КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615193 томов
Объем библиотеки - 955 Гб.
Всего авторов - 243137
Пользователей - 112832

Последние комментарии

Впечатления

Влад и мир про Первухин: Чужеземец (СИ) (Фэнтези: прочее)

Книга из серии "тупой и ещё тупей", меня хватило на 15 минут чтения. Автор любитель описывать тупость и глупые гадания действующих лиц, нудно и по долгу. Всё это я уже читал много раз у разных авторов. Практика чтения произведений подобных авторов показывает, что 3/4 книги будет состоять из подобных тупых озвученных мыслей и полного набора "детских неожиданностей", списанных друг у друга словно под копирку.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Поселягин: Погранец (Альтернативная история)

Мне творчество Владимира Поселягина нравится. Сюжеты бойкие. Описание по ходу сюжета не затянутые и дают место для воображения. Масштабы карманов жабы ГГ не реально большие и могут превратить в интерес в статистику, но тут автор умудряется не затягивать с накоплением и быстро их освобождает, обнуляя ГГ. Умеет поддерживать интерес к ГГ в течении всей книги, что является редкостью у писателей. Часто у многих авторов хорошая книга

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Мамбурин: Выход воспрещен (Героическая фантастика)

Прочитал 1/3 и бросил. История не интересно описывается, сплошной психоанализ поведения людей поставленных автором в группу мутантов. Его психоанализ прослушал уже больше 5 раз и мне тупо надоело слушать зацикленную на одну мысль пластинку. Мне мозги своей мыслью долбить не надо. Не тупой, я и с первого раза её понял. Всё хорошо в меру и плохо если нет такого чувства, тем более, что автор не ведёт спор с читателем в одно рыло, защищая

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Телышев Михаил Валерьевич про Комарьков: Дело одной секунды (Космическая фантастика)

нетривиально. остроумно. хорошо читается.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Самет: Менталист (Попаданцы)

Книга о шмоточнике и воре в полицейском прикидке. В общем сейчас за этим и лезут в УВД и СК. Жизнь показывает, что людей очень просто грабить и выманивать деньги, те кому это понравилось, никогда не будут их зарабатывать трудом. Можете приклеивать к этому говну сколько угодно венков и крылышек, вонять от него будет всегда. По этому данное чтиво, мне не интересно. Я с 90х, что бы не быть обманутым лохом, подробно знакомился о разных способах

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Dce про Яманов: "Бесноватый Цесаревич". Компиляция. Книги 1-6 (Альтернативная история)

Товарищи, можно уточнить у прочитавших - автор всех подряд "режет", или только тех, для которых гои - говорящие животные, с которыми можно делать всё что угодно?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Аникин: В поисках мира (Попаданцы)

Начало мне по стилистике изложения не понравилось, прочитал десяток страниц и бросил. Всё серо и туповато, души автора не чувствуется. Будто пишет машина по программе - графомания! Такие книги сейчас пекут как блины. Достаточно прочесть таких 2-3 аналогичных книги и они вас больше не заинтересуют никогда. Практика показывает, если начало вас не цепляет, то в конце вы вряд ли получите удовольствие. Я такое читаю, когда уже совсем читать

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Фармацевт [Александр Юрьевич Санфиров] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Александр Санфиров Фармацевт

Глава 1

– Гребнев, к доске, – раздался строгий голос учительницы математики.

Витька нехотя встал, громко хлопнув крышкой парты.

– А чо, меня опять спрашиваете, Валентина Яковлевна? – тоскливо заныл он. – На том уроке к доске вызывали, и на этом тоже.

Одноклассники захихикали. За окном класса стояла весна 1966 года, в те годы ученики одевались достаточно скромно, девочки в обычных школьных платьях, ну, а мальчишки, кто во что горазд. По одежде Гребнева можно было сразу понять, что с деньгами в его семье дела обстоят не очень хорошо. На локтях его пиджака, заношенного еще старшим братом, погибшим год назад, виднелись аккуратные заплатки. Такие же заплатки красовались и на брюках. А застиранная рубашка, когда-то имевшая наглость называться белой, была застегнута на аккуратно пришитые, но разные пуговицы.

– Кого хочу, того и вызываю, – сварливо сообщила учительница. – Сейчас Гребнев расскажет нам три признака подобия треугольников.

Витька печально вздохнул и направился к доске.

В классе откровенно заржали, глядя на его невзрачную фигурку. Действительно, Гребнев был самым мелким пацаном в классе, за что получил гордую кликуху – шибздик. За время учебы кличка много раз мутировала от шибздяка до шибзды и бздика. Но к восьмому классу в школе его знали под прозвищем Шибза, и мало кто помнил, с чего все начиналось.

Кое-как ответив, Витька уселся за парту и почти сразу зазвенел звонок.

– Ребя! Бежим в буфет! – заорал Сережка Харьковский – надо очередь занять!

Витька подскочил и ринулся к дверям, в которые уже пытались протиснуться самые шустрые парни. Из девочек никто не захотел участвовать в толкучке. Они насмешливо и с долей презрения следили за своими одноклассниками. Еще бы! У девочек уже грудь появилась, а парни, как были дураками, такими и остались.

Ничто не предвещало беды, когда Витька выбежал на лестничную клетку, но когда он поставил ногу на ступеньку, то запнулся об кого-то и кубарем покатился вниз по ступенькам. Онвлетел головой прямо в пол, а затем упал на спину и уставился незрячими глазами в потолок, а на полу тем временем под его головой расплывалась небольшая лужица крови.

На дикий визг девчонок мгновенно собралась толпа любопытных учеников, сквозь которых пришлось пробираться встревоженной медсестре и пожилому директору школы, на ходу достававшему из нагрудного кармана валидол.

– Жив! – сообщила медсестра, проверив пульс на сонной артерии. – Надо скорую вызывать.

Директор, кинув под язык вторую таблетку валидола, принялся разгонять всех школьников на урок, звонок на который прозвучал пару минут назад.

Скорая помощь появилась через пятнадцать минут, а через двадцать Витьку Гребнева на деревянном щите и зафиксированной головой везли в городскую нейрохирургию.


