел из вигвама. Мы вместе с матерью старались придумать что-нибудь, но так и не смогли. Я должна была ехать. О, как это было ужасно!

На следующий день одна из моих «почти матерей», Летящая Женщина, доставила меня в лагерь каина. Когда мы подъезжали к вигвамам Трех Бизонов, мы увидели его. И как только я стала сходить с лошади, я внезапно потеряла сознание — закачалась и упала. Я еще слышала, что Три Бизона приказал двоим женам помочь моей «почти матери». Он распорядился отнести меня в свой меньший вигвам, где жили те его жены, у которых были маленькие дети. Они доставили меня туда, положили на отведенное мне место и принесли мои вещи. Я скоро пришла в себя, но выглядела очень больной.

Трех Бизонов рядом со мной не было. Он пребывал в своем главном, священном вигваме, но послал справиться, как я себя чувствую. Ему ответили, что я очень слаба и заболела.

Этой ночью я решила, что буду притворяться, что больна. Поэтому, когда наступило утро, я отказалась от еды и заявила, что не могу подняться. Днем пришел Три Бизона. Он посмотрел на меня, сказал, что я скоро поправлюсь, и вышел. Проходили дни, а я все сидела или лежала на своем ложе, почти ничего не ела, жалуясь на сильную боль в животе.

Но по ночам, когда засыпали все женщины и дети, я подползала к котлу с мясом или туда, где женщины хранили пеммикан, и подкреплялась. И так продолжалось до того дня, как ты, Апси, пришел и я тебя увидела.

— Да! И ты не захотела говорить со мной — не сказала даже слова! — прервал я ее.

— У меня не хватило смелости! Я знала, что, если я сделаю это, я брошусь к тебе и буду умолять тебя забрать меня отсюда, наговорю тебе глупостей, принесу тебе страшное несчастье.

— То, что ты посмотрела и ушла, было не лучше, — ответил я. — И что же было дальше?

— После встречи с тобой я заболела по-настоящему, — продолжила она свой рассказ. — Три Бизона беспокоился за меня, он приглашал одного знахаря за другим. Но я не хотела выздоравливать! Я услышала, что ты идешь в поход против кроу, и я за тебя волновалась. Проходил день за днем. Наконец, однажды, когда Три Бизона пришел повидать меня, он объявил: «Похоже, наши знахари не принесли тебе пользы. Поэтому я разрешаю тебе отправиться на время к твоей матери, может, тебе смогут помочь знахари пикуни. Тем более я собираюсь посетить друзей из Народа Земляных Домов и тебе будет лучше побыть с матерью, пока я не вернусь». На другой день его жены доставили меня домой. Я почувствовала себя хорошо, но была очень слаба. Еще через два дня я стала чувствовать себя такой же сильной и здоровой, как всегда. Но как болело мое сердце! Эта боль меня не покидала.

Однажды, вскоре после того как стемнело, твой отряд примчался в лагерь, распевая победную песню. Люди побежали приветствовать вас, я тоже собиралась сделать это, но отец закричал на меня: «Оставайся здесь! Ты не пойдешь встречать и восхвалять этого Апси!»

Итак, я была вынуждена сидеть в вигваме и слушать, как народ прославляет имена победителей. Но я не слышала твоего имени — ни в похвалах, ни в причитаниях по погибшему. Этого я никак не могла понять. Но скоро я все узнала. В вигвам приходили посетители, и они рассказали отцу о возвратившемся отряде: захвачено тринадцать скальпов кроу, тебя оставили в верховьях реки Лось с перебитой ногой, и неизвестно, выздоровеешь ты или умрешь, а за тобой ухаживает только младший брат.

Я сразу же решила, что должна добраться до тебя и заботиться о тебе столько, сколько будет нужно. За два дня до возвращения отряда твои отец и мать уехали за покупками в большой форт в устье реки Лось, а затем собирались посетить Народ Земляных Домов. Их не было, к тебе должна была идти я.

На следующий день я долго прогуливалась по лагерю, пока не встретила Одинокого Бегуна, одного из молодых людей, входивших в твой отряд. «Где вы оставили Апси и его младшего брата?» — спросила я его. «Поблизости от Бобровой Головы, в небольшой ложбине, на южном берегу реки. Мы построили для него там хороший вигвам», — объяснил он мне. При этом он как-то загадочно взглянул на меня и улыбнулся!

