Дружина обходит участок [Роман Александров] (fb2) читать постранично, страница - 2

Через два дня, вызванная телеграммой, приехала мать. Избу заколотили, и Петр вернулся домой. А через месяц мать созвала семейный совет: надо было пристраивать сына к делу. Посудили, порядили, раза два мать всплакнула, вытирая глаза концами старенького платка, и решили — идти Петру по отцовской линии, на завод.

* * *

День, когда Звонцов снова встретился с Володькой Раздолиным — своим бывшим учителем, ничем не отличался от множества других.

Прозвенел звонок, и привычный слитный гул работающих станков стал постепенно затихать. Петр выключил свой станок, ветошью, смоченной в масле, вытер руки. Сдав в проходной пропуск, вышел на улицу.

После недавно прошедшего дождя дышалось легко. Начисто отмытые липы, высаженные вдоль тротуара, блестели в лучах заходящего июльского солнца. гГётр шел, погрузившись в размышления.

Большое дело — свой цех: там ты не один, а вместе, со всеми. Куда ни посмотри, всюду знакомые, привычные лица. Можно пойти перекинуться словом, другим с токарями, завернуть махорочку у слесарей, пошутить с девчатами у шлифовальных станков.

А прозвенел звонок, и не знаешь, куда податься, Раньше Петра нет-нет, да приглашали то на вечеринку у кого-нибудь из ребят, то за город: по грибы, на рыбалку. И хотелось, да как пойдешь? Дома на счету каждая копейка. Мать частенько болеет. Нюрка, сестренка, подросла — шестнадцать уже, тоже хочется, чтобы и блузка была, и платье новое, и чулки, не хуже, чем у подружек.

Хорошо вон Ванюшке Игнатову: тот сам себе голова, что ни заработал — все твое, хочешь — пей, хочешь — гуляй, хочешь — одеждой обзаводись. Или вот Колька Звонарев… Сам лекальщик первой руки, зарабатывает прилично, да и отец у него на стройке прорабом, тоже деньги немалые получает. А тут не знаешь, за что раньше взяться: то ли материно пальто отдать переделать, то ли Нюрке платье купить, то ли себе рубашку. Тут уж не до вечеринок.

Сейчас, правда, стало полегче. Нюрка поступила в техникум, как-никак все-таки стипендия. Да и сам он стал зарабатывать неплохо: меньше тысячи редко выходит.

Да что толку? Ребята его больше не приглашают: дескать, бирюк, кулацкая косточка. Раза два тут как-то подходил к нему Васька Егоров, комсорг цеха: «До какой поры, — говорит, — будешь в несоюзных ходить? Вступай, найдем дело по душе». — И Иван Николаевич, мастер, нет-нет, да и заведет разговор о вступлении в комсомол.

И чего он тогда уперся? Обиделся что ли? Дескать, как веселиться, Звонцов не нужен, а как работой нагружать— пожалуйте, милости просим? Он вспомнил, как говорил себе: «Хорошо, что отстали с комсомолом: начались бы собрания, заседания, обязательства… То ли дело — сам себе хозяин, идешь, куда хочешь».

Ну, и дурак! Вот, свободен, а куда пойдешь?

В кино, пожалуй, не попасть, да и скучно одному. Дома, наверное, Нюрка опять созвала подружек… Вот ей всегда весело…

У полукруглых выкрашенных в белую краску ворот парка, мимо которого он обычно возвращался домой после работы, стояла толпа ребят и девушек. С танцевальной веранды доносилась музыка.

Подумав, Петр прошел через ворота. Несмотря на будний день, в парке было многолюдно. На скамейках сидели мамаши, переговариваясь и наблюдая за малышами, бегающими по аллеям. На открытой эстраде устанавливали трибуну, готовясь к лекции. Напротив веранды танцев, где под музыку медленно двигались еще немногочисленные пары, двое парней пили пиво, Звонцов подошел к ларьку и протянул буфетчице деньги. Один из парней подвинулся.

— Не узнаешь знакомых, рабочий класс?

Звонцов всмотрелся и широко улыбнулся. Перед ним в кожаной коричневой куртке, расстегнутой так, что можно было видеть до половины яркий, переливающийся всеми цветами радуги галстук, стоял Володька Раздолин.

— Привет, сколько зим!

— То-то же, — Раздолин пожал протянутую Петром руку и повернулся ко второму парню. — Знакомься, мой крестник, начинал у меня трудовую биографию. Петро, кажется?

Парня звали Николаем. Приземистый, с покатыми широкими плечами, Николай производил странное впечатление. Какие-то бесцветные глаза почти без ресниц, редкие соломенные брови, широкое курносое лицо. Ему бы рубаху-косоворотку да гармонь в руки, а он был в узеньких брючках, коротком пиджаке, вместо галстука — тонкий черный бантик.

— Ну, как оно ничего? Николаич не сыграл еще в ящик? Идейный старикан.

— Скрипит помаленьку, — ответил Звонцов в тон Володьке и отхлебнул пиво.

Раздолину он всегда завидовал. Завидовал легкой раздолинской походке, небрежности в разговоре с девчатами, независимости со старшими. За заработками Володька никогда не гнался, равнодушно выполнял любую работу, даже самую невыгодную, но в деньгах, видимо, не нуждался. На заводе он был всегда в замасленном своем пиджаке, но курил не махорку или «Север», как другие, а «Казбек». Раза два Звонцов встречал его на улице прекрасно одетым в компании с красивыми девчонками и потом, когда Раздолин исчез с завода, не мог понять причин, заставивших такого делягу --">