КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406635 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147406
Пользователей - 92583

Впечатления

каркуша про Шрек: Демоны плоти. Полный путеводитель по сексуальной магии пути левой руки (Религия)

"Практикующие сексуальные маги" звучит достаточно невменяемо, чтобы после аннотации саму книгу не читать, поэтому даже начинать не буду, но при чем тут религия?...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Рем: Ловушка для посланницы (СИ) (Фэнтези)

Все понимаю про мечты и женскую озабоченность, но четыре мужика - явный перебор!

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Андерсон: Крестовый поход в небеса (Космическая фантастика)

Только сейчас дочитал этот рассказ... Читал сравнительно долго и с перерывами... И хотя «данная вещь» совсем не тяжелая, но все же она несколько... своеобразная (что ли) и написана автором в жанре: «а что если...?» Если «скрестить» нестыкуемое? Мир средневековья (очень напоминающий мир из кинофильма «Пришельцы» с Ж.Рено в главной роли) и... тему космоса и пришельцев … С одной стороны (вне зависимости от результата) данный автор был одним из первых кто «применил данный прием», однако (все же) несмотря на «такое новаторство» слабо верится что полуграмотные «Лыцари и иже с ними» способны (в принципе) разобраться «как этот железный дом летает» (а так же на прочие действия с инопланетной технологией...)

Согласно автору - «человеческие ополченцы» (залетевшие «немного не туда») не только в кратчайшие сроки разбираются с образцами инопланетной технологии, но и дают «достойный отпор» зеленокожим «оккупантам» (захватывая одну планетную систему за другой)... Конечно — некие действия по применению грубой силы (чисто теоретически) могли быть так действительно эффективны в рамках борьбы с «инопланетниками» (как то преподносит нам автор), но... сомневаюсь что все эти высокультурные «братья по разуму» все же совсем ничего не смотли бы противопоставить такому «наглому поведению» тех, кто совсем недавно ковал латы, трактовал «Святое писание» (сжигая ведьм) и занимался прочими... (подобными) делами...

В общем ВСЕ получается (уже) по заветам другого (фантастического) фильма («Поле битвы — Земля», с Траволтой и прочими), где ГГ набрав пару-сотню людей из фактически постядерного каменного века (по уровню образования может даже и ниже средневековья) — сажает их за руль «современных истребителей» (после промывки мозгов, и обучающих программ в стиле Eve-вселенной). Помню после получасового сидения (в данном фильме) — такой дикарь, вчера кидавший копья (якобы) «резко умнел» и садился за руль какого-нибудь истребителя F... (который эти же дикари называли «летающим копьем»... В общем... кто-то может и поверит, но вот я лично))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про (Пантелей): Террорист номер один (СИ) (Альтернативная история)

Точка воздействия на историю - война в Афганистане в 1984. Под влиянием божественной силы советские генералы принимают ислам, берут власть в СССР, делят с Индией Пакистан, уничтожают Саудовскую Аравию.
Написано на редкость примитивно и бессвязно.
Кришне акбар. Ну и Одину тоже.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Бульба: Двадцать пять дней из жизни Кэтрин Горевски (Космическая фантастика)

женщины в разведке - куда без них

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Баев: Среди долины ровныя (Партитуры)

Уважаемые гитаристы КулЛиба, кто-нибудь из вас купил у Баева ноты "Цыганский триптих" на https://guitarsolo.info/ru/evgeny_baev/?
Пожалуйста, не будьте жадными - выложите их в библиотеку!
Почему-то ноты для гитары на КулЛиб и Флибусту выкладывал только я.
Неужели вам нечем поделиться с другими?

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).
Serg55 про Безымянная: Главное - хороший конец (СИ) (Фэнтези)

прикольно. продолжение бы почитал

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Судьба на плечах (fb2)

- Судьба на плечах (а.с. Аид, любимец Судьбы-2) 1.9 Мб, 551с. (скачать fb2) - Елена Владимировна Кисель

Настройки текста:



Аид, любимец Судьбы. Книга 2: Судьба на плечах

Сказание 1. О знакомстве с вотчиной и прощании с иллюзиями

Колокольчик. Хламида. Нелепая тень –Ты несешь на спине то ли крест, то ли горб.Нам с тобою теперь сторониться людей,И проезжих дорог, и проторенных троп.Нам с тобою теперь – по корягам и пням,Нам с тобою теперь – навсегда рядом быть. Хочешь – криком кричи, хочешь – пой, в стельку пьян, –Но тебе никуда не уйти от судьбы.

Г. Нейман

Ах, ужасен мрак Аида, многотруден спуск подземный; А кто раз туда спустился на возврат оставь надежды! Анакреон


Сказки плохо умеют заканчиваться. Почти как битвы: завершишь одну, – а следом привяжется, зацепится, потянется следующая.

Одна за одной – пока у тебя хватит дыхания.

Не верите – спросите Рею, Мать Богов, что подарила когда-то жизнь Зевсу, и Посейдону, и Гере, и Деметре, и Гестии. Отыщите на краю света Рею в ее блужданиях – и она улыбнется вам, склонит на бок голову, посмотрит безумными звездами и…

«Хочешь, я расскажу тебе сказку, мой маленький?»

Говорят, ей не надоедают сказки.

«Хочешь, я расскажу тебе сказку, мой маленький? О том, как мой сын Зевс одолел Тифона. Или как он решил наслать на людей болезни и горести и сотворил для этого красивую девушку по имени Пандора. О том, как грозно мой сын Посейдон муштрует своим трезубцем морские волны. Или о плодах, что выращивает моя прекрасная дочь Деметра. Хочешь – я расскажу о Гестии и о том, как она решила уйти в людские очаги? Я расскажу тебе, и все будет хорошо, мой маленький…»

Если слушателей нет – она их все равно находит. Волны. Отец-Небо. Чайки. Звёзды. Морские чудовища.

Ветер, который доносит ее слова и сюда – только вслушайся.

«Хочешь, я расскажу тебе сказку, мой маленький? О мальчике с черными глазами и волосами чернее смоли. О малыше, который видел один короткий день и очень длинную ночь. Нет? Тогда о юноше, который предложил смерти побрататься с ним. Тоже нет? Тогда я могу рассказать о боге, которому однажды не повезло со жребием. Хочешь – я поведаю об Аиде Неумолимом, о Гостеприимном, Безжалостном и Щедром Дарами, о Аиде Запирающем Врата, о Мрачном Владыке Подземного мира, о…»

Потчуй своими сказками других, Рея, Мать Богов. Эту я могу поведать не хуже тебя, ибо я сейчас – напротив него.

Сижу над черной водой Амсанкта, на черте пограничья, и вечно умирающий тополь за спиной одаряет серебром листвы – попеременно меня и озеро. Делит разумно, чтобы никого не обидеть, и мелкие, округлые листочки, прорезающие воздух, не мешают смотреть в его лицо – отражение его царства: холодное и мрачное, будто Стикс, остроскулое – взяло пример с круч Ахерона; и волосы струятся на плечи, будто покрывало Нюкты-Ночи. Губы тонкие до того, что их не рассмотреть, в глазах – чуждый всему живому мрак Эреба…

Я?

Он.

И ихор медленно падает с пальцев – последствие затянувшейся битвы, разбавляет черные, вязкие воды божественной прозрачностью, и с каждой каплей все явственнее кажется, что губы двойника в отражении шевелятся.

И не поймешь, что он считает: то ли серебряные листья, то ли капли ихора, то ли вехи памяти в бесконечной линии, которую я вычерчиваю на песке острой бронзой своих воспоминаний.

Бесконечную сказку о бесконечной войне, которая недавно вдруг взяла – и закончилась.

– Если что-то закончилось – значит, что-то началось? – шепчет тополь над головой (а может – эта, которая за плечами).

Я качаю головой.

Отражение пожимает плечами.

«Началось».

Мысль была идиотской. Не по делу отдающей смехом Судьбы из-за плеч. Менее всего, пожалуй, она была – владыческой.

А других не было.

Великая Война, Титаномахия, закончилась, пиры отгремели, а побежденные понесли кары, и трое братьев разделили мир заново – на небо, море и царство смерти. Жребий, к которому я шел три с лишним столетия, был взят, я дошел, и надо было думать: кончено.

А думалось так: «Началось».

Я смотрел на закрытые ворота теперь уже моего мира. Врата осуществляли свой жизненный путь вполне достойно: стремились гулкой бронзой к сводам подземного царства. Отсвечивали рубиновыми глазами морды псов, искусно выкованные на створках. Щерились злорадно стражи.

Ты чего вообще пришел? – щерились. Тебя тут не ждали. Явился, понимаешь, Владыка… Да какой ты Владыка? Ты себя-то видел?!

Посмотрел со стороны – да уж…

Физиономия помятая после многодневного пира – вытащили все-таки братцы, чуть вырвался! Волосы спутались – небось, и не раздерешь. Хитон сподобился надеть приличный по такому случаю: ниже колен, песочного цвета, красивыми складками спадает над кожаным, с золотыми бляхами поясом – так выглядит, будто пастуха в царские одежды запихали. Поверх нарядного хитона – привычный сердцу дорожный хламис. Чёрный. Правда, фибула крупная и золотая.

И сандалии простые кожаные, даже не с медной подошвой. Хоть и от божественных портных.

Словом, явился к вратам эребским незнамо кто с мрачной рожей. Солдат, лавагет, колесничий, гонец – да кто угодно, только вот с владыкой – это увольте.

Вы свиту этого владыки видели?!

Свита торчала у меня за спиной. Хихикала и шелестела невесомыми белыми крыльями с правого плеча. Помалкивала и погромыхивала крыльями железными – с левого.

Может, их просто не предупредили? – наконец не выдержал Гипнос. Он встретил нас с Танатом перед воротами: легкой птахой перелетел через массивные створки и честно выдержал несколько минут, пока веселье не разобрало его окончательно. – Ну, у нас же и радости такой никто не ждал, чтобы, мол – Владыка! Или они случайно ворота заперли: вдруг на Олимпе перепразднуют и начнут за девками ломиться. Или вот встречу тебе готовят… эй, а может, и Зевсу вот так…

Танат нервно повел плечами. Убийца так же, как я, если только не лучше, рассмотрел в запертых створках знак.

Или даже послание.

«Нам здесь Крониды под землей не нужны, –– сообщали зловеще поблескивающие рубины – глаза сторожевых псов. – Поискал бы ты себе другой жребий, Аид-невидимка!»

Я бы с радостью, да из ушей еще не выветрилось отцовское прощание, проклятое «рано или поздно».

Чего мы вообще стоим? – осенило Гипноса. – Аид, то есть, Владыка… давай я тебя перетащу, что ли? Мигом по ту сторону окажешься!

Танат хмыкнул – первый звук, который я сегодня услышал от него, не считая звона крыльев. Ну да. Пришел царь в свою вотчину, увидел закрытые ворота, да и полез через них, будто влюбленный мальчишка – к чужой жене…

Ох, перетащите, а то никак мне в своем царстве не оказаться!

Да все просто – шлем надень, да и… тут Гипнос устремил глаза к высокому своду. В руке явилась чаша с маковым настоем и пестик. Они вообще всегда появлялись в руках у бога сна ко времени. Чтобы можно было выглядеть невинно-отвлеченным.

Ну, я могу слетать за колесницей. Или ты свою кликни, пока они сгоряча в Стикс не сунулись.

Верная квадрига спустилась в подземный мир вслед за мной, а вот через мост идти не пожелала: застыла на берегу Стикса, враждебно косясь на реку. Все четверо жеребцов остервенело мотали головами, а в глазах у них отражалось укоризненное: «Да ты что – спятил? Ты куда собрался? Тут, небось, и овса с амброзией ни у кого не допросишься!»

Теперь берега священной реки оглашало недовольное и заливистое ржание, от которого в горах на западе уже случилось два обвала.

Вернуться, стегнуть пару раз Никтея и Эфона – и они перелетят, не касаясь копытами, сперва все рукава Стикса, а потом и его разлив, к которому прижаты ворота. Это для теней тут один вход, я же…

Танат хмыкнул еще раз. Шлем не забудь, говорило это хмыканье. Когда будешь прокрадываться в свою вотчину тайком – не забудь стать невидимкой.

Я покосился на меч на поясе и поднял скипетр.

Прощальный подарок Циклопов.

Арг и Бронт вытащили меня из пиршественного зала через Гефеста – а потом сходу втиснули в руку это непонятное изделие. Двузубое копье, похожее на ущербный трезубец Посейдона, только под остриями еще и украшения.

Три недружелюбные собачьи морды.

Бронза на двузубце была отполирована до водной гладкости, так, что казалась сгустком холодных вод Стикса.

Для силы, значит, прогудел с высоты Бронт. – Тебе это… раз Владыка… ковали, значит. Нельзя, чтобы Владыке – и просто с мечом.

Арг засиял круглым глазом от удовольствия, когда увидел, как я поворачиваю в пальцах подарок. Был он тяжеловат – я никогда не был копейщиком – и лежал в руке не слишком удобно, и непонятно было, что с ним делать: ходить, опираясь, как на посох? Не на плече же таскать?

Перевернул остриями вверх, слегка стукнул тупым концом о плиты – мрамор опасливо загудел под ногами.

Силу, значит, чтобы, повторил Арг хрипловато. – Копье к щиту.

А что такая форма?

Бронт вдруг загоготал, хлопая себя по ляжкам, и от смеха заходили ходуном стены, хотя мы беседовали во внутреннем дворе.

Так хотели трезубец сковать… как Жеребцу… Среднее острие… того… го-го-гы… отвалилось!

Ну, тогда точно – под меня сделано.

И не с мечом же на эти створки бросаться.

Я поднял тяжелый, неприятно оттягивающий запястье двузубец, и взгляды трех псов пониже острий приковались к мордам сородичей на воротах. Вот-вот вцепятся – начнется собачья свара…

Размахнулся, приказывая власти хлынуть в чудесное оружие.

От удара содрогнулись близлежащие скалы, беспокойно подпрыгнул Стикс в своем русле, и медным стоном отозвался свод. Ворота секунду постояли, раздумывая, и горсткой праха ссыпались к ногам.

Всем растреплю, торжественно пообещал Гипнос в пустоту. – Вот только прибудем каждому встречному-поперечному…

Я свистнул, и четверка не посмела не откликнуться на прямой призыв. Грохотнули по древнему мосту копыта. Обожгло затылок горячее дыхание Эфона.

Владыка въезжал в свою вотчину как должно – выпрямившись, на колеснице, свысока озирая владения.

Владыка въезжал в свою вотчину как не должно: без приветствий подданных, без пира, без свиты…

Мир затаился нехорошо. В Стигийских болотах – и то ничего не плескало. Флегетон впереди вспыхивал нервно, и тьма была незнакомой: поднималось что-то неродное навстречу, теснило, давило, шипело: «Куда? Заворачивай назад! Владыка нашелся!» Словно единая воля во всем – от хрустящих под копытами квадриги асфоделей до самого воздуха под сводами, от безмолвия скал до глухого недовольства, идущего со стороны Коцита. Словно сторожевой пес предупредительно оскалился в лицо – еще не рыча, а только показывая зубы, предупреждая нежданного чужака, чтобы убирался, пока цел…

Слышат ли это остальные?

Что-то тихо тут, невозмутимо вещал Гипнос. – Будто кто-то мою чашу на весь мир пролил, или это я, пока победу праздновали? Да нет, вроде, полная. Ну что, Владыка, чем сперва займешься – во дворец, на трон?

И вечное раздражающее хихиканье.

Правда, когда понял, что правлю к Тартару, он замолк.

Черный проход в никуда расширился – или казалось? Сонно рокотали изнутри Гекатонхейры – шумно ворочались, устраивались поудобнее. И – черным ядом в темноту – выплескивалась изнутри обжигающая ненависть. Узников. Проигравших Титаномахию. Под ногами не хрустнул ни единый камешек, но они словно слышали, кто стоит над их бездной.

«Ты-ы-ы-ы?!»

Представилось: десятки рук тянутся вверх. Отдергиваются, не желая разбудить Гекатонхейров.

И опять поднимаются – в безумной, незамысловатой, как всё у титанов, жажде.

Добраться бы. Разорвать. Раскидать по кусочку невидимки: кусочек в Коцит, кусочек в Стикс, пару кусочков в Лету, остальное – Флегетону и Эребу…

И еще послышалось: «Рано или поздно». Хотя это некому было говорить, потому что голова у него была разрублена надвое.

Нужен Гефест, сказал я. – Пусть окует выход. Хоть адамантием, хоть железом. В общем, пусть сделает стены. И ворота. Покрепче. Гефест…

Или Циклопы, наконец открыл рот Танат.

И чем же ты их сюда заманивать будешь, братец? – развеселился Гипнос в воздухе. – После того, как они сами тут столько веков просидели? Это разве что им бабу можно пообещать, только опять же – где возьмем? Не тебя ж наряжать.

Гефест, повторил я. Слово тут же всосала в себя жирная тартарская темнота.

А его ты как сюда заманишь? – уперся Гипнос. – То есть, как у остальных отберешь? Мирную жизнь-то надо кому-то ковать? А военные разрушения восстанавливать?

Убийца, поможешь?

Танат пожал плечами – почему нет?

Исчез.

Вернулся через пару минут в сопровождении синего от смеха Гермеса.

Радуйся, Влад-ика! – икнул гонец богов. – Громовержец посылает тебе своего сына в помощь, чтобы, как и обещано, ты смог укрепить стены Тартара. И впредь, если что-то понадобится – Гефест придет тебе на помощь с радостью. Зевс-кроноборец также предлагает тебе без стеснения обращаться за услугами Гермеса Быстрокрылого, поклонился с довольной ухмылкой, если возникнет надобность что-то передать.

И вот тут уже шепотом и с хихиканьем:

Только придержи ты при себе своего Железносердного! Ты хоть воображаешь, что началось, когда он среди пира объявился?! Там и некоторые боги под столы полезли – забыли, что бессмертны…

Гефест обещал явиться через десяток дней: нужно было отпировать, собрать подручных, прихватить инструменты, материалы…

Мало ему тут материалов?

Гермес собрал складочкой лоб, припомнил, что мне с подземным миром отошли все богатства земных недр…

Пять дней, сказал перед тем, как улететь.

Пора было решать дела – с вотчиной и подданными.

И с дворцом.

Строение выглядело уныло, как Пан с похмелья. Скорбно торчала недостроенная башня. Пустые базальтовые залы каждый шаг превращали в мрачную музыку. Кое-где не хватало и стен между покоями, и всезнающий Гипнос с серьезным видом пояснил, что худо-бедно отделан во дворце только гинекей[1].

В гинекее и впрямь было теплее. В общей спальне расположилось пышное ложе, устланное шкурами барсов. Потрескивали по стенам факелы – будто только что зажженные. Стояли тяжелые, дубовые столы и стулья, которых я навидался в жилищах титанов. Ванна для омовений. Вереница пузатых амфор с благовонными маслами.

Они царя ждали или Афродиту?

Убрать на мужскую половину, велел я, тут ни к чему. Нужно найти мастеров.

Где-то на Олимпе еще мои трофеи с Титаномахии – валяются, небось, пыльной грудой. Послать кого-нибудь, отыскать… не Гипноса же посылать или Таната? Использовать сыновей Ночи как посыльных и распорядителей – и для меня чересчур.

Из местных свиту набрать получится?

Убийца сегодня самого себя превзойдет в хмыкании.

Смотря для чего.

Мы сидели в недостноенном мегароне – безобразно огромном и безобразно же пустом. Прихлебывали, разбавляя, вино, пифос с которым обнаружился при осмотре гинекея (Гипнос предположил, что вино в гинекее прятали строители). Сидели по-походному – на расстеленных на камне плащах.

Гипнос вино умудрялся лакать прямо из своей чаши, а потому разбирало его изрядно.

Аха-ха, если, скажем, для утех… то точно не получится. Ты, Аид… виноват… Владыка… Гекату видал? Вот у нас тут через одну такие. Кто не такие, те страшнее. Вот глянь только: Эмпуса, Ламия, Эринии (хотя Алекто ничего, особенно когда бич в руки не берет), Ехидна. У Гекаты в свите, правда, хватает хорошеньких демониц-чаровниц… но у них характер такой, что уж лучше с Ехидной. Стикс в муже души не чает, да к ней только безумный и сунется, Лета вечно где-то витает и имя свое через раз забывает… вот так и живем. Правда, вот Эос-заря…

Танат цыкнул на близнеца. У него был такой вид, будто он крупно сожалеет, что у него вообще есть близнец.

Рано или поздно, пробормотал Убийца, они явятся.

Одних приведет любопытство. Другие не замедлят разведать, опасный ли перед ними противник. Испытать мою решимость. Третьи постараются урвать для себя часть милостей – на этих можно рассчитывать. Четвертые пойдут за третьими…

А что говорят?

А я не сплетник, припечатал Гипнос, проливая несколько рубиновых капель на белый хитон. Белые перья встопорщил. При мне и так уже никто и ничего… потому что я в вашу компанию по недосмотру влез… говорят… умные всегда молчат, это ты сам знаешь. А дураки не говорят – они кричат. «Да как же мы теперь будем существовать? – кричат – Мало того что в Тартар узников напихали, теперь вот прислали… царя. А вдруг он тут свои порядки наводить начнет? Сынок Крона, как же!» Ну, то есть, кричали.

– Кричали?

Ага, кричали, Гипнос лучился ярче колесницы Гелиоса. – А потом мы с ними посидели малость, поболтали… я тогда еще с поверхности вернулся, они меня про жребий выспрашивали – что да как… Ну я и говорю – мол, радуйтесь, что Аид. Мол, сам Громовержец хотел этот жребий. Прямо-таки видел себя – мол, назовусь Зевсом Подземным, царствовать буду… молниями непокорных шпынять. Да и Посейдон, мол, был не против – он же Колебатель Земли… А Аид что – он тут бывал, с Эребом и Нюктой беседовал, стало быть, почти здешний.

Судя по тому как хмурился Убийца – ему эта история была в новинку.

И они поверили?

Они же дураки, хихикнул бог сна. – Да еще братец паре рапсодов тексты сочинил – так они, пока из Леты напились, все пальцы сбренчали – как разгневался Громовержец, когда узнал, что не быть ему Зевсом Подземным.

Тучеподобные брови, великий, насупив,

Молвил сурово: «Будь так, так решила Ананка»..

Дланию твердой потом, что метает перу́ны,

Вынул самою судьбою назначенный жребий,

Люто досадуя: то небеса – и всего-то!

Следом Морской Жеребец, Посейдон Черногривый,

Губы кусая глядит на решение судеб.

Море ему предназначено, штормы и рыбы,

Гневно свой ус теребит и не рад он нисколько.

Старший же брат…

Ну и так далее. Только вот порядок братику поменять пришлось – поставил тебя тянуть последним, а так – всем хорошие тексты.

Я покосился на Убийцу, которого менее всего можно было заподозрить в сочинении стихов.

Другой брат, буркнул Танат, отнимая от губ чашу.

Ах да, Мому-насмешнику только дай повод устроить очередную каверзу. Вот только каким образом он отыскал рапсодов, которым пора в подземный мир?

А он их и прикончил, развеселился Гипнос. – Сразу как тексты им сочинил. Сам его знаешь – ради своих розыгрышей что хочешь сделает. В общем, дураки стучат себя в грудь, вознося хвалу Ананке за то, что определила во Владыки тебя, а не Зевса. Наслышаны о его нраве. Они придут на поклон.

И добавил, глядя на что-то за моей спиной:

В общем, Владыка, хоть для чего-то, но свита сыщется.

В следующую секунду на меня налетел чешуйчатый вихрь. Вихрь опрокинул на пол, заставив развернуть на себя вино и припечататься затылком о базальт. Вихрь заметался, то давя на грудь когтистыми лапами, то обдавая дыханием.

«Аид… бог… хозяин…»

Гелло?!

Уродливая морда сына Ночи была перекошена гримасой искренней радости. Он то разевал пасть, чтобы меня лизнуть, передумывал – не собака все-таки – начинал победно галопировать на груди, а в мои мысли лился поток несвязных слов:

«Пришел. Слышал. Говорили – Владыка. Большой хозяин. Ждал. Давно. Не боишься. Пришел…»

И ругательства, от которых поперхнулись бы Циклопы. От большого, видимо, счастья.

«Началось», подумал я, глядя в потолок.


***


Через неделю в глазах рябило от лиц.

Частично – морд.

Временами – харь.

Являться к трону (которого не было!) начали с первого дня, сперва понемногу, потом волной. От большинства я откупался малозначащими фразами («Да, да, Владыка рад вас приветствовать, обращайтесь, если вдруг вопросы, а пока идите в Тартар»). Если появлялся кто-то значительный – наготове были Гипнос, Гелло… и Ананка.

Почему Ананка – было непонятно, но она включилась в игру с азартом и почти не умолкала.

– Открой глаза пошире, невидимка. Перед тобой сама Трехтелая Геката, богиня колдовства!

Что там глаза пошире – я видел чаровницу раньше. Три тела – одно видимое и два призрачных. Три лица укутаны прозрачной тканью. Скалятся острые зубки из-за опасно-алых губ, глаза горят ярче ее факелов – призрачным, колдовским светом. Из-за красных сандалий ноги чаровницы кажутся облитыми кровью. Стелятся, шуршат крыльями крылатые собаки, лица мормолик[2] из свиты суровы.

Радуйся, о великий сын Крона! К ногам твоим…

«Владыкой» меня назвать – язык отсохнет, а, Геката? Не прячь глаза, богиня колдовства, тебя выдают не только они. Два твоих призрачных лица под вуалями скривлены в презрительных ухмылках: «Явился… выскочка, Кронов сынок! Ничего, посмотрим, надолго ли».

– Будь обходителен с нею, маленький Кронид. Геката, дочь Астерии и Перса, живет здесь много столетий и имеет немалое влияние, особенно среди обитателей Стигийских болот. Чудовища прислушиваются к ней – ее коварство родственно им.

Аха-ха, это в другое ухо, шепот Гипноса. – Вы с ней друг друга поймете. Рассказать, как она отравила своего отца?

Мнется с ноги на ногу суровый с виду, одетый в давно не стираный хитон титан. Озадаченно чешет затылок. Борода клочковатая, аж до бровей зарос. Жену приволок – полноватую, сонно моргающую одним глазом (второй заплыл лиловато-зеленым фингалом).

Ахерон, свистит Гелло из-за кресла, которое заменяет мне трон. – Река. Жена – Горгира. Лупит. Очень лупит.

Как же, знаю, встречался я с Ахероном, пока прогуливался по берегам его же речки. Вот он и мнется, не знает, как себя вести. И что жену лупит – только глухой в Эребе не знает, побоище он устраивает аккуратно раз в пять дней, а звука – на полмира.

Перемигиваются озорные юноши с разноцветными крыльями – четыре… десять… рой! Ни секунды на месте не постоят – надо ж на другое перепорхнуть! Глазами по сторонам стреляют, жезлами меряются.

Аид, тьфу ты, то есть, Владыка. А это вот мои. А ну кому сказал, смирно стоять! Гипнос трясет кулаком, угрожающе топорщит перья. – Боги сновидений. Вон тот, в черной одежке со звездами, крылья черно-белые – это Морфей, старшенький, он сны насылает… куда порхать?! Этот вот, с рыжими крыльями – Фантаз, он явлениям природы подражает, этот, который блеет и крылья как у совы – Фобетор, по животным и птицам… Ах, чтоб вас! Онир, лети сюда, что ли. Вот, полюбуйся, Владыка. Откуда такой взялся – непонятно, лживые и вещие сны под себя подмял. Видишь, рожа мрачная, а крылья черные? Ты б, Владыка, поговорил с Танатом, а то есть у меня тут подозрения…

Худющий, желчный Онир зыркает исподлобья, вместо почтения – коварная усмешка. Только выпустите, а там уж Владыку можно и со скипетром, насылающим лживые сны, познакомить…

Смотри, невидимка! А это…

Дворец оживает, отогревается – по крупице, по комнате. Во дворце – вездесущий Эвклей: только он из моего войска и последовал за мной под землю. Остальных я не спрашивал: закончилась война – рассеялись по городам и селениям, из которых пришли, лезть в подземный мир при жизни не пожелал никто. Слуги и рабы, которые числились за мной на Олимпе, перешли к Зевсу.

А Эвклей пришел.

Явился в заляпанном хитоне то ли на седьмой день моего царствования, то ли на восьмой. Тут же где-то отыскал пожрать (хотя где тут что можно отыскать-то) и всех, решительно всех привел в трепет.

А ну! – заревел так, что до Тартара долетело. – Телеги разгружать – у меня у входа поставлены!

Спасения не было никому запряг всех, кого увидел: даймонов, чудовищ, крылатых собак, кого-то еще из свиты Гекаты, даже сыновей Гипноса! Легкокрылый, икая от смеха, потом в ролях показывал, как Ехидна на себе тюки таскала.

Главное, жмурится от солнца, орет, мол: да я! Я дочка ночных первобогов! А этот распорядитель ей: а хоть ты из самого Хаоса вылезла – не забудь еще вон тот сундучок захватить!

За день хозяйственный божок переволок в кладовые все мои трофеи с Титаномахии («а то что их, твоему братцу оставлять, ага, пусть подавится!») и потом только явился к своему Владыке.

Ах ты ж, тварь белокрылая, проникновенно сказал он вместо приветствия, но не мне, а Гипносу. – У тебя царь в пустом дворце и без свиты сидит, а ты со своей чашечкой маешься?

Потом подошел, тяжко сопя, поглядел на меня. Поскреб лысую, блестящую от жира макушку.

Тебя, дурень, кто учил по-царски одеваться? А? Хламис нацепил – да ты б еще в мегарон своих лошадей припер!

Я ведь могу и в зубы, отозвался я, душевно радуясь тому, что свидетелей этому разговора, кроме Гипноса, нет.

В зубы это ты можешь, проверено. Иди, я там тебе фарос багряный приготовил, сандалии и хитон поприличнее. Хоть выглядеть будешь Владыкой.

Я стал выглядеть Владыкой, а Эвклей унесся распоряжаться, и дворец ожил в одночасье. Засветились пустые и жалобные окна, наполнились топотом спорых ног, шелестом крыльев, стуком, грохотом роняемой второпях мебели…

Кресло туды! Туды, я сказал!!

Тюки с тканями в нижнюю кладовую! В третью! В третью слева!

Где там Гефест? Пусть глянет мегарон – там же помереть со стыда можно!

Чаши расставишь по столу, да гляди – все посчитано!

Эвклей пирожком катался по всему миру. Жуя и отплевывая кости, ухитрился набрать какой-то прислуги из дриад, живущих в ивах по берегам Коцита, с Ахероном договорился, поставил над дриадами поколоченную в очередной раз Горгиру…

Дворец бурлил котлом над вулканом, и в котел чья-то мощная рука все подкидывала новых специй для царственной похлебки, и Ананка все не умолкала.

– Харон себе на уме, невидимка. Он не признает Владык и мнит себя чем-то вроде хранителя спокойствия в здешних подземельях, а ты для него нарушитель покоя.

Седобородый сын Эреба и Нюкты вместо приветствия выпалил мне в лицо все то же:

Забыл тут что-то?

Я нахмурился и не ответил.

А если не забыл – то ступал бы наверх к братцам, заявил Харон, беспечно сплюнул мне под ноги и побрел к выходу из дворца.

В Тартар, с надеждой просвистел Гелло из угла.

В Тартаре хватает дураков. Пусть себе. Вреда от него пока нет.

– Зря, жарко дышит в затылок Ананка, а Тартар хихикает черным оскалом, теперь почти незаметным из-за высоких, окованных железом стен работы Гефеста. Черная туша небытия ворочается за смешной преградой, норовит надавить на плечи посильнее…

Эринии-карательницы являются к окончанию приема. С занятым видом и бичами наперевес: им, знаете ли, пора наказывать грешников за преступления, люди медного века вовне совсем распоясались, а что тут Владыка объявился… ха, Владыка, тоже. Кто еще знает, надолго он или нет.

Эриния Тизифона насмешливо оглядывает неотделанный мегарон, ее сестра Мегера цедит слова приветствия – сыплет двусмысленностями; младшая Алекто теребит кнут и бросает осторожные взгляды из-под зеленоватых прядей, кожистые крылья на спине беспокоятся.

По вкусу, видно, царь, заливается Гипнос-зараза (в мире сейчас, небось, недосып: бог сна как присох к моему креслу). – На меня так в жизнь не смотрела.

Оркус, бог лживых клятв – вот кто полон почтения. Расстилается услужливым ковром под ноги; готов подмести мегарон расшитыми одеждами; глазами с поволокой, кажется, сожрал бы – бездна обожания. И девический румянец в полную щеку – тьфу ты… ясно, почему Гипнос так хихикает.

Врет, шипит Гелло. – Гад. Друг Гекаты. Куснуть?

За Оркусом – еще полсотни, детей его, что ли. Все с такими же обожающими взглядами, всех не перекусаешь…

Вплывает бледным подобием асфоделя закутанная в блекло-золотое Лета. Смотрит равнодушно-бездонными глазами. Рада приветствовать Владыку. Как там его. Сына… э, как там его. Брата… в общем, пришла на Владыку посмотреть. Добро пожаловать к речке, речка называется…

Умолкает Лета, бездумно перебирая кисточки на богатом плаще. Беспамятство во плоти…

Да сколько угодно я скоро так сам свое имя забуду.

Эвклей настойчив и тверд – хоть на трон сажай. Таскает Владыку с собой, попробуй – отопрись. Где ставить конюшни? Ты хоть знаешь, сколько у тебя кузниц? А недра, полные богатств, видел? А вот, переходы на западе – что, и там не бывал? Дурень. Вот же – там золото, а там-то изумруды, а восточнее гранаты. Где сад разбить? Братьев своих в Тартар посылай, а мне дай делать мою работу.

И ведь жевать же еще успевает, неустанно трудясь на мое благо. А может, на благо первородного Хаоса.

Хаос царствует во дворце, не желая допускать меня к правлению. Расписывают стены; Гефест снует с молотом то там, то здесь; в гинекее опять кто-то прячет вино; где-то визжит рубанок, а где-то предсмертно – хряк…

– Что, невидимка? Думал, царствовать легко?

Эвклей неотступен и убирается разве что с дороги Таната, так Убийца, как назло, в делах и почти не появляется. Отобьешься от желающих принести поклоны Владыке, запряжешь колесницу – тут же рядом объявляется сочно жующий распорядитель.

Колесницу сам запрягал? Конюхов тебе мало?

И – дела, поток, пошире Стикса. Нужно замостить дорогу ко дворцу. Не «плевать», а замостить! Харон, скотина, путается под ногами – сунул бы ты его в Тартар, а? Темные Области надо бы куда-нибудь пристроить – портят весь вид рядом с дворцом. Помощничков бы сюда, есть на примете три-четыре гарпии… Ворота нужно бы поставить, а то ты их как снес тогда сгоряча… кто тебя так учил добром распоряжаться, а?! Эй, с тобой разговариваю! Ты где?! Сними свой проклятый хтоний! Кто тебя, заразу кронидскую, учил невидимкой со своей же колесницы сигать?! Э-э, ты колесницу-то останови, невидимка-а-а-а!

Из Стигийских болот являются, наконец, жильцы – шествие чудовищ растягивается то ли на два дня, то ли на три. Дышат огнем, слизью пачкают пол, грохочут копытами. Гелло доволен по уши – родня. Владыка сидит на заменяющем трон кресле. Рожа у Владыки страшнее, чем у Гелло: плотно стянута в маску неприветствия, Аид Ужасный как есть.

Чудовищам, вроде, нравится.

– Мелочь, хмыкает Ананка. Через минуту снова: – И это мелочь. И на этих внимания обращать не стоит. А вот…

Обращать внимание стоит на Ламию, Эмпусу, Ехидну. Правда, царю все равно. Царь оперся щекой на кулак, упер взгляд в потолок и решительно не отличает одну тварь от другой.

Ничего-ничего, тарахтит над ухом легкокрылый Гипнос. – Я когда после пира в этих болотах проснусь, то тоже путаюсь. Видишь, вон копыта ослиные, а улыбка кокетливая? Это у нас Эмпуса, обычно себя в свиту Гекаты относит. Оборотень – хоть в корову, хоть в красивую девушку, хотя вот в красивую девушку она редко почему-то перекидывается, а жаль. Женщин пугает, из юношей кровь сосет – нормальная дрянь, стало быть. Вот у той тело как у змеи, а сверху как женщина – это Ехидна. Обиженная, ну, про тюки я тебе уже рассказывал. Все мужа себе никак не отыщет, ты гляди, Владыка, захомутает! Уж лучше б с Ламией, она хоть хорошенькая – видишь, позади Ехидны (ну конечно, за таким задом армию титанов спрятать можно!). Только у нее малость сдвиг – она, знаешь ли, была любовницей Громовержца, а Гера как-то прознала. Напустила на нее безумие – так она своих детей поубивала. Теперь вот чужих крадет. Украдет, сожрет, потом плачет. Нет, я понимаю, что каждый по-своему развлекается, но я бы все-таки…

Нюкта-ночь появляется нечасто – зато с материнской обольстительной улыбкой. Шуршит покрывалом, заверяет, что никогда не сомневалась во мне. Каждый раз желает покойного сна, будто знает, что сплю я – хуже некуда, несмотря на усталость и все ухищрения Гипноса.

Перед глазами – пасть за железными дверями. Бесконечный зев, из которого лезет ядовитое «рано или поздно». Трясутся хрупкие подпорки – вот-вот с корнями вырвутся, а тогда обрушится, погребет… подхватить! А, нет. Над головой – потолок спальни. Ломится чернота в двери, поднимаются куски гниющей плоти, отковывают выжигающий нутро дотла серп: «Скучал, сынок?» упереться руками, удержать открывающиеся створки… Где я? Опять в спальне.

И так по полтора десятка раз за ночь, ночи здесь меряют по колеснице Нюкты: покинула свой дворец – значит, можно на отдых. А кому и не на отдых: в подземном мире ночная жизнь кипит поживее, чем в верхнем.

Тартар изматывает хуже Эвклея и бесконечных визитеров. Среди узников неладно. Всей мощью колотятся в тюрьму, которую Гефест еще не до конца отделал. Тартар валится незримой ношей, которую не сбросить с плеч, он повсюду: в мегароне во время визитов, на колеснице, когда объезжаю мир, на площадке, если выпадает шанс поразмяться на мечах с Танатом. На ложе, на пиру, на совете…

– Ты упрямый, невидимка… ты справишься.

Я уже почти не чувствую, как она гладит меня по плечу. Касания слишком легки, плечи слишком нечувствительны…

Выпрямь спину, бурчит Эвклей. – Чего согнулся – не старик еще!

Стикс, наверное, полагает так же: наносила пару раз визиты вежливости и косилась странно. Сама прямая, как копье проглотила, а я сутулиться только больше стал – небось, так и хочется суровой титаниде взять дубину и выпрямить Кронида.

Помню, своих детей она за осанку дергала немилосердно.

Стикс приглашала побывать у нее во дворце, когда буду осматривать Элизиум. Переспросил:

Осматривать что?

Посмотрела еще более странно – ну и Хаос с ней, можно будет у Гипноса узнать или у Гермеса.

Немезида и Мнемозина явились вскоре после второго посещения Стикс, почти одновременно. Возмездие и Память, в глазах у обеих богинь стыло вежливое равнодушие – холоднее Стикса. Немезис – тонкогубая, остроглазая, сварливая тетка, тут же подала жалобу на Эриний – хлеб, мол, отнимают, вернее, нектар и амброзию. Нашлись еще мстительницы…

– Это она чтобы тебя позлить, невидимка, сочувственно протянула Ананка. – Сама-то с Эриниями в кости играет и притираниями делится, лучшие подруги.

Мнемозина-память была тиха и незаметна и больше уделяла внимание не новому царю, а покрытой воском дощечке в руках. Костяной стилос выводил по дощечке непонятные письмена, сама Мнемозина – серый пеплос, серый гиматий, вся повадка так и кричит: «Я – невзрачная мышка, не трогайте меня никто» глаза только раз и подняла. Засвидетельствовать счастье от того, что лицезреет своего Владыку.

Лучше бы так и не отвлекалась от таблички со стилосом. Один взгляд Мнемозины насторожил меня больше всего стигийского бестиария, и до вечера мне не сиделось на резном ясеневом кресле, заменявшем трон (трон Гефест обещал отковать сразу же, как малость разберется с делами).

– Тревожишься, невидимка, - понимающе протянула Судьба.

Видел ее глаза.

– И что же в них?

Там слишком ясно написано «Мы с тобой еще встретимся»…

Эврином – божок, пожирающий мясо с костей усопших, прячет в поклоне острозубую ухмылку. Кивают, как старому знакомому, кровопийцы-Керы, что выдирают тени из мертвых на поле боя. Застенчиво блестят окровавленными зубищами.

У троноса опять – Эвклей, лысина сверкает почти как золото, Керы при одном виде распорядителя испаряются тут же – надо будет узнать, может, он и их что-нибудь таскать заставлял.

Что?

Это вслух. В глазах – правдивое: «Что еще?!»

Пылает Флегетон – мигает подслеповато и недоуменно, и его прибила энергия суеты во дворце. Колесница ждет у входа, Аластор сходу пытается цапнуть вредного распорядителя – знает, что тот не даст как следует прокатить возницу, займет разговорами, потребует там притормозить, а тут остановиться…

Вот, значит, ворота мы поставили. На алмазных столпах! Тени – и те любуются. Алмазов-то нанесли из твоих копей – некуда было девать. Там еще два таланта осталось…

Какие копи?

Западные, где пленные великаны колотятся.

Какие великаны?!

Двадцать ночей назад тебе говорил – я же их туда и пристроил. Значит, с дворцом судейским, который у Белой Скалы. Там строительство начали. Что – «на кой»? Тени судить! Правда, чего с грешниками делать – это не ясно пока, надо какие-то муки попробовать…

«На тебе и попробую», мрачно прыгает в мыслях.

Интересно, Посейдон и Зевс – тоже так… со своим владычеством?

Квадрига мечтает сорваться на полную силу – дать волю ногам. Квадрига слышит мысли хозяина.

Бухает смехом Тартар: «Что, Кронид, взял? Получил жребий – кушай не обляпайся!»

Подозрительный, мрачный взгляд сверлит спину, толкает в грудь, я знаю, что это, это – мой мир, тот, который не собирается быть моим миром. Это он скалит зубы и старается попасться крупными камнями под колеса моей колесницы, он вливает свинец в двузубец, и мне временами кажется, что я сам бегу в упряжи своей же колесницы, а мир – гикает и бьет вожжами, чтобы бежал быстрее.

Изматывающая колесничная гонка по полям асфоделей, называющаяся – правлением…

Тут останови. На дорогу плит не хватает, надо бы кого-нибудь направить – чтобы вырубили и доставили.

Тени эти… под ногами путаются. Стонут, тоже, непонятно, что им надо…

Правь ровнее! Мне все брюхо растрясло. Правее, правее закладывай!.

Герионовы коровы опять как у себя дома по нашим лугам гуляют. Асфодели жрут, заразы. Доколе!

Улыбается Нюкта, выезжающая со своей колесницей в небо.

Приятного отдыха, повелитель!

«Спи, милый мальчик!» насмешливо слышится из ее глаз – знает же, что не усну…

Дыхание почивающего Эреба – вот кто дрыхнет всем на зависть! – долетает от дворца Ночи даже и сюда.

Клубится огненная полутьма. Эвклей рядом аппетитно чавкает очередной лепешкой.

Правильно, к Коциту, к Коциту заворачивай. Там у нас шестнадцать кузниц – обязательно надо посмотреть…

А над кладовыми я гидру посадил. Дочку этой… Кампе. Ну, которая Тартар охраняла, значит.

Гермес, олимпийский вестник, объявляется из пустоты, хлопает белыми крыльями над ухом.

Владыка…на пир к брату не пожалуешь?

Со свистом несется к выходу, по лицу прочитав ответ.

Ритуал отхода ко сну в последнее время один и тот же: двузубец – в угол с размаху, меч – в другой угол, багровый плащ – как тряпку, в ноги, а хитон можно не снимать. Упасть, всем телом чувствуя тяжесть жребия, прикрыть глаза – в ожидании: когда-то привидится черная бездонная пасть и раскачивающие дверь руки?

И ожидание не обманывает – бездна приходит исправно.

На поверхность в первый год правления я так и не наведался.


***


Уфф, Владыка, а я-то тебя во дворце обыскался!

Гермеса подземный мир не давил, этого в Тартар сунь – а он все таким и останется: встрепанным, вертлявым, наглым и с обаятельной косинкой в глазах. Подольше посмотришь в эту косинку – а в ней пропасть звездного света, море искренности и дружелюбия.

Скульпторы рвут на себе волосы: изваять такое попросту невозможно. Как и манеру казаться мальчишкой-шутом, несмотря на фигуру атлета и олимпийскую красоту.

Зря, сказал я, не оборачиваясь.

Вестник подловил меня на уступе, с которого открывался вид на мир. С этого уступа я в последнее время не слезал: торчал там все больше под невидимостью, избегая дурных визитеров (и Эвклея). Седобородому Харону пришлось, исходя злобной пеной, подвинуться и уступить место царю, а то ведь как старшему Крониду вотчину свою осматривать?

Ну, правильно, только с высоты: свиты-то так и нет, прихлебатели какие-то…

А вот Посейдон с трона не слезает. Как ни прилечу к нему, вообрази, а он во дворце, на троне и в окружении свиты! Я уж к нему и ночью пробовал – просто проверить. Нет, на троне! Знать бы еще, как у него это получается. А я вот про тебя кого только не расспрашивал – и распорядителя этого… у Трехтелой спросил даже. А что-то мне показалось, что она тебя не любит?

Со многими так. Послание от Зевса?

Обижен, что не являешься на пиры. Так и сказал: брат уже год как Владыка, пора ему со своей вотчиной решать и воссоединяться с Семьей. Или он полагает себя вне Семьи?

В лукавство Гермес со мной играть не пытался: вывалил все как есть, с угрожающими интонациями вместе.

Жеребец, значит, наведывается?

Это Владыка Посейдон? А как же. Ни пира не пропускает. Только ему пришлось трон сделать, а то без него пировать не соглашается. Мом-насмешник было предложил, чтобы он свой трон с собой таскал, как улитка раковину… Правда, шутку не оценили.

Гермеса нынче не заткнуть: разливается олимпийским фонтаном обо всем подряд, будто несколько дней молчал. О пирах Громовержца, на которые меня приглашают, о каких-то новых любовницах Зевса, о том, что на земле уже почти заросли раны Титаномахии, что Офрис наконец сравняли с землей, и это тоже отметили пиром…

Я молчал, ожидая, как ждал весь этот год, каждый час, который провел на уступе, каждый день колесничной гонки, имя которой – правление.

Ждал – взгляда? Знака из-под свода? Воли?

Мир не смотрел, не подавал знак, никак не откликался, и асфодели были просто цветами, не то что раньше.

«Ты ведь знаешь, перед чем наступает затишье, невидимка?»

Жеребец… нелепо звать брата «Владыкой Посейдоном». – Что он – со своей вотчиной? Доволен?

Ну да, - удивились позади меня. – Я ж говорю, на троне сидит, с трезубцем не расстается, под плохое настроение – бури вызывает и корабли топит. А вокруг – океаниды, нереиды, твари какие-то… облеченные в восторг. Океан первым владычество зятя признал, подарил ему дворец – то есть, еще один. Красотой Олимпийскому равен! Аполлон с музами уже про это дело пару десятков песен сбренчал – он-то гостил…

Они все признали его владычество. Морские старцы Нерей и Протей, и бог Главк, и вещий Океан – с радостью, будто не царя поставили над собой, а избавились от ядовитой гадины: «Хочешь править? Пожалуйста!»

На трон Зевса пока тоже никто не посягнул – боятся, что ли, наследника Крона?

«Крон не был Владыкой, невидимка. Вернее, так и не успел им стать, потому что пришли вы, и началась война…»

Довольно, короткое слово запрудой встало поперек разлива Гермесовых речей. – Ответь брату, что я явлюсь на пир, как только смогу. Скажи, что у меня еще есть хлопоты по обустройству царства.

Хлопоты в том, что у меня нет царства. Есть мир, не желающий меня признавать.

Гермес затоптался за спиной. Прошипел сквозь зубы: «Больше, чем кажется!» со скрежетом доставая что-то из воздуха.

Рассказать ему про суды? Да?

Я обернулся.

«Суды» в последние месяцы было на слуху. Его ронял Эвклей: «Дворец-то… на суды когда уже построят, бездельники!», под нос хрипел Харон: «Посмотрим, как запляшешь, когда суды начнутся…», оно дурной хворобой перекидывалось по свите – заставляло гореть глаза: «Суды, суды, суды…»

Что?

Гермес, надувая щеки, качался позади пузатого, с широким горлышком золотого сосуда. По бокам сосуда извивалась бесконечная паутина – переплетение нитей, а если приглядишься – то переплетение рук, хоровод связанных тел…

В путаницу нитей вгрызались выпуклые, выкованные особо искусно ножницы.

От сосуда несло уединением ветхого, серого дома на Олимпе, дома, не видного за беломраморными дворцами. Простого дома со стенами из выветренного камня, куда мне за все века не довелось заглянуть. Куда никто старался без предлогов не заглядывать.

Мне даже не пришлось увидеть Прях или говорить с ними – незачем было.

Дар Владыке Аиду от Вещих Мойр! – важно поведал вестник из-под широкополой шляпы, сдвинутой на затылок. – Во. Чуть допер. А что это – они не сказали, Атропос говорит: «Дар. Зачем – поймет сам, не маленький». Не-е, Владыка, вот так и сказала. А Лахезис еще что-то – про суды добавила: «Пригодится, когда начнет судить».

Клото не добавила ничего?

Добавила. Что Лахезис пора брови выщипать и прическа у нее дурацкая. Только это вряд ли к делу относится.

Да уж, вряд ли.

Гермес топтался вокруг дара, вытягивал шею: ну? что там? Мойры же не делают даров, ты это знаешь, да, новоявленный Владыка?!

Когда я отослал его прочь, вестник попробовал поумолять глазами, потом упорхнул – раздувшимся от обиды пузырем в сандалиях.

Я остался на уступе над миром, прижимать ладонь к холодному, стучащему изнутри многими сердцами золоту.

Дары Мойр стоило бы получать с пышной церемонией. Со славословиями. С ответными дарами. Особенно такие.

Крышка, на которой тоже были выкованы ножницы, подалась без труда. В зеленоватом тумане сосуда плавали скрученные в клубочки обрывки пряжи.

Серые. Светлые изнутри и темные снаружи. Окрашенные в серебро, в зелень, в кровь. Свитые в причудливые формы или лежащие небрежными, короткими завитками. Прилипшие к другим или одиночные.

Концы всех нитей были обрезаны чем-то острым.

Медленно я протянул ладонь (по привычке – черную, левую) и поймал тот клубок, что был ближе: густая синь с вкраплениями багреца.

Халкиопа из Наксоса. Жена рыбака. Любила играть с подругами ракушками на берегу, там-то ее и увидел будущий муж, и дело совершилось быстро: Нюкта-Ночь и дышащее теплом море устроили свадебку, потом она штопала мужу рубахи, чистила рыбу и рожала ребят – восемь лет, каждый год по сыну – потом пришла великая война, вскипело огнем и кровью небо, и из глубин поднялись морские твари, и корчи острова обрушили на нее стены их дома.

Я опустил ладонь, и жребий Халкиопы, жены рыбака, любившей море и мужа, соскользнул легкой лодчонкой с пристани, погрузился в мутную дымку.

Сколько их здесь – тысячи? Десятки тысяч? В одной последней битве сколько погибло…

Прикрыл золотой крышкой дымку с обрезками жизней смертных – бесконечность замерших сердец слабо застучала под ладонью. Не открывая рта, кликнул Гелло и колесницу, квадрига черным вихрем прилетела раньше, Гелло объявился позже и почему-то в компании Оркуса.

Бог лживых клятв извивался могильным червем, клялся, что услышал призыв Владыки: не надо ли Владыке чего? А он уж все что угодно…

Это, указал пальцем на сосуд, – дар великих Мойр вашему царю. Прикажи доставить во дворец. С ликованием и почтением.

Почтения – хоть отбавляй: божок уже еле дышит, вон, фиолетовым стал, в тон одеждам.

Поставите возле трона. Я буду позже. Исполняйте.

Оркус рванул исполнять все-таки быстрее, полный желания урвать царских милостей. Гелло летел следом, клацая зубами.

Я проводил их взглядом, шагая на колесницу.

Поставят. С ликованием и почтением. Все равно к дарам Мойр по доброй воле никто не притронется.

У Белой Скалы, на пригорке, откуда берет исток Лета, кипела стройка. Таскались, высекая искры ступнями из каменных плит, полуголые великаны. Какой-то титан из младших, поливая едким потом каменные глыбы, громоздил одна на другую: крякал, приседал – и бух! еще нутряной стон – грох! На западной окраине стройки щелкал бичом кто-то крылатый, наверное, одна из Эриний. В воздух летела каменная крошка, путались под ногами вертлявые даймоны и стонущие тени, кто-то заливисто орал: «Да не в Лету же мусор скидывать! И кто вас, приапоруких, учил…»

В центре строительного урагана, хромая, метался Гефест и хрипло орал на всех, кто попадался ему под руку. Неизменная доброта всегда покидала олимпийского строителя на время работы. Когда на Олимпе строились дворцы – даже Арес не гнушался послушать обороты, слетающие с уст мирного Хромца. Чтобы блеснуть потом перед воинами.

Мрамор, мрамор привезли! – взвыло что-то стигийское со стороны болот. Рой даймонов рванул встречать мрамор.

Владыку заметили двое-трое теней, которые тут же сделали вид, что безумно заняты каждый своим делом.

Эвклей отыскался в компании Гипноса у самой Белой Скалы, в некотором отдалении от шума стройки. Беспамятная Лета, тихо напевая под нос, сидела тут же, на берегу собственной реки. И заворачивала сыр в лепешки.

… медленно идет, бурчал Эвклей, враскоряку сидящий на песчаном берегу. – Этих все больше, а когда достроим – непонятно. Сколько у нас сроку-то?

Ну, мне-то откуда знать. Геката и Харон – единственные, кто помнят, как было в прошлый раз – молчат, а Чернокрыл только хмыкает, когда я прошу его пореже работать мечом. Вроде бы, дары еще не доставили, а пока не спохватились Пряхи – время есть…

Ой, сказала увидевшая меня Лета. Лепешка из ее рук сыро шлепнулась в водную бездонь.

Лепешка будет беспамятной, уныло заметил Гипнос. – А мы с тобой, Эвклей, Владыку прозевали.

Кабы Владыку, невнятно донеслось из-за жирного куска, не прозевали бы…

«Трезубец Посейдонов вам в зад и семь раз повернуть!! – гулко загремел голос Хромца под сводами. – Сказал же – тут перегородку ставим!»

Я отодвинул Гипноса и опустился на белый песок – сыпучий, мягкий, прохладный, на таком ничего не может расти, хотя вот кипарисы почему-то не умирают…

Пряхи спохватились. Сосуд со жребиями мне доставили только что.

Гипнос поморщился и зашипел. Эвклей продолжил угрюмо глодать то, что глодал до этого. Лета тихонько напевала что-то без слов, тонкие пальцы порхали над корзинкой с едой, по временам замирали: а что было нужно?

Рассказывайте.

Белокрылый тут же застучал пестиком в ступке, силясь напустить на себя безмятежность.

А? А что говорить-то? Вот раз Мойры тебе послали жребии, значит, они признали, что у нас теперь есть царь. То есть, есть Закон и должна быть Гармония. Потому что, понимаешь, пока нет правителя – все как-то на хаосе держится, да никто и не жалуется. А правитель – это всегда закон.

«Правитель – всегда закон, невидимка. Любой Владыка должен выполнять свои обязанности. Заботиться о подданных. Решать споры между ними. Судить…Так уж получилось, что твои подданные – во многом тени».

Чего ждут от меня Пряхи? – оборвал я. – Чего ждете вы? Чего ждут эти?

«Эти» толпились и переминались с ноги на ногу на другой стороне Леты. Тянули руки, стонали, но не решались коснуться вод. Воины, женщины, дети, кентавры, какие-то нимфы…

Справедливости, подал голос белокрылый. – Определения загробной участи.

Иными словами, они ждут, что я стану судить.

Тени волнуются, прозвенела Лета. – На полях тысячи. Праведников, грешников и обычных. Так больше не может быть. Это породит беспорядок. Что я хотела сказать?

Эвклей тяжко засопел, покосился на богиню – уймись, женщина! Лепешки к тому же не готовы еще.

Понимаешь, Аид, то есть, Владыка… Гипнос поднял пестик, указывая на другой берег Леты. – Это тайна. Раньше все эти, которые сюда попадали… праведники становились даймонами, духами рода. Преступники – злыми духами. Чудовищами, опять же. А кто ни то и ни это – они вообще никем не становились, отправлялись шататься по полям асфоделя. Только теперь это прекратилось, прямо как…

И охнул, и задолбил по своей ступке с удвоенной силой, и принялся прислушиваться к воплям Гефеста: «Тачку Приапа с Приапом тебе в печень, сказано – здесь черный мрамор!!». Потянул в рот лепешку прямо из рук недоумевающей Леты.

Прямо как когда? – спросил я, цепко беря бога сна за белое крыло. Гипнос покривился, уронил лепешку на белый песок и пробормотал:

Такое бывало раньше. В последний раз – при Персе, когда он у нас тут правил…

Перс, отец Гекаты?

Ага.

Что было?

Да все то же самое. Тени толпятся, тянут руки, Мойры вот сосуд со жребиями прислали.

И Перс судил?

Да нет, не успел. Он тут у нас как-то не задержался – Владыкой-то…

Еще бы он задержался. Не ты ли, Гипнос, шептал мне на ухо, что можешь рассказать о том, как Геката отравила своего отца?

Нужно будет поговорить с Трехтелой – потом, когда станет меньше дел. Впрочем, что она мне ответит, она всеми тремя физиономиями ухмыляется – стоит только увидеть.

Нужно… только… увидеть…

«Ты не разучился смотреть, маленький Кронид?»

Это случилось не на уступе, откуда открывался взгляд на изрезанную реками чашу Эреба, не в черном дворце, опоясанном водами Флегетона. Это случилось – тогда.

От стройки летела едкая пыль и ругательства Гефеста, пахло нагретой медью, летейским забвением и немного – горячими лепешками, из-под задравшегося хитона у Эвклея торчали поросшие бурой шерстью ляжки, и чаша Гипноса опасливо подрагивала в пальцах у белокрылого, и я точно помню, что все началось с этой каменной чаши, выщербленной по краям, тяжелой и серой, как посмертный сон. Я задержал на ней взгляд – на резных цветках мака и маленьких фигурках лежащих людей – и чаша заухмылялась мне в глаза каждой щербинкой.

И мир раскрылся передо мной – бледно-золотым бутоном асфоделя. Обжег кожу жарким оранжевым дыханием Флегетона, дунул в лицо льдом Стикса…

Впустил.

Я сидел на берегу Леты, сжимая белое крыло бога сна.

Я шел по полям асфоделя со стонущими тенями, я был плитами, ударявшимися друг о друга при постройке дворца; камнями под ногами Хромца, впитывавшими его крики («Кишки вокруг шеи!! Три раза! А потом узлом!»), был пламенем, спящим во чреве вулканов, трясиной Стигийских болот, кишащей гадинами; я чувствовал дуновение крыльев спешащего Таната на своем лице, потому что я был сводом, воздухом… и железной дверью над черной бездной, в которой изнывали от бешенства узники.

Я был – и я усмехался.

Вместе со всеми своими – подземными. Всеми губами Гекаты – остро, скрытно, таинственно. Мордами псов – светильниками в коридорах - глумливо. Языками пламени Флегетона – игриво, азартно. Каждым цветком асфоделя, каждым искрошившимся скальным клыком на берегу Ахерона, каждым драгоценным камнем в стене, узловатыми корнями ив Коцита, обглоданными черепами из логовищ Кер – я усмехался этому зрелищу…

Сыну Крона, возомнившему себя Владыкой. Сидящему на берегу в компании чавкающего распорядителя, Гипноса да напевающей Леты и ничего – ни-че-го-шень-ки не понимающего!

Не смыслящего ни в собственном жребии, ни в здешних законах и тайнах, не подземного, не подозревающего, что там – дальше…

Белая скала, сонмы теней, моя колесница, на которой во дворец торжественно ввозили дары Мойр, озеро Мнемозины, маленькая, черная речка возле входа в Тартар – все сливалось в одну сплошную острозубую усмешку, я ждал открытого боя, а получил многообещающий смешок…

Правая ладонь вымазалась в белом песке, он тихо утекает сквозь пальцы.

Напевает беспамятная Лета – что-то протяжное, и я слышу песню, но я не отзвук этой песни…

Я. Я – Аид-невидимка.

Гипнос с опаской потянул крыло из моего кулака – пара белых перьев все равно в пальцах осталась. Белокрылый косился отчаянно и частил скороговоркой:

Я-то не помню, у меня тогда ветер в голове был, только говорят, что Перс сразу получил дары, но не сразу решил судить, так в мире такое творилось, что теням никакая Лета не помогала, Хаос как он есть, только не Животворящий, конечно, так вот, он потом пошел, посоветовался к отцу и как-то все утихомирилось на время, и он уже собирался скоро судить… только вот Геката его отравила.

Я брезгливо отряхнул перья с руки – две белые стрелки уплыли вслед за неспешным течением Леты.

Когда будет достроен Дворец Судейств?

С ревом и грохотом на одну из стен обрушился поскользнувшийся великан, дрогнул песчаный берег, и вслед за этим еще громче взревел Гефест: «Колесницу Гелиоса тебе во все места!! Всем твоим потомкам! Голову с задом местами поменяю!!»

Как выйдет, - хмыкнул Эвклей и вытер об хитон засаленные руки.

Значит, буду судить во дворце.

Распорядитель только плечами пожал – ну, и суди себе, мне-то какое дело? Помолчал, переплетая корявые пальцы. Взгляд цепких, заплывших жиром глазок поползал по песку, остановился на большом пальце, торчащем из сандалии.

Палец был пузат и волосат, как сам Эвклей.

Грешников карать своей рожей будешь?

Гипнос отчаянно и громко хрюкнул в свою чашу и просиял любовью к Эвклею. Спорить ведь можно, затем бог сна и таскается за распорядителем, чтобы услышать из его уст что-нибудь этакое про Владыку.

Карать мне не впервые.

Угу. Ты им в зубы… каждому. Двузубцем. Авось, за кару сойдет.

Эриний можно попросить, Гипнос щурил развеселые глаза. – Они с бичами – знаешь как?! И Немезиду – эта кого хочешь заест, хотя, конечно, у нее и на поверхности дел хватает. Так ведь еще стигийские твари есть – взять ту же Эмпусу! Да она своими копытами…

Эмпуса – это кто? – прошелестела забытая Лета, глядя на лепешку.

Эвклей хрюкнул вепрем из кроновых ратей.

Ну, мне пора, подхватился Гипнос. – На поверхности сна послеобеденного ждут, на Олимпе тоже, наверное.

Улизнул под самый свод – от беды подальше.

Я поднялся, не отряхивая плаща от белого песка. Кивнул Эвклею – пошли. Нет, не с колесницей, а так, по-божественному, мне ведь пора привыкать?

Шаг – мир морщится вокруг меня складками серой шерстяной хлены, украшенной цветами, два – складки становятся мельче, в вышивку на хлене вплетаются огненные узоры… три. Пришли.

Темные Области – пустошь выжженной земли лежала под ногами. Место, куда я за год так и не наведался, сюда вообще никто не наведывался, потому что не было охочих навещать помойку. Свалку мира, изломанную плоть скал, прорезанную хитрыми морщинами огненных трещин.

Лежит возле крутого холма припорошенный пылью валун. Змеится русло пересохшей реки, по берегам – безнадежно умершие столбики молодых деревьев. Грубо отесанный каменный трон. Потемневшие и позеленевшие оковы. Звенят под ногами шипы из черного серебра.

Кажется, я дома. В гостях у отцовских лабиринтов времени – вот-вот под ногами захрипит, расползаясь, ткань, листья зашуршат. А вон там, к западу, ямы, каждая по десять шагов шириной. Наверняка ведь угодишь – ноги переломаешь.

Разве что нянька-тьма тут густо разведена огнем, но все равно ведь – помнит, приветствует…

Я смахнул пыль с валуна и уселся, а Эвклей шнырял вокруг. Даже не жевал ничего – так увлекся. Бурчал, что были мыслишки – это точно, то ли сад тут потом разбить, то ли кузниц наставить, местечко-то – на виду! Ага, вот котел, пригодится. Великанский какой-то котел. В такой полсотни человек запихнуть можно. О, вот еще пифос, тоже великанский. И к нему зачем-то ступени высечены – можно подняться, заглянуть в горло… Тьфу ты, да он треснутый, дрянь какая, кому такое нужно. А вот колодец, а вот… жаль, тут пожрать ничего нет.

Когда Эвклей отвернулся от простертого на земле огромного колеса, прямо к его носу свешивалось яблоко.

Крупное, красное, как гранат, надавишь – брызнет соком. Ветку дереву погнуло.

И жратва есть, заметил Эвклей философски, протягивая руку. – Блаженство.

И тут яблоко шарахнулось вместе с веткой на недосягаемую высоту. Подмигнуло красным глазом сверху: не для тебя я тут, на пустошах, вызрело! Эвклей засопел, почесал затылок… яблоко вняло гневной мольбе: падающей звездой устремилось вниз. Спустилось.

А от протянутой руки отпрыгнуло, издеваясь, и нагло закачалось в вышине.

В третий раз Эвклей был хитрее. Он старательно сделал вид, что до яблока ему нет никакого дела: растет тут… мерзость всякая. Отвернулся, опять уставился на колесо, кося взглядом, дождался, пока строптивый фрукт спустится пониже – и совершил бросок, достойный барса, валящего антилопу.

Ага, чтоб тебя!!

Яблоко дало себя поймать, а вот с родной веткой расставаться не хотело. И два ближайших яблочных сука вдруг задвигались, ожили, смерили распорядителя немигающими взглядами, затрепетали раздвоенными языками…

К тому же под ногами Эвклея разверзлась земля, и из нее выплеснулось пламя.

А-а-а!

Отпустив яблоко, распорядитель взлетел в прыжке – и чуть не приземлился на проклюнувшиеся из скалистой поверхности шипы. Сиганул еще раз, прохрипел ругательство и, гневно пыхтя, вперился в меня.

Что ухмыляешься? Смешное увидел?

И отскочил от скорпиона, гигантской клешней нацелившегося на него из ближайшей ямы. Собрал в кулак редкую бороденку, посмотрел, как под моим взглядом поочередно вспыхивает пламя в ближайших трещинах, как появляется на ровном месте зловонное болото, нетерпеливо пропарывает воздух хлыст…

Вот оно как, - вслушался прищурив глаза, повел рукой – из ниоткуда появилось корыто с углями, а над ним железная решетка. – Вот оно, значит, как. Откуда знаешь?

Догадался.

Не догадался. Украл. Когда мир раскрылся, впустил в себя, чтобы усмехнуться мне в лицо – я был камнями Темных Областей, я слышал их стоны: приди! прикажи! позволь причинить боль, а уж мы поспособствуем!

И я взял с собой частицу этого знания.

Эвклей щурился исподлобья – совсем не видно глаз – терзая свою бороденку.

Ну-ну. Догадливый… что делать-то с этим будешь?

Грешников карать. Найди помощников, обустрой здесь все. Помрачнее.

А ты что же? Судить, а?

Судить.

И зачем же это?

Потому что я – царь этого мира.

Глазки из-под лишайников-бровей блеснули незнакомо. Никогда в глазах Эвклея раньше не видел гордости.

Ты подданным-то об этом не забудь сказать, буркнул распорядитель и укосолапил в глубь Темных Областей – оценивать, что еще можно к будущим карам приспособить.

Прощальная фраза получилась двусмысленной. Ладно, после подумаю.

«Не затягивай с этим делом долго, невидимка», пролился мягкий шепот за плечами.

«Знаешь, чем лавагет отличается от воина?»

Конечно, знаешь, ты ведь вездесуща… Но пока я доберусь до дворца, потом пройду по коридорам, потом прикажу собраться тем из свиты, кто есть – я могу тебе это поведать своими словами.

«Лавагету нужно думать. Перед боем и во время него. Как расположить войска? Двинуть вперед щитоносцев или копейщиков? Куда пристроить колесницы? У лавагета обычно есть время на мысли, пусть даже каждая минута этого времени – сотни потраченных жизней. У воина в гуще схватки времени на мысли нет. Удар должен опережать мысль, иначе ты будешь ранен или мертв. Мне кажется я больше не лавагет…»

Столько лет сражаться, чтобы опять оказаться простым воином – да я даже чувствую себя моложе… неопытнее. На вид – зрелый бог, а в мысли вернулась юность.