Я повернулась, чтобы уйти, но он окликнул меня. «Послушай, — сказал он. — Ты должна выбросить из головы эти мысли». — «О чем это ты?» — «О том, что ты собираешься к Апси. Ты не сможешь дойти туда. К Бобровой Голове долгая, долгая тропа. Ты умрешь в снегах».

Я обратилась к нему: «Одинокий Бегун, можешь ли ты сделать для меня одну вещь?» — «Все, что бы ты меня ни попросила». — «Тогда я тебе скажу — ты угадал мои намерения. Я собираюсь дойти до Апси и взять на себя заботу о нем. Обещай мне, что, когда люди увидят, что меня в лагере нет, ты ничего не скажешь о моем замысле». — «Но я говорил тебе — ты никогда не сможешь добраться до Бобровой Головы. Ты умрешь, замерзнешь». — «Есть вещи, которых я боюсь больше смерти. Я попытаюсь дойти до него. Обещай мне то, что я просила», — сказала я ему. «Я обещаю», — ответил он. «Поклянись Солнцу!»

Он поднял руки к небу. «Хайя, Солнце, — крикнул он. — Я клянусь тебе, что я никому не скажу все то, что я знаю о Сатаки, и о том, что она собирается делать!» — «Хорошо! Я скоро уйду», — заявила я ему. «Пусть будет так, вот тебе мой совет, — сказал он, когда мы расставались. — Возьми с собой побольше еды, шкуры, чтобы согреться, и иди только по реке — на ее льду меньше снега, чем на равнине».

В ту ночь, когда мои «почти матери» уснули, я вышла из вигвама, сделала травуа и приготовила поклажу, которую должен был тащить Короткий Хвост. Затем я спрятала все это в лесу. На следующую ночь я доставила туда парфлеши, заполненные тем, в чем я буду нуждаться. Мне пришлось дожидаться ветреной ночи, поскольку ветер быстро заносит следы снегом. Через две ночи задул сильный западный ветер. Как только мои «почти матери» заснули, я свернула шкуры, которыми накрывалась, взяла также побольше бизоньего мяса, кремень, стальное кресало, трут и пошла к своему тайнику. Короткий Хвост, бежал за мной. Я надела на него упряжь, прицепила травуа с поклажей. Затем я повела его по долине, вышла на равнину и повернула на юго-восток к реке Лось.

Стоял страшный холод, снега мне было чуть ли не по колено, сильно мело. Но небо было чистым, и при свете Ночного Светила и звезд я могла выдерживать нужное мне направление, К тому же ветер помогал мне двигаться, Под утро я вышла к реке Лось, забралась в самую гущу большой рощи на ее берегу и оставалась там весь день и всю ночь.

Скоро я обнаружила, что двигаться по льду реки много удобнее. День за днем я поднималась все выше по реке, делая стоянку там, где я находила сухой валежник. Я ничуть не страдала от холода — от него меня защищали две бизоньи шкуры, одеяло и кусок кожаного покрытия вигвама. Короткий Хвост ел бизонье мясо, добывая его из туш убитых волками и частично ими съеденных животных. В конце концов я тоже стала питаться тем же.

Но неожиданно мои ноги стали распухать, с каждым днем все больше и больше, пока я не почувствовала, что дальше идти не могу. Я разбила стоянку, села около костра и сняла мокасины. Ноги стали вдвое толще нормального и ужасно болели. Я подумала, что это конец моей тропы. «Короткий Хвост, — сказала я своей собаке, т здесь я умру! Мне ни за что не подняться отсюда, никогда я не увижу Бобровую Голову и Апси!» Я заплакала.

Короткий Хвост, казалось, меня понял. Он заскулил, а потом подошел ко мне и стал вылизывать мои ноги своим мягким, теплым языком. О, какое я почувствовала облегчение! Он лизал их очень долго.