– Блин! Как ломит голову! С похмела что-ли? – проламываясь сквозь боль, я пытался понять, где нахожусь и что вообще происходит. Глаза у меня вроде бы были открыты, но вокруг стояла полная темнота.

Попытка повернуть голову не удалась, но зато отозвалась еще большим приступом болей так, что невольно застонал.

В ответ на мой стон в пересохший рот полилась струйка воды. Я прихватил губами носик чайника и начал лихорадочно глотать такую желанную прохладную жидкость. После чего вновь впал в забытье.

Придя в себя, через какое-то время открыл глаза и увидел в ярком дневном свете высоко над собой белый потолок с отшелушивающейся известкой.

Помня о боли, очень осторожно повернул голову налево, и увидел на соседней койке мужика с забинтованной головой, похрапывающего во сне. Повернув направо, увидел примерно такого же мужика с забинтованной головой, только его нога была загипсована и подвешена на сложной системе блоков.

– Понятно, я в больнице, и, скорее всего, в травме, или нейрохирургии, – подумалось мне. – Только я то, с какого перепуга здесь оказался?

Попытка проверить свою память оказалась тщетной. Я помнил подробно, как пришел на корпоратив в честь столетия нашей психиатрической больницы. Помнил, как поднимал бокал, как танцевал с жарко обнимавшей меня главбухом Марией Ивановной Петуховой весьма симпатичной женщиной лет пятидесяти. А потом все, память отшибло напрочь. Последнее, что помню, как Мария Ивановна, стоя на коленях, лихорадочно расстегивала мне ширинку на брюках.

Оставив воспоминания на потом, снова начал разглядывать соседей по палате. Как ни странно, но из шести больных в сознании кроме меня никого не было.

Остановив взгляд на загипсованном больном, удивленно подумал:

– Интересно, ему вытяжку, что ли делают? Надо же! Не знал, что у нас такие технологии еще в ходу.

В это время распахнулась дверь и палату зашла медсестра, толстая бабенция лет сорока. И если бы я не лежал, то точно бы упал в обморок. В руках она держала лоток со шприцами. И эти шприцы были многоразовыми.

– Боже! Куда я попал! Здесь садисты собрались? Откуда она набрала такое старье?

Пользуясь тем, что больные ничего не соображали, медсестра быстро делала им уколы в бедро. Когда она ткнула иголку в бедро моему соседу, та не пробив кожу, согнулась напополам.

Медсестра, не задумываясь, пальцами выпрямила иголку и вновь засадила её в бедро. Мужик что-то промычал и дернул ногой.

– Ну, все, все, – пробурчала женщина и повернулась ко мне.

– Увидев мои открытые глаза, она слегка вздрогнула и сказала:

– Мальчик, у тебя укольчик пенициллина.

– Я не разрешаю делать укол многоразовым шприцем, вы меня гепатитом заразите, или СПИДом! – воскликнул я и испуганно замолк.

Тонкий писклявый, отвратительный голос был не моим и, причем тут мальчик?

– Поворачивай жопу ко мне, – приказала медсестра. – Хватит дурью маяться, мне еще две палаты надо проколоть.

– Даже не подумаю, – сообщил я тем же голоском. – И вообще я на вас жалобу напишу в Минздрав, будете знать, как старыми иголками больных колоть и без перчаток работать. Что тут у вас за бардак происходит?

– Ах ты, шкет! Не успел в себя придти, как права качать начал! – воскликнула толстуха.

– Вера, что у тебя случилось, что за крики? – послышался мужской голос и в палату заглянул врач, высокий мужичок грузинистого типа.

– Георгий Георгиевич, представляете, этот пионер только в себя пришел и сразу претензии начал предъявлять, – возмущенно доложила медсестра.

– Молодой человек, потрудитесь объяснить, чем вы недовольны? – спросил врач.

К этому времени, несмотря на шум в голове, я уже сообразил, что со мной происходит что-то непонятное, поэтому уже более спокойно сказал, что не хочу, чтобы мне делали уколы многоразовыми шприцами, так, как боюсь заразиться гепатитом. Все это сообщил прежним писклявым голосом, так не похожим на мой прежний.

Собеседник нахмурился.

– Молодой человек, поздно пить Боржоми, когда почки отказали. Мы ведь тебя уже неделю колем, и еще один укол уже не повредит. А одноразовых шприцов у нас не имеется, рожей мы для них не вышли. Так, что поворачивай свой глютеус, я тебе помогу, и Вера Николаевна сделает укол.

– Обойдетесь, – сообщил я и натянул на себя одеяло. После чего уставился на свои руки. Они тоже оказались не мои.

– Да я же херов попаданец! – наконец, дошла до меня правда жизни, что-то долго я соображал, хотя прочитал за свою жизнь не одну сотню книжек с такими приключениями.

– Скажите, какой сейчас год? – неожиданно охрипшим голосом спросил я.

Георгий Георгиевич окинул меня заинтересованным взглядом и спросил:

– Паренек, а ты вообще, что-нибудь помнишь? Расскажи немного о себе.

Я задумался.

О себе я мог рассказать много чего интересного. А вот о мальчишке, в котором сейчас нахожусь, не знаю абсолютно ничего.

– Что, даже имя не помнишь? – спросил доктор, видя мои раздумья.

Я отрицательно мотнул головой.

– Ви… – сказал доктор. Видя, что я продолжаю тупо смотреть на него, он продолжил:

– Викт..

– Виктор, – сказал я, – Виктор Гребнев.

И, замолк, почувствовав, как новые знания укладываются в моей памяти, в процессе чего снова отключился.

Видимо без сознания я провалялся достаточно долго, не день и не два, потому, что у соседа справа, когда я открыл глаза, блоков уже не наблюдалось, зато гипса явно прибавилось.

Но мне уже было не до него. Я разбирался с воспоминаниями прежнего хозяина этого тела. Увы, мальчишка умер. Момент смерти совпал с попаданием моей души, или еще какого-то нематериального образования в его мозг. И сейчас я являюсь его полным владельцем. Каким-то образом, моя память и память юноши смогли сосуществовать, и я сейчас вполне свободно пользуюсь ими обеими. Эх, в другой обстановке, я бы мог пофилософствовать со своими коллегами, начитавшимися Ясперса, и Гегеля. Но сейчас обстановка не располагала. Не с кем было размышлять об ощущениях собственного Я и вещи в себе.