Дворец будто на крыльях несся навстречу – достроенное за этот год черное чудовище из базальта. Гефест хорошо перенял безумную затею неизвестного скульптора: прикроешь глаза, присмотришься – и кажется, что утес над Флегетоном оседлал гигантский скорпион, а может, еще какая тварь прижалась, распласталась, выставила хвост, клешни, клыки в страхе перед огнем.

«Ты думаешь, что ты сейчас на войне?»

«Война – для лавагетов. Я сейчас в битве».

В битве, где противник не показывается и не вступает в открытое противостояние, но я-то знаю, что невидимость – она опаснее всего.

«Я обязательно осмыслю. Пойму. Дойду до истины. После того как отражу удар и снова сумею стать лавагетом».

Я уже начинаю различать оттенки ее молчания, и вот теперь она молчит в сомнении: не ошибся ли ты, невидимка?

Свиты на зов собралось неожиданно много. Весть о подарке Мойр быстрее Гермеса обшастала мир и допрыгнула до Стигийских болот, и никаких распоряжений о собрании отдавать не пришлось: в собственном мегароне я застал и убийственно мрачного Таната, и мечтательную Гекату (на лице – явственные воспоминания о том, как она травила своего отца). Сыновей Гипноса, самого Гипноса; лупающего выпуклыми, сычиными глазами Харона, Эриний, Кер, болотных тварей… всех, словом.

Слева от ясеневого трона успели поставить серебряную скамью, а возле нее красовался подарок Мойр: пузатый, золотой и не вбирающий в себя пламя факелов.

Внемлите!

Внемлют.

«Не промахнись, невидимка…»

Великие Мойры прислали дар – сосуд жребиев, позволяющий увидеть жизнь любого умершего смертного. В мир пришел Закон. С завтрашнего дня начнутся суды теней.

Молчание мертвое. Только где-то – стук копыт Эмпусы, вечно она топочет, как двадцать пьяных кентавров.

Усмешки – явные, как у Гекаты и Онира, тайные, как у Харона, Кер и Эриний, внутренние, как у Мнемозины, Немезиды, Ламии… Ахерон роется в своей бороде и не усмехается.

Присутствовать при судах не возбраняется никому из вас.

Немного ожили. Шепоток порхнул увечным мотыльком: «Посмотрим…» упал с обмороженными крыльями.

Суды будут проводиться здесь. Жребии…

Не самому же их из сосуда таскать. Оглядел присутствующих. Убийца и Гипнос заняты, Ахерон простоват, так и норовит то почесаться, то в носу поковырять, Керы перегрызутся за такую честь…

Оркус? Бог лживых клятв смотрел голодной собачонкой. Ловил каждый жест как кусок толстой, напитанной салом лепешки. Взгляд – шмат мяса из рук хозяина.

Оркуса колотила судорога предвкушения: неужели? вот сейчас? меня?

Подойди.

Ананка, ты издеваешься, наверное. Владыке что – положено иметь во дворце что-нибудь трясущееся, прекраснолицее и с томной поволокой во взгляде?

И непременно в нежно-голубом хитоне, который в подземном мире смотрится, как мой хтоний – на Гере.

Ты. Будешь вынимать жребий того, кто предстанет перед троном. Передавать мне. Сядешь там, рядом с сосудом мойр.

Рот открыл – рыба без воды. Ему?! Вот эта скамейка, самолично гефестовыми помощниками кованная, из серебра, с ножками-змеями, а у змей глаза – живые и зеленым блестят? Место у ног Владыки?! рядом с сосудом Мойр, чтобы он… жребии…

Жребии. Уяснил?

Он кивал по-другому – грациозно, выгибаясь с изяществом ленивой пумы. И белых кудрей не было, да и из глаз – не синева, так, легкая голубизна под аметистовой пленочкой…

А по восторгу взгляда вспомнился смертный сын Геи, ягненок на алтаре нашей с Атой игры: «За что вы так со мной?»

Мнемозина, богиня памяти, с которой я встретился глазами почти тут же, тихо покинула мегарон. Она вообще не любит ходить по чужим домам. Да и ей не особенно радуются: никогда не знаешь, что при ней подкинет тебе память. Вот и шатается Мнемозина, дочь Урана и Геи, все больше по поверхности, у смертных.

Чудовище, как все подземные.

Те, кто грешил против воли богов и совершил много злодейств, будут получать воздаяние в Темных Областях, - Эринии переглядываются, фыркают оскорблено – чего выдумал. Младшая – Алекто – терзает бич и что-то горячо доказывает сестрам, те шипят и выпускают когти. – Прочие получат покой и забвение на полях асфоделя.

И – вот оно. Усмешки за вуалями Гекаты, насмешливые шепотки ее свиты, едкий смешок от мосластого Онира, сдержанное торжество тех, кто жадно ждал, еще более жадно, чем Оркус – милостивой подачки…

Пока я промахнусь. Хоть в чем-то. Пока можно будет смеяться.

Вот только в чем же я…?

«Ты просто забыл кое-что, невидимка. Мало карать преступников и отправлять оставшихся смертных в забвение. Тебе еще нужно что-то делать с праведниками».

Нужно что-то делать с праведниками, – повторил я с оттенком недоумения и вслух.

Мне что – полмира огораживать, высаживать сады, дворцы строить, а потом еще и зазывать?! Грядите, праведнички, в царство мрачного Аида, тут хоть вином отопьетесь?!

Кровавость улыбок Гекаты была видна через вуали. Дружно заперхали в кулаки Керы. Харон, наматывая седую бороду на палец, смерил презрительным взглядом: праведники? а сопли тебе подтирать не надо?

А м-может – в Элизиум их? – прошептал Оркус, дважды переломившись в пояснице. Обомлел от собственной наглости. – Там… Острова Блаженства и прочее…

Какой Элизиум?!

Бог клятв где стоял – там и сел. Рот раскрыт. Глаза – с две бляхи от пояса.

В зале даже смешка ни одного не прозвучало: позастывали…

Нет, я безнадежен все-таки, наверное.


***


До Элизиума добирался невидимкой – чтобы не прицепился Эвклей. Этот бы нашел, что сказать – и об этих самых Островах, и обо мне.

«Твоей вотчины часть, твоего царства – а ты и не знал, что она есть?! Дурень!» Это для начала. А потом, небось, длинный перечень того, что он успел в этом Элизиуме понастроить.

Западный край подземного мира поднимался вверх круто: будто одну из кромок блюда с силой выгнули. Каменистую черную пустошь пронизывали ручьи – тоже черные. Стикс своевольничал в этой местности: разбивался на два, три русла, потом сливался в одно, образовывал пороги и водопады с вязкой, непроглядной водой. Мерные капли срывались с сырых базальтовых наростов: бух, бух – глуховатая музыка ударов, а больше звуков нет. Зеленым светятся какие-то мхи над головой и по валунам.

Я бросил вожжи неподалеку от дворца Стикс, из которого узкой лентой изливалась черная речка. Дворец – мрачный, гладкий, водный – разместился уже после широкого выхода, под серым небом и на серых же скалах в преддверии Эреба. Высокие колонны казались поднимающимися к небу фонтанами, море, подступавшее ко дворцу с северной стороны, не ревело и не бросалось: настороженно трогало скалы. Льдом здесь дышало все: даже лестницы и мосты, по которым можно было перейти с одной скалы на другую.

А в самом дворце орали. На два голоса: мужской и женский, и не успел я еще осмотреться и тронуться дальше, как в дополнение к крикам ударила гулкая оплеуха.

Стикс шагнула из своей речки почти сразу же вслед за этим: шла прямо сквозь воды, в длинном черном хитоне, со шлемом под мышкой и злая, как похмельный Посейдон.

Наткнулась на меня глазами и остановилась посреди реки.

Муж? – спросил я.

К Зевсу приревновал, дурак. Сто лет молчал, а тут вдруг заговорил. И Нику вспомнил, что на него не похожа…

Улыбка мелькнула и отступила с лица – коварной приливной волной.

Ну, я и не сдержалась. Влепила. Небось, к тебе явится жаловаться. Карать меня за неуважение к мужу будешь, а, Владыка? На снисхождение-то хоть можно рассчитывать по старой памяти? Или сразу меня – в Тартар, чтобы никому уж спуску не дать?

Могу твоего мужа – в Тартар. По старой памяти. Будет докучать – позови.

Крониды союзников не забывают, а? – а усмешка нехорошая. И воды реки она ногой наподдала явно в сердцах, будто знает о чем-то. – Не надо, не позову. Пусть себе трус и мирный слишком – но ведь не побоялся же взять в жены меня, с таким-то именем[3]... А что на него находит – это можно потерпеть. Чтобы не быть одному - вообще многое можно терпеть. Что ты так смотришь?

Не припоминаю за тобой таких речей раньше.

А мы с тобой раньше и не разговаривали. Раньше ты был – мальчишка, сын Крона. Времена меняются, и теперь я рада буду приветствовать тебя в своем дворце или встать на твою сторону. Только ты ведь не ко мне во дворец. Не в Элизиум ли?

Туда.

Мелькнула по лицу гримаса омерзения – смылась без остатка.

Один?

В компанию попроситься хочешь? Мужа позлить?

Ну, мало ли. Может, на твои вопросы ответить. Или на лицо твое посмотреть.

И снова улыбка – воплощение холодного ужаса, мурашки по коже, будто уже окунаешься в ледяные черные воды.

Во времена Титаномахии любимой байкой на Олимпе было – как Паллант ухитрился жениться на Стикс. Вернее, как подземная титанида изловчилась женить на себе несчастного Палланта. Слухи ходили разнообразнейшие: и угрозы предполагали, и о каких-то зельях Гекаты шептались («Опоила и увезла!»), и просто «утащила, связала и заставила силой» слышалось то тут, то там…

И впрямь – загадка.

Я отмахнулся, подхватил вожжи – и четверка длинным прыжком перенесла колесницу через черный поток, на остров. Под колесами мельтешила свинцовая, в черноту отливающая масса, и небо над головой: уже не свод, а именно небо – тоже казалось твердым, темным, родственным подземному миру.

Небо во владениях Стикс вечно сродни ей самой: мрачное, коварное, пронизывает льдом и отдает загадкой.

«Встать на твою сторону», сказала титанида. Так, будто Титаномахия еще не завершена. Или будто назревает новая.

Грани не было: перед колесницей секунду назад расстилалось настороженное море с замершим в нем тусклым глазом солнца – и в миг солнце приблизилось, разрослось в золотое блюдо, залило жаром лицо, под ногами квадриги вместо морских волн оказалась зелень травы, в лицо бросились не соленые брызги – цветочные ароматы…

Четверка стала, прежде чем я натянул вожжи. От удивления.

Кони, пофыркивая, крутили головами, недоверчиво оглядывая прелестный луг, который откуда ни возьмись, взялся посередь моря: кусок среднего мира, да что там – часть самого прекрасного, что только может быть в среднем мире. Случайно попавшая в мир ужаса и страданий, бьющая ключом жизнь – у самой границы вечной смерти… откуда здесь?!

Я спрыгнул с колесницы и завертел головой в точности как четверка. Жмурился и прикрывался ладонью: опять успел отвыкнуть от дневного света. Недоверчиво вбирал грудью запахи нагретых трав: слаще вина, прекрасней нектара, я и забыл…

Яблони в цвету звенели от птичьего пения. На кустах под ними раскинулись пунцовые розы в кулак величиной. В прозрачном озерке мелькали рыбьи хвосты – драгоценности в хрустальной породе. Виноградная лоза вилась по серебристым стволам ясеней, и с нее свисали спелые гроздья. Какая-то парочка (праведники, что ли? Откуда тут?!) целовалась под розовым кустом, увидели меня – вскочили и склонились с блаженными улыбками.

Откуда-то звучала свирель, ей вторил грудной смех. К озерцу подбежала девушка в белом хитоне с распущенными волосами, принялась брызгать в подоспевших подруг – визг, хохот! Сначала один хитон, потом другой, взмывают в воздух и опускаются на берег.

Квадрига заржала, от озерца заахали: увидели сперва лошадей, потом меня. Не испугались: смутились, полезли в воду прятаться… хотя какое там прятаться, если все на виду.

Сладко стрекотали цикады, и крупные, невиданные цветы благоухали тоже сладко…

Жизнь. Свет. Безмятежное счастье.

Будто дар с царского плеча, из другого мира: что, братец, тебе не повезло со жребием? Пусть у тебя будет хоть это, ладно уж…

Нет, этого не может быть.

Тьма Эреба, и Хаос, и первобоги, этого не может быть.

Это бред, наваждение Лиссы. Я надышался дурманом Стигийских болот. Или Онир – мрачный сынок Гипноса – послал мне ложный сон.

Неужели же здесь можно жить. Неужели же…

А если можно – почему не живут?!

Почему не здесь стоит дворец белокрылого Гипноса, да и сам Гипнос об Элизиуме не упоминал? Почему не наведывается сюда Мнемозина, или Лета, или еще хоть кто-то? Или – наведываются, но я не знаю?

Откуда гримаса на лице у Стикс – будто речь о чудовище, страшнее ее самой?

Оглянулся.

Птицы в пении разлились шире всех рек моего царства. Соревнуются в сладкозвучности.

Трава ложится под ноги шкурой невиданного зверя: бархатистая, зеленая до рези в глазах, вся пятнами цветов проросла.

Искрится брызгами озерцо, откуда косятся полногнудые праведницы…

Должен быть подвох. Должен быть…откуда?

«Опять смотришь глазами, невидимка», мягко укорила Судьба.

И я взглянул – собой, как в старые времена. Вслушался – собой.

Уже догадываясь, что увижу и услышу.

Смерть.

Наверное, я бы все-таки не удержался бы на ногах: колени в студень превратились. Но стоило подумать, что падать придется на эту – изумрудную, бархатистую… неживую… касаться цветов, на самом деле не пахнущих ничем или пахнущих тленом…

Устоял. Только закрылся руками от солнца, мертво стоящего в небе – не Гелиосовой колесницы, а ее призрака, пойманного в сети времени, навеки остановленного мгновения. Закрылся руками, согнулся, стараясь не хватать ртом воздух, напитанный ложью, призраками жизни, не слышать веселого смеха тех, кто тоже мертв, просто не понимает этого…

Потом, выравнивая дыхание, стоял и безучастно смотрел… слушал.

Мертвые птицы вечно будут звенеть пением. Не умрут. Не совьют гнезд, не выведут птенцов. Перелетят с ветки на ветку. Потом еще с ветки на ветку. И будут выводить рулады.

Трава никогда не пожухнет, а цветы – не увянут. Если их сорвать – они, наверное, тоже не увянут. Наверное, они потом врастут обратно в убитую землю, из которой их извлекли.

И будут отдавать мертвый аромат вечность – потому что вечность здесь длится тот миг, который был остановлен, умерщвлен, в муке растянут и завязан узлом чьей-то безжалостной, бестрепетной руки, посмевшей превратить живое – в вечную смерть, в бездумное отражение самого себя, в совершенное изваяние…

Я знаю, чья эта рука.

Крон, сказал я, услышав за спиной шаги Стикс.

Крон.

Зачем?

Даже лед ее смеха тонул в звенящем мертвыми песнями воздухе и становился – искусственным.

А зачем Зевсу было становиться к тиглю и выделывать смертных? Зачем Нюкта рожала чудовищ из себя? Для чего Деметра выращивает новые сорта цветов? Есть страсть, помимо любви, мести и власти. Это страсть творить. Создавать. Ощущать себя родственным первозданному Хаосу, порождающему что-то из ничего!

Не знаю. Не помню. За собой этой страсти не замечал.

Что он хотел создать… этим?

Абсолют. Вечно прекрасный мир.

Шелуха. Слова – шелуха. Я знал сам, я видел: мгновение, зажатое в тиски вечности, длящееся бесконечно в своей сладостности. Исковерканное, отсеченное от остального времени, убитое, как всё здесь…

Свирель будет звучать всегда. Умолкнет, потом опять зазвучит. И бабочки не перестанут перелетать с цветка на цветок. Не умрут: и так мертвее некуда.

Яркое подобие колесницы Гелиоса обжигало с небес – безмятежной ухмылкой старой сволочи: «Как тебе, сынок?»

А эти?

К резвящимся в воде хохотушкам присоединились двое юношей, веселье вскипало в воде пенными волнами, разлеталось солнечными брызгами.

Эти? Блаженствуют. Это же Острова Блаженства, им положено.

Блаженствуют – среди смерти? Не чувствуя ее? Не различая фальши, не царапаясь о проклятую вечность?! Неужто же смертные так недальновидны…

Да нет, они, может, и дальновидны, устало шепнуло что-то, но не Ананка, а так… изнутри. Просто они мертвые. Тени людей, которых Крон поселил сюда – то ли для проверки, то ли чтобы не пустовало его царство, которое он пытался воздвигнуть, подражая Эребу. Неудавшаяся пародия: Эреб создал подземный мир – дышащий, жуткий, непонятный, слишком живой, а у Крона хватило сил лишь на уголок фальшивого блаженства – солнечной смерти на задворках Эреба.

Во рту перекатывался клубок болотной тины. Лез в горло, лип к деснам, мешал дышать. Что-то подсказывало: перестань вглядываться. Главное – внешнее: солнце… пение…

Подземные сюда не заходят.

Стикс смотрела на озеро, на шутливую борьбу блаженствующих мертвецов. А казалось – смотрит на меня. Потом проводила взглядом лимонно-желтую бабочку, а кажется – все с меня глаз не сводит.

Не заходят. Потому что знают, что скрывается за…

Шелухой.

Словно прекрасная, расшитая невиданными цветами ткань, прячущая ослизлые кости.

Она кивнула и улыбнулась леденисто.

Потому что знают и потому что привыкли. А ты – понял ли теперь, какую вотчину выбрал?

Чего ждешь, подземная? Или как мне тебя называть – чудовище? Так ведь все вы тут… белые крылья, черные ли, пасть ли или губы, алее лепестков роз… Ждешь, что по моим щекам покатится соленая влага – глупый признак слабости и смертности? Ну, понял уже. Я взял вотчину, где нет и не может быть – ни жизни, ни солнца, ни счастья, а если есть – так это шелуха, творение отцовского помешательства.

Только и я сюда не за жизнью шел.

Знаешь, сказал я, шагая на колесницу, кони негодовали и отплевывались умершей травой. – Меня тоже называли чудовищем.

Губы той, кто дала жизнь Нике-Победе, покривились не в улыбке – с сочувствием.

Тебя много кем называли и назовут еще, сын Крона. Но это не сделает тебя ни уроженцем подземного мира, ни тем, кто способен править здесь.

Да. Это не сделает.

Привычные руки рванули поводья, и гривы коней черным пожаром метнулись по воздуху. Колесничий стоял крепко, незыблемо. Колесничий не оглядывался на солнечные зайчики в траве, полянки нежных фиалок, непостижимо ласковое солнце…

Колесничему было плевать, что Стикс позади него – в мирке остановленного мгновения – ухмыляется многозначительно.

Колесничий правил, не разбирая дороги – дальше, от водного дворца, от ледяных змеистых истоков, черных трещин и обомшелых скал, от серого, унылого, но живого моря, пробующего берег на вкус… вдоль лугов асфоделей, через мерцающие истоки Флегетона – дальше, дальше…

На привычный уступ – лицом встретить взгляд… мира? Подданного?

Врага.

«Да! Мы еще воюем!»

Падает на плечи с размаху тяжкая лапа жребия. Вобравшая невообразимый вес тартарских оков, и каменные своды, и базальтовый дворец, и Белую Скалу – такой ноше Атлант бы позавидовал, пальцам не удержать двузубец. А мир – мир щерится в лицо оскалом Великой Бездны, рокочет мягким смехом Эреба, журчит неистовым весельем Ахерона, полыхает флегетоновым неистовством…

«Глупец! Мальчишка! Какая война?! С кем? С тобой? А кто ты?»

Кто? Победитель Титаномахии? Бог?! Царь?! Твой Влады…

Сгустилось там, за плечами – тьмой. Стикс, Коцит, Ахерон, Лета, асфоделевые поля – свились, спутались воедино, рванулись столбом чистой мощи к своду и взгляд – оттуда, уже оттуда…

Воин в перекосившемся фаросе силится не уронить двузубец. Воину, наверное, сказали – беречь оружие своего господина. А какое там беречь, если недотепе-солдату такое и поднять-то не под силу…

Вон, плечи ссутулились, будто валун на них взвалил.

«Я… я удержу…»

Удержишь ли? в сомнении подпрыгивают в бездне черные, гниющие куски того, кто когда-то повелевал временем. Это тебе не серп у папы стащить. Ты же и не царствовал никогда – так, на посылках у брата войну пробегал, невидимкой прошастал – так удержишь ли, невидимка?!

Кулак свился, прижался вниз: раздавить надоедливую малявку? Придушить непосильной ношей? Да ладно, зачем, пускай. Он уже и так понял, что ему тут не место. Со временем до тупоумного дойдет, что не подземным тут – не жизнь, что тут вообще никому не жизнь, нет тут жизни… что никакие победы и свершения на поверхности не сделают его здесь Владыкой.

Верно. Не сделают. Потому что я сделаю это сам.

Загрубевшие от поводьев пальцы крепче сжались на символе власти, и мир примолк в недоумении.

Клубок болотной тины так и стоял в горле – липкий, мерзкий, с гнильцой.

Я взял своим жребием мир, в котором нельзя жить. Радоваться. Видеть солнце.

Я дурак, я не понял этого сразу, зато теперь осознал сполна – спасибо Элизиуму, созданному отцом…

Только ведь я шел сюда не затем, чтобы жить.

«Кто ты, чтобы владеть мною?» рыкнуло раздраженно в лицо.

Ученик Таната Жестокосердного, который учил меня быть воином, – и потому мы еще повоюем.

Родник Страха – и потому не боюсь тебя.

Ученик Аты-Обмана – и потому мы с тобой поиграем в подданного и Владыку.

И я буду не подданным, как тебе такое?

Ответа не было – так, насмешливое ворчание. Вот Тартар так и не собрался убираться с плеч.

Как лег – так и остался, будто венец.

Только не на голову почему-то.


[1] Гинекей – женская половина дома.

[2] Мормо или мормолики – некая разновидность демонов женского пола, обычно причислялись к свите Гекаты. Могли менять обличье, питались кровью.

[3] «Стикс» - от греч. «чудовище»

Сказание 2. О судах и покушениях

В царстве теней – в этом обществе строгом

Нет ни опасностей, нет ни тревог…

В. Высоцкий


Первое обычно помнится. Адамантовыми крючьями вцепляется в память. Выступает ухабами из дороги жизни: побредешь по ней вспять к горизонту – и откуда что возьмется: первый меч, первая игрушка, первый зазывный взгляд девушки, первая драка и первый выбитый зуб… Первый убитый враг.

Хочешь увидеть второе… третье… последнее! – а первое настойчиво лезет в глаза, выпячивает грудь колесом: а я важнее!

Первее…

Хотелось бы думать, что у бессмертных не так. Что у них и десятое, и тридцать седьмое – всё одинаково величественно, все помнится с равной важностью…

Но вот я смотрю в черную воду – пока что, кажется, все-таки бессмертный – и вот они встают передо мной, мои вехи.

Первый учитель – тусклые отблески на черном клинке, шелест железных крыльев: «Бездарно дерешься»…

Первое касание губ – скала в объятиях у моря, серебряные текучие пряди вперемешку с черными, жесткими: «Не останавливайся, только не останавливайся…»

Первое поражение – Полынное Поле, музыка проклятий и стонов, обожравшиеся падальщики: «Проведи меня в подземный мир. Хочу поговорить с Эребом и Нюктой».

Первый шаг навстречу самому себе – щербатые ухмылки Циклопов, пальцы скользят по холодной поверхности шлема: «Хочешь – исчезну?!»

Первый взгляд тогда – на поляне в Нисейской долине: танец, медные кудри, взлетающие в воздух: «Ты будешь моей женой…».

Первое, первое…

Как может бог ухитриться намертво потерять в отхожей яме своей памяти то, что когда-то было первым!?

Я не помню своего первого судейства.

Да и второго не помню тоже.

Холод трона вгрызался голодным псом. Зубастой пастью хватал за плечи, свирепо терзал позвоночник. Спускаясь ниже, холод становился уже не псом, а драконом.

Бешеным.

Уже давно заметил, что золота терпеть не могу. То ли с того времени, как был в обучении у Гелиоса, то ли с какого другого, но оно слепит, лезет в глаза и холодит сильнее, чем должно.

В Титаномахии я, помнится, на голых скалах дрых в одной эскомиде – плащ спалила какая-то огнедышащая гадина, а укрыться больше было нечем. И нормально дрых, хотя под скалами что-то выясняли на кулачках старик Океан и северный Борей.

В горах Нивелуса[1], где каждый выдох – причудливый гриб пара изо рта – стоял на колеснице, спал в ней же (бронза!!). Ничего, не замерз. На крайнем Севере сколько раз шастать невидимкой приходилось – лед не брал!

А только вот Зевс усаживался на свой трон – мурашки по хребту бегать начинали. У меня, потому что либо младший как-то спокойнее относится к золоту, либо ему золото не такое кусливое попадается.

Первый десяток теней я отправил на поля асфоделей, не особенно прислушиваясь к жребию. Даже за свитой не следил, потому что полностью был занят вопросом: что делать с троном и с Гефестом, который эту золотую дрянь отковал? Хотелось бы, конечно, привязать одно к другому, да и отправить на Олимп, а лучше в Тартар запихать навеки, но ведь Гефест сейчас дворец Судейств отстраивает (отсюда слышно). И вообще, царям пристало – чтобы побольше роскоши: вон, на стенах мозаику из драгоценных камней скоро закончат, рубиновый дракон щурится изумрудным глазом – ага, напоминает…

Царю не пристало ерзать на троне щурится. А что у царя к этому трону все скоро примерзнет, и он начинает уже понимать муки Геры, пойманной подарком Гефеста, – это дракону наплевать.

Оркус тянет еще один жребий. Божок лживых клятв проникся не на шутку: каждый раз с душераздирающим скрежетом сдвигает крышку с золотого сосуда Мойр, окунает ладонь – и полным торжественности жестом протягивает мне еще одну спутанную, пресеченную нить. Семнадцатый… восемнадцатый? Сбился. Тень плывет от входа так, будто и правда плыть приходится, да еще против течения… ногами шевелить бесплотными не пробовала?! Отправить сволочь на Поля Мук за медлительность. И на ледяной трон – на пару сотен лет.

Да куда его на поля мук, это ж жрец Аполлона, если б он двух братьев не зарезал – можно было бы даже в Элизиум…

Выпей из Леты. Асфодель подарит тебе забвение.

Невесомый клубок, обрезанная нить, тает в руке. Жрец Аполлона бредет к выходу все так же – не торопясь. Из-за трона выныривает морда Гелло, потом появляется сам Гелло… напрягается, как лисица, собравшаяся схватить зазевавшуюся мышь… прыжок!

Тень снесена в коридор мощным пинком когтистой лапы. Гелло горд по уши (угадал тайную волю хозяина, невысказанную!), Эринии заплевались ядом: не по-царски! не по-владычески! Сыновья Гипноса (сколько их у меня в свите? Десяток? Слишком быстро мелькают, сбиваюсь) звенят дружными смешками; юный пожиратель падали Эврином оскаливает от возмущения резцы длинные, как у кролика.

Владыка хмыкает и жестом отзывает подземного обормота, пока тот не распугал толпящиеся у входа тени.

Сейчас кто-то еще отправится на асфоделевые поля.

Или в Темные Области, которые хозяйственный Эвклей вместе с Керами обставляют сообразно жутковатой фантазии. То ли Кер, то ли Эвклея – не разберешь. Вчера был там – уже образовалось с десяток ям со змеями, скорпионами, ядовитыми жуками (жрать преступников живьем), под ногами бестолково путались голодные грифы, разевали клювы и нацеливались то на печенку, то вообще куда-то не туда. Багровели раскаленные цепи, торчали кресла, с намеком усыпанные шипами.

Керы, Эвклей и Темные Области были очень довольны друг другом и звали присоединиться. Эвклей еще какие-то байки травил про мою фантазию времен Черного Лавагетства. Керы косились с уважением, Темные Области прямо стонали под ногами: и нам, нам удели фантазии! Ну, казнь-другую придумай, что тебе стоит…

Выпей из Леты, дочь пастуха. Асфодели ждут тебя.

Они плывут и плывут. Вздрагивают, мельком взглядывая на подземного царя, и сразу опускают глаза, потому что: страшен! грозен! трон – золотой! фарос – алый! Двузубец в руке, а рожа – даже мертвого напугает (вас бы на это промороженное кресло посадили – посмотрел бы).

Гипнос, зараза, шутил – без всякого почтения к Владыке: «Предупреждать бедняг, что это – твое обычное выражение лица?»

Пей из реки забвения. Аромат асфоделей подарит тебе утешение.

Воинов много. Еще рыбаков, охотников. Правда, и эти воевали. У женщин жребии почти одинаковые: родилась, потом замуж, потом горшки-козы-очаг, а потом была война…

Жребии, жребии, жребии…

Левое тело Гекаты поднимает руку – вежливо гасит зевок. Кто-то (кто - наплевать) перестал играть в молчанку и шепчет, что я что-то много отправляю за забвением, а мучить – так пока никого.

Осечка случается уже после первой сотни, когда мне на ладонь ложится кудрявый клубок, отдающий травой и отзвуками пастушьей свирели.

И я запоминаю эту тень: коренастый пастух кутается в овчину с обгоревшими краями, бледен и печален, как остальные, тревоги у него в облике нет, но нет и страха. Эант, ходил за овцами, играл на свирели и получил прозвище – Помощник, потому что кидался помогать всем, кто ни попросит. Кормил странников. В доме привечал. Жена изменила с сыном старосты деревни – удерживать не стал, остался с двумя сыновьями, учил их на свирели играть; дом старосты загорелся лет через семь, в грозу, от удара молнии, и он первый кинулся в огонь, вытащил сына старосты, изменницу-жену, их старшую дочь… младшего сына вытащить не успел: рухнула крыша.

Я знаю, что должен сказать сейчас царь. «Твоя жизнь праведна, должен сказать он. – Вкушай наслаждение Элизиума».

Я знаю, что хочет сказать сейчас Аид-невидимка. «Ты дурак, пастух. Зачем жил праведно?!»

Хочешь – я дам тебе выбор, вместо того, чтобы отправить тебя в долину мертвого счастья? Вдыхай аромат асфоделя. Тони в забвении. Или кричи от безумной боли там, где сейчас хозяйничают Эвклей и Керы.

Поверишь ли ты мне, если я скажу, что это – лучше, чем твоя нынешняя участь?

Твоя жизнь праведна. Вкушай…

Вкушай-вкушай, пастух. Кушай, не обляпайся. Тебе не дано решать. И знать тайны этого мира тебе не дано.

Мне они тоже с большой неохотой открываются.

Свита оживляется, пастух удаляется навстречу пытке, ах да, блаженству. Навстречу – тень с такой рожей, что вполне может посоревноваться с Владыкой. От самого входа видно – головорез, насильник, живодёр. Морали – ни на донышке. Еще и грабитель.

И львиная шкура болтается на плечах – ну, тут никакого жребия не надо, это Леон, из тех, кто наводил ужас под рукой Черного Лавагета. Вечно таскал на себе эту вонючую шкуру, чтобы соответствовать имени, и вечно спьяну начинал рассказывать, как прибил льва (то голыми руками, то дротиком в ухо заколол, а раз вышло – удушил львиным же хвостом). Во взятых городах резал все, что попадется под руки; насиловал, не разбирая возрастов; кромсал живых младенцев на глазах у матерей. Как-то одна такая мать не выдержала. После я мельком глянул на труп с перерезанным горлом, бросил: «Сожгите» так в шкуре этой его и похоронили.

Где же ты столько лет шатался тенью, Леон? Не сразу нашел дорогу? Или ждал пока твой бывший лавагет заступит на царство – по старой памяти милости получить хочешь?

Знаешь, лучше бы ты попал сюда раньше и стал злым духом.

Ты совершил много злодеяний и искупишь их мучениями в Темных Областях.

Думаю, его можно зашить в его дурацкую накидку. Герой в львиной шкуре… выдумал.

Тень смотрит по-бараньи тупо. Потому что решение таким быть не может. Какие муки?! Приказ же выполнял. Какие злодеяния?! Был же не хуже прочих, а если вспомнить того, кто был хуже…

Хуже всех там был я.

Дернулась щека – не вовремя всплыло перед глазами то, к чему давно привязал груз: «Это не я», и потопил в омуте памяти. Блики луны играют с вечерней бирюзой моря; Левка гладит сведенные в судороге боли плечи; юнец полутораста лет от роду скорчился на песке, зарылся пальцами, будто хочет отчистить с них кровь и копоть: «Не трожь меня! Не трожь!! Отравишься…»

Моргнул. Встретил взгляд Мнемозины: богиня памяти, оказывается, здесь. Как всегда – скромненько, у стеночки, в серых одеждах, глазки потуплены, в руках стилос и покрытая воском дощечка. Наверное, задумалась и посмотрела на царя случайно.

Ну, и смотри, дочь Урана. Все равно этого не было.

Верный Гелло уже уволок за дверь Леона, попутно подрав его шкуру. Темные Области позаботятся о вояке. А после нескольких лет страданий – кто там знает. Из него получился бы хороший палач.

В свите заметно оживление: два подряд – и Элизиум, и муки! Ну-ка, кто там еще…

Еще – тень пятилетней девочки, которая толком идти не может от страха. Какой тут жребий?

Детей – сразу к Лете. Всех. Их незачем судить.

В улыбке Гекаты – отражение всей усмешки моей вотчины:

Владыка мудр.

Ага, цедит Онир, чернокрылый сын Гипноса (или чей он там сын, раз чернокрылый?!). – С детьми неинтересно…

Группа воинов – явно договорились заходить вместе. Десяток с лишним к Лете, двое – к Леону в компанию, чтобы не скучно было орать от боли. Какие-то торговцы. За ними шлюхи. Кажется, тоже с кем-то договорились. К Лете. Колотящийся старик в разукрашенном драгоценностями одеянии, ломающая пальцы безумная вдова, два аэда (казнить сволочей не выйдет, жаль). Молодой кузнец, за которым семенит его мамочка – видимо, присмотреть, чтобы дитятко не отправили куда не надо. Снова воины – да сколько ж вас всех…

Какой-то праведник. Вроде бы, предавался размышлениям о звездах и богах. Пророчествовал. Вот и напрорицал басилевсу что-то не то – задушили. В Элизиум.

Знакомые рожи из отцовых войск – тоже, видно, долго добирались. Все как один приползают на коленях с обреченностью во взоре и готовностью отправляться мучиться. Отправляются к асфоделевым ароматам – кроме одного, самого ретивого.

Пряхи. Не те, олимпийские, а обычные, смертные. К Лете.

Свиты поубавилось: кто по своим делам, кто на трапезу… сколько трапез уже пропущено? Мнемозина вон тихонечко, плавно, по стеночке крадется вон – наверное, у нее дощечки с воском закончились. Геката провожает шестью глазами каждого судимого, Гипнос от скуки начал потихоньку раствором своим брызгать, только меня не берет…

Когда Оркус в пятый раз гулко роняет крышку с сосуда я поднимаюсь с так и не потеплевшего трона. Божок обреченно закрывается крышкой и ждет удара двузубцем, но нет, вместо этого:

Сегодня судов больше не будет.

И уход. Исполненный величия.

Подлокотники трона Гефест находчиво выковал в виде песьих морд, и эти самые морды смотрят вслед Владыке недовольно: ходит? Мало что ходит – шествовать осмеливается?! Ничего, посидит на троне еще несколько дней – и убредет кривым, как пастушья клюка.

Оркус как бы незаметно старается попасться под ноги, с придыханием спрашивает: не надо ли чего? О трапезе распорядиться… или об омовении… или (многозначительный взгляд) еще о чём?

Колесницу.

Разочарование так и плещет за томной поволокой. Но хоть распоряжение кинулся выполнять – и это ладно.

Трапезничать я не стал – хлебнул нектара, проходя по полуосвещенным коридорам, чашу выкинул в руки Оркуса, уже вставая на колесницу. Стегнул лошадей.

Нужно же проверить, как исполняют волю царя.

Воля исполнялась как следует: беспамятные тени судимых сегодня уже гуляли по асфоделевым лугам, а на Темных Областях зазвучали первые вопли. Леон, зашитый в шкуру, глухо выл, пока одна из Кер в эту же шкуру засыпала ему скорпионов; остальных распихали – кого в огонь, кого на шипы… а-а, вон тот разбойник со змеями лобызается.

Эвклея не было: распорядитель на пару с Гефестом обсуждал убранство Дворца Судейств. Керы щеголяли сломанными носами и выбитыми клыками, наверняка делили первого преступника.

Какой-то гриф опять нацелился на печень царя, вследствие чего был зажарен заживо. Не ударом двузубца – пинком, пославшим грифа в яму с огнем.

Хорошо, сказал я, уходя.

Можно было бы, конечно, в Элизиум заглянуть: а как там? Но я не стал.

Чуть повернул голову, когда колесница пролетала мимо памятного уступа. Не подняться ли?

Незачем.

Я уже научился слышать это, не глядя. Рычанье пса, который вот-вот кинется с раззявленной пастью: уже налились красным глаза, напряглись лапы, хвост вытянулся твердой палкой… «Чужой!»

Сделай еще шаг к хозяйскому добру – хватанет желтыми, в пене клыками.

Коней распряг сам – все равно Эвклея нет поблизости, а то опять заведет по старинке: «Конюхов у тебя нет, что ли? Дальше что – сам навоз убирать начнешь?!» Навоз оставил слугам, хотя мог бы и сам: как сказал бы Посейдон – не впервой разгребаться. Прошел по коридорам: пустым и давящим, несмотря на то, что залиты огнем от факелов, что стены уже почти отделаны драгоценной мозаикой… а может, как раз и от этого.

Распорядителей, помощников Эвклея, я не запоминал. Он перемешивал их в кулаке, как опытный игрок – кости: одних убирал на кухню, других ссылал куда-то, где надо «присмотреть»… в нужный момент под локтем всегда оказывалось что-то безликое, угодливое, шепотом спрашивающее: «Готовить ли трапезу?» или сообщающее, что царское омовение готово.

Чтобы их вызвать, не нужно было даже пальцами щелкать – только повернуть голову.

Ужин простой. Ванны не нужно, буду у родника.

Простой ужин – значит, поставить нектара и амброзии у постели и не заикаться про аэдов, сказителей или «кого-нибудь, кем царь хотел бы усладить глаз».

Родник – одно из немногих мест, которое может удивить во дворце.

Горный источник пробился сквозь скалу, в которой высечено здание, в незапамятные времена. Переспорил огненную сущность Флегетона, каким-то образом проложил себе дорогу из глуби глубей – и разбился на несколько ключей. Два или три Гефест приспособил под колодцы, а этот, самый высокий, оставил как есть, только стенами обнес.

С изогнутого пальца скалы в неглубокую чашу падает ледяной, кристально чистый поток: тронешь – порежешься. Поток бурлит и пенится в чаше, а потом убегает в проделанное для него отверстие: точить базальт дальше.

Стены и пол обширного зала – черный мрамор. Дальними звездами мерцают два хрустальных светильника, и блеклой луной отсвечивает самый высокий – из золотистого хрусталя.

Пол покусывает босые ступни холодом дружелюбно, не чета золотым тронам. Хитон ложится рядом с плащом и сандалиями; вода, падающая с высоты в полтора роста Владыки, кипит от стужи и ласково запахивает прозрачными струями, обжигающими хуже огня.

Жидкий лед ползет от волос к закрытым глазам, запрокинутому подбородку, когтями страсти проходит по груди, рушится на ноги. Холод внешний вымывает холод внутренний, и на миг убирается с плеч вездесущий Тартар – не от боязни холода, от неожиданности. Запах судов: вонь тлена и мук, сладковатый душок забвения и безукоризненная свежесть полей Элизиума – уносится с потоком вдаль, протискиваясь сквозь камень. Мне все больше нужен лед, чтобы хоть что-то ощущать, потому что огонь на меня не действует еще с войны, а так – совсем без ничего, как-то неудобно…

Усталость воды родника не уносят – не умеют.

Когда я завернулся в невесть кем подсунутую мягкую ткань и направился к спальне, продолжение дня ждало в соседней комнате. Двенадцать продолжений. Почему-то блондинки с прозрачно-бледными лицами и печальными, коровьими фиалковыми глазами – которые, впрочем, старательно опускаются в пол. А то еще ненароком узреешь ужас во плоти, капающий водой с волос.

Где только в подземном мире набирают…?! И ведь каждый раз разные, меняются в зависимости от вкусов распорядителей. Были девочки-подростки, пышки были, гибкие распутницы облизывались… Всё лучше, чем вкусы Эвклея, потому что в телесах его избранниц я рисковал утонуть надежнее, чем в водах Стикса.

Махнул рукой, проходя мимо, – не сегодня. Вошел в одну из своих спален – не роскошно убранный талам, а обыкновенную комнату с обыкновенным, хоть и широким, и удобным ложем.

На золоченый столик чья-то сердобольная душа рядом с нектаром и амброзией приткнула блюдо с фруктами: поверх яблок и персиков гордо возлежал крупный гранат. Памятью то ли о последнем бое, то ли о Коркире… а, какая разница.

«Ты готов вернуться туда, невидимка?– вкрадчиво спросила вечная спутница. –Опять ступать по полю, полному детских трупов. Еще раз пережить последний бой – взамен…»

Я отложил гранат.

«Оставим мечтания пьяным аэдам. Жребий взят. Я не отступлюсь даже в мыслях».

И – в постель, лицом в мгновенно согревшуюся ткань. Ждать, когда придет привычное – пропасть за железными дверями, рушащиеся опоры, вздымающиеся руки.

Эй, где ж вы там, верные спутники, с прошлой ночи не видались!

А вместо этого робким гостем приходит сон…

Шелестит в темноте, обдавая запахом моря, обволакивает, гладит теплыми ладошками, окунает в сладкую истому, в памятный шепот:

Как просто… ты – скалы… я – море…

Как там его, этого сына Гипноса, который по ложным снам? Онир?

Вот и будет, на ком еще раз проверить Темные Области и пытки…

За такие-то сны.

Завтра.

Если, конечно, сумею перебороть себя и проснуться.

Что ты делаешь здесь? – спросил я ее на следующий день.

Левка дула губы, рассматривая тяжелые серебристые пряди на своей ладони. Попробовала закрутить их узлом и уложить – опять рассыпались, прикрывая белые оголенные плечи.

Пришла к тебе. Сначала ждала, что ты сам меня заберешь… на своей колеснице. Потом соскучилась и пришла.

И тебя пропустили?

Еще попытка – и волосы серебристыми струями опять растекаются по плечам.

Сначала меня встретил какой-то противный старик, костистый такой, сын Эреба. Спросил, что я тут забыла.

С манерой Харона спрашивать я уже успел познакомиться.

А я сказала, что иду к своему Владыке и чтобы он на меня не пялился. Тут он посинел, затрясся и ка-а-ак заорет, что утопит меня в ледяных водах Стикса!

Она соскользнула на пол и принялась перетряхивать складки хитона.

И что сказала ты?

Что тебя во времена войны называли Безжалостным.

Смешок серебряной зарницей прорвал полумрак спальни. Левка торжественно повертела в пальцах найденную заколку и попыталась упорядочить волосы с ее помощью. Но волосам больше нравилось служить ее телу живым пеплосом.

Тогда он плюнул и пошел себе, а я пошла за тенями, встретила Гипноса, он сказал, что ты сейчас занят. Я решила тебе не мешать. Гипнос показал мне мир… кое-что из мира. Оказывается, теням на асфоделевых лугах нравятся песни нереид… а потом Гипнос сказал, что ты уже, наверное, освободился, и проводил меня. И я пришла, милый…

Тебе не стоило.

Она оставила заколку валяться на полу, встряхнула волосами и уселась на ложе рядом со мной, счастливо улыбаясь:

Тогда скажи – и я уйду. Если у тебя есть другая или я мешаю тебе управлять твоим царством – прикажи!

Я досадливо отмахнулся. Моим царством мне мешает управлять мое царство, Тартар, Эвклей… проще сказать, кто не мешает.

Я пришла бы и раньше, если бы сестры не поняли, куда я собралась. Какие песни они сложили! О несчастной сестре, которая уходит в вечный мрак, за что-то наказанная жестоким Эротом любовью…

Значит, она и впрямь собралась здесь задержаться, а не явилась меня навестить.

…а я очень смеялась и не сразу смогла попрощаться. Почему ты хмуришься, милый?

Что ты будешь здесь делать?

Она тронула мой лоб прохладными пальцами – будто проверяла, есть ли жар.

«Жить. С тобой. Помнишь – я говорила тебе, что я могу быть хорошей любовницей?»

«Жить – здесь?»

Не знаю, что я вложил в этот взгляд. Может, что-то и лишнее она тихонько погладила меня по щеке. Потом расцвела улыбкой.

Ну, да. Жить, петь, есть, спать. Не бойся, я подготовилась. Я даже захватила с собой сырные лепешки. Правда, Гипнос их вчера слопал, но все равно…

Засмеялась – рассыпала мелкие камешки, как на жеребьевку – одним движением завернулась в мой гиматий и выскочила из спальни.

Веселое сновидение с серебристыми волосами.

Нереида без солнца и воды.

Я поднялся, нашаривая одежду, но под руки попался только коротенький женский хитон бирюзового цвета. Пропустил сквозь пальцы тонкую, с запахом моря ткань – ни дать ни взять, вода.

Все равно ведь уйдет, подумалось. Просидит вдалеке от моря пять дней, ну, десять, и…

Жить – и здесь?!

Зачем приказывать, если – подождать немного – и уйдет…

Немного.

Пять дней.

Нет, десять.

Двадцать дней.

Пятьдесят шесть или пятьдесят семь – сбился…

Казалось, что Левка собралась тут задержаться дольше меня – вечность плюс один день.

Она носилась по дворцу – босиком, кое-как одергивая короткий хитон, шлепая пятками по холодным плитам, в руках – охапки ткани, ковер, вышивка, еда для Эвклея («которого непременно надо кормить, милый, он так старается, что даже спал с лица!»). Звенела склянками и хохотала на женской половине – и блеклые подземные нимфы и дриады тоже начали звенеть склянками и хохотать. На второй месяц у нимф появилась мода носиться в развевающихся голубых хитонах и с распущенными волосами. Дворец пропитывался ароматами моря, масел, фруктов, окутывался тканями, обкладывался подушечками для ног, дворец шарахался и жалобно стонал, будто по ночам холодной твердыне снились кошмары о песнях нереид.

Она расчесывала волосы – обычно на берегу Коцита, и вокруг водили танцы тамошние бледные нимфы. Текучее серебро смешивалось с волнами стонущей реки, Левка сидела задумчивая, нимфы шептались: «О своем замечталась… о верхнем…». На самом деле она не мечтала, просто волос было слишком много, а ясеневый резной гребень – один, и нужно было расчесывать тщательно, прядь к пряди.

Еще она собирала ракушки по берегам Ахерона и украшала ожерельями жену того же Арехона. Титан, поглядев на ошалевшую жену, долго утюжил бороду и не лупил Горгиру целых две недели. То ли впечатлился, то ли решил, что она и так настрадалась.

Она гостила у Леты, которой пела песни о море, и у Гипноса, которого по старой памяти подкармливала лепешками.

Может, только в Стигийские болота не заходила. А может, и заходила, но болота – каждой змеей, каждой белесой кочкой, каждым чудовищем – молчали об этом.

Мир вообще молчал, холодно и насмешливо, пустыми глазами глядя на попытки Левки жить. На голубые хитоны с веселенькой вышивкой по кайме, полощущиеся в печальных водах Коцита – ха! полощи! На танцы и хороводы, на повеселевших нимф и оживающие от улыбок Левки тени.

Миру неинтересна была одна нереида, которая с чего-то собралась в нем жить. Мир прекрасно помнил главное правило Ананки: знать своего противника.

А потому он щерился в лицо ухмылками мне, и давил на плечи всем грузом Тартара, и выскуливал в уши старый мотив: «Бу-удет! Бу-удет!» Суды, стигийские болота с неуступчивыми жильцами, Эвклей со стройками – какие воды смоют ощущение чуждости, нездешности, вечное «здесь нельзя жить»?!

Разве только море.

А море прокралось в подземный мир – и вот, светит глазами звезд среди волн серебристых волос. Качает в теплых ладонях. Разминает ссутуленные плечи, целует руки и нашептывает – всегда одно и то же, каждую ночь, хоть и разными словами:

Ничего, милый… ничего. Это все пройдет. Отступит. Ты привыкнешь. А может, скоро тут даже станет веселее…

Нереида ведь… дочка вещего старца. Как в воду глядела: веселее мне стало очень скоро.

Первое покушение грянуло в конце второго года царствования.


* * *


Первая свистнула мимо. Инстинкт исходил пеной бешенства – орал об опасности, и я успел отскочить, не по-божественному, правда, а так…

И тут шарахнула вторая.

Взасос поцеловалась со скалой.

Брызги – бритвенные, веселые! – вспороли воздух.

Тогда я рванул дурацкий фарос – пурпурный, приколотый на плече золотой фибулой – и швырнул его в одну сторону, а себя – в другую. Через проток Флегетона, сквозь багрянец пламени прыжком.

«Началось», ударило третьей глыбой в виски.

И что мне стоило Эвклея дождаться или взять колесницу? Нет, решил сам посмотреть на истоки огненной реки, на Поля Пламени – нельзя ли и туда грешников пристроить…

Скала, к которой прижимался, обжигала: на этих полях все обжигает. Сверху летит пепел, пачкает волосы ранней сединой, и каждый вздох – будто огня в грудь набираешь.

Скалы здесь плачут подземным маслом – черной, липкой вонючей смолой, будь ты хоть три раза Владыка – угваздаешься.

Что за твари тут обитают – это не всегда и подземным понятно. Драконы вылезают, великаны – это ладно. А то еще огненная дрянь непонятная, посмотришь – и не разберешься.

Я вот, Владыка, например, полез разбираться – так мне через минуту валуном в башку. То есть, почти.

Раскаленная каменная болванка в половину моего роста. Чуть-чуть не долетела, грохнула в какой-то серный источник. Тут же и божок этого источника вылез – а может, демон, в подземелье не разобрать. Вонючий, волосатый, рогатый, на Пана смахивает.

Вылез, заорал что-то, кулаком потряс…

Следующая глыба вколотила его в скалы.

Скала пускала сверху черные слюни на мой хитон. Внутри, под гладкой, блестящей поверхностью, билось что-то живое и трепетное. Будто беременная прижимается пузом к руке супруга: ну, послушай, как он там, наш наследничек…

Еще глыба пролетела много выше, чиркнула по соседнему пологому холму, ринулась в яму огня, подняв тучу огненных брызг.

С разных сторон швыряют. И силы – немеряно, значит, великаны какие-то. Ну, с этим разобраться несложно, только вот получше слиться со скалами, прижаться грудью, срастись с языками пламени, с улыбкой трещин… Не спеша податься в нужную сторону с клубами едкого дыма.

Меч на поясе.

Пальцы слегка гудят от нетерпения – Черный Лавагет вышел в поле!

Бабочка уселась на локоть – не стал сгонять. Здесь водятся огненные бабочки, у Флегетона. Похожи на сгусток пламени размером с ладонь.

Обжигают, даже когда ты до них не дотронулся.

Великанов оказалось четверо – облюбовали ложбину, усыпанную осколками. Мать-гора полсотни лет назад не выдержала бушующего внутри пламени: бабахнула, распалась на куски. Напоследок образовала камнями оградку: уютную, туда пару табунов лошадей запихать можно. И одного Атланта в придачу.

Идеальное место для засады – или для резни, это уж смотря с чьей стороны взглянуть.

Двое великанов – кряжистых, медлительных, как раз поднимали тяжелые глыбы. Ух-х-х… одна прорезает огненное марево падающей звездой. Охх – за ней спешит и другая…

Достал?

Не-е-е…

Видно?

Не-е-е…

Еще?

Ага-а…

Неразговорчивые они эти, горные. Они все больше головами стучаться любят – вон, каменные наросты на лбах, треснет – так легче бабочки под свод взовьешься. Одно хорошо: в голове у них – сплошная кость.

Двое других, черно-огненных – вот что было новым. Плотные, пониже горняков. Вязкие, оплывающие, медлительные с виду, из неспешно жующих ртов ползут огненные языки. Не видал таких во времена Титаномахии. И у трона своего не пришлось. То ли новые выводки, то ли…

«Старые, невидимка».

Огненные вообще не переговаривались. Перетекали с места на место. Попыхивали огнем. Один ковырял в носу – добывал из него тлеющие угли.

Стерегли подходы.

Наверняка есть еще как минимум двое горных – вон, камни с юга и юго-востока тоже летят, но это – основное…

Раздавил?

Не-е-е-е…

Чего?

Маленький. Не видать.

А-а-а…

Владыка им, значит, маленький. Ну-ну.

Потревоженная бабочка вспорхнула с напрягшегося плеча. Оставила алый след.

Божественная сущность по капле потекла в клинок. Ложбина, засыпанная каменными огрызками, заскользила навстречу. Это же так просто, – представлять, что у тебя за спиной – черные крылья, как у твоего учителя…

Я подрубил ближнему горняку коленные сухожилия раньше, чем меня хотя бы успели увидеть. Зачем хтоний?! Кто сказал, что я не умею сражаться без невидимости?

Великан взревел, затоптался с ревом, уронил глыбу, которую только-только оторвал от земли, пыхнуло пламя в ближайшей огненной трещине; я зачерпнул горсть в ладонь и шутя швырнул второму великану в глаза – единым движением, не торопясь.

Удар в грудь первому. Густая пелена жирного пепла налетает, душит, прячет. Великан отмахивается, будто от мух. Хорошо, он забыл защищаться. Удар в живот. Икры. Шея – у второго. Ах, он отшатнулся, ничего. Полоснуть по руке, отсекая кисть.

И увернуться от жаркого, огненного сгустка – это очнулись местные, которые старики.

Такие старики любому молодому по почкам надают, а потом еще сверху добавят.

Под ногами зачавкало жидким, черным. Вязкая петля темноты, обвилась вокруг щиколоток. Поток живого, удушающего мрака с запахом мазута ударил в лицо, поглотил меч. Сомкнуть пальцы на рукояти, теперь оттолкнуть, рассечь застывающие путы, теперь атаковать, клинок ведь удержал… нет, черно-огненный отползает, улыбаясь бледным пламенем изо рта. Попытаться приблизиться, чтобы можно было ударить – приказом, сущностью – нет, вот теперь второй выкидывает вперед руки, растущие прямо из брюха, рук много, явно какие-то братики Гекатонхейров, и все руки – длиннющие, обтекающие черным, вязким…

Отсечь лапы, да и всё! В сторону (заодно дорезать великана, а то он на колени встать попытался), местные опять отползают и не уходят – тянут руки, будто им только-то позабавиться хочется: не прибить, не придушить, а удержать на месте…

Инстинкт взвыл пьяным авлосом вовремя.

Я успел отклонить голову, и стрела трепетно мазнула по щеке красным опереньем и канула в черную грязь. Следующая царапнула шею. Хорошие, тяжелые стрелы, которыми Аполлон бы не постеснялся бить. И я на виду, и другие великаны уже топочут и рушат скалы – слышно! – на подходе.

Владыкам, конечно, не пристало бежать с поля боя…

Я повернулся и шагнул в первый раз – изламывая вокруг себя непокорный мир, не желающий пропускать, отчаянно, всеми силами старающийся сгустить воздух, удержать на месте.

Протиснулся, проломился, сквозь душное марево. Недалеко.

Встал за спиной у первого черно-огненного, с размаху погружая туда меч. Клинок был раскален докрасна, когда я вынул его, а великан с хрипом опустился на колени, погружаясь в спячку, истекая черной, топкой кровью, как остальные холмы вокруг него.

Еще шаг – и я за спиной другого, с размаху вгоняю алую полосу бронзы в беззащитную спину.

Я хорошо бью в спину. Надежно. Век опыта.

Стрела колыхнула волосы. Следующая хищно нацелилась мне в лицо.

И я шагнул еще раз. Исчез. Ушел.

…чтобы оказаться в двух десятках шагов, за выгнутым хребтом горы. В единственном месте, откуда я мог видеть ложбину, а меня видно не было.

Сначала все так и оставалось: две туши слабо шевелятся, еще две – окаменели и исходят огнем и черным маслом. Вдалеке – пыхтение, топот и приглушенные команды. Потом заскрипел пепел, зашелестел под чьими-то сандалиями.

Тартар ему в…

И долгое молчание. За скрюченными телами стонущих горняков, за окаменевшими, оплывающими останками древних великанов не видно было говорящего.

Только слышны шаги. Да еще скрип тетивы прочного лука.

И потом вдруг – короткий, лающий смешок.

Уделал, надо же. Ну, теперь уже и не найдем. У него же шлем этот…

Хтония при нем не было.

Женский голос. Молодой. Идет не с земли, ага, шелест крыльев. Это еще что за новости – там кто-то из Эриний? Мормолик? Кер?!

Тебе-то откуда знать. Призвал – оп, и на голову. Говорил же я – на кой великаны еще?! Дали бы мне одному, из засады…

Может быть, он еще не ушел далеко.

Да уж, не дальше дворца – это конечно! Видала, как он дунул?!

Женщина помолчала. Крылья бились о воздух раздраженно, нервно, гневно.

Я позову волков. Они могут выследить даже невидимку.

Мелькнула крылатая женская фигура. Стремительно мелькнула – не разобрать, кто.

А лучник остался хмыкать, разглядывать ручейки великанской крови и ждать остальных из горного народа – их тяжелая поступь раздавалась за ближними скалами.

Скоро будут здесь. Скоро – это хорошо, мне не нужно много времени.

Бесшумно перемахнуть через каменный хребет – держась так, чтобы меня скрывали черные туши местных, все еще пышущие жаром. Прыжком, точно рассчитав расстояние, вылететь на открытую местность: в одной руке – клинок, вторая вытянута в приказе.

Он почти успел наложить стрелу на тетиву, когда мой удар швырнул его на скалы.

Под ногой тихо застонал лук. Перемазанные в черном масле пальцы сжали белое горло.

Кто?! – прошипел я.

Наверное, ему не сказали, что Владыка-то – бешеный. Этому мальчишке из стигийских – клыкастому, синевато-бледному, наверное, родичу мормолик… вон и крылья не до конца отросшие.

Он и моргал с удивлением, только покривился, когда я чиркнул острием клинка ему пониже ключицы. Кровь выступила – исчерна красная. Смертный.

Кто?

Кричать он бы не смог: я сжимал ему горло. Зато мог смеяться.

Без шлема, надо же, прошептал в ответ и заклокотал передавленной глоткой.

Кто тебя послал? В глаза смотри!

Он закрыл глаза, улыбаясь юными губами.

Все...

И подался навстречу моему клинку с нежным предвкушением на лице, будто к возлюбленной в объятия.

Тихий, горловой всхлип. Я не стал препятствовать телу падать, но успел заглянуть в раскрывшиеся перед смертью глаза – мельком.

«Ни слова… ни звука… любые муки… награда грядет и будет превыше всего…»

Можно было бы подождать Таната, но допросить тень я успею всегда, а пока убираться нужно из этой местности. Насмотрелся.

Разве что колчан этого лучника с собой прихвачу.

Мир не желал пропускать. На поверхности было проще ходить по-божественному, а здесь… навыки, что ли, растерял?

Или просто плохо на дворец нацелился – вот и промазал мимо дворца?

Голос ручья у ног хрустален, тонок. Это потому, что ручей закован в хрусталь. Не до конца, правда: на два полета стрелы по течению, а дальше сложены прозрачные, искристые глыбы. Возле глыб плавают тени: примериваются, где тюкнуть, где огладить.

Лепестки запороли! Ах вы ж, пальцем в ухо деланы…!

Коренастый лапиф оглядел пышный куст, громко сплюнул и раздал подмастерьям по плюхе. Крайнему, который загляделся на меня, влетело сгоряча дважды.

Сдохли, а все туда же! И после смерти с вами, придурками мучиться?! Кому говорил – вот тут прожилки!

Куст позвякивал друг о друга ущербными листочками. Выточенными из зеленого камня, насаженными на медные стебли.

Каменный сад. Ненужная пышность – Эвклеева выдумка. Царю полагается поражать воображение гостей – раз. Сад какой-то все равно нужен, а растения возле Флегетона не живут – два. Драгоценностей понатащили немеряно – три.

Вот мертвые мастера и трудятся позади дворца – здесь хватает места.

Мелкие осколки драгоценностей неприятно хрустели под сандалиями. Кто-то из подмастерьев позади разинул рот:

Дядька Телеф, это, что ли…?! – и огреб дополнительно, особенно звонко. Голос мастера забубнил:

Тебе-то какое дело, ты точи себе, вырезай…

Так ведь… а чего он черный такой?!

Сказано – точи и вырезай! Нужно – и черный…

Мастер гудел однообразно, нудно. Под сандалии теперь ложились осколки алмазов. Группа безмолвных теней возилась с литым стволом яблони, яблочки-рубины висели здесь же, недалеко. Какой-то старец охал и крякал, хая работу молодых: «На это смотреть… Мне б на Полях Мук спокойнее было!»

Будущий каменный сад размеренно рождался к жизни; мастера-муравьи обсели каждую кочку: вымеряли, шипели друг на друга, прилаживались с тонкими, звенящими молоточками к мраморным подобиям чаш, сооружали какую-то беседку… Меня большей частью не замечали – а может, и не узнавали, небось, Ананка бы в таком виде не признала.

Какой-то юнец тыкался с корзинкой кованных из золота асфоделей. Его посылали, так изобретательно только мастера умеют: «…через глотку Ехидны и до самого Тартара иди со своими цветочками! Нам бы с деревьями закончить!» Мальчик на берегу хрустального ручья привязывал листья к веткам и напевал что-то нерадостное, про маму.

Размеренный и тонкий звон листьев гасил огонь в крови, заставлял задумываться, замедлять шаг, не торопиться в ставший очень далеким дворец.

Визг раздался, когда я почти достиг двери.

Громкий, в несколько голосов, из внутренних покоев.

И, еще не узнав один из голосов, я перешел с шага на бег. Шел – лезвием меча, стал – ядовитой стрелой. Ядовитой – это потому что насмерть, как только я… как только…

Женская половина – гинекей, я не знаю здесь всех комнат, но это неважно, найду по звуку, как в старые времена, рвануть дверь, визг повторился…

Перешел в смех.

Леэно, ну сколько можно плескать?! Холодно!

Госпожа любит, когда холодно!

Госпожа всё любит! Смотри, ты сделала настоящее море!

Левка завертелась на мокром полу, разбрызгивая воду и сверкая серебром волос. Двое нимф нежились в ванной розового мрамора; три или четыре мормолики с кувшинами готовились подливать воды; в нос ударил аромат притираний и масел; тихо ойкнули струны кифары из угла – там, видно, ютилась какая-то тень-музыкантка…

Милый?

Бдззынь!

Рыжая мормолика громко уронила кувшин. Нимфы дружно ушли в воду – только пузыри на поверхность всплывают.

Небось, не ожидали, что Аид Угрюмый черен не только внутренне, но и снаружи.

Уйдите, бросил я и не повернул головы, когда все, кто был в купальне, бегом кинулись к двери. Левка застыла посреди купальни, сияя мокрыми прядями и удивленно разглядывая меня.

Милый, что с тобой? Ты без плаща… испачкался где-то…

Я подошел. С опозданием вернул в ножны меч – так и ходил с клинком в руке.

Вцепился Левке в плечи и заглянул в бестревожные бирюзовые глаза.

И увидел то, что ожидал: били только по мне.

Милый? Где ты был? Что такое случилось?

Ее волосы липли к пальцам, перемазанным черной смолой. Я отстегнул пояс. Стащил пропахший смолой и дымом хитон, отбросил в сторону лук неизвестного мальчишки из Стигийских болот.

Устал. И измазался. Давай, отмывай, что ли. Раз уж затеяла купание.

Левка всплеснула руками, засмеялась, потащила в наполненную пеной купальню. Радостно что-то лепеча принялась намыливать волосы, оттирать извозюканные, липкие щеки.

«Может, ты замерз? Замерз, да? Я прикажу подлить горячей воды!»

Горячая вода не помогала: по спине струился противный холодок дрожи.

Танат явился позже, когда мы перебрались в скудно обставленную комнатушку возле талама. Я полулежал. Левка хлопотала над моими царапинами: обтирала благоуханной губкой изодранные колени и локти.

Садись, Убийца. Угощайся.

При виде бога смерти, хозяином шагнувшего в комнату, нереида потупила глаза, опустила плечи. Он скользнул по ней острием взгляда, потянул к себе миску с темным медом со столика, оторвал кусок ячменной лепешки, фиников в кулак прихватил. Опустился в кресло, прозвенев крыльями, снедь пристроил на колене.

Скажи кому, что бог смерти – отчаянный сладкоежка… у виска крутить будут.

Но не все ж ему кровь у алтарей хлебать.

Лучника видел?

Танат молча тронул рукоять своего клинка. Покосился на колчан в соседнем кресле, призвал одну из стрел с красным оперением, задумчиво повращал в пальцах. Тронул наконечник.

Хрис Стигийский. Из потомков Мормо. Ни у кого в свите не состоял. Об остальном спроси Гипноса. У него есть привычка пировать в болотах.

Отложил стрелу и принялся за мед с лепешкой, только зыркнул на мои исцарапанные колени.

Великаны?

Ага.

Левка, обтирая мне руки, подавилась испуганным вздохом.

Что это, по-твоему, Убийца?

Он наконец откликнулся взглядом.

«Заговор».

«И чего они хотят? Свергнуть меня? Занять мое место?»

Кивнул и тут же качнул головой. Свергнуть, но не занять.

«Ты слышал о том, что у мира есть своя воля?»

«Когда впервые сюда спустился. От Нюкты».

«А про то, что здесь не задерживаются цари…?»

«Перса отравила Геката…»

«Были другие. Они правили еще меньше, и Мнемозина стирала их имена со своих дощечек. Они сходили с ума, прыгали в Тартар, обращались в горы, пропадали бесследно… а мир оставался ничьим. Или вернее: оставался своим».

«Я пока не собираюсь в Тартар».

Танат остановил кусок лепешки, не донеся до рта. По белым пальцам, кованным в подземных горнилах, стекла одинокая капля меда.

«В том-то и дело».

И закончил с лепешкой. Ладонь Левки вздрогнула на моем лбу от невольного омерзения. «Чернокрыл ест как убивает, - веселился как-то Гипнос. – Он пьет как убивает, ходит как убивает… наверное, если бы он делил с кем-то ложе – из его спальни каждую ночь выносили бы тела».

Оставь нас, попросил я тихо, и нереида покорно выскользнула из комнаты.

Мы сидели в полумраке утлой комнатушки – я и первый учитель. Незадачливый Владыка, потирающий зудящий след на руке. Чудовище подземного мира, заедающее мед медовыми же финиками.

Еще что-то?

Спроси Гипноса. Меня они с собой не звали.

Боялись, что мне донесешь?

Опасались, что соглашусь.

Мы говорили не о том. Бросали неверные копья фраз, не глядя друг на друга. А вопросы тонули в полумраке – незаданные. Правильные, хорошие вопросы. О том, сколько заговорщиков и кто они. О вождях, об оружии…

Только вот это достойно мальчишки – задавать вопросы, на которые ты недавно получил ответ.

Кто они? Все. Сколько? А посчитай жильцов подземного мира, невидимка. Может, десяток-другой на твоей стороне… надолго ли?

Похоже, как царь я устраиваю только Нюкту, вечно спящего Эреба да Стикс, если горстку прихлебателей не считать.

Кто вожди? А про кого мне так настойчиво нашептывала Ананка, когда подданные только являлись на поклон? Харон, Эринии, Керы… стигийские…

Наконечник отложенной Танатом стрелы матово поблескивал чем-то черным, жирным…

Варевом, вышедшим из подземных болот.

Геката.

Вот видишь, Ананка, я был прав: я опять в битве. Вернулся воином, и расклад привычный, как в первых сражениях с титанами: горстка против войска, и не хватает только тебя – голоса, верного совета, направляющей руки…

Если бы ты хоть сказала, что мое противостояние с этим миром не заставит дрогнуть Гекатонхейров и раскрыться Великую Пасть – я и тогда бы успокоился.

Танат вдруг отставил – нет, отшвырнул – миску. Вытер пальцы о льняную ткань и прозвенел двумя словами:

Возьми оружие.

Потом, не проявляя нетерпения, подождал, пока я встану, опояшусь и проверю клинок в ножнах.