Но когда я встала на следующее утро, ноги опять были сильно распухшими. Я перепробовала несколько пар бизоньих мокасин, но все они были теперь для меня малы. Поэтому, разведя костер, я сделала новые, побольше, выкроив их из бизоньей шкуры. Я надела их, встала и сделала несколько шагов: мои ноги не болели, но они стали твердыми и бесчувственными. Я приободрилась, зажарила и поела мяса, запаковала вещи и тронулась дальше. Вплоть до полудня мои ноги продолжали оставаться негибкими, потом опухоль стала спадать, они стали теплыми, я смогла идти, как шла прежде. Меня спас Короткий Хвост. Вылизывая мои ноги, он их вылечил. Итак, мы продолжали путь вверх по реке — день за днем, день за днем. Я считала их, дет лая отметки на палочке.

Это был двадцать шестой день моей долгой тропы. (С севера, с низовьев реки Йеллоустон вверх по ее руслу до Биверхед более трехсот миль. — Прим. авт.)

Вчера утром я прошла мимо устья реки Горный Баран и была уверена, что сегодня я доберусь сюда. Наступила ночь. Я не видела признаков Бобровой Головы, но продолжала свой путь. Вскоре после того, как стемнело, я миновала ее. Затем свернула, поднялась вверх на равнину и отыскала эту ложбину. С надеждой и страхом смотрела я вниз, в темноту. С надеждой, что вы здесь, и со страхом, что ты умер от раны или вы были перебиты вражеским военным отрядом.

Вдруг среди черноты я заметила отблески огня. Мое сердце затрепетало! Я сказала себе, что это искры вашего костра. Но полностью я не могла быть уверена в этом — ведь ваше убежище могли захватить враги. Но ложбина была точно такой, как ее описал Одинокий Бегун — с крутым обрывом на восточной стороне, как раз на той стороне, где я стояла.

Я прошла по гребню почти до самой реки, отыскала спуск и направилась обратно через лесные заросли, пока не вышла к протоптанной в снегу тропинке. Затем я стала звать вас, звать снова и снова, но ответа не было, и меня охватил страх.

— Мы думали, что нас зовет твоя тень. Мы были уверены в этом до тех пор, пока не услышали твои шаги, — объяснил Маство, и мы все рассмеялись.

Но смех Сатаки и мой собственный был далеко не беззаботным. Поглядывая на нее, я видел, что на сердце у нее тяжело. Так же точно чувствовал себя и я сам. Я решил ничего пока не говорить о причинах этого. И она ничего не сказала.

Она устроила свою постель напротив нас по другую сторону костра, и мы заснули.

На следующее утро, когда Маство поднялся на холм для наблюдения за местностью, я обратился к ней:

— Ты здесь и ты не можешь представить, как я рад, что ты пришла. Но, что нам делать дальше? Чем все это кончится? Нам нужно возвращаться к своему народу. Если мы останемся здесь одни, не более чем через месяц после того, как покажется зеленая трава, враги нас найдут. А идти домой — ты хорошо знаешь, что это означает: если нас двоих и не убьют, Три Бизона отрежет тебе нос.

— Если мне отрежут нос, будешь ли ты любить меня — то страшное существо, которым я тогда стану? — спросила она.

— Так же, как и раньше, — ведь твое сердце останется прежним, — ответил я.

— Тогда будем надеяться, что Три Бизона не убьет тебя, а ограничится тем, что отрежет мне нос и даст мне свободу. И мы сможем, поставить свой вигвам.

— Да! Мы так и поступим. И давай больше об этом не говорить и сделаем все возможное, чтобы жить беззаботно, — подытожил я все сказанное.

И после этого для нас начались спокойные дни. Мы больше не боялись будущего. И вскоре я снова стал видеть вещие сны! Сатаки и я гоним по равнине, табун лошадей, а в конце концов я увидел с нами и моего брата. Я рассказал остальным о своем сне и добавил: рано или поздно мы захватим табун лошадей врага и угоним их к себе домой. Сатаки и брат согласились, что именно это мы и сделаем. Они немедленно начали подготовку к нашему набегу на вражеские табуны.

Маство убил в ложбине лося, Сатаки удалила с лосиной шкуры волосы. Затем из сырой шкуры они сделали три хороших седла со стременами. Когда дни стали длиннее, Маство стал проводить все больше времени на холме, высматривая врагов.