Сейчас моя мини задача состояла в том, чтобы не допустить очередную медсестру, вооруженную шприцом к своей заднице.

Чувствовал я себя на удивление неплохо, лишь немного ломило затылок.

Собравшись с духом, я уселся в кровати.

– Эй, пацан, не вздумай вставать, – предупредил загипсованный сосед. – Если хочешь в туалет, позови санитарку, она утку подаст.

Да, санитарку придется позвать, ибо звонков в палате не предусмотрено.

Какие звонки в 1966 году.

Голова закружилась, и пришлось снова улечься в кровать. Как раз подошла санитарка и со старческим ворчанием ловко подсунула мне утку.

– Смотрю, оклемался ты паренек, – заметила она между делом. – А когда тебя привезли, говорили, не жилец. Литру крови с головы откачали.

Я вздрогнул, в памяти моего предшественника хорошо запечатлелся момент, когда он со всего маху влетел головой в метлахскую плитку лестничной клетки.

Санитарке я ничего не ответил, да она ответа и не ждала. Забрав утку, она двинулась к дверям.

А я вновь пытался разобраться, что же произошло со мной, после танца с главбухом во время корпоратива. Но вместо воспоминаний на этом месте оставалась настоящая черная дыра.

Похоже, наша мизансцена с Марьиванной в туалете, не оставила равнодушным кого-то из гостей и тот нанес мне, как пишут в милицейских рапортах, травмы несовместимые с жизнью. Но теперь это уже было неважно. Все произошло в другом времени, отделенным от настоящего момента почти шестьюдесятью годами. Целая человеческая жизнь можно сказать.

Мои размышления были прерваны буфетчицей, привезшей лежачим больным обед в палату. Из шести больных таковых имелось двое, я и сосед. Остальные лежачие хрипло дышали на своих койках, в сопорозном состоянии, дожидаясь, когда им медсестра нальёт жидкой кашки в желудок по зонду, потому, как самостоятельно есть не могли.

Только вдохнув запах не особо аппетитного обеда, понял, как оголодал. Свесив ноги с кровати, уселся ближе к тумбочке, где стоял мой обед и принялся за еду. Капустные щи, сменились тушеной капустой с рыбной котлетой, но я сожрал все и даже попросил добавки. Котлеты мне, естественно, не дали, но капусты наложили даже больше, чем в первый раз.

С этого дня выздоровление пошло стремительными темпами. Вскоре я уже бродил неприкаянным призраком по отделению, что весьма не нравилось персоналу. Ну, привыкли они, что их пациенты в основном спокойно себе лежат на койках и никуда не встревают.

Я собственно тоже никуда не встревал, занимался читкой газет и прочей литературы, попадающей в руки.

Вообще ситуация была неприятная. Мой предшественник в этом теле, ухитрился получить травму практически в конце мая. Считай, весь июнь я провалялся в больнице. А экзамены за восьмой класс то не сданы.

В принципе мне было наплевать на экзамены, но, к сожалению, меня никто особо не спрашивал. Ни учителя, ни мама. Та, придя в больницу, после непродолжительных рыданий и объятий заявила, что обо всем договорилась, и я смогу сдать экзамены сразу после выписки. Все учителя в курсе моего несчастья и придираться не будут.

Я слушал эту, совершенно чужую для меня женщину и понимал, что при всем желании не могу её огорчить, и насколько возможно буду играть роль её сына. Тем более, что одного сына она уже похоронила. Старший брат Витьки погиб во время службы в армии.

Я же в это время был озабочен совсем другим. Никогда бы не подумал, что так прикипел к сотовому телефону и возможностям Интернета. Их отсутствие раздражало до ужаса. То и дело ловил себя на мысли, что надо позвонить, или зайти на очередной сайт.

Наверно из-за этого я вел себя слегка неадекватно, так, что меня отправили на консультацию к психиатру. Увидев его, я не смог сдержать смешка. В кабинете сидел мой коллега, можно сказать учитель Абрам Кацман. С ним я познакомился еще в интернатуре, когда начал работать в психиатрии, он к этому времени уже проработал более десяти лет и для меня казался неистощимым кладезем премудрости.

Сейчас же он был только в начале своей карьеры, поэтому внимательно относился к беседе с больными.

Мы с ним поговорили за жизнь, пришлось растолковать пословицы, разгадать несколько загадок и даже пройти тест Роршаха. Меня так и подмывало подшутить над ним, но удержался, зная, что Абрам шуток не понимает и может написать всякую гадость в заключении.

Выйдя из кабинета, я открыл историю болезни, в которой синим по белому было написано: Умственная отсталость в степени легкой дебильности на фоне органического поражения головного мозга и перенесенной черепно-мозговой травмы.

– Отлично, даже шуток не понадобилось – подумал я. – Хоть в армию не возьмут. А если и возьмут, то только в стройбат. Два года придется терять. Эх, жизнь моя жестянка! Интересно, кто был тот подлец, что отправил меня на перерождение. Приревновал, что Петухова не ему собралась делать минет. Вот ведь гадёныш! Между прочим, Марьиванна Петухова свободная, самостоятельная женщина и сама решает, где и с кем проводить время.

А ведь в принципе у меня была вполне приличная жизнь.

Авторитетный заведующий отделением психиатрической больницы, кандидат медицинских наук. Ну и что, что мою диссертацию никто кроме рецензентов не читал, главное, что денежки за звание капали. Квартира, машина, дача, десять лет назад развод с женой, любовница, двое взрослых детей и четверо внуков, что еще нужно для счастья. И вот какой-то хмырь лишил меня всего этого набора, запихнув в тело восьмиклассника, которому придется заново добиваться всего этого капитала.

Кстати, визит Валентины Викторовны, матери моего нынешнего тела, что-то сдвинул в моём мироощущении. До её появления я занимался ерундой. Большую часть времени размышлял над тем, каким образом моё сознание переместилось на много лет назад, притом в юношу из того же города, но почему-то не в меня молодого и кто в этом виноват.