Вел он долго. Без колебаний выбирал путь между комнатами и коридорами, не отвечал на подобострастные приветствия прислуги, вилял между колоннами, пролетал насквозь широкие чертоги, чуть обогретые факелами, и мелкие комнатушки, где было слишком душно, где валялись подушки и перья и пахло вином. Потом жилые помещения прошли, начались какие-то не до конца отделанные залы, в которые я ни разу не забредал… да что ж, Убийца, мой дворец лучше меня знает?!

В окованную позеленевшей бронзой дверку (пройдешь – не заметишь!) Танат протиснулся из-за крыльев с трудом. За дверью таилась тьма, не разбавленная светом факелов, пахло закисшим металлом, холодом камня и пустотой. Ступени из престарелой бронзы вели вниз и вниз, я закрыл глаза, привыкая, а нянька-тьма все не желала раскрываться.

Темно, как в Тартаре.

И мурашки по коже. Как в Тартаре.

И крылья Таната перестали шелестеть.

Только откуда-то издалека слабо тянет холодом. Спуск закончился, вот он – грубый, шершавый пол и одна-единственная стена, а куда она тянется и есть ли предел…

В кольце Флегетона строил не только Крон.

Шагов Убийцы не было слышно. Но говорил он вблизи. Это зря, лучше б издалека говорил. Знаю я его повадки.

Здесь пытались поставить дворцы Перс и те, остальные… кто был до него. Первым был дворец Эреба. Мы сейчас в его подземельях.

В подземельях подземного мира?

«Глубже только Тартар», мягко подтвердила Ананка.

В этих стенах живет память тех эпох. И их тень. Ты сейчас во тьме Эреба.

Удар пришел отдельно от голоса. Будто меч Убийцы не нуждался в руке. Или голос смерти может звучать без рта.

Клинок вспорол брюхо темноте, чудом не задел меня, я нырнул под него, не слушая, не видя… ощущая кожей. Меч в руках дернулся в ответ – мстительным хищником. Нашел противника, скрежетнул бронзой о железо.

Пустота под мечом. Дрожащие нити оттенков силятся – и не могут разорвать предвечную тьму, она что-то сегодня несговорчива и не хочет помогать невидимке. Не подскажет, откуда будет следующий удар: справа? слева?

Сзади!

Рубящий, в бок. Успел уйти, отразить можно даже и не пытаться, Убийца уже на другом месте, на этот раз чуть между лопаток не всадил. Пригнуться! Отскочить! Да где ж эта тварь железнокрылая, опять ушел?!

Он-то в темноте эребской как днем видит…

Лезвие ядовитым хоренышем высунулось из мрака, куснуло за руку, опять скрылось. Нет, на этот раз я достал его по крылу. Хотя что толку, у него ж крылья железные.

И ведь ни пером же не звякнет, когда так надо!

Ни дыхания противника, ни звука шагов, ни шороха одежд – нет противника, бесшумнее смерти – только достающий тебя отовсюду клинок, имя которому – неотвратимость. Мрак отрастил сотню жал: не отбей, не уклонись – вопьется, выпьет кровь и заменит ядом.

Я закрыл глаза, все равно оттенки искать было бесполезно. Эта тьма на стороне учителя, его нянька и колыбель. Смотреть надо глубже. Смотреть – в себя, где густо клубится другая тьма, которую я притащил с поверхности, из Черного Лавагетства, где таится что-то, острее меча, что нужно только разбудить и высвободить…

Расслабить мышцы – отпустить на свободу. Медленно дать перетечь силе в меч: это все равно дерусь я, мне бы только подловить его, чтобы разик… напрямик…

С Танатом всегда было непросто драться. Особенно друзьям. Врагов у него нет, вернее, нет смельчаков, которые бы так себя назвали.

Не знаю никого, кто был бы так разнообразен в бою: я помню, как дрался с молнией, помню ураган, целую толпу титанов (и все мечники!), помню рой стрел и огненную ярость драконов, неистовство шторма, ледяные воды, наверное, Стикса, помню, как его меч оборачивался жалом скорпиона, или болотной гадюкой, или падающей на землю звездой.

Сегодня это была многоголовая гидра, извивающаяся во тьме, жадно рвущая змеиными пастями с разных сторон, с холодной злобой бросающаяся на чужака: тот посмел влезть в любимое болото.

Змеиный шип. Шуршание черной чешуи по каменным плитам. Раззявленная жадная пасть с шеей из черного железа.

Змеиный шип. Холодок – легкий-легкий, такой бывает только от приближения неминуемого.

Звук столкновения металла с металлом, и вот уже другая голова, головы не перерубишь, их сотни, яд стекает по клыкам, и я уже почти не успеваю поворачиваться, чтобы ударить в ответ, я только скольжу, уходя от ударов.

Скалясь в темноту и заставляя проснуться то, что там, на дне, что острее клинка и тверже адаманта, то, что держит на себе оковы Тартара.

И один удар – всего один удар, с болезненным упоением...

Один удар – как бог.

Грохот. Звук скольжения по полу железных крыльев.

Оттенки вернулись внезапно, будто кому-то вздумалось притащить факел. Вылезли, закривлялись: обрисовали серое одеяние, разметавшиеся в падении волосы, распластавшиеся крылья…

Мой клинок у бледного горла. Разомкнувшиеся губы.

Бездарно дерешься.

Еще миг – и я бы заржал. Хуже Жеребца.

Но Убийца не шутил. Просто высказал вслух то, что думал.

Почему?

Потому что не тем.

Первый учитель лежал на полу, раскинув крылья. Нерадивый ученик стоял над ним, упираясь ему в горло клинком.

Это мой меч. Который я взял в случае надобности.

Он оттолкнул острие от горла и поднялся, прогремев крыльями.

Разве я сказал: возьми меч? Я сказал взять оружие.

Возражения встали у меня поперек глотки.

Где твой двузубец, невидимка?

Валяется, небось, где-нибудь в тронном зале. Или в спальне у стены – как поставлен с утра, так и стоит, и кованные морды псов кисло кривятся. Тяжелый, неудобный, громоздкий, при ходьбе мешает…

Танат вдруг оказался рядом. Бледный, с горящими глазами. Стиснул пальцами плечи – сдавил так, что даже сквозь груз Тартара почувствовалось. Выдохнул в лицо:

Думаешь – чтобы стать Владыкой нужны дворцы? Суды? Поля Мук? Свита?! Владыке нужно одно – власть. Мощь. Где твоя власть, мечник-невидимка?!

Я вдруг понял: Убийца зол. Не просто зол – в белой ярости. Я-то за три сотни лет знакомства полагал, что его невозможно вывести из себя.

Думаешь – здесь достаточно хватать то, что под руку попало, и бить как бог?!

Тебе оказалось достаточно.

Он отпустил меня. Шагнул назад, сменил яростный блеск в глазах прежней холодной пустотой.

Не я твой противник в этой битве. Сегодня ты видел начало. Тебя испытали. Как я сейчас. И ты…

Я бездарно дрался.

Мечом, как бог. Как воин. Как жертва. Когда должен был – мановением руки, приказом, истинной властью…

Миром, которого у меня нет.

Можно сказать – развязал руки заговорщикам. Потому что если сегодня было лишь начало и испытание, то потом…

Что они сделают? – спросил я.

Лицо Таната смутно белело в темноте.

Ты знаешь, что такое бунты, невидимка.

Карателю Олимпа – еще бы не знать. Столетие подавлений восстаний и расправ над мятежниками. Впрочем, мне редко когда удавалось увидеть все с самого начала, всегда – разгар или конец.

Пепел в воздухе, оторванные конечности, воющая, обезумевшая толпа, прорывающаяся ко дворцу ставленников Зевса, кандалы или обугленные кости, летящие в солому крыш факелы…

Да. Я знаю.

Так благодари Ананку за то, что не видел наших бунтов.

И тьма вокруг дрогнула от злорадного предвкушения.Будто зритель, которому пообещали неповторимое зрелище. Жуткое, кровавое, неотвратимое – тысячи на одного…

Тысячи на одного, захихикала тьма. И в Тартар. Тебя там, кажется, заждались, невидимка. Посидишь в родственном обществе, подумаешь, как присваивать вольные миры. У которых, к тому же, еще и не твое имя.

Сколько у меня времени? – спросил я. – Сколько союзников?

Убийца отмолчался. Зато из темноты откликнулись радостно:

Ну, Чернокрыл точно с тобой, а я вот пока еще в раздумьях.

Из потемок вынырнуло белое пятно. Противно и сладко пахнуло маковым настоем. Звук дерева, долбящего о камень, ударил по ушам.

А то, знаешь ли, заманчиво. Плеснуть на тебя раз-другой, дождаться, пока скрутят – и кушай волю, сколько влезет, хоть пригоршней, хоть ложкой. Или что они мне там обещали? Выгоды какие-то сулили. Говорили, кстати, от Чернокрыла защитят.

Поверил? – сухо прилетело из тьмы.

Почти. Убедительно говорят, заразы, особенно Геката. Правда, вот какими способами защищать собрались – этого не говорят. Наверное, сейчас как раз обсуждают, как тебя прикончить.

От счастья, с которым это было произнесено, тьму вокруг передернуло. Убийца только фыркнул – прикончить смерть! – а близнец не растерялся и принялся серьезно перечислять. Светясь от собственной нужности.

Харон предлагает – в Тартар. Но тогда, опять же, непонятно, кто тени отторгать будет. Предлагали даже мне, я пока не соглашаюсь: волосы резать… и потом, у меня должность все равно важнее, потерся щекой о чашу. – Эврином цепи советовал. Даже цепи притаскивал. Но тут уже я ни в какую. Говорю: вы хоть воображаете, чего он наворотит, когда вырвется?! Проще самим в Тартар закопаться, так он же и оттуда вытащит и головы всем открутит. И нам, и не нам – за компанию. Геката хочет одурманить. Приготовить снадобье из лотоса с водичкой из Леты, чтобы был Чернокрыл благодушным и беспамятным…

Беспамятным – это еще куда ни шло, но благодушным…

Гипнос все не мог успокоиться. Живописал заговорщиков: Керы недавно присоединились… нет, они на меня не в обиде, а Поля Мук им даже нравятся… просто вольный мир им нравится еще больше. Ахерон колеблется, великаны примкнули давно, Стигийские там без остатка с самого начала…

Танат таился где-то в темноте и не шевелился.

Я думал. Мысли совались дурные, такие во время лавагетства не лезли.

Ударить на опережение, убрать вождей? Пронюхают. Одного упустишь, остальные поднимут бунт тут же.

Шлем? Шлем не в помощь, то есть, как разведка-то в помощь… какая тут разведка? Уже и так все ясно, неясно только – когда и как…

… открыто. Выведут всех, отрежут пути отступления, навалятся скопом, захватят дворец. Тебя – в Тартар, союзников… кого куда, а может, и туда же.

Тартар – идеальная темница. Зевс не решится ее открывать. Не решится войти туда, чтобы выдрать меня из лап остальных узников. Великая Бездна с удовольствием принимает, а вот отпускает с трудом, и даже если братьям удастся разомкнуть эту пасть – к тому времени я уже разделю участь отца. Пожалуй, меня узники раздерут на куски даже с большим удовольствием, чем Зевса.

Бежать? А далеко я сбегу, взяв такой жребий? Я не знаю слов, которые бы избавили меня от него. Попытаюсь отойти – рванет поводок, передавив горло. Этот путь пахнет дурманом безумия, и бегство – не мое оружие.

Оружие… двузубец. Чтобы понять его силу и свыкнуться с ним, нужно время, времени опять нет, я словно вернулся на Полынное Поле и стою напротив Убийцы, предлагая ему побрататься. Вот-вот попрошу провести в подземный мир – поговорить с Эребом и Нюктой, потому что не нужно бояться искать союзников там, где никто бы не стал…

Гипнос, сорвалось вдруг, и белокрылый умолк. Оказывается, так и говорил все это время. – Ты Гермеса не видел?

Ч-чего?! – опешили из темноты. – К-кого?!

Вестника Олимпа. Увидишь – передай: пусть явится.

Можно выиграть время, проскрипел из темноты Танат. Белокрылый затряс головой, вперяясь то в меня, то в брата.

Чем выиграть время? На что тебе Гермес-то сдался, Влады… невидимка? Армию себе хочешь на поверхности вербовать?

Братьев позвать. В гости.


[1] Нивелус древнее эллинское название Кавказа

Сказание 3. О братском визите и серебристом тополе

Поторопись, наперёд знаю всё, что случится.У нас впереди не год,

прошёл – никогда не настичь его.У нас впереди всего –

мгновенье полёта птичьего.У нас впереди – вздыхать,

всё – порознь, но – точка:отступит подземная рать этой ночью.

Виктория Орти


Тень. Густая, мощная тень затапливает чертог, в чертоге нет света – сплошь одна тень.

Сильная, живая. Это – плоть от плоти предвечной тени. Предвечной ночи.

Тень, равно приятная двум собеседникам и третьему – который не собеседует, а соучаствует.

Храпя за стеной.

Плавный шелест чего-то прохладного, невесомого по каменным плитам.

– Ты медлил прийти.

– Раньше ты не звала.

– Теперь позвала.

– Я явился.

Тихий звон – железом о железо. Мечи? Копья скрещенных взглядов во тьме?

Крылья?

– Мы тревожимся. Мы видим, что происходит, и мы тревожимся.

– Настолько, что ты послала за нелюбимым сыном.

– За ненавидимым. Не учись от Аты подмене слов… сын. В такие времена ненависть не в счет.

Мягкая, легкая ткань струится по полу, занимает каждый удобный закуток и ласкается к тени, а тень к ней, ибо и они части единого целого. Ткань пытается шорохом и податливостью приглушить жесткость слов.

– Расчет оказался неверным. Мы зря допустили до правления сына Крона. Жребий взял не тот, кто должен был. Не тот брат. Мальчик не справляется. Он не тот, кто нужен.

– Он воевал триста лет. Он больше не мальчик.

– Много ли разницы между мальчиком и юнцом? Между юнцом и зрелым дураком? Он не знает, что такое – править. Не слышит разницы между богом и Владыкой. Мир не признает его.

Из темноты молчат. Оттуда веет холодом – не поймешь, с какой стороны, наверное, с обеих.

Ночная свежесть против зябкой могильной прохлады.

– Хочешь узнать, почему я не позвала Гипноса? Он ничто в этой схватке. И он, и его сыновья – хотя они почти наверняка примут сторону бунтовщиков. Хочешь знать, почему бунт еще не вспыхнул в полную силу? Они боятся не мальчишки… они боятся тебя. Но недалек час, когда даже этот страх их не удержит.

Звон железа и шуршание ткани ведут свою беседу за спиной матери и ненавидимого сына. Шуршание стелет мягко, убеждает, усыпляет… железо рубит коротко и резко.

– Ты хочешь, чтобы я не вмешивался.

– Да… хочу. Мальчик обречен. У него осталось два выхода: бегство и бесславие или же Тартар. Перестань стоять на пути у неизбежности.

Прохлада. Шорох – кажется, что по плитам скользит, извиваясь, змея, и нежный голос плавно скатывается в шипение:

– Если ты дорожишь им, то сам выведешь Кронида отсюда. Выведешь – чтобы никогда больше он не спускался сюда. Ты понял меня, сын?

– Я понял… мать. Я не стану защищать сына Крона.

Храп за стенкой звучит особенно раскатисто, но зов металла в крыльях – громче.

– Но я буду сражаться на стороне Владыки этого мира.

Умолк, поперхнулся храп. Свилась в кольца невидимая змея на полу. Побледнели и выцвели тени, на миг обрисовав точеный белый профиль.

– Что… что ты сказал?! Что ты посмел…?!

– Ты забыла о третьем выходе… мать. Мальчик справится. Он станет великим Владыкой.

Неслышно звучат удаляющиеся шаги.

Тень сгущается, скрывая за собой довольную улыбку.

Я знаю, что это было. Увижу это позже, в испуганных глазах Ночи, когда покину покои ее супруга – во второй ипоследний раз.

Стол был опрокинут и разбит. Лежал, задрав кверху четыре ноги, – смирившимся, подохшим зверем. Вино черными лужицами растеклось по полу, смешалось с бессмертной амброзией. Какая-то тень из прислуживающих прерывисто икала в углу.

Светильники – целые и те, по которым пришлись случайные удары клинков – сияли неправильно. Странно сияли – посылая в воздух охристые круги разных размеров.

Я потряс головой, и круги пропали.

Наверное, хорошо, что вестником от братьев выступил Танат. То есть, вестником-то выступал Гипнос, а вот передавать ответы от братьев он дальновидно явился вместе с Убийцей.

Тьма бешенства накатила после первых фраз, хлынула в глаза, жирным пеплом запорошила рассудок. Сначала я, потом мир потонули в огненно-черной вспышке: будь он один, Гипносу пришлось бы худо.

Танат же стерпел единственный удар, а после вмазал в ответ.

Отпустило быстро, как всегда. Я сказал: «Хватит, Убийца», – и опустил клинок. Когда я сдернул с пояса клинок – это было неясно.

В глазах плыло алым, то ли от удара Таната, то ли еще от чего, Гипнос висел под потолком, оберегая чашу. Когда я отшвырнул оружие, стало ясно, что в эту же чашу бог сна тихонько похрюкивает.

– Аэдам… – приглушенно неслось сверху. – Братец Мом бы бессмертия не пожалел… такое увидеть… Чернокрыл, а ты хоть помнишь, что этот, внизу – наш царь?!

– Ненадолго, – выплюнул Танат. Прозвучало хуже, чем «бездарно дерешься». Больше Убийца ничего добавлять не стал. Правда, на меч мой смотрел выразительно.

Меч, не двузубец. Двузубец – здесь же, возле груды щепок, которая была креслом, стоит у стены безмолвным свидетелем очередного провала. Собачьи морды такие мины выдают… Убийце для такого перед зеркалом нужно тренироваться.

Правильно выдают. За меч схватился, надо же…

Танат молча вышел, оставляя своего царя на растерзание белокрылому братцу. Стихло икание из угла – тень предупредительно скользнула сквозь стену, подальше от страшной комнаты. Я подошел к бывшему креслу, погладил двузубец кончиками пальцев.

Брать не хотелось. Никогда не был копейщиком.

– Значит, ни в какую?

– Зевс – тот точно, – откликнулись с потолка. – Нет, говорит. Лучше вы – к нам, то есть, ты – к нему. А то брат ни разу посещением не удостоил, а Громовержец – просто так в подземелье в гости?! Там еще жена его усмехается, сестра поддакивает…

– Гестия?

– Деметра. Но эта уже по-другому. Только избавились, говорит, – так еще теперь и в гости ходить!

– Деметру я не звал.

– Я так и передал. От твоего имени. Так она все руками махала. Говорила – умолял бы, не пошла…

Острия были холодными. Гладкими. Искусно кованными. Смотрели друг в друга, отражаясь в черной гладкости до бесконечности. Почему все-таки – два? Вряд ли у мастеров-Циклопов в кузнице просто болванка отпала.

Сжал забытое чудо-оружие пальцами. Приподнял.

Тяжело, неудобно, непонятно как-то, как бить…

– Но ты же и не рассчитывал – чтобы Громовержец, а? Тут еще все эти слухи про него сейчас ходят… Гневный какой-то. После этой истории с царем Ликаоном. Ходит, с ветрами шепчется, с Нотом особенно, дела смертных забросил, за молнии хватается.

Гипнос наверняка на Олимпе с Гермесом встретился. Небось, проверяли за амброзией – кто кого уболтает.

– Что Жеребец?

– Ни на шаг от Громовержца. У меня, говорит, дела важные. Пусть брат сам ко мне наведывается… слушай, ну, пошли ты Чернокрыла? Он уговорит, он умеет.

Нельзя. Такого вестника расценят как вызов, а братья и без того не расположены. В последний год я забыл о них окончательно. Сколько раз отказывался явиться на пиры по приглашению то одного, то другого? Гермес уже и летать перестал.

– Значит, ни в какую.

Ни в какую, – радостно щерятся псы на двузубце. Нет, не получится привычно – в обход, через обман, через страх. И времени отыграть не получится.

Лезь в драку, невидимка. Играй во Владыку.

– Ну, только разве что ты женишься – это он так сказал. А сам смеется. Говорит – ради такого события я бы все бросил, пешком впереди колесницы побежал бы! Ты это, ты только… я его слова передаю!

Гневная вспышка легкими молоточками стукнула в виски, но разум не затуманила, прошла мимо. Я отставил двузубец.

Мне отчаянно нужен визит Зевса или Посейдона. Дружественный. Хорошо бы – со свитой. Это подтвердит, что трое Кронидов – все еще братья. Что – как в прежние времена: ударишь одного – получишь от двух других разом.

– Смеялся, значит?

– Да там не только он, там все… у Посейдона там сейчас еще братец-Мом в гостях, так он тоже… пару слов обронил.

Ясно, что может обронить Мом-злопыхатель. Теперь-то не боится секиру в голову поймать.

– Говоришь, на мою свадьбу явится?

– Да на такое посмотреть вообще весь Олимп сбежится! Эй, невидимка… ты чего… ты чего, жениться собрался?!

Я не отвечал, глядя на оружие, для которого мне очень, очень нужно выиграть время…

А почему бы и нет.


* * *


– Зевс и Гера скрывали свои отношения три века, – сказал я в тот же вечер, если в Эребе бывают вечера. – Нашим больше. Обряды можно совершить хоть завтра.

Она покачала головой. Взяла у меня из рук гранат, покатала в ладонях и медленно побрела по темной ивовой аллее, вдаль от ручья, в котором рассеянно купала руки. Когда я догнал ее – вздрогнула и с опозданием улыбнулась.

– Не надо, милый. Я говорила тебе: Владыке нужна хорошая жена, не нереида…

– Амфитрита, жена моего брата, из океанид.

– Ну, это ведь только твой брат! О его неразборчивости сестры тоже поют, – наконец засияли белые зубы. – Мой отец, Нерей, наделен предвидением, как Япет или Прометей. Трижды он предрекал мне судьбу: первый раз сказал, что мне суждено полюбить невидимку, второй раз – что, не давая обет безбрачия, я останусь не-женой…

– Третий?

– А третий был странным. Ты знаешь о Дафне?

Я пожал плечами. Левка кивнула и уселась на корень, услужливо выставленный древней ивой из-под земли. Откинула голову к темному своду.

– Она была дочкой Пенея, речного бога. Мы дружили. И вот однажды когда она возвращалась с нашего побережья, ее встретил сам Аполлон. Погнался за ней. А она, перепуганная, понеслась к реке отца. Аполлон настиг ее у самых берегов, и тогда она взмолилась к Пенею… Он внял призывам дочери и обратил ее в дерево. Его называют лавром. Вечно зеленое – я видела…

Она смахнула серебристую прядь, которая невзначай пристала к щеке. Улыбнулась, но горько:

– Ты смотришь с удивлением, милый… в твоих глазах так и написано: «Ну, и стоило оно того? И что эта дура неслась и спасалась?» И правда дурочка, да? А самое удивительное, что она грезила Аполлоном, мечтала встретить его, хоть взгляд поймать, тихая наша Дафна… Только вот бог Эрот, сын Афродиты, разозлился на Мусагета[1], потому что тот назвал его лук игрушкой. Разозлился и послал две стрелы. Любовную – в Аполлона. А убивающую любовь – в сердце моей подруги, вынудив ее спасаться от собственной мечты и навеки стать венком в кудрях у Сребролукого. Когда я узнала об этом – я плакала… не думай, милый, я умею… Я плакала и рассказала эту историю отцу, а он посмотрел на меня печально и сказал: «Вот и ты тоже…».

– Что?

– Я не знаю – что. Может, Эрот выстрелит и в меня, как в бедную Дафну? Может, и мне суждено встретить Аполлона или еще кого-то и обратиться в бегство? Перейти дорогу разгневанной богине, которая сделает меня кустарником или деревом и сплетет венок из моих листьев? Ананка…

Та, кого она назвала, многозначительно хмыкнула из-за спины, но ничего не ответила. А Левка, глядя мне в глаза, прибавила тихо:

– Еще отец велел передать тебе, что у тебя в жизни будет только одна женщина. Женщина-рок. Женщина-судьба. И я знаю, милый, что это не я, потому что такие как ты женятся по большой любви, или остаются одинокими навеки, или…

– Или?

– Или и то, и другое.

Она опустила взгляд на гранат, который согревала в ладонях. Вложила его мне в руки – блеснули в прорехе кожуры зернышки кровавым блеском.

Пальцы у нее были холодными – холоднее моих щек. Глаза-лагуны потемнели: бездонная глубина, еще спокойная, только с моря шторм надвигается…

«Ты так долго не видел штиля, мой милый… Только штормы. Только война. Даже когда не война – все равно война. Разве могу я мешать тебе – домашним очагом на поле брани? Вспомни обо мне, когда твоя война закончится – хорошо? Вспомни, когда наступит штиль».

Воды безобидного ручья потекли от ее слов холодом Стикса – вязким, холодным предчувствием…

Не терплю предчувствий: они сбываются.

«Хорошо. Начнется штиль – и я о тебе вспомню».

Радостно улыбнувшись, Левка скользнула прочь, растворилась среди ив.

«А мог бы ей приказать, – ехидно заметила Ананка. – Или ты даже бабам приказывать не научился? Совершить обряды. Позвать братьев…»

– Мог бы. А мог бы – выбрать любую нимфочку или богиньку с поверхности, умыкнуть в подземный мир и заявить, что женюсь. Дело не в этом.

«В чем?»

Лазурный гиматий мелькал среди искривленных, обросших белесым мхом стволов. Крыльями диковинной птицы, несущейся в клочковатые, ураганные облака.

В том, что эту бурю мне встречать одному. Одинокому утесу среди волн.

Разве что только другой какой специалист по волнам явится.


* * *


– Я… явился!

Двузубец – коварная скотина – извернулся, дернулся из руки и устремился на голос. Я вцепился в проклятое оружие, рванул назад, и изменившее направление копье радостно вошло в пол у ног Оркуса.

Обомлевший бог клятв, которого какая-то нелегкая принесла в подвалы дворца, смерил взглядом глумливые собачьи морды. Потом – меня: полуголого, с волосами, перехваченными ремешком и в той степени раздражения, которую Гипнос обозначал как «Чернокрыл на подлете».

– Что?!

Ответить Оркус оказался не в состоянии по той простой причине, что приклеился ко мне глазами. И добро бы – к лицу, а то сначала к плечам, потом к рукам, а потом взгляд неудержимо пополз вниз…

Только когда я раздельно пообещал дослать ему двузубец в голову, божок вздрогнул и вспомнил о даре речи.

– А? Кто? Посейдон. Э-э, Владыка Посейдон.

– Что – Владыка Посейдон?

Оркус глубоко вздохнул, почему-то потер бедро и обозначил, что Владыка Посейдон – у ворот подземного мира и желает говорить с братом.

Умение не выражаться словами пригодилось как нельзя лучше. Из длинной тирады я прошипел вслух два последних слова:

– … Тартаром в печень!

Потом схватился за двузубец и не без труда выдернул из пола: в последнее время оружие Циклопов упрямилось.

Об упрямстве могли бы порассказать глубокие зарубки на стенах и каменное крошево, оставшееся от старых обломков колонн, на которых я тренировал умения. Засыпанный камнями гиматий у стены и хрустнувшая под кулаком гранита фибула–щит тоже могли бы пожаловаться на мастерство подземных ковачей.

Даже когда я бросился к черной лестнице, двузубец потянул руку назад. Мгновенно, но ощутимо. В настоящем бою такое мгновение может стоить конечностей.

– Давно он там?

Оркус скакал по ступенькам пониже своего царя, почтительно рдея, когда я на него оглядывался. Мое облачение в хитон (на бегу и по-божественному, с одного жеста) подданный встретил разочарованным вздохом.

– Час уже… может быть. Сначала пока донесли… А Гипноса нет… И никто не знает, где ты, повелитель… стали искать… а потом кто-то спросил у Левки, а она сказала, что ты можешь быть в подземельях…

Стадо подземных баранов. У Левки спрашивали! Да последний раб во дворце знает, что господин, когда нет судов, торчит в подвалах в компании двузубца.

Правда, версии о том, что я забыл в подвалах, ходят разные, от «задурили голову, вот и отсиживается» до «у него там нимф полные комнаты».

В бывших подземных чертогах Эреба я начал пропадать после третьего покушения, когда одна из подружек Левки попыталась садануть отравленным кинжалом. Вопли коцитской нимфы, когда ее утаскивали на Поля Мук, говорили лучше любых признаний.

«Мне недолго оставаться там! Скоро! Уже скоро! Ты не спрячешься, чужак!»

– Он со свитой? – спросил я, останавливаясь на вершине лестницы и перекидывая двузубец в правую руку.

Оркус томно и мечтательно вздохнул, покраснел и не сказал ничего внятного. К счастью для него, вокруг нас уже был дворец, переполошенный внезапным визитом брата, по коридорам и покоям шныряли проворные слуги, тени, бегали напуганные распорядители – и каждый знал больше меня.

Выяснилось, что Жеребец оказался верен себе. Мало того, что приперся без извещения и без свиты, так еще заявился хозяином. Пнул Харона, распугал тени, а закрывшимся при его приближении вратам заявил: «Отворяй, собака», – на что врата оскалились золотыми мордами, посверкали алмазами на столпах, но так и не открылись. Явившихся на крыльях Кер и Эриний Черногривый покрыл руганью, из которой «хари подземные» оказалось самым мягким выражением. Правда, с Оркусом, которого приволокли под мышки и тоже по воздуху, был благодушен, шутлив и даже ущипнул бога клятв от широкого сердца за…

– Подробностей не надо, – оборвал я. – Я приму брата как должно.

Эвклея искать не потребовалось: он бесцеремонно сгреб меня за полу хитона из-за колонны.

– Пир готов, – доложил лениво, – одежды тебе – вот. Хитон белый сам сотворишь, а плащом сверху прикройся.

От распорядителя явственно разило вином: сам выбирал к пиру. Долго выбирал, вдумчиво.

– Колесница у входа ждет, – и в ответ на мою недовольную гримасу: – А ты думал – ножками за братом?!

– Пошли за Танатом и Гипносом, – велел я тихо и в ответ получил привычный взгляд о том, что дурак я, хоть и царь: за всеми уже послано.

Белый хитон получился с веселенькой траурной каймой на краю. И по колено, будто на юнца. Ничего, пурпур фароса скрыл огрех. Пока я перехватывал ткань и закалывал на плече фибулой, Эвклей успел повесить мне на руки пару браслетов – для пущей царственности.

– Сойдет, – махнул рукой распорядитель. – И давай скорее, пока этот остолоп нам второй раз ворота не снес.

Быстрым шагом направляясь туда, где ждала колесница, я услышал только тихое: «Вот ведь когда не надо пожаловал…» – а дальше Эвклей хрипло заорал на какого-то распорядителя, и слушать стало бессмысленно.

Дворец отступил, выпустил меня из утробы навстречу колеснице. Приветственно заржала четверка, стрекало и вожжи оказались в руках, и свистнул в уши настороженный воздух подземного мира.

Густой от предвкушения.

Жеребец правда не вовремя.

Подземные чересчур обнаглели: уже скалятся в лицо и не думают кланяться. Сейчас их испугом не возьмешь, наоборот, ударят как можно скорее, пока за Посейдоном и Зевс не явился. С молниями.

«Два выхода», – не согласилась Ананка.

Да, два: они или присмиреют до поры, или озвереют вконец. Но интересно не это, интересно другое: что от меня сейчас понадобилось Жеребцу?!

С последнего победного пира не видались. Сам же сказал, что не собирается, а тут вдруг: сил никаких нет, готов двери снести, только б с подземным братом повидаться.

Если бы еще…

Мысль оборвалась, будто перерезанная Мойрами нить. Качнулась верная колесница, хрипло вскрикнули колеса, потом под днищем глухо хрупнуло, хрустнуло, раздался треск – и колесница наклонилась влево, начала проседать на мраморную дорогу.

«Ось», – сообразил я, глянув на вихляющиеся колеса. Перепилена ось или выдернуты чеки из колес. Мысль порхнула осторожной птахой, а пальцы судорожно вцеплялись в вожжи, сам откинулся назад всем весом: нужно замедлить коней, пока колесница не грохнулась на всей скорости днищем о дорогу.

Узкое тело скользнуло между густыми зарослями тополей по правую сторону от дороги, совсем близко янтарем блеснули глаза, клацнули зубы, раздался визг – и когтистая лапа с размаху ударила в борт колесницы.

Если бы я успел притормозить лошадей, весь удар без остатка пришелся бы по ногам Орфнея. Четверка поняла это хорошо – и впервые воспротивилась руке колесничего, продолжая стремиться вперед, хотя я натягивал вожжи.

Впереди с треском разверзлась земля. Один из притоков Флегетона змеей переполз дорогу, открыв трещину в десять шагов шириной.

Кони, мотая головой, рванулись было свернуть с тропы, но стигийская тварь – помесь дракона и льва – не отставала, лаской стелилась следом по притоптанным асфоделям, норовила достать…

Раздался скрежет, потом треск под днищем (значит, все-таки ось), колеса брызнули в стороны, укатились, блестя спицами, а колесница с силой ударилась о дорогу. И одновременно с ударом я подпрыгнул, шагая сквозь густой от злорадства воздух вверх и вперед, на переднюю кромку колесницы, и разом выхватывая из ножен на поясе кинжал.

Хорошо хоть – хитон короткий, а вот фарос в ногах путается.

Бронзовая капля мягко прильнула к ладони, миг я удерживал равновесие, а потом полоснул постромки и одновременно выбросил из кулака поводья.

Квадрига, махнув аспидными хвостами, с ржанием умчалась вперед, а колесница зашаталась и стала заваливаться на левый борт, скрежеща боками по камням.

Выбора не было: я шагнул на дорогу, заслоняясь колесницей от нетерпеливой алой пасти, лоснящейся лунно-желтой шкуры и янтарных глаз. Приток Флегетона был близко, от него тянуло жаром, но я встал на его краю, лишь немного оцарапав колени. Да еще порвал плащ. Второй за день.

Адамантовые когти проехали по борту упавшей колесницы, взметнулся драконий хвост – стигийский жилец махнул через груду бронзы, яростно дыхнув пламенем.

А от того, во что недавно была впряжена моя квадрига, ухмыльнулись две собачьи морды пониже острий на двузубом копье.

Двузубец валялся возле колесницы, такой же бесполезный, как она сама теперь: между ним и мной лежали пасть, янтарь глаз и адамант когтей, и огненное дыхание, и предвкушение мира – пропасть хуже Тартарской.

А меч я перестал носить дней пять назад, и в руке – короткий зуб кинжала.

Позади – приток Флегетона дразнится тысячью горячих языков: «Бе-бе-бе, Кронид, бежать-то некуда!»

И сведенная, сжатая в плотные складки ткань мира лежит так, что через нее не шагнешь, не уйдешь…

Посейдону придется немного подождать брата. Надеюсь, это стигийское отродье тут одно-единственное.

Если так – то они все же не рассчитали, что я на войне и не таких навидался.

Воздух хлынул в грудь в ровном вдохе, глаза сделались глазами Убийцы – ледяными и ничего не подсказывающими противнику, отчего противник сразу становится жертвой, сколько бы у него не было зубов, хвостов, когтей.

Тварь швырнула себя вперед без разбега, одним пружинистым, молниеносным движением. Мелькнули фанатично горящие глаза – отражение мира, не желающего чужака на трон. Когти почти коснулись лица, когда я нырнул влево и вниз, как в ножны, сунул кинжал под челюсть. И ударил как бог голыми руками, не давая противнику остановиться, продлевая его прыжок до огненной расселины…

Лоснящийся бок пронесся мимо, драконий хвост задел плечо, но я почти успел отойти от края – когда край обрушился под ногами.

Огонь Флегетона вцепился в сандалии так, будто не ждал лучшей пищи. Пламя было непривычным. Не тем, что я призывал на приговоренные деревни. Не тем, что – в очагах, или в кострах на привалах.

Я висел, цепляясь за горячие камни, а чужое пламя пожирало фарос, обжигало ноги, стаскивало вниз.

«Не бойся, – весело шипели гадины огня. – Не убьем, бессмертного-то! Так, личико подправим. Будешь с виду наш, подземный. Прожженный подземный, можно сказать…»

А может – показалось, пока, напрягая мышцы, божественную сущность, все силы – пытался вырвать себя из огненных объятий?!

Проклятый двузубец валялся возле колесницы мертвым грузом – чудесный подарок, от которого никакого проку. Где-то слышалось отчаянное ржание квадриги и легкий шелест крыльев с дурным, знакомым до отвращения сладким ароматом…

Прохладный вихрь ударил в лицо, и запястья стиснули белые пальцы.

– Ну, Кронид, ты даешь, – выдохнул Гипнос, вытаскивая меня на поверхность. – К нему брат – в гости, а он развлекается.

Языки разочарованно дернулись следом, опали и отправились дожирать добычу – отчаянный вой стигийской твари еще слышался из горящих вод. Белокрылый почесал нос, заглядывая в расселину.

– А во дворце сплетничают, что ты ванну с нимфами принимаешь. А ты вона как… и не с нимфами.

Я молча тушил ладонями волосы – успели заняться от искр. Фарос обгорел по краям, местами пропалины были даже посередине. Сбросил плащ. Осмотрел ожоги на ногах – не сильные, играючи прошло.

– Танат где?

– В делах, – охотно отозвался белокрылый. Его хитон тоже успел подкоптиться, и Гипнос рассматривал пятна гари с недовольством. – А у меня во внешнем мире теперь дел нет, вот я и явился, а тут кони ржут и Флегетон посреди дороги пыхает.

И цари во Флегетон посреди дороги валятся. Я подошел к колеснице, взглянул раз и понял – хлам. Изделие тельхинов, пережившее половину Титаномахии, не вынесло норовистого подземного мира.

Поднял двузубец.

– …а тут еще ты такой висишь, ну я и думаю: хватит ему прохлаждаться, там же Посейдон, да и вообще… вдруг чем пригожусь!

Белокрылый в кои-то веки и правда пригодился. Метнулся во дворец за запасной упряжкой: кони были не из Гелиосовых конюшен, фыркали и пугливо мотали головами, когда я вставал на запасную же колесницу, но для одного выезда годилось. Новый фарос и даже сосуд с нектаром запасливый бог сна прихватил с собой.

А после всю дорогу еще в небесах страховал: «А то кто тебя знает, залезешь в огненную пропасть, только бы гостей не встречать».

На этот раз к вратам добрались быстро, и створки распахнулись от единственного повелительного жеста.

– Радуйся, бр…

Приветствие встало поперек горла валуном. Есть такой валун в бывших Темных Областях, а теперь Полях Мук. Валяется возле каменистого холма. Я пока их так и не приспособил – ни холм, ни камень.

Трезубец – первое, что бросилось в глаза. Он лежал в пальцах Черногривого так идеально, будто вырастал из руки, будто руку и трезубец нельзя было разомкнуть. Три острия заносчиво пялились вверх.

Туда же, куда глядел нос брата. Вернее, Владыки Посейдона – с высоты своего величия озирающего чужие владения.

Укрощенные иссиня-черные волосы лежали по сторонам властного лица покорными волнами, спадали на плечи, на гиматий цвета моря. В обруче, которым были перехвачены волосы, каплями сверкала бирюза.

– Радуйся, Владыка Аид. Что же заставляешь ждать гостей?

Он шутит – первая мысль. Кто шутит? – вторая. Третья: Ананка там наверху наверняка что-нибудь напутала со своей осью мира.

«И ничего не путала, – надулась пронырливая Судьба за плечами. – Ты лучше брата встречай!»

Да какого брата, это ж не голос Жеребца, он никогда так не стоял, так не говорил…

– В подземных владениях дураков не меньше, чем на поверхности. Слуги не сразу донесли мне, что ты почтил меня визитом. Их покарают. Жестоко.

В бороде Черногривого скользнула чуть заметная милостивая усмешка. Поверх его головы я оглядел ведущую к мосту над Стиксом тропу, заполненную заполошными, жмущимися к обочинам тенями. Возле моста стонал, держась за поясницу Харон, даже отсюда было видно, что губы сына Эреба выговаривают: «…Кроновы ублюдки».

– Спросил меня, что я тут забыл, – равнодушно бросил Посейдон, проследив мой взгляд. – Холопов нужно учить, Владыка!

– Его тоже покарают, – еще равнодушнее отозвался я. – Приказать подать тебе колесницу, о властелин морей?

Нет, не так изменился все-таки. Вон довольная ухмылка вылезла в бороду, хоть и скрывает изо всех сил.

– Ты щедр, о брат мой. Нам с тобой хватит и одной колесницы.

С удовольствием побуду твоим возницей, брат. Заодно и поговорим по дороге. Может, ты что-нибудь ляпнешь – по старой-то памяти? Может, просветишь меня, темного и подземного, к чему этот несвоевременный визит?

Что визит был совсем несвоевременным – стало ясно сразу же после того, как Владыка Посейдон вступил на мою колесницу (с несколько недоуменной миной и фразой «Ты сменил коней, брат?»), и храпящие лошади двинули нас между асфоделевыми полями ко дворцу.

Обочин не было. Ни тополей, ни дорожных столбов, которые уже успел понатыкать Эвклей за последний год («а то теням непонятно,где стонать, а где мучиться!»). И асфоделей местами тоже не было.

Не было видно из-за тел.

Когда они успели сползтись, слететься, сбежаться? Выстроились в несколько рядов, за ними толклись любопытные тени, вырвавшие себя из плена асфоделей…

– У тебя обширное царство, Владыка, – заметил Посейдон недоуменно. – И жителей много.

Я кивнул. Мысли не желали сыпаться наружу словесной шелухой и были направлены на одно.

Не дать рукам ударить вожжами по спинам скакунов.

Они стояли молча. Изредка шелестели крыльями мормолики, лязгали зубами волки, скрежетали когтями стигийские твари. Далеко впереди на дорогу высовывались извивающиеся хвосты. При приближении колесницы хвосты убирались, а их обладатели обнаруживались в ряду остальных.

С клыкастыми ухмылками на мордах.

Мир молчал нам в лицо и ухмылялся тысячью ртов. Мир показывал свою армию – бесчисленную и убийственную, в подземном мире вообще все убийственное.

Подумалось почему-то: хорошо, что они не встречали меня так, когда я явился править.

Наверное, я бы сбежал.

– Что это твои подданные? – обронил Жеребец, который с высоты колесницы спокойно оглядывал когти, клыки, костистые руки, наполненные живым голодом глаза. – Почему здесь?

– Приветствуют.

Хотелось обернуться. Проверить: не смыкаются ли они за нашими спинами, не ползут ли вслед, чтобы послать в затылок стрелы и копья.

«За твоей спиной только я, невидимка».

Гипнос куда-то сгинул с его чашей – правильно, пусть не суется, тут без него хватает с этим приветствием.

Мы ехали медленно, как должно царям. По дороге белого мрамора между блеклого золота асфоделей и чеканных стволов тополей – и вдоль дороги, с одними и теми же презрительными, вызывающими ухмылками стояли тысячи жильцов подземного мира.

Свободного подземного мира, у которого не было и нет царей.

Крылатые волки. Колтуны свалявшегося меха, ощеренные в улыбках пасти, желтые клыки. Сыновья Гипноса. Многие сотни серых и разноцветных, страшных и заманчивых снов – жезлы приподняты в насмешливом приветствии, уголки губ тоже: добро пожаловать.

Великаны с окраин. Не те горняки, с которыми пришлось схватиться. Племена с севера мира, где они жили испокон веков. Подземные великаны – особые. Каменные, неповоротливые, заскорузлые. Дальше родичи Циклопов и Гекатонхейров – с десятком рук, вылезающих из брюха.

Мегара и Тисифона стоят, оскалившись хуже волков и поглаживая бичи, Алекто, потупясь и опустив крылья приткнулась рядом, и ее ухмылка безрадостна. Зато за спиной Эринии кривляется Лисса, завесившись волосами. Молча, и от этого молчания веет не безумием – жутью.

Стигийские жильцы – бесконечная вереница чудовищ. Пятна многоголовых гидр, скользкие тела, рога, когти, копыта. Ухмылки.

Бледные подземные дриады – ну, куда ж без них. Боги ручейков и болот, даймоны и пещерные твари, пара драконов, Керы свивают грязно-серые тела в одну единую усмешку…

Огненные воды Флегетона посреди дороги – это та самая трещина, возле которой пришлось задержаться. Колесницу убрали, через трещину успели перекинуть мост.

– Что с дорогой? – полюбопытствовал Посейдон.

– Чинят, – отозвался я, не вдаваясь в подробности.

Уже на подъезде к Полям Мук выяснилось, что иногда стоящие по обочинам чудовища – это даже полезно. За три полета стрелы от дороги на асфоделевых лугах подручные Эвклея вместе с конюхами, числом около трех десятков, носились за Никтеем и Аластором с сетями и уздечками. Кони храпели, вздымались на дыбы и, судя по нескольким телам, уже успели отправить кого-то из даймонов в мир грез копытами.

– Выгуливают, – не дал я возможности Посейдону задать вопрос. Чуть пошевелил вожжами, заставляя запасную упряжку ускорить шаг, а сам подумал только: куда делись Орфней и Эфон?!

Оказалось, братья успели заметить мою колесницу и возревновать к чужакам в упряжке.

Пробрались через рощицу черных кипарисов и кинулись выяснять, кого это я в колесницы запрягаю – и вот тут-то пригодилась вереница подземных жителей вдоль дороги.

Удар двух яростных черных смерчей пришелся в гущу стигийских, зашипела притоптанная копытом гидра, тишина сломалась, презрительных ухмылок стало меньше, а ругательств – больше, в толпе чудовищ мелькнула черная грива, лоснящийся круп, кто-то завопил: «Куда?!» – но Орфней и Эфон не зря со мной прошли Титаномахию: просчитали количество противника и, потоптавшись напоследок по даймонам, рванули обратно в поля топтать конюхов.

С заливистым сволочистым ржанием.

Я почувствовал, как скосился на меня Посейдон. Пожал плечами.

– Мир такой.

И пошевелил вожжами, заставляя лошадей идти еще быстрее.

За все путешествие до дворца я задал только один вопрос по существу:

– Что же заставило тебя наведаться ко мне, брат?

– Разве ты не приглашал меня в гости? Захотелось посмотреть, как ты освоился. На твою вотчину, на подданных…

– Что ж, это честь. Смотри.

Смотри брат, я такого зрелища ни разу не удостоился. Вот тебе все жильцы моего мира – с самыми лучшими, с самыми коварными ухмылками. А вот Поля Мук, по левую сторону, там-то никто не улыбается, там раздаются только стоны и проклятия, но зато в них больше искренности, чем в любой из ухмылок. И подземные не выстраиваются с левой стороны, не хотят заслонять зрелище истязаний. Что, Посейдон? Желаешь посмотреть на клюющих грешников грифов, на лижущий пятки огонь, на закованных в шипастые кандалы или закопанных в уголь? Полям Мук наплевать на бесплотность, знаешь ли, они заставляют тень почувствовать все сполна…

Впрочем, могу поспорить с тобой на твой трезубец – это еще цветочки по сравнению с тем, что ждет нас во дворце.

Жаль, не стал спорить, может, с трезубцем усмирять непослушание подданных было бы сподручнее. Свита встретила у дверей – от Гекаты до Мнемозины, с поклонами, и у всех, у каждого в глазах – ледяное презрение, на губах – приветственная, полная яда речь…

Посейдон, впрочем, мог всем подземным дать фору.

Он царственно хмыкал, когда его спрашивали об Олимпе. Так царственно, что мог бы перехмыкать Геру. Он снисходительно хохотал над шутками, и подземные зеленели от злости, потому что слышали эту снисходительность. Он умудрился вспомнить о Хароне и обратился ко мне: «Ему самое место на Полях Мук. Чтобы меньше вопросов задавал». Рассказал про то, как Нике-Победе хорошо живется на Олимпе и как Зевс не собирается ее отпускать: «А то там же Олимп, а тут-то Ника к чему…»

Осмотр дворца был короток: Посейдон важно покивал, разглядывая полы разного мрамора, золотые колонны и драгоценные фрески. Эвклей и свита разом зазывали дорогого гостя на пир, но я все же выдрал несколько минут для уединенной беседы – в комнатушке, уютно притаившейся рядом с мегароном.

Посейдон выступал величаво – плыл над полом коридора, не глядя по сторонам. Прямой, будто копье Афины проглотил. Владыка.

А на лежак плюхнулся прежним Черногривым, с пыхтением и словами:

– Ну, дела, брат…

Взял чашу вина, отхлебнул, сморщился – видно, в подводном царстве вкуснее. Спросил:

– Ты-то тут как? Держишься? Младший, небось, о тебе и не подумал.

Странно прозвучало это «младший». С удовольствием, что ли? Я пожал плечами. Повел подбородком – держусь, строюсь, хозяйство мое ты сам видел, пока сюда шли…

– Ну, это да… – начал Посейдон. Не выдержал, подкусил: – Ты б черепов понавешал по стенам – для полной-то картины.

– Черепа у Кер. У Эриний – просто кости, у Таната – волосы. Не хочу повторяться.

Несколько секунд брат пытался поймать искру смеха у меня в глазах, потом передернул плечами и пробормотал что-то о том, что «ага, освоился».

– Так я о другом… он же и тебе с этим потопом удружил? У меня неразбериха… Шутки сказать – дельфины аж у середины Парнаса плавают! То есть, обижаться грех – царство расширилось, только…

– Дельфины у Парнаса? – переспросил я.

Посейдон выглядел пугающе трезвым. Смотрел с недоумением. Потом пробормотал вполголоса:

– Ну, узнаю тебя. Ты и в прежние времена-то был нелюбопытный… только теперь-то мы Владыки, а? – приосаниться можно даже полулежа. – Ты б себе какого-нибудь советника по новостям завел или Гермеса попросил залетать.

Он выбрал себе чашу с нектаром, сунул в нее нос и пробормотал:

– Сдурел наш младший. Решил род людской извести. Мол, такие они и сякие, и нечестивые, и богов не почитают… правду сказать, не особо почитают. Чтобы жертвы какие… это редко, разве что сам явишься…

– Соратники, – пробормотал я.

Какое поклонение? Эти люди воевали с нами в Титаномахии. Бились медными палицами и топорами под предводительством Прометея и его брата. Кто-то был и в моих войсках.

Как прикажете боготворить тех, кто шел рядом с вами в бою? Орал и ругался сорванным голосом, получив стрелу или удар копьем, падал, обожженный драконьим пламенем, ронял оружие от усталости…

Нашего триумфа под Офрисом смертные не успели увидеть: мы двигались слишком быстро. А они, возвращаясь в свои дома, набивая рот едой, рассказывали женам как о самом обыденном: «И вот прем мы на них в атаку: справа Аполлон, слева Афина…»

Для них и богов-то – нет, и память о Титаномахии у них не приукрашена розовым героизмом.

– Ага, – на удивление понятливо кивнул владыка морей. – Распустились наши соратнички. Тут еще Ликаон этот подвернулся – ну, из Аркадии царь. Зевс туда наведался – то ли по делу, то ли просто в гости – так он решил ему проверку устроить. Бог или нет. Убил какого-то пленника, приготовил праздничную трапезу…

– Не помню такого, – заметил я, имея в виду, что тень царственного глупца ко мне не поступала.

– А его у тебя и нет. Зевс его в волка превратил. А дворец дотла – молнией. А после этого, говорят, злой ходил – как перед последней битвой тогда. Всё грозился им всем показать. Ну вот, договорился с Нотом, тот пригнал дождевые тучи. Ливень там такой… люди сотнями мрут, теперь-то молиться начали, а толку… Зевс сказал – под корень. До последнего. Весь медный век.

Ясно. Чтобы не осталось памяти.

Посейдон все прикрывал рот чашей, будто хотел не дать вырваться каким-то словам. Потом решился и опустил чашу.

– С ним что-то творится. Гера говорит, да и вообще… после жребия был нормальный, а потом вдруг… как лихорадка какая. По городам таскаться начал. По союзникам бывшим. К людям вот прицепился. Как будто места себе найти не может и ищет – войны, что ли? Противников?

Может быть. Все мы привыкли больше воевать, чем жить мирно за эти века, но казалось, что Зевс из нас троих больше всех приспособлен к мирной жизни. Жены, дети, пиры… хотя кто там знает.

Посейдон так больше и не сказал ничего. Сначала вспомнил про пир, потом на пиру же пристойно набрался и напоил всех подземных, которые осмелились явиться. Пощипал танцовщиц, пожаловался, что «тощеваты тут у тебя, в подземном царстве». Ущипнул Оркуса еще раз – видно, бог клятв показался потолще…

– За Аида Б-богатого! За В-владыку подземного мира!

Вино тут все-таки – и правда дрянь. Не пьянит ничуть. Или это с меня хмель слетает, как погляжу на косые усмешки аэдов, тихую ненависть в глазах танцовщиц, яд в улыбках виночерпиев…

Правда, смотреть особенно не на что.

Исплясавшиеся танцовщицы подались на передышку. Аэды устали славить подводного брата и втихаря набрались вместе со всеми: не клюет носом только дюжий бельмастый старик в серой хламиде, на время отпущенный с Полей Мук, чтобы сыграть на пиру. Тихо перебирает струны кифары, и та нагоняет тоску.

Виночерпии оставили амфоры с вином, не разливают в кубки, рога и кратеры. Слуги не приносят новые блюда – наоборот, старательно выносят из мегарона одуревших от пира гостей царя.

Все-таки не знают они, что такое пить с Жеребцом.

Половина – под столом, кто клубком свернулся, кто-то на четвереньках уползает в угол (это из сыновей Гипноса, вроде), кто-то утащил у пьяного аэда кифару и пытается гнусаво возвести хвалу подводному миру и его Владыке.

Жеребец все же дал мне время. После такого похмелья они вряд ли смогут сразу бунтовать.

Правда, сомневаюсь, что он ко мне за этим.

– Зачем ты явился? – наконец прямо спросил я (никто не подслушает, а кто подслушает – не вспомнят).

Посейдон поднял на меня глаза от кубка. Посмотрел глубокомысленно и пристально. И сообщил на удивление внятно:

– Ты – подозрительная скотина. Я тут тебе… в гости, а ты… вот. Уйду я от тебя в свое царство. Обиделся.

И поднялся – уходить. Не сказав больше ни слова.

Пришлось проводить на колеснице к выходу. Подземные разошлись, Жеребец похрапывал за спиной, в колесницу уже успели впрячь явившуюся домой четверку – так что поездка вышла самой спокойной из трех.

Возле выхода Посейдон повозил рукой по лицу, выкатился из колесницы, что-то невнятно буркнул и испарился – ушел по-божественному, только гиматий прощальной волной плеснул.

Так и не изложил, зачем приходил, впрочем, эта загадка могла и подождать, важно было другое.

Когда Убийца соизволил явиться в мир, его встретил лично я.

– Много сегодня?

Танат отжал волосы. Вид у него был такой, что мог любого утопленника отпугнуть – ну да, а кому приятно нырять за тонущими, чтобы срезать с их голов пряди?

Вот, значит, почему его не было.

– Тысячи две, – сказал Танат хрипловато. – Может, больше.

Я кивнул.

– И где?

«Что?» – вопрос в глазах.

– Их тени. Где тени, которые ты истогр?

Танат посмотрел на меня. Потом на свой меч.

– Как – где?

Я махнул рукой на мост через Стикс, возле которого и происходил разговор.

Мост с унылым видом перебредали то ли семь, то ли восемь теней.

Он понял быстро.

– Сколько сегодня? – сорвалось с губ.

– Триста с лишним.

Мы помолчали, глядя как группка теней неуверенно топчется на мосту. Нас они рассмотрели и не горели желанием к нам приближаться.

Танат выругался. Впервые на моей памяти. Коротко и остро – словно лезвием полоснул.

– Сверим цифры? – предложил я.

…в обсуждении Убийца не участвовал. Во-первых, потому что в нем участвовал Гипнос. Во-вторых, потоп снаружи продолжался, поэтому Танат наскоро обсох у Флегетона, выпил горячего вина и вернулся к обязанностям. Все равно обсуждение закончилось ничем, потому что Эвклей и Гипнос выдвигали версии одна другой абсурднее.

Первый настаивал на заговоре – мол, кто-то злоумышляет против меня, потому похитил несколько десятков тысяч теней «и вообще, все воры, что плохо лежит, волокут!»

Второй фыркал от смеха и предполагал участие Гермеса – мол, все равно ведь тащит что ни попадя…

– А ты у брата не спрашивал – может, он меч давно не проверял… – начал бог сна наконец, поймал мой взгляд и приготовился убраться за двери, но тут голос подала Левка, которая как раз поднесла мне чашу горького травяного настоя, проясняющего разум после пиров.

– Они просто не знают дороги, – перехватила гневный взгляд Эвклея и опустила голову, извиняясь за то, что вмешалась.

– Дороги? – переспросил я, показывая, чтобы она говорила.

– Не знают дороги. Это же так просто, ми… Владыка, – она так и не научилась вести себя в присутствии свиты, а может, не считала этих двоих свитой. – Им ведь никто ее не объяснял. А они сами только воюют… воевали. Они носятся неприкаянными тенями, пытаясь найти вход в твое царство. Кому-то везет – они находят путь и спускаются сюда. Другие веками обитают на пустошах, залетают даже к нам – послушать песни. Иные вьются вокруг людских мест обитания, вредят людям, злят их, вселяют в их сердца непочтение к богам…

Как понимаю, люди Серебряного века с их мышлением скитаются где-то все до одного.

– Так в чем загвоздка, – удивился развеселый после пира Гипнос, – пусть им Убийца и объясняет, в какую сторону брести и стенать. И можно еще Гермеса попросить не говорить, где у нас входы: через два дня последний свинопас на земле знать будет! Причем, заметьте, – и про тайные тоже.

– Какие свинопасы? Они там все мертвые.

Пока-то, может, и не все, но Убийца явно не в настроении, клинок он в последний раз наточить не забыл, а значит, с медным веком скоро можно будет попрощаться. Может, только дельфины у Парнаса и будут плавать. Пока Зевс не наделает новых людей, если, конечно, брату захочется становиться у тигля.

– Я слышала, что двоих олимпийцы помиловали, – оживленно отозвалась Левка, протягивая Эвклею другую чашу. – Кажется, это сын Прометея и его жена.

Эвклей понюхал настой, фыркнул, отставил в сторонку и откинулся на кресле так, что ясень, окованный серебром, жалобно застонал. Вид у распорядителя был оскорбленный.

– Слышали, ага! Посадили этих двоих на лодку… или в сундук… и гоняют по морям! Во Прометей, небось, смотрит, радуется на сынка…!

– Что ж они их на Олимп не взяли?

Гипнос поперхнулся, и амброзия пошла носом. Прокашлявшись, бог сна вытер нос белым рукавом.

– Кронид, ну ты если ляпнешь… да места у них на Олимпе нет! Вот ты подумал, куда они все зверье из лесов подевали? А сатиров, кентавров, нимф, дружественные племена лапифов? Ну, не топить же все живое из-за дурных смертных! И не засунешь же этих всех в ящик к Девкалиону Прометиду! Да туда их и по паре не засунешь, не то что всех-то…

– По делу говори.

– Так а я о чем. Сейчас кто не на Парнасе – те на Олимпе! Муравейник! Мне уж можешь поверить, я их каждый вечер сонным кроплю… Вповалку – друг на друге! То есть, особенно сатиры на нимфах, но я уже не об этом, – бог сна мечтательно хихикнул. – Хуже всего стало, когда Артемида и Пан со всем своим зверинцем заявились. Леопарды шастают, зайцы под ногами гадят, дикие хряки в саду Деметры как у себя дома – одно слово: Олимп во всем величии! А над всем этим – Зевс, хмур, но не сдается. И Гера, у которой иволги в любимом гиматии гнездо свили.

Аэдам на триста песен. Я потер лицо ладонями, поерошил волосы. Если бы не тени, не дурацкий бунт – непременно бы отправился невидимкой. Посмотреть на большой олимпийский звенинец.

Но если Гипнос не врет, значит, потоп скоро схлынет, не станут же они длить это позорище. А если кого-то оставили в живых – значит, будут возрождать смертных.

А смертные начнут умирать. И опять будут оставаться большей частью во внешнем мире призраками из-за незнания дороги.

– Столбов натыкать можно, – лениво бросил Эвклей. Левка только что протянула ему миску тушеных с бараниной бобов, и распорядитель поглядывал уже благосклонно.

– Каких столбов?

– А дорожных указательных! И надписи сделать: так и так, за смертью в той стороне…

– Люди читать не умеют, – напомнил я. – Писать тоже.

– Сказать Прометею, чтобы не обучал, – отмахнулся белокрылый. – Через месяц будут строчить быстрее Мнемозины. Что надо, прочитают и ломанутся к нам толпами.

– Угу, – обозначил Эвклей, жуя. – А за ними – родные. Живые. Толпами. К трону царя. Мужей-жен-детей обратно выпрашивать…

– Ну так поставить Чернокрыла на входе, да и… до трона уже тенями дойдут. А, ему же нельзя вмешиваться… Ну, Ехидну рядом с ним посадите, народ будет со страху помирать, а Чернокрыл – пряди резать. Может, Ехидна заодно себе судьбу найдет, а то все нутро выела своими взглядами.

Бог сна разом поскучнел, состроил брюзгливую мину, требуя сочувствия и теплой сырной лепешки. Левка не разочаровала, и цапнувший лепешку бог сна мгновенно ожил:

– А вот еще можно…

Левка скользнула вон из комнаты: не хотела подслушивать важные разговоры.

Важную болтовню.

И без того ясно, что нужно и что важно: искать проводников. Тени ведь не все находятся в неведении по поводу входов в мой мир. Некоторые еще надеются поскитаться по земле, насмотреться на близких, дать весточку, уберечь, а может, старые счеты свести.

А потом понимают, что они с близкими веют друг на друга холодом, что врагам нет до них никакого дела – и вот вам безумная тень, которая вообще не собирается под землю, а хочет только доказать что-то свое.

Многих придется тащить в подземелье за бесплотную шкирку, а не просто указывать им дорогу. Это значит, нужны проводники, из подземных никто не согласится, потому что у меня тут бунт на пороге, из надземных тем более никто, потому что нет дураков, которые сунулись бы в мое царство со светлой поверхности…

– Ладно, – сказал я, прерывая перепалку Гипноса и Эвклея («Заманить, говоришь?! А чем ты их сюда заманивать собрался – своего братца рожей?»). – Пусть пока летают и стенают. Все равно бесполезно. Решать буду позже.

Позже.

Слово отдалось неприятной оскоминой – осадком старого вина. В память надоедливым лучиком вползло воспоминание о Гелиосе: второй учитель никогда ничего не откладывал.

«Потому что это – тьма, понимаешь? – и ручищей по плечу – бах! – Хочешь убить – убей. Хочешь любить – люби. Хочешь брать – бери. Только не откладывай. А то мысль залежится, начнешь ее обсасывать, облизывать. Глянь – и провоняла».

И была у него еще эта мерзкая присказка…

«Позже будет поздно».



* * *


Позже… поздно…

Воды Коцита стонали это. Тени, тысячами шатаясь по иззолоченным асфоделями лугам, отчаянно вторили реке плача, и в Стигийских болотах шипели об этом черные гадюки, и в Тартаре на время сменили присказку…

О том, что «поздно» ржала даже верная четверка, бушуя в конюшнях. Кони еще и негодовали на запасную колесницу: трофейную, времен войны, тоже бронзовую и ковки тельхинов, но потяжелее старой, шире и длиннее, и на боках – Крон, глотающий младенцев.

«По-о-о-зх-х-х….» – неслось от окраин, пышущих вулканами.

– Мир сегодня в согласии, – сказала Геката. Вуаль на лице чуть колыхнулась, чаровница поправила ее: чтобы было, откуда выходить призрачному шепоту.

Богиня колдовства стояла на уступе почти вровень со мной и оглядывала мир всеми тремя телами. Левое и правое чуть серебрились в полумраке.

Болотная гадюка пристроила головку на ладонь богини. Нежилась.

– Можно было поговорить во дворце.

– К чему. Любой дом – жилище Аты-обмана. Она любит пропитывать стены. Во дворцах еще и полно рабов.

– Ата нынче не в подземном мире. Зевс пригласил ее пожить на Олимпе. И у тебя тоже есть дворец, Дадофора[2].

– Я появляюсь там редко, – смешок у Гекаты – дурман. Вяжет, лезет под кожу ядом. – Предпочитаю пещеры, храмы и перекрестки по ночам. Там больше свободных.

Голос – слабый шелест: падающие листья, или крылья ночных птиц. Гиматий обметан серебряной каймой, и луной отливают перстни на длинных пальцах.

Под острыми ногтями – темный сок, а может, кровь.

– И если тебе по вкусу дворец – почему стоишь здесь, сын Крона?

Что мне делать в этом дворце, который незачем готовить к обороне? Судов мало. Там, на поверхности, совсем недавно закончился великий потоп, учиненный Зевсом. Медный век смыло неизвестно куда, на земле – новые люди, произошли от сына Прометея, Девкалиона… Гермес, правда, хихикал, что из булыжников произошли.

А Медный век не торопится ко мне под землю. Тени этого века так и остались с медными лбами: носятся где-то во внешнем мире тысячами, новые племена запугали своими призрачными бесчинствами.

Всё дорогу в подземелье ищут, к забвению асфоделей. Проводника ждут, а проводника нет: не у Убийцы же путь спрашивать.

– Пришел посмотреть и послушать. Во дворце мало что можно увидеть.

– Тогда почему ты не надеваешь свой шлем? Мудрые сходятся во мнении, что невидимым можно увидеть и услышать больше.

– А разве мне нужно от кого-то прятаться в своей вотчине?

Неощутимый сквозняк колыхнул полупрозрачную вуаль на правом лице, давая рассмотреть острую улыбочку. Губы левого призрачного тела, издеваясь, повторили беззвучно: «В твоей вотчине?»

– Что же ты хочешь увидеть и услышать, о сын Повелителя Времени?

– Всё, что покажут и расскажут. Если ты пришла сюда рассказывать, а не смотреть.

– Рассказывать и смотреть, мне так больше нравится…

Чаровница напоследок погладила гадюку, наклонилась – и та соскользнула с руки, прошипела на прощание и уползла, не оставив следа на камнях.

– Ты слышал, что поют о Титаномахии мертвые рапсоды, сын Крона? Они поют о величии трех братьев. О последнем бое, трезубце и молнии. О ярости Гекатонхейров и дрожащих небесах. Поют ли они о трех сотнях лет поражений?

– Поражений?

– Аты здесь нет, Кронид. Мы говорим напрямик, верно ведь? Скажи мне, задумывался ли ты когда-нибудь, почему они не поют о тех трех сотнях лет? Потому что в тех битвах было мало чего величественного и героического? Потому что им не запомнился Зевс без молний? Или, может, глаза смертных таковы, что они готовы увидеть дракона в цикаде, а потом воспеть это чудовище в веках?

Я пожал плечами, глядя под ноги. В моих-то битвах и правда было маловато героизма – и хорошо, что про них не поют, только подпускают в голос дрожи, когда нужно упоминать мое имя.

– Спрашивал ли ты себя – кто вдохновляет этих певцов? Разве не Олимп? Разве не поют эти смертные то, что угодно было бы слышать богам, а почему, спрошу я? Потому что если бы они запели иначе – вам пришлось бы увидеть себя. Увидеть себя не такими, как в песнях, а такими, какие вы в озере Мнемозины. Взглянуть на себя настоящих со стороны. Хочешь ли ты услышать такую песню, сын Крона?!

Она не стала дожидаться моего ответа. Сдернула с кожаного пояска один из флаконов, примотанных к нему веревкой, встряхнула и кончиками пальцев послала в воздух радужные брызги.

Капли упали испуганными звездами, которых согнали с насиженных мест на небе. Чаровница запела: тихо, почти без слов. Грудной, низкий голос отдавался в ушах, вызывал на губах полынную горечь старых поражений, но зато и обострял зрение.

Асфоделевые луга неподалеку от входа в мир приблизились. Вылинявшая позолота подземных тюльпанов ложилась под ноги юнцу в обтрепанном хламисе. Юнец шел неведомо куда, в задумчивости дергая из подола хитона лезущие нитки и наматывая их на палец. На поясе болтался короткий меч с повытертой рукоятью, лицо было хмурым и безучастным – лицо тени юности, молодого старика, воина, живущего только войной и не знающего ничего, кроме…

Воин, – сказал негромкий напев из-за спины. Они все смеялись над чудачествами Кронида, который братается с Убийцей и лезет под землю из прекрасного верхнего мира. Они все смеялись и любопытствовали – а я знала, что однажды хмурый юнец вернется сюда, чтобы повелевать. Я знала – и это наполняло меня тревогой и болью: воин, неопытный, неприспособленный для правления – на трон… Мне, Указующей Пути, было жаль мира, и было жаль воина, потому что Крониды слишком горды и не слушают ничьих советов, и эта черта приведет нового царя в Тартар, когда мир решит стряхнуть с себя его руку.