Сатаки ухаживала за мной, как будто я был ее ребенком. Она обмывала и кормила меня, расчесывала и укладывала мои волосы. Она сделала и приготовила пеммикан, сплела несколько кожаных веревок, выдубила шкуру лося и сделала для всех нас мокасины, а ту пару, которая предназначалась мне, расшила разноцветными иглами дикобраза.

К тому времени, когда птицы полетели над нами на север, я уже был в состоянии встать со своего ложа и, хромая, передвигаться вокруг него. Ложбина и равнина очистились от снега, лед на реке растаял; кое-где показалась трава. Теперь я велел Маство постоянно наблюдать за местностью с холма, и днем в вигваме мы костра не разжигали.

Однажды под вечер Маство сбежал вниз с великой новостью, которую мы давно ожидали: появились враги, и восемь их вигвамов составили лагерь в долине, как раз под холмом.

Наступила ночь. Сатаки и Маство навесили на себя и Короткий Хвост наши седла, веревки и все остальное имущество, и мы навсегда покинули свой вигвам. Я ступал с величайшей осторожностью, так как нога еще полностью не выздоровела. Поднявшись на холм, мы перешли в следующую долину. До наступления сумерек Маство следил за лагерем врага и заметил, что его обитатели не подозревают о нашем присутствии. Они позволили своим лошадям свободно пастись в долине и ни одну из них не стали загонять на ночь в лагерь. Без сомнения, они полагали, что такой ранней весной военные отряды еще не отправились в поход. В противном случае так мало семей (только восемь) никогда не оставили бы главный лагерь племени для самостоятельной охоты.

Вполне благополучно мы согнали вместе целый табун лошадей, поймали трех из них для езды верхом, а двух — для того, чтобы навьючить их нашими вещами. Все это сделали Сатаки и Маство, а я ими руководил. Затем они помогли мне сесть в седло, и я поехал впереди, показывая направление. Они погнали за мной табун, и нам удалось спуститься вниз по долине, так и не замеченными спящими кроу.

На нашей тропе, ведущей к дому, мы пробыли шесть дней. По дороге Сатаки и я обсуждали: что мы должны сделать по нашему прибытию туда? Наконец мы приняли окончательное решение — договорились ехать прямо в лагерь каина и сразу же узнать решение своей судьбы.

И вот на исходе шестого дня мы тихо въехали в их лагерь. Сатаки сразу же отправилась в вигвам Трех Бизонов, а Маство и я — в вигвам одного нашего друга. Там я сел на отведенное мне место. Я так беспокоился за свою любимую, что лишился дара речи. Маство разъяснил нашему другу причину моей тревоги. Хозяин и его жены также притихли, все мы, затаив дыхание, сидели и слушали, что происходит в лагере.

А между тем Сатаки вошла в вигвам Трех Бизонов. Она остановилась у костра и глядела на него, а он — на нее.

— Итак, где же ты была? — спросил он.

Она рассказала ему все.

— Я так и думал. А где же теперь твой молодой человек? В вигваме Белой Ласки? Сейчас же пойди к нему и скажи, чтобы он шел сюда.

Так он сказал и не добавил больше ничего.

Сильно испуганная, вся трепеща, Сатаки пришла за мной. Я пошел с ней — с ружьем в руках. Если нам суждено умереть, то прихватим с собой еще кого-нибудь!

Сатаки отдернула занавеску у входа, и я вошел первым. Три Бизона жестом пригласил меня сесть слева от себя. (Самые почетные места для гостей в вигваме традиционно располагались справа от его хозяина. Но в то же время, усаживая Апси слева, Три Бизона не унижал достоинства гостя и учитывал его возраст и положение в своем племени.)

Когда я усаживался, то увидел, как он бросил взгляд на мое ружье со взведенным курком и улыбнулся.

— Ну, молодой человек, я полагаю, что ты прибыл из далека, от Бобровой Головы, — начал он.

— Да, — коротко ответил я.

— Я хочу сказать тебе несколько слов, — продолжал он. — Это касается Сатаки, женщины твоей и моей. Дело в том, что она по-настоящему никогда не была моей. В этом вигваме, где мы сейчас разговариваем, она впервые. Когда она недолгое время была в нашем лагере, она жила в другом вигваме и болела. Люди говорят, что у меня каменное сердце. Может быть, и так, но сейчас я стал мягкосердечнее. Я знаю, что Сатаки любит тебя больше, чем какая-либо женщина любит мужчину. Я знаю, что ей пришлось сотни раз рисковать жизнью, пробираясь в холодную пору, через глубокие снега до далекой Бобровой Головы. Молодой человек, я отдаю ее тебе и вместе с нею даю тебе двадцать лошадей.