Однако беседа с матерью заставила оставить бесплодные умствования, от которых полезного выхода было ноль целых ноль десятых и перейти к размышлениям о своём будущем. Что-то мне подсказывало, раз я переселился в новое тело, жить в нем придется до самой смерти, так, что от этого и начнём плясать.

Увы, особой пляски не получалось. Да, знания врача-психиатра остались у меня в полном объеме, вот только кому они сейчас нужны? Правильно, никому. Второй вопрос, есть ли что-то в прошлом, то есть в настоящем, что-то такое, что поможет мне в жизни?

Да ни фига! О кладах я знать ничего не знаю, итогов всяческих матчей не помню. От большинства песен спою по паре строчек. Да и со слухом у меня проблемы. Последние годы я даже телевизор не смотрел, мне вполне хватало изучения своей специальной литературы, ну и лазанья по сайтам в Интернете. Вот такой я бесполезный для общества попаданец, ничего толкового из будущего не притащил, даже кнопочного телефона, не говоря уже об айфоне. А уж заявить о том, что я из будущего, мне и в голову не могло придти, учитывая мою профессию.

Эх, сколько таких гостей из будущего перебывало у меня в отделении! Надо сказать, что за тридцать лет работы структура бредовых высказываний шизофреников претерпела значительные изменения. В прежние времена о космосе редко вспоминали. Больше о ведьмах, русалках и прочей нечисти. Помню, правда, одного больного, считающего себя сыном Аллы Пугачевой. Он свой дом изнутри обшил листами алюминия, чтобы заэкранировать космические лучи, которыми его облучали зеленые человечки. Вроде помогло. По крайней мере, к нам попадать он стал намного реже. В последние годы все больше моих пациентов вступали в контакт с инопланетянами, участвовали в межгалактических сражениях и телепатически общались с братьями по разуму в иных измерениях. Конечно, это были мужчины. У женщин же вся бредовуха была основана на сексе, и слушать их быстро надоедало, тем более они моментально включали в свой бред лечащего врача, то есть меня, что было не очень приятно.

Я же вроде бы считаю себя здоровым индивидуумом, чтобы рассказывать о переселении душ и в результате навек поселиться в палате № 6. Хотя, кто его знает? Возможно, я недалеко ушел от моих бывших пациентов. Самому себе диагноз психического заболевания не поставишь.

Ага, а вот это интересное воспоминание! Оказывается, Витька Гребнев неплохо рисовал, но, будучи стеснительным парнишкой, никому об этом не говорил.

В альбоме, который принесла мама, чтобы мне было чем заняться, имелось несколько карандашных набросков, с моей непрофессиональной точки зрения вполне приличных. Интересно, смогу ли я повторить эти рисунки?

Но сейчас надо было определяться с будущим, и решать продолжать ли учебу в школе, или идти в техникум и получать профессию. По Витькиным воспоминаниям жили они с мамой от зарплаты до зарплаты, но вдвоем на восемьдесят рублей особо не разбежишься, поэтому приходилось экономить. Хорошо еще, что сразу за домом начинался лес, поэтому в сезон не надо было далеко ходить, чтобы натаскать грибов и ягод на целый год вперед. А с разработанного огорода снималось по десять мешков картошки и в меньшем количестве прочих овощей.

В общем, к моменту выписки из больницы я определился – надо поступать в техникум, или ПТУ. Не определился лишь с вопросом, в какой именно техникум я хочу попасть.

В первых числах июля меня после долгих и упорных просьб выписали домой. Да, это вам не лечиться в российской больнице по страховому полису ОМС, когда тебе дадут пинка сразу после того, как ты отлежишь установленный срок для своего заболевания. У нас пока еще лечат, сколько потребуется, хотя за всю огромную страну говорить не буду. Знаю только одно правило действительное в нашей стране для всех времен. Чем южнее ты живешь, тем дороже тебе обойдется лечение, а качество будет ниже.

– Ты Витек, на удивление быстро восстановился, – отметил при выписке лечащий врач. – Пожалуй, я такого еще не видел. И заметь, как я тебя классно заштопал. Даже вмятины в твоей глупой башке не осталось. Все черепные косточки сохранил. На рентгене следы перелома почти не видны.

Я с благодарностью кивнул доктору. Действительно, мне повезло, а мог бы, как многие больные ходить с вмятиной на полголовы и год ждать очереди на постановку металлической пластины, и постоянно носить шапку, чтобы не пугать окружающих своим видом.

Хотя я относил мое быстрое восстановление большей частью на счет той неведомой силы, перенесшей мое сознание не только на шестьдесят лет назад, но и на многие миллиарды километров назад, в ту точку, где планета Земля находилась в то время и затем со скоростью 200 км\с удалялась от нее. Но переубеждать доктора я не собирался. Пусть относит мое выздоровление на счет своего профессионализма.

Мама, зная о выписке, пришла меня встречать. Что было совсем нетрудно. Наш дом находился на другой стороне улицы, где располагалась больница, и закрывался от неё зданием станции переливания крови.

Обойдя здание станции, мы вышли на узкую грунтовку, ведущую к двум деревянным двухэтажным домам, расположенным на краю лесного массива.

В дальнем доме на втором этаже располагалась наша квартира.

Когда мы подошли к входу в подъезд, из него вывалил пьяный в хлам Валерка Лебедев, парень примерно моей комплекции, но на год старше.

– О, какие люди! Шибза, ты чо, уже поправился? – воскликнул он, размахивая гитарой, держа последнюю за гриф.

– Ой, здрасти, тетя Валя! – поздоровался он с мамой.

– Здравствуй, Валера, – печально вздохнула та, – Ты, почему не в училище?

– Тёть Валь, ты чего? – натурально удивился Валерка, – у меня же практика сейчас, на заводе.

– Да, вижу я, как ты практикуешься, – сердито ответила мама. – Опять на гитаре весь вечер тренькать будешь?

– Ага, буду, – согласился Лебедев, – мне сегодня слова одной песенки подогнали. Вот послушайте.

Он уселся на пенек, стоявший у дверей, тронул гитарные струны. И запел прокуренным тенорком.

«Самой нежной любви наступает конец.