Но я – Сотейра[3]. Я воззову к мудрости новоявленного царя, и если он услышит меня – все будет иначе. Стоит только согласиться принять советы, чаще совещаться со свитой… с некоторыми из свиты… склонять свой слух и не брезговать мнением тех, кто хорошо знает этот мир. И в мире никогда не будет бунтов, мир будет прежним…

– Если бы я умел, я бы смеялся, – скучно прервал я.

Радужная пыль от капель зелья еще не успела растаять в воздухе. Хмурый юнец нецарственно брел куда-то по тусклому и холодному золоту цветов. В спину юнцу дышала война, а под ногами лежал свободный и вечный мир…

– Мир будет прежним, верно, Сотейра? Свободная воля, ничем не стесненные обитатели. И кукла на троне, называемая царем. Очень удобно. Суждения о тенях вы тоже будете мне подсказывать?

Мед слов можно выцеживать сквозь зубы, обворожительно улыбаясь.

– Не о всех. Но если царь вдруг устанет… попросит… все что угодно для повелителя.

Наверное, они мне разве что Тартар на плечах собирались оставить.

– Знаешь, когда-то я учился у Аты. Что помешает мне солгать вам? Выиграть время, усыпить вашу бдительность – и втихую передавить вождей, пока вы будете придумывать мне приказы?

– Клятва. Ты поклянешься Стиксом. Не посягать на власть в мире. Не отдавать приказы без одобрения твоих советников. Мы просим малого, ученик Аты. А в обмен даем многое. Если бы здесь был этот торгаш – Гермес – он бы пояснил тебе, какой выгодный обмен мы предлагаем.

Она с явным удовольствием щурила под вуалями миндалевидные глаза. Рассматривала мое лицо – наверное, страшное. Не наверное – точно, потому что я все еще видел себя со стороны, будто чаровница продолжала свою песню без слов.

– Поклянусь?!

– Ты поклянешься. Здесь сейчас нет ни Аты, ни Лиссы, и ты должен понимать, чем тебе грозит отказ от такой сделки.

– Перс отказался? Поэтому ты отравила отца?

– Перс… просил помощи и совета не у тех, – мечтательная усмешка воспоминания, эхо, отзвук усмешки! – Мне было жаль: он был хорошим отцом. Ему не следовало стремиться к власти в этом мире.

Туман в словах, туман в глазах за вуалью, в воздухе – туманное предчувствие, скрывающее за собой острый дротик опасности, направленный в спину. Я все еще вижу себя в ее таинственной усмешке, в колыхании двух серебристых тел, в складках расшитой серебром темной ткани гиматия…

Себя – глядящего на чаровницу сверху вниз, полуослепшего от гнева, который вот-вот посыплется пеплом в глаза и лишит меня зрения полностью.

– Я не буду клясться. Но неужели ты…

Осекся. В уши ворвался надтреснутый знакомый голос, к которому я не прислушивался в последние несколько минут.

«Очнись! – умоляла Судьба. – Очнись! Прозрей, невидимка! Они и на секунду не могли предположить, что ты на такое согласишься! Они же знают, что ты – Кронид!»

Геката застыла в пяти шагах, поглаживая свой флакон с зельем. И улыбаясь с торжеством и скрытым сочувствием. «Может, ударишь меня, повелитель? – звучал вкрадчивый шепот ее улыбки. – Хотя какой ты теперь повелитель…»

«Прозрей, невидимка!»

Повинуясь отчаянному крику Ананки, я развернулся, стряхивая с глаз пелену радужных чар, отшвыривая прошлое, переставая смотреть со стороны на себя, и всеми глазами, всей кровью, всем собой вглядываясь в настоящее.

В мир, где воздух сотрясался от торжествующего глухого: «По-о-о-оздно!!!»

Над Флегетоном стояла стена пламени, из которой выступали темные силуэты. От скалистых пещер в устьях Ахерона катились ломаные ряды даймонов. На севере ворочались великаны.

Из Стигийских болот выливались орды чудовищ: уменьшенная копия ратей Крона в Титаномахии. Всполохи огня пожирали асфодели. Когтистые лапы впивались в кипарисы, крушили скалы.

Под сводом мельтешили грозные крылатые тени – Эринии? Керы? А, не все ли равно…

«Началось, невидимка», – выдохнула за плечами Судьба.

– Знаю.

За спиной ночным мотыльком метался в воздухе и не мог догнать смешок Гекаты, а я уже бежал во дворец.

Нелепо: переместиться и не подумал. Колесницу там свистнуть… слуг призвать. Владыка несся как маленький мальчик, будто решил в догонялки с судьбой сыграть: ну-ка, кто кого? Я вот и через огненный ручей сигануть могу, и через валуны перепрыгнуть… и вот, глянь, мост – в два шага!

Не отстань от меня, Ананка. С отцовским серпом в руках я еще и быстрее мчался.

Коридоры дворца пустовали: слуги и прилипалы попрятались по углам, а может, примкнули к ратям бунтовщиков. На подходе к оружейной какой-то досужий дурак попытался ударить в спину из-за угла, не успел, ойкнул и грохнулся мордой в пол, из-за угла послышался топот убегающих союзников. Над дураком стоял и неспешно дожевывал что-то жирное Эвклей, натянувший по такому случаю кожаный нагрудник и взявший в руки короткую булаву.

– Где тебя носит? – промычал через жратву. – Пообедать не дадут…

– Колесницу ко входу! Верные во дворце есть?

Эвклей покрутил головой. Промычал что-то, что наберется двое-трое, что какие-то дурни хотели устроить засаду в мегароне, спасибо, Гелло оказался под рукой – разогнали…

– Кто есть – вооружи и на защиту дворца.

Хотя кто там есть – те самые двое-трое? Смешно.

У самых моих покоев глухо зашелестело – и под ноги мне свалилось что-то белое, со встрепанными перьями. По полу покатился каменный пестик и чаша – пустая.

– Знаешь, – сказал Гипнос весело, – а ведь они задали правильный вопрос. Спросили: и чего ты с ним связался? Что он может дать тебе за твою верность такого, что не можем дать мы?! Ну, а я ответа не знал, так и ляпнул, что ты, мол, обаятельный, когда улыбаешься. А они мне: так он же ж не улыбается! А я им: ну, я еще надеюсь это увидеть… А они…

Бог сна охнул, распластав по каменному полу перемазанное ихором крыло. Крыло было еще и пощипанным: будто гусак, которого готовят к ужину.

Белые одежды на боку Гипноса были вспороты и набухали ароматной божественной кровью.

– Кто?

– Керы. А я-то как раз отдохнуть думал, у себя… Или нет, Керы – это в воздухе, во дворце – там были другие. Онир еще с ними был, сынок… – подумал и присовокупил: – зараза. Он все за чашу хватался, за чашу… вот пока отбирал у него – и получил… потом… кого окропил… на крыло поднялся… а там Керы. С вопросами своими… ты будешь мне дважды должен, Кронид!

– Сквитаемся, – проще было бы через него шагнуть, так ведь союзников по пальцам пересчитать можно, пришлось поднимать белокрылого и тащить дальше. Гипнос подволакивал ногу, зажимал рану в боку и бубнил в ухо, обдавая запахом макового настоя:

– А сыночки… чтоб им… хоть бы кто помог! Хотя Фобетор наверняка с бунтовщиками… но Морфей-то и остальные… попрятались же, небось, гады; пока не определится – кто кого – и не вылезут! Спасибо хоть – мне Керы попались еще. На Чернокрыла Эриний выпустили.

– И?

– Что – и? Голову из дворца своего высунь. Под сводами Эринии летают. Радостные такие летают, знаешь. Аж остановиться не могут – так летают… И Хаосу Предвечному хвалы возносят, что крылья целы, шеи целы, только задницы болят…

В своей спальне я сбросил Гипноса на кресло, сунул ему в руки кувшин с нектаром и бросился облачаться в доспехи.

– Отбился, значит?

– Кто – Убийца? Да на него не меньше сотни готовили – больше всего ведь боялись. Так как щенят раскидал. Первый десяток под меч, сам – на крылья, а там уже с Эриниями столкнулся – и… ну, сам посмотришь, как они летают.

Гипнос шипел, глотал нектар, поливал им сочащуюся ихором рану. Стонал под нос, что вот, связался с бешеным Кронидом, а мог бы тот же нектар у Гекаты в гостях попивать.

– Откуда знаешь про Убийцу?

– Так он меня до дворца и дотащил. Сам верных собирать будет. Только нынче все в мире верны не тебе, Аид. Ахерон… Алекто-Эриния – ее не было среди напавших на Убийцу… а больше не знаю, кто. Стигийские все с Гекатой. Мать и все боги снов… в стороне.

Умолк с довольным вздохом: полегчало. Отодрал кусок хитона голыми руками, изготовил примочку на раны. Без улыбки смотрел, как я затягиваю постромки, напяливаю наручи (где просто так, а где – завязывая узлы силой приказа). Смотрел на двузубец, на воинственные морды псов на нем…

– За подмогой посылай Чернокрыла. Ему они не смогут помешать. Разве что выход загородят, но всегда останется выход у истоков Стикса… заодно и Стикс на помощь позовет.

– Неважно.

– Думаешь – не явится или не успеет?

Явится и успеет. И зачем Танат? Хочешь позвать Стикс – воззови к водам ее реки.

– Я не буду звать на помощь.

– А я как-то спросил о тебе сестренку-Лиссу. И она с воплем полезла прятаться в сундук какой-то. Теперь понимаю: боялась того, в ком безумия больше. Что ты сделаешь с ними, когда они осадят дворец? Будешь оборонять его… с десятком союзников?!

– Нет. Встречу их лицом.

Губы приподнялись в улыбке: лови момент, Гипнос, ты же хотел это видеть? Веселая ярость пенным потоком наполняла до края: я ждал этого, это свершилось, сегодня мы узнаем, не зря ли я когда-то стиснул в кулаке жребий…

Потому что Владыки не просят о помощи державных братьев. Даже если у братьев – молнии. Или трезубец.

Далекое «вместе» отзвучало с концом Титаномахии, и Жертвенник в небесах нынче – не более чем глупое напоминание, и у каждого теперь – свой жребий…

И каждый будет решать, как именно его удерживать.

– Ты не обаятельный, – сказал Гипнос торжественно. – Ты – непреклонный.

На поверхности говорили – «бешеный». Какое теперь дело до того, что было на поверхности?!

Пальцы, горящие нетерпением – взять двузубец! ударить! – не могли найти хтоний. Его не было рядом со щитом, и на столе не было, и я же точно знал, что Гермес его не забирал? Или успел утянуть? Этот проныра…

«Разве нужна тебе невидимость, маленький Кронид? – коварно и нежно проворковала Ананка. – В этом испытании? Разве Владыки прячутся от своих врагов – нет, от глупцов, которые осмелились бунтовать против них?»

Владыки не прячутся. А вот умение хтония внушать ужас очень бы пригодилось.

Кивнул Гипносу, чтобы тот не рассиживался, и метнулся в общую спальню. Эвклей сотню раз говорил, что я разбрасываюсь шлемом направо-налево, и что я дурень, и что Посейдон со своим трезубцем даже спит в обнимку (Амфитрита ревнует и плачет), а я…

Хтоний словно обиделся: не желал находиться или откликаться на зов. Может быть, просто не слышал: я тоже начал терять слух, все заглушало ликование, разлитое в воздухе. Мир собирался в кулак – вытащить из зубов досадную щепку, Кронида – изломать, вышвырнуть навеки…

Упоенно гоготали титаны в Тартаре, сожалея, что не увидят расправы – только ее последствия.

Хлопок двери я пропустил за поисками. Почувствовал холодные руки Левки на щеках – мотнул головой. Уйди, женщина, не ко времени, мне нужно встретить их, нужно выяснить, кто я теперь…

– …мой милый… прости, прости… я не знаю, как я там очутилась, я же просто гуляла, и я знала, что нельзя этого делать, но мне очень хотелось пить… мне так хотелось пить!

Ее руки больше не скользили по доспехам, по щекам, не цеплялись за второпях наброшенный черный хламис. Она отошла, нет, ушла с дороги, чтобы не мешать мне в поисках.

Но я уже остановился. Оглянулся на нее.

Бледная, волосы развились, задыхается – бежала. На пальцах царапины – падала…

Глаза – бездонные лагуны, отчаянные, бирюзовые…

– Что…

– Они не тронули меня, никто из них меня не тронул, но я не знаю, я не помню, как я оказалась у Тартара, и потом эта речка… речушка… я знала… но мне просто очень хотелось пить. Я не понимаю почему, милый, но мне так хотелось пить…

– Ты напилась из Амелета?!

Лишь эта речушка струилась возле самого входа в Тартар.

Иногда мне казалось – это в ее ядовитых водах Танат закалял свой меч, чтобы разил надежно.

– Ты напилась из Амелета…

– Мне очень хотелось пить… мне… очень… почему-то…

Клепсидра[4] лопнула, и время, отмеренное Левке, легко вылилось на пол, впиталось в плиты. Я стоял, осознавая, что ее уже нет, хотя она все еще передо мной, а она сделала несколько шагов и положила мне руки на плечи – прежде чем у нее подкосились ноги.

– Не сердись на них, – попросила о ком-то. – Я сама… мне всегда хотелось… уйти юной.

Но ей этого не дали. Воды Амелета – Кроновой речки – уносят время, которое тебе осталось. Бог – выпьет и не заметит. Полубог или, например, нереида – умирает. От старости.

Серебристые волосы пронзила седина – почти такое же серебро, только тусклее, белее, Левка хрипела и задыхалась у меня на руках – уже не девушка, зрелая женщина, кожа потускнела, ввалились щеки, только глаза молодые…

Вокруг дворца звенели крики – рати Эреба готовы были к бунту.

Глаза у нее не старели. Рука, которая гладила мою щеку, – высохла и покрылась морщинами, пятна пошли по коже, мне хотелось сбросить ее ладонь, мне не хотелось слышать то, что она попросит в наивной уверенности, что я – бог, я могу это прекратить…

Однажды я опрометчиво и верно поставил на смерть, и она решила меня отблагодарить. С тех пор я не могу дать жизнь.

Не смогу исцелить.

«Знаю, – чуть улыбнулись сухие губы. – Но прошу тебя, милый… солнце… небо… в последний раз. Не здесь, только не здесь…»

Перышко было бы легче поднять, чем ее. Мелькали коридоры с потухшими факелами. Что-то внутри (Ананка за плечами?) орало, что я должен остаться, должен показать себя властелином раз и навсегда, ударить, осадить…

Но я уже нахлестывал лошадей, стискивая ее талию и правя одной рукой ко входу. Мир вокруг заходился в злорадном хохоте: «Бежишь… боишься…» – и громче всех хохотал Тартар.

Я не отвечал.

Я еще сделаю так, что он подавится каждым смешком.

Потом.

Четверка встала у самого выхода. Было утро, и колесница Гелиоса только-только поднялась над скалами, нахально заглядывая туда, куда заглядывать не должна. В несколько шагов я достиг озера и опустил Левку на берег – так, чтобы она смогла погрузить руку в воду.

Времени у нее оставалось – несколько капель, чудом удержавшихся за дно клепсидры. Она раздвинула морщинистые губы в улыбке, когда пальцев коснулась вода, лицо – уже почти неузнаваемое: немощная старуха, серебро волос не хочет отступать перед жадной сединой, да еще глаза – вечная память о море – остались прежними…

– Какой ты… – прошептала с трудом, когда я наклонился над ней. – Владыка. Великий Владыка, мне повезло, я любила бога, которому нет равных. Прекраснее всех… не говори ничего, милый, я знаю, ты не любил меня, что я рядом с тобой…

Я не говорил ничего, как она и просила. Я учился обману у Аты, да вот, как видно, не усвоил науку полностью: ничего не стоило сделать смерть Левки легче лживым признанием… обещанием…

Впрочем, она бы не приняла этого.

Последние капли времени тихо утекали в песчаный берег, на котором лежала ее голова. Глаза – впервые такие глубокие – не отрывались от моего лица: пучина восхищения и любви, она любовалась мной в последние минуты.

Отдаленным шорохом волн о берег донесся голос.

– Милый… прошу… не хочу быть тенью, не хочу вечно скитаться там. Здесь, только здесь… под солнцем… рядом с тобой…

Я кивнул, освобождая руку от прядей, в которых серебро победило седину. И Танат, который уже собирался было появиться рядом, – услышал мою безмолвную просьбу и где-то задержался. Не приходи сюда, Убийца, тут не нужен третий. Это только для нас двоих.

Это оказалось просто: достаточно пожелать…

И ее пальцы ушли в землю корнями. Она поднялась с земли, стройная, как раньше, и морщины разгладились, сменившись гладкой молодой корой, развились волосы, слепя серебром – мелкие листочки. Невысокое деревце, юный тополь с серебристой листвой, задумчиво смотрел на уходящую от скал колесницу Гелиоса, на черную воду Амсанкта.

Смотрел.

Потом уронил мне листок на плечо.

«Будь счастлив, – прошелестело последней, робкой просьбой из кроны. – Пожалуйста…»

«Едва ли», – ответил я глазами, и листья зашелестели печально: даже тополем она умела слушать и понимать как никто.

Знаешь, меня этому не учили. Танат учил драться на мечах, Ата – обману, Гелиос – править лошадьми, мне не перечислись все науки, которые я освоил. Этой среди них не было, может быть, потому, что счастье так вызывающе-бессмысленно, оно уже одной своей сутью вызывает у меня отторжение.

А еще там, куда я пойду сейчас, нет для него места.

Мой мир не терпит счастья, он его не переваривает, как будто может нажить от него убийственную язву, в этом мире нельзя быть не просто счастливым – там нельзя быть живым, но ты, наверное, это уже почувствовала… чувствуешь. Сейчас. Раз уж не захотела оставаться там даже после смерти.

Я подставил обожженную левую ладонь и поймал несколько упавших листьев. Листья начали облетать сразу же: падали в воду и на землю, на их месте тут же вырастали новые, они через какое-то время упадут тоже…

Круговорот увядания. Вытекшего до поры времени. Утраченных надежд – хотя на что ты надеялась, когда шла за мной под землю, отрываясь от родного моря?!

Провел пальцами по гладкой коре – древесина, а не плоть, ветки – не руки, и нет едва уловимого запаха моря от листвы: листья – не волосы.

Прощай, Левка.

Несколько листьев запутались в волосах, когда я шел обратно к колеснице.

«Волос, – донеслось из памяти, – как мрак Эреба». Вспомнился первый вечер на берегу – серебряные пряди спутались с черными. Память есть. Боли нет.

Кого ты видела во мне, Левка? Почему любила меня? Разве не слышала историй, которые твои сестры рассказывали с оглядкой и шепотом: о мрачном Крониде, сердце которого неспособно чувствовать?

Знаешь, они были правы.

Я вскочил на свою колесницу, не оглядываясь.

Прощай, Левка. У меня дела.

Небольшие, но божественные. Сущая малость.

Они подавятся каждым смешком.

– Уйди, – бросил я встретившему на берегу Стикса Танату. – Я сам.

Кинул поводья. Соскочил наземь.

– Меч…

– Не нужно.

Бунтовщики стояли на том берегу – не войском, толпой, морем, прихлынувшим к Стиксу. Бесновались стигийские чудовища: «Прочь, Кронид!», – молчаливый и гнусный со своей ухмылочкой стоял Эврином-копейщик, и лязгали клыками стигийские собаки из свиты Гекаты. Сама Трехтелая обреталась в первом ряду: магические факелы пылали, освещая все три лица – три хищных оскала.

Впереди высилась костистая фигура Харона. Пылающий гневом сын Эреба и Нюкты едва ли не в первый раз оправдывал свое имя[5]. В глазах у него плясало синее пламя, и его же он держал в пригоршнях.

– Возвращайся на Олимп, брат Зевса! – громыхнуло под сводами. – Здесь не твой жребий!

Своды отразили несогласно: «твой… жребий…».

И вспыхнул мост над рекой Стикс – голубоватым пламенем, волей Харона, сына Эреба. Вспыхнул, прогорел в мгновение, пеплом ссыпался в ледяные воды реки – закрывая мне вход.

Мир бесновался в упоении: что чужак, взял? Затаился в сладострастном предвкушении Тартар: как они его сейчас, а?

Злорадствуют. А в смехе дрожит страх.

Потому что они знают то, чего не видит сейчас Харон, Геката не видит, не видят, Горгира, Онир, Эмпуса, Эврином и другие бунтовщики. Они не замечают, как за моей спиной встал незыблемой скалой Танат – преграждая дорогу…

Моим союзникам. Они все здесь, вся жалкая горстка, по пальцам пересчитать: зажимающий бок Гипнос, Гелло, Эвклей, Ахерон, перепуганный Оркус, да еще Алекто из Эриний, а сестры – на той стороне. Никто не слышит безмолвного рыка Гелло: «Пусти… помочь!» – и ответа Убийцы: «Стой, кому сказано! Всё уже кончено».

Всё уже кончено.

Я протянул руку и взял двузубец – и он впервые лег в ладонь как влитой, выковавшись из воздуха.

Потом шагнул на тот берег. Не касаясь запретных вод Стикса. Словно ручей перепрыгивал.

Устал. Еще масса дел, и давит на плечи принятый жребий, а они суются со своими бунтами, копошатся и орут – и передавить бы их всех к Хаосу, но ведь кому потом будешь приказания отдавать?

Первый десяток бросившихся на меня я безжалостно потопил в Стиксе: выплывут – умнее будут. Ринулись вперед всей кучей, думая задавить количеством – бешеное море на черную скалу посередь него…

Как просто… я – море, ты – скалы…

Прибой разбился о меня в кровавую пену, в крики бессилия и хрипы гибели, я не снисходил до того, чтобы драться. Сражаться можно с противником, эти же…

Игрушки. Часть моего жребия.

Кидающиеся на меня в тщетной попытке отстоять свою свободу, не понимая, что у них нет свободы. Разлетаются ошметками плоти, давят своих же, а лезут – отстаивать волю, которой у них нет больше.

У вас нет ее больше с тех пор, как я стиснул в кулаке мой жребий и поклялся: я удержу.

Я – Кронид. Мы держим клятвы.

Я – стержень этого мира, и щит, и замок на дверях тюрьмы, и мне все равно, что думают мир и тюрьма – я удержу. Мне не хватает моей сущности, и тяжелеет в руках двузубец, но это ничего не значит: я удержу!

Любой ценой.

Пусть даже придется завязать в узел все реки этого мира и обрушить его своды. Надо будет – сделаю.

Харон улегся мне под ноги, держась за живот. Перешагнул его – и оказался лицом к лицу с Ониром и его жезлом пророчеств и кошмаров. Слева – Геката. И – шорох крыльев наверху: это Керы, оскаленные, с протянутыми руками, с когтями…

Факел, разбрызгивая искры колдовства, летит в голову.

Окутывается зеленоватой дымкой безумия жезл Онира.

Жадно свистят крылья – сверху.

И сзади поднимает копье рука демона Эвринома, которого я, кстати, не должен видеть, раз он у меня за спиной…

Всколыхнулся воздух от чистой, необузданной мощи. Что-то встало рядом со мной. Прикрыло спину плотной хламидой мрака, завязало в узел копье Эвринома, толкнуло ободряюще: «Вместе!» – и я выбросил вперед свое оружие.

От жезла Онира не осталось пыли. Кер смяло в воздухе, изломало причудливыми углами – и они упали в поредевшую толпу мятежников, а я развернулся рывком к Гекате – теперь уже сам скалясь ей в лицо, потушив факел еще одним ударом. Что же ты, Трехтелая, у тебя ведь есть и второй? И еще какое-нибудь колдовство в запасе? Бейся же за свой мир, который так долго не знал повелителей!

Она смотрела расширенными глазами – не на меня, а на что-то за моей спиной. Сперва неверящими, потом пораженными.

Потом опустилась на колени, протянула руки и прошептала:

– Повелевай, Владыка.

Бунт словно запнулся об эти слова. Соратники глянули на Трехтелую. На меня…

Остановились в броске копья. Втянулись когти, дробно застучали клыки.

Потупились горящие яростью глаза.

– Владыка, – стоном от края и до края толпы. – Повелевай, Владыка…

И взгляды – в одну точку.

На мою опущенную руку. На двузубец, острия которого глядят вверх.

Которыми я не мог бить.

Ни рукой, ни жезлом. А я к ним и не прибегал. Рука – только тело. Жезл – только оружие…

Я ударил другим – тем, что стояло у меня за плечами, рычало из-за спины, было вокруг…

Миром. Моим миром. Моим жребием, который я держу в кулаке так легко, как держал вынутый из чаши черный камень…

Правда, этот тяжелее – немного.

– Владыка, о, Владыка Аид…

Владыка.


[1] Мусагет, «Предводитель муз», – эпитет Аполлона

[2] Дадофора – «факелоносица». Один из эпитетов Гекаты.

[3] Сотейра – «спасительница», эпитет Гекаты.

[4] Клепсидра – водяные часы.

[5] Харон – от др.-греч. «яркий».

Сказание 4. О карах, новых порядках и искусстве не вмешиваться


Я с каждым могу говорить на его языке,

Ищи меня в небе, ищи меня в темной реке.

К. Бальмонт


«Какой ты… волосы – как тьма Эреба…».

Они стекают на плечи – не желают виться, как у Зевса или дыбиться гривой, как у Посейдона. Путаные, словно пути, которые ведут в мое царство.

В них нет ни нитки седины – не хочу, чтобы снова спутывалось серебряное и черное, это – прошлое…

Венца в них нет тоже.

Владыкам не нужны глупые символы власти. Это удел мелких божков, изнывающих от тщеславия, или смертных, которые так любят побрякушки, что готовы что угодно на себя нацепить, лишь бы всему миру показать: я тут… я главный! значительный! Видали, что на моей плешивой башке? Еще у меня кольцо в носу, так что и спорить не смейте!

Владыкам хватает жребия.

Взгляда. Слова. Мира.

Венок из цветов на голове хмельного Посейдона сидел царственнее, чем на любом правителе из смертных – венец. Гелиос, забавляясь, иногда затыкал за ухо соломинку – и видно было: кто главный.

Впрочем, Гелиос не Владыка. Он хозяин. Это значит – не повелевать, а заботиться. Это значит: оставишь свою вотчину – а она без тебя не сможет. Это значит – не жребий, а дом…

Мне ни к чему знать, что это значит. Мое слово давно слетело с губ потрясенной Гекаты. Был Аид-невидимка, потом Мрачный Брат, потом Аид Угрюмый и Аид Безжалостный, и вот…

Повелевай, Владыка…

Они готовы были лобызать мои сандалии. Смотрели голодными глазами – ну, подари же чуточку владычьего внимания! Самые умные постарались вообще сделать вид, что бежали не бунтовать, а царя своего встречать, а то, знаете ли, отлучился куда-то.

Асфоделей нарвали. Кому мешали переломанные лапы, те нахватали в пасти – под ноги мне стелить.

Я оценил. Вернулся в мой недостроенный дворец, уселся на холодный трон (в очередной раз прокляв Гефеста с его любовью к золоту). Подпер щеку кулаком.

И стал ждать, посматривая на изукрашенные драгоценной мозаикой бронзовые стены. Как Владыка.

Когда ко мне явятся на поклон.

Тартар задыхался злобным хрипом – небось, и правда подавился смехом. Мир льстиво нашептывал в уши: «Вместе… теперь – только вместе, да? Ведь вместе же?!»

Я ждал.

Первыми явились те, кому нечего было бояться: союзники. Сперва вкатился Гелло – олицетворение злорадства и восторга: «Не боишься! Не боишься! Они боятся!». Потом Танат – сказать, что дрался я таки бездарно. Жаждущий милостей Оркус – что ему и было обещано – хихикающий Гипнос, задумчивый Морфей, Алекто…

Последним вошел Ахерон, волоча за собою жену. Мрачный.

– Владыка, ведь дура-баба, – обратился оглушительным шепотом. – Ну, подруги они с Трехтелой, а у той только и на языке, что, мол, у нашего мира своя воля… А моя еще в тягости – совсем мозги набекрень. Владыка, первенец! Наследник будет, чую! Дай хотя бы родить!

И, простодушно заглядывая в глаза:

– А я ей выдам сам!

Гипнос прыснул за спиной – что-то о том, что это уже и не наказание. Я глядел на размазывающую сопли и кровь титаниду – муж ей уже выдал по дороге, – на ее округлый живот, и тихо тосковал о том, что Владыка должен высказываться вслух.

– Ты был верным союзником, Ахерон, – а голос звучный. Или это бронза гулом поддерживает? – Бери свою жену. И проси, чего пожелаешь.

Ахерон подергал себя за бороду, ни до чего не додумался, сообразил деревянно поклониться и выволок жену из тронного зала.

Свита оживилась. Ушелестела крыльями по стене Алекто – пока не поздно, тащить сюда сестер и просить милости для них.

Даровал. Допустил в свиту. Отдал во владение робко попрошенную землю между истоком Флегетона и Стиксом. Эринии, ошалев от такого поворота событий, долго стелились крыльями по полу и намекали – мол, Владыка, только свистни… да мы за тебя…

Весть о том, что Владыка Аид пока добрый, разлетелась по миру братовой молнией – и на поклон явились толпой побольше, чем на бунт. Милости и кары заняли еще семь или восемь дней – заняли бы меньше, если бы давние недруги не начали заниматься злопыхательством: «Владыка, вот вы Ламию помиловали, а она при мне кричала, что в горло вам вцепится!» – «Врет она все! И… и… не в горло…» Понимая, что больше бунты мне не нужны, я миловал, не показывая, впрочем, слабости. Во владениях Гекаты оставил Стигийские болота, по договоренности с Нюктой выделил Трехтелой и перекрестки дорог в Среднем мире – ночью, конечно. Онир долго умывался слезами и лепетал о том, что как же он без жезла… лучше кожу сдерите… «Сдеру», – согласился я. Потом махнул рукой и отправил бога вещих и лживых снов к тельхинам ковать новый скипетр. Напомнил, что если он со своим жезлом появится хоть в десяти шагах от спящего меня – повешу над Флегетоном. За что повешу – он сам додумал в правильную сторону.

Сослал Кер в каменистые и бесплодные пределы Ахерона на два века. Копейщику Эвриному, который так хотел шибануть меня в спину, повелел жрать плоды вместо мяса.

– Владыка… так ведь тут одни асфодели растут! – удивился юнец, обнажая кроличьи резцы.

Справедливо. Хмыкнул и вызвал Ехидну с Эмпусой. Поручил посадить пару рощ гранатов (и меня не интересует, что вы не знаете, как они выглядят, принимайте кару с достоинством).

– Вырастут – будешь жрать. До сих пор – будешь голодать.

Эврином поклонился и ушел жевать асфодели. Прекословить не посмел, спрашивать, каков срок кары, – тоже.

Понимал, что я мог его и в Тартар запихнуть.

Харона я оставил напоследок. Подождал, пока иссякнет поток подданных с взаимными поклепами, а потом уже кликнул Гелло и приказал привести седобородого.

Не к трону – сразу к берегу Стикса, где в предвкушении зрелища собрались две толпы: тени – на одном берегу, свита – на втором.

Харон прибыл изрядно потрепанный: синеватый след поперек крючковатого носа, борода подпалена (я приложил в бою, а ведь и не целился), оба глаза понуро блестят из фиолетовых колец, вместо длинных одеяний – грубая дерюга. Гелло мне, было дело, насвистел, что строптивого сына Эреба и Нюкты засунули с глаз подальше в какое-то подземелье на Полях Мук, где грешники дожидались распределения на казнь.

Нелюбовь грешников к такому соседу была видна воочию.

На этот раз сын Эреба плеваться и скрипеть не стал. Уколол взглядом свиту: поглумиться слетелись? предатели! Равнодушно глянул на меня. И с некоторой гордостью – на своих рук творение: отсутствующий мост над Стиксом.

Мост отстроить так и не удалось.

– И не удастся, не думай, – пробурчал Эвклей, не дожидаясь вопроса. – Стикс мосты не принимает. А этот ей Паллант в древние времена выковал. Когда свататься еще приходил. Вот и держала…

Воды реки текли ледяной смолой, в каждой капле – угроза. Паллант приходил вчера: вислоусый, кряжистый, зато с огромными грустными глазами. Вздыхал и смущался поминутно. «Жена сердится, подарок сломали… Ох… нет, куда мне сейчас, я такое не повторю… Это один раз, для нее…» Я разрешил ему выбрать для жены любые дары из моих кладовых – только бы смягчить.

Впервые видел Эвклея таким взбешенным. «Три часа копался, все кладовые перерыл! А добра, добра сколько на горбу упер – это ж не перечесть! Кубок вот, с пластинчатым дном, нашей, подземной работы, потом еще часы водяные, изумрудами отделаны, копье – золотое, между прочим! – ларец с аметистами… Хозяйственный, с-с-скотина!!!»

Эвклея послушать – так я теперь нищий, а на такую гору сокровищ Палланту понадобился бы не горб – несколько колесниц.

Да я б ему и больше отдал, если бы можно было возродить этот проклятый мост. Но возродить его было нельзя.

– Ты нарушил порядок подземного мира, сын Эреба. Взгляни на другой берег. Там скопилось слишком много теней по твоей милости. Ты доставишь их сюда. И сделаешь это сам. Своими руками.

Я сделал шаг в сторону. Указал на длинную ладью, которую совсем недавно доставили сюда великаны. Где они отрыли это остроносое страшилище с черными провалами глаз по обе стороны носа, я так и не удосужился выяснить.

В лодке с мрачным намеком ждали два весла.

Харон попятился. Смачно харкнул мне под ноги.

– А такое видал, Кронид? Что сделаешь, если я откажусь?

Запуганная свита не осмелилась издать ни звука одобрения. Я не двинулся с места и поймал взгляд моргающих, тревожных глазок под нависшими веками.

– Мне кажется, ты не понял меня, Харон. Это не кара. Это милость. Я налагаю на тебя наказание сам – и этим становлюсь между тобой и той, которую ты оскорбил. Откажешься – я отойду в сторону.

Мне стоило только отвести глаза – и он понял. Освобожденный взгляд Харона с диким ужасом скользнул по черным ледяным вязким водам, обещавшим муку тому, кто посмеет в них окунуться.

Стикс умеет внушать ужас даже своим соседям.

– Мне отойти? – спросил я вполголоса.

Харон не ответил ничего. Отвернулся, прошел мимо меня и со старческим кряхтением принялся спихивать лодку в смоляное равнодушие Стикса. Позади меня по рядам подземных пробежал сочувственный шепоток, я узнал голос Горгиры. Жена Ахерона, распухшая от побоев и беременности, стояла рядом с мужем, наблюдая за карой.

Стикс не желал принимать лодку и со злорадным, расчетливым упрямством выпихивал обратно на серую гальку берега. С десяток раз, и только когда сын Эреба навалился всем телом, с утробным, отчаянным криком, река впустила лодку в себя, неохотно, как женщина впервые принимает мужчину.

Новый лодочник подземного мира едва успел вскочить в свое судно, как ладью подхватило и понесло на неведомо откуда поднявшейся черной волне. Швырнуло на гребне почище морского, вытащило на середину реки – и перевернуло.

Харон хрипло завопил, отчаянно цепляясь руками за воздух, молотя равнодушные волны. В какой-то миг они захлестнули его с головой, потом облепленная мокрыми волосами лысина показалась над поверхностью, высунулись морщинистые руки, покрытые острыми льдинками…

Стикс окунула бунтовщика еще дважды – но играться не стала, презрительно отплюнула на дальний берег. Сперва самого Харона, потом сверху веслом пристукнула, а после уже плавно вынесла на прибрежные камни нос ладьи.

От носа ладьи сын Эреба сумел увернуться. Молча распрямился, громко скрипнув поясницей. Оглянулся.

Медленно, повинуясь моему взгляду, взял весло. Кивнул теням на лодку: заходите, переправлю! И тени – стонущие, нетерпеливые, поплыли занимать места.

Набивались дополна, если бы не бесплотность – так и самому бы лодочнику места не хватило.

Скрипнули уключины весел. Раз – с натугой. Два – с хриплой злостью. Тридцать – с обреченностью…

Уключины были новые, смазанные жиром, но вот, почему-то скрипели над безмолвными водами Стикса.

Мерно, с натугой, равнодушно…

Свита растянулись вдоль берега Стикса. Смотрели на получившего свою кару Харона. Сына Эреба и Нюкты. Стоявшего впереди восстания…

… перевозчика для теней.

Шепота в рядах подземных не было. Ни шепота, ни ропота, ни показного злорадства. Все молчали, принимая новый закон: каждый, кто посмеет поднять руку на нового царя, будет судим, кому бы он ни приходился сыном, братом, мужем…

Скрипучая ладья причалила, стукнулась днищем в пристань, выпуская первую партию теней. Тени расстонались, попадали на колени: не ожидали встречи прямо на берегу. Харон медлил еще раз толкнуться веслами – так и сидел в лодке, скрючившись, не поднимая глаз.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь слушай. Ты будешь переправляться на ладье с одного берега на другой не год, не десяток лет. Ты будешь возить тени, пока не отстроишь то, что уничтожил.

Вот теперь за спиной задвигались: сковать мост? Найти работников – и всего-то?

– Но для этого я не дам ни таланта меди. Ни полталанта бронзы. Тебе придется добывать материал для этого моста самому. Гипнос! – белокрылый не посмел ухмыльнуться или хоть пестиком звякнуть. – Передайте через жрецов, пифий и провидцев: теперь чтобы войти в мой мир, придется платить. Плата перевозчику через Стикс – один обол[1].

Харон нескоро накопит на новый мост. А если и накопит – сначала ему придется долго растекаться перед Стикс, которая еще неизвестно – примет мост или нет.

– Так ведь… -– заикнулся Гипнос тихонько. – Род людской только-только возродился! Сейчас тени все больше из тех, кого Зевс в гневе утопил. Откуда им взять, теням-то?!

– Значит, платить начнут не сразу. Но рано или поздно – начнут. Ты понял меня, сын Эреба?

Вечный старец не ответил. Молча оттолкнул лодку от берега, спеша за новыми тенями.

Хрипно простонали уключины весел – новой музыкой для подземного мира.


* * *


Горгира родила весной. Весна, впрочем, была в Среднем мире, в подземельях она почти не ощущалась. Только Ламия начинала оглашать болота особо душераздирающими стонами о том, что «ну, сколько можно уже детей в полях и на лугах забывать, я же так могу и лопнуть!» Да еще крылатые волки выводили щенков в берлогах, вырытых под ивами Коцита: река стонала, волки завывали, щенки взвизгивали и носились на неокрепших крыльях – мелкие, кусачие и кровожадные по молодости вдвойне.

Жена Ахерона разродилась-таки первенцем, и я был на пиру. На правах царя похвалил младенца. Младенец выдался с кислой рожей и цепкими, шарящими по воздуху ручонками, с виду – настолько из подземных, что путь наверх ему был заказан сразу же. Но счастливый папаша закатил пир, позвал чуть ли не все царство, разве что теней с асфоделевых полей еще не согнали. Ахерон таскал Горгиру на руках, ни разу ей не врезал (это было самым странным), а когда я преподнес в подарок младенцу меч – и вовсе прослезился: «Да я… да Владыка… да я ж за тебя того, до конца!»

При виде меча младенец заревел, испуганная мать сунула в люльку асфодель – и Аксалаф, первенец Ахерона, затих, поворачивая цветочек во младенческих пальцах.

Я отпировал, поблагодарил Ахерона и забыл о его сыне, да и о нем самом. Аксалаф истерся из памяти, как след Харонового весла на воде: у меня хватало дел…

На годы.

Истребленное человечество появлялось не спеша. Приплывало на ладье Харона, который до того озверел, что умудрялся требовать оболы даже и с тех, кто о новом законе просто не мог слышать. Люди медного века находили входы в подземелье, просачивались по десятку, по сотне… медленно просачивались. На суды хватало – а все-таки медленно.

И новые люди стали умирать – быстрее с каждым годом. Слабосильных каких-то наделал Зевс, что ли.

– Громовержец мудр, – зевая, сообщил Гермес. – Понимаешь ли, он решил избежать повторения. Чтобы, значит, эти новые люди были не слишком могучими и непочтительности с богам не проявляли. Вот и сделал. Быстро рождаются, быстро мрут, а тупые до чего! Ни ремесел не знают, ни оружия делать не умеют… веришь ли – дичь камнями глушат!

– Верю.

Еще бы мне не верить, когда они половину своих этими же камнями и глушат. И жребии – все сплошь пещерные, темные, свитые из сырого страха. Короткие.

Быстро рождаются, быстро мрут, а мне – суди.

Годы за судами чиркали мимо – крыльями легкой ласточки. Следить за днями… какие дни, когда и в сторону колесницы Нюкты не очень-то есть время смотреть? Месяцами? В подземном мире не слишком отличишь одно от другого. Суды-Тартар-сплетни-ссоры…

Казни.

С казнями мне удружил Зевс. То ли вспомнил о старшем брате, то ли ему самому недосуг было карать, но он принялся ровными порциями закидывать в Подземный Мир тех, кто нуждался в карах. Ужасных.

Каждого притаскивали с помпой, с громкими вестями, с торжественной поступью по царству Кратоса и Зела – надутых сыновей Стикс, которые нынче живут на Олимпе и поглядывают свысока на бывшую родину.

Олимп – он… вон, высокий, с него ни одного входа в подземный мир не видать, если не приглядываться, конечно.

Первым приволокли Менетия.

На четвертый год с памятного бунта. Закованного вдоль и поперек и яростно моргающего оставшимся глазом. Сын Япета, единственный из приближенных Крона, кто избежал участи своих соратников просто потому, что скрылся с поля битвы. Впрочем, на титанскую память недолго скрывался: был пойман за какими-то бесчинствами, отлуплен по первое число и приволочен, дабы подвергнуться ужасным мукам.

– А-а… – хрипло выдавил Менетий, когда его швырнули перед моим троном. – Стервятничек. Нашел себе дело по рылу. Пытать сам будешь?

– Я нынче царь, – отозвался я. – Мне самому необязательно, – и к Кратосу с Зелом: – Куда его? В Тартар?

Сыновья Стикс развели ручищами. Без матери (или Зевса) они сразу терялись. Топтались на месте, бессмысленно толкали друг друга в бока: «Говори уже!» – «Говори сам!» – «Такое сейчас скажу…»

Наконец стало ясно, что, вроде бы, не в Тартар. Что бесчинства Менетия настолько переполнили терпение Зевса, что тот желает особой кары.

– Грифы? – переспросил я, когда Кратос растолковал насчет кары. – Грифов у меня хватает.

И все голодные. Когда Менетия приковали цепями к скалистой почве, голошеие твари со всех Полей Мук слетелись с радостно разинутыми клювами, будто услышали: «Можно!»

– А ты… смотреть будешь? – просипел сын Япета, когда его живот уже скрылся под массой толкающихся, рвущих когтями, долбящих клювами созданий. Слышалось хлопанье крыльев и пронзительные крики, если кому-то доставался особенно вкусный кусок титанской печенки.

– Может, и буду, - ответил я. – Справедливая казнь. Ты мне всю печень выжрал в Титаномахию со своими набегами. Думаешь, я забыл?

– Помнит он… сам… со своим лавагетством… все нутро выклевал… а… а!

Он не торопился кричать: всё сдерживался, хотя когда в твоих внутренностях копошатся клювы и когти… может, и правда, страшнее Тартара.

Кратос и Зел уже давно отошли подальше: приговор выполнен, зачем на него еще смотреть?

Я смотрел. Ждал, пока закричит.

И он закричал.

– Мест наготовил?! Мест рядом со мной наготовил, Кронид?! Для моих братьев? Для ваших бывших союзников? Для последних из титанов?! Ты их поближе, поближе ко мне… чтобы доплюнуть мог… чтобы посмеяться… мог… увидеть… Не пощадите ведь, а?! До одного ведь – а?!

– Вы бы нас пощадили?

Вместо ответа прозвучал наконец вопль. Пронзительный: грифы – и те на миг уняли голод, выдернули головы из ран и тяжело отбежали по земле на несколько шагов. Остановились, растопырив крылья, вытянув голые шеи и шипя: что, только орет, больше ничего не сделает? Айда пировать, братцы! Начали подступать медленно, по шажочку, клацая клювами друг на друга…

Второй вопль Менетия, обозначающий, что грифы вернулись, донесся уже мне в спину. Вопль – это было привычно, Поля Мук – не Элизиум: тут все орут, кто не орет, тот стонет, кто не стонет, тот уже и стонать не может, так, скулит с немой мольбой.

Слова Менетия – вот что было. Про последних титанов. Кто там из последних-то? Атлант небо держит, Аргус дружен с Герой, стоокий простодушно обожает ее и готов даже за Зевсом и его любовницами шпионить, если надо. Остаются Прометей, Эпиметей, потом еще из последнего поколения… Неужто все-таки Зевс решил – не только людей медного века в воду, а и союзников…?

Через два года Кратос и Зел приперли к моему трону Иксиона. Тяжеленьким ответом: да, и союзников. Смертных – к тебе, и бессмертных – к тебе. Тартар малость переполнен, так что размещай как сможешь.

Иксиона я не помнил. Чернявый, горбоносый, он был из последнего поколения титанов, ближе то ли к нам, то ли к смертным даже. Помнился только – какой-то отрывок: солнечный полдень, молоденький титаненыш крадется за служанкой-нимфой. Аполлон, что ли, жаловался, что Иксион этот везде успевает, всех баб перещупал, на богинь перейдет скоро…

И перешел. Баб-то наверху сейчас очень не хватает: там только-только люди возрождаться начали.

Только зачем же было так переходить-то?!

По словам Гермеса, который на сей раз сопровождал осужденного сам, Иксион пытался покуситься на Геру во время одного из Зевсовых пиров.

– На кого? – переспросил я, подумав.

Гелло за троном бурчал в удивлении: «На эту? Ругается. Визжит. Смешная…»

– На супругу Громовержца, – растолковал Гермес - вдруг еще какая Гера сыщется. – На Волоокую, на Зигию[2], на…

Скрученный цепями Иксион молчал. По виску у него проходил след ожога – молнии, гнева Зевса – но лицо было целым. Не били. Или на меня надеялись.

– Что же мне делать с тобой, идиот? – вздохнул я, когда Гермес, прыская, в деталях поведал историю великого кощунства («А отец ему, значит, облако, облако под видом Геры подсунул, а он и не разобрался… ой, что было, пол-Олимпа посмотреть сбежалось!»)

Иксион угрюмо молчал, героически зыркая исподлобья: он-то явно полагал, что соблазнить жену Кроноборца под носом у самого Кроноборца – верх осмотрительности.

По справедливости надо бы его отпустить – он свое уже получил. Только вот Зевс уже измыслил казнь – сам постарался, за оскорбленную жену. А в мои планы не входит ссориться с Олимпом.

Не говоря уже о том, что всякий, кто польстится на Геру, заслуживает особой казни за глупость.

Неуступчивого титана по просьбе Зевса привязали к огненному колесу. Он долго не сдерживался: кричать начал сразу, но не как Менетий, с губ которого неслись сплошь проклятия… нет, Иксион умолял. Клялся, что удалится на край света, что больше не взглянет в сторону Олимпа, вообще, много в чем клялся, только я не слушал.

Ждал следующих.

Следующим должен был стать Прометей.

– Кто? – медленно повторил я, когда Гермес в очередной раз заявился, в задумчивости почесывая затылок кадуцеем.

– Прометей. Он из кузницы Гефеста огонь украл и людям отдал. А ты не…

От опрометчивого «… знаешь?» племянник сумел воздержаться. Я носа не казал из своего царства, а единственным источником новостей был он сам.

– В общем, отдал им огонь и ремеслам их всяким обучил… нашим ремеслам, – подчеркнул великое преступление, как же. Будто не знает, в чем истинная вина несчастного титана. – И они теперь живут в довольстве, искусствами балуются, бед не знают… умирают реже…

Соблазнил. Начни смертные умирать чаще – я сам сигану в Тартар к отцу, мне бы с прежними судами разобраться.

– Не приму, – отрезал я. – Этого пусть карает сам.

Гермес округлил глаза до того, что они перестали косить.

– Громовержец же, – напомнил он.

– Вот пусть и карает.

А то стены Тартарской тюрьмы еще не окованы Гефестом полностью, согласись я выступить палачом для его друга – и они так и останутся незаконченными. Дворец судейств, дороги…

И материнский гнев Фемиды, Эпиметея и прочей титанской родни.

Зевс может это себе позволить. Я – нет.

– Своих размещать некуда, – сквозь стиснутые зубы.

Половина присутствующих в зале в тот момент после такого заявления подозрительно провисли в коленях. Гермес хихикнул, пообещал передать отцу, что мне не хватает огненных колес, и унесся: его ждали в семидесяти других местах.

В тот день, закончив суды, я долго сидел в одном из залов дворца. Зал был вдоль и поперек расписан под Титаномахию – то ли Гефесту в голову пришло, то ли Эвклею забрело, а может, еще кому стукнуло. Сидел с чашей кислого вина – специально приказал подать, услужливые тени постарались и нашли. Смотрел на памятные сцены. Мозаику выкладывал участник войны, и скульптуры тоже высекал явно не просто зритель, и черная роспись на красной глине пифосов была правдивой…

Сторукие тени, вздымающие в испуганное небо скалы. Гелиос борется с упряжкой в небесах: кони вот-вот обезумеют и понесут.

Титаны и чудовища – с одной стороны. Боги, люди, нимфы, сатиры, кентавры – с другой.

Наверное, все же работа Гефеста, потому что видна фигура того, кто ведет в бой божественную армию. Зевс стоит в небесах, черпая все новые и новые молнии, но на земле…

На земле – титан, сын титанов: могучий, справедливый, вещий… Предатель своих.

Допрыгался, голубоглазый. Вылез, опять спасать побежал: как же люди там без меня! Тебе бы на край света забиться, переждать пару столетий после той войны. Нет, высунулся.

Может, правда стоило тебя – ко мне? Может, Зевс не успел бы придумать казнь, а там – я выхлопотал бы тебе вечное заточение в моем царстве. Поселился бы ты рядом с Ахероном и стенал бы о несправедливостях моего мира, лез бы теням помогать. И был бы вещим, упорным и несносным, как тогда, в самую короткую ночь у Офриса, когда ты дрался с братом.

Прости, Предвидящий. Зевс – неповторимый дальновидец. Он уже выдумал казнь. Гермес просто не успел мне рассказать о ней. И мне пришлось бы каждый день во время обхода Полей Мук слышать твои стоны, видеть вещее презрение в глазах…

Мне нет дела до того, как тебя покарают, бывший соратник. С меня хватит того, что я – не твой палач. Есть то, через что не может разом перепрыгнуть даже бывший Черный Лавагет.

Впрочем Зевс – этот покрепче меня. Этот – может.

Как наказали Прометея, я узнал от скорбящего Гефеста. Тот явился, волоча за собой молот и с такой миной, будто собирался поселиться под сводами Эреба навечно. Распугав лицом тени и половину моей свиты, отыскал меня в зале судейств (я не был уверен, что покину его хоть когда-нибудь) и посмотрел в лицо.

Долго смотрел. Прямо-таки вечность.

Потом спросил тихо:

– И ты, Владыка?

Я слегка приподнял подбородок.

– Недавно я распинал своего друга по приказу отца, – нынче он не коверкал слов и даже в них не путался. Только изредка сбивался от волнения. – Пробивал ему грудь алмазным клином… Из-за искры. Из-за…

Он сам понимал, что дело не в искре от его горна – этот вечно чумазый и всклокоченный сын Зевса и Геры. Только удивлялся: как же так – вместе на Титаномахии, а потом вот ни за что – и союзника на скалу?

– А Посейдон и остальные шепчутся, что отец берет слишком много власти. Как будто им самим мало власти. Тебе мало власти, дядя?

Странно слышать, как он называет меня так, он же старше меня выглядит. Или уже нет?

– Мне хватает… власти.

Еще и как хватает. Я б, может, половину этой власти отдал, если бы попросили. Только ведь не попросят, а попросят – кланяться потом придут: забери ты ее назад, эту власть! Дурные были!

Гефест потоптался еще. На свиту оглянулся.

– Я сделал тебе колесницу, Владыка. Ждет.

И колесница действительно ждала. Возле дворца. Уже с запряженной в нее квадригой.

Золотая колесница. Правда, без украшений драгоценными камнями, которые так любят богини, но зато с тонкой резьбой по выпуклым бокам.

На боках колесницы вились изгибы Стикса, плясали языки пламени, росли гранатовые деревья. Цвели асфодели – беспамятством. Тени брели за вечным покоем, и головы подземных чудовищ высовывались из невидимых болот.

Колесница составляла бы славную пару с хтонием. Разве что была не черной.

– Откуда знаешь? – спросил я, любовно проводя пальцами по кромке борта.

Кузнец покашлял, верным глазом осмотрел свою работу: вдруг что-то криво? И решившись, кивнул назад, где толпилась вышедшая за мной из дворца свита.

– От подданных твоих. Пристали хуже пьяного Гермеса: царю нужна колесница! Старая сломалась, говорят. Случайно. Как это – случайно?! У тебя ж над колесницей тельхины работали?

– В подземном мире свои случайности, – сказал я, не оглядываясь на смущенную свиту. – Почему из золота?

Хромец посмотрел с недоумением, даже сделал попытку поскрести в затылке неразлучным молотом.

– А из чего?!

Ну, конечно. На чем царю кататься, особенно если царь еще и над подземными недрами властитель.

Четверка нетерпеливо ржала. Оглядывались на новую колесницу, с довольством вскидывали головы: ну, где там возница? Пусть уже не медлит, а сигает на произведение искусства и едет обкатывать!

Вот уж кого роскошь не смущает.

– Хорошо, – бросил я, вскакивая на колесницу. – Посмотрим, каков ход.

Не выдержал все же – глянул в сторону подземных… Что за напасть! Приковались умилительными взглядами. Пасти растянуты в улыбках.

Нашли, чем задобрить царя, заразы.

Ход у колесницы оказался отменным. Ради такого хода – и золота под ногами не почувствуешь.

Теперь между судами можно было совершать объезд мира. Наведываться к болотам, к огненным полям, проезжать мимо зарослей асфоделей…

В ожидании, что вслед за братом нарвется и Эпиметей. Неугомонного точно отправят ко мне, придется выкручиваться или брать, если брать – то выдумывать казнь. Если казнить того, кто прикрывал твою спину в бою – то…

Эпиметей все-таки не показался. То ли научился осторожности, то ли понял – каково связываться с Зевсом, и затаился. Зато вот новый век людей чуть не явился в подземелье полным составом.

Гермес принесся встрепанным. Успел к окончанию судов, суды я год назад начал вести во дворце у Леты, достроенном наконец. Вестник, пряча глаза, пробормотал, что Зевс подумывает избавиться и от этого века людей. Мол, и не люди, а помесь какая-то: одни из камней – потомки Девкалиона и Пирры – других Прометей вообще тайком из грязи слепил. Где это видано?! Смертных! Из грязи! В общем, Что-то Нот опять зачастил на Олимп. Ты бы готовился, Владыка…

– Брат решил потопить меня в тенях?

Я еще этих недосудил. Сколько там уже с потопа прошло? Сорок лет? Шесть десятков? Половина утопленников где-то по земле шатается, не зная дороги, пугает смертных стонами в ночи, еще один потоп – и на земле духов станет больше, чем живых…

– Правда, он на это вряд ли решится, – договорил Гермес. – Весь Олимп тогда был против. Ни жертв, ни войн, ни интересных сплетней… рыбы плавают и дождь постоянный.

И замялся, глядя косящими глазами чуть не с мольбой. Что-то важное, стало быть, только чтобы – наедине…

Я кивком отослал Оркуса, Морфея и младшую Эринию – больше никого из свиты не случилось. Кивнул Гермесу – говори.

Вестник богов сделал еще два шага и вдруг преклонил колени.

– Я только… спросить у тебя, о мудрый… – и шепотом, вскидывая голову: - У тебя тут… поесть чего-нибудь… можно, а?


* * *


Ел Гермес не по-божески.

Скорее уж – лопал. Или хрючил (Ахероново выраженьице, которое он обычно употреблял по отношению к себе).

В рот запихивал все вперемешку: лепешку, оливку, кусок баранины, три зубчика чеснока, орешки на меду, виноград… Потом заливал нектаром и принимался молоть челюстями с таким блаженным видом, будто достиг высшего пика счастья.

После того как накрыли стол, я распорядился нас оставить, но в дверь то и дело пыталась всунуться челядь: под разными предлогами. На самом деле – чтобы полюбоваться на жрущего племянничка. Или, может, удостовериться, что он не употребил за компанию с очередным куском жаркого и самого Владыку.

В конце концов я взялся за жезл, и дверь наконец захлопнулась.

Гермес одобрительно закивал, налил себе еще нектара и продолжил опустошать стол.

Ананка – и та не стерпела, высказалась из-за плеч:

Ты слышал историю о царе Эрисихтоне, невидимка? Его не так давно покарала голодом Деметра за то, что он срубил дуб в ее роще…

Гермес заметил, что лепешки с сыром закончились, пожал плечами и подвинул к себе блюдо с говяжьей печенью.

Вид у него был такой, будто он не понаслышке знаком с богиней голода.

– Ты разгневал Деметру, Долий[3]?

Племянник вытаращил глаза и замотал головой.

– Ги-ги-и ге-евс, – донеслось до меня сквозь крылышко коростелька. Посланник богов глотнул нектара и высказался четко: – Упаси меня Зевс! – подумал и добавил: - И всех упаси.

Поглядел на порядком разоренный стол, привстал с ложа и уволок с блюда самый крупный гранат.

– Не знаю уж, как и благодарить. Я у тебя в долгу, Владыка!

– Не обеднею. Как вышло, что бог торговли и путешествий не смог пообедать в Среднем Мире или на Олимпе?

– Пообедаешь на Олимпе, как же, – пробурчал Киллений[4], разламывая гранат и принимаясь за уничтожение семян. – Копьем в бок на горячее… и золотой стрелой в зад – на десерт! Хотя… каким уж тут копьем и какой стрелой…

– Ты не в ладах с Аресом и Аполлоном?

– Понимали бы шутки – были бы в ладах, - тянул лямку Гермес. – И чего так взбесились – непонятно. Не каждый же день Мусагет стреляет? Вот правду мне мать говорила – не трогай его коров, на что они тебе? Это он мне за них, я знаю. А Эниалий[5]…

– Эниалий не слишком ладит с Аполлоном. Чем ты разозлил их обоих?

Гермес опять пожал плечами. Невинно.

– Ну, подшутил малость. У одного прибрал копье, у второго лук и стрелы. Не навсегда же! Да я просто… да шутка же! Да я уже почти возвращать собирался, а они как вскинутся… один к сестричке побежал ненормальной, второй дротик какой-то сцапал, Циклопами кованный… ну и как начали гонять…

Он раздраженно стиснул гранат – тот окрасил его пальцы алым – и добавил скороговоркой:

– И всё было б ничего, если бы не Посейдон.

– Посейдон посетил Олимп? – переспросил я. – Зачем?

– Наверное, искал свой трезубец, - предположил Гермес, забрасывая в рот алые зернышки. – Хотя кто там знает, может, были другие причины.

Ах, если там был еще и Жеребец…

– Олимп стоит?

– Олимп-то? Да что ему сделается. Правда, потрясло малость… ну, сильно потрясло – это когда дядя меня увидел. И нет бы чтобы просто сказать – отдай, а он:оторву, псам скормлю…

Тут Гермес повесил голову и загрустил.

– И Зевс не вмешался и не восстановил справедливость?

Посланец богов огорченно закряхтел. Он мялся довольно долго, прикидываясь, что вытирает гранатовый сок с губ.

– Отец… да, попытался… вроде как. Только вот… ну, не смог.

– Не смог вмешаться?

– Молнией в меня попасть не смог. Хорошо, что только одной, а потом уж талларии не подкачали… – он с нежностью улыбнулся своим сандалиям, и те тихонько зашевелили крылышками.

За дверью донесся отрывистый тявк и глухой шепот, из чего следовало, что свита нас все же до конца не оставила. Ладно, пусть.

– Стрелы и лук Аполлона, копье Ареса, трезубец Посейдона и…

– Скипетр, - пробурчал Гермес, который с сиротским видом крутил в пальцах недоеденный гранат.

– Скипетр Зевса. И как…

Киллений не дослушал вопроса – развел руками с видом абсолютной честности. В такие моменты у него из глаз исчезала косинка, а сами глаза делались прозрачными – чище родниковой воды.

– Да уж как-то само собой вышло. Правду сказать, мы с Момом малость перебрали, ну и поспорили, – сморщился, потер лоб, – он еще про коров этих верить не хотел. Потом всё как в тумане, а потом – только успевай уворачиваться.

– Как понимаю, ко мне ты явился за шлемом.

– Ага. То есть – ага, но не совсем… То есть, я ж не дурак, Владыка, чтобы у тебя красть! – Гермес развел руками, расплылся в подкупающей улыбочке. – У Аполлона, у Ареса, у отца – да. А у тебя – ни-ни – что я, дурень такой?!

Я пожал плечами. Украсть оружие у братьев, жезлы власти – у отца и Посейдона, потом явиться ко мне и преспокойно набивать рот…

Умным я бы его тоже не назвал.

– Я просто… может, ты мне его одолжишь, а? На десяток лет или чуть побольше, пока у них там не утихнет. А то ведь нрав Ареса… на краю света поклялся найти и распотрошить. А тут еще Аполлон со стрелами – этот еще за своих коров на меня злится. И все поминает, что я у него кадуцей обманом выторговал, а какой там обман, если честный обмен? А если он еще и сестрицу-лучницу припряжет – тогда мне хоть совсем на землю не спускайся. Так мне бы шлем – пока все это забудется. Ненадолго. А если вдруг понадобится – я тут же, в собственные руки… а?

Я задумчиво смотрел, как он прихлебывает амброзию. Нарочито шумно, фыркая и отдуваясь. Видно, в роль голодающего вошел.

Все же у Ананки странные пути. То отмалчивается в нужные моменты, а то вот подбросит подарочек.

Подарочек смотрел глазами потерянного щенка: пинают злые хозяева, и поесть не дают, одна надежда – на подземного родственника…

– Бери, - сказал я. – Бери не на десять лет – бери, когда нужно…

Гермес еще не успел подавиться от моей щедрости, как я уже добавил:

– …Психопомп[6].

Племянник отставил кубок. Спрятал щенячий, жалобный взгляд под веками, на секунду высверкнул настоящим – хитрым, кошачьим. Я-то все в войну гадал, какие у Долия по-настоящему глаза. А вот, оказывается, хищные.

– Душеводитель? Почему – душеводитель?

Настал мой черед поиграть в простодушие.

– А разве нет? – развел руками. – У тебя нет шлема. А мне Душеводителя не хватает. Смертные тупы. Пока их не ткнешь носом, – они не доберутся до подземного мира. Носятся по земле, к живым лезут. Мне нужен проводник для теней. Тебе нужен шлем. Разве ты не прославился своей любовью к обменам?

Гермес задумчиво подергал себя за ухо. Воровские пальцы не могли успокоиться: перебежали на нос, отбили на нем быструю дробь, ускакали на подбородок – потерли, подергали за волосы…

– А если бы я вдруг – и в отказ? Шлем мне нужен на десять лет – ну, двадцать, или сколько там Аполлон будет сердиться. Остальные-то скоро отойдут, а этот злопамятный. Ну, даже если вдруг опять с родней такое – все равно мне не постоянно невидимкой носиться! А ты мне предлагаешь – каждый день, Душеводителем, с тенями туда-сюда. Стоны слушать, может, глаза им закрывать – это все-таки не по мне, Владыка.

– А жизнь в подземном мире – по тебе? Я ведь могу тебе приказать вообще на поверхность не являться. Знаешь закон: возьмешь что-нибудь в рот в подземном мире – будешь навеки принадлежать ему?

Племянник, явно обозначивший свою принадлежность, пугливо обшарил взглядом пустые кубки и блюда.

– Не припоминаю…

– Правильно не припоминаешь. Я его недавно установил. Даже объявить по миру не успел. И испытать не успел. Попробуешь выйти отсюда без моего позволения, Долий?

Правда, что ли, установить что-то подобное? Мир примет с удовольствием, он – скряга известный, что ни увидит – к себе тащит, а своим делиться не любит. И с поверхности будут меньше наведываться. Хотя и так не наведываются – а мало ли что…

Заодно проверю, могу ли я устанавливать здесь законы.

– Уделал, – беззаботно махнув рукой, признался Гермес. – Кому скажи – не поверят: как мальца сопливого провели! Эх, Владыка… и кто из нас после этого Долий?

– Оставь себе прозвище. Для меня важнее – кто теперь Психопомп.

– Правда, - хихикнул вестник и невозмутимо принялся уписывать миндаль в меду – очередной признак принадлежности к подземному миру. – У тебя, дядюшка, и без того много прозвищ. А я новое добавлю: Гостеприимный. Уж какой гостеприимный… а от душеводительства я и не собирался отказываться. Так, уточнить: а вдруг…

А вдруг можно шлем за просто так получить. Бог торговли – есть бог торговли.

Гермес поднялся из-за стола. Сыто икнул, оправил обтрепанный серый хитон. Шляпу широкополую нашарил.

– Спасибо за гостеприимство, Владыка. Готовься встречать других гостей: полечу новые обязанности выполнять.

И порхнул к двери, злорадно хихикая себе под нос.

– Шлем не забудь, – окликнул я его.

Гермес-Психопомп обернулся – блеснул лукавыми глазками.

– Потом заберу. Как нужно будет. Теперь-то он мне – зачем? Хотел бы я видеть того, кто тронет Душеводителя подземного мира, посланца Владыки Аида! Нет, я все-таки заверну к Аресу и Аполлону, а потом уже к теням…

И – радостно, уже из коридора, за шорохом крыльев…

– Мом помрет от зависти, что этого не видел. Какие у них будут рожи!!


* **


Новый закон я испытал через месяц, а может, через два – я плохо начинаю чувствовать время, время не желает нормально течь возле темницы своего бывшего господина. Идет рывками, скачками: год – за день, месяц – за час… Подземные привыкли и не жалуются.

Закон испытался сам по себе: Ламия приволокла с поверхности смертного любовника. Сын мелкого божка и финикийской пастушки, рыжеватый, тощий и лопоухий, трясся перед моим троном, как припадочный, но стоял крепко: да, хочу жениться. Да, она прекрасна. Да, собираюсь жить в вотчине жены, потому что отец проклял, а мать повесилась.

Обычно слезливая, хнычущая Ламия улыбалась своему избраннику светло-кровавой улыбочкой. Чем она его опоила – не раскрывала. Гипнос, подлетев, шепнул, что «у нее случается раз в десять лет, но ненадолго».

Я не возражал. Настоял только, чтобы парочка отпировала у меня во дворце: проявил гостеприимство.

Потом дождался, пока смертный попытается сбежать в первый раз – кто бы сомневался, если Ламию свои же подземные боятся из-за ее нытья, тут никакие чары не действуют. Дождался, пока кровопийца вломится ко мне, заламывая тонкие руки и голося: «Обманщик! Проклятый смертный! Да я к нему со всем сердцем, а он…»

Дождался – и потянул за поводок.

Смертный прибрел обратно через пару дней: мир все же принял новый закон. Ламия, забыв размазывать слезы по белому лицу, таращила на меня глаза и теребила в руках черный кинжал, которым намеревалась заколоться на глазах у Владыки и свиты: «Ве-вернулся? Навсегда? А как это?!»

Своего смертного она убила через семь дней – выпила кровь в горячке страсти. Потом еще плакаться рвалась, тоже, вроде бы, с кинжалом, но я не принял: был занят судами.

Гермес-Психопомп все же отомстил за свое душеводительство. Откуда он брал столько теней – Тартар знает, но их шествие выливалось в бесконечную вереницу, и Оркус устал черпать из сосуда Мойр бесконечные жребии, а я опять не слышал времени и успевал только – судить, судить…

Не помню даже – когда напомнил о себе Ахерон: то ли через пару лет, то ли лет через десять.

Пришел сам, приволок сына. Развел руками с огорченным кряхтением:

– Владыка, по-моему, он дурак.

И отоварил первенца таким подзатыльником, что непонятно – как у того голова не отлетела.

– Главное же – не в меня он уродился такой! Жена, никак иначе. Я ей… этого, выдал уже, да не по одному разу. И ей, и ему… а он не лечится. И что с таким уродом делать – непонятно.

Аксалаф переминался с ноги на ногу и не поднимал глаз. На узловатого, жилистого Ахерона он был непохож, на полную, сонную мамочку – тем более. Тонкий, узкоплечий, черты лица рысьи, лоб опасный – таким лбом стены крушить можно. Хитон в какой-то зелени измарался, руки в земле.

– Уже сколько раз к делу его пытаюсь пристроить… так не желает, дурень! С цветочками какими-то ковыряется! На поверхность сбежать хочет, сады разводить! У-у, позорище! И мне еще – отцу-то! – говорит… ты, говорит, красоты не понимаешь. Нет тут у вас красоты, не то что на поверхности. Красота ему… Владыка, к тебе привел. Образумь… прикажи… а не прикажешь, так хоть в Тартар сунь с глаз моих долой!

Юнец поднял глаза. Скользнул высокомерным, затуманенным взглядом. Такой у поэтов бывает: вразумляй, не вразумляй…

– Подойди.

Титан подтолкнул наследничка в спину. Тот сделал несколько шагов, остановился перед троном. Стоял, расправив плечи, готовый хоть сейчас за свои идеи – на огненное колесо, или куда там пошлют. Они же все не понимают ничего, так что наверняка – пошлют…

– Поведай мне, чего ты хочешь, Аксалаф. Почему решил покинуть подземный мир и жить под солнцем?

Он отвечал почтительно, но уклончиво, без запала. Видно, повторял и втолковывал много раз сначала матери, потом отцу, потом друзьям… В Среднем Мире много цветов. И деревьев, и плодов тоже хватает. А прекраснее этого ничего нет. А он хочет приумножать красоту, а в подземном мире – попробуй что-нибудь приумножь…

– Отчего тебе не нравится Элизиум?

Мальчик только головой дернул – повисли черные кудри над кожаным ремешком. Юнец еще, а видит суть Элизиума, надо же.

– Я понял твое желание, Аксалаф. Но что ты будешь делать под солнцем, когда придешь туда?

Вот здесь глаза сверкнули. Безуминкой настоящего творца. Есть страсть, говорила Стикс, помимо власти и любви и мести. Желание творить.

У Аксалафа его было в достатке.

– Найду Великую Деметру, покровительницу садовников. И умолю ее научить меня растить цветы и травы, ухаживать за деревьями! – откинул голову, и блеск глаз преобразил меленькое, невыразительное лицо. – Владыка! Когда я был совсем мальчиком, я сбежал из дома на поверхность… всего на час. Мастерство Деметры Плодоносной не знает себе равных! Нет такого художника и скульптора, чтобы передать красоту творений, которые она создает. Нет таких песен, аэдов, нет мастеров, чтобы передать это! Это – высшее, что есть в мире, вся полнота жизни. И когда есть такое… если такое есть, то зачем существовать, когда не можешь к этому прикоснуться? Сотворить подобное?! Создавать красоту и стать равным…

Растопырил руки: сейчас взмахнет пылающими крыльями, полетит. Только договорит. Что не может быть в подземном мире, среди пламени, тины и чудовищ, что задыхается, не видя цветов, что ему нечего здесь делать, потому что все дела, которые отец предлагает, – пусты и ничтожны по сравнению с великим идолом красоты и совершенства, который – там…

Свита давилась смешками. Угодливыми, мелкими. Ахерон багровел и потирал кулаки. Будет и Горгире, будет и сыну – за пламенные пророческие речи перед царским троном.

Аксалаф замолчал и вздернул подбородок. Наверное, представил себя на Полях Мук.

– Хорошо, - сказал я. – Иди.

Юнец моргнул.

Ахерон за его спиной моргнул дважды и начал дергать себя за ухо. Ослышался?!

– Я не держу своих подданных. Они вольны выбирать, где жить и чему отдавать себя. Ступай на поверхность, сын Ахерона. Учись создавать красоту. Встань.

Последнее я прибавил, когда он грохнулся на пол. Тряпкой распластался перед троном, лицо в плиты впечатал. Хуже теней, которые на суд являются.

– Я сказал: встань! Обязательств или службы на тебя я не налагаю. И не закрываю тебе путь назад, если захочешь увидеть родителей или передумаешь. Теперь иди. Вы тоже оставьте нас.

Ахерон подождал, пока рассосется остальная свита: за годы моего правления подземные научились исчезать из зала на удивление быстро. Аксалаф еще медлил, в сомнении глядя на меня: вдруг заберу слово назад? Титан цыкнул было на сынка, но я остановил его жестом.

– Прими совет, юный Аксалаф. Когда явишься к Деметре – не упоминай моего имени.

Когда за безумцем-садовником закрылась дверь, Ахерон посмотрел на меня. В глазах титана пенилась укоризна.

– А мне-то теперь – что?

Я встал с трона. Прошелся по залу, разминая затекшие за день сидения мышцы.

– Ничего. Скажи жене – пусть других нарожает.

– Так она уже скоро… Пузо – во, – поскреб волосатую ляжку, выглядывающую из-под хитона. Костистый, заросший, весь из углов, как изломы его реки. – А если такой же болван родится?

– Не родится. Такие раз в столетие бывают. Или меньше.

– А? А жалко все-таки… наследник. Я б его лучше… выпорол еще. Чем туда отпускать…

– Выпорешь. Когда вернется.

Ахерон бросил чесаться. Уставился из-под клочковатых бровей жадно, пытливо – смертные так на оракулов смотрят, когда ждут божественного откровения.

– Правда? Вернется?!

Он не понимал моей жестокости. Жестокость в понимании Ахерона была простой: по шее, потом еще по шее, а если войти в раж – то можно и за кнут взяться. А тут… сопливому юнцу потакать, на поверхность его выпускать… Еще полмира следом увяжется!

Иногда самое жестокое – это как раз потакать. Позволить наивному набить шишек о собственную мечту. Тогда не только наивность пройдет – и мечта куда-то денется.

– Вернется, – повторил я, пожимая плечами…

Аксалаф пришел скоро – через два месяца.

Пришел не в зал, не к свите, не к отцу: ко мне. Подстерег, когда я прогуливался в каменном саду, среди драгоценных цветов и ручьев, звучащих в хрустале.

Обгоревший на солнце, в выцветшем добела хламисе. Ремешок на волосах потерялся, и черные кудри наползали на выпитые, больные глаза.

– Покарай меня, Владыка, – сказал мальчик тихо. – Пожалуйста. Папе не говори, что я пришел. Просто покарай.

Гермес-Психопомп умудряется не только водить тени. Он еще хорошо распускает слухи о моем мире. О подземных чудовищах, стигийских болотах, Лете, асфоделях, Хароне… О ледяной безжалостности самого Владыки – неподкупного судии.

Которому только дай покарать.

– Передумал жить в свете? – спросил я.

Он сжимал кулаки и блуждал взглядом по неживой, каменной зелени, точеным из аметистов колокольчикам, асфоделям из чистого золота.

Потом вдруг затрясся в рыданиях и сполз на землю.

– Я хотел… я так хотел… но эта старая сука… «Иди туда, откуда выполз!» «Вам, подземным, только убивать, какая тебе красота!» Я… я покажу… я бы еще лучше ее… если бы знал…

Под «старой сукой», видимо, разумелась прекрасная Деметра Плодоносная.

– А я ходил, просил, умолял на коленях… А она мне: «Иди выращивать кувшинки в этих ваших болотах, большего тебе не дано!» И они смеялись… все смеялись, даже нимфы эти…

Мальчик рыдал, дергал плечами, заглушая пение закованных в хрусталь ручьев. Потом всхлипнул в последний раз и взял себя в руки. Вытер лицо полой плаща.

– Я знаю, что за глупость нужно карать. Я совершил глупость. Я отдаюсь в твои руки. Все равно у меня больше ничего не осталось: делай, что хочешь…

Ствол ближайшей яблони был искусно кован из меди. До того искусно, что ощущались даже трещины в коре. Каменные листья тонко перестукивались между собой, и качались гладкие, обточенные яблоки из дивного оникса.

– Трудно карать того, у кого ничего не осталось. Встань. Слабость многим льстит. Но меня - раздражает.

Он послушной тенью следовал за мной по каменному саду. Ступал по дорожкам, выложенным серебряными пластинами, мимо сделанных Гефестом соловьев, искрящейся алмазной россыпью кустов, черномраморных статуй нимф и кентавров.

Мы остановились там, где сад обрывался у потока Флегетона. Языки огня прилипли к скалам – не оторвать, внизу – бурлящая, клокочущая вода, а за рекой – пустошь, а за пустошью…

Далеко-далеко, нецарскими глазами не увидеть – пасть Тартара…

Здесь я наконец заговорил.

– Светлый мир неохотно принимает подземных. Живи там, где твое место. Помирись с отцом. Найди себе занятие по вкусу.

– Но я не хочу быть чудовищем! – подавился собственным криком. Опять глупо растопырил руки. Сейчас в отчаянии бросится в Флегетон.

Дурак, ты ж бессмертный, выживешь, только кожи лишишься навечно.

– А садовником у повелителя чудовищ?

Он недоверчиво глядел на меня – Флегетон горел и качался в остатках слез на ресницах. Потом оглянулся на сад.

– Там же камень. Там все… мертвое.

– Кто сказал, что у меня может быть только один сад?

Не туда смотришь, глупый юнец. Обрати взгляд в сторону пустоши. Тревожащей, неприятной пустоши, за которой – Тартар как на ладони, ничего, что далеко. Ты смотришь в ту сторону – и он на тебя смотрит, и нечем отгородиться…

– Ты… ты… правда… Владыка?!

– Главного садовника у меня нет. Вообще нет садовников. Поторопись с решением, сын Ахерона, я начинаю уставать от нашего разговора.

Да куда ж ты опять на землю грохаться?!

Но на этот раз он не упал. Опустился благоговейно и тихо, как перед величайшей святыней. И прижался солеными, мокрыми губами к краю моего плаща.

– Этот сад будет прекраснее, чем у Деметры…


* * *


Память. Чистая, неразбавленная, каждой веткой в глаза.

В каменном саду поют соловьи, сделанные Гефестом.

Во втором саду все и всегда молчит.

От первого ко второму ведет тонкий мост над огненными водами, хрупкая граница. Выбирай, что тебе по вкусу: холод и совершенство камней или этот рассадник памяти.

Аксалаф задумывал это как место моего уединения, а может, и отдохновения. Выпячивал тощую, не отцовскую грудь: «Сама Деметра бы так не смогла! Да что она! Да вообще никто…»

О Деметре садовник говорит, не переставая – с упоенной ненавистью и неистребимой жаждой мести.

Правда: Деметре бы в голову не пришло создать подобное.

Черные кипарисы. Ивы. Гранаты.

Тут и там из темной, почти черной травы поднимает голову бледно-золотистый, пахнущий утешением венчик.

Серебристые тополя протягивают ветви во тьму: в деревьях живо желание переплести черное серебром.

Ручей, закованный в каменном саду в хрусталь, здесь жив и не в плену, но вздохи его – зловещи.

Можно сидеть на берегу, можно – на одной из искусно вырезанных скамей, а можно расхаживать, приминая сандалиями траву.

Каменному саду я предпочитаю сад памяти.

Скамейке – берег.

Серебристости начищенных зеркал – неверную поверхность подземных вод.

Владыке нужно посмотреть на себя не в драгоценном обрамлении. Если бы цари видели себя почаще в простой воде – может, ко мне попадало бы меньше молодых теней.

Что видишь, невидимка?

Вижу бога. Царя вижу. Зрелого мужа: по земным меркам – не меньше сорока минуло, и когда это я так успел? Брал жребий – казалось, что было тридцать по смертному счету…

Подземный мир с каждым годом впитывается под кожу, проходится по ней трепетным резцом. Морщина между бровей – неизгладимая, знак судии теней. Возле глаз прошлось несколько раз осторожное лезвие: отметило правителя своих подданных. Складки у губ шепчут: палач. Посадка головы так и намекает: если и палач – то великий.

Опять не так смотрю: глазами. А если по-старому – собой…

– Я – больше не воин. Я вернулся. Я – опять лавагет…

Багряный фарос облекает верной броней. Оружие в пальцах – двузубец. И армия… вон моя армия – стонущая на полях асфоделя, пожирающая младенцев в стигийских логовах, исторгающая тени…

Что слышишь, невидимка?

– Всё то же.

Каждый день – всё то же. Подрастают гранаты – любимцы Аксалафа, он плодит их повсюду, дай ему волю – весь подземный мир засадил бы. Мир непонятно как, но терпит. Харон берет исправную мзду с теней и окончательно свыкся с карой. Настолько, что и карой ее уже не считает. Разглагольствует в том смысле, что «Да если бы меня тут не было – что бы они делали!».

Гермес будто родился для должности Психопомпа. Поток теней обилен, я засиживаюсь на судах допоздна и подумываю взять себе помощника. Из своих, подземных, а может, из благопристойных элизиумских смертных. Тот же Гермес рассказывал о каком-то сыне Зевса, которому после истреблением Герой всего его народа Громовержец даровал новых людей – из муравьев. Говорит, справедливее этого мурашиного вождя – не сыщешь. Правда, он не умер пока еще, так ведь я могу подождать.

Я уже не воин, я опять лавагет, и в моем войске не будет бунтов.

А что хочешь услышать, маленький Кронид?

Маленький Кронид сидит на берегу, пачкая царский гиматий и сутулясь больше обычного. Поглаживает бороду.

С собой разговаривает. Или с отражением.

– Обещанное. Мне больше не нужно только разить. Теперь мне нужно – думать. Слушать и думать. Расскажи мне, что это – быть Владыкой?

Ты знаешь, что это. Ты стал им.

– Знать и делать – разные вещи.

Твои братья не знают, а делают. Хорошо делают. Разве ты скажешь – плохо?

Лучше хорошего. С тех пор как сын Майи зачастил в мои подземелья, я осведомлен о новостях Олимпа.

Правда, с непривычки путаюсь в царствах, именах, детях братьев и сплетнях. Но это пока.

– Я скажу: это братья. Им достаточно делать. А мне этого мало. Мне нужно знать.

Зачем тебе знать, невидимка?

– Потому что не Зевс и не Посейдон получили самую опасную вотчину. Потому что для них достаточно – идти вслепую.

Потому что у меня – Тартар за спиной.

Молчит сад. Облетает цвет с гранатовых деревьев: по воле старшего садовника некоторые еще цветут, когда другие плодоносят.

Запах травы приправлен запахом огненных вод Флегетона, лижущих скалы не так далеко отсюда.

Молчит Ананка за плечами. Здесь все такие молчаливые в этом подземном мире – под стать мне…

Я даже начинаю от этого уставать.

Владыки – воплощенное величие, боги богов, вершащие судьбы этого мира. Над Владыками – только Мойры, над Мойрами…

– Только ты.

За Владыками – иная мощь, превыше сил остальных богов. Там, где остальные бьют своей сутью, своей мощью – Владыка бьет…

– Миром.

Миром. Величием. Властью. Жребием. Участью. Я не зря говорила, что вы близки к Мойрам и ко мне, маленький Кронид: у Владык участь особая… В конце концов, сесть на трон и взять жезл правления – это еще не все. Богом рождаются и остаются. Но будучи Владыкой, можно быть кем угодно – богом, чудовищем, миром. Бога едва ли можно свергнуть – он выбирает свою стезю. Но можно свергнуть Владыку и занять его место…

Она журчит из-за плеч весенним ручьем, заглушая этот, у ног – этот умеет только вздыхать. Сад вокруг молчит. Я молчу. А Судьба повествует о том, что теперь в мире наконец будет Закон – да что там, во всех трех мирах, что это правильные строки, что вотчина – самое важное, что есть для Владыки…

Я знаю это все и молчу, потому что просто хочу вслушаться в ее голос, а то отвык. И рано или поздно она спросит то, что мне нужно:

А теперь скажи, невидимка, что ты хочешь услышать по-настоящему.

Серебристые тополя переговариваются с гранатами: тихо, потому что в подземный мир редко когда залетит сквозняк. Гранаты рассказывают о Коркире. Тополя в ответ шепчут что-то невнятное о красоте моря.

– Почему ты заговорила сейчас? Почему молчала раньше?

Истинный лавагет никогда не пропускает таких тревожных сигналов, как внезапно раздавшийся за плечами голос Судьбы.

Молчала, потому что были дела. Я ось мира, может, вращаю. И ты хорошо шел без моих подсказок. Правильно. А заговорила потому, что тебе все еще нужно учиться, мой маленький Кронид.

– Чему на этот раз?

Невмешательству. Взяв свой жребий, ты стал тенью за спиной у братьев. Отрешился от дрязг внешнего мира. Тебе нужно учиться не помнить, что было. Не помнить себя прежнего. Помнить только то, что есть. А есть – ты и твоя вотчина. Не вмешивайся, невидимка.

– Во что?

Ни во что. Тебе не должно быть дела до того, что творится в море и на небесах.

– Мне нет дела.

И никогда особенно не было.

Я пропустил потоп, погубивший человечество. Пропустил – когда люди вылезли из пещер, когда вновь научились ремеслам и основали царства. Пропустил какого-то юнца, который, по рассказам Гермеса, носился с поручениями Деметры – обучал пахать…

Мое дело – на какие поля их после: асфоделевые, Мук или Элизийские.

Хотя и любопытно бы знать, что такого готовится на небе или на море и почему она думала, что я захочу вмешаться.

Ответ пришел через десятилетие судов и невмешательства.

Не с небес. Не из моря.

Из недр матери-Геи поднялась стоглавая, огнедышащая беда.


[1] Обол – мелкая медная монета.

[2] Зигия – «устроительница браков». Эпитет Геры.

[3] Долий – «хитрец», эпитет Гермеса.

[4] Киллений – от названия горы Киллены, места рождения Гермеса.

[5] Эниалий – эпитет Ареса.

[6] Психопомп – «душеводитель». Далее – постоянный эпитет Гермеса.

Сказание 5. О великих сражениях и божественных спорах

Тяжко великий Олимп под ногами бессмертными вздрогнул, Только лишь с места Кронид поднялся. И земля застонала. Жаром сплошным отовсюду и молния с громом, и пламя Чудища злого объяли фиалково-темное море. Все вкруг бойцов закипело — и почва, и море, и небо. С ревом огромные волны от яростной схватки бессмертных Бились вокруг берегов, и тряслася земля непрерывно. В страхе Аид задрожал, повелитель ушедших из жизни

Гес и од


«У тебя нет больше меча, маленький Кронид».

Почему-то боги не терпят мечей в качестве средоточия своей власти: подавай им стрелы, копья, палицы, или гротексные подобия всего перечисленного – молнии, например.

Может, не хотят походить на того единственного, который с мечом не расстается – как там ты говорил, Убийца? Брататься с чудовищем хоть в чём-то?

Или не желают сходства с другим обладателем прославленного меча, нет, не меча – серпа?

Так и не разрешил этот вопрос. Теперь вот поздно, и у меня нет меча: лежит там, где брошен, и откуда его не достать.

Владыкам мечи не к лицу. Им к лицу символы власти. Жезлы. Двузубцы, трезубцы и молнии.

Двузубца, правда, со мной тоже нет. Впрочем, и он теперь ни к чему: битвы закончились, рваться больше некуда, и единственное острие, которое мне нужно теперь, – острие собственной памяти, рисующее на песке бесконечную линию.

И некому окрикнуть из-за плеча: «Не смей, невидимка!»

Никогда раньше она не говорила со мной в приказном тоне. Даже там, на холме над обреченным селением, когда я стоял под дождем, глядя на сгусток багрового пламени в своей ладони.

– Не смей!

Мир нынче тих.

Коцитские вопли примолкли, и теням не хочется стонать.

Узники в Тартаре затаили дыхание, не шевелятся.

Летучие мыши под потолком сотен пещер боятся крыльями пошевелить.

Весь мир, тысячи ушей, сколько их есть – в попытках уловить знак, звук…

Что-то там наверху?

Мир притих, а Владыка мечется по комнате, куда уже доставлены Эвклеем доспехи. Десять шагов, поворот, десять шагов…

Да где ж этот…

– Не смей, невидимка!

Голос Ананки полон отчаяния и недоумения: ее «маленький Кронид» оглох совсем не ко времени.

Багряный плащ, символ власти – долой. Приходится распускать постромки на панцире: я погрузнел в последний век. Даймоны, которые помогают с облачением, пугливо следят за лицом. Зашнуруют два… три шнурка, потом улавливают подступающий гнев и оказываются за дверью, а я продолжаю: десять шагов, поворот, десять шагов…

К-крылья на сандалиях выщиплю скотине, ш-шляпу по пояс натяну…

– Невидимка, - шипит Ананка. – Ты больше не лавагет. Они не звали тебя в этот бой.

Потому что зовут на бой лавагетов, союзников, подчиненных… Потому что братья кидаются в бой сами, когда семье начинает грозить опасность.

Едкая копоть Тифона запятнала небеса у дворца Стикс, просачивается в мой мир, кружит над гранатами…

– Они не рассчитывают на тебя. Ты для них – отрезанный ломоть, царь подземного мира, они теперь Владыки, они справятся сами…

И это есть в твоем свитке?!

Даймоны пугливо поглядывают на лицо повелителя, на беззвучно шевелящиеся губы. На отставленный в сторону двузубец. Прикидывают: успеют закрепить поножи или окажутся за дверью с болью во всех местах?

Стоять невыносимо. Цепи терпения рвутся одна за другой, перед дворцом исходит призывным ржанием верная квадрига, хочется мерить надоевшую комнату широкими шагами, бормоча под нос проклятия времен Титаномахии.

«Вспомнил, сынок? подают голос из Тартара. – Мы еще воюем».

Ананка молчит, безнадежно и грустно, словно понимает, что ей не докричаться до неблагодарного невидимки, что я – уже не здесь, я – в чуждом мне среднем мире, где кипят моря Посейдона и трясутся небеса Зевса…

Где призрак Титаномахии, стоглавый Тифон, порожденный во гневе матерью-Геей, желает пересмотреть победную жеребьевку и воцариться в мире.

Доспех надет, дорожный хламис я могу набросить на плечи и сам. Пальцы нетерпеливо сжимаются-разжимаются на двузубце, в крови кипит забытая за владычеством юность – осталось сколько-то, я-то думал, вся в зрелость ушла. «Да ну их всех с их жребиями, с невмешательством… коварно шепчет юность. – Ты – воин. Только азарт битвы. Только рукоять меча в пальцах…»

– У тебя нет больше меча, маленький Кронид.

Ананка звучит сухо, скучно, отрезвляюще – и с запозданием я начинаю ее слышать. Останавливаю бессмысленные метания по комнате. Подхожу к широкой чаше нектара и перед тем как пригубить ловлю край своего отражения – лица Владыки, зрелого мужа, правителя подземелий…

«И куда ты летишь? – щурится отражение, губы – в ниточку. – Тебе мало битв?»

Рука скользит по пустому поясу: я не заметил, когда перестал носить меч. Оружие и символ власти нынче едины.

– Неужели ты оставишь свой мир, невидимка. Неужели оставишь свой жребий. Ради чего?

Сердце не звучит и ничего не желает подсказывать. От нетерпеливых ударов копыт квадриги в дороге у дворца образуются глубокие выбоины…

Свист крыльев за дверью – едва слышный, но есть.

Дверь открылась нараспашку, Гермес не вошел, а ввалился внутрь. Вид у гонца богов был подкопченный и изрядно перепуганный, змеи на скипетре свились в непонятный узел, крылышки на чудесных сандалиях обуглены.

В руках вестник сжимал хтоний.

В-владыка… прости, что не сразу… там такое… протянул мне шлем, а сам бессильно привалился к стене, вытер с лица пот и копоть. – Ты же меня за этим звал?

Я молча принял шлем – тот казался тяжелее обычного. Узоры под пальцами изгибались укоризненно – мол, здравствуй, невидимка. Что-то мы с тобой давно не виделись.

От кого Владыке Аиду прятаться в своих же подземельях? Бунтов больше нет, Поля Мук служат хорошим напоминанием о том, что бывает за такое. Вот и пылился хтоний в комнатах у мудрой Афины, а зачем он ей там понадобился – уже и не вспомню.

Ступай, сказал я племяннику, в задумчивости поворачивая шлем в пальцах. Гермес не трогался с места, стоял, вытянув шею, и глаза на чумазом лице горели чем-то чужим для моего мира.

Дядя… резануло слух после привычного «Владыка». – А ты сейчас – туда? К… к ним?!

И улыбка – косая, дрожащими губами, полная неимоверного облегчения.

Шлем замер в пальцах. Охнула успокоившаяся было Ананка за плечами.

Зевс просит помощи?

Гермес сполз в кресло, тут же вскочил, выкинул из кресла на пол несколько кинжалов. Эвклей понатащил в комнаты груды оружия – на выбор, как в старые времена, будто не помнил, что теперь с меня хватит двузубца. Племянник уселся опять, стащил шляпу на колени, помотал кудрявой головой.

Ну, ты ж знаешь отца. Чтобы он – и просить… Посейдон к нему примкнул третьего дня – вот он спрашивал, не позвать ли и тебя. Отец только рукой махнул. Сказал: что ты, брата не знаешь, что ли. Надо будет – объявится.

В груди стукнуло один раз – и ничего, смолкло.

– Невидимка-а-а… тяжкий стон Судьбы за плечами. Что она видит в своем свитке? Почему так настойчиво заставляет остаться? – Маленький Кронид. Я прошу тебя – слышишь, я прошу тебя, не вмешивайся в этот бой…

Хорошо, ответил я сразу двоим собеседникам – видимому и той, что за плечами.

Хорошо?! – вытянули шеи двое.

«Хорошо, я не вмешаюсь. Я не вмешаюсь до последнего. Я буду только наблюдать», – кивнул я Ананке.

Хорошо, я объявлюсь. Объявлюсь, если будет нужно. Если будет очень нужно, племянник, - кивнул я растерянно улыбающемуся Гермесу.

И хтоний скрыл меня от глаз посланника богов, слуг и свиты… и, наверное, даже от Судьбы.

Во всяком случае, она больше ничего не говорила.

Храп лошадей. Асфодели сминаются под колесами. Валят ко дворцу Судейств густые толпы теней – некоторые падают в объятия друг к другу, рыдают призрачными слезами, посылают проклятия бушующему наверху Тифону… Теней столько, что Харон не успевает перевозить. У Белой Скалы и самого дворца Судейств – столпотворение, ждут Владыку, ждут решений: кому – покой, кому – блаженство, а кому – на Поля Мук. Тени не тревожатся пролетающей сквозь них невидимой колесницей, у них – своё…

Огонь Флегетона, и лед Стикса, и тьма подземелья остались за плечами.

В лицо ударило гарью, блеснуло заревом пожаров: не Черный ли Лавагет вышел опять в поле: ужаснуть предателей, обратить средний мир в свое нынешнее царство?!

Горела земля.

Дымный чад стелился под колесами колесницы, свивался в образы чудовищ невиданных – змеешеих, многоголовых, вырастающих от земли до небес в битве с кем-то. Обгоревшие колосья поникли, полегли, и тряслась под ногами лошадей грудь матери-Земли, Геи, породившей из себя чудовище.

Сотрясалась смехом, а не рыданиями.

Опаленные стволы платанов. Дымы – серые, желтые, черные; зловонные, сладковатые, с душком горелого мяса – были повсюду, мгла закрывала путь, и приходилось уповать на глаза, привыкшие видеть в полутьме, да на четверку, отмахивающую равнину за равниной, переносящую через опаленные холмы, с насмешливым ржанием бросающуюся в частокол горящих сосен…

А над потемневшим небом, в котором не было видно колесницы Гелиоса, зато было зарево пожара, плыл далекий вой, крик… Рычание собаки, и рыканье льва, и верещание забиваемого барана – яростный, не прерывающийся звук, тисками сжимающий виски.

По дорогам метались люди. Вперемешку с сатирами, кентаврами, нимфами… Бежали куда-то – чтобы бежать. Не потому, что сожжены деревни, спалены рощи. Просто – гнал ужас.

Так гнал, что их не сразу обгоняла моя колесница.

Ослы ревели, кто-то искал в дымном чаду последнюю овцу, два сатира клубком катались по дороге, сцепившись, а из-за чего – не понять… Смертные все большей частью простирали руки с мольбами.

В ту сторону, куда влекла меня четверка и где зарево разбавлялось вспышками молний.

К Олимпу.

О, Бездна Тартара… к Олимпу, возле которого опять небо грозит упасть на землю, и сверкают белым огнем молнии, и кричит земля…

Вот только теперь это крик мести, а не мольбы.

Я ударил коней вожжами, и колесница понеслась, будто золотая стрела с черным наконечником.

Когда-то плодородные, а теперь заново выжженные или укутанные долины мелькнули безобразными пятнами плесени; хребты Олимпа, укутанные мглой, рванулись навстречу: защити! укрой!

Пятна в глазах.

Храп четверки, почуявшей битву.

Яростный рев, вой, рык колеблет землю.

Смрадный дым разрывают белые молнии.

Всё.

Я соскочил с колесницы на ходу, не опасаясь переломать ноги: шагнул не на землю в воздух у Термейского залива…

Воздух или вода – что угодно было надежнее заходящейся истошным хохотом земли.

Впрочем, воздуха не было: под ногами клубился дым, ярилось пламя, вихрился пар…

И воды не было тоже. Термейский залив кипел.

Он бурлил и клокотал, как желудок у нерадивого воина, плевался струями кипятка, и волны старались сбежать на берег, изойти пузырями и пеной, лишь бы подальше…

От драконовых голов, вздымающихся в небо…с утеса… со скалы, объятой пламенем? Нет, это чешуйчатое тулово, это руки-молоты, это бьет по волнам исполинский хвост…

Мать-Гея, пошевелились губы не мальчика, но Владыки, победителя Титаномахии. Мать-Гея, что ты сделала из ненависти к нам, что ты сделала?!

И зачем ты это сделала? Неужели разгневалась за участь своих детей-титанов, как раньше – на Урана за Гекатонхейров и Циклопов?! Неужели тебе стало еще больнее, когда пришли править мы?!

Глыба в чешуе шла к берегу. К Олимпу. Доделывать то, что не доделал Крон.

Править над миром.

Двигалась медленно, попирая закипающее море и загорающиеся небеса, вздымая и переплетая змеиные шеи, и в слитном, чудовищном вопле было слышно торжество мести.

А потом с небес ударил гром и заглушил неистовство Тифона. Пламя – оранжевое, желтое, багровое, черное – разорвалось белой, яростной вспышкой.

И стал виден поединок.

Не бой, а поединок, потому что Семья – великие боги, сколько их там есть на Олимпе – жалась в сторонке. Зарево неспешно перетекало по щиту Афины, облекало в огонь воинственного Ареса – он что, собой Афродиту там закрывает? Перед любовниками раскорячился Гефест с молотом – незадачливый муж, щит для обоих. Слева и справа от него припали на колени с луками Аполлон и Артемида.

Посейдона не было видно, но воды залива петлями ложились вокруг змеиных колец, заменявших Тифону ноги, тащили от Олимпа назад, в море…

Посейдон помогал хоть чем-то. Прочие не решались сунуться.

Сражался с Тифоном только один.

Белый блик запутался в волосах – не солнце, молния. Локоны не растрепаны, на них лежит венец, копоть не пятнает белый хитон, и пламя не решается приблизиться к яростной улыбке того, кто не страшится пламени.

Из загорелых рук льется дождь холодного огня.

Младший стоял незыблемо, попирая небеса, вровень с головами своего противника. И вот две головы рванулись вперед в змеином броске, удлинились шеи, раззявились пасти, вперед покатился вал огня…

Навстречу ударил ливень из молний – погасил, затушил. Две головы развеялись облаками плотной вони, осели жирным пеплом в кипящее море, Зевс в игривом уклоне ушел от просвистевшего в воздухе молота (молот размером с двух Зевсов!), прицелился и ударил опять и опять…

И еще одна голова стала проплешиной между могучими плечами, а негодующий визг заставил подпрыгнуть тучи на многострадальном Уране-небе.

Проплешин было много. Больше, чем голов. Громовержец одерживал победу в этом бою – в одиночку, только с молниями…

И улыбка его говорила – что могло быть только так, что это не сына Крона пришел свергать Тифон, а Владыку Олимпа.

Жеребцу приходилось куда хуже.

Порыв ветра разогнал пар и дым – и фигура Посейдона стала видна: посреди кипящих вод, полуголый, с бугрящимися мышцами, трезубец сжат мертвой хваткой, и на заросшем лице – мрачная решимость. Потому что нельзя упустить, потому что нужно держать эту тварь в водной стихии, пока у нее остается хоть одна башка… иначе он ступит на мать-Землю и обретет союзницу, иначе двинется к Олимпу, выжигая и опустошая округу.

Рот Посейдона был открыт: он ругался не по-владычески, но за свистом молний, рычанием, болезненным ревом, яростным хрипом слов было не разобрать.

Вспышка, вспышка, вспышка.

Сведенные мускулы волн, переплетающихся со змеиными кольцами Тифона. Головы повисают, мертвые, обожженные, вываливают обгоревшие языки, другие головы поднимаются, будто из растревоженного гадючьего гнезда, пышут жаром, Зевс прикрывается сверкающим щитом, отступает – и опять прицеливается, опять выливает на противника холодное пламя с ладоней… молнии кажутся бесконечными, на каждую голову приходится не менее трех, а иногда и семь-восемь – только тогда она перестает плеваться огнем…

Ананка была права: не стоило соваться, без меня справятся.

Титаны всей мощью колотились в тартарские врата, я чувствовал. Почуяли брата. Где-то далеко, в подземном мире, сомкнули плечи Гекатонхейры, усмиряя бунт… А здесь Зевс, стоя в воздухе тверже, чем на мраморном полу, избавлял мир от их родни – еще одного стоголового, порожденного Геей-матерью.

Сколько там голов осталось? Три, нет, два десятка?

Ненадолго.

Головы больше не вытягиваются вперед. Нет желания подставляться под молнии. Тифон втянул поредевшие шеи, выкинул вперед кулак-гору с четырьмя холмами-пальцами, но навстречу опять ударили бесконечные молнии – пламя к пламени – и сын Геи отступил, свился кольцами, нырнул в черную гарь, в свое собственное облако огня… что, Громовержец, следом полезешь?!

Полез. В черную тучу. Стал в ней, по-прежнему незыблемый (а что над головой небо гореть начинает – пустяки!). И опять – за молнией молнию…

Куда, младший, куда?!

Зевс поступал правильно – голов оставалось немного. И Посейдон поступал правильно, я видел, как вздулись жилы на лбу у среднего, я почти чувствовал, как дрожит трезубец в его руке, кипящими волнами гася тифоново пламя, вода – против огня.

Средний держал ноги. Младший, вокруг которого искрил уже самый воздух, избегая потоков жара, хладнокровно изничтожал головы.

И не видел копья в кулаке у врага.

Он же его правда не видит, подумалось в лихорадке, пока глаза соображали за меня, что предупредить бросок я не успеваю. Он ослеп от молний и пламени оглох от грохота битвы, целиком сосредоточась на одном: разить и разить, убирать головы, остальное неважно…

А копье кажется жалкой тростинкой в пальцах Тифона, оно закрыто пламенем и косматой тьмой, а тьма привычнее для меня…

Потом раздался свист. Мы оба сорвались со своих мест: я и копье, я все-таки быстрее, не слыша своей божественной сущности или мира, только стремясь, просчитывая, зная, что должен стоять сейчас там…

За секунду до того, как оно вынырнуло на меня из тучи, я бессовестно дал брату подножку.

И – не останавливаясь, не снижая скорости – навстречу Тифону. Не оборачиваясь, зная, что сейчас происходит.

Зевс все же стоял не так незыблемо, как я опасался: кувыркнулся изрядно, не выпуская молнии из рук, тут же вскочил, полвзгляда и короткий выдох – вслед пролетевшему копью…

Брат! – взревел Посейдон. Кожа Жеребца, казалось, сейчас закипит, как вода вокруг нее.

Тифон рванулся вперед сразу же после падения Зевса. Взвыл оставшимися головами – и рванул, занося другую руку, в которой из мрака и пламени возникала секира – добить, сблизиться, не дать швырнуть молнию!

Он рванулся навстречу мне, и это было очень хорошо, самому бы мне не успеть…

Я прошел сквозь тьму и пламя. Тьма была родной и почтительной, пламя, напоенное отблесками Флегетона, не жгло – согревало. Пальцы стиснули двузубец: нужно это? Нет? Поднялся ли младший? Что сделает Гея, если узнает?

Сколько дурацких мыслей мы, Крониды, можем вместить в одно мгновение!

Мелькнули собачьи морды на жезле. Казалось, впились оскаленными пастями в запястье сына Геи – и в ушах загремел десятикратный вой, рев, взметнулось пламя, заклубилась тьма, застонал Посейдон там, в своем несчастном море…

«Не отпускать», приказал я моему миру, слитому воедино с жезлом.

Вцепился. Не отпустил. Вон он – пытается поднять секиру, а на руке словно гора повисла, руку не поднять, и время, которого могло не хватить Зевсу, уходит теперь для противника…

Ничего, брат. Бей. Я удержу.

Молния прошла совсем рядом, ударила в правую руку – Тифону вздумалось перехватить ей секиру. Зевс опять стоял на небесах, и из рук его лилась река небесного огня, непрестанная веревка стрел, опутывавшая Тифона…

Семь голов! Отмахивается свободной рукой, пытается освободить ноги, но Посейдон стал намертво, рык среднего сквозь стиснутые зубы похож на звуки, выходящие из глотки чудовища…

Пять голов! Стиснула в кулак левая рука, и раз за разом он пытается избавиться от того, что связывает его, но на нем сейчас висит мой мир и я впридачу…

Четыре!

Бей, Зевс! Я удержу. Мы удержим.

Две!

Тифон наконец роняет себя на колени, двум головам трудно держать такое здоровое тело, остальные опалеными ошметками мотаются по могучим плечам…

Посейдон ослабил хватку, и Тифон потянулся к берегу, к отмели, к Земле-Матери…

Нельзя! Она даст ему силы.

Теперь я не просто удерживал его, а тащил назад – мгновение, пока не мелькнули последние семь молний.

Тогда отпустил безголовое тело, и оно тут же своим жаром осушило море вокруг. Взвыл Жеребец. А тело проклятия Геи продолжало пылать, отравляя воздух дымным смрадом, расплавляя мать-Землю.

Гелиос не решался показаться из-за клубов чада (в конюшне, небось, отсиживается), и поле недавней битвы освещала только улыбка Зевса. Он дул на дымящуюся, раскаленную от молний ладонь и не морщился, а сиял, глядя на поверженного противника, стоя над ним – все еще не касаясь ногами земли.

Сделали – и, вскидывая руку, волей разгоняя дымные вихри: Сделали!

Сделал.

Эта победа не делится на «мы», как в Титаномахии. Ты бы победил и сам, Громовержец, я и Посейдон только держали. И Жеребец вон понимает это, потому что говорит хмуро:

– Твоя победа.

И хлопает по плечу, но без проблесков радости в глазах. С осознанием того, что он бы – не смог. Менее великий жребий, менее велик он сам… Бубнит что-то о том, что его удел сильно пострадал, – и уходит, ссутулив плечи.

А Зевс стоит и улыбается, и лицо его сияет не только радостью, но и гордостью величия.

Его победа. И остальные, которые не осмеливались даже влезть в эту жуткую круговерть (это участники-то Титаномахии!) – подходят и воздают ему славу как победителю.

– Ты велик, муж мой!

– Отец, я непременно это воспою, вот только придумаю – какими словами…

– Слава победителю Тифона!

– Хвала Громовержцу!

Один не воздает. Одна.

Я стоял и смотрел, как отворачивается и медленной, старушечьей походкой бредет от поля боя Мать-Земля – и мне казалось, что Ананка с сомнением качает головой за моими плечами.

– Стойте! – Зевс, упоенный победой, озирал остальных. – А где Гермес? Что же он, так и скрывается за невидимостью? Или кто меня так опрокинул? А после левую руку кто ему держал? Куда он делся-то?

Не хочется этого делать, но ведь Зевс не дурак. Это сейчас он пьян от победы, а потом поразмыслит – и поймет, кто держал.

Я сдернул шлем, оказавшись в пяти шагах от брата.

Мое явление встретили оглушительным молчанием – кажется, даже измученные волны примолкли и земля вокруг туши Тифона стала плавиться медленнее.

Зевс смотрел на меня, приподняв брови и приоткрыв рот.

Потом захохотал.

– А я думал, кто у меня там за плечами маячит, – обнял, захлопал по спине. – Аид-невидимка! Говорил я вам: когда сочтет нужным – явится! И без приглашения, а ко времени.

Ему непременно нужно было выразить мне свое расположение: Посейдон сбежал, а делиться победой только с детьми скучно…

– Что будешь делать с ним?

Зевс свел брови, глядя на безголовую тушу, обладающую бессмертием, подаренным матерью-Геей.

– Вот уж точно, ко времени, – пробормотал он.

– В Тартар? – удивился Арес, он обходил поверженного Тифона, и глаза у него горели почти любовной страстью. – Но ведь там уже… немало.

– А что с ним еще делать?

Афина всегда соображала исключительно практично. Это Арес принимает воинственные позы над телом врага. Она – холодна, как ее щит.

– Он сын Геи, а значит – бессмертен. В Тартаре же он будет под присмотром Гекатонхейров.

А еще под моим. Еще один узник в бездне. Дополнительный голос в хор ненавидящих.

Еще одна рука – и немаленькая! – сотрясающая прутья темницы.

– В Тартар, – махнул рукой Зевс, от избытка чувств по-старому тряхнув меня за плечо.

Громовержец повелел – значит, в Тартар.

* * *


С Тифоном уладилось неожиданно быстро: младший напрягся, поднял его – и зашвырнул в разверзшуюся по моему слову бездну. Нужно будет Гефеста пригласить, пусть дополнительных запоров наделает, – мелькнуло в голове, пока я смотрел, как туша валится в жадную пасть вечного мрака. Очнется этот узничек в Тартаре, перезнакомится с соседями – то-то будет…

А Зевс уволок меня на празднетство по поводу своей победы.

В прямом смысле слова: за локоть – и уволок.

– Слушать не желаю! Подождут твои мертвяки день-два. Брат, ты когда на Олимпе-то в последний раз был?! В день жребия?

– Чего я там не видел…

– Аид, ты упираешься так, будто я тебя назад в брюхо Крону пихаю, а не прошу быть моим гостем. Обидеть хочешь?

Вот уж это – не приведи Хаос.

– Гестия скучает, – отыскал Громовержец еще причину и на миг стал похож на себя до жребия.

Здесь я сдался и свистнул, подзывая четверку.

В златые врата, ведущие к жилищам олимпийцев, моя колесница въехала сразу за Зевсовой. Брат настаивал, чтобы – разом, но я придержал коней. После того, как спешились, попытался было нырнуть за спины остальных, но Громовержец удержал за плечо.

– По старой памяти, а? Ну уж нет, не отделаешься!

И пришлось идти рядом с ним – подчеркнуто шаг в шаг, вровень. Смотреть, как из дворцов вдоль беломраморной, уставленной статуями дороги, высыпают второстепенные божки. Слушать хвалу победителю Тифона.

Видеть, как вспыхивающие радостью при виде Зевса лица потухают от страха – когда обитатели Олимпа успевали рассмотреть меня.

«Этот-то здесь зачем?!» – читалось в округлившихся глазах, в полураззявленных ртах…

Кое-кто попытался было вознести хвалу Кронидам, но булькнул, заткнувшись. Имя Зевса звучало правильнее. Честнее. Привычнее.

– Ты давно не бывал у нас, брат! Небось, теперь и Олимп не узнаешь. Почему ты не являлся на пиры, когда я приглашал?

Зевс сверкает улыбкой – не такой, какой я помню. Владыческой. Небрежным горделивым взмахом руки отвечает на приветствия, на ливень цветов, ложащийся под ноги победителю…

– Дела.

– Конечно. Заботы твоей вотчины – тебе достался неспокойный мир, я слышал! Посейдону тоже, но у него-то дел поменьше: он появлялся не раз и не два. Гермес доносил – у тебя там, внизу, были какие-то волнения?

Ну погоди, племянничек, доболтаешься.

– Одно название, что волнения. Так… пара мелких божков забыла свое место.

– Проучил, конечно?

– Не как ты Тифона. Но – вполне.

Зевс улыбается шире при воспоминании о своей победе. На лету ловит душистый нарцисс.

А я чувствую себя медленно ступающим по острию кинжала.

Почему? Думать не время, обостренные чувства бывшего лавагета не соврут, сейчас они кричат: пора играть! Зевс уже не мальчик с солнцем в волосах, он – Владыка, и он…

Что-то задумал.

– Я слышал несколько иное. Впрочем, оставим это. Ну… как тебе? – широкий жест охватывает божественные сады, кованые золотые беседки, золотых же птиц работы Гефеста, порхающих между редких деревьев. Статуи, драгоценности, дворцы, поднимающиеся к небесам, нарядных божков и богинь с охапками цветов…

– Похоже на Элизиум.

– Что? Острова Блаженства?

– Да… – сощурился, прикрыл рукой глаза, – светло и шумно.

И не для меня, но это уже можно по моей раздраженной мине прочитать. Зевс кусает ус, но улыбается. Наклоняется, позволяя золотоволосой девочке увенчать себя венком душистых роз.

– Узнаю брата… ты ведь к нам и во время войны наведывался нечасто. И недолюбливал свет. Ну, а твое-то хозяйство как?

–- Гермес разве не доносил?

– Он говорит только то, что нужно. А мне хотелось бы услышать – в общем…

– Титаны в Тартаре. Мой дворец стоит как подобает. Тени пьют из Леты вовремя. Асфодели пока не завяли.

В лицо чуть не попал тюльпан – алый, не подземный. Пришлось ловить и отбрасывать обратно в ликующую толпу (там расступились, будто я отравленный дротик метнул). Цветок оставил на ладонях запах вечной весны – настоящей, какой никогда не бывает в Элизиуме…

Жить среди смерти вообще-то просто. Нужно только не вспоминать о том, что где-то есть жизнь.

Ноги ступали по благоухающему жизнью ковру тяжелее, чем по горящей лаве.

Зелень и солнце резали глаза хуже осколков хрусталя.

Хотелось надеть шлем и не слушать рассказов Зевса об их разногласиях с Жеребцом. Что ты говоришь, Громовержец, Черногривый недоволен своим жребием? Считает, что ему лучше – быть первым? Ты уверен, что недалек тот день, когда он попытается набрать союзников и выступить против тебя?

– А на пиры-то его по-прежнему приглашаешь?

– Раньше приглашал. Теперь вот он сам является. Деметра обижается, плачет…

– С каких пор она его невзлюбила?

– А ты не знаешь?

– Откуда бы мне.

Громовержец только машет рукой и хмурится, и ликующие подданные не рискуют даже осыпать его цветами. Правда, ненадолго – и вскоре под ноги снова ложатся гиацинты и левкои, сирень и амаранты…

А главный дворец на Олимпе больше не светел – блестящ. Сверкает издалека, будто к нему привязали колесо от Гелиосовой колесницы. Сияет золотом и драгоценностями, и каждая мозаичная колонна – произведение искусства, ненавязчиво шепчет тебе: «Тут живет величие, и я его часть!»

Гестия выбежала нам навстречу, крикнула издалека:

– Слава победителю! – и взметнула с ладошки победный фонтанчик искр.

Потом перевела глаза на меня, радостно вскрикнула, распахнула объятия, в мгновение оказалась рядом…

И остановилась в шаге, будто разглядев или вспомнив что-то. Потупила глаза и произнесла заученно:

– Радуйся, брат… Владыка Аид.

– Радуйся, сестра. Мы долго не виделись.

Слова давались легко – глупая шелуха, к которой прибегают боги и смертные. В глазах у нее – было настоящее.

Боль.

«Ты… ты изменился. Постарел больше, чем за всю Титаномахию. А плечи… Почему ты сутулишься?! И взгляд, лицо… Ты теперь не Аид-невидимка? Ты – Аид-Владыка? »

«Не знаю. Наверное, - и то, и то».

«Что ты сделал с собой этим жребием… Остальные… остальные меняются тоже, но ты…»

«Ты хотела бы видеть на моем месте – кого? Зевса или Посейдона, сестра?! »

Она прикрыла глаза, блеснувшие слезами. И вдруг метнулась вперед сгустком рыжего пламени – и все-таки обняла.

И хвалы вокруг примолкли, а кифара Аполлона тренькнула и сфальшивила: сорвались пальцы музыканта. Обнимать Подземного Владыку?! Хватать в охапку олицетворение мира смерти, повелителя теней и чудовищ?!

Да он сейчас… вон, псы на двузубце косятся неодобрительно…

Но нет, Владыка просто стоит. Окаменев лицом – ну, оно ж у Владыки всегда было невыразительным. Пальцы сжались на двузубце, взгляд – чернее Тартара, равнодушнее Стикса.

Губы шевельнулись было, сложили…

«Нет, это не я».

Я – Владыка. Щит, и замок на дверях тюрьмы, и адамантовый стержень мира, в котором нет жизни.

Мне нельзя… а что там? Разве есть что-то, чего нельзя Владыкам?!

– Да ладно тебе, Гестия! – посмеиваясь, вставил Зевс. – Надо же, соскучилась как. Наглядишься на него на пиру. Да выпусти его, что ты вцепилась, будто нимфа в возлюбленного!

Гестия наконец разжала объятия. Полыхнула прежним огоньком в заплаканных глазах.

– Брата долго не было, – сказала так, будто это объясняло решительно все.

Хмыканье Геры, как обычно, содержало пропасть смыслов. Например: «О, Предвечный Хаос, когда она уже повзрослеет! » или «Да чтоб он и дальше не появлялся! »

– Я приказала приготовить пир в честь победителя Тифона! – тут же нашлась сестра, и Зевс приосанился.

Хотя и так ведь стоял величаво.

….Гермес как-то сообщил, смеясь: аэды слюной захлебываются, когда нужно изобразить празднество на Олимпе. Одно описание пиршественных чертогов вызывает у них сушь в горле и растягивается чуть ли не на часы. Когда же доходит до самих пиров…

Все настолько величественно, говорил Гермес, что хоть ты поперхнись.

Аэдам и их слушателям так и видится: сидят боги в златом мегароне и неспешно вкушают нектар с амброзией. Музы поют, хариты танцуют. Звучит кифара Аполлона. Богини кружатся в хороводе, и впереди всех идет Артемида. Гермес устраивает проказы – милые, конечно, – поощряемый снисходительной улыбкой отца. Геба, дочь Зевса и Геры, скользит, разнося нектар бессмертным.

Мед, молоко, плоды – не златые, но похожие.

Прекрасно и благопристойно.

Рука ни у кого не дрогнет, проливая нектар, – чтобы бессмертные пачкали хитоны?!

К еде смертных боги вообще не снисходят – а зачем им? Захотят – примут вид странников и заявятся к кому-нибудь на землю в гости.

– А что, пиры у брата не стали другими? – помнится, спросил я тогда.

Гермес только хихикнул.

…смазливый божок-виночерпий (откуда они тут берутся?!) наполняет чашу вином. Не из земных – из божественных виноградников, дар Деметры…

– Таким поили Крона!

От общего божественного смеха подпрыгивают золотые кубки и украшенные драгоценными камнями блюда.

Мужчины и женщины – наравне за столом: боги и богини. Правда, сначала боги – потом богини.

– Крона поили другим, – Зевс дарит виночерпию многообещающий взгляд и поднимает палец. – Не из винограда – из яблок. Титан Япет был мастер настаивать их на меду. Метида выманила у его сыновей пару пифосов, а я в это время добывал из Ехидны желчь…

Все послушно замолкают и внемлют великому подвигу.

– Сказал ей пару слов о ее внешности, и она этой желчью плеваться начала: успевай ловить! Правда, в Эреб я за этим не спускался, застал ее за трапезой на поверхности…

И разводит руками – вот и весь подвиг. Аполлон, который уже настроил было кифару – воспеть – кривовато, но все равно красиво улыбается: такое возвеличить едва ли получится, впрочем…

Зевс-Кронион, что силен был, и сердцем, и телом,

Козней и силы Ехидны чудовищной не убоявшись,

Желчь хитроумием выманил у змеетелой,

Что прожигала и скалы, и бронзу точила…

Зевс же тогда светлоликий, ничуть не пугаясь,

Вместе с женою своей, хитроумной Метидой,

Влили отраву в вино и его предложили тирану...

Белый праздничный хитон и багряный фарос сидят как влитые: на пиру Владыка должен выглядеть как на пиру.

Шлем я опустил рядом с троном: сначала водрузил было на стол, посмотрел на перекошенные лица… убрал.

Вино благоухает почти как амброзия – дурного на Олимпе не держат.

– Смертные мало внимания уделяют этому напитку, – замечает брат, отпивая из изукрашенного рубинами кубка. – Если бы у них был бог вина и радости… но такого нет. Впрочем, у них сейчас и без того забот хватает… к тебе-то, небось, теней теперь побольше идет?

– Не жалуюсь.

Может, и побольше. А может, это Гермес притаскивает ко входу тех, кто столетиями скитался по поверхности – прыткий из него душеводитель получился! Он, кстати, здесь – хрустит медовой дыней и ни на секунду не присаживается: то Артемиде что-то шепнет, то мелькнет возле локтя Ареса.

– Ты слышал об истории с Пандорой? После предательства Прометея смертные зажили слишком хорошо. Стали забывать, кто вершитель их судеб и податель благ. Ремесло, искусство. Зазнались, как люди медного века. Прекратили приносить жертвы…

Так и сказал – «предательство Прометея», не замечая (или делая вид, что не замечает), как облился амброзией сидящий неподалеку Гефест.

– Но второй потоп я устраивать не стал – накладно… – Громовержец лениво потянулся за виноградом. – И для Посейдона много чести. Так… решил напомнить, кто в небе хозяин. Ты знаешь, что Эпиметей унаследовал от отца сосуд со всякой дрянью? Вещий Япет умел не только вино из яблок готовить. Еще до Золотого Века он сумел заточить в один пифос все болезни и горести – по приказу Крона. Оттого-то тот век и стал Золотым. После того, как Япет с остальными оказался в Тартаре, сосуд перешел к Прометею, а от него – к Эпиметею. Вот только после участи брата тот не желал допускать к себе никого с Олимпа, а пифос с болезнями стерег так, что невидимка бы не проскочил.

Гермес конфузливо хихикнул с женского края стола, где он теперь шептался с Афродитой. Понятно. Значит, пробовали. И значит, не вышло.

– И тогда мы создали совершенство. Какая она была…! – глаза у брата мечтательно зажглись.

– А какая она была? Дура. Полнейшая.

Только одна из Семьи рискует перебивать Громовержца. Гера своей чаши не касается. Гера сверлит глазами мужа.

Кому победитель Тифона, а кому – кобелина, мало того, что за каждой нимфой гоняется, так еще за каждым смазливым…

И что-то там в глазах про этого самого виночерпия, Ганнимед, или как его?

– Ну, дура, – согласился Зевс благодушно. – Красивая, лживая, любопытная дура – в самый раз для наших замыслов. Баловник-Эрот осыпал титана стрелами, и тот купился. Женился. В дом ее ввел. Сосуд она открыла на второй день после свадьбы – просто сунула туда нос. Когда все эти беды вылетели из-под крышки… говорят, Эпиметей даже ее не пришиб: слишком уж крепко любил. Сел и заплакал. Воображаешь себе? Добежал до сосуда, захлопнул и принялся с рыданиями драть на себе волосы. И все повторял, что, мол, брат ведь мне говорил, ах я, дурак, не слушал…

Гера уже отвлеклась: Афродита как раз пересказывает ей, что случилось с Пандорой дальше. Вроде бы, так и живет с Эпиметеем, который, правда, теперь ее поколачивает.

И, вроде бы, так и сует свой нос во все закрытые сосуды, какие только можно найти – по привычке.

– Он закрыл сосуд?

– А… – отмахнулся Зевс. – Поздно спохватился. Там на дне только надежда и осталась теперь. Почему ее Япет вместе с болезнями поместил – непонятно. Что Эпиметей сделал с сосудом – тоже неизвестно, да и неважно: смертные получили заслуженное. Теперь они будут помнить, чем обязаны небу.

– После твоей победы над Тифоном они будут помнить это еще лучше, брат.

– Слава победителю Тифона! – пищит Гермес, морщит нос с ужимками бывалого шута, но никто не смеется, все подхватывают, вздымают чаши…

И капли амброзии сверкают в солнечном свете ярче золота тронов.

Танцы, соревнования (Аполлон и Артемида так и не выяснили, кто лучший лучник), смех, ночь. Ночью пир не смолкает, только с поздравлениями является Гелиос. Захлебываясь, описывает, как бой с Тифоном выглядел сверху – и когда рассмотреть успел из-за дымных туч? Ищет глазами Посейдона – перемолвиться о колесницах и лошадях, натыкается взглядом на меня…

Ищет место подальше. Да-да, я помню, второй учитель – «нельзя с тьмой». Но в голове у меня шумит не настолько, чтобы я усмотрел в этом оскорбление для себя.

Хариты – или музы все-таки? – двигаются вдоль стен, легко шурша одеяниями, начинают первую песню с длинного славословия всех присутствующих.

Тот же виночерпий наполняет чашу теперь нектаром – я подниму ее за солнце, которого больше не знаю годами, ничего, Гелиос? Жаль, ты не видел мою новую колесницу – золотую. Гефест сделал так, что она идет даже лучше, чем старая, черная, бронзовая.

Зато Ата-обман рада бы подсесть ближе: так приветствует ученичка с женской стороны стола, что аж нектар пролила на кого-то. Золотистые глаза так и спрашивают: ну? как тебе там играется? Ничего, не жалуюсь, – отвечаю я, поднимая в честь Аты кубок, который думал поднять за Гелиоса.

Афина и Арес, перебивая друг друга, спорят о тактике ведения войн у смертных. «Братец, ну, оставь ты стратегию тому, кто в этом понимает!» – «Да что ты вообще понимаешь, женщина, вот если сюда теперь копейщиков двинуть – мой верх!» – «Откуда ты их возьмешь? У тебя резервы воо-он где завязли, на западных подходах. Божественной силой перекинешь?» – «Пхх! Да ты…!!» – «Проявляй свое умение в постели с Кипридой, Эниалий. Тут ты непобедим», – «Ну да, сестрица, ну да, ты-то в этой местности вообще в войну предпочитаешь не вступать!» Надо же, Арес язвить научился, от матери, что ли?

Гера, рассеянно поправляя на голове диадему, громко сочувствует Деметре, которой Посейдон овладел силой. «Ну, надо же ей было превратиться в кобылу! Будто она не знает, что для него это – в самый раз…» – «Я тоже удивилась, – щебечет Афродита, любуясь Аполлоном, тот как раз хороводы с музами водит. – Превратилась бы в корову, ей это проще…» Обе хихикают, и сочувствие получается – обычное, олимпийское. Деметра им сейчас за такое сочувствие…

А где Деметра-то?

Вот ведь пустое место на пиру, а я-то недоумевал, почему не слышно бурчания, что «и рожа за столько лет не поменялась». Казалось ведь: была здесь, подняла со всеми заздравную чашу в честь Громовержца, но все старалась схорониться за спиной Фемиды, избегала взгляда державного брата и ничего не говорила… а потом просто исчезла.

Музыка. Танцы. Сплетни. Гестия грустно качает головой. Пир богов в разгаре, не хватает только хорошенькой ссоры – раньше этим частенько заканчивалось.

А, нет, вот и тема подходящая: как покарать зарвавшегося смертного. Аполлон перестает плясать: можно упиться повествованием. Представляете, какой-то сатир решил, что переиграет его на флейте!!

– …не поверил, что такое возможно. Ведь нужно иметь гордость выше Парнаса или глупость глубже Стикса, чтобы решить бросить мне вызов, и в чем – в музыке! О, я спрашивал даже Лиссу-безумие, не коснулась ли она этого козлоногого. Вообразите себе, она решила, что безумен я, и не поверила сначала! «Тебя вызвал на музыкальный поединок сатир?! Как такое возможно?!»

Изящный взмах рукой отправляет светлые кудри в мгновенный полет. Музы, хариты, нимфы – замерли как стояли, ловят каждый звук. Два божка-скульптора сейчас подерутся за право посмотреть на Мусагета поближе – дабы потом увековечить в мраморе.

– О, он старался этот сатир. Дул в свою глупую флейту и так раздувал щеки, будто решил делать запасы на голодное время… Ах, извини, сестра, я знаю, что флейту изобрела ты, но ведь ты же ее потом и выбросила, так что ничего? А я даже не стал настраивать кифару: просто коснулся пальцами, и музыка полилась…

И показывает, как именно полилась – мечтательно улыбаясь и полуприкрыв глаза; кифара поет золотыми струнами в пальцах, почти не заглушая слов.

– Он признал мою победу сам – кто бы сомневался! Валялся на коленях, умолял не гневаться…

– Да, а ты внял его просьбе, – насмешливо и громко прерывает Афина. – Ты всего лишь приказал содрать с него кожу живьем. Как хорошо, что он не увидел тебя в гневе! Наверное, пока его обдирали, он громко благодарил за это покровителя искусств?

– Не-а, все больше орал, – вставляет Арес со знанием дела. То ли присутствовал, то ли сам свежевал сатира.

Аполлон чуть раздувает точеные ноздри, а у Геры, Аты и затесавшейся на пир Эриды-раздорницы разгораются глаза от предвкушения.

– Скажи мне тогда, кого благодарила та лидийская ткачиха, которая бросила вызов тебе? Правду говорят, что ты отлупила ее челноком, а, сестра? И изорвала ее полотно, потому что оно было лучше твоего?

Афина медленно ставит свой кубок на стол и упрямо наклоняет голову, глаза обращаются в два серых копья. Вызов принят.

– Я поступила так, потому что сцены, которые она изобразила, оскорбляли богов Олимпа. Хочешь, я расскажу тебе, в каком качестве она выткала тебя? И я не приказывала содрать с нее кожу.

– О, конечно, зачем убивать, когда можно обречь на мучительное существование? Ты просто обратила ее в мерзкого паука…

– Я вынула ее из петли, в которой она пыталась свести счеты с жизнью. Я даже дала ей возможность вечно заниматься любимым ткачеством.

– Одному ли мне кажется, что твоему милосердию эта лидийка предпочла бы глоток из Леты?

Аполлон осекся, оглянулся (даже оглянулся красиво) на места во главе стола… Забыл, что на пире присутствует подземный дядюшка.

– А я вот думаю иначе, – вмешалась Гера с коварной улыбкой. – Думаю, что милосердию подземного Владыки она предпочла бы вечно пробыть паучихой.

Зевс предостерегающе нахмурил брови, но Гера обращалась ко мне самым почтительным тоном.

– Скажи, о Гостеприимный, какие муки для грешников ты еще изобрел? Мы слышали, что ты отдал под мучения целую часть твоего царства и часто бываешь в ней. И что же грешники – громко хвалят твое милосердие?

Я и не подумал поставить кубок под испытывающим взглядом Громовержца.

– Не следовало бы мне омрачать светлый пир ужасами своих подземелий. Но если первая из богинь Олимпа настаивает – могу поведать об Иксионе. С тех пор, как его распяли на огненном колесе, с ним ничего нельзя поделать: он все время орет о моем милосердии и славит мою снисходительность. И уверяет, что я спас его от гораздо более жуткой участи – быть твоим любовником, сестра.

Арес и Гефест подавились нектаром одновременно, к удовольствию дальновидного Гермеса. Он-то, как и Зевс, свою чашу подальше отставил, предчувствуя, что я отвечу какую-нибудь гадость.

Нет, как маленькие, в самом деле. Забыли, что у меня характер скверный?

Грохнуть смехом над женой осмелился только сам Громовержец, прочие спрятали ухмылки (Афина не очень-то и прятала). Покрасневшая Гера открыла было рот…

И споткнулась о мой прищур. Что, сестра, посмеешь наорать на Владыку? Я ведь тебе не муж, на которого ты осмеливаешься повышать голос. Мы, подземные, народ мстительный…

Зевс, посмеиваясь, сделал знак хрупкому виночерпию.

– Пусть Иксион восславит еще и мою справедливость за то, что я всего лишь отослал его к тебе… Хай! Чаши поднимем за милосердие моего брата, гостеприимного и щедрого!

И ведь подняли и выпили, даже Гера, правда, с таким лицом, будто водичку из Стикса хлебала. Позже, конечно, на Зевса посыплются упреки: «Нашел, кого поддерживать на пиру», – но это позже…

А пока Гефест, кряхтя, вскакивает на искалеченные ноги, отбирает у виночерпия черпак – и начинает сам разносить вино. Разбрызгивая его на всех и вся, стараясь двигаться с изяществом хариты и оттого свиняча еще более жутко. И так строит рожи, так всех уговаривает не сердиться – что даже Гера кисло улыбается.

Светает, по залу гуляет утренний ветерок, а пир затихать не собирается. Отзвуками разговора о карах звучит беседа об Эрисихтоне, которого наказала Деметра. «А где она сама?» – «Наверное, наводит порядок на земле после Тифона, там сейчас много работы…» Гестия и Афина затеяли беседу о рукоделии, прочих Гермес увлек плясать, Арес с Силой и Завистью решили удалью во дворе померяться, Гефеста с собой утащили – судить. Гера куда-то степенно и обиженно убрела, не вынеся смешков за спиной…

Многие вообще поисчезали: кто – с нимфой, а кто – с хорошеньким божком. Деметра опять будет жаловаться, что вся трава в саду примята.

Зевс вон радуется отсутствию жены: откинулся на спинку трона и вовсю вглядывается в танцующих харит.

– Как тебе вон та, а? В бирюзовом хитоне с разрезом? Ножки, ножки какие…

– Хороша.

– Ну так… у меня во дворце много спален.

Харита совсем не против того, что во дворце много спален: извивается сине-зеленой змеей, взметывает в воздух пышные черные кудри, ловит мой взгляд… вздрагивает, а потом сразу вспыхивает, но не ломает танец.

– Благодарю. Потом.

– Ха… потом. Ловил бы момент. Когда ты уже женишься, а? Владыке трети мира не положено быть одному. У тебя же была какая-то нереида – что с ней не так?

– Умерла.

– Так за чем дело стало тогда? Или тебе невест мало? Наследниками же придется как-то обзаводиться, домом… А то дворец построил – а жениться не собираешься?

Хрупкий виночерпий сунулся было – отошел, повинуясь знаку Громовержца. Только посмотрел на брата печальными, влюбленными глазами.

В голове шумело ласковое море – отвык я от олимпийских пирушек.

– Почему не собираюсь? Вполне даже…

Гестия отвлеклась от разговора с Афиной. Помахала, обогрела прежней улыбкой.

– Что… что ты туда-то смотришь?! Там две вечные девственницы. Гестия принесла обет…

– Когда?

– Да вскоре после жребия было дело. После победы. Обет сохранять девственность во имя крепости дома на Олимпе. То ли заметила, как Посейдон на нее посматривает… то ли кого-то другого не дождалась с жениховством.

Оранжевый домашний огонек перепрыгивал по пальцам сестры в озорном танце. Она все так же размахивала руками, когда начинала волноваться, и волосами рыжими встряхивала все так же смешно – вечная богиня-девочка…

Я идиот все-таки.

– Да ладно тебе! У меня есть для тебя получше!

– Получше?

– Получше. Моя дочка. Кора. Красавица… войдет в самый расцвет – ей Афродита позавидует! Такая красота редко рождается даже среди богинь, – зажмурился и покачал головой, едва ли не облизнувшись. – Еще совсем юная, а уже прекраснее Эос-зари: какие глаза, фигурка… носик… Ну, для брата не жалко: забирай. Достойное украшение для твоих драгоценностей подземного мира.

Это уже интересно. Громовержец и раньше подначивал меня жениться, но вот чтобы женить самому – этого за ним не водилось.

– Красавица, говоришь… И ее не осаждают толпы женихов?

– Да по ней половина Олимпа с ума сходит! – широким жестом охватил эту самую половину Олимпа. – К ней сватались и Арес, и Аполлон…

– Неужто отказала? Аполлону?

Громовержец все же подозвал виночерпия-Ганимеда. Поднял чашу с вином, задумчиво посмотрел снизу вверх.

– Нет, почему… сами отвалились. Решили, видно, с матерью не связываться…

– А кто мать?

– Деметра, - со вздохом признался младший.

Я засмеялся – во второй раз за жизнь. Гестия и Афина на другом конце стола разом вздрогнули и обернулись.

– Прости, брат. Но я, пожалуй, откажусь от твоего дара…

– Да какая тебе разница, кто ее мать?! Я тебе в жены Кору даю, а не на Деметре жениться заставляю, – Громовержец в раздражении стукнул ладонью по столу – подпрыгнули и затанцевали золотые блюда и драгоценные кубки. – Такая красота пропадает понапрасну! Сестра заперла девочку в Нисейской долине, с нимфами в компании, ей даже на пиры ходу нет. Она станет тебе прекрасной женой…

– А Деметра станет прекрасным дополнением к прекрасной жене, так?

Ей только того и не хватало, чтобы по-настоящему тещей стать. Задатки с самого детства.

Брат ухмыльнулся. Покатал в ладонях чашу с вином.

– Боишься?

Деметры? Я даже взглядом отвечать на это не стал.

Зевс улыбался в бороду и качал головой.

– А все-таки видел бы ты ее – и не устоял бы.

Я хмыкнул. Разговор получался глупейший, и пора было к себе, пир длился уже… сколько? Колесница Гелиоса наверняка высоко в небе.

Я просидел века в одном мешке с тремя богинями. Мне была безразлична Афродита – помнишь, Зевс, как вы тогда с Посейдоном ходили с затуманенными глазами? Если бы не война – передрались бы.

Оставь, младший. Меня не трогает то, что вы считаете прекрасным. Загрубели не только плечи, на которых я держу свой мир – и внутри что-то окостенело. Раньше мне нравилось море – со смертью Левки стало все равно. Я любил звезды – теперь эти огоньки над головой не вызывают у меня ничего, даже воспоминаний.

Может, это просто пришла зрелость – ты ведь теперь тоже не ходишь встречать бури.

Оставь меня моему миру.

Но если уж Громовержец себе что в голову вобьет…

– Съездил бы да посмотрел. Всего-то взгляд, что тебе? А вот я спорить с тобой готов, что ты от нее глаз отвести не сможешь.

Был только один способ закончить эту дурацкую беседу.

– Что ставишь?

– Да что угодно, хоть жену, – хихикнул по-старому, слегка пролив вино.

Вот уж чего мне даром не надо.

– Хорошо. Будь так. Ставлю одно повеление. Останешься равнодушным – выполню, что скажешь. Только трон не требуй.

– Согласен. Дрогну – выполню, что скажешь.

Трон мой ты у меня и так не потребуешь. А потребуешь – вернешь его мне через день, как только ощутишь на своих плечах хватку Тартара.

Мы кивнули друг другу – и одновременно воззвали к водам Стикса, чтобы спор не был пустопорожним.

И два условия этого спора, одно за другим, опустились в холодные черные воды.

– Постой, – он увидел, как я поднимаюсь. – Ты что, прямо сейчас и собрался?

– Деметры сейчас в Нисейской долине нет, - ответил я. – Буду скоро.

– К колеснице, значит, – кивнул он удовлетворенно. – Вот это в наших традициях. Буду ждать – если не придется снаряжать за тобой.

Я молча покинул зал, слыша за собой заливистый смех Громовержца.

Откуда уверенность, младший? Ты ведь знаешь меня – так откуда?

И к чему был этот спор: зачем тебе мучить дочь и обострять вражду между мной и Деметрой, устраивая этот брак?

Никогда не поверю, что ты сделал это просто в подпитии.

Конюшня ходила ходуном. Четверка вставала на дыбы в упряжи, раскалывая ржанием древние стены. Эфон бил копытом – тяжело и мерно, и во все стороны летела из-под ног солома и каменная крошка.

Никтей, храпя, пытался наподдать по колеснице, Аластор, верный своей натуре, старался укусить все и вся, до чего мог дотянуться.

Кони Афины и Геры дрожали по стойлам, жеребцы Ареса отвечали воинственным ржанием.

Вокруг моей колесницы метались перепуганные насмерть конюхи – родом из мелких божков, взятых на Олимп за заслуги в Титаномахии.

Завидев меня, четверка замерла и злорадно обфыркала прислугу. Прислуга попадала на колени.

– Вы их не выпрягали, – сказал я, бросая взгляд на потные спины скакунов.

Оставили в упряжи, в колеснице, некормлеными и непоеными. Вокруг ведь повальное ликование, Тифон повержен, Зевс Громовержец объявил всеобщий пир, ну а как его пропустить – вот они и всего на часок…

Всего на всю ночь и половину дня.

Они уже скулили под моим взглядом – особенно вон тот, юность которого давно прошла. Никак, вспомнил Аида-колесничего, когда тот не был еще Владыкой, а уже обещал: если что не так с моей четверкой – спущу шкуры.

– Владыка…

Он смотрел мне в глаза – своими, серо-зелеными, жмурящимися от страха. И, кажется, просил покарать одного его, ведь он же старший конюх, и это он отдавал приказание, и это у него вылетело из головы, а сыновья его тут ни при чем…

– Владыи-и-и-ги-ги… – ржание вышло заливистым и жалобным. Младшие конюхи разом охнули – теперь я заметил родовое сходство. Подались было вперед – и замерли, наткнувшись на мой взгляд.

– Моих коней – выпрячь и на отдых. В колесницу впряжете этого.

Четверка захлебнулась в лошадином хохоте, глядя на новоявленного сородича. Я вышел из конюшни, давая прислуге делать свою работу. Надел шлем.

Видно, я уже привык карать. После этого мне даже думается легче.

Теперь я знал, кого искать и почему был так уверен Зевс.

Он сидел на скамейке в саду, что располагался за конюшнями. Прислушивался к истошному ржанию и поглядывал на путь от дворца к вратам Олимпа. Усмехался пухлыми детскими губками.

И, высовывая от старания язык, вощил тетиву золотого лука.

На коленях у него лежала золотая же стрела, по размеру больше напоминающая копье – такая хребет перешибет.

Такая в сердце Аида Угрюмого – и дело с концами.

О, Зевс не дурак. Значит, его все-таки встревожило мое неявление на Олимп. И вообще, что там может быть в голове у старшего брата: зашился в свой угол… мало ли, что он там планирует? Посмотрим, что будет, если старший проиграет младшему одно повеление…

Сын Афродиты и Ареса, любви и пламени, нежности и страдания, Эрот поднял голову в кудряшках, пошевелил золотыми крыльями, словно проверяя – готовы? Хихикнул нетерпеливо. Потер глаза – тоже ведь с пира, а тут жди еще мою колесницу…

Я отступил в самую глубь зарослей цветочной безвкусицы, которую развела здесь Деметра (конечно, эти кусты тоже именовались прекрасными).

Да, брат, от твоей первой жены ты научился действовать в битвах хитростью.

Я не учился этому. Дошел своим умом.

– Я был рядом, – шепотом сообщил тот, кого я безмолвно позвал. – Там все с ног валятся… что, Владыка?

– Скамья, – тихо откликнулся я из невидимости.

– Любовь сегодня не должна бодрствовать, а? – ухмылка у Гипноса такая же коварная, как и у златокудрого стрелка на скамейке. – Надолго?

– Лишь бы крепко.

– Обижаешь.

Последний радостный смешок – и близнец Таната поднялся на крыло, деловито стуча пестиком в чаше с сонным зельем.

Любовь сегодня будет спать, брат мой Громовержец. Очень-очень крепко. Она останется здесь и полежит под раскидистыми деревьями, сопя во сне и сжимая в кулаке предназначенную для меня стрелу.

А я – так уж и быть, наведаюсь в Нисейскую долину, посмотрю на некую Кору, которую ты прочил мне в супруги. По пути постараюсь выдумать повеление для тебя – чтобы твой проигрыш не был таким унизительным.

Вздох из-за моего плеча долетел, когда я уже запрыгнул на колесницу: в упряжи покорно стоял конюх, превращенный в гнедого рысака, меня не осмелились ослушаться. Вздох можно было бы принять за скорбь детей по поводу участи отца, если бы не…

Значит ты – туда, маленький Кронид?

– Ненадолго.

Тогда прощай.

– Ты уходишь?

Ухожу, – прозвучало устало. Странно. Мне-то казалось – она не знает усталости. – Вернее, не ухожу. Умолкаю.

– Почему?

Потому что не собираюсь срывать себе горло, пытаясь докричаться до тебя.

– Почему?

Потому что ты будешь глух.

Ее слова ничего не говорили – впервые за долгие годы. Я попробовал еще:

– Но я слышу тебя. Я следую твоим путем – только укажи мне…

Я не смогу указать тебе путь.

– Почему?

Потому что ты будешь слеп.

– Я не понимаю.

Неудивительно. Многие ли могут сходу понять свою судьбу?

– Но ты заговоришь со мной еще?

Кто знает, маленький Кронид?

– Почему?

Потому что ты будешь иным.

Сказание 6. О танцах и одном повелении

…Ведь юная выходит Персефона

Из недр земных, с улыбкой несказанной,

Неся цветы лугам и грусть певцу.

В. И. Иванов


Нет, это не я.

Отражение в черной воде приграничного озера хмурится и воровски отводит взгляд – нет, просто колыхнул волны ветер. Так я делал только в первый век, когда пытался запретить себе возвращаться к тому мигу – и возвращался, и знал, что буду возвращаться вновь. Я возвращался и упорно пытался, словно стирая пятно грязи с драгоценного камня, удалить из этого мига то, что казалось неловким, невозможным, недостойным…

Себя самого.

«Нет, это не я», – качает головой отражение в привычной попытке самообмана…

Не Аид Безжалостный. Не Владыка подземного мира, имя которого произносят шепотом и с оглядкой, не тот, кого поминают, когда нужно проклясть врага. Не Щедрый Дарами, не щит Тартара, не Правящий Золотыми Вожжами, не Запирающий Двери, не…

Уймись, отражение. Я говорю тебе: все закончилось. Можешь смотреть со мной туда, можешь, наконец, дорожить этим мгновением без опаски.

Слышит меня тот, который в черных водах, или нет? Верно, он занят, вспоминая что-то, отчего смягчается резкость черт и немного – от неизбывной тьмы до угля – светлеют глаза, и губы трогает намек на улыбку. Сидит напротив меня на берегу озера – внезапно помолодевший, словно на миг выступивший из тени, словно поймавший луч из тьмы – и заглядывает вглубь себя так, будто там – самое драгоценное…

Он?

Я?!

Нет, это не я.

Не Аид Безжалостный. Не Владыка подземного мира, имя которого произносят шепотом и с оглядкой. Не тот, кого поминают, когда нужно проклясть врага. Не Щедрый Дарами, не щит Тартара, не Правящий Золотыми Вожжами, не Запирающий Двери, не…

Бог?

Бог повелевает, я же…

Прикажу ногам – они не двинутся: вросли в землю. Не поднимется рука: висят плетью.

И глаза отказываются моргать: они не видят больше мира.

Нет больше мира.

Есть она, танцующая на зеленой лужайке.

Есть я, оглохший, ослепший, как в день, когда впервые полоснуло по глазам непривычным светом. Онемевший и забывший дышать: зачем тратить принадлежащий ей воздух? В один миг лишившийся всего, чего добивался – веками, за что боролся – веками…

Я невидим – хтоний на голове – и меня точно нет больше.

И у меня больше ничего нет. Потому что у меня нет ее.

Ветви лавра, из зарослей которого я смотрю, касаются рук – будто хотят утешить, плеч – словно стремятся удержать от непоправимого. Я знаю твою историю, лавр, она печальна, я понимаю, что ты хочешь помочь…

Но непоправимое свершилось. Я гляжу на дочь Деметры – Деметры! – и чувствую, как золотая стрела, которую никто не спустил с тетивы, которая осталась в саду на Олимпе – как она не спеша отравляет своим ядом все мое существо, и меня больше нет.

Есть – ее взлетающие в воздух в танце кудри, сияющие медью. Зелень взгляда, которым она ласкает пышные травы – кажется, они все-таки менее зеленые, чем ее глаза. Звуки ее смеха: она хохочет, одергивая короткий хитон, когда удается подкрасться к задремавшей подружке-нимфе и удачно набросить той на голову покрывало.

Ее танец, каждое движение которого втискивает золотую стрелу глубже в мое сердце, хотя я и так никогда не смогу ее выдернуть.

Улыбка, из-за которой Гелиос-Солнце держится подальше от этой поляны: ему с его колесницей нечего противопоставить…

Тайна, которая – в каждом движении ее танца, которая обступает со всех сторон, стучится в виски, к которой я подошел слишком близко: протянуть руку, коснуться – и разгадаешь… Это что-то такое простое, вроде песни о том, чтобы стоять и смотреть на нее, забыв обо всем остальном, потому что ее танец, смех, волосы – это важнее… важнее… чего?

Ответ был на подступах, я чувствовал его кожей, ощущая себя легко, как никогда, испытывая почти свободу от всего наносного, каких-то мелочей, которые я придумал сам для себя…

Потом на солнечную полянку пала тень – облачко набежало на Гелиосову колесницу, и в ушах отдался далекий торжествующий рык: «Бежишь!»

Кто бежит? Я? Да нет, я же только стою на поляне в Нисейской долине, любуясь самым прекрасным существом, какое мне доводилось видеть – куда там Афродите с ее томными взглядами и безукоризненной улыбкой! Я никуда не собираюсь, мне и здесь довольно неплохо, и я даже не понимаю, кто бы это мог торжествовать там, в отдалении – какой-то враг? бог?

Мир!

Я встрепенулся, смахивая с себя счастливое наваждение, отмел его, словно ложный сон, насланный Ониром, рванулся обратно, к себе самому, к Аиду Безжалостному, к Запирающему Двери… сжались губы, ссутулились плечи… пальцы стиснули жезл.

Успел. Подхватил.

Смолкает под ногами торжествующий хохот, мир ворчит скорее облегченно, чем с ненавистью – где, мол, пропадал?

Уходил, теперь вернулся. Вы думали, меня и правда больше нет? Обрадовались? Высунуться решили?!

Я удержу.

Только вот почему так давит ноша на плечах – с отвычки, что ли?

Ветви лавра лезли в лицо, пытались оцарапать плечи. Попытался отвести – нет, лавр взъярился не на шутку, а мне не хотелось шуметь.

Выдохнул. Вдохнул. Выдохнул.

Поднял глаза – цепляясь за свой мир, как за якорь, чтобы не унесло на опасную грань…

Я не знал, как мне представлять свою Ананку, – теперь знаю.

Кора, дочь Деметры, моя будущая жена, ты еще не знаешь, но ты уже – владычица моего царства, потому что ты властвуешь надо мной. Потому что я – твой, с первой секунды, как увидел тебя, а мне нельзя быть чьим-то, мой мир не потерпит…значит, нужно, чтобы ты стала моей.

Приказывай, сказал я сразу же после возвращения на Олимп, глядя в улыбающиеся глаза Громовержца.


* * *


Зевс смеялся.

До слез, до львиной хрипоты в горле.

Волосы рассыпались по покрасневшему лицу – тугие кольца запрыгали по щекам, и в каждом кольце – светлый отблеск…

Громовержец махал руками – мол, как так можно, брат? Уморишь со смеху!

Имел право.

Вот сразу видно, что в этом ты неопытен, не сдержался и фыркнул еще пару раз. – Сколько у тебя было с той нереидой? Ну, не хмурься, не хмурься. Но неужели ты думаешь, что осчастливишь Деметру, явившись женихом к ее дочери?!

И головой покрутил: нет ли кого – шуткой поделиться?

Никого не отыскалось: в комнатке мы были одни.

Скорее даже – комнатушке, тесной, с толстыми стенами, убранной дорогими коврами и заваленной подушечками разных размеров – ступить некуда. Всего два светильника – юноша и девушка из меди, простирающие друг к другу руки. Кресло и ложе, больше мебели не было. Зато ложе внушало почтение: оно раскинулось на добрую половину комнаты и было устлано белыми пушистыми шкурами.

Дурманящие ароматы впитались в каждую пядь, оглаживали чуткими лапами тело, расслабляя плечи, прикасались к скулам, заставляя их алеть…

Здесь не услышат, коротко бросил Зевс, когда мы с ним убрались с пира. – Гнездышко для утех. В собственном доме прятаться приходится – никогда не знаешь, кто из слуг насплетничает жене! А ты, кстати, не передумаешь?

Тогда я покачал головой – в точности как сделал это сейчас.

Какое мне дело до Деметры? Ты – отец Коры. Отдаешь мне ее в жены, если я верно расслышал тебя час назад…

Ты верно расслышал, и память тебе не изменила, Зевс в любом кресле умудрялся сидеть как на престоле. – Но ты плохо знаешь сестру. Впрочем, это понятно: вы не питали друг к другу приязни, и ты не так часто появлялся на Олимпе…

Думаешь, она пойдет против твоей воли?

Думаю? Говорю открыто!

Кратер с нектаром Зевс подозвал из угла – щелчком пальцев, вместе с ним – два простых деревянных кубка. Владыкам не нужны виночерпии при подобных разговорах. Владыки могут посидеть и вдвоем – по-родственному, по-походному…

Пойми ты, она не как Гера, которая швыряет детей с Олимпа… Деметра – безумная мать. В девочку ушла вся ее жизнь, и отпускать Кору от себя она не собирается. Да она первые два десятилетия вообще никому к ней подойти не давала! Можешь себе вообразить? Бросалась, как волчица на защиту единственного детеныша. Я сам увидел дочь, когда она уже вышла из ребяческого возраста. Потом с ней рядом были разве что Артемида, Афина да нимфы… Конечно, Деметра представила девочку официально… притащила на Олимп один раз, и даже с пира в ее же честь спровадила ее обратно в долину Нисы! А потом не успокоилась, пока не отодвинула Ареса и Аполлона – а ведь они сватались честно!

Пенный нектар золотился в кубке – отливал из глубин медовой глубиной, какую придает только дубовое дерево. На поверхности плавали солнечные зайчики – отзвуки далекой от Олимпа долины, где безмятежно резвится в обществе нимф Кора, дочь Деметры.

Моя будущая жена.

…что с сестрой сделало это материнство. Слышал бы ты, как она говорит! «А потом мы с дочкой подумали и решили», «а вот мы с дочуркой…», «мы с моей красавицей считаем…». «Мы», «мы» тошно слушать, словно у нее не осталось «я». Не знаю даже, способна ли Деметра в мыслях разделить себя и дочь – а о том, чтобы расстаться с ней когда-нибудь… Не зря же она подобрала ей в компанию Афину и Артемиду.

Хочет, чтобы на Олимпе появилась еще богиня-девственница?

Думаю, рано или поздно она заставит дочь дать этот обет. Посадит ее на вечную привязь возле себя… И если ты заявишься с жениховством – как ты думаешь, что она сделает?

И что же она сделает, брат, если я явлюсь с твоим «да» за плечами?

Зевс пожал плечами. Задумчиво покачал кубком, в глубине которого плавало отраженное пламя светильника.

Мне бы знать… Спрячет девочку в небесах, на краю земли или в глубинах какой-нибудь горы. Обратит в цветок или птицу. Потом раздерёт одежды и будет валяться у моих ног и клясться, что понятия не имеет, где ее дочь. В лучшем случае твоя свадьба состоится через столетие – ты готов ждать?

Я давно не юнец. И я научился ждать – в моем мире быстро учишься.

Понимаю. Но кто может поручиться, что Деметра втихомолку не выдаст Кору замуж – да хоть бы за Аполлона? Мальчик своенравен, знаешь ли. Ему – и я не указ… И уж думаю, Деметра предпочтет как зятя кого угодно, но не тебя.

Я молчал. Отблески мирных светильников в нектаре вытягивались в багровое пламя подземных глубин.

Терпкие благовония начинали отдавать горечью серы.

И кого ты хочешь насмешить? Мужчины нашего рода никогда не утруждали себя сватовством. Я сказал, что отдаю ее тебе. Бери и владей.

А ведь и впрямь. Метида пыталась скрыться от возжелавшего ее ученика – не скрылась. К Фемиде он действительно заявился «владеть», а рассказ о Гере и кукушке и посейчас еще передается из уст в уста на Олимпе – мол, вот как жену добывать надо. Посейдон умчал свою Амфитриту на колеснице. Гефест получил Афродиту от Зевса.

О любовницах глупо и вспоминать – кто их спрашивать будет.

Знай свое место, женщина и радуйся, что делишь ложе с богом.

Ладно.

Хорошо бы, чтобы тебя никто не заметил. Она ведь в обществе нимф, а эти сплетницы…поднимут визг, Деметра обезумеет, кинется на Олимп, а разнимать вас с ней – последнее, чего мне хочется. А так… пройдет два-три месяца... успокоится.

Тень сомнения в голосе Зевс поспешно задавил глотком нектара. Гладкий лоб прорезала упрямая морщина – вечные, мол, проблемы с этим старшим, и одарить-то его как следует не получается.

Не беспокойся. Сделаю незаметно.

И брат…

Чуть сдвинулись брови, обозначая новую морщину – вертикальную, будто стилосом по воску черту провели. Наверное, на земле люди сейчас с тревогой посматривают ввысь и жмутся к украденному Прометеем огню.

Помни, что ты один из нас. Владыка.

Он все еще умеет выдерживать мой взгляд, когда смотрю прямо – а таким немногие могут похвастать.

Владыка – значит, не вор. Это значит – не как на Титаномахии, когда был всего лишь Черным Лавагетом, сыном Крона и братом кроноборца. Это значит: нельзя – чтобы шлем на голову и умыкнуть себе жену, пока никто не видит.

Значит – сделать так, чтобы было, о чем петь рапсодам, ибо каждое наше деяние нынче – песня для смертных…

Разве я дал тебе повод думать, что я забываю об этом, брат?

Он с удовлетворением кивнул, как бы говоря: ну, об этом все, теперь твое дело – как обставлять похищение. А теперь – поговорим… поговорим, брат!

С мелодичным плеском полился нектар в пустые кубки – пена коснулась краев. Пробились сквозь толстые, задрапированные коврами стены звуки тимпанов и златой кифары Аполлона: пиршество решило еще не раз и не два притопнуть напоследок.

Скоро ли зададутся вопросом, куда пропал Громовержец?

Приказывай, повторил я то главное, ради чего мы тут и сидели, он – на кресле, напоминающем трон, я – на подушке, прислонившись к стене.

Так, что все равно смотрел на Зевса снизу вверх.

Я хотел бы, здесь выдалась пауза, где могло стоять «просить тебя». Пауза осталась паузой, чтобы ты посетил Мать-Гею. Она нынче должна быть в скорби по поводу утраты сына…

Неужели все-таки успел заметить – тогда, на берегу?

Силен Громовержец.

Впрочем, Гея не могла не беспокоить его в любом случае.

После нашей победы я посылал к ней вестников… приглашал на пиры. Слал дары. Она не откликалась и ничего не брала. Потом родила Тифона. А Деметра даже не предупредила!

Он продолжил говорить – ровным тоном военачальника, сообщающего обстановку. Надеялся ли, что я не заметил его оговорки?

Едва ли – отставил чашу с нектаром. Видно, чтобы других отговорок избежать.

Так вот, в чем были обязанности сестры во время Титаномахии… Я был карателем и разведчиком, Посейдон отвечал за боевой дух – а Деметра следила за тем, чтобы Гея-Земля не вступила в битву на стороне детей.

Наверное, это стало ее долгом еще до того как Титаномахия вошла в разгар.

И поначалу сестра справлялась совсем неплохо – да, совсем неплохо! Гея на свадьбе у Зевса и Геры… Гея, не говорящая ни слова после смерти Офиотавра… Гея, не противящаяся мысли о том, чтобы поднять Гекатонхейров из Тартара.

А потом у Деметры появилась дочь, заслонившая для нее не только долг – свет. Титаномахия завершилась, и богиня плодородия оставила свои обязанности: к чему следить за престарелой бабушкой, когда можно проводить время с дочкой?

И когда Тифон поднялся из недр – олимпийцы оказались не готовы. Не предупреждены.

А Громовержец таких промахов не спускает – даже собственной сестре. Тифон повержен, но Деметра, преступившая долг во имя дочери, должна понести кару…

А карателем среди нас всегда был я.

…хочу, чтобы ты нанес ей визит. Аид, ты понимаешь сам: мы не знаем, чего от нее ждать. Кого она породит в следующий раз – нам на погибель? И едва ли к Гее могу явиться я – убийца ее сына…

«Пошли Деметру», чуть не сорвалось с языка.

Молва наверняка уже разнесла, что я стоял рядом с тобой после твоей победы. И меня видели на праздничном пиру.

Едва ли ей уже успели об этом донести. А после жребия… понимаешь, брат, некоторые считают, что ты противопоставил себя остальной Семье. Не являешься на Олимп. Не участвуешь в советах. И она может принять тебя, потому что посчитает…

…что я не одобряю и не поддерживаю ваших решений, между тем как мне просто нет до них дела. Да, это может сработать.

Она примет тебя, заключил Зевс тихо, и по тому, как дернулись его губы, видно было: Громовержец недоговаривает. – И есть еще причина. Из нас всех только ты… я слышал, в прежние времена ты читал по глазам, без слов. Я хочу, чтобы ты заглянул ей в глаза. И увидел, что она собирается делать.

Сказать «ладно» у меня не повернулся язык. Такое может сказать – брат.

Ты великий Владыка, Зевс. Отменный стратег. Неповторимый дальновидец.

Ты правитель, каким мне не быть никогда.

Я выполню твое повеление, Эгидодержец, прозвучал ответ не брата, но подданного.


* * *


Черепаха неспешно волочила тело по траве – похожая на усталого воина, состарившегося в бесконечных боях. Панцирь отколот сбоку, исцарапан ударами невидимых копий, шея – в морщинах, сам чуть ползет, но все-таки куда-то и зачем-то ползет, глядя гноящимися глазками. Земля вокруг содрогается, а маленький коричневый воин все продвигается вперед – и не такое видали!

Когда на землю упала тень, черепаха нырнула в панцирь. Тень приблизилась.

Огромная, грязная и волосатая ступня раздавила черепаху как яйцо.

Я сказал тебе – уходи прочь! Мать никого не хочет видеть.

Суковатая дубина разодрала вечерний воздух рядом с моим левым виском – не ударил все же, поостерегся.

Как там зовут этого великана – Антей?

Туша нависла, качнулась, обдала острым запахом пота, овчины и прокислого вина. В бороде у стража застряли пучки зелени и куски лепешек – я оторвал его от ужина.

Пальцы сжимали двузубец – тщетно. Нельзя идти на встречу с Геей, перешагивая через труп ее сына.

Особенно после того, как она лишилась Тифона.

Колесница Гелиоса медленно сползала за край горизонта, навстречу ей поднималась томная Эос в вечернем наряде – сегодня она, будто в насмешку, решила вырядиться в огонь и кровь.

Пусть великая Гея сама откажет мне во встрече. Клянусь, я не посмею ее тревожить.

Хрустнул черепаший панцирь, когда великан затоптался, оставляя вмятины в черной, жирной, плодородной почве – масло можно из нее давить. Антею хотелось обратно, на свой благословенный пост, где догорал костер и остывала, исходя в небо ароматами, туша барашка. У костра лежали три волкодава – здоровые, вислоухие. С каждой минутой волкодавы ухитрялись лежать ближе к барашку, так неровен час и вовсе уволокут, а тут нанесло всяких…

Глухой, что ль? Сказал: мать никого…

Ну так сходи и передай ей, что явился Аид. Не изменит ли своего решения?

Наклонил лобастую башку, укусил недоверчивым взглядом гноящихся глазок.

Чего? Какой Аид? Никаких аидов не знаю. Уходи добром, говорю! А то кликну собак – так от плащика твоего одни шматки останутся!

И негромко свистнул сквозь зубы.

Псы у костра не повели ухом. Они уже успели рассмотреть и учуять гостя, переглянуться между собой и прийти к собачьей договоренности: не лезть.

Со второго свиста палевый вожак начал ожесточенно скрести за ухом – блохи одолели.

С третьего он встал, честно гавкнул в мою сторону, вздыбил шерсть и отхватил клок мяса от ужина хозяина.

У тебя умные псы, неспешно сказал я, приподнимая двузубец. – Умнее тебя самого. Следуй их примеру, пока можешь: сиди у костра и ешь свой ужин. Дай мне пройти.

Великан затоптался неуверенно. Сбил палицей праздно пролетавшего мимо дрозда – только пестрые перья брызнули.

А ты б в другой раз зашел бы… э? Мать-то… ей не до гостей сейчас. Кто там знает, как тебя встретит…

Может, и впрямь – отступить, выждать? Задание Зевса не сбежит от меня, ни к чему являться к Гее сразу после смерти Тифона…

«Бе-е-е-е-еги!» колокольцем залилась одна из сотен овец, что пасутся на плодородных всхолмьях Этеи. «Бэ-е-е-есполезно!» насмешливым переливом выдала другая. «Бе-е-е-ездарность!» с издевкой подтвердил баран.

Ах ты, орясина! Зад убери! Такого гостя… такого гостя чуть не отвадил!

О Гее никогда нельзя было сказать «Точно явилась из-под земли» это уж скорее про меня. Она появлялась из земли – выныривала, словно купальщица из благоуханной ванны.

На щеках – легкий румянец, на сухих губах – полуулыбка, волосы убраны цветками по сезону (левкои, дельфиниум, мелкие глазки фиалок). Мозолистые руки раскинуты – во всю ширь долин и полей.

А я уж думала – неужто совсем времени нет: старушку проведать? Да и то сказать, Владыками ведь стали, все дела, дела… Деметра – и та не появляется, уж и лица ее не помню. А у меня вот – плоды, самые лучшие, самые ранние! Соком брызжут. Ну что ж ты стал – идем, идем… А ты… дурень! Думай, на кого дубиной машешь!

Великан поскреб бороду, отыскал в ней кусок лепешки и закинул в рот, бормоча: «А на кого машу?»

Вход в подземные чертоги Матери-Земли открылся в высоком холме, торчавшем в небо, будто грудь молодой кормилицы из-под хитона. Распахнулись ворота, украшенные клевером, свежие травы поползли по ступеням, уводящим вниз… но неглубоко – не ко мне.

Пахло листвой и еще не родившимися цветами.

В стенах, помимо камней, причудливыми узорами сплелись песок и глина – красная, бурая, черная, белая – чернозем лежал неровными вкраплениями, изображая замысловатый орнамент. У потолка косицами свивались корни растений.

Прихотливой формы обломки базальта вырастали прямо из стен и служили подставок для плошек с горящим маслом, свечей и факелов. Пол не чувствовался: мы ступали по траве, настолько густой, что она не желала приминаться.

Растения не хотели склоняться, гордые осознанием того, что живут рядом с Геей.

Не чертоги, эх, не чертоги… Ну, а что сделаешь, я-то по простому, я привыкла, без роскоши. Роскошь – это тем, у кого власть, а у меня какая власть? Вот и я говорю – зачем… Устал с дорожки-то? Так и омовение, и ложе для отдыха – все-все есть, ты только скажи…

Она шла, и улыбалась, и щебетала, и куталась в зеленый диплакс[1] – точь-в-точь приветливая деревенская бабулька а я, помнящий ее другой, вглядывался в лицо, стараясь отыскать знакомые черты.

Сколько ж я тебя не видела? Ну, какой стал… в расцвет вошел, а? Ты дай-ка посмотреть, дай-ка… ой, старая порода! Не бывать сейчас таким сыновьям. Отцов нет. Антея видал? Горе ведь одно с ним! Ты кушай, кушай, смотри, какой виноград – как сладкое молоко!

Столом служило причудливо искривленное дерево, обеденным ложем – плотно переплетенные ветви виноградной лозы, покрытые тканями. Чаши и блюда – старое, потемневшее серебро не пойми чьей ковки, может, даже циклопской.

Вода вот, придвинула Гея чашу. – Виноград есть. Зеленый есть, черный есть – ты только кушай. А орехи какие! Фиги, фиги достать забыла, да что ж такое!

И убежала доставать фиги. Не призывать – вручную доставать, как смертная. Потом за оливками побежала, за яблоками, опомнилась, что вот, конечно, как это я финики могу не попробовать…

Зеленый платок мельтешил перед глазами, и уследить за Матерью-Землей было трудно.

Антей, выговорил я, набирая в горсть орешков. – А кто отец-то?

Посейдон, задорно отозвалась Гея, пробегая мимо с гранатами. Подвинула, подумала, отставила подальше. – Эх, на молодых меня потянуло… а про него ведь говорят он Земли Колебатель. Знаешь? Так и решила – чего там, пущай поколеблет. А вышло – вот. Горе.

Ну, Жеребец сам по себе тот еще подарочек…

Странно – она словно помолодела. На берегу во время гибели Тифона выглядела старше… или показалось?

…да ну, какой из него Жеребец! Разве что нимфочку какую своей прытью испугает, топ-топ-топ, чем бы еще накормить гостя. Может, медком? Да, точно, мед же есть… Вот Уран был – мужик! А сейчас… мало что отцы перевелись – так и сама старею. Вон попыталась из самой себя родить… знаешь, небось, что с Тифоном получилось?

Мать-Гея, что за игру ты ведешь?! Откуда суетливость, легкость тона, улыбка?

Безмятежность в глазах… нет, опять утопала, теперь за оливками.

Правильно Громовержец-то его. Жалко, а правильно. Уж очень необузданный сын… а я ж не знала. Думала – утешение будет, а он – хочу, мол, всеми править. И что за мучение с этой властью… А куда его Зевс-то?

В Тартар.

Тартар… - остановилась. Попробовала слово на вкус, и взгляд на секунду переменился – разверзлась пропасть задумчивости в плодородности нивы. И будто тень – то ли мысли, то ли воспоминания. –Тартар, значит… А ты кушай, дорогой, что не кушаешь?

Кушаю.

Вернее, отчаянно давлюсь душистым белым виноградом под взглядом матери-Геи.

Ласковым. Вбирающим в себя, словно поле – долгожданную влагу.

С легкой искрой безуминки на дне…

А ты бы у меня тут… на два, три дня? Погостить, а? Совсем никак? Ага, дела, дела… и ко мне, значит, по делу явился – ну, у детей всегда так, это понятно. Что за дело-то?

Родниковая вода холодная, будто только что из колодца, и пьянит почему-то крепче нектара или вина.

Мать-Гея. Я хотел просить тебя о помощи.

Промелькнула и исчезла безуминка в глазах, и глубокие морщины на лбу чуть разгладились – от изумления.

Меня? О помощи?! Это о чем же?

Мне нужно, чтобы ты вырастила цветок. Для моей жены. Будущей жены.

Цветок? – хлопнула в ладоши. – А почему не к Деметре… а, Деметра же тебя недолюбливает, как и эти все. Так ты жениться решил? А цветок тебе как – в дар или как приманка на похищение?

А цветок мне твой вовсе и не нужен, Мать-Гея. Но не мог же Аид Угрюмый приволочься без предлога. Сроду праздно по гостям не ходил.

Как приманка. На похищение.

Весело мерцают светляки на оплетенной зеленью стене – маленькая карта звездного неба. «Видал, как врет? – мигает один. «Ой, видали!» – отмигиваются остальные толпой.

Гея все суетится, бегает: ну, чем бы еще гостенька порадовать? Только мимоходом касается – то плеча, то руки. Ласково.

Верно рассудил, ай, верно! Раз – и в жены, а то придумали тут… сватовство. Да еще девки привередничать вздумали! Меня-то Уран даже и похищать не думал – пришел, взял, чего медлить-то? А невеста кто? Ой, что ж я, карга любопытная, может, ты и говорить не хочешь, дети – вы такие, неразговорчивые…

Кора.

Это Деметры девочка? Рыжая такая? – вот опять тронула за плечо – бережно, на ходу. Почти как Ананка. – Знаю. Хрупковатая малость. Ну, может, потом соком напитается, в расцвет войдет, как первенца народит-то…

Виноград встал поперек горла. Я закашлялся, и Мать-Земля, лучась от избытка доброты, треснула меня по спине.

Осторожно кушай, торопыга! Ишь, быстрый какой. Воевать быстрый, жениться быстрый… не всё спешку любит! Ты жену свою хоть разглядел? Что у нее там спереди, что сзади…

А я думал, что за века Титаномахии основательно разучился краснеть. Но слова Геи напомнили – танец на зеленой лужайке, звонкий смех, коротенький хитон, и дышать стало трудно, а кровь волной бросилась в лицо.

Может быть, уже завтра…

Разглядел.

Значит, видел раз и влюбился за танец, засмеялась Гея. Перестала бегать, зато нежно взлохматила мне волосы. – Вот ведь вечно ты…

Все-таки опустилась в кресло из могучих, переплетенных корней. Подперла руку кулаком, посмотрела, ласково покачивая головой. И вдруг спросила:

А Рею-то давно видел?

Сладкое видение снесло шальным ветром за горизонт, нити дымного тумана перед глазами свились в фигуру, с диким криком простирающую руки к звездам с утеса: «Проооочь! Прооочь! Молчи! Не надо!»

Да.

Забыл, значит, кивнула мать Звездоглазой (какая мать? Между ними же ни малейшего сходства!). – И правда, тебе-то теперь какой с нее прок. Говорят, она умом совсем завяла. Я вот тоже не вспоминаю: без толку… Корни у нее подрублены, засохла. А надо, чтобы – жизнь. Чтобы – свадьбы, так?

Киваю – так-так. Окончательно себя чувствую мальчиком (такого с последнего визита к Нюкте не помню). Неприятное чувство.

Хуже только глаза Геи – ее неповторимо ласковые глаза и то, что Мать Всего Сущего все пытается погладить мой локоть. И подталкивает ко мне новое блюдо – ты кушай, кушай…

И безуминка на дне взгляда – легкая-легкая, как горчинка в хорошем вине…

А ты зачем ко мне-то? А-а, цветок. Это я тебе хоть сейчас, хоть поляну цветов, хоть две… А какой тебе цветок надо?

Смешался, развел руками. Что я понимаю в цветах? В подземелье сплошные асфодели. В Стигийских болотах одну ночь в году зацветают кувшинки – цвета сырого мяса, ядовитые, как гадюки. Геката в своем саду какие-то ночные травы выращивает – так зачем мне их знать?

Розочки ей? Ай, захочет еще потрогать, ручки поранит, надо осторожно. Маргаритки? Дельфиниум? Это там все растет, какая из этого приманка… А вот есть гиацинт. Это из крови аполлонова любовника я вырастила.

Сухая ладонь плывет над земляным полом, и из пола робко поднимает головку красный цветок. Разворачивает звездочки-соцветия, будто навстречу солнцу.

Красивый был мальчик – Гиацинт. Мусагет он ему голову диском разбил. То ли от ревности, то ли просто нечаянно. Очень плакал потом. А я вот вырастила. Самое лучшее получается на крови: лавр… тростник тот же. А вот еще…

Второй цветок появляется, горбясь. Стебель – нерушимо прямой, но бутон склонён будто бы с почтением, а лепестки разворачивает надменно, будто модница – обновку, которую еще не знает, надевать ли.

Белые лепестки открывают золотую серединку, чуть оранжевую по краям. Запах – юный, сладкий, сильный, веет дурманящими поцелуями, спелой встречей в тени деревьев, горьковатой вечностью, которая пришла и не сбылась…

На крови? – спросил я, вглядываясь в нежный и печальный золотистый глазок.

На смерти, кивнула Гея. – Нарцисс это. Который дары Афродиты отверг. Нимфу какую-то отогнал. Мешала она ему. А говорят – что и саму Афродиту погнал: всё хотел единственную встретить. Так Афродита и влюбила парня в его отражение. Всё сидел, склонялся к воде, любовался – так и усох от голода и страсти около родника. А из тела вот, цветок получился. Слышишь, пахнет как? Смерти это цветок, вот как оно выходит…

Значит, пусть будет он. Ты поможешь мне? Вырастишь его для моей жены?

Ай, что ты спрашиваешь, мальчик. Когда я вам, глупым, отказывала. Ты только шепни – где, а я и услышу, и выращу… такой цветок – глаз оторвать не сможет! И опять этот взгляд – пристальный, ласкающий. – Ну, куда ж ты уже подниматься полез? Виноград не доел. Орешки вот… или опять дела?!

Трудно оставить твой дом, о Плодоносная Мать. Но мое царство ждет меня.

Царство? Тартар?

И вдруг повела плечами, наклонила голову, задумавшись, блеснув золотой монетой безумия, случайно оброненной в почву взгляда…

Обиженная Ананка не подавала голоса, и это подвело меня, не хватало отрезвляющего «маленький Кронид…» за спиной.

О, тьма Бездны, это же было просто, я должен был понять еще когда она впервые посмотрела на меня этим обволакивающим взглядом, а уж когда она заговорила о Рее – тут только дурак бы не догадался!

«Вот ведь вечно ты…», «Деметра-то тебя недолюбливает, как и эти все…», «Когда я вам, глупым, отказывала», поглаживания по плечу, как будто мы знакомы вечность, она ни разу не назвала меня по имени, а все потому, что она путает нас, она принимает меня за…

Разошлась черной болью ладонь, годы назад обожженная его серпом. Серпом того, на кого я так непоправимо похож, что та – ну, Рея – та заслонялась ладонью и кричала, когда я нашел ее на краю света. Только вот ей мой облик причинял боль, а Гее…

Зевс знал, кого посылать к Матери-Земле. Знал, кого она во мне увидит.

Брат, ты неповторимый дальновидец. Мне таким не быть никогда.

А-а, сказала Гея, плотнее укутываясь в платок. – Я вот все спросить хотела: как там Герочка? Кушает яблочки, которые я ей на свадьбу подарила? А Деметры что-то совсем не видно, раньше приходила, теперь почему не ходит? Ты ей передай – пусть ходит, да. А, у нее же дочь, у Деметрочки. Ну, вот выдаст за тебя дочку – тогда пусть заходит, а ты передай, и если кому-то цветы еще нужны – на похищение или так – то тоже передай, пусть приходят. И сам приходи.

Она провожала меня к выходу, держась за мой гиматий – сухонькая, по грудь мне, не выше. Семенила рядом и пискляво негодовала, что «сначала виноград не доел, а теперь бежит! Куда бежишь, торопыга?»

Я бежал от нее. От безумного сравнения, от ласковых глаз. Но, вспомнив науку Аты, пробормотал: «Жениться».

И она поверила, затараторила, что да, жениться – это нужно. Жениться, детей рожать, цветы растить, жалко, что смертные не всегда об этом помнят, им бы только воевать и землю палить…

А уже потом, когда мы вышли в тихую ночь, в которой пение соловьев перемешалось с храпом великана Антея, добавила задумчиво:

Жаль, мне теперь ни замуж, ни детей рожать… Может, только цветы растить – понять бы, где и когда… эх, жаль, что самое лучшее – оно медленно вызревает!

И хихикнула, и больше всего меня в нашем разговоре встревожил этот смешок.


* * *


Зачем ты вытащил меня сюда?

Проклятый остров был олицетворением всего, что я ненавижу.

Он будто был создан как ловушка для солнечных лучей, и они стягивались отовсюду, послушно неслись от колесницы Гелиоса, обваривали горные хребты, в изобилии проливались на холмы, желтили траву и устраивали пляски в кронах горных дубов и барбарисов.

Под ногами бурчало, стонало и клокотало. То успокаивалось, то опять начинало ворочаться.

Потом вершина горы над головой – самая высокая вершина острова – яростно чихнула в небо пеплом. Запахло серой, и танец солнечных лучей поблек. С неба медленно полетели черные хлопья: в северных странах, у гипербореев, такие тоже летят, только белые и холодные. Снегом называются.

Везде так, ответил Зевс, словно не слушая. – Видишь? Гефест жалуется, что в его кузницах неспокойно. Горны пылают слишком сильно, ковка портится. А вулканы будто сговорились – они плюются огнем, и их тошнит лавой. Везде…

Мы стояли на одном из утесов гористого плато, глядя на одинокую вершину. Вслед за тучей горячего пепла край кратера лизнули багровые языки. Под ногами заворчало, зарокотало…

Тифон еще не освоился со своей темницей. Вот и буянит.

Ты слишком спокойно говоришь об этом, брат.

Я пожал ссутуленными плечами. Титаны первое время тоже ломились на поверхность, а потом поняли, что просто так ворота не отомкнешь, что Гекатонхейры на страже, что Бездна не выпустит, что я держу… теперь вот колотятся время от времени. Больше от безысходности и ненависти, чем еще от чего.

Двери стояли незыблемо – я проверял, сразу как вернулся к себе от Геи. Сторукие тоже не тревожились. А что узник ворочается и дымит – так подымит и перестанет.

Красиво все-таки, сказал Громовержец, когда в котле кратера вскипело огненное варево, перелилось через края – и вот уже ало-золотая змея поползла прокладывать себе дорогу по черному камню.

У меня внизу этого добра хватает. Насмотрелся.

Тон Зевса раздражал. Громовержец говорил слишком знакомо, будто что-то вспомнил и решил вернуться к себе прежнему, до Титаномахии. И неприятно было стоять на горном уступе с ним рядом, чувствовать солнечный ветер в лицо, хотя вот гарью повеяло – легче стало…

Совсем забыл, отозвался брат, наблюдая, как раскаленная гадина извивается меж камней. Таится, скрывается за горными кряжами, будто к птичьему гнезду подбирается.

От пронзительно синеющего вдали моря доносился глухой ропот. Морю не нравилось, что земля бурчит и изрыгает пепел. Пепел испортит бирюзовые гиматии волн, испачкает белоснежные пенные кудряшки.

Зевс не торопился заговаривать, оглядывая остров глазами господина – будто знал, что я хочу побыстрее закончить этот разговор. Потому что во дворце уже готовят покои для моей царицы (Эвклей проникся важностью задания), и мир бурлит в ожидании: наш-то, кажется, жениться вздумал? Ой, что будет…

Ты был у Геи, наконец неспешно выговорил брат. – Как она тебя встретила?

Вот как, даже без притворства? Мог бы хоть для виду порасспрашивать: «Что она сказала?» или «О чем ты догадался?»

Хорошо.

Хорошо?

Очень хорошо. Приглашала погостить. Накормила виноградом. С женитьбой помочь обещала.

Зевс поморщился и поднял ладонь, будто заслоняясь от порыва ветра, бросившего пепел в лицо.

Значит, он ей все еще дорог, обронил тихо.

Они, поправил я. – Они ей все еще дороги.

Громовержец повернулся. Уперся в меня пристальным взглядом – метнул знаменитую серую молнию.

Молния потонула в тартарской черноте – не надо на меня так смотреть, брат, мой взгляд светлее со временем не становится.

Насколько она безумна?

Тифону в Тартаре, видно, крошек под бок напихали: вон с каким остервенением заворочался, из кратера в небо полетели ошметки лавы, Гелиосова колесница скрылась за дымом, и земля закачалась под ногами палубой корабля в шторм. Но двое Владык остались стоять незыблемо – на то они и Владыки.

Спросила меня о Рее. Давно ли видел.

Ясно.

Безумна настолько, что перепутала отца и сына, не разобрала, кому Звездоглазая мать, а кому – жена… о чем теперь думаешь, Зевс? Что надо бы и Мать-Гею – как когда-то Урана?

Только вот мы же сами расплавили серп, которым когда-то был оскоплен муж Плодоносной, так что теперь делать? С молниями выйдешь на безумную бабку, внучек?

Еще говорила что-нибудь полезное?

Сказала, что не будет мстить за Тифона.

Зевс хмыкнул и отвернулся, разрывая цепь наших взглядов. Взглянул туда, где из катера вслед за первой поползли новые огненные змеи – вот одна как раз добралась до горного дуба и заглотнула легко, как птенца, только пылающие ветки испуганно махнули крыльями.

Солгать не могла?

Безумие всегда истинно. Она не пойдет против нас. Пока что.

Кажется, теперь я знаю, от кого отец унаследовал это свое «рано или поздно». И понимаю, что именно таилось в прощальном смешке Геи-Земли.

Пока что, значит, не пойдет – а потом?

А потом – не знаю.

Зевс огорченно вздохнул. По-старому, по-мальчишески взлохматил себе шевелюру. Зачем-то подергал бороду, будто хотел оторвать – и здравствуй, утраченная юность.

Хорошо. Я сделаю так, чтобы за ней присматривали. Может, с годами она смирится…

«…а может, я придумаю, как раз и навсегда избавить нас от забот», это он проглотил. Расправил и без того расправленные плечи, еще раз свысока оглядел остров – горы, лагуны, томные изгибы холмов…

А знаешь, зачем я тебя сюда вытащил? – вдруг спросил Громовержец. – Я вот думаю этот остров Коре подарить. К вашей свадьбе. Ну как, по-твоему, ничего?

И негромко рассмеялся, глядя на мое лицо.

Да что ты в самом деле… или думал, что я отступлюсь от своего? Я же сказал – бери! Бери и владей! И не церемонься там: поплачет и свыкнется. Хотя… кого я учу.

Ну конечно, Черного-то Лавагета скорее нужно учить церемониться. А то вот за века как-то не пришлось постигнуть важную науку.

А что с Деметрой?

С Деметрой? Как хочешь. Она же не всегда бывает в той долине. Ну так что – ты уже решил, как… или подсказать?

Он опять смотрел на меня – с высоты, потому что я стоял ниже, да еще и сутулость эта вечная… Я заглядывал в добродушное лицо Владыки.

Готового одарить брата прекрасной женой – дочери для такого дела не жаль. Еще и подсказать неуклюжему женишку, как надо действовать (можно быком обратиться, можно жеребцом, кукушкой не надо – это уже с Герой было…). Чуть ли не подтолкнуть к великому подарку – ну, а что подарок станет карой для промахнувшейся сестры, так ведь всякое бывает. И в конце-то концов, каратель среди Кронидов один…

Может быть, я швырнул бы тебе в лицо этот твой подарок, мой щедрый брат, – если бы он только не был так нужен мне самому.

Грохот извержения и далекий гул моря скрывали иные звуки, но прислушайся – и это заливается ржанием четверка черных коней в золотой колеснице. К чему мне придумывать что-то, брат, когда можно взять чужое. Например, вспомнить свадьбу Посейдона.

Я ведь тоже колесничий. И я ведь вор – это все еще с Титаномахии знают.

Да, брат мой. Я решил.


[1] Диплакс – теплый двойной платок.

Сказание 7. О кражах, сражениях и зёрнах граната


Персефона, зерном загубленная!

Губ упорствующий багрец,

И ресницы твои ― зазубринами,

И звезды золотой зубец…


М. Цветаева


Воин не может быть вором. Кто сказал это? Памяти в венах все меньше, какая осталась – торопится стечь по капле в спокойные черные воды, и не помнится – от кого и когда услышал эту глупость.

Глупости застревают в тебе зазубренными наконечниками стрел, а потом их яд течет в твоей крови, если только вытравить не успеешь.

Деметра перед троном Зевса кричала, что я вор. Мне рассказывали. Заглушили ли ее крики тихий голос первого учителя: «Ты – воин»? Аэды, боги и смертные – хором уверены, что да. Есть очень много историй о том, как Аид воровал, и мало – о том, как сражался.

Они не учились драться у Железнокрылого. Не шагали в подземный мир просить помощи у Нюкты. К ним не заявлялось пьяным гостем через порог понимание, что оружием в битве может быть все, что возьмешь… в случае надобности. Твое дело, чтобы это обернулось в руке – мечом.

Я был не разборчив в оружии и успел посражаться всем: клинком, собой, молвой, обманом, страхом, шлемом-невидимкой… Двузубцем и миром и еще раз – собой.

И воровство было в этих поединках острее меча. Может, поэтому я и Гермес понимаем друг друга. Понимали.

Аид-вор, Аид-воин…

Искусство воровать привычным средством висело где-то на поясе, я сроднился с ним и перестал его ощущать и привык к нему до того, что пытаюсь красть даже и сейчас – по капле, исподтишка.

Интересно, обворовать себя – это как, можно?!

Мнемозина – суровая надсмотрщица – грозит издалека: знаю я тебя… Ничего, отвернется рано или поздно, уткнется в свои вечные таблички.

И тогда я украду немного того утра. Несколько капель росы, которую она разбрызгивала в танце. Пару лепестков – мне не нужно много – дельфиниума, хранящего отпечатки ее поцелуев. Соловьиную трель из тех, что путались в ее волосах перед тем, как…

Я спрячу украденное в глубины памяти, куда не просочатся воды Леты. Я не дам этой капле кануть в глубь Амсанкта: унесу с собой, куда бы ни пошел – чтобы собраться с силами и честно отдать остальное.

Отзвуки ее смеха в трелях соловья, огонь волос – в росинках, нежность губ – в лепестках… вы как там? Со мной? Надежно? Вот видите, битвы закончились, а я так и не разучился воровать.

С некоторых пор у меня получается самое ценное для себя приобретать только так.

Смешно: на самом деле боги верят в чудеса гораздо меньше, чем смертные. Для смертного дуб от молнии загорелся – чудо. Баран, отбившийся от стада, нашелся? Так это ж добрый даймон рода поспособствовал – чудо! На камне чья-то рожа отпечаталась?! Вообще споров не может быть.

Боги же живут в диковинном для смертного мире и вдыхают чудесное чаще, чем воздух – а кто станет удивляться дыханию и воздуху?! Что – кого-то в цветок превратили? Подумаешь, мы и не такое делали… Ах, на другой край света за пять шагов? А спорим – я за четыре сгоняю?! Стену воздвиг за день?! Ой, не смешите, видали мы ту стену, рассыплется от одного звука моего кишечника. Как – не веришь?! Да я…

Для смертных – чудеса, для богов – обильно приправленная скукой рутина.

Я прожил всего-то четыре сотни лет, взял свой жребий и сел на трон подземного мира. Я видел восстание Гекатонхейров, пиры Олимпа и ужасы подземелий… а потом я выбрался на Элевсин солнечным утром и понял, что чудеса существуют.

Одно так точно.

Чудо в веселеньком зеленом хитоне и тяжелом, расшитом золотом гиматии, прощалось с Деметрой возле светлого, увитого травами и поросшего цветами грота.

Чудо мило дуло губки, украдкой посматривало в сторону подружек-нимф и не давало матери расчесать свои волосы и напоследок заплести в них цветы.

Мама, ну зачем ты, шептало чудо, выворачиваясь их цепких рук Деметры. – Давай ты лучше потом, когда они не видят? Я же уже не девочка…

Деметра оглаживала дочку, покрепче закутывала в гиматий, а Кора норовила извернуться и показать язык Иахо или Каллигенейе, или как там еще этих подружек зовут.

И совершенно очевидно было: едва только Деметра удалится, как тяжелый, расшитый золотыми розами плащ будет сброшен на траву, а на его месте воцарится коротенький зеленый хитон.

Почему ты все время бегаешь босиком? В сандалиях твои ножки еще красивее. Я ведь принесла тебе такие, как носит Афродита – не понравились?

Понравились, очень. Только в них неудобно танцевать в траве, они цепляются. И болтать ногами в воде. За бабочками бегать в них тоже неудобно.

Деметра качает головой, увенчанной тяжелыми пшеничными косами. Ворчит: «Ох, дитя мое, вот что у тебя в голове? И когда уже ты повзрослеешь?»

Но меня не обманешь шелухой слов. Я стою от них за двадцать шагов, скрытый зеленью и хтонием, но могу рассмотреть в глазах у сестры мольбу: «О, дочь моя, хоть бы ты такой оставалась вечно…»

А Артемида сегодня не придет?

Кора уже перестала вертеться, поняла, что ей так или иначе расчешут волосы и переплетут цветами, и теперь решила извлечь из этого пользу.

Вопрос так и звенит лукавой невинностью.

Нет, доченька, она в своих лесах…

Она обещала мне дать пострелять из своего лука. Хотя бы раз. А Афина тоже не придет?

Только не говори мне, что Промахос обещала тебе дать метнуть ее копье, смеется Деметра, и в ее грудном смехе – счастье быть рядом с частицей себя. – Ох, что там такое?

Колесница Деметры, запряженная крылатыми змеями, тут же, и упряжка беспокоится. Наверное, чувствует мое присутствие, а может, просто торопится размять крылья.

Страховитые твари с настойчивым шипением подпрыгивают в оглоблях, никогда не понимал, почему Деметра таких уродов выбрала.

Впрочем, она с некоторых пор крепко не любит лошадей.

Нет, я просто думала, что сестра опять расскажет что-нибудь интересное. Про Олимп. Или вот про этого, как его, который недавно – про Тифона…

Зачем тебе такие ужасы? – Деметра мягко гладит дочь по медным локонам. Оборачивается к великолепному гроту за своей спиной: не сходить ли еще за притираниями или гребнем?

Моя будущая жена вертится, косится туда, откуда выглядывают лукавые рожицы нимф и бормочет: «Ну, просто интересно, а то я уже соскучилась».

Когда ты принесешь обет, тебе не придется скучать, пип! материнский палец надавливает на вздернутый носик. – Мы будем вместе обучать людей сеять рожь и пшеницу, вместе выращивать новые цветы… будем… вместе…

Кора, доверчиво улыбаясь, бодает головой материнское плечо. Прежде чем ее отпускают на волю, и она со всех ног несется к подругам, путаясь в слишком длинном плаще. Деметра остается у пещеры, мгновение смотрит вслед дочери с тревогой…

Ты зря тревожишься, сестра, я уж позабочусь о том, чтобы маленькой Коре было нескучно.

В моем мире вообще не особо соскучишься: тени стонут уныло? – да; асфодели, чудовища, муки? – да; скука? – да какая там скука!

Море тоже кажется спокойным и скучным в штиль, а сунь в него голову – и тебе ее откусят.

Крылатые змеи поднимают в воздух колесницу, изукрашенную драгоценными цветами – нимфы встречают это действо восторженным визгом. «Купаться!» громче всех визжит юная Кора.

И скидывает гиматий, в который ее так заботливо закутала мать, – с очевидным желанием избавиться и от хитона и в таком виде нестись к ближайшему озерцу

О, Хаос Животворящий, этого не хватало, я ведь просто сгорю от нетерпения, а вместе со мной полыхнут кусты на сто шагов в округе: страсть Владыки – опасное дело…

Черная вертлявая нимфочка заливается смехом.

Ты слишком нетерпелива. Вода еще не нагрелась. Давайте лучше насобираем цветов. Дельфиниум сейчас такой красивый!

Остальные соглашаются: да, давайте собирать цветы и петь!

И танцевать! – загорается Кора. Уносится зеленым вихрем с медной окантовкой: искать самую-самую цветочную полянку!

Я не иду следом, пока с полянки не доносится песня. Тогда выхожу из зарослей, бреду, переступая через вышитый Деметрой гиматий…

Я отчаянно пьян близостью момента, когда наконец под ногами окажется колесница, а на руках – дочь Деметры и Зевса, испуганная, бьющаяся… моя.

Я даже не прочь продлить эту пытку ожиданием, потому что это позволяет дольше представлять ее в моих объятиях, трепещущие от первого поцелуя губы, испуганные глаза, робкие попытки сопротивляться…

Если Зевс горит хотя бы половиной этого любовного сумасшествия, я понимаю, почему он вечно меняет любовниц.

Нимфы расположились среди маленького озера дельфиниума, возле рощицы осин, обильно пересыпанной лавром. От рощи убежала и разбросала ветки над прекрасными головками престарелая яблоня. Двое или трое собирают дельфиниум в корзины, но озеро цветов не убывает: ходит ароматными волнами, белыми, голубыми, розовыми, и волной прокатывается песня еще двух подружек: подружки поют о том, что мужчины, в сущности, и не так уж нужны.

Почему-то мне кажется, что их репертуар одобрила Деметра.

А Кора не поет и не собирает цветы, она с визгом носится за светло-рыжей нимфой помоложе: «Ущипнууууу!» время от времени подхватывает чужую корзинку и надевает на чью-нибудь голову (следует возмущенное: «Кора!!!»), осыпает подруг цветами, кружится в танце, будто свобода вдруг ударила в голову…

Или будто она понимает, что танцует вот так в последний раз.

Медно-зеленый вихрь с пунцовыми губами и стройными ножками. Ты веселишься так безмятежно, что над тобою хочется сжалиться. Представить твой ужас, когда ты поймешь, какую участь тебе приготовил отец; вообразить твои рыдания, когда ты увидишь мою вотчину; наконец, помыслить о беспросветности горя Деметры – и вернуться к себе ни с чем…

Только вот меня уже давно назвали Безжалостным, а потому ты будешь моей женой.

Квадрига близко. Мне достаточно шевельнуть губами, чтобы она откликнулась на мой безмолвный приказ, если бы не дурацкое напоминание Зевса о том, что я – Владыка – я бы уже так и сделал, я бы сделал проще, я бы просто зажал тебе рот и перенесся бы под землю, хтоний бы скрыл нас от посторонних взглядов, и теперь ты бы уже плакала на ложе, осознавая, что принадлежишь мне. Но…

Запыхавшаяся Кора упала в цветы, раскинув руки.

Сплетницы, сообщила она нимфам, которые негромко переговаривались за плетением венков. – Разве вам не скучно?

Нам очень даже нескучно! – отозвалась пышногрудая Левкиппа. – Мы обсуждаем, почему цветок назвался дельфиниумом.

Потому что он похож на дельфинью голову, донеслось из травы.

А ты знаешь, чем знаменит дельфин?

На яблоню начали слетаться соловьи. Наверное, порадовать пением юную богиню. Даже какая-то ворона приковыляла по воздуху – тоже порадовать, чем могла: «Карррр!!!»

Тем, что он тоже сплетник, как вы, со смехом отозвалась Кора. – Дядя Посейдон начал у него спрашивать: куда это Океан девал свою дочку Амфитриту? А глупый дельфин взял и проболтался.

Зато теперь в почете у владыки морей, заметил кто-то. – Когда тот увез Амфитриту на колеснице… «Карррр!» и сделал ее своей женой… «Каррр!!!» то потом он вспомнил, кому обязан… «Карррр!!!» Да лети уже ты, чего раскаркалась?!

Подумаешь – великий почет, с пренебрежением фыркнула золотоволосая худышка. – Иахе, расскажи лучше, как у тебя с Аполлоном прошло. Ведь прошло же?

Ахахаха, что точно, то точно! Было – и прошло!

Ну, у Мусагета-то таких тысяча – на любой вкус. Кто только за ним не бегает…

Девчачьи разговоры везде одинаковы. Стражникам только дай о бабах помечтать, а девушкам…

А как он целуется?

Кора, а ты разве с ним…

Не-ет… мы не успели, дочь Деметры бережно срывает цветки дельфиниума, белые, только белые. – Когда он ко мне пробрался тогда… то сначала стал говорить, как я прекрасна и что он очень хочет на мне жениться… а потом уже совсем собрался, даже обнял… а тут…

Тут?

А тут вдруг мама! – хором помогают сразу трое или четверо, и хохот тревожит соловьев на яблоне. Кора смеется громче всех и корчит на милом личике рожицу – старается показать, как хлопал глазами Аполлон, а потом еще – как Сребролукий улепетывал от разъяренной Деметры.

Артемида мне говорила, что Пифон его вполовину так не напугал!

Охотно верю. Что там какой-то дракон, вот если Деметру разозлить…

А Арес?

Нимфы опять закатываются до небес.

Левкиппа, а ты не знаешь? Он сунулся сдуру как раз когда тут Афина гостила! Да еще и вперся к ней в пещеру, а не к Коре…

Это было кровавое зрелище, подтверждает Кора важно.

И после него он передумал свататься!

И решил, что ему хватит Афродиты!

Да он вообще месяц после этого ни на какую женщину смотреть не мог!!

Соловьи уже поняли, что мелодичные трели обречены погибнуть в звонком хохоте, оскорбились и улетели. Нетерпеливые – у них уже есть все, что надо, кроме слушателей для их песен.

А я готов терпеть и дальше: моя ставка выше…

Терпеть солнце, ароматы, веселье, кустарник барбариса, который пытается изодрать мне плащ – о, Кора, ты же знаешь, что рано или поздно тебе придется отойти от охранниц-нимф, а тогда…

…так вот, а он улыбается мне так завлекающе, и у меня просто колени слабеют, а он меня подхватывает…

Давайте еще споем, а?

… нет, мне говорили, что если умыться из того озера – волосы будут блестеть как драгоценные камни…

Кора морщит нос. Взгляд задерживается на белке-трещотке, возбужденно подающей хвостом тайные знаки (спасайся! он здесь!), потом свирепо обегает маленькую разленившуюся армию.

Ну, всё! – дочь Деметры хлопает в ладоши. – В прятки! Давайте в прятки!

Эта музыка слаще соловьиных трелей. Это значит – близко. Значит…

Я больше не хочу длить ожидание, я устал. Мне, ждавшему столько лет победы в Титаномахии, трудно подождать еще хоть несколько минут теперь, я хочу коснуться ее…

Я хочу, чтобы эта игра стала равной: не только я принадлежу ей, но и она – мне.

Тебе водить!

Нет, тебе!

А считалка на тебя указала!

Нимфа Йахе, оставшаяся водить, разочарованно грозит подружкам кулаком, закрывает глаза, а подружки кидаются в разные стороны.

И звонкий медно-зеленый вихрь проносится в десяти шагах от меня, углубляясь в рощу, задыхаясь и радуясь: ну, сбежала! Ну, не поймаете!

Мне тоже пришлось перейти на бег, чтобы не упустить ее из виду. Вилять между осиновыми, а потом сосновыми и еловыми стволами, бесшумно прыгать через поваленные деревья… молодость вспоминать.

Кора тихонько засмеялась, оглядываясь назад. Показала язык невидимке (получилось, что мне) и побрела медленнее, что-то тихонько напевая про себя.

Не подозревая, что в пяти шагах от нее по ее следам беззвучно течет ее рок, скрытый древним хтонием.

Наверное, я мог бы сейчас его снять. Сказать, что не причиню ей вреда… что там еще такое говорят? Только кого я обманываю, напрямик – это же не путь для ученика Аты, для того, кто сошел в подземный мир, чтобы просить совета у Ночи. Да она закричит, как только меня увидит: даже если Деметра не пугала ее рассказами про Аида Ужасного, годы в подземном мире отнюдь не украсили меня.

Сосны, стоявшие плотной стеной, расступились, явили укромную полянку с озерцом, поросшим маргаритками по берегам. Над озерцом нависала расцвеченная мохом скала, на которой, наверное, было удобно греться, когда жара наверху спадает.

Ну что ж, место подходит. Отсюда нас услышат не сразу.

Я перетек на другое место – дымом, огнем подземного мира. Опустился на одно колено, касаясь пальцами нагретой травы, прошептал: «Здесь».

Странно было видеть, как цветок поднимается будто бы от прикосновений твоих пальцев. На самом деле это Мать-Гея выполняла мою необязательную просьбу, но ведь играть нужно до конца – я и играл.

Многоголовый нарцисс выпрямился, ослепляя жемчужной белизной лепестков и множеством царских золотых венцов в центре. Качнулся, словно лавагет, дающий сигнал к наступлению, послал вперед тайное оружие – одуряющий аромат.

Кора, которая как раз пробовала босой ножкой воду, вдохнула воздух и обернулась удивленно. В очарованной зелени глаз кивали два невиданных нарцисса, и дочь Деметры медленно, будто перебарывая себя, подошла к чудесному цветку, вытянула тонкую ручку, коснулась…

Я стоял теперь в двух шагах и мог любоваться вблизи и блеском медных локонов, и приоткрытыми удивленно губами, нежной кожей без единого изъяна… я сдержал себя еще на миг – миг очарования, мой подарок ей, последнее прекрасное мгновение прошлой жизни, перед тем как…

Я неторопливо потянул хтоний с головы дрожащими пальцами, и мы с моей судьбой наконец встретились глазами – по-настоящему.

Это был миг удивительного понимания, какого мы достигнем потом лишь однажды, когда не станет слов и придется разговаривать взглядами.

«Ты моя», сказал я без единого звука. И увидел, что она поняла и прочитала на моем лице свой приговор – потому что она попятилась, и с побелевших губ сорвалось тихое, отчаянное: «Нет».

Она шарахнулась дальше, в сень спасительных сосен, и тогда я свистнул, и разверзлась земля. Золотая колесница на солнце полыхала жаром, и в глазах у черных скакунов жили отблески подземных вулканов: золото, тьма и огонь, мелькнуло у меня в голове, пока я в два шага настигал бегущую девушку.

Черные одежды, золотая стрела в сердце… и пламя, которым я невольно обжег ее, подхватывая на руки.

Она закричала, только когда я шагнул с ней на колесницу. Негромкий, но отчаянный и полный страха вскрик отразился от скал и улетел в небо; второй вскрик оказался заглушен моей ладонью (лучше бы губами, но когда целуешься, не так-то просто держать вожжи и следить за дорогой); четверка рванула с места, увозя колесницу с двойной ношей, недалеко, только до разлома в земле, во вратах которого нас встретила нянька-тьма, принял мой мир…

Аэды, конечно, потом будут врать. Они найдут три тысячи разных мест похищения, они распишут мгновенный путь моей квадриги в длиннющий переезд с похищенной девушкой на борту, только потом будут удивляться: почему никто ничего не заметил?!

Ногти вспороли кожу на щеке. Я рано задумался об аэдах.

Глаза испуганной жертвы во тьме расселины, по которой мы спускались, горели зеленым бешенством; она вырывалась, как молодая самка леопарда, угодившая в капкан, с абсолютным бесстрашием, будто ей было наплевать на то, кто ее держит, желая причинить как можно больше боли…

Отпусти!

Это было все равно, что удерживать в объятиях пламя.

Одной рукой я натягивал вожжи – быстрее, пока я тут глазне лишился! а другой пытался притиснуть ее к себе так, чтобы у нее оказались прижатыми руки, а она извивалась змеей (какое! клубком змей!!), шипела, кусалась, пиналась и старалась вцепиться побольнее. Медные волосы душистой сетью упали на нее и на меня, отчасти, но не до конца смягчая удары; из волос выпадали цветки, которые так надежно заплетала Деметра; ветром их сносило с колесницы, и они падали во мрак моего мира.

Она не тратила времени на щипки или удары кулачками: извернуться, попасть в глаза, в висок, еще одна царапина пролегла по щеке, капли ихора упали на мой хитон, на ее волосы…

Медное яростное пламя билось в моих руках, когда я спрыгивал с колесницы. Когда, перехватывая и отводя ее кисти, нес ее по коридорам дворца (и ведь как назло будто все подданные решили навстречу попасться, и каждый – каждый! вытянул шею. Спасибо хоть, торжественной встречи не устроили). Глаза медного пламени горели неизбывной ненавистью: «Нет! Не твоя! Только попробуй, ты!»

Еще и как попробую…

Пламя в моих руках – гибкое, в задравшемся хитоне – плавило разум, заставляя гореть нетерпением в десятки раз сильнее, чем до того.

Наверное, если бы она заплакала – я бы остановился. Начала умолять – опомнился бы.

Сбросил бы образ Владыки, как надоевший плащ, наговорил бы ерунды, которую несут влюбленные смертные (или боги, не знаю).

Но она боролась.

С неженской сосредоточенностью. Не издавая ни звука, будто понимала, что это лишнее, и не собиралась тратить силы на крики.

Или будто она готовила слова, которыми можно было хлестнуть больнее, чем девичьими кулачками.

Тварь… подземная… не смей трогать меня!

Талам был убран роскошно, в духе Эвклея, то есть, драгоценности на каждом открытом месте, ну ладно, хоть факелы горят приглушенно. Роняя капли ихора со щеки, я прижал ее к пушистой шкуре на кровати, попытался поцеловать в губы – она дернулась, и поцелуй соскользнул по щеке на шею…

Знаешь, кто я?

Вор и насильник! Стервятник и трупоед времен Титаномахии! Царь мертвяков! Повелитель падали! Пусти… скотина!

Привычно окаменели скулы от брошенной в лицо истины. Вор? Еще какой, Крон мог бы порассказать… Насильник? Жительницы взятых Черным Лавагетом крепостей могли бы поведать. «Стервятник», откликнулось далекое эхо от костра отца голосом Менетия.

Мразь… чудовище!

И из глаз – потоком ненависти: «Нет! Мы воюем, слышишь?! С такими как ты можно только воевать!»

Я запустил пальцы в медные локоны. Дернул, прижимая ее голову к кровати. Прошипел в лицо:

Чудовище. Мразь. Брат Зевса и твой муж. Твой отец отдал мне тебя в жены – и ты будешь моей женой.

Нет!

Один бешеный удар по щеке (не ладонью – кулаком!) я снес, потом сдавил тонкое запястье… все, хватит игр, хватит нежностей, меня уже давно назвали и Безжалостным, и Непреклонным.

Рванул тонкий хитон, открывая нежную грудь, стиснул бедро, прижался губами к бешено бьющейся жилке на шее…

В этот момент сопротивление прекратилось. Она лежала неподвижная и внезапно холодная, как статуя, волосы разметались по ложу, словно живые змеи из меди, взгляд…

Во взгляде плескались воды Стикса – если бы эти воды могли быть зелеными. И если бы в них, помимо холода, могло плавать отвращение.

Насилуй, сквозь зубы бросила она. – Ты в своем праве… дядюшка.

Голос ожег в раскаленном сумраке спальни хуже плети. Я выругался мысленно (на берегах Ахерона от этого посыла скоропостижно завяла пара тысяч асфоделей) и отстранился. Поднялся с ложа, тяжело дыша и отбрасывая волосы с глаз. Она смотрела мимо меня – с торжеством безразличия.

Зевс мог три тысячи раз позволить мне это – от этого она не стала бы моей.

Это было внятно и сильно. Удар, достойный воина.

Остатки неровного дыхания со свистом покинули грудь. Я наполнил легкие воздухом уже ровно и полно, как учил меня Танат, как требуется перед затяжным боем…

Вот и хорошо, что достойный воина. Я – воин, даже когда не нужно разить.

Коснулся пальцами нежной кожи ее щеки, отмечая несходство с моей – нездорово белой и загрубевшей от поводьев.

Ты будешь моей женой, прошептал я.

Решимость, которая прозвучала в этом шепоте, могла поколебать стены.

Она даже не моргнула.

А мне пришлось еще пару часов сидеть рядом с ложем, отвернувшись от нее – неподвижной и немой. Чтобы не выходить к недоумевающей свите слишком скоро.

Девочка, резвящаяся среди трав с подругами, доверчиво тянущаяся к новому цветку – на поверку оказалась тверже сердца Таната.

На следующее утро я застал ее в чертогах, которые сам же ей и выделил: в новых одеждах, более подобающих моему миру и моей жене; бледную, словно она жила под землей постоянно, неестественно выпрямленную и яростно глядящую на меня. Вернее, на любого, кто войдет в комнату, потому что она не давала себе труда поворачивать головы или переводить взгляд. Я собрался с силами и спросил какую-то чушь – вроде того, устраивают ли ее покои и слуги – и получил в ответ то, что ожидал: ледяное молчание. Я сел рядом и взял ее за руку – она не шелохнулась и не отстранилась, и ее рука была холоднее стен моего царства.

Она словно выжгла в себе жизнь – так, чтобы теплились только глаза – превратилась в идеальное изваяние с алебастровой кожей и волосами, сделанными из меди, я мог целовать ее, прикасаться к ней, как мне этого хотелось, – она молчала и не двигалась, разрешая себе только легкий румянец – если мои прикосновения становились уж слишком откровенными.

Я мог делать все что угодно – я только не в силах был зажечь ее… хотя бы согреть ее.

Умерла, говорил холод ее тела. Умерла и в подземном мире. Воюй с мертвой, Владыка Аид.

Ничего, отвечал я мысленно, проводя пальцами по ее плечам. Я владею царством мертвых, и тебе лучше не знать об участи тех, кто не подчиняется мне.

Так когда же ты нанесешь последний удар, который заставит меня подчиниться? – хрупкие пальцы-льдинки в моей ладони, сегодня ее взгляд уходит в прозрачный пруд, и серебристый тополь роняет на плечи листья.

Противника нужно измотать ожиданием, я чуть сжимал ее руку и говорил банальную ерунду – что она прекрасна и что любой бы на моем месте пленился бы, и что она будет хорошей госпожой в моем мире. Измотать. Потом удар.

Союзников в этой войне у меня не было. Единственной богиней в Аиде была Геката – последняя, к кому я бы пошел докладываться о своей беспомощности.

Титанида Горгира, жена Ахерона, ходящая за Корой, изо всех сил старалась расшевелить молодую хозяйку – и медленно вгоняла меня в коцитское уныние аккуратными отчетами по вечерам: всё как обычно… всё как обычно…

Что Кора не ест и не пьет – мне сказал Аксалаф больше чем через месяц после начала нашего затяжного поединка. Объявился… союзничек. Вырос словно из-под земли во время моей прогулки по обрывистому берегу Ахерона и прошептал несколько слов на ухо, исходя на ненависть к Деметре. В глазах у него была истовая и тайная надежда, что за такое неповиновение Кора понесет страшную кару.

Вместо этого я вызвал Горгиру.

«Почему ты мне не говорила?»

И получил в ответ искреннее изумление на лице подземной титаниды: ну как же, да чтобы Владыка Аид о таком не знал!

С неприятным чувством я ощутил, что пропустил второй удар в бою, и теперь придется занимать оборонительные позиции.

Это были дни, когда даже Танат не решался являться ко мне на глаза: я карал за любой звук, любого, кто влезал в круг моего одиночества и нарушал мысли. Явись ко мне Гекатонхейры, все втроем, – огребли бы и они. Я часами стоял у ее двери – собираясь с силами, чтобы придать голосу нужный тон – потом входил, чтобы произнести просяще:

Пожалуйста… поешь или выпей чего-нибудь, и натыкался на ее взгляд, в котором начинало – или казалось? – сквозить торжество.

Зевс отдал ее мне в жены – она считала себя пленницей и показывала мне яснее некуда. И насилие – последнее, что я смог бы использовать против нее, потому что силой овладевают пленницами, жена идет с тобой добровольно…

Визит на Олимп я планировал тщательно. Мне нужен был холодный ум, нужен был я, чтобы закончить эту битву… если это было еще возможно. Кора каменела с каждым днем всё больше, и временами казалось – ее кожа обретает гладкость мрамора, и то, что творилось внутри меня, когда я видел ее, неподвижно глядящей перед собой, мешало думать и заставляло вспыхивать без причины.

Я надел шлем еще до Стикса и поднялся на Олимп незамеченным, у меня не было в планах разговоров с братом или с племянницами, я знал, кого мне искать и кого за шкирку перетаскивать на мою сторону.

Он летел куда-то по своим делам, зловредно хихикая под нос, когда моя рука из пустоты сгребла его за крыло и втащила в пустующий чертог.

Молчи или крылья выщиплю, шикнул я, снимая шлем. Юный нахал отошел на редкость быстро, угрозу мою не воспринял всерьез (подозреваю, что он в принципе неспособен помнить все, что сказано минуту назад) и с лукавым видом подергал тетиву.

Владыка Аид! Ты – и на Олимпе…

Не на Олимпе, поправил я. – У себя. В своем мире. В своем дворце.

Помнить он не умел – а понимать прекрасно. Зацвел слегка недоуменной алой ухмылочкой.

Ой! Значит, я у тебя во дворце! Вот неожиданность-то!

А ты – на Олимпе, внушил я. – И у нас с тобой не может быть никаких дел.

Да уж, какие дела, - оценил Эрот, прикусывая верхушку лука. – А какие дела-то?

Мне нужен один твой выстрел.

От счастья он взмыл к потолку и чуть ли не кувыркнулся.

Кого?

Меня.

Крылья отказались держать бога любви: еще чуть-чуть – и он бы грохнулся на узорчатый пол.

Мне нужна одна стрела, отвращающая любовь. Надеюсь, у тебя они не кончились.

А кого же это ты… - мрачный мой взгляд сказал, что лучше в такие вопросы не лезть, и Эрот охотно согласился: Ладно. А ты мне точно потом шею не свернешь?

Еще один короткий взгляд.

Мечта всей жизни: пальнуть в сурового владыку мертвя… подземного мира!

Стреляй.

Могу по выбору: в сердце, в голову – если кто не твердолобый – ну, и в другие какие места, если, конечно…

Я шагнул вперед, перехватывая двузубец, и в этот момент прозвенела спущенная тетива. Стрела трынькнула, звякнула и рикошетом ушла в окно. Под окном послышался крик.

Кажется, это был голос Артемиды.

Я ему не крылья – голову оторву вместе с золотыми кудряшками. Циклопы – и те лучше стреляют!

Это не я! – зашипел златокрылый, пытаясь выдернуть у меня средство своего передвижения. – Я стрелял правильно, она от твоего сердца отскочила! Такое только у Таната, только от него любовь отскакивает, а тут – наоборот…

Нужно будет сказать Убийце при случае, что в него палили любовными стрелами. Эрот после этого не досчитается нескольких талантов наглости.

Что это значит?

Что уж больно крепко ты втюри… я тряхнул его так, что перья полетели, а божок взвыл: - Владыка, я правду говорю! Ведь не моими же стрелами в тебя угодило, а незнамо чем, предвечным Хаосом… пусти, ведь Артемидка же!

Действительно, суровый глас дочери Зевса слышался все громче, и разыскивала она некого «мелкого поганца, который не знает, где упражняться в стрельбе». Я отступил от двери и надел шлем в последнюю секунду.

Потом выскользнул и за дверь, потому что сцен пыток мне хватает и на берегах Коцита…

Золотые перья, летающие в воздухе, отмечали весь мой путь до врат на Олимп.

Еще одно поражение, уже почти предвиденное.

Зная, что сон Эрота был крепок во время моего первого визита на Элевсин, я догадывался: раз не его стрела, значит, стихия матери. А эта сама над ней не властна. Олицетворяет – да, управляет чем-то – да, отменить решение стихии – не может… дочь Хаоса.

К себе я не спешил побродил по пустынным полям. Под ногами перекатывались перепутанные стебли трав. Обнаженные деревья стыдливо прикрывали наготу клочьями бурых, скукоженных листьев. Ветер по временам налетал – швырял в лицо горсть белых холодных хлопьев. На севере такого добра – навалом.

Снег просыпался небрежно, неровно, сеялся мукой из распоротого разбойником мешка, но зато и не торопился таять. Лежал на полях дырявой, грязной простыней, прикрывал позорную картину – голые пашни с лежащими на них убитыми стеблями, не успевшими налиться колосьями.

Снег пытался скрыть следы нерадивой матери-весны, убившей свое дитя. Весны, не принесшей плодов.

А Борей горько и радостно завывал над пустотой полей, но выходило – не по-волчьи. Выходило жуткое подражание рыданиям, причитаниям… истошному, несущемуся отовсюду зову: «Вернись!»

И было в этом что-то еще – напрочь упущенное мною в последние дни, выпавшее, непонятное…

Толпы теней, бредущих к ладье Харона. Спустившись к Стиксу, я понаблюдал за ними, стоя чуть в стороне, прислушиваясь к стонам и жалобам и старательно не замечая впалых животов детей.

Потом снял шлем и шагнул, словно тень, в ладью.

Много работы, сказал вполголоса, когда Харон добрался до середины реки. Тени на том берегу толпились, как после войны.

Мрут, проскрипел Харон равнодушно, как уключины его весел.

Вот тебе правильная позиция – они мрут, а мне-то какое дело, от чего.

Тебе ничего. И мне ничего, я же царь подземного мира.

Какое мне дело, кого я там в тещи заполучил?!

Танат явился, предугадывая зов – просто вырос за плечами, словно Ананка или моя вторая тень.

«От голода», подтвердил он то, что я давно понял.

Деметра стала тещей не только мне, но и всему Среднему Миру. Ее скорбь не знала предела, и она торопилась поделиться ею с окружающими.

У меня дочку забрали – пусть и у вас, смертные, позабирают. Туда же.

Или она еще не знает – куда?

Когда еще через месяц-другой Харон начал работать веслами вдвое быстрее, я понял, что кто-то все-таки проболтался. А также и то, что слово Зевса работает из рук вон плохо.

И что я окончательно проигрываю этот поединок, потому что он ведется уже не один на один.

Кора не взяла в рот не то что еды – воды, показав себя безжалостнее Кер. Добродушная Горгира молила ее со слезами (у нее были причины: я пообещал осушить Ахерон, если моя избранница так и не поест) – и слезы не тронули зеленоглазую, выкованную из белого металла. Аксалаф прибегал и приносил невесть откуда взятые вести – о том, как Зевс-Владыка гневается на Деметру…

О том, что думает Деметра по поводу решения Владыки Зевса, не говорилось. И хорошо. Не хотел бы я видеть ее лицо, когда она услышала о своем зяте…

Впрочем, земля была отражением ее лица.

Я сходил с ума от ярости, бессилия, ощущения того, насколько запутался этот клубок упрямства, разрывался между желанием коснуться Коры – моей по праву! и нежеланием вновь увидеть застывшую маску и отвращение в зеленых омутах глаз. Стоял на обрыве, глядя на быстро увеличивающиеся сонмища теней, видел ликование свиты, успевал судить, слушать смешки из Тартара, видеть дым, испускаемый Тифоном, отмахиваться от жалоб Гекаты на распустившуюся Ехидну, приказывать Ламии перестать жрать младенцев с такой скоростью: они и так-то умирают…

Вскоре меня должны были явиться добивать. Я ждал этого как избавления.

Гермес, который прилетел с весьма двусмысленной миной, был принят мною наедине и почти что с радушием.

Левую пятку Тифона он от меня получит, а не жену, сообщил я с обманчивой мягкостью.

Гермес (на лице так и читается: «Ну, все на меня…») хмуро кивнул.

А давай. Твоя-то жена ему и так без надобности.

Я нахмурился. Если он прилетел не с приказом немедленно вернуть Кору в объятия безутешной матери, то…

Надежда, дядя, на тебя, душевно заговорил вдруг душеводитель. – Понимаешь, Зевс ведь тебе слово дал. Повелел. Отдал дочку. И чтобы его слово – да против бабы…

И провел кадуцеем у горла. Слегка косящие глаза смотрели прямо и почти бесхитростно.

Так что уж исхитрись и придумай, как ее оставить у себя – но так, чтобы и к матери возвращалась. Скажем, если она тебя безумно любит и об этом заявит…

Мне даже не пришлось на него смотреть.

Понял. Она пила что-нибудь? Ела? Дары принимала – что-то, что связано с тобой или с твоим жребием?

Пауза.

Жаль. Вот если бы она приняла что-нибудь от тебя, да свидетель нашелся… Хотя какой дурак с Деметрой свяжется?! Она там сейчас… сперва была в скорби, а потом как узнала, что это ты… небу жарко стало. Голосит в том духе, что кому ж вы отдали мою кровиночку, что ж он с ней там делает… Зевс еще не выдержал – брякнул, мол, известно, что. Теперь там мор.

Знаю. Мне хоть еще десяток ладей нужно ставить, чтобы была у Харона флотилия. А то он по Стиксу быстрее Гермеса летает, со всего мира толпами ходят смотреть, и тени – в том числе.

План финальной схватки обретал очертания на глазах. Только сражаться нужно не с мертвой – не выйдет.

Владыка? Я ведь тебе даже времени дать не могу: клещом вцепились: веди сюда Кору! Конечно, вернусь и скажу, что ты не согласен…

Ни к чему. После расскажешь, как я ногами топал, аж Стикс с Ахероном местами поменялись…

И Харон очень озадачился, косинка в его глаза вернулись. – Придумалось что-то?

Тебя проводят, я кивнул Горгире, возникшей в дверях в ответ на мысленный зов. – Скажешь ей, что ведешь к матери.

А на деле?

И на деле.

Что еще сказать?

Что хочешь. Только добавь, что придется со мной проститься.

Еще пожелания?

Можешь не торопиться.

Сделаю, - сметливый племянник встал и твердым шагом, не думая даже прибегать к помощи сандалий, покинул зал. Проводив его взглядом, я глянул в левый угол.

«Слышал?»

«Хс-с-с, сложно…»

«Аксалафа сюда. Быстрее».

Раздался шипящий смешок, и Гелло исчез в другом дверном проеме.

Вскоре арена для заключительной схватки была готова. Я обдумал свои ходы, я подстраховался во всем – и теперь отмерял последние секунды, сидя среди мрамора и серебра в беседке в саду самоцветов. Секунды отмерялись струями воды, стекавшей по окрестным скалам.

«Если бы она приняла что-нибудь… от тебя…»

Пальцы поворачивали половинку спелого плода граната – моего символа. Цвет крови и форма слез – ах, какое сочетание…

Бой нужно заканчивать внезапным ударом – когда противник полагает, что ты уже побежден. Все равно она не смогла бы уйти из мира, не доложившись мне напоследок.

Я ухожу, сказала она еще с порога, гордо вскидывая голову, и медь волос заиграла в отсветах факелов.

Знаю, отозвался я, любуясь этими бликами.

И ничего не скажешь напоследок?

До скорого свидания.

А с чего ты взял, что я собираюсь сюда возвращаться, злорадно, дядюшка?

Плод граната замедлил вращение в моих пальцах.

Потому что думаю, что между браком со мною и позором ты выберешь первое. После того, как я взял тебя, после того, как была моей столько месяцев – ты хочешь сказать, что признаешь не брак, а бесчестие?

Здесь была Лисса-безумие? – она слегка усмехнулась, но губы дрожали: я был убедителен. – Ты меня не коснулся!

Нет, я поднялся и в несколько шагов оказался с ней рядом, она сжалась, но не попыталась сбежать. – Нет. Ты была обесчещена мною в день своего похищения, и потом владыка подземного мира еще не раз брал то, что его по праву. Кто поверит в обратное? Кто поверит, что за полгода я не притронулся к своему ни разу?

Она поняла и побледнела, но теперь уже не как статуя – это была бледность испуга.

Никто. Кроме, может быть, Гестии: лишь она в состоянии упомнить, что я когда-то сидел, по выражению Посейдона, «с тремя красотками в одном мешке». Деметра и Гера не поверят: обо мне им всегда думается худшее.

Я обнял ее за плечи и наклонился к ее уху.

Знаешь, что такое молва? Я могу описать тебе. Они пересчитают все позы, в которых ты была со мной. Они расскажут, о чем ты кричала в первый раз и в последний. И каждое твое слово, когда ты будешь уверять, что не зря носишь свое имя[1], будет подстегивать их фантазию. В конце концов ты сама убедишься, что так оно и было, и сбежишь под землю от излишних подробностей.

Замолчал. Слова, как всегда, дались непросто. Она задыхалась, глядя на меня неверящими глазами – со стыдом, детским вызовом, бессильной яростью. Прежнего льда не было и в помине. Я отыграл разом все потерянные позиции.

Я не верю тебе, прошептала наконец. – А даже если и так – лучше позор. Ты лжешь. Что бы ни говорили – я буду знать, что чиста, а ты станешь Аидом-насильником, незадачливым похитителем, который не смог удержать женщину…

Может, так, сказал я, обнимая ее крепче. Ее последняя ошибка: нужно было бежать, когда я только поднялся со своего места. – Я ведь так и не поцеловал тебя по-настоящему, Кора. Подаришь мне это на прощание?

Она рванулась, но я уже нашел губами ее губы, прижал ее к стене, одной рукой обнимая за талию, второй – пресекая попытки меня оттолкнуть. Весь жар, который мне доступен, все пламя, все, от чего я сходил с ума месяцами – в один поцелуй, так, что на несколько секунд она перестала помнить, где она и что происходит, так, что она не сразу заметила, как между наших губ проскользнули несколько гранатовых зерен, заметила с опозданием, вздрогнула под моими руками… Я отпустил ее немного погодя, чтобы она могла вдохнуть, чтобы маленькие предательские зернышки были проглочены вместе с воздухом.

Я не ошибся в расчетах.

По ее губам тек гранатовый сок – сладкий. Она тронула капельку и недоуменно посмотрела на палец, испачканный алым. Губы у нее тоже были слишком алыми – не понять, от чего.

Подняла глаза на меня – полные слез и детской обиды.

Я тебя ненавижу, голос был девическим, ломающимся.

Ничего, шепнул я, не размыкая объятий. – Это со многими так. Ты будешь моей женой.

Она вздрогнула, но подавила рыдания. Шепот был чуть слышным, но он был.

Я буду твоей женой, Аид Безжалостный.

Когда я ее отпустил, у меня было такое чувство, что Титаномахию выиграть легче.


[1] Кора – «дева»

Сказание 8. О подарках к свадьбе

Ах, мне бы сказку про любовь до гроба,в которой счастливы любой и оба.Но в этом царствии уютпосмертный,стихи о страсти не поют,поэты.

Виктория Орти

Почему твои губы такие алые, Кора?

Он целовал меня…

Только ли от этого, Кора?

Только… только от этого…

Выпей напиток из лотоса, Кора, тебе надо забыться…

Нет того, о чем мне нужно было бы забывать.

Бедная девочка… такая сильная – после этого ужаса…

Какого? Какого?! Он не тронул меня, слышишь? Слышите, там, у дверей?!

Ах, конечно, конечно… все уже кончилось. Ты поплачь, будет легче…

Мама… ты не понимаешь меня… Послушай, ты не понимаешь, он не…

Ох, конечно-конечно, моя девочка…

Мама, почему ты прячешь глаза? Ты не веришь мне, мама?!

За что мне это, Мнемозина? Мне хватило ее глаз на нашей свадьбе. Мне хватило лихорадочного шепота в нашу первую ночь: «Никто не поверил. Не поверила… даже я». Хватило фразы, которую она, словно проклятие, бросит мне в лицо позже: «Не хочу от тебя детей».

Хватило ее плеч, сжатых гибкими пальцами Адониса.

Или ты, полная женского сочувствия, полагаешь, что я и сейчас должен платить? До конца?

За то, что поставил однажды на смерть и с тех пор даже любовь моя – мучает и убивает.

За то, что, влюбившись, как смертный, поступил как бог и Владыка.

Что вынудил весну спуститься туда, где весна невозможна.

За противоестественный союз – небытия и бытия.

Не стану разубеждать тебя. Но неужели ты думаешь, что для расплаты мне мало моих собственных воспоминаний?

Не отвечай, Мнемозина. Не смотри на меня.

Не заставляй меня прятать глаза.

Аскалафа на нашей свадьбе не было.

Он утолил ненависть к Деметре сполна и свидетельствовал в том, что Кора приняла из моих рук зерна граната – с наслаждением свидетельствовал, глядя прямо в лицо Деметре…

Говорят. Я не присутствовал там. Знаю только, что садовник не вернулся в мой мир – поведать о своем триумфе. Сразу же после разбирательства у Зевса Деметра обратила Аскалафа в пятнистую ящерицу.

Может быть, я мог бы вернуть ему облик… да попробуй еще – найди.

Ахерон принял весть о потере сына с достоинством, показалось – что еще и с облегчением. Горгира уже успела наплодить ему шестерых крепких титанят, так что и недостатка в будущих садовниках не было.

А то Владыка, знаете ли, женится, так что ему, наверное, хозяйство понадобится.

Свадьба Подземного Владыки состоялась через восемь месяцев – столько отвел милостивый Зевс Коре пребывать на земле. На подземный мир он отвел вдвое меньше и передал через Гермеса: «Брат, ты у меня в долгу».

Да уж, вовек не расплачусь.

Четыре месяца из двенадцати. Зевсу это, видно, казалось наивысшим счастьем: если бы он мог – он выделил бы Гере от силы неделю в год, а остальное время отдал бы разнообразию.

Для тех, кто проживал в Среднем Мире, это тоже было счастьем: пусть не круглый год лето, но восемь месяцев от возрождения до увядания – не то что, скажем, шесть.

Худо-бедно такое решение устроило даже Деметру: матери доставалось вдвое больше времени, чем мужу.

Будущего мужа о решении Громовержца не спрашивали, предугадывая пространный и полный бессильными ругательствами ответ.

И вообще, кто я – подвергать сомнению волю Громовержца?!

Свадьба состоялась через восемь месяцев, за которые я не увидел Кору ни разу и которые мелькнули, словно восемь часов, за владыческими делами.

На свадьбе не было Аскалафа.

Все остальное на свадьбе было.

Там были боги, и много поднятых за молодоженов чаш, и многократные шуточки по поводу того что Аид, хоть и выбирал долго, с выбором не промахнулся, и чарующие звуки кифары Аполлона – Мусагет воспевал наш союз, и, надо отдать ему должное – ни разу не поперхнулся, описывая радость всего сущего по поводу воссоединения такой пары.

Были пожелания нам многочисленных отпрысков, и состязания, и подарки, из которых примечательны были два: Зевсов, представлявший собой тот самый остров, и дар Мойр. Они преподнесли Коре новое имя, сообщив через Фетиду, что моей жене отныне зваться Персефоной. Имя это, впервые произнесенное и чуждое, словно взятое от другой богини, реяло над пиршественным столом, проникая в душу неприятным обещанием подземному миру: «убивать смерть», «уничтожать разрушение».

Свой выбор Мойры никак не пояснили, но все сочли его само собой разумеющимся: разве могут дочь Деметры в замужестве звать Корой?

Еще в таком замужестве…

Многое было на этой свадьбе.

Предостаточно веселья, и обсуждение злостного умысла Прометея, отдавшего людям огонь, и коварства очередного сына Зевса – Тантала, который хотел попотчевать богов блюдом из собственного сына (с Деметрой у него даже отчасти получилось). И воспоминания о бое с Тифоном, и рассказы о Титаномахии, как же они запоминают все эти подвиги?! Я, сколько ни пытался припомнить за собой хоть что-нибудь героическое – в мысли лез Серп Крона – и все.

О, было многое. И пурпур праздничного фароса, и белый хитон, и пояс, богато расшитый золотом, все вместе – изумительно мне не идущее.

И были мы – траурная группа посреди всеобщего веселья, словно деревья, не желающие гнуться в центре бури. Жених, невеста – и мать невесты.

Муж, жена и теща.

Все на свадьбе – а эти на погребении.

Я не обманул всеобщих ожиданий. Иначе они не смогли бы потом еще века вспоминать: «А помните, с какой физиономией он заявился на свою свадьбу? Сидел пасмурный, как день восстания Тифона…»

Деметра молча и откровенно меня ненавидела. Из всех она одна была в темных одеждах – и тут уж Зевс ничего с ней не мог поделать, ответила, что для природы пришел час увядания. Она не отходила от дочери, но заговаривала с ней редко, только постоянно старалась держаться за нее – то за край гиматия, то касалась руки, то передавала ей чашу, забыв, что это обязанность Гебы… Касалась дочери – а жгла глазами меня, пристально, люто, показывая, что никакие Громовержцы ей тут не указ. Мы выпили мировую чашу по приказу Зевса – и вино в моем кубке обратилось уксусом под взглядом тещи. Я пригубил, сморщился и отставил в сторонку.

Кора, теперь уже Персефона, не смотрела на меня вовсе – за исключением моментов, когда нам приходилось обмениваться чашами или напоказ глазеть друг на друга, или держаться за руки. Все остальное время не отводила взгляда от Зевса.

Смотрела так, будто верила: он возьмет решение назад. Он, всемогущий, отменит свадьбу. Заслонит дочь своим величием.

«За что, отец?! – немо кричали ее глаза. – Владыка! Чем я провинилась? Какое преступление совершила? Что сделала, что ты отдаешь меня ему?!»

Зевс же, высокий гость, поднимал вместе с Посейдоном очередную заздравную чашу и отпустил пару шуток о волнении молодой жены перед ночью.

Брат никогда не умел слышать чужие взгляды.

И никто особенно не умел из собравшихся, только Гестия, которая смотрела на меня с укоризной, а на Персефону – с ободрением и сочувствием; она еще пыталась пошептать что-то молодой жене, когда настало время танцев – что-то вроде: «Ты не бойся, он на самом деле очень хороший!» – едва ли ей поверили…

Да, кроме Гестии. А я многое отдал бы, чтобы не слышать на этот раз.

Впрочем, Геката ухмылялась с такой значительностью, будто и она умеет.

Она единственная, да еще Гипнос – вот все из моей свиты, кто присутствовал на этом торжестве. Танат был занят, да и едва ли божественные гости захотели бы видеть его рядом с собой. Или, например, Эриний. Или Кер.

О Гелло уж не говорю.

Стикс же просто не считалась состоящей у меня в свите, хотя и присутствовала со всеми своими детьми.

Да, на этой свадьбе было…

Было достаточно.

Я выбрал бы век гореть в пламени Флегетона, чем пережить подобное торжество еще раз.

Я считал секунды до того мига, как мы останемся одни – но не от нетерпения, а просто потому что не хотел никого видеть.

Не знаю даже, хотел ли я видеть Кору – но пришлось.

В моем мире нас тоже поприветствовали – подхалимов набежало со всех краев, сползлись даже какие-то мне самому незнакомые сущности из глубины Стигийских болот – и принялись стелить перед колесницей асфодели.

Дворец был полон поздравителями – правда, эти были со мной больше знакомы и не проявляли особого рвения.

Заметили, что скипетр я сжимаю как оружие, а не как атрибут власти.

Я с треском рванул фибулу, застегивавшую на плече багряный фарос – золотая дрянь была выполнена в форме полураскрытого плода граната, как назло.

Жена молча наблюдала, как я избавляюсь от непривычного и надоевшего до одурения наряда. Пояс и фарос улетели вслед за фибулой в угол, туда же пошло ожерелье – тяжелое, со вставками аметиста – и золотой обруч, который словно сковывал виски. Вздохнул свободнее. Теперь бы еще хитон – серый или из небеленого сукна: белый на мне смотрится, как на Танате – улыбка...

Зачем?

– Не бойся, – сказал я, приближаясь и впервые открыто ловя ее взгляд. Она смотрела спокойно и утомленно.

Держала только что снятый с головы венок из осенних цветов, уже слегка увядших за время свадьбы. При моем приближении небрежно уронила его на пол.

– Чего мне бояться, царь мой?

Драгоценный пояс, выкованный Гефестом, змеей соскользнул к ногам, где уже лежал гиматий. Легким движением плеч – словно взмахивала крыльями – заставила соскользнуть хитон. Стояла, глядя мне в лицо с легким интересом и ничуть не стесняясь наготы.

– Ты растерялся, царь мой? Почему? После тех месяцев, что я провела с тобой – неужели ты не знаешь, что делать?

Я начал говорить одновременно с ней – какую-то чушь насчет того, что буду осторожен – и заткнулся на середине фразы. Она всё же услышала.

– Осторожен? К чему? Ты брал меня столько раз, что это излишне. За те шесть месяцев… или, может, ты позабыл это в своих заботах и мне напомнить тебе? Мои крики? Слезы стыда и унижения? Покорность, когда я поняла, что принадлежу тебе и все будет продолжаться? Твой шепот в нашу третью ночь о том, что я…

– Довольно!

Эреб и Нюкта, я ее недооценил. Она расплатилась со мной за каждое зернышко граната, за слова о молве и за тот поцелуй – может, не с лихвой, но основательно.

Хитон сжал грудь хуже брони. Я рванул его бессознательно, услышал треск ткани, отнял кулак…

В глазах у Персефоны жило вежливое равнодушие жертвы, которую в сотый раз кладут на алтарь. Только когда я наклонился и прижался губами к ее холодному лбу – она вздрогнула плечами и словно очнулась на секунду.

– Ты был прав, они не поверили, – прошелестел горький шепот. – Никто из них не поверил. Даже мать. Не поверила даже… я.

– Значит, сегодня ночью ты поверишь в иное… Кора.

– А какой в этом смысл, царь мой? Ты мой муж, а я твоя… – покривились губы, – жена. Я – твоя… твоя.

Твоя.

Произнесено и осталось витать в полумраке спальни, когда ее шепот уже смолк.

Она покорно прижалась ко мне, словно ставя точку в нашем разговоре навсегда, нырнула в горячечные объятия без малейшего чувства стыда, словно наша свадьба и впрямь состоялась в день похищения, словно уже тогда отзвучал вопрос: «Моя ли?»

«Твоя, – говорили губы, принимавшие мои поцелуи с обреченностью. – Твоя целиком и полностью».

«Твоя», – шептали руки, безвольно обвивающие мою шею.

«Твоя», – твердил каждый непослушный локон, щекоча мне плечи, оставляя на них едва слышный нарциссовый аромат.

«Твоя, твоя, твоя, – в ритме сердца, в упругости шелковистой кожи, податливости нежного тела…

И – маленьким разладом гармонии, в застывших глазах: «Не твоя и твоей никогда не буду».


* * *


– Кто?!

Может быть, постороннему богу или титану я показался бы смешным в этот момент. Встрепанный со сна, в небрежно наброшенной и все время сползающей тунике – это вообще ткань или вода? – со скипетром в руках…

Но в коридоре никому смешно не было. В коридоре, предварявшем талам, всем было страшно.

Кроме Таната, но он вообще понятия не имеет, что такое страх.

– Я спросил – кто?

От тяжести вопроса загудел базальт стены, и гулом откликнулся пол. Я обводил коридор глазами, горящими как воды Флегетона. Керы тулились к стенам, Гелло затаился подальше, в углу и тоскливо поскуливал оттуда.

Мир замер вокруг, хищно сжавшись вокруг своего повелителя – одним большим кулаком.

Из дверей спальни на меня с ужасом смотрела Персефона. Я начал расплескивать свой гнев слишком рано. Не нужно ей видеть меня таким в утро после брачной ночи.

Вообще меня таким лучше никому не видеть, но это теперь исправит только Лета, и то вопрос – исправит или нет. Есть у меня нехорошее чувство, что мое лицо – белое, с жутким оскалом ярости – не сотрут из памяти и целительные воды забвения.

– Если мне сейчас не дадут ответ…

Миг. Два мига. Потом вперед вышел Эврином.

Какое там вышел – выполз. Божок, пожирающий мясо с костей умерших, семенил ко мне на коленях с перекошенным то ли ужасом, то ли похмельем лицом, и частил:

– Да ведь мы подумать не могли, что она туда… а Сторукие, стало быть, ее и не заметили, мелочь она для них, да и ведь они ж только на выход поставлены, а что им – ну, зашла, ну, вышла… да и мы думали… Сторукие, они же на страже… а ведь торжество…

Чуть слышно вскрикнула Персефона – странно, я-то думал, что страшнее стать уже не смогу.

Глазами вести беседу не получалось – испепелил бы придурков на месте. Впрочем, голос выходил – хриплым рычанием – чуть ли не хуже взгляда.

– Ее нашли? Ну?!

– Я разослал даймонов, – разомкнул губы Танат. – Тут же как узнал.

И выдернул меня с брачного ложа, осмотрительно не явившись сам, а послав Гелло. Тот уже почти восстановился после первого всплеска моей ярости, наверное, радуется теперь втихомолку: потому что не рискует попасть под ярость настоящую, которая началась, когда я узнал о причине побудки.

Да уж, повелителю мертвых все желают принести дары в честь женитьбы – даже узники Тартара. Хотя они сами по себе те еще подарочки.

Стигийские псы из свиты Гекаты прятались и хрипели издалека: выть по-настоящему мешал ужас. Эмпуза, забредшая в коридор по природному любопытству и за компанию с остальными, корчилась у лестницы на первый этаж – я приказал ей замолкнуть при помощи удара своего жезла…

Сама Трехтелая стояла, прижавшись к стене, и смотрела на меня шестью выпученными глазами так, будто видит впервые.

– Где она? – осведомился я у нее как покровительницы чудовищ. Танат задавал ей этот вопрос – но ясно, что она не ответила, иначе нужды не было бы высылать соглядатаев.

Мрак мира сгустился вокруг меня и обнял за плечи. Безмолвный приказ, копьем идущий впереди: или ты сейчас называешь мне место, или… я – Кронид, Геката. Ты видела меня в гневе.

Она дрогнула, торопливо накрываясь вуалями.

– Вижу, – шепот – звук ломающихся сухих веток под ногами, не прикидывайся старой, Трехтелая. Не притворяйся, что тебе тяжко произносить это. – Вижу ее в низовьях Ахерона, в пещерах близ второго порога…

– Колесницу!

Покои, лестницы, двери, коридоры мельтешили вокруг, сливаясь в один путь: краткий. Ржали кони, которых словно какая-то сила бросила к ближайшему выходу – будто не конюшие, а сам мир услышал мой клич… Удар бичом ожёг спины скакунов – когда летишь на крыльях злости – не до нежностей. Замелькали под копытами и колесами асфодели – сминаясь и хрустя, кое-где четверка втаптывала в землю зазевавшиеся тени; с истошным мычанием шарахнулась какая-то корова из Герионовых стад – долго эти дуры еще будут здесь ошиваться?!

В отдалении тонул крик Гекаты: «Это пополнит твой мир!»

Конечно. Будет славная жатва, если я не успею вовремя…

Танат – единственный, кто успел вскочить на колесницу во время моего рывка – стоял рядом скалою, разрезая лицом плотный, туманный у низовьев Ахерона воздух. Гипнос появился на полдороги: учуял, хитрюга, что ему уже не грозит удар двузубцем.

– Сон-то как? – осведомился он, трепеща крылышками на уровне второго вороного. – Крепок ли? Сладок ли? Кажется, все сделал, чтобы угодить, а этот… у, бесчувственный, такое творение испортил!

Танат молча повернул лицо, смерил непохожего близнеца пронзительным взглядом. Я стегнул жеребцов еще раз, не откликаясь и не оборачиваясь. Проклятая туника сползла окончательно, тряпкой мешалась в босых ногах.

– Ну, куда мы сейчас-то летим? – томно поинтересовался Гипнос. Он лениво взмахивал крыльями и позевывал, а на ходу еще и в чаше маковый настой мешал, однако же двигался вровень со скоростью колесницы. – Ну, полезла дурища под Тифона… с ее рожей – ей мужика нигде и не найти, только что в Тартаре… или во сне, – хихикнул, приподнимая чашу. – Да Морфей, бедняк, до такого и не додумается. Опять же, свадьба тут… брачная ночь, – он причмокнул, зная, что я занят колесницей и прямо сейчас пытать его не буду. – Завидно стало! А может, ей уже давно и мечталось – чтобы поздоровее, значит. Она уж и на братца посматривала, а он на нее даже и не косится…

Танат вопросительно покрутил своим мечом. У него-то руки были свободны.

– Двузубец мой возьми, – буркнул я, не отрываясь от дороги: вот-вот должен был показаться первый порог Ахерона. – Шарахни как следует, может, ум появится.

– Да что с этой Ехидной не так-то? – искренне удивился Гипнос. – Не все равно, с кем она: с Тифоном, с Хароном или с… ой.

Он что-то вспомнил и прикусил язык.

– А ты хоть знаешь, – это не кнут, это ударил мерный голос Таната, а лошади понеслись из последних сил, – что после такого бывают дети?

Гипнос замер в воздухе с открытым ртом. Чаша перевернулась в его руках, заставляя несколько сотен теней отправиться в противоестественный сон в мире мертвых.

Будь Тифон и Ехидна богами – я не гнал бы так, а Танат не стал бы сдергивать меня с брачного ложа. Богам тоже нужно время, чтобы выносить и родить. С чудовищами же и порождениями Геи никогда нельзя сказать наверняка: не зря первые родственны чуду, а вторые по матери плодовиты…

Я опасался опоздать – и я опоздал.

Пол, стены и даже потолок пещеры, куда мы влетели, едва спрыгнув с колесницы, были покрыты разнообразными тварями, точнее, тваренышами: ползающими, рычащими, визжащими, готовыми убивать через несколько дней… Наше появление спугнуло нескольких: в ответвление юркнула змееподобная дрянь с десятком голов; крупная крылатая пакость рванула вверх под свод – что-то вроде орла, – еще двое или трое бухнулись в болотистую жижу, кто-то зарылся в каменистую почву… эти были помельче – доходяги. Те, что покрупнее и поопаснее с виду бежать не стали. Кое-кто даже был готов зубами, когтями, ядом и огненной глоткой оборонять тело матери.

Она почти скрылась под своими же детищами, а лицо ее было перекошено мукой и блаженством материнства. Змеиный хвост ударял по земле то ли в экстазе, то ли в агонии. Глаза заволокла мутная пелена, она гладила чудовищ, ползающих вокруг нее, она даже сперва не заметила нас, а когда заметила – не подумала о цели, которая привела нас сюда…

«Увидела», – подумал я, когда она подняла голову со странной гордостью. Молча, застыв лицом почти как Танат, озирал весь этот зверинец – жутче Стигийскиих болот и свиты Гекаты. Драконьи крылья, шипастые хвосты, разверстые пасти со всех сторон, из угла рычит что-то с тремя головами, второй угол озарен вспышками пламени – там настойчиво дышат огнем. А вот кто-то отрыгивает кислоту. Взвизги, горящие глаза, шебуршание, раздвоенные языки, скорпионьи жала…

Подарочек… из Тартара. С днем свадьбы, милый сын.

Это пополнит твой мир. Дать этому выйти наверх – и умирающих станет гораздо больше, чем рождающихся. Мир потопнет в воплях, громче, чем коцитские, земля будет рождать цветы и плоды на крови и пепелищах…

С днем свадьбы, Владыка Аид.

Я собрал мой мир в кулак еще раз – и перехватил до побеления костяшек двузубец. Так, чтобы было удобнее – бить.

Первый удар был нанесен в священной тишине – как молотом по наковальне, не хуже, чем мечом Таната. Трава, подумал я, представляя глаза жены и ее танец. Так трава ложится под серп, так сжинают недозрелые колосья в час голода: трудно, но нужно…

Одновременно со вторым ударом раздался крик, вернее, вопль, поколебавший стены пещеры:

– Кронид!!! Проклятие тебе и твоему роду! Бесплодия навек жестокому! Эринии! Тартар! Предвечный Хаос! Оставьте его бездетным навеки за то, что он сотворил!

Я шагнул вперед – она пыталась отползти, защищая руками только что рожденное отродье. Остальные уже лежали пластом вокруг. Пинком отшвырнул тварь в сторону. Наступил Ехидне на грудь, наклонился и подождал, пока ярость в глазах у нее смешается с ужасом.

– А у меня и без того никогда не будет детей, – поведал тихо. – Зря проклинаешь. Мир мертвых – не море и не небеса, он бесплоден, и бесплоден его Владыка. Это жребий. У меня никогда не будет детей – из-за…

Из-за той сволочи, которая произвела меня на свет, и еще полусотни таких же, в том числе отца ублюдков, которых я только что истребил. Из-за того, что мне вечно нужно держать их замки на себе, быть адамантовым стержнем этого проклятого мира – я…

Она уже не смотрела с яростью. Никак не смотрела. Прикрыла глаза и тихо подвывала, по-бабьи, болезненно…

– Наверх, – прохрипел я свой вердикт. – Возвращаться – не сметь. Иначе – в пепел.

– Влады-ы-ы-ка, – этот вой ввинчивался в уши хуже недавних воплей. – Оставь хоть тех, кто выжил… хоть этих оставь?

Я отвернулся.

– Убийца, тех, кто удрал… прибери. Гелло позови. Пусть, если остались живые… позаботится.

Танат кивнул и взвился к своду – надо полагать, преследовать ту тварь, что улепетнула по воздуху.

– Гипнос! Где там твой настой? Не меня, идиот, – ее…

Она только рот разевала – будто обитала в воде. Она догадалась, в каком смысле – «позаботиться». Руки еще шарили вокруг – найти кого-то, защитить, хвост свивался-развивался жалкими кольцами… уснула.

– Керам скажи – пусть в средний мир ее выкинут. Сдохнет на солнце и воздухе – туда и дорога.

Я шел к колеснице, чувствуя себя так, будто Титаномахия в разгаре, и это не мою свадьбу мы играли вчера – свадьбу Геры и Зевса. Ту самую, на которой я не был.

– Персефоне хоть слово, – выдохнул я, оборачиваясь от колесницы, – и я тебе в глотку Стикс запихну.

– Реку? – робко хихикнул позади легкокрылый.

– Титаниду, - буркнул я, трогая с места. Гипнос, зная вредный характер титаниды, за моей спиной вовсю божился, что нем, как воды Леты. Навстречу уже несся верный Гелло – с готовностью «позаботиться» на морде и оскаленными клыками…


* * *


Персефона ничего не узнала об участи Ехидны и ее детей – а меня она не спрашивала.

Вообще ни о чем.

Словно сама родилась в этом мире.

Она не каменела, как после похищения, она сама выбрала для себя алый хитон и шитый золотом гиматий – и равнодушно принимала поклоны подданных, проходя по коридорам дворца.

Сгусток пламени, соперничающий с отблесками Флегетона.

Она больше не танцевала – шествовала.

Ни живости, ни слабости в ней не осталось, взамен появилось откуда-то величие – свита, ожидавшая увидеть испуганную девочку, встретила такие перемены с величайшим одобрением. Жена под стать мужу, что еще нужно их Владыке?

Владыке бы еще знать, что ему нужно…

С женой я встречался в основном в спальне – после того как заканчивал разгребать накопившиеся дела. Наталкивался на немую покорность, злящую больше, чем сопротивление. Понимал – и не хотел произнести даже мысленно: мы все еще воюем… мы еще противники.

Потом опять принимал тени, укреплял стены Тартара и выслушивал Гермеса, а Персефона уходила скитаться по моему миру в компании Гекаты и иногда – Стикс…

– Владыка, а ты не опасаешься ее оставлять… в таком-то обществе? – не стерпел Гермес где-то через месяц. Он явился с особенно косыми глазами – явно шлем выпрашивать. Только пока мялся и пытался заговорить мне зубы.

– А то женщины они – знаешь, влияют одна на одну! Вот Фетида, например – всем была нормальной. А поприсматривала за Герой всего-то триста лет – и на богов кидается! Я ей передаю приглашение на пир, а она в меня – каким-то молотом… откуда у нее вообще молот?! Или вот сама Гера – ее в последнее время в оборот Гестия взяла. Так представляешь – она теперь с новой папиной подружкой, Семелой, чуть ли не лобызается! То есть, Гера, конечно, а не Гестия…

– Семела? – переспросил я тяжело.

– Ага, дочка царя Фив Кадма. Красотка… – прищелкнул языком. – Хотя дурища… впрочем, может, по малолетству. А отец от нее без ума – Стиксом клялся, что любую ее просьбу выполнит. И что только в ней нашел…

– Посмотрим, - сказал я.

Гермес подобрался на кресле.

– Думаешь, Гера ее – того? Лобызает, чтобы к тебе отправить? А хотя я тоже так думаю. Ну так что, Владыка – не опасаешься ты жену в такую компанию отпускать?

Опасаюсь. Персефона нынче холоднее Стикс и коварнее Гекаты, и как ее общество может повлиять на этих двоих…

На Гекату оно повлияло странно: Трехтелая заявилась ко мне поговорить.

Не как с Владыкой, потому разговор приходил при отсутствии свиты.

– Твоя жена, Владыка, – начала она после того как истощила запас лицемерных заверений в том, как она передо мной преклоняется.

Я не шевельнулся – подавил желание схватиться за голову. Знал же, чем кончится…

– Говори.

– Опасаюсь, что она лишается рассудка.

– Нет, – сказал я. Предательское слово вылетело раньше, чем я смог услышать его внутри себя, да я и не слышал: передо мной в этот момент стояло перекошенное лицо матери: «Прочь! Про-очь! О-о, сын мой Климен!»

Геката поджала губы.

– Тебе лучше знать, Владыка. Мое мнение – лишь мнение недостойной слуги… И если мне кажется, что для Персефоны чужд этот мир, что она не может свыкнуться с ним, что в нем нет для нее места – то кто я, чтобы это было правдой? Всего только богиня колдовства… Если мне кажется, что моя подруга тоскует по солнцу, которого она лишена… а ты говоришь: нет – значит, мне это только кажется.

И недоговоренные слова мельтешили в шести глазах – вгрызались в меня смыслами.

«Ты заставил ее сойти сюда, принудил стать твоей женой, ты отнял у нее все, что было ей дорого – а чем ты это заменил? Собой?! Кронид, это ведь даже не смешно…» И еще – но это уже из двух глаз, подавленными отзвуками: «Кронид, я пойду к Деметре! Если я дальше буду видеть, как бедная девочка сходит с ума от ужаса твоего мира – я пойду к Деметре, и мне все равно, что ты сделаешь потом!»

– Ступай в свой дворец, – сказал я. – Ты хорошо выполняешь свои обязанности. Награду себе определишь позже.

Напоследок она выдержала традицию – смерила меня исполненным ненависти взглядом.

Я отыскал Персефону в тот же день в гинекее – за вышиванием. Блуждания по асфоделевым полям в сопровождении Стикс ей, видно, наскучили.

Мельком глянул на узор, который она выводила по синей ткани – золотые солнца. Жена потупилась, будто я смотрел на потаенное. Закусила губу, хоть отдаленно начиная напоминать самое себя.

– В моем мире, – нехотя сказал я, – есть место не только мраку. Хочешь увидеть Элизиум?

Она нерешительно приняла протянутую руку.

Колесницу я приказал подготовить загодя.

Переход случился как всегда, незаметно – без разбавления мрака до сумерек. Была тьма с багрянцем – и тут же в глаза брызнул свет (я скривился, а Персефона охнула). Были скалы – и тут все проросло зеленым. Я остановил колесницу на границе владений Стикс, покосился на солнце, замершее в небе, сжал руку жены в своей и шагнул – в напоенный ароматами воздух, из которого сочилось блаженство.

Солнечные зайчики безмятежно прыгают в траве. Лепестки цветов распахивают объятия: приди и обними. Птицы, кажется, сейчас лопнут от сладкозвучного пения.

Ручеек журчит – с кифарой Аполлона соревнуется.

И смертные в светлых одеждах водят хоровод – вон, неподалеку, на лужайке, юноши и девушки. А, там еще кто-то поет.

Сводит скулы привычная судорога.

Одно хорошо – Персефона окончательно ожила. Вся подалась вперед, распахнулась навстречу солнцу, зелени, людям… Ловила губами ароматный воздух – будто поцелуи возлюбленного. Румянец выступил на щеках.

– Как хорошо! – повернулась, взглянула на меня, осеклась…

Да разомкни уже губы, невидимка, у тебя ж такая гримаса ни лице, что птицы сейчас на сто шагов в округе передохнут.

Хотя здесь – это вряд ли.

– Можешь приходить сюда… когда захочешь. И оставаться, сколько тебе вздумается.

Она смотрела с недоверчивой полуулыбкой. Не верила, что угрюмый муж, Аид Безжалостный способен сделать такой подарок – просто так, без подвоха.

Правильно не верила.

– А ты… ты совсем сюда не заходишь? – я покачал головой. – Почему?

– Не хочу.

Пусть думает, что тут для меня слишком много солнца – это вполне отвечает ее представлениям обо мне.

Напоследок я сказал, что возвращаюсь к делам – чтобы получилась одна сплошная ложь. Не знаю, слышала ли она, она в мыслях уже летела туда, где раздавался смех, гуляли чаши с вином, плелись венки…

Уходя, я видел, как она закружилась в танце, но не стал останавливаться и наблюдать. Эта картина – она со счастливой улыбкой на фоне мертвых декораций, созданных отцом, застывшего времени – была страшнее моей свадьбы.

Возвращаться к делам не стал. Уселся на камень во владениях Стикс – во тьме Эреба, на берегу священной реки, совсем узкой у истоков. Черные воды дышали льдом. Издалека – отсюда Флегетон не был виден – поднималось багряное зарево.

За спиной исходил на счастье Элизиум, и где-то там была жена… некстати представилось, как мы выглядим сейчас – олицетворения жизни и смерти. Она – юная, счастливая тем, что просто видит солнце, танцующая в зеленой траве – и я…

Она в краю лживого блаженства, я – в мире правдивого ужаса.

И молчание за спиной – все еще не отошла от обиды, Ананка? Признаю – ты была права, и мне не стоило тогда отправляться в Нисею. Таким как я лучше коротать вечность в одиночестве.

Тартар нетерпеливо поворочался на плечах, сообразил, что послабления ему не будет, и затаился до времени.

Я не сразу почувствовал, как в дополнение к жребию на плечо легла рука. С опозданием оглянулся – увидел белые пальцы, вцепившиеся в мой гиматий.

Успел вскочить – подхватить ее, когда она бессильно упала в мои руки. Закрыть собой, защитить черным плащом от мира фальшивого солнца, от которого она отворачивалась, словно он ее преследовал.

Почему я думал, что она не рассмотрит этой фальши?

– Увези, – она цеплялась за меня, прятала лицо на груди, шепот вырывался прерывистый, со всхлипами, – увези меня… увези меня отсюда.

Я забыл о колеснице, пройдя от света Элизиума до мрака Эреба в секунду – с ней на руках.

Потом долго сидел молча и неподвижно, пока она рыдала – почему-то не желая отпускать мой гиматий, уткнувшись лицом в его черноту.

Кажется, она вознамерилась выплакать все, что держала в себе от самого похищения: и само похищение, и пребывание в моем мире, и поцелуй с гранатовыми зернами… свадьбу, мрак своих новых владений, нелюбимого мужа, проклятый свет Элизиума, рядом с которым живешь, но до которого никогда не дотянуться, потому что это мираж, призрак счастья и света…

Успокоилась она внезапно. Отстранилась, будто вспомнила наконец, в чей плащ плачет. Отвернулась.

– Это место самое страшное в твоей вотчине, – сказала тихо и твердо.

– Есть еще Тартар.

– Я выбрала бы Тартар.

Я молчал. Раз побывав в Тартаре – едва ли захочешь туда вернуться.

Она подняла свою вышивку – солнца на синем фоне. Пропустила ткань сквозь пальцы.

– Они мертвые, - голос был слегка приглушенным. – Цветы молчат. Благоухают, но молчат. Деревья не растут. Трава не сминается, и сок у нее безвкусный. Кто сделал так?

О чем я думал, приводя в Элизиум дочь Деметры?!

– Крон.

– И время там идет, но… стоит. А зерно, которое я попыталась посадить, – не проросло…

– Никогда не прорастет.

– В твоем мире, – она невольно отделила «мой мир» от Элизиума, хотя я правил и там, и там, – асфодели здесь и правда растут. Ивы. Гранаты. Царь мой, ты позволишь мне развести свой сад?

Отвоевать клочок жизни у мира будет сложно. Дай ему волю – Эреб задушит своей тьмой и своим пламенем вообще все живое. Гранаты он снисходительно терпит как мой символ, ивы – как символ скорби, асфодели – утешения, кипарисы – забвения… Удивляюсь только, почему прижились белые тополя, хотя они растут только по берегам озера памяти…

А чтобы создать живой сад, состоящий не из одних символов – придется дать моей вотчине бой, и не один. Но кто здесь Владыка, я вас спрашиваю?!

– Конечно.

Она отбросила ткань и поднялась со своего места, не глядя больше на вышитые солнца.

Сказание 9. О новых отсчётах и новых сражениях

Я сегодня полновластен,

Я из племени богов.

Завтра, темный, я несчастен,

Близ Стигийских берегов.

К.Бальмонт


Я его ненавижу.

У памяти странные шутки. То выгрызет, бесстыдно уворует кусок твоего, а то – чужое подсунет. Кажется: не видел, не слышал, не знал…

Откуда тогда?

Боги, как я ненавижу его… Ни лучика солнца! Ни лучика!! Тьма и огонь, вечный холод и вечный жар, эти проклятые черные воды повсюду… Тени стонут так, будто их обрекли на вечное умирание. А Поля Мук! Огненное колесо. Грифы, выклевывающие печень. Иногда мне кажется – я не успеваю смыть с себя этот запах за восемь месяцев наверху. Коцит с его ивами и вечной тоской, пустоши Ахерона… Тартар! Тартар, соседство с которым не каждое чудовище выдержит, мне иногда кажется, что они… те, кто внутри… шепчут, зовут… какие же мерзости они говорят… Иссыхающие растения, увядающие деревья… я ненавижу его. А Эллизиум… со своим светом… мертвее, чем мертвое, фальшивая радость, приманка, дурман, хуже твоих зелий! Я ненавижу его!

Все мы его ненавидим. Что? Что ты смотришь? Думаешь, мы здесь по доброй воле? Думаешь, мы выбирали? Выбирали – они. Те, кто наверху. У нас же выбора не было с рождения… Могла бы жить наверху Эмпуса? Ехидна? Эврином, питающийся мясом с костей? Может, ты скажешь – там, наверху рады были бы Танату Жестокосердному? Эриниям? Керам? Немезиде?! «Ночные боги», говорили там. «Чудовища подземного мира». Рожденные в наказание… где еще нам быть – так, чтобы не чувствовать себя опасными чужаками? Но оттого, что наш дом здесь, – не думай, что мы любим его… Мы преданы ему как цепям, которых с течением времени не замечаешь. Верны как тюрьме, со стенами которой не имеешь сил расстаться… Но мы его ненавидим – все до единого.

Ветерок налетает легкий – морщит поверхность Амсанкта, колеблет лицо, отражающееся в водах, уносит слова… Ш-ш, я поднимаю палец. Подожди, не уноси. Хочу дослушать, что мне подсовывает память.

Но не так. Посмотри на меня, Геката! Обо мне никогда не говорили – «чудовище подземного мира». Мой жребий был иным – солнце, песни, цветение, благоухание. До тех пор, пока… Никто из вас никогда не будет ненавидеть его так, потому что вы никогда не знали иного. А я знала – и знаю теперь. Моя ненависть – из того, что могло бы быть, если бы…

Если бы твоя мать выдала тебя замуж за Аполлона или Ареса? Если бы ты осталась на Олимпе навсегда? Если бы присоединилась к девственным Афине и Артемиде? Если бы Зевс не принял того решения…

Тьма кажется гуще всего на границе со светом. Никто из вас не сможет его ненавидеть так, как я…

Думаю, есть тот, кто ненавидит этот мир даже больше тебя – и тоже за «могло бы быть».

Кто?

Ладонь с размаху ударяет по черным водам, заставляя мое отражение слиться с волнами.

Восемь.

Четыре.

Восемь.

Четыре.

В кладовых Аида Щедрого много сокровищ. Усыпанных драгоценными камнями кубков. Золотых блюд. Браслетов, венцов, просто камней – россыпью. Мастера притаскивают все время, а куда деть – непонятно: Владыка-то в быту скромен по лавагетской памяти. Вот и лежит в сундуках, пылится, пока не придет пора вытащить и отослать обратно мастерам – чтобы состряпали дар для кого-нибудь на Олимпе. В честь рождения, или свадьбы, или победы.

Но под землей жемчуга не водится, значит – это ожерелье чей-то дар. Может быть, даже к свадьбе.

Кто низал его так? По чьему приказу? Не Гера ли преподнесла новобрачной – такое вполне в духе сестры.

Четыре черных крупных жемчужины. Восемь – молочно-белых. Потом опять четыре черных…

Персефона, которая где-то этот дар и отыскала, долго перебирала бусинки, считала: четыре-восемь-четыре-восемь. Когда круг замкнулся – хмыкнула и заметила:

– Вся жизнь в одной цацке.

И выкинула украшение в угол спальни, прежде чем идти на ложе.

Сердце сменило ритм в ту же секунду, как я подобрал его – в первый день начала весны, когда жена отправилась на поверхность. До этого молчало, и прежняя мелодия «Будет. Будет» начала забываться, а тут вдруг…

«Четыре. Восемь. Четыре».

Бездумное щелканье под пальцами отдается в висках и груди.

Восемь месяцев – плывут тени к Тэнарскому входу, Афинскому, Беотийскому… Равнодушно взмахивает веслами Харон – свыкся с работой. Суды – как когда, бывает, что и от ночи до ночи, если вдруг – очередная война.

Четверка обиженно ржет и старается цапнуть при случае, особенно Аластор. Привыкли за годы Титаномахии к долгим переездам. Теперь разве что по асфоделевым лугам колесницу таскают – если Владыке понадобится проведать владения.

Застоялись, и лучший корм, лучшие поилки, лучших конюхов – готовы променять на свежий ветер, окрик возницы, вожжи в напряженной руке.

Восемь. Геката усмехается, Оркус прогибается в пояснице, Эвклея разнесло так, что он вкатывается через двери, да и двери уже скоро расширять придется. Танат появляется все реже – жаль, раньше хоть можно было обновить навыки боя на мечах.

Хотя зачем меч теперь? Двузубец – символ власти – вечно в руке, шлем готов появиться каждую секунду.

Жизнь перестала нестись колесницей и переплавилась в вязко текущие воды Стикса – ползет помаленьку… восемь месяцев.

До четырех.

Первые несколько ночей самые яркие – после ожидания. В Тартар – суды, в Тартар – все царство, Тартар – и то… было б, куда посылать – и его бы послал.

Четыре. Она все-таки развела свой сад, привлекла младших Ахерона, дриад, обитавших в стволах коцитских ив, еще кого-то из свиты Гекаты. Сперва жаловалась, что растения умирают – а потом явилась блеклая зелень (все равно ярче, чем обычно в подземелье), поднялись какие-то саженцы…

Потом зацвели нарциссы. Поднял голову лавр – все же символы мир принимает лучше. Зашелестел тростник памятью о Сиринге. Еще какие-то цветы.

Четыре. Участвовать в судах она начала неожиданно, на второй год брака – во вторую зиму для мира. Сказала: «Я должна». На следующий день села на трон по правую мою руку. Кажется, для того, чтобы дарить надежду тем, для кого она умерла после визита Таната. Впрочем, у того, кого называют Неумолимым, должна быть хоть какая-то милость. Даже если она сидит по правую руку, имеет женское обличье и подает голос уже тогда, когда решение почти вынесено:

– Но ведь он украл для того, чтобы прокормить семью, о Владыка! Разве не заслуживает он смягчения приговора?

– Владыка Аид мудр. Разве могло ускользнуть от него, что на преступление её толкнуло отчаяние от коварной измены?

– Могу ли я просить тебя, Владыка…

Теперь к ней возносят молитвы. Строят храмы.

Как к той единственной, которая может попросить за кого-то у меня.

Умереть в зиму считается хорошей приметой, и провожающие своих покойников вздыхают облегченно: «Персефона уже спустилась. Может, хоть она…»

И идут приносить жертвы.

Восемь. Четыре. Восемь.

Граница между ожиданием и… ожиданием ничтожна. Ожидание затопляет восемь месяцев, нарастая с каждым днем, и Гипнос со своими сыновьями не решается являться ко мне в последние дни перед зимой.

Ожидание непрошенным является после первого месяца зимы, когда всё повторяется в точности: ее сад, я надеваю шлем, чтобы видеть ее настоящей хотя бы где-то, она по правую руку во дворце судов с лицом Владычицы…

Сердце, в котором так и сидит стрела, никогда не слетавшая с тетивы сына Афродиты, выкидывает невесть что. Ничего, – выстукивает. Это четыре месяца. Потом она уйдет на восемь – и…

Что? Смирение в глазах жены.

Пленницы. Побежденной.

Победительницы.

Я бездарно дрался. Я проиграл не битву – войну.

Владыка, я не научился владеть и получать от этого удовольствия. Может, как-нибудь обращусь за наукой… не к Зевсу – к Посейдону. Ему не в первый раз.

Четыре. Восемь. Четыре. Восемь. Годы уходят, падают, словно жемчужины, не оставляя чувства перемен, только – ожидание. Годы – неизменяемая река. Всплывет изнутри карасик – останется в памяти…

Четыре. Восемь. Четыре.

Тантал.

Стоило заняться великим преступником раньше, но ведь и Владыкам свойственно забывать. Вот и сидел царь Сипила, сын Зевса и любимец богов в Областях Мук до поры до времени.

Нужно сказать, неплохо сидел. Большей частью – на песчаном русле пересохшей речки в компании Гермеса, Гипноса или его сыновей (Морфей и Онир являлись чаще всего) и амфорой чего-нибудь утешительного.

Уныло бредущих с кувшинами к бездонному колодцу Данаид то и дело вспугивали приступы хохота.

– А я, значит, в глаза смотрю… и говорю: да не видал я вашей золотой собаки! На что мне вообще сдалась эта псина?! Если ее с Крита Пандарей свистнул – ну, и ищите у него! А отец мне: поклянись! А я: да на чем хотите, и нечего брови супить, потому как…

Охотнее всего лидийский царек вспоминал тот самый пир, после которого и оказался в подземельях.

– Подумаешь… трапеза из сына, – бурчал, основательно захмелев. – Что только сейчас с сыновьями отцы не творят… а я ж для пользы. Всеведение про… проверить. Ик. Нет, а какие у них были лица! Вот, Долий… покажи… да, вот такие у них лица и были. Когда поняли, что за блюдо. А… а Деметра сидит и наворачивает, голодная такая, дай ей волю… и собирать нечего было бы…

– Ну, я-то знаю кое-кого, кого Деметра слопала бы с большей охотой, – безмятежно замечал Гипнос. – И целиком.

– А мне ведь Пелопса потом своей магией оживлять пришлось, – вздыхал Гермес. – А Гефесту – новое плечо ему выстругивать, взамен того что Деметра переварила.

– Выйду – посмотрю что да как. Что? Что ты, брат, так смотришь? Думаешь, отец меня отсюда не вытащит? Да я… любимый сын… да меня даже не покарали ничем – посадили сюда, к вам…

После десятой посиделки Гипнос перестал загадочно ухмыляться в ответ на эти слова.

– Тебя, дружочек, не покарали ничем, потому что у Владыки – свадьба и семейная жизнь, вот руки до тебя и не доходят.

– Ага, да он и не торопится, - подтвердил Гермес. – Громовержец просил – такую казнь, чтоб аж мурашки по коже у аэдов! Пока выдумает… пока организует… ну, я полетел.

Веселье Тантала сошло на нет окончательно, когда я все же о нем вспомнил.

Поля Мук были замечательно покладисты и неповторимо щедры. Все что угодно – лишь бы мучить. Наполнить водоем прозрачной водой? Откуда только взялась – кристальнейшая, чистейшая, как раз по подбородок сыну Зевса. Вырастить по берегам фиги, виноград, яблоки? Можно и садовников не звать – налились спелым соком на глазах, тонкие ветки аж гнутся к лицу осужденного. Еще и груши, и оливки… и куда ж без гранатов.

Ничего, что не сезон.

Вода исчезала, стоило только Танталу нагнуться, наклонить голову, попытаться упасть – он в первые же сутки перепробовал множество способов. Плоды на соблазнительно согнутых ветках взлетали на высоту человеческого роста – только протяни руки или попытайся хватануть ртом.

Скалу над головой сына Зевса я пристроил позже – сделав кару еще более разнообразной.

Гермес остался доволен.

– А хорошо тут, - одобрил, глядя не на стонущего от голода и жажды и трясущегося от страха Тантала, а на прелестную полянку, которая поневоле образовалась в Полях Мук. – Будет, где посидеть, закусить…

Вращается жемчужное ожерелье в пальцах – непрерывная нить, разделенная на черное и белое. Две трети – светлого, одна – темного.

Восемь. Четыре. Восемь.

Дионис.

О Дионисе Гермес рассказывал как раз неподалеку от Танталовой кары. Бесстыдно лопал финики под стоны сводного брата. Еще и жареного фазана с собой приволок, стрельнул в меня вечно косым взглядом:

– Ничего…?

– Ешь. Усугублять муки я не запрещаю.

– Просто как замотаюсь – не успеваю. Нектара глотнул, амброзии за щеку – и опять лететь. До того дошел, Владыка, – не поверишь: к любовнице вчера заявился… она уже на ложе, кожа блестит, благовония… А я как заору: красотища, мол, какая – и прыг виноград жрать со столика. Был бы не бог – она б меня ночью заколола. Уфф. Я вообще-то думал – ты в мегароне или в судейском…

– Суды на сегодня закончены.

Новый способ проводить досуг. Раньше я торчал над уступом, ведя борьбу со своим миром и с Тартаром, теперь и мир, и Тартар покорны – смирились ложно, как Персефона. И я прогуливаюсь по кручам Ахерона, если нет – то сижу здесь. Наблюдаю за медленной, усталой поступью Данаид, слушаю крики Иксиона на огненном колесе, впитываю вопли Тантала…

Плаваю в чужой боли.

– Ты Семелу-то видал, Владыка? Дочку Кадма. Помнишь – я еще говорил, с ней Гера лобызается…

– Проходила сегодня.

– На асфоделевые поля?

Кивок.

Дурная тень попалась. Все хлопала ресницами, бормотала: «А он же меня любит» да «Ну, это же она мне подсказала». Удивительно, что Персефона и просить за нее не стала – махнула рукой, чуть поморщившись…

Будто знала, что скажу я: за глупость должна полагаться кара.

– Но ведь в подробностях-то ты еще не знаешь, что там случилось? – косинка в глазах – лукавая, вопросительная. Только дай поделиться самому большому сплетнику среди всего пантеона.

– Все как мы и думали, Владыка. Гера с этой дочерью Кадма не просто так лобызалась. Вдула ей в уши – мол, почему это Зевс тебя не любит в истинном облике, как меня? Наверное, не так обожает. Ну, эта наслушалась и кинулась к отцу – просить, значит, чтобы любил ее ночью в истинном облике. А отец же ей Стиксом поклялся, что выполнит ее просьбу…

Белые зубы сочно вонзились в фазанью мякоть. «Чтоб ты подавился!» – скалясь пересохшим ртом, прохрипел Тантал. Гермес в ответ задумчиво отсалютовал ему чашей с гранатовым соком.

– Думаю, он просто не ожидал, что можно попросить такой дурости. Отговаривал ее…

– Я бы не стал.

– Ага, я бы тоже… хотя кто знает, она ведь уже ребенка под сердцем носила. Ну, в конце концов он ей явился. В истинном облике. А почти сразу за ним – стало быть, Танат Жестокосердный, тоже в истинном: с мечом и мрачной мордой, как он у тебя это умеет. Тут она, наверное, раздумала, но уже было поздно.

Божественный огонь Зевса опалил Семелу до смерти – так, что и тень получилась какая-то ущербная.

– Тени ее ребенка я не видел.

– Роды у нее случились перед смертью. Хотя какие роды – выкидыш. Но отец решил сына спасать. Вот, зашил в своё бедро, сейчас вынашивает. Дионисом хочет назвать.

Тантал, который как раз нацелился зубами на сочное яблоко, застыл с открытым ртом, скосившись на берег.

В бедро…

Впрочем, чего еще ждать от того, кто проглотил свою жену, а после родил дочь из головы.

– После Афины неудивительно, да? – догладывая фазана, осведомился Гермес. – Ну вот, ну вот… я, Владыка, пока у тебя тут малость пересижу. Папа, понимаешь, беременный, Гера получила за лобызания с отцовской любовницей, а на бедро Зевсово нехорошо посматривает. И все что-то с Лиссой шепчется по ночам. Ох, чувствую, плохо этому недоношенному будет, когда он родится… кто еще родится-то… Но мне сейчас на Олимп – или в твоем шлеме или вообще никак. Можно?

– Бери.

Четыре. Восемь. Четыре. Годы сыплются мелким жемчугом. Из бедра Зевса в положенный срок родился юнец, заражающий всех кругом безумием. Бродит по лесам, объявил себя богом виноделия и радости. Гермес говорит – с его Паном дружен… Пиратов каких-то потопил, говорит.

Восемь. Четыре…

Цербер.

На четвертое лето после свадьбы. Или на пятое? Хотя какое лето: восемь месяцев были на исходе, я привычно перестал спать ночами, оттого карал жестче обычного, оттого и не сразу понял, когда увидел.

– Что это? – спросил потом.

Две паучихи из свиты Гекаты валялись на полу, разобранные на отдельные конечности. Свита жалась поближе к тронам, будто узрела в гневе самого меня (только в таких случаях все старались держаться поближе к дверям), под потолком завис озадаченный Гипнос…

Тварь, которая стояла посреди зала, низко зарычала тремя глотками и ступила пару шагов вперед, припав на толстые передние лапы. Черные, как и всё остальное тело.

Гордый всем существом Гелло, стоявший чуть ближе к трону, расплылся в клыкастой улыбке.

«Щенок».

– Откуда?

Впрочем, что я спрашиваю. Вон, глаза тифоновым пламенем горят. Ехиднино отродье.

Отродье широко зевнуло и закапало плиты моего дворца желтоватой слюной, разъевшей камень.

Я перевел глаза на Гелло – вопрос, понятный без слов.

«Сказали… позаботиться. Позаботился, – доложил подземный обормот. Хвостом шипастым вильнул от избытка чувств. – Выкормил. Воспитал. Хс-с-славный пес».

Смешок Гипноса я задушил тоже взглядом. Красноречивым. Он обещал легкокрылому омовение в водах Флегетона.

Славный пес остановил на мне весь набор глаз – шесть штук – пораздумал и басовито гавкнул, показывая, на что способен. Потревоженные змеи вокруг шеи отродья разинули пасти и зашипели. Дракон, заменявший сыну Тифона и Ехидны хвост, сонно замотался из стороны в сторону – должно быть, приветствовал.

Слова – глупость, – сказал я себе в очередной раз. Хочешь, чтобы сделали работу – отдавай команды взглядами. Тогда не возникнет непонимания.

А так – Гелло радостный, как Зевс после победы над Тифоном: ему приказали позаботиться об уцелевших деточках Ехидны – ну, так он и позаботился, куда уж лучше. Выкормил. Воспитал.

Надеюсь, после его заботы эта только одна тварь и выжила.

– В свите Аида могучего много чудовищ… – дурачась, пропел Гипнос из-под потолка. Свита явно напряглась при мысли о том, это эта трехголовая тварь может оставаться в зале больше нескольких минут. Эринии вцепились в бичи, Онир готовил жезл.

Тварь решила погоняться за собственным хвостом и очень удивилась, когда хвост дохнул правой морде в нос огнем. Воздух зала огласило недовольное повизгивание, от которого большая часть присутствующих зажала уши.

Ладно, в свиту действительно – это уже перебор, а вот у ворот поставить можно. Сторожевая тварь с такой внешностью – определенно придаст красок входу и отобьет у кого хочешь желание войти.

Или выйти. Смотря кто явится.

– Хорошо, - бросил я. – Поставь его у ворот – стражем.

Уродливое создание громко рыгнуло левой головой. Разбуженные змеи вокруг шеи принялись извиваться.

Гелло понятливо склонил голову, но тут же вновь уставил глаза на меня.

«А второй?»

Наплевать на величие, чужих здесь все равно нет… я привстал с трона.

Клянусь огненными водами Флегетона – мой мир мал для двоих таких тварей!

Второго Гелло извлек из угла, в котором пёс вздумал прикорнуть. Надменный палевый кобель о двух головах оглядел свиту, презрительно рыкнул на брата и с достоинством задрал ногу на ближайшую колонну.

По залу пронесся ядовитый и вызывающий смешок Гекаты. Гипнос из-под потолка все не унимался: «А этого в свиту, да? Нет, не в свиту, тогда у одного из выходов? Или пусть плавает с Хароном, а то тому скучно одному веслом махать».

А тени будут в Стикс сигать от такого соседства.

– Пошли его в дар от меня, – я поймал умоляющие взгляды свиты и добавил: –Брату.

Гелло даже не стал уточнять – какому брату. В последний год Зевс обзавелся орлом из того же уцелевшего потомства Тифона, так что почему бы и нет.

…все-таки нет.

Гермес потом подсчитал: восемнадцать. Вроде бы, именно столько двухголового Орфа («Сумраком» его назвали уже на Олимпе) спихивали с рук на руки. Как спихивали – быстрокрылый мне малевал в подробностях, тонкой кистью словес, как глазурью – по амфоре.

– Зевсову орлу пук перьев из хвоста выхватил. Ганнимеда не хотел к Громовержцу пускать. Мом острит, что этот пёс точно на стороне Геры. Ну, а Зевс его Аресу передарил – у того обширная псарня…

–Всё, Владыка, у Ареса больше не обширная псарня. Один этот Орф твой остался. Остальных за ночь передушил. Кажется, Арес подумывает сыновей таким подарочком обрадовать. То ли Фобоса, то ли Деймоса…

– …я уже рассказывал, как он распугал спутниц Артемиды, и ей пришлось передарить его Пану? Да-да, после Аполлона он у Артемиды оказался, а кто его брату спихнул… Так я ж спихнул! Деметра говорит – ты этого пса проклял. Чтобы горе на Олимп принести.

– Нет, Гефес по нему молотом не попал. По сатиру какому-то вдарил. В общем, Владыка, привел я тебе того сатира…

– … оголодал, учинил погром, созжрал двух облачных овец Нефелы. В общем, Нефела думает передарить его Эос…

Послушать Гермеса, так я правильно сделал, что Орфа в подарок брату отдал. Пес унаследовал характер Тифона. Жрал все подряд и люто ненавидел Кронидов.

Еще и огнем плевался.

Ужился двухголовый только с пастухом Герионом с Эфирии. Трехтелый великан взял тартарскую тварь с охотой, и Герионовы коровы скоро перестали забредать на луга асфоделя. Опасались пса-сторожа.

Трехглавый Цербер своему брату не уступал.

Первые дни сын Тифона и Ехидны бесновался у золотых врат. Разбрызгивал ядовитую слюну, дышал огнем и бросался на каждого, кто подходил.

Даже на меня.

Тени стонали и охали и боялись приближаться к стражу, подземные старались пробираться в обход – стигийскими тропами. Я неизменно ходил напрямик, отшвыривая Цербера с дороги ударом двузубца.

После первого удара он не кидался напрямик – клацал зубами и гавкал. После десятого и гавкать перестал – научился уступать дорогу молча.

Персефона познакомилась со стражем вскоре после того, как я встретил ее на колеснице у входа. У врат я натянул вожжи, и от правой створки отделилась густая черная тень. Ступила вперед, шумно втягивая тремя носами новый запах.

– Брат Орфа? – спросила жена, спускаясь с колесницы вслед за мной. – Этот двухголовый как-то разрыл мамину клумбу с лилиями. Мать сердилась.

Равнодушно протянула руку к трем оскаленным пастям, навстречу желтым клыкам. Не погладить – в жесте знакомства.

Цербер, недоверчиво наблюдая за мной одной головой, потянулся двумя носами. Обнюхал загорелую ладонь с розовыми ноготками. Угрюмо шевельнул хвостом-драконом.

Рычание, клокотавшее в глотке у собаки, улеглось.

– Ты приобрел хорошего стража, царь мой, - сказала жена, возвращаясь к колеснице. – Он под стать миру. Только тощеват. Неужели слуги не дают ему вдосталь мяса?

Цербер презрительно ударил драконом по камням. Трусцой сбегал к вратам, покопался у скал, вернулся с начисто изглоданной костью, которую и предъявил царице.

Такого коварства даже я от него не ждал.

– Не жрет он мяса, – сказал я, отвечая на укор жены в глазах. – Гелло выкармливал его медовыми лепешками. Их остается на кухне больше всего.

Подземные горазды до мяса, а сладкоежек среди них – немного. Танат разве что, так Убийца сейчас все больше во внешнем мире.

– Короче говоря, он привык к лепешкам и отказывается принимать другую пищу.

– Ты пробовал морить его голодом? – голос жены звучал заинтересованно и деловито.

– Пробовал. Не помогло.

– Но разве ты не можешь…

Что? Медовых лепешек напечь побольше? Я сделал жест Эвклею, который вместе со свитой явился встречать царицу.

С тачкой лепешек и явился – по такому случаю.

Жена без удивления провожала взглядом бесконечные лепешки, пожираемые тремя головами. Тачка опустела за минуту, Эвклей вытер мед с лысины – лепешки свежие! Так и текут! Цербер проглотил на лету последний желтый кусок сладкого теста, переступил с ноги на ногу… завыл отчаянно, голодно и зло.

Царице пришлось прикрывать руки ушами. Я стерпел: свыкся за несколько дней.

– А-а-а, – протянула жена, разглядывая стража, – Орф как-то забрался в храм, где держат священных птиц. Афина еще утверждала, что он не мог… сразу всех павлинов. Почему это так?

Я пожал плечами. Пес был зачат в Тартаре. Чего удивляться тому, что у него Тартар в глотке.

– Хорошо, – кивнула Персефона, пораздумав, - я скажу брату. Пусть пифии и прорицатели передадут смертным, что в подземном мире есть страж ворот. Пусть, отправляясь в дорогу за Гермесом, каждый теперь берет с собой медовую лепешку.

Цербер люто заколотил и без того ушибленным драконом о камни. В знак признательности. То ли голос понимал, то ли читал по глазам, но меня – если и удостаивал, то угрюмым взглядом, а жене расстилался ковром под ноги все четыре месяца.

Четыре.

Прощания всегда одинаковы. Это началось с первого же года, когда в последний день зимы я забыл что-то в той самой беседке и чуть не провалился в память по горло, когда услышал от входа:

– Я ухожу, – и увидел ее, уже в зеленом гиматии, с волосами празднично переплетенными лентами, с насмешливой улыбкой.

– Знаю, – слетело с губ эхо прошлого.

– И ничего не скажешь напоследок?

– До скорого свидания.

Какое там «до скорого», когда – восемь месяцев, а под конец – впору считать часы – не дни.

На второй год она явно ждала, когда я отправлюсь в беседку и произнесу положенное: «До скорого свидания». На третий я пришел туда по привычке. Гранат принес. Не знаю, зачем: так, в пальцах повертеть, наверное.

– … и ничего не скажешь напоследок?

Она подобрала с гладкого черного камня гранатовое зернышко.

– До скорого свидания.

Годы… годы – один сплошной круг повторений знакомых фраз. Бесконечное – «Подойди, можешь смотреть». Раздраженное – «Заткните собаку». Безразличное – «До скорого свидания».

Искусный аэд поперхнется – не найдет, что воспеть.

Только стук жемчужин тревожнее, звонче. Месяцы-жемчужины тяжелеют, неохотно скатываются по нитке, грохаются тяжелее свинцовых шариков… знают, что там, дальше.

Восемь. Четыре. Восемь.

Эреб.

И жемчужины больше не падают – молчат. Правильно молчат: в Тартар такие затишья. Во тьму Эребскую – перемирия. Лучше уж – туда, к мрачному пророчеству, к тому, от чего избавился только здесь, над Амсанктом: имя ему – бесконечность

Правда, обо всем по порядку.

Цербер выл отчаянно. Подземный мир с недоумением принимал в себя новый звук, непривычный, сменивший скрип двухвесельной ладьи Харона. Ладья большей частью болталась у пристани на том берегу. Год выдался скупой на войны и болезни, и смертные умирали мало, или вернее: они не умирали почти совсем, и Харон во всю глотку сетовал, что ему недодают оболов. А потому перевозил теней один раз в день. Драл втридорога, а у кого при себе ничего не было – тех еще и веслом охаживал.

Трехголовый страж вполне разделял великую скорбь перевозчика: нет теней – нет лепешек, да и гонять некого. Вот и выражал по мере сил своих. Две головы выли низко и сволочно, мрачными авлосами, а левая заливалась безумной флейтой и по временами скатывалась в визг.

– Накорми его, – бросил я Гелло. Но подземный подлиза только лунные глаза выпучил. «Кормят, – доложил. – Хорошо. Вкусно. С-с, характер».

Характер у деточки Тифона и Ехидны оказался в маму и папу: тачкой лепешек не заткнешь! Привезенную из дворца пищу проклятая тварь прикапывала возле ворот, после чего усаживалась, сворачивала колечками хвост-дракона, задирала морды – и принималась выть до хрипоты.

Гипносу полмира в ножки кланялось: «Побольше бы настоя!», кто не бегал к Гипносу – бегал к Гекате за сонными травами, Владыке же оставалось по ночам валяться на горячих простынях и услаждать слух жалобами трехголового пса на собачью Ананку.

Знал – не усну.

Год выдался паршивым не только для Цербера и Харона. Гелиос жарил землю, как остервенелый, так что Эринии прилетали вниз загорелыми, и осень выдалась похожей на лето – с пышными травами и одуряющими ароматами. А еще там, наверху шастал сын глупой Семелы Дионис, спаивал все окружающее и дарил смертным и бессмертным веселье, и оттого казалось, что зима никогда не придет, и я сбился со счета. Подземные ходили вялые и сонные, шептались о каком-то празднике на Олимпе, то ли в честь того же Диониса, то ли в какую еще честь. Словом, благоденствие без конца и края. А это значит – рано или поздно мир придумает, как развлечь своего Владыку.

Развлек меня Тартар.

Титаны бунтовали и раньше. Не то племя, чтобы смиряться. Пойдешь мимо врат Великой Бездны, прислушаешься… поднятые руки, сведенные плечи: «Мы! Мы помним! Мы выйдем отсюда!» Так кто их слушает, столетних узников?

А тут то ли Тифона растревожил вой сынка, то ли решили, что в мире слишком много спокойствия – разошлись.

В первый день только землю малость колебали, во второй – затряслись кованные Гефестом стены… я прислушался и махнул рукой. Уймется.

На четвертый день Тартар заходил ходуном. Закровоточили лавой подземные вулканы, заплевались черным дымом старые кратеры, Флегетон пылал лихорадочно, нездорово-желтым, будто решил под Гелиоса подделаться, тени начали тревожно вздыхать…

Я высидел несколько часов, шипя и потирая плечи, вслушиваясь в безумный гул голосов, прорывающийся из Великой Бездны. Потом приказал готовить колесницу. Сжимая двузубец прошел по дворцу, по которому в хозяйственном хаосе летали тени. Украшали дворец к приезду царицы, который через два… три дня? Забыл.

Во внутреннем дворе гулко и страшно орал Эвклей на какую-то овцу, которая не хотела умирать, и на тень, которая «Выхлестала всю кровь, скотина, куда теперь эту тушу?!»

А Цербер выл, тоскливо и неумолчно, вой прилипал к лицу, застревал в складках плаща, путался к гривах лошадей, когда я шагнул с колесницы на сырой берег Амелета. Ядовитая река дрожала и билась в своем русле, выплескиваясь на камни. Замерзшими листками трепетали стены из тусклого адамантия, и по временам мерно вздрагивали толстые врата, покрываясь шишками от ударов внутри.

Кованый рисунок на вратах не был заметен из-за следов ударов.

«Мы! Выйдем! Отсюда! Рано! Или! Поздно!»

Я не решился прикладывать к вратам ладонь – и отсюда слышно. Что там смотрят Гекатонхейры – вздремнули ли всеми головами?! Открыть проклятую дверь, ударить миром, ударить двузубцем, запихнуть лезущее изнутри «Рано или поздно» на положенное ему место…

– Радуйся, Владыка Аид!

Лишний голос. Ненужный. Среди хриплых воплей титанов – нежный, холодный, как мед после ледника. Она тут тоже лишняя, на берегу Амелета, где нет места ее покрывалу – с чуть прикрытыми легкой тканью волосами, с приветственной улыбкой на смуглом лице.

Глаза – глубже Великой Бездны: как бы не утянули…

– Радуйся, великая Нюкта. Не знал, что ты совершаешь прогулки в этих местах.

– Прогулки? – низковатый, ласковый смешок. – Мне достаточно выездов на моей колеснице в небо. Я направлялась в твой дворец, о Владыка, искала тебя. И тут, такая удача…

Удачнее некуда. Владыка сейчас по колени в камни уйдет. Ощущения – будто Тифон не плечи сам взгромоздился. Гикает и погоняет.

– Искала меня? Зачем же великой Нюк…

– Ну, зачем ты так, повелитель, какая я тебе великая. Велики теперь вы – Крониды. Мы – просто, – и улыбается: хорошо, мол, когда – просто! – Мой муж, Эреб хочет побеседовать с царем. Окажешь ли ты ему эту честь?

Еще бы не окажу. От таких приглашений не отказываются. В ответ на такую просьбу не то что на колеснице покатишься, а колесницу вдобавок к Тартару – на плечи и – бегом, быстрее квадриги.

Вырос сопливый малец, заметили. Эреб на моей памяти снисходил из сыновей только к Убийце – и то не заговорил, а ответил. К трем Кронидам в отчаянный миг Титаномахии он тоже снизошел – только чтобы заключить сделку, вырвать клятву о том, что на трон подземного мира сядет сын Крона. А тут вдруг все – и мне одному. Царем назвали. Великим. С почетом во дворец проводили. Нюкта глаз не сводит, дворец у нее по-праздничному искрится алмазной крошкой, слуги – в праздничных одеждах, будто хозяина встречать после долгой отлучки вышли.

А я…

А я дурак, кажется. Зачем я иду?! Зачем вслушиваюсь в молчание Ананки за плечами?! В тяжкое, раздирающее грудь молчание, которое лучше всякого крика молит развернуться, спасаться, бежать…

Поздно, вот она – дверь, увитая темными ночными цветами по такому случаю. Цветы пахнут Средним Миром и сеном, они уже подвяли в подземелье.

За дверью не храпели, и Нюкта тревожно прошуршала над ухом: «Он ждет тебя».

Не кивнув и не взглянув на нее, я шагнул, готовясь, как в тот раз – в полную тьму.

Но в покое горели факелы.

Зал был размером не меньше моего мегарона – и весь залит красноватым факельным светом. Факелы расположились в серебряных кольцах по стенам, пылали ало и ровно, но почему-то не давали ни дыма, ни тепла. Блики свивались и перекидывались по гранитным стенам, изрезанным рисунками и письменами. Такой же древней, затейливой вязью был покрыт каменный пол. Голый. Без признака ковра.

Дальний угол комнаты оказался занят гигантским ложем – просторным, застланным пышными шкурами зверей, которых я не смог опоздать. Ложе пустовало.

Зато в центре друг напротив друга стояли два искусно кованных, хрупких на вид серебряных кресла.

Юноша, сидевший в одном из них, наклонил голову в приветствии, когда я вошел.

– Здравствуй, мальчик, – сказал он тихо, и в тот же момент я окончательно понял, что зарвался и прибрел в ловушку, и назад не выйти – пусть даже дверь я за собой не закрыл.

Нужно было оставаться у Тартара. Или прыгать в Тартар – усмирять узников хоть как, хоть изнутри, только не поддаваться вежливым улыбочкам Нюкты…

– Приветствую тебя, о великий Эреб.

Он сидел ко мне правой стороной – картинкой с расписной амфоры. Амфору расписывал не мастер: нос у картинки длинноват, кудри редковаты, а бороды и так почти нет, три волосинки всего-то пробивается. Передние зубы, как у зайца, чуть вперед выдаются. Зато плечи широки и силы с виду – не отнимать.

Вот, значит, куда пропал Эврином-копейщик, который хотел шибануть меня в спину во время бунта. Я-то думал, почему он среди свиты мелькать перестал.

– У тебя ведь двое младших братьев, мальчик. Ты знаешь это: каково быть старшим, но не первым… Я был старшим среди детей Великого Хаоса, на заре времен. И он подарил мне меньше, чем младшей дочери – Гее. Сестре он дал возможность творить… созидать. Она сотворила целый верхний мир. Создала горы и моря, в которых зародилась жизнь. Мне хотелось того же.

Эврином… бывший Эврином говорит спокойно и ровно и настойчиво впивается взглядом, а я бегаю глазами по чертогу, будто что украсть решил. Куда угодно – только не ему в глаза, потому что там, в глазах, за пеленой мрака нет-нет да и мелькнет боль.

Недодавленного хозяина тела.

– И тогда я решил тоже сотворить мир, в котором воцарюсь. Создать его в недрах сестры-Земли, поблизости от Тартара, который тогда уже существовал. И столетия спустя я создал его. Я создал то, что ты знаешь под именем Эреба – подземный мир, который с течением времени начал принимать жильцов. Всех, кому было слишком светло наверху. Стикс, Ахерон, Лета, Коцит. Я прокладывал русла для них. Я принес от сестры первые семена асфоделей и саженцы ив и тополей. Сделал так, чтобы горел Флегетон. Я многое бы смог еще сделать, но не успел. Я не моя сестра. Я не умею творить. Я слишком многое вкладывал в свой мир, в свое творение – и он брал все больше и больше. И однажды он обрел свою собственную волю и забрал у меня то, что я не смог восполнить…

Я смотрел на шевелящиеся губы. Почти не слушал, только думал: зачем он ими шевелит? Ведь все равно не к месту получается, будто мертвяку невидимка челюстью двигает. Мог бы просто закрыть рот и вещать изнутри.

А в Тартаре титаны, вопя, лезли друг на друга, намереваясь во что бы то ни стало прорваться через Сторуких, раскачать двери, сломать стены…

– Я потерял тело, мальчик, – голос сгустился и выплыл из губ говорящего клубком тьмы. Факелы предупреждающе мигнули. – Потерял тело и вынужден был обречь себя на заточение в своем дворце… во сне… Ты умный мальчик. Ты знаешь, чего лишается бог, когда теряет свое тело?

Ответ был над нами – онемевшее с горечи, бессильное швырнуть зарницей в предательницу-землю Небо. Ответ был под нами – черные куски гниющей плоти, не могущие больше приказать ни одной секунде времени.

– Власти.

– Да… мальчик. Я потерял свою власть. Отдал ему. Миру, имя которому – Эреб. Он – тоже я, только не полностью. И он не подчиняется мне. Он вообще никому не подчинялся. Правители приходили и исчезали, не в силах совладать с его волей, а он устанавливал свои законы. А я ждал. Смотрел и ждал. Любое племя перестает быть вольным рано или поздно. Любому племени нужен царь. И любое племя понимает это не сразу. Оно будет сбрасывать своих вождей в пропасти и колоть их копьями. Оно будет бунтовать и бросаться в разные стороны. Но рано или поздно найдется царь, и тогда племя станет царством, и его история будет идти дальше…

Я рассматривал причудливые узоры, змеящиеся по граниту. Не станешь приглядываться – покажется: ребенок игрался в песочке, нарисовал палочкой завитушек. Присмотришься – увидишь изгибы Стикса, притоки Флегетона, окунешься в игру тополиной листвы по берегу Леты. Не карта – что-то куда более живое, отражение моего царства… или его мира.

Эреба.

– Я знал: однажды придет тот, кто сможет сделать этот мир царством. Подчинить своей воле. Я поклялся, что принесу ему дар, какого не получал ни один бог или первобог: передам ему всю свою оставшуюся мощь. Я сделаю так, чтобы его правление было вечным. Чтобы никто и никогда не смог покуситься на него.

В необъятном чертоге отдался одинокий звук – хриплый, неопределенный. Мой, то есть, из моего горла.

Вот бы узнать: а есть такие, кто бы стал покушаться?!

Их бы к Тартару сейчас. Узники беснуются все сильнее, выкрикивают хриплые, напоенные ненавистью проклятия, молотят узловатыми, заскорузлыми руками тьму и плечи стражей – Гекатонхейров. Раскачивают пасть бездны, чтобы та извергла их наружу. Вот-вот – и необузданная ненависть вырвет с корнем железные врата, скованные Гефестом.

– Ты примешь от меня этот дар, мальчик?

– Это слишком щедрый дар, о Первомрак. Неужели ты не потребуешь ничего взамен?

Все-таки не умею я бегать глазами как следует. Взять пару уроков у Гермеса? Брать уже будет некогда. Или некому.

Эреб перехватил мой взгляд. Усмехнулся той стороной губ, которая была обращена ко мне.

Глаз смотрел тускло и черно, как у хищной рыбины. За тьмой больше ничего не дрыгалось: предыдущий владелец тела был додавлен надежно.

– Что меня выдало? – спросил Первомрак с интересом.

– Тело. Тебе не нужно было селиться в Эвринома. От тебя самого звучало бы правдивее. Зачем ты взял тело?

Усмешка расширилась, и в щели между губ обнаружилась влажная темнота.

– В теле удобнее разговаривать. И еще я хотел, чтобы ты увидел.

Он повернулся ко мне лицом.

С левой стороны под кожей перекатывался волнами густой мрак. Растягивал, пробовал на прочность, каждую секунду грозил прорваться наружу. Угол губ истлел, и в просвет стали видны зубы. Глаза не было – осколок черноты, в которой нельзя было рассмотреть оттенков.

- Видишь? – хрипло спросил Эреб, плюясь клочьями темноты при каждом слове. – Со всеми так. Все. Титаны. Чудовища. Полубоги. Каждый. Не могут вместить. Не выдерживают…

Я поднялся, глядя, как Эреб досадливо проводит по щеке Эвринома, а желтоватая кожа полосками сползает под ногтями, и в образовавшиеся щели льется мрак.

– Поэтому нужен был я?

Но уже знал: поэтому. Кронид, бог, новое поколение, новая сила, тот, кто сможет подчинить мир… вот, значит, зачем им так отчаянно нужен был Кронид на троне, вот почему Эреб так настойчиво совал нам правление, брал с нас клятву в обмен на помощь…

Они планировали это еще в Титаномахию.

– Да, – подтвердил Эреб, тоже встал, мертво шатнувшись вперед. Тело Эвбея трещало и разбухало, не в силах удержать мощь Первомрака. – Клятва была из-за этого.

Кожа треснула на шее, порвалась – и в образовавшуюся щель хлынуло черное, густое, со множеством извивающихся конечностей, разорвало жалкую оболочку в клочья, загасило факелы, превратило чертог в сплошную обвивающую пелену тьмы.

Я еще успел схватиться за двузубец, потом подумать: а чем я его буду бить?! Создателя и властителя мира? Потом меня обволокло, закружило и понесло, мрак душил и обжигал, ощупывал лицо бесконечностью мохнатых, липких паучих лап с хищной радостью: ничего личико, в самый раз по размеру будет. Мрак лез в глаза, в уши, в грудь, впитывался в кожу и сковывал руки обжигающими кандалами, и я почти сразу наплевал на сопротивление, на то, что я воин – на все. Осталось только бесконечное: «Держать, держать, держать» – как тогда, в Титаномахии, потому что титаны все еще бьются о сторожей, и если я отпущу сейчас – Гекатонхейры могут не выдержать…

Я удерж…

Пальцы стискивали двузубец. Нагретый пахнущий раскаленной бронзой. Ненужный и глупый.

Как и я – лежащий на полу. Скованный моими пальцами – как я был скован по рукам и ногам цепями мрака. Черными, толстыми, почему-то горячими.

Титаны все еще рвались из своей темницы, но темница стояла, сторожа никуда не делись, я удер…

Да скорее – меня удержали.

По губам текло что-то теплое, грудь сдавливал недостаток воздуха. Пол подо мной тоже был жарким, будто нагретая под утро постель со скомканными простынями.

Только каменная.

Косматое, многорукое воплощение первомрака клубилось в покое, заполняя его собой, превращая чертог в скромную комнатку.

– Противишься… – голос из прошлого. Глубокий, древний, глухой. – Зря. Это величие. Мощь. Власть. Согласишься – будем вместе… вдвоем. Оставлю тебе часть…

Часть меня. Огрызочек прежней личности на задворках эребского величия. Честный обмен: мне – бесконечную власть над миром, который охотнее подчинится своему создателю, чем чужаку. Эребу – тело, которое может его вместить. И тоже власть.

– И все равно… меняться…

Что там говорят про молчание? Что оно выражает согласие? Хочешь услышать несогласное молчание, а, великий Эреб? Хочешь услышать молчание, в котором тебя посылают в Тартар, ах, ты же знаком с Тартаром, он тебе брат… тогда к папаше-Хаосу?

– Зря… – просипели из мрака. Одна из лап нетерпеливо потянулась к моему лицу.

– Подожди.

Прошуршало по полу тонкое покрывало. Обдало холодком иссохшие губы: потянуться бы, напиться ночной влаги! Душная тьма перед глазами развеялась, выступили стены, потолок… моя рука, сжимающая ненужный двузубец.

Заворчал, зарокотал что-то недовольное Эреб совсем близко.

– Дай мне посмотреть на него. Поговорить с ним. Может, он сам…

Во рту было полно ихора – позабытый за последнее время привкус. Ихор вытекал из носа, толчками заливал горло изнутри, бешено лупил в виски, из-за него я не услышал, как она приблизилась.

Почуял холодную ладошку на щеке. Нюкта повернула мне голову так, чтобы я смотрел на нее.

– Не отворачивайся, мальчик… смотри. Слушай. Ты поймешь, ты ведь всегда понимал как никто. Пожалуйста, согласись на то, что сказал муж. Он сделал тебе щедрое предложение. Вы будете править вместе.

Дернул углом рта. Предложил волк зайцу вдвоем пообедать …

Густая туча мрака царила за ее плечами. Отпусти – бросится. Из тучи выходил, вылеплялся поджарый остроухий пес – я знал это рычание, слышал его много раз, помнил по снам.

Мир подземный. Отражение и мощь всего царства, которым так удобно – бить…

– Может быть, ты думаешь: мы алчны? Нам нужна власть? Царствование? Корона? Нет, мальчик… мы идем на это только для одного: чтобы избавить наш мир от страшного врага, от врага, какой еще никогда к нам не спускался.

Держать, держать, держать… что ж они там в эти двери колотятся. Учуяли слабину. Хорошо удерживать Тартар, сидя на троне, сражаясь с великанами, разъезжая в колеснице… Плохо – вот так, на полу, с раскинутыми руками и ногами, глядя в лицо великой Нюкте.

Пытаясь понять, что она там говорит.

– Враг? Какой?

– Ты, мальчик…


* * *


– План был плох. Он был хорош – и плох. О, как был хорош этот план! Посадить на трон подземного мира олимпийца. Сына Крона. Бога, у которого хватит сил удержать мир, превратить его в царство, подчинить своей воле! И мы выбрали его – выбрать было легко, только один не побоялся сойти под землю, просить совета у подземных. Один – предложил чудовищу брататься с ним! И мы выбрали и довели до конца – и ошиблись.

– Почему?

– Потому что мы его выбрали.

Губы слиплись, не слушаются. Тартар отравляет кровь, стучит в виски: нет, я держу, не дождетесь. Буду держать, пока мне не прокусят горло.

Черный пес подбирается, оскаливается, но кусать не собирается: Нюкта расхаживает между нами. Рассказывает кому-то – то ли мужу, то ли псу, до чего был хорош план. И до чего нехорош.

– Ты еще не понял опасности, муж мой, ты видишь в нем лишь того, кто даст тебе власть. Кто даст тебе тело. Но все сложнее. И хуже… Если ты не остановишь его сейчас – через несколько лет тебе просто не дадут его остановить. Поднимутся стигийские жильцы. Приползут тени. Нимфы Коцита. И разнесут твою обитель по кусочкам за то, что ты покусился на их Владыку. Потому что он правит не страхом, как должен бы. Не непреклонностью! Не холодом и упорядоченностью! Он влюбляет их в себя! Влюбляет до полного обожания, до слепой преданности! Тот, кто должен был возвыситься над ними. Загородиться золотым троном! А он пришел… из светлого мира, сын Крона и брат Зевса, и вот он пирует с ними и входит в дома чудовищ. Он хвалит узоры из костей и выслушивает байки о кровавых трапезах, и они! Они! Говорят! Что он подземный! Забывая, какими должны быть сами!! Мальчик, неужели ты не понимаешь, что делаешь?!

Я равнодушно следил за ней, за черным псом… Сознание норовило сбежать из тьмы, из пут тела, – туда, к Тартару, где содрогаются мощные створки дверей, где руки Гекатонхейров оплетают рвущихся наружу беглецов…

– Мы должны были понять это раньше! С Таната! С Гипноса! Ата, которую я познакомила с тобой сама, – говорила только о тебе, а я не слышала… не думала… Что ты притащил с собой в наш мир, мальчик?! Что сделал с ним?! Ты не слышишь и не понимаешь законов, идешь в обход их и устанавливаешь свои… Мальчик, что же ты натворил…

В Тартаре стихало. И в голове тоже. Правда, вдохи получались мелкие, неровные, неаккуратные, и лицо Нюкты проступало перед глазами смутно. Виднелись белые зубы, открытые в страдальческой гримасе, искаженные черты…

– Чудовищам никто и никогда не был нужен. Наш мир не знал этого. Ты думаешь – Ехидна хотела детей?! Или Ахерон – первенца? Аксалаф, Гелло, Алекто, Керы… ты пришел и принес жизнь в мир смерти и ужаса, и привязал их к себе адамантовыми цепями, и даже не понимаешь, что делаешь. Ты просто дышишь, судишь, разбираешь их дрязги… Не замечая, с каким обожанием смотрят на тебя. Как ловят твои взгляды. И цепи становятся все короче, и настанет день, когда ты прикуешь мир к себе намертво, сделав его не царством, а своим…

Губы брезгливо дернулись, не желая выговаривать слово. Простое слово, коротенькое, смертное – не для царей, не для первобогов, даже не для богов: у них-то повсюду дворцы, домами они их редко когда называют.

– И если бы мы воспитали тебя правильно – я приняла бы даже это. Но мы воспитали тебя неправильно. Нужно было швырять тебе кусочки власти – чтобы ты пропитался желанием сесть и править, но мы сотворили из тебя воина, и власть не имеет для тебя никакой ценности. Ты не думаешь о ней. Не наслаждаешься ей! И если однажды ты решишь выбросить свой жребий – ты убьешь мир своим уходом. Подданные живут без царей. Псы без хозяина издыхают.

Все, молчат в Тартаре. Услышали, небось, слова многоопасливой Нюкты. И за бока похватались. Вон, Эреб хрипит от смеха: потолок ходуном ходит. «Какое – выбросит? – хрипит. – У него впереди – бесконечность…»

Осекся. Потом еще насмешливее захрипел. Потому что ничего у меня впереди не бесконечность.

Сколько Нюкта еще разговаривать собирается? Вот столько у меня впереди и есть.

– Я никуда не собираюсь.

– И можешь поручиться за это? Можешь поклясться Стиксом – что не уйдешь? Не исчезнешь, невидимка?! Не надо, не раскрывай губы. То, что ты сотворил с миром и с жильцами… на это больно смотреть. Может быть, мы еще сможем все исправить.

Погладила по щеке. В глазах – не разочарование, не боль, не насмешка… Так – грусть вековая, усталость. Много чего понамешано.

– Прости, мальчик. Это наша ошибка. Не надо было затевать эту игру. Брать с Кронидов клятву. Тогда ты сейчас бы правил наверху, и все было бы хорошо…

Помедлила, глядя на меня. Может, собиралась еще раз попросить меня согласиться на щедрость ее супруга. Потом вздохнула, покачала головой…

Ушла, унося с собой прохладу, и духота навалилась опять.

Ихор начал застывать на губах влажными корками.

– Я бессмертен. Ты не забыл об этом, о великий Эреб?

– Помню… – просипели из тьмы.

Но он же не станет рубить меня мечом, на куски кромсать, как мы – отца. Не станет даже швырять в Тартар. Он расправится со мной с помощью моего же мира – вот он ступил на середину комнаты, черный пес, я гляжу в оранжевые точки глаз…

Небось, только и ждал, когда его создатель позовет, когда можно будет расправиться с чужаком.

Что будет, если на Зевса в секунду уронить небо? Или на Посейдона опрокинуть всю мощь моря?

Эта тварь клыками выдернет меня из тела, тело останется живым – на потребу Эребу, а я – бесформенным духом, наподобие отца в Тартаре. Безумным, потому что после того, как меня придушит вязкая тьма, я вряд ли окажусь в своем уме.

– Лежи спокойно, мальчик… – хрипело сверху. – Больно не будет. Потом не будет. Эреб заберет тебя и растворит в себе: ты не думай, он это умеет… он тихонько, тихонько…

Одному Тартару знать, сколько ненасытный Эреб за это время растворил в себе. Бессмертных сущностей.

Вот, значит, из чего сплетена воля этого мира. Вот откуда нежелание повиноваться и вечное «Он слишком я, но не полностью – я».

– Иди, Эреб, – ласково просипело бесформенное облако из тьмы. Своему созданию и выкормышу. Отражению мира. Носящего одно имя с первомраком.

Я лежал, чувствуя, как застывает в груди проглоченная с воздухом темнота. Петли крепко держали запястья.

Черный пес – дыра в темноте, мрачнее мрачного, – сидел, думая о чем-то своем и косясь на стены огнистыми глазами. Ничего, не торопился рвать.

Наверное, был малость глуховат.

– Эреб! – повторили властно и гулко.

Собачина дрогнула ухом и не шелохнулась. Хрипло рыкнула изнутри. Тревожно, невнятно.

Мир сидел на заднице, вытянув палкой хвост, и бессмысленно пялился в стену. Флегетон, Ахерон, ледяная мощь Стикса, и лава вулканов, и тополя в моем саду…

– Эреб!

Дрогнули стены. Больше не сдвинулось ничего. Только понимание в висках у меня дрыгнулось.

Шевельнулись губы в корках от ихора. Сначала бесшумно, потом пропустили шепот:

– Аид…

И собачий хвост радостным молотом ударил по каменным плитам.

Сердцем – в ребра.

Кровью – в виски.

От стены донеслось изумленное всхрапывание, потом сгустилась душная, давящая, тень, рванулась косматой ладонью – взять самому, придушить…

Хриплое рычание. Тень развернулась навстречу тени.

Ладонь Эреба, великого Первомрака и создателя подземного мира висела в воздухе. Напротив ладони, скалясь и яростно глядя оранжевыми глазами, застыл сам подземный мир – взбешенный пес.

Защищающий своего царя.

Мой мир, мой Аид, мое имя…

И путы стали смешными и неважными.

Я поднялся и легко вдохнул воздух своей вотчины, где для меня больше не может быть ничего чужого. Шагнул вперед и положил руку на холку черного пса – ладонь почувствовала огонь и жар, и вязкость тины стигийских болот, и мягкость стеблей асфоделей.

– Убери руку, – сказал я тихо.

Поднимать голову было не нужно. Я видел Эреба – остатки Первомрака, клубящееся, многорукое, выпускающее из себя все новые паутины тени. Сердцевина тьмы наливалась спелым гневом: ты так?! Отнял, значит? Ничего, поборемся!

– Нет, – сказал я. – Мне незачем бороться. Я не буду бороться.

Рычанье мира стало тише, оранжевые точки глаз приугасли. Руки Первомрака рванулись вперед – многопалые, с хищными когтями: разорвать по кусочкам!

– Я прикажу тебе. Властью, которая у меня есть. И которой нет больше у тебя.

Лапы замерли. Черное облако то увеличивалось, то опадало, будто чья-то грудь ходила ходуном.

– Прочь с моей дороги, старик, – холодно и невыразительно выговорил я, поднимая двузубец. – Это приказ твоего Владыки.

Мир, получивший сегодня мое имя, настороженно жался к ногам.

Облако опало, увяло в бессилии. Последняя попытка Предвечного Мрака вернуть власть разбилась о каменный лоб невидимки. Сердце Эреба теперь стучало в стенах медленно и благодушно: старик уходил в сон, погружался в свою вечность…

Наверное, теперь пробудится нескоро и будет снить коварные планы: как еще добиться власти, как обрести молодость, отомстить за поражение…

Опираясь на холку своего мира, я добрался до дверей. Сам бы и не нашел. Закрыв глаза, потому что не хотелось видеть живую, извивающуюся темноту, провел пальцами по двери раз, два… нащупал ручку.

– Ты смешной, новоявленный царь, – выдохнули позади. Мечтательным, сонным тоном. – Ты опять не знаешь, во что ввязался. Имя войне, в которую ты вступил, взяв этот мир, – бесконечность…

Хорошая попытка оставить за собой последнее слово. Я не ответил: толкнул дверь жезлом и вывалился в синеватую прохладу дворца Нюкты. Вздохнул, вытер наконец лицо.

Помотал головой, отгоняя дурацкое «бесконечность», сказанное неизвестно к чему и зачем – запоздалая угроза тому, кому страшен теперь разве что Тартар с его узниками.

Черный пес растворился – канул в мир, отражением которого был. Надо будет – явится, стоит только по имени позвать.

По моему имени.

Нюкта все-таки ждала недалеко: прозвучали легкие торопливые шаги по коридору, зашуршала ткань.

– Ты вернулся! Ты смог! Мой хороший…

Я не дал себя обнять. Отстранил, держа за плечи. Поглядел в глаза – глубже Океана и древнее Олимпа. И радостные звезды в глазах угасли, оставив место страху, когда она поняла, кто стоит напротив нее.

– Да, – сказал я. – Я смог. Не люблю недомолвок. Я не успел сказать тебе, дочь Хаоса, что, если бы вы не взяли с нас клятвы – я все равно бы выбрал этот жребий. Не вы предназначили мне его.

Это было достойно Ананки. Прислушался: не подаст голос, нет? Нет, молчит, обижена еще. Только из-за спины – довольный вздох…

И другой вздох – бездна горечи – из груди Нюкты.

– Значит, ты теперь полноправный… И что будешь делать, малыш? Покараешь? Вышлешь? Придумаешь унижение, как Харону?

У нее в глазах было много чего. И какой-то давний разговор с Убийцей, и безнадежность, и отчаяние от собственной ошибки, и страх за мужа… Нашла за кого бояться. Вон уже опять захрапел. Через стенку слышно.

– Ты мать Таната. Мать Гипноса. Кер и Эриний. Мне ли карать тебя, первобогиня? Скоро ночь. Люди ждут твоего покрывала.

Она смотрела молча, теребя в руках полупрозрачную искристую ткань. Снизу вверх: как я ни сутулился, а ей приходилось голову задирать.

Потом вдруг усмехнулась. Хорошо так, по-старому: прохладной, загадочной улыбкой.

– Я ведь говорила дочке. Это я говорила ей: ты умеешь производить впечатление… на подземных. Тебе пора, Владыка. Тебя ждут в твоем царстве.

Вот так. Приковали к стене, придушили мраком, чуть из тела не выдернули, а после выдворили из дворца – подземное гостеприимство.

Еще, небось, и Геката с ядом заявится.

И ведь явилась же все-таки – не прогадал. Трехтелая прогуливалась недалеко от входа в Тартар. Подметала белесую пыль по берегам Амелета густо-багряным с золотым шитьем гиматием. Туда-сюда. Обычное дело – возле Тартара прогуливаться, ждать Владыку.

И убранство для Владыки при себе держать – роскошный фарос, пышет огнем, поблескивает пламенным шитьем, позвякивает не свинцовыми – золотыми шариками на подоле.

– Владыка! Подданные с нетерпением ждут тебя во дворце! Они прислали тебе праздничные одежды, чтобы ты мог явиться во всем величии…

Во всем величии – и в Тартар в такой одежинке. Там-то подданные точно обождались. Аж отсюда слышно – как стонут.

Отравленный плащ на плечи – а дальше Владыка не скоро покинет самую гостеприимную часть своего царства.

– Кутайся в свои дары сама, Трехтелая. У меня не настолько короткая память.

Свернул с дороги, уводившей к дворцу над Флегетоном, на еще более широкую – к адамантовым вратам. Пленные протоптали ее один раз, за ними прошли Гекатонхейры – вот и осталась дорога, чуть ли не шире Стикса. И тропа эта не зарастет: нечем. Растений возле Тартара нет.

Приложил ладонь к вечно теплому адамантию. Уловил тяжкий, недоуменный гул Гекатонхейров: и чего там не сидится дуракам внутри?! Различил ухмылку Великой Бездны, обжигающую, выворачивающую ненависть узников… Вслушался в многоголосые проклятия, чтобы услышать жалобы того, кто оказался в Тартаре еще до Титаномахии.

– Путь от дворца Эреба, – сказал я. – Родная дочь. Отравленный кинжал в шею. Яд, неопасный для бессмертных – просто вызывающий дикую жажду. Так, что напьешься из лужи мочи, если она будет под ногами. Но под ногами был Амелет.

А Кронова речушка уже тогда текла ледяным ядом и умела отнимать силы. Ненадолго – если это титан.

– Сколько нужно времени, чтобы толкнуть в спину?

Может, она даже не сумела спихнуть его в Тартар. Великая Бездна могла с удовольствием докончить начатое.

Геката стояла в десятке шагов, вцепившись в отравленный плащ. Вуаль взлетала с лица от тяжелого дыхания.

Взглядом чаровницы можно было вскипятить воды Стикса.

– Значит, ты помнишь… о Первейший. Владыка… – вытолкнула, будто с тошнотой. – Или, может: мне звать тебя Эребом? И что ты будешь делать теперь… если помнишь? Сбросишь в Тартар? Сошлешь на Поля Мук? Придумаешь иную кару?!

Сошлю – это точно. К Нюкте бы тебя, чтобы вы вместе задавались дурацкими вопросами: «Что он будет делать теперь?!»

Я зевнул – длинно, прочувствовав всю усталость прошлых ночей. Хотя почему не спал – уже не помнилось.

– Высплюсь.

Взлохматил волосы (ремешок с них остался где-то во дворце у Эреба), смерил внутренним взором расстояние до дворца.

Нет, не буду колесницу звать. Лучше так дотопаю: мир несет бережно, будто на ладонях.

– Неужели века сна не дали тебе долгожданного отдыха, о повелитель? Разве Первомрак мало почивал…

– Немало. Или мало. Навести его в его дворце – и спроси сама. Если разбудишь.

Выражение лица Гекаты окупило все. И таинственные ухмылочки, и ядовитые шепотки на ухо жене (а ты думала, я не слышал, Сотейра?!) – и факел, летевший в меня во время бунта. Даже Гермес – торгаш по натуре и вор по призванию – признал бы: расчет с лихвой.

Какая уж тут вуаль, какая таинственность: шесть рук – дурные метелки, шесть глаз – надутые воловьи пузыри, три рта губами шлепают, а выдавить могут только одно:

– Т-ты… т-ты?! В-владыка?!

– Сотню лет уже Владыка. Попроси водицы у Мнемозины. Царей в лицо нужно знать.

– Как ты… как… что ты наделал?!

Иди, великую Нюкту спроси. Она тебе свою беду с порога выплачет. Заодно можешь ей плащ для мужа передать – пусть вечность полежит, пока не истлеет.

И я понимаю, Геката, что для тебя легче было бы отравить мое тело и спихнуть в Тартар, но характер у меня скверный, а потому – смирись. И припрячь плащик, пока я не взялся за двузубец.

Всё это я выложил взглядом, отодвигая чаровницу в сторону. Она молча покачивала головой – левой, призрачной, телесная так и застыла, недоверчиво оглядывая с головы до ног, как бы не понимая, как она могла упустить усталый вид, ссутуленные плечи, холодную черноту взгляда…

– Почему? – наконец спросила она тихо. – Почему Перс поддался, а ты вышел от Эреба собой?

– Почему Крон в Тартаре, а я нет? Почему правит Зевс, а не Тифон?

Геката медленно опустила на лицо вуаль – теперь были видны только кровавые губы.

С дрогнувшими углами.

Полноправный

Вода Амелета пропитывала упавший в нее фарос. Багрец чернел, золотые шарики бились друг о друга. Яд боролся с ядом, прорастая по ткани мелкими огоньками, трон свой могу поставить: эта одежда прилипает к коже и заставляет тебя гореть.

– Отец не был Владыкой, – голос Гекаты был вкрадчив, как прежде: шелестение выгодно глушило подавляемую боль. – Он вошел к Эребу просить совета. Потому что не мог справиться с миром. И он не устоял.

– Да.

Если бы Левка не выпила из Амелета, если бы в отчаянную минуту бунта я рванул не к выходу, а ко дворцу Нюкты за советом, не совладав при этом с миром – что было бы? Одному Эребу известно.

– Насколько быстро ты поняла?

– Быстро. Я видела прежних…

Танат же еще говорил, что к Эребу входили и выходили. Разные. Сколько раз Первейший облекался в новую божественную плоть? Сколько раз плоть, не вытерпев и не вместив могущество Первомрака, швыряла себя в Тартар, рассыпалась прахом, прыгала в Стикс?

Перс оказался крепче других, зато ему не повезло с наблюдательной дочерью.

– Он проклинал меня, пока глотал из Амелета, – мечтательно глядя на растворяющуюся в воде ткань, прошуршала чаровница, – проклинал на два голоса. И когда я сталкивала его – проклинал. Потом он упал, и мир опять сделался свободным…

И тихо, низко засмеялась, хотя грудь ходила ходуном, как от сильного хохота. «Сделался свободным, пока…» – вот, что было в этом смехе.

Правда, неясно, смеялась она над миром, над Эребом или над собой.

Да и неважно. Вообще, все неважно, когда во дворце теплая постель.

Геката что-то проговорила в спину – что-то о том, что знала бы – прихватила бы с собой для меня настоящий плащ. Только не пропитанный ядом, а так… Я отмахнулся, развернулся и зашагал по дороге, норовившей ласковой псинкой подкатиться под ноги.

Голос Трехтелой невнятно навевал какую-то новую битву, но о битвах думать не хотелось: хотелось – о привале и хорошем кратере вина. А битвы – это потом.

О, великий Эреб, твое насмешливое «бесконечность» созвучно отцовскому «рано или поздно», а с ним я как-то справляюсь уже не один год.

Разочарованный Первомрак за спиной храпел во всю мощь, мир глухо ворчал чревами вулканов, а Тартар помалкивал.

Только на плечи давил тихохонько, зараза.

Спать хотелось все сильнее – когда я потерял сон? Семь… восемь дней… Гипнос все жалостно посматривал со своей чашей. Ну, вот теперь пусть прилетает и кропит.

Под ногами с чего-то попадались сорванные асфодели. Вперемешку с нарциссами и темными болотными растениями – ядовитыми, как варева Гекаты, зато не лишенными своеобразной красы. Тени толпились вокруг Белой Скалы, а от дворца к истокам Леты неспешно брели Эрида и Немезида – обе в праздничных одеяниях. Заметили меня – сперва вытаращили глаза и оглянулись на дворец, потом торопливо склонились, пряча коварные усмешки.

Я что – должен был быть во дворце? Или, того хуже – у врат собственного мира (потому что именно туда непонимающе скосилась Эрида)?

И что за праздник сегодня – или в подземный мир прибыли гости, пока мы с Эребом пытались поиграть во владычество?

«Четыре. Восемь. Четыре», – укоризненно отстучало сердце.

Сегодня что – первый день зимы?!

Дворец пылал факелами и сиял драгоценностями – как Олимпийский, до слепоты. Во дворце и его окрестностях было не протолкнуться от ожидающих пира – ведь должен же Аид Гостеприимный и Щедрый делиться радостью от встречи с женой?!

Эвклей, попавшись в коридорах, чавкнул что-то укоризненное – в нужный момент, мол, хозяина не видать…

– Где царица?

Впрочем, что я спрашиваю, и без того ясно, где.

В общей спальне неспешно снимает расшитый цветами фарос, который на прощание набросила на нее мать. К пиру она выйдет в багровом убранстве – олицетворение пламени моего мира, и медь волос, которая сейчас скользит по белым плечам, будет выглядеть раскаленной, как из горна.

И на шее, которую сейчас нежно обвивает ожерелье из маргариток, у нее будут гореть рубины – будут, потом, потому что пир еще не сейчас, ибо нет толку в пирах, на которых муж пожирает жену глазами.

– Твоя вотчина обширна, царь мой, – сказала она, и убрала из волос колокольчик – след венка. – У тебя столько забот. Наши подданные встретили меня хорошо, не волнуйся. Всё твердили, что ждали этого дня с моего ухода и не могли его пропустить.

И нахмурилась, изо всех сил стараясь не дуть губы. Потом с недоумением посмотрела, как я наполняю и осушаю чашу амброзии – иначе уснул бы, не ответив.

– Ждали не только они. Но мне пришлось задержаться.

Гиматий не хотел стягиваться. Вызывающе непраздничный и темный – как прилип к телу, подставляясь под взгляды жены. Под конец я все-таки сообразил – отставил двузубец, который так и норовил слиться с ладонью…

Гиматий в угол. Сам упал на кровать. Искуситель-Эреб сладко захрапел в отдалении – так мне сегодня и настой Гипноса не понадобится…

Жена смотрела, приподняв брови, и глаза на секунду вспыхнули зеленым подозрением.

– Что же так утомило тебя, мой царь? Суды? Муки и крики грешников? Может статься – какая-нибудь прыткая нимфа или богиня, из-за которой ты забыл о том, что я сегодня спускаюсь?

Сказать, что ли – Эреб? Еще не так поймет. Зевс как-то поведал, что Гера не так понимает решительно все, впрочем, у нее есть на то причины…

Промолчал.

Только смотрел из-за полуприкрытых век – на вспышки меди в огне факелов, на неровно вздымающуюся под светло-зеленым хитоном грудь, на золотой браслет в виде змейки, соскользнувший к локтю, когда она подняла руку, поправить волосы…

– Ты устал. Может, мне лучше удалиться?

– Нет. Иди сюда.

Не удержу? Чушь, привык, свою ношу я унесу и в полусне, и во сне и даже в этом полубессилии, вызванном схваткой с прежним Владыкой. Эреб, ты же не мог надеяться, что я уступлю тебе это? Мир – может быть, но не возможность заснуть, убаюканным ласками любимой женщины, слушая ее голос…

– Говори со мной.

Я любил слушать, как она говорит. За вышиванием, или расчесывая волосы, или просто сидя на постели, закутавшись в меха – она всегда мерзла первые дни, как спускалась, потом привыкала, только румянец верхнего мира немного блекнул…

– Что ты хочешь услышать, мой царь?

– Разве в верхнем мире не накопилось новостей?

Она вдруг побледнела, и в глазах сверкнула зеленая игла воспоминания, от которой моя сонливость исчезла без остатка. Но уже через миг жена опустила глаза и принялась бездумно играть завитком волос.

– Новости? О, их как всегда множество, но почти все скучные. Люди сейчас необычайно щедры на жертвы и вовсю благодарят богов за свое процветание. А на Олимпе гремят пиры, – она запнулась, – и собираются устраивать грандиозный праздник в честь очередной годовщины победы над титанами. Праздник еще нескоро, а подготовка к нему уже началась…

– Ты сможешь отлучиться на Олимп.

Под моим пристальным взглядом она еще больше потупилась.

– Это ни к чему, праздник выпадает на лето. И я знаю, что тебя тоже пригласят, поэтому…

Я только фыркнул. Гермес как-то честно отчитался, каким образом ему поручают меня приглашать. «И скажи брату, что он совсем забыл Олимп. Пусть веселится с нами!» – это Зевс в присутствии всех. «И только попробуй сказать это так, чтобы он захотел явиться!!» – а вот это Гера и Деметра, чуть попозже, наедине.

И кому захочется портить праздник созерцанием подземного Владыки?

– …пытался отыскать Диониса, он ведь бог вина! Но Диониса не удалось найти даже ему. Кое-кто говорит даже, что он направился в подземный мир.

– Что ему здесь понадобилось?

– Наверное, решил, что здесь не помешает веселье и хмель.

Да уж. Напоить вусмерть весь мир, заодно в Тартар пару сотен пифосов плеснуть – то-то веселья прибавится!

– Гермес не рассказывал тебе про Афродиту и Ареса? Они так глупо попались Гефесту в прошлом месяце. Что они любовники – знал весь Олимп, но Гефест закрывал глаза, пока ему не донесли… должно быть, это была Ата: у нее свои виды на Ареса. Или Гермес, у которого виды на Афродиту. Некоторые говорят, что это Гелиос – всем же известно, как он любит подсматривать… В общем, Гефест выковал золотую сеть, подвесил ее над своим ложем и заявил, что его не будет несколько дней: он на Лесбосе, мастерит себе новых помощников. Конечно, Арес не упустил шанса… Представляешь, они заметили сеть только под утро! Так и лежали, пока Гефест ходил за остальными богами. А Гермес сказал, что готов поменяться с Аресом местами. Даже несмотря на сеть.

И негромко засмеялась. У них там, кажется, нелюбовь с Афродитой. То ли соперничество за то, кто самая красивая богиня, то ли еще что.

Вот-вот судью себе найдут: пастушка безмозглого. Чтобы избрал прекраснейшую.

Впрочем, наверное, у Персефоны-то хватит ума на такое не пойти.

– Афродита теперь возвращает девственность на Кипре. А Арес должен заплатить Гефесту выкуп… и еще он должен Посейдону, который его освободил.

– Посейдон?

Что Жеребец толчется на Олимпе? Гермес не так давно доносил, что в последний разговор с Зевсом у братьев чуть до молний не дошло.

– Дядя прибыл на пир, – с неохотой, – в мою честь. Громовержец не очень его жалует после того пророчества, о котором говорил Прометей. Но дядя решил посетить мои проводы, и Зевс был с ним радушен. И с его женой.

Догорающий факел подарил последние блики щекам жены, на которых опять не осталось румянца. Забелел в полутьме кончик вздернутого носа, заалел уголок искривленных губ.

– Дядина жена ужасная дура, ты знаешь? Слезливая, жалостливая, податливая дура. Вечно охает, ноет и причитает: ах, он мне неверен! Ах, что я могу с ним поделать, он предпочитает мне мальчиков! Ах, от шумных пиров у меня болит голова! Ой, от него пахнет вином, мне достался такой ужасный муж!!

Замолкла, подобравшись на кровати, как тигрица перед прыжком.

Ладно, пусть договорит. А потом, раз уж сна и так нет…

– Тетка Гестия жалеет ее. А мать и Гера над ней смеются. Афина – презирает, правда не за плаксивость, а за приставучесть: Амфитрита вечно ко всем привязывается со своими вопросами. На этот раз начала спрашивать у меня, когда я рожу первенца.

Нужно было прерывать этот разговор. Поцелуем, словами. Жестом.

Поздно. Во рту – вкус желчи Ехидны, первого дня после свадьбы, хриплый крик царапает память: «Кронид!!!» – и льдом сочится памятный ответ: «А у меня и так никогда не будет детей».

Захотелось притянуть жену к себе, обняв за плечи. Не заниматься любовью, которая никогда не даст плодов. Просто сидеть, пока она не поймет. Или пока у меня не станет достаточно твердости, чтобы сказать ей это.

Впрочем, наверное, она знает сама – сообщила услужливая Геката, или, может, Стикс, счастливая материнством, потому что всего лишь живет в этом мире, а не владеет им…

– Что ты сказала?

Она с удивлением смотрела на мое напрягшееся лицо, на то, как я приподнялся…

– Правду.

Наяву представилось, как хмыкнула Гера – «ну, конечно, еще и бездетный!», закатила глаза («Хвала Хаосу Животворящему!») Деметра… Зевсу потом донесут – не поверит, Посейдон вином подавится – бесплодный Кронид, это как?!

– Что ты сказала?!

– Правду. Что не хочу от тебя детей.

Мир отполз подальше и притаился – чтобы его не ударило судорогой боли.

В отдалении проснулся Эреб. Сладко зевнул из своего дворца в мое окаменевшее лицо.

«Бесконечность», – напомнил ласково.

Сказание 10. О разумных решениях и об осознанном безумии

Голые сучья

Дрогнут от хлада,

Клонятся вниз.

Тщетно кипучий

Сок винограда

Льет Дионис…


Г. В. Иванов.


Мать Богов, Звездоглазая Рея, что ты твердишь свои глупые сказки ветру и морю?! Кому охота слышать о Кронидах? О том, как Посейдон проспорил Афине Аттику. Или как Зевс зачинал очередного ребенка три ночи. Как Гера мстит любовницам мужа, или как Деметра однажды попробовала мясо смертного…

Придумай что-нибудь поинтереснее – и у тебя найдутся слушатели.

Придумай о женах и невестах, которые дожидаются мужей с войны.

Достаточно будет даже одной сказки: о воюющем муже – царьке какого-нибудь острова. Пусть он воюет себе долгие годы, а потом еще дольше плывет домой, пробираясь мимо чудовищ и любовниц, а его верная жена пусть сидит на острове и ждет. И не отвечает на притязания многочисленных женихов.

Придумай такую сказку, Мать Богов, – и смертные аэды с упоением подхватят ее и разнесут по Элладе и за ее пределами…

И всем будет плевать, что это сказка.

Чаще всего они не дожидаются.

Если дожидаются – с ножом в руках, чтобы подарить его мужу (спина – лучшие ножны для дара).

И встреча – не горячие поцелуи, а холодное ложе и укоры: где был? зачем воевал? да пусть бы вообще правили, а нам – пусть бы дали жить…

Гестия, ты не дождалась меня с этой войны – может, понимала, что она не закончится?

Жаль.

Может, если бы тебе достало еще немного терпения – и…

– И? – спрашивает тот, в черной воде.

Этой линии в бесконечном рисунке твоей памяти бы не было?

Ее и так нет – стала прошлым, потому что все уже кончилось.

Вот только память не желает вливаться в переполненный ею Амсанкт.

Есть боль, которую трудно отделить от тебя самого.

Ее глаза не полыхали яростью. Не леденели двумя драгоценностями. Не пылали отвращением.

Просто смотрели – и из них убийственной истиной глядела эта фраза: «Не хочу от тебя детей».

Обыденный росчерк в высшей ненависти.

Новая битва бесконечной войны, проигранная еще тогда, когда зажимал ей рот, вспрыгивая на колесницу, нет, раньше, когда увидел ее танцующей и искалечил этим все.

Ее. Себя. Деметру – в Тартар Деметру…

Свой жребий – Владыки не должны проигрывать битвы…

Отыграй, простонал мир. Давай. Так просто. Поднять руку. Ударить. Нет, сначала сказать. Что? Ну, хотя бы – «тебя не спрашивают». Достойно Владыки. Потом ударить. Вон, она голову наклонила, знает, что сейчас будет. Рвануть ее хитон.

Она не будет сопротивляться – ты же ее муж… царь.

А даже если будет – тебе что, в первый раз насиловать, что ли?

Иди, сказал я, когда понял, что уже не сижу на кровати в онемении, а стою возле нее, держа двузубец.

Факелы чадили, как четырнадцать мелких злобных Тифонов. Оранжевые языки пламени с них стремились под потолок.

Персефона стояла по ту сторону ложа, с мрачным вызовом глядя на меня.

Куда ты прикажешь мне идти… царь мой?

Куда угодно. На поверхность. К матери. На Олимп. Иди.

Она неспешно подняла расшитый цветами гиматий. Потом сандалии. Маргаритки с ожерелья собирать не стала.

Возле двери задержалась и обронила почтительно:

И ничего не скажешь напоследок?

Спальня вокруг преобразилась в беседку, зазвенела музыка камня, и зажурчал неподалеку ручеек. Она – со злорадной улыбкой у входа («ухожу, дядюшка!»), гранат вместо двузубца в пальцах… «Ничего не скажешь напоследок?»

И так легко – не целовать ее, отправить назад к матери, чтобы отравленная золотая дрянь, угодившая мне в сердце годы назад, не жгла сейчас страшнее Кронова серпа…

Только ничего не говорить напоследок.

Я буду в своей спальне… царь мой, добавила она, не дождавшись ответа.

Ушла – вместе с утешительным наваждением, оставляя наедине с проигрышем.

Потому что ни один бог не проигрывал еще так.

Потому что ни богу, ни титану – никогда еще – откуда я знал это?! – никогда еще…

Гея ненавидела мужа-тирана. И рожала от него. Рея, мать богов – наверняка шептала слова ненависти, после того, как Крон делил с ней ложе.

И рожала.

Деметра, изнасилованная Посейдоном.

Все.

Потому что никто из них не ненавидел своего мужа с такой силой и страстью.

Почему я думал, что эта ненависть погаснет со временем?!

«Ой… мне достался такой ужасный муж!!»

Наверное, она смеялась громче других, слыша жалобы Амфитриты.

Факелы были объяты пламенем. Как я.

Стена, к которой я прислонялся, опаляла холодом, как ее кожа в день после похищения…

А там внутри, вместе с обжигающим ядом по венам расходилось понимание, что бой я проиграл себе же самому…