Он закончил. Я не верил своим ушам и сидел ошеломленный. Но не так вела себя Сатаки! Она вскочила, подбежала к этому великодушному человеку, поцеловала его в лоб, повернулась ко мне, обняла меня и заплакала. Я думаю, что потребовалось немало времени, чтобы ее глаза стали сухими.

— Вы можете идти, дети мои, — закончил Три Бизона.

Мы ушли. Сначала к Маство, потом к нашим лошадям, а затем отправились вверх по реке к лагерю пикуни, куда мы победно ворвались на полном скаку. Там в нескольких словах я разъяснил отцу и матери, что с нами произошло.

И что, вы думаете, после этого сделала моя мать? Сначала она обняла нас, затем побежала через весь лагерь прямо к вигваму Черной Выдры, встала там и во весь голос объявила ему, что его злобное заклятие потерпело крах. Она пела. Она танцевала. Она вновь и вновь выкрикивала слова о его подлости по отношению к ней и ее близким. Она срамила его так, как никогда раньше не был опозорен ни один мужчина в нашем племени. Видя это, набралась смелости даже мать Сатаки. Выйдя из вигвама, она вместе с моей матерью пришла к нам.

Через четыре дня Сатаки и я поставили наш собственный вигвам — дом нашего счастья.

Рисунки Джордж Кэтлин (1796 — 1872) — знаменитый американский художник и путешественник. Впервые посетил племена черноногих в 1832 году.  Перевел с английского В.Антонов

(обратно)

После дождичка в четверг

Мультик из истории развития гидрометслужбы

В редакцию пришло письмо. Точнее, рукопись. А еще точнее — статья, посвященная сразу трем датам: 100-летию со дня рождения Отто Юльевича Шмидта, которое отмечалось в прошлом году; 60-летию освоения Севморпути и 60-летию образования Шмидтовской гидрометеорологической обсерватории. Автор статьи — Людмила Зыбцева, фотооператор автономного пункта приема спутниковой информации Шмидтовской гидрометобсерватории. Детально прослеживает она долгий путь развития обсерватории: от первой метеосводки, посланной в эфир в сентябре 1932 года с мыса Северный, который после челюскинской эпопеи был переименован в мыс Шмидта, до сегодняшних дней, когда обсерватория превратилась в мощный центр по изучению погоды Восточной части Арктики с большим комплексом задач.

Сейчас в обсерватории работает более 120 человек. Некоторых из них вы видите на фотографии. Это — члены коллективной любительской радиостанции. Похоже, веселые, неунывающие люди живут на мысе Шмидта... Делая серьезную и очень нужную работу, они не прочь пошутить и над собой, и над своей профессией. Прочтите фрагмент из рукописи, о которой шла речь, — и вы убедитесь в этом.

Мы не можем точно назвать дату начала наблюдений за погодой, история об этом умалчивает, но можем предположить, с чего они начались. Возможно, это было так. Однажды, проснувшись, первобытный человек протянул руку за костью, которая валялась у входа в пещеру, и заметил, что рука намокла, и догадался, что на улице дождь. С этого момента, вероятнее всего, и начались регулярные наблюдения за погодой.

Изобретя первый инструмент, человек уже не мог остановиться и стал изобретать более сложные приборы для наблюдения за погодой. Например, шкура у входа в пещеру:

Если шкура мокрая — значит дождь,

Если сухая — значит солнце,

Если шкуры нет — значит стащили.

 

Начав наблюдения за погодой, человек не удержался и стал прогнозировать ее. Наступила счастливая эра прорицателей, так сказать, синоптиков. В летописях тех далеких времен говорится, что если прорицатель угадывал ухудшение погоды, общество в течение нескольких лет кормило его до отвала и боялось дышать на него. Но стоило ему предсказать улучшение и ошибиться, как его съедали соплеменники. Иногда же, когда были сыты, то просто изгоняли и выбирали нового прорицателя.