Бесконечной тоски обрывается пряжа».

– А у парня неплохо, получается, – подумал я. Но тут мама дернула меня за рукав.

– Не стой столбом, пошли домой. Еще наслушаешься этих песен. Лучше бы уроки учил, больше бы толку было.

Когда мы подошли к двери в квартиру, Валерка сменил пластинку.

– «Затихает музыка в саду и девчонка видно всем чужая.

Все подруги с парнями идут, только лишь её не провожают».- разносился его голос по окрестностям. А когда я выглянул из окна кухни, напротив Лебедева на скамейке уже пристроились сестры, Машка и Ирка Феклистовы из первой квартиры. Их присутствие явно приободрило музыканта, и он продолжил свой концерт.

– Ну, что ты к окну прилип? – раздраженно заметила мама. – Переодевайся в домашнее, мой руки, и будем обедать. Я сегодня щи сварила на баранине. Повезло у цыган купить на рынке.

Оторвавшись от уличного представления, я прошел в свою комнату и сразу встретился с глазами брата, смотревшего на меня с фотографии на комоде. Не знаю отчего, но я почувствовал себя неловко, как будто в чем-то виноват перед ним.

Вовка Гребнев был старше меня на четыре года и в отличие от младшего брата был весьма здоровым и крепким парнем, к тому же боксером. Поэтому меня, то есть Витьку в младших классах школы, несмотря на кличку Шибздик, трогать опасались. Все прекрасно знали, что расплата последует незамедлительно. И даже, когда после восьмого класса Вовка поступил в строительный техникум, мои одноклассники прекрасно понимали, что ему ничего не стоит ближе к концу уроков подойти к зданию школы встретиться с обидчиками своего брата и начистить им рожу.

Так, что Витьке в этом отношении явно повезло, никаких ссор в классе у него не имелось, тем более что он сам вел жизнь тихую и бесконфликтную.

Зато Вовка, попав в армию, примириться с тамошними порядками не смог. Поэтому всего через три месяца он погиб, как написал командир части при исполнении воинского долга. Так мы его и похоронили в закрытом гробу. Только через полгода, когда из армии пришел Димка Филатов, служивший в той же части, он рассказал, что Вовка был убит в драке со старослужащими. После чего старшина роты полгода отлежал в госпитале и был комиссован. Мама, услышав об этом жаловаться, никуда не стала. В принципе, она и так, зная характер старшего сына, подозревала по какой причине он погиб. Ну, а Витька, трусоватый по натуре, не раз плакал, вспоминая брата, и со страхом ждал призыва на службу.

В отличие от Витьки, я службы не боялся, прекрасно зная все её «прелести». Как говорится, кто в армии служил, тот в цирке не смеётся. Через три года, не исключено, что и мне придется отправиться в стройные ряды Советской армии. Это произойдет, если я на комиссии не вспомню о тяжелой черепно-мозговой травме. История болезни запрятана в больничном архиве на двадцать пять лет, поэтому кроме выписного эпикриза, который нужно передать в поликлинику, врачи призывной комиссии ничего больше не увидят.

А выдрать из карточки единственную бумажку секундное дело, главное, чтобы она попала хотя бы на несколько минут в мои руки. Но это, если я решу отдать долг Родине еще раз. Один то раз я его уже отдал. Два года выброшенные кошке под хвост. И шесть с половиной тысяч километров, пройденных разводящим караула в любую погоду, под дождем, снегом, в холод и зной. Так, что выбор у меня имеется.

Нет, если и решу служить, то сделаю это совсем не так, как в первый раз. Но и повторять судьбу Вовки Гребнева не собираюсь. Отстаивать свои права, совсем не обязательно в драке с сослуживцами, для этого имеется много других путей. В следующем году призывной возраст снизят до восемнадцати лет. Правда и служить придется на год меньше. Смысл этого решения вполне понятен, командовать мальчишками гораздо легче, чем взрослыми мужчинами. Но я то взрослый человек и действовать собираюсь по взрослому.

В этот момент на фотографии брата, перевязанной черной лентой мелькнул солнечный блик, как будто Вовке пришлась по нраву мои мысли по поводу службы.

Порядок в комнате царил идеальный. Но Витькиной заслуги в этом не имелось ни капли. Уборкой занималась мама. Но и сын без дела не сидел. Колка и укладывание дров в сарай второй год оставались на нём. Так же, как и сбор грибов. За ягодами они ходили вдвоем с мамой.

Благодаря травме Витьке удалось избавиться в этом году от прополки и окучивания картошки. Зато её копкой придется заниматься уже мне.

На простом дощатом столе аккуратной стопкой лежали учебники и тетради.

Взяв в руки учебник Барсукова по алгебре, задумчиво перелистал потрепанные страницы. Как ни странно, рисунков на страницах не было. Видимо бывший хозяин моего тела, предпочитал рисовать в альбоме, а не в учебниках.

– Мда, хрен знает, как буду сдавать всю эту лабуду? – подумал я. – Не помню ведь ни хрена. Придется как-то договариваться, давить на жалость. Диктант то напишу, без проблем. Ладно, со школой как-нибудь разберусь, а что делать с техникумом, там ведь тоже придется сдавать экзамены.

Придется все проблемы решать по мере поступления.

В шкафу я сразу не разобрался с одеждой, но маму на помощь звать не стал. Точно ведь решит, что у сына с памятью проблемы. И так периодически косится на меня с подозрением. Видимо, Витька говорил иначе. Но это ничего, все мои огрехи сейчас списываются на травму.

С этой мыслью я переоделся и направился кухню, откуда доносился соблазнительный запах щей из свежей капусты с бараниной.

После однообразного больничного питания щи пошли на ура. Я смолотил полную тарелку и потребовал добавки.

Но вместо неё мне была навалена полная тарелка картошки с говяжьей тушенкой. Завершил всю эту благодать стакан компота.

С трудом выбравшись из-за стола, я поблагодарил маму и в полусогнутом состоянии направился в свою комнату. Там с вздохом облегчения упал в кровать и расслабился.

Думал, что засну, но сна не получилось. Сначала обдумывал свое поведение за столом. Похоже, когда я себя полностью не контролирую, в теле начинает преобладать поведение Вити Гребнева. С одной стороны это и неплохо, по крайней мере, маму ничем удивить не удалось. С другой стороны, хотелось бы своим нынешним телом распоряжаться более самостоятельно.

Валера Лебедев, который на некоторое время замолкал, неожиданно снова начал орать очередную песню.

– «Как посадишь рассаду, так и вянет она
Так и годы уходят в туман.
И любви мое сердце не знает,
Сколько пролито слез океан».
Я выглянул в окно и сразу понял причину его энтузиазма. Вместо малолеток Феклистовых, напротив Лебедя сидели мои одноклассницы Нинка Карамышева и Светка Птичкина. Нинка Карамышева стройная черноволосая девица с немалой грудью больше походила на выпускницу, чем на начинающую девятиклассницу. Зато невысокая, коренастая шатенка Светка достойно оттеняла её красоту. В общем, это была классическая женская дружба. Нинка на фоне Светки чувствовала себя королевой, ну а Светке достаточно было того, что она получает частицу внимания благодаря подруге.

Видимо, Витька был неравнодушен к Нине, потому, что мне срочно захотелось выйти на улицу.

Противиться этому желанию я не стал. Тем более что мне хотелось посетить уютное заведение, расположенное за домом. Увы, наш двухэтажный, восьми квартирный дом туалетов в квартирах не имел.

Зато впечатлений от уличного туалета хватало. В Витькиных воспоминаниях раннего детства я видел, как радостно кричал он вместе с другими детьми.

– Ура, говночисты приехали!

И вот во двор заезжала машина, имеющая специфический запах, из нее появлялись неряшливо одетые люди и, сняв из креплений на баке черпаки с длинными ручками, начинали методично черпать содержимое выгребной ямы. А куча детей возрастом от пяти до десяти лет с восторгом глядели на это представление.

Но сейчас в 1966 году, все происходило гораздо цивильней, скучнее, чем в пятидесятых годах. И говночисты исчезли, как класс.

– Куда собрался, – спросила мама, увидев мои сборы.

– В туалет сбегаю, – сообщил я.

– Вон ведро помойное в углу. Туда посикай, – посоветовала мама, ей, видимо, совсем не хотелось отпускать меня на улицу.

– После такого обеда ведром не обойдешься, – сообщил я, надевая кеды.

Выйдя из двери подъезда, застал паузу в пении Лебедева. Тот, отложив гитару, что-то усиленно втирал Нинке, слушавшей его с царственной небрежностью местной королевы.

– Эх, мне бы в тюрягу попасть, я бы там еще кучу песен выучил, – воскликнул Валерка и вновь взял в руки гитару. Но, увидев меня, вновь её отложил. Сунув руку во внутренний карман куртки, вытащил оттуда плоский флакон «Старки».

– Шибза, будешь? – спросил он, протягивая мне бутылку. Я глазами показал ему на окно, из которого за нами внимательно наблюдала Валентина Викторовна.

Валера в диспозиции разобрался мгновенно.

– Ну, я выпью, – заявил он, понятливо кивнув. Отхлебнув приличный глоток, он убрал плоский бутылёк обратно в карман, взял гитару и, глядя на Нину, громко запел.

– «В Московском городском суде, своими видел я глазами.

Судили девушку одну, она дитё была годами».

Воспользовавшись этим моментом, я незаметно покинул кампанию. Когда вернулся к подъезду, Лебедев уже спокойно спал на травке, гитара лежала рядом с ним, а несколько комаров беспрепятственно сидели у него на лбу.

Нина со Светкой стоя неподалеку что-то оживленно обсуждали. Увидев меня, Карамышева приветливо улыбнулась.

– Витя, здравствуй, ты так быстро куда-то убежал, мы даже расспросить тебя не успели. – немного манерно сказала она.

– Привет, девчонки, извините, что так получилось, в туалет торопился, – сообщил я. – Зато теперь в полном вашем распоряжении, спрашивайте, чего хотели.

Одноклассницы недоуменно переглянулись, и затем засмеялись.

Наверно ожидали другого ответа. Обычно младший Гребнев, что в классе, что на улице красноречием не блистал, большей частью отмалчивался. Так, что мои слова оказались для них неожиданными.

Мы втроем уселись на скамейку и под мерное похрапывание гитариста, девушки начали просвещать меня, обо всем, что происходило в школе за время моего вынужденного отсутствия.

И хотя все, что они говорили, не особо меня интересовало, беседу заканчивать не хотелось.

– Вы в девятый класс собираетесь, или будете куда-нибудь поступать? – спросил я, когда мне удалось вставить несколько слов в поток информации поставляемый собеседницами.

– Я лично продолжу учиться в девятом классе, не то, что некоторые, – сообщила Нина и неодобрительно покосилась на подругу.

– Я хочу поступить в медицинское училище, – виновато пискнула Света. – Буду учиться на медсестру.

– Нет, Витя! Ты слышал? Я ей сто раз говорила, не надо бросать школу. После десятого класса можно будет поступить на медицинский факультет университета и выучиться на врача, – воскликнула Нина. – Разве я не права?

Такое обращение к моему мнению меня изрядно озадачило. Из Витькиных воспоминаний я знал, что подобных бесед раньше никогда не было. Никого не интересовало мнение школьного задрота. Что же случилось сейчас?

– Наверно, они только сегодня поняли, что со мной можно нормально поговорить? – подумал я. – Кстати, вариант с медучилищем неплохой. Может, попробовать туда податься. Помнится, в прошлой жизни я не раз думал, чтобы было, если бы пошел учиться на зубного врача, или просто техника, стала бы моя жизнь от этого лучше, или нет. Сейчас самое время кардинально решить этот вопрос.

– Света, ты наверняка знаешь, большой ли конкурс в группе зубных техников? – спросил я.

Девочка зарделась от моего вопроса, настолько она привыкла, что собеседники обращаются в основном к подруге, игнорируя её присутствие.

– В этом году набора в зубные техники не будет, – обломала мои мечты Птичкина. – Витька, ты хотел, что ли учиться именно на техника? – удивилась она.

– Ну, не так, чтобы совсем определенно, но мысли были, – подтвердил я.