Несмотря на это, легкий хлеб и безграничная вера в свою счастливую судьбу привлекали на роль прорицателей все новых и новых соискателей. Это светлое время сменилось мрачной эпохой святой инквизиции. Прогнозирование погоды стало караться смертной казнью, и только недавно в Англии была отменена таковая за предсказание погоды.

 

Но прорицатель, на наше счастье, выжил и стал работать еще изощреннее. И за денежное вознаграждение. Ворожба на внутренностях животных сменилась гаданием на кофейной гуще, на картах, на костях... Прорицателей погоды стали называть жрецами, магистрами белой и черной магии и просто метеорологами.

С развитием науки о погоде появились завистники из числа тех, кто по конкурсу не попал в славную когорту метеорологов. Они тайком носили камни за пазухой и время от времени бросали их в сторону служителей погоды. Откройте, к примеру, книгу Джерома К.Джерома «Трое в одной лодке, не считая собаки»: «Я вспоминаю о барометре оксфордской гостиницы, в которой остановился прошлой весной. Когда я на него посмотрел, он стоял на «ясно». В это самое время дождь лил ручьями, а начался он еще с ночи, и я никак не мог понять, в чем дело. Я слегка стукнул пальцем по барометру, и стрелка перескочила на «хор.погода». Проходивший мимо коридорный остановился и заметил, что барометр, наверное, имеет в виду завтрашний день. Я высказал предположение, что, может быть, он, наоборот, вспоминает о позапрошлой неделе, но коридорный сказал, что лично он этого не думает.

А между тем дождь лил как из ведра, и река, выйдя из берегов, затопила нижнюю часть города.

В то лето хорошая погода так и не наступила, должно быть, этот прибор имел в виду будущую весну...»

Особенно тяжело метеорологам приходится с тех пор, когда перо и бумага стали доступны каждому. Однако метеорологи, прошедшие огонь, воду и медные трубы, в 1873 году собрались в Вене на метеорологический шабаш и объявили о создании Всемирной Метеорологической Организации. В ответ общество учредило праздник метеорологов — 1 апреля.

Но метеорологи не сдались и на очередном сабантуе в 1960 году отодвинули праздник на 9 дней назад, решили, что отныне и во веки веков День метеоролога — 23 марта.

Заканчивая наш небольшой экскурс в историю, заметим, что тот метод наблюдений, которым в свое время воспользовался древний человек, оказался настолько простым, надежным и дешевым, что дожил даже до наших времен и сейчас им охотно пользуются.

И в заключение — долгосрочный прогноз погоды на 1992 год.

По сведениям Шмидтовского отдела метеорологических прогнозов, в 1992 году на мысе Шмидта ожидается погода, близкая к норме. Но возможны и отклонения от незначительных до значительных. Холодные дни и ночи будут сменяться теплыми и погожими.

Ночи в этот период будут наступать после захода солнца, а дни после его восхода.

В целом же после весны ожидается лето — навигация.

пос. Мыс Шмидта Людмила Зыбцева Рисунки Андрея Павлова

(обратно)

Неземной Боробудур

Раз в год султан Джокьякарты в сопровождении свиты совершал паломничество в долину Кеду к вулканам-близнецам Мирапи и Мирбабу, чтобы выпросить для страны божеского благословения и отвести от нее все беды и проклятья. И все же в 1006 году стихия обрушилась на благодатную землю восточной части острова Ява. Беда в Кеду пришла неожиданно, с восходом солнца. Клубы раскаленного песка, потоки грязи и вулканической лавы сметали все на своем пути. Жертвой этого бедствия стал Боробудур — крупнейший памятник буддийской архитектуры, сооруженный около VIII — IX веков, своеобразное магическое отображение системы мира и космического порядка с точки зрения буддизма.

Он воплощает собой буддийскую идею о восьми ступенях на пути к просветлению. Храм имеет вид огромной ступенчатой пирамиды, возведенной на склонах земляного холма, наверху которого помещена пагода, олицетворяющая конечную цель религиозного учения — нирвану. Его цоколь символизирует мир плотских вожделений, следующие четыре яруса — борьбу человека за подавление желаний, а три круглые террасы — последние этапы приобщения к нирване. Вдоль нижних террас тянутся барельефы, которые открывают взору паломников эпизоды из раннего существования и грядущей жизни Гаутамы Будды, буквально «просветленного».

В храме насчитывается 500 фигур Будды, которые подают верующим знак рукой: на восточной стороне пирамиды они призывают землю в свидетели правоты своего учения, на южной обещают верующим исполнить все их желания, на западной стороне застыли в позе медитации, на севере вдохновляют паломников идти дальше по пути спасения.

Ни в одном индийском храме не было так подробно представлено буддийское учение, как на каменных галереях нижних террас индонезийского Боробудура.

Начиная с обрядовой лестницы на той стороне, где восходит солнце, 120 рельефов изображают Будду, решившегося ради спасения человека на 12 перерождений. Как повествует легенда, для своего последнего перевоплощения он избрал семью правителя племени шакиев; ребенком и юношей Сиддхартха Гаутама совершал удивительные чудеса.

Будда Сиддхартха наставлял народ назидательными притчами, которые позже были записаны поэтами-мистиками и служили доказательством существования бога. Это мудрые, удивительные сказки, «Джатаки». 720 барельефов изображают сцены из священных легенд в первых галереях храма. Над ними в великолепных каменных гротах восседают фигуры Будды. Небесные создания и магические чудовища — макарас — защищают от всех зол грешного мира ворота, через которые к вершине поднимаются паломники.

Боробудур представлял собой полную противоположность несовершенной жизни. Это был символ неба. Здесь, в полутьме коридоров храма, человек погружался в состояние духовного единения с божествами.

Уже тысячелетие Боробудур смотрит с высоты своего холма на долину Кеду, вулканы и скалистые хребты. Долгое время он считался духовным центром Явы. Но из-за упадка буддизма люди оставили

 

его. Вулканический пепел засыпал террасы. Джунгли со всех сторон, обступили и поглотили Боробудур.

Тайный страх вынуждал людей сторониться этого злополучного места. Говорили даже, что фигуры Будды будто бы превратили в камень принцев одного грешного рода.

Но все же Боробудур не был окончательно забыт. В 1814 году по поручению губернатора Явы была прорублена просека, ведущая к вершине священного холма. Ответственность за восстановление и сохранение исторического памятника была возложена на голландские и индонезийские власти (в то время Индонезия находилась в торгово-военной сфере влияния Голландии). Однако первые реставрационные работы по спасению храма были проведены только в 1907-1911 годах. Под руководством старшего лейтенанта инженерных войск Теодора ван Эрпа были восстановлены верхние террасы и пагоды, из земли выкопали большое количество отломившихся в результате землетрясений и под действием времени голов скульптур и части балюстрады.

Но вскоре над Боробудуром нависла новая угроза. Видимо, из-за неисправности древней системы отвода дождевых потоков. Почва холма, на котором был сооружен храм, стала постепенно размываться во время тропических ливней — в год в Индонезии выпадает 2000 миллиметров осадков. Боробудуру грозило разрушение.

В наполненных водой трещинах каменных плит сооружения буйно разрослись водоросли, лишайники, барельефы покрылись плесенью. Скульптуры разъедала соль.

В 1975 году, вскоре после того, как правительство Индонезии забило тревогу на весь мир, началась капитальная реставрация памятника под эгидой ЮНЕСКО.

Прежде всего были возвращены головы скульптурам Будды. Многие из них были вывезены из страны голландскими колонизаторами; часть наряду с фрагментами лепных украшений оказалась в музеях и частных коллекциях Лондона и Нью-Йорка.

Сам храм был разобран. Более 800 тысяч каменных плит снято с храма, чтобы укрепить холм. Параметры орнаментальных частей Боробудура занесли в память компьютера, чтобы вернуть каждую на прежнее место. Официально реставрация была закончена в феврале 1983 года.

Сегодня Боробудур — символ национальной истории Индонезии. Вблизи, храма создан туристский центр.

По материалам журнала «Мериан» подготовила М.Тагер

(обратно)

Оглавление

День великолепной свадьбы Мишель Демют. Вотчина изменника (2063) Дворец махараджей на колесах Полярный эксперимент продолжается Моя робинзонада Ганс Шомбургк. В дикой Африке. Часть II Любо, терцы! Джеймс Шульц. Сатаки и я. Часть IV После дождичка в четверг Неземной Боробудур