– Послушай, Гребнев, я тебя не узнаю, – вдруг призналась Карамышева. – оказывается с тобой вполне можно поговорить. Ты раньше притворялся что ли, специально дурака из себя строил?

Светка укоризненно глянула на подругу.

– Витя, не слушай, у Нины есть такая манера обижать людей в разговоре. Но я с этим борюсь.

Однако! Сегодня прямо день открытий. Я думал, что Птичкина полностью под каблуком у Карамышевой, а она, оказывается, еще и воспитывает свою горделивую подругу. Ну, что же флаг ей в руки и барабан на шею.

Нашу беседу прервало появление матери Валерки Лебедева. Худенькая невысокая женщина с полной авоськой продуктов подошла к нам, держа за руку шестилетнюю дочку Галину.

– Мама, смотри, Валерка на траве спит, – звонко крикнула та. Мать, глянув на своего сына, спящего на газоне, вздохнула, и на её глазах появились слезы.

Присев рядом она принялась его тормошить, периодически хлюпая носом.

– Валера, проснись, пойдем домой.

Однако тот что-то нечленораздельно бубнил и продолжал спать.

– Тамара Михайловна, давайте я помогу довести Валеру домой, – предложил я.

– Ой, что ты, Витя, не надо. Ты же сегодня только из больницы выписался. Тебе, наверно, нельзя тяжести поднимать?

Мысленно я усмехнулся. Сегодня ночью помогал медсестре выносить умершего больного в морг. И весил тот раза в два больше чем тощий Валерка. Хорошо, что в ночь дежурила Вера Николаевна, та наверно перегрузила бы труп с кровати на каталку и без моей помощи, но все же от неё не отказалась.

– Можно, тетя Тамара, – сообщил я и вместе с ней начал поднимать юного алкаша, чтобы дотащить его до дома.

– Молодец, что помог, – похвалила мама, когда я зашел домой, и взъерошила короткий ёжик волос на моей голове. После операции прошло почти два месяца, так, что волосы отросли достаточно, чтобы скрыть зарубцевавшиеся швы.

Но под пальцами они все равно хорошо прощупывались.

Улыбка на мамином лице пропала, она крепко прижала меня к себе и сквозь слезы начала говорить:

– Витенька, хороший мой, как же ты меня тогда напугал! Я ночи не спала, все думала, за что бог нас наказывает. Сначала Володю прибрал, затем с тобой несчастье приключилось. В церковь несколько раз ходила. Молилась, свечки ставила. Врачи пугали, говорили ты, скорее всего инвалидом останешься. Но отвел Господь беду, ты выздоровел. Лев Абрамович, заведующий отделением, сказал, что у тебя один шанс на тысячу был. Все переживал, что у тебя падучая начнется.

Давай завтра со мной сходим в церковь, помолимся вместе с тобой, заодно за Вову свечку поставишь.

Я осторожно высвободился из маминых объятий.

– Мам, я, конечно, схожу, мне нетрудно, только поедем в церковь на Неглинском кладбище. Там с нашего района никого не бывает, я все-таки комсомолец, не хочется получить себе лишних проблем на голову.

Мама внимательно посмотрела на меня.

– Витька, признавайся, когда ты успел там побывать? Это же на другом конце города.

– Да, не был я там никогда, ребята рассказывали, – обиженно ответил я.

– Как-то ты после больницы изменился, – задумчиво сообщила мама. – Вроде бы времени прошло всего ничего, а ты здорово повзрослел.

Кстати, нам в четверг надо будет подойти в школу. Я разговаривала с директором и вашей классной руководительницей. Они намекнули, что, учитывая ситуацию, для сдачи экзаменов достаточно будет собеседования. Но это если ты не будешь оканчивать десятилетку. Если же пойдешь в девятый класс, то экзамены можно отложить на осень.

Ты то, что решил? Все молчком, молчком, не рассказываешь ничего.

Я улыбнулся.

– Мама, так ты меня до сих пор не спрашивала. Все больше интересовалась, как я себя чувствую и не голодаю ли в больнице. Об учебе, пожалуй, только сейчас речь зашла.

Так, что могу признаться, пока в больнице лежал, решил, что в девятый класс не пойду, а буду поступать в медицинское училище.


Не сказал бы, что Валентина Викторовна была в восторге от моего решения.

– Витя, ты серьезно подумал? Для девочек это неплохой вариант, а мужчина должен деньги зарабатывать, а в медицине какие деньги? Нищета одна, – сказала она в ответ на моё признание. – Смотри, я работаю уборщицей в двух учреждениях, за вечер до одиннадцати часов справляюсь со своей работой. Остальное время домашними делами могу заниматься. А получаю зарплату больше чем тетя Маша, работающая в хирургии постовой сестрой. Она с работы вообще никакая приходит. После ночной смены спит до вечера. Тебе такая жизнь нужна?

В ответ на мамины слова, я только хмыкнул. Если бы она знала, кому рассказывает о тяжелой жизни медработников.

Я то испытал все, что она рассказывает на себе. Очень интересно было разговаривать с медсестрами, или врачами, нашедшими в себе силы сменить профессию. Конечно, были среди них и те, кто не смог найти себя в новой ипостаси и вернулись обратно. Но большинство не жалело слов, рассказывая, что даже не подозревали, что можно жить совсем по-другому, не думая о тяжелых пациентах, жалобах, и прочих неприятностях больничной жизни. И что сейчас им хочется просто радоваться новой жизни. Единственно за что они себя ругали, за то, что многие годы занимались не своим делом.

И тут же поймал себя на том, что и сам пытаюсь, в какой-то мере пойти по прежнему пути. Ну, работал я психиатром, стану зубным врачом, все равно ведь останусь в медицине.

– Может, действительно, кинуть все и заняться чем-то другим? – подумал я, пока мама вопросительно разглядывала мою задумчивую физиономию.

– Мама, насколько я слышал, в этом году будет набираться еще группа фармацевтов, – осторожно я начал разговор. – Если я поступлю на этот курс, то буду работать провизором в аптеке. Работа спокойная, как раз для меня.

На зубного врача ещё можно пойти учиться.

– О, вот это уже лучше! – оживилась мама. – Зубные врачи неплохо живут, конечно, зарплаты у них тоже небольшие, зато уважение! Родню будешь по блату лечить.

В четверг, вдвоём мы отправились в школу. Попытка оставить маму дома не удалась.

– Даже не думай, куда ты без меня. Тебя вон ветром качает. Одни кожа да кости остались. И вообще, ты после болезни странный какой-то. Я тебя временами не узнаю, как будто ты вовсе не мой сын. Потом посмотрю, да, нет, вроде бы мой Витька.

Мне Лев Абрамович говорил, что такое обычно бывает перед приступом падучей, и даже рассказал чего не надо делать.

– И чего не надо делать? – улыбаясь, спросил я.

– Не смейся, о серьезных вещах говорим, – рассердилась мама. – Предупредил, чтобы ни в коем случае ложку в рот не совала и соседям не давала.

– Понятно, – ответил я и снова ушел в свои мысли.

Все правильно, после таких травм заработать эпилепсию, делать нечего. Хотя на ЭЭГ очага судорожной активности в мозгу при выписке не обнаружили, это ничего не значит, он может появиться в любое время.

Но пока ничего подобного не происходит и это хорошо.

Итак, после недолгих пререканий мы вышли из дома. Мда, Витя, действительно, был невысокого роста. В свои пятнадцать лет он был ниже своей мамы, тоже не отличающейся размерами. И сейчас, когда она взяла меня под руку, я чувствовал себя непривычно, потому, как был ниже её почти на полголовы. В прошлой жизни подобного не испытывал, тем более знакомых баскетболисток у меня не имелось.

Несколько минут мы шли по тротуару мимо больницы, из которой только позавчера выписался, затем её корпуса сменились частными домиками, а затем впереди показалось высокое школьное здание. На школьную территорию мы прошли через огромную дыру в заборе. Подобные дыры в нем имелись через каждые двадцать-тридцать метров. Видимо, денег на ремонт забора школьный бюджет не предусматривал.

На вытоптанном футбольном поле носились с десяток мальчишек, увлеченные игрой, на нас они даже не смотрели.

Проходя мимо, невольно отметил, что ни одного взрослого рядом не было.

В том будущем, из которого я сюда попал, ближайшая школа располагалась напротив моего дома, и из окна было видно, как к школьному двору подкатывают крутые и не очень тачки и родители провожают детей в школу или на тренировку. И пока продолжается тренировка несчастный папаша, или мамаша, сидит на скамеечке в ожидании своего отпрыска, чтобы отвезти его домой.

Здесь же куча малышни от семи лет и старше свободно бегала по школьному двору, и никому до них не было дела. Еще несколько мальчишек и девчонок усердно поливали посадки, вот там за ними следила пожилая учительница, в её задачу, как я понял, входила обязанность проследить, как дети выполняют отработки на пришкольном участке.

– Витя, не отвлекайся, – напомнила мне мама, когда я замедлил шаг, чтобы убедиться, что на участке действительно растет кукуруза, хилые побеги сантиметров пятнадцать в высоту.

– Надо же! – мысленно удивился я. – Какая в регионах инерция мышления! Главного кукурузника уже два года, как пнули со всех постов, а кукурузу до сих пор почти у Полярного круга пытаются выращивать.

Школьное здание без детей оставляло странное ощущение. Наши шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Хорошо, что ремонтом здесь еще не занимались. Поэтому настроение у меня не испортилось, как обычно бывало в первые дни учебы.

В свое время запах краски и первое сентября для меня стали неотделимы друг от друга, а в школу идти жутко не хотелось, поэтому сейчас в отсутствии привычного амбрэ масляной краски и олифы, отрицательных эмоций не возникало.

Поднявшись на второй этаж, мы направились в учительскую. Мама в школе ориентировалась неплохо, видимо, бывала здесь частой гостьей, хотя я в Витькиных воспоминаниях не был особо шустрым парнем, влипающим во все неприятности. Но потом вспомнил, что старший брат тоже учился в этой школе, и был известным хулиганом в плане нарушения дисциплины. Насчет драк у него было табу, поставленное тренером. Так, что нарушал он этот тренерский запрет нечасто, только когда надо было поставить на место моих одноклассников, или других, залетных фраеров, по глупости приставших к мелкому пацанчику.

В учительской нас ждали.

Галина Петровна, наша классная руководительница, удивленно взглянув на меня, поздоровалась в ответ на наше приветствие и сразу перешла к делу:

– Витя, ты, конечно, неплохо выглядишь, это радует! Но признайся честно, сможешь ли выдержать экзамены?

Я улыбнулся.

– Ну, если вы не будете меня сильно пытать, то выдержу.

– Понятно, – вздохнула Галина Петровна и добавила:

– Побудь немного в коридоре, я с твоей мамой переговорю.

Я вышел в коридор, здесь после светлого кабинета показалось совсем темно. Я походил туда сюда, вышел на лестничную площадку и глянул вниз, как раз туда, куда приземлился пару месяцев назад. При этом воспоминании по спине пробежали мурашки.

– Витя, здравствуй, – прозвучал сзади знакомый голос учительницы русского языка и литературы.

– Добрый день, Елена Николаевна, – ответил я. – Хорошо выглядите. Это платье вам идет.

Глава 2

Елена Николаевна от удивления потеряла дар речи.

– Однако! Виктор, я смотрю, ты резко повзрослел, – сказала стройная тридцатилетняя женщина после небольшой паузы. – И даже немного подрос, волосы виться начали.

Она подошла почти вплотную и взъерошила начинающую отрастать шевелюру.

И как позавчера мама, сразу перестала улыбаться, пройдя кончиками пальцев по бугристым шрамам.

После чего озабоченно спросила:

– Ты как себя чувствуешь, может, не стоит сегодня диктант писать?

– Очень даже стоит, раньше сяду, раньше выйду, – сообщил я.

– Не смешно, – сообщила учительница и направилась в кабинет, где секретничали мама с Галиной Петровной.

Меня пригласили зайти минут через пятнадцать, когда подошла завуч Нина Николаевна.

Через час мы с мамой распрощались с преподавателями.

Как я понял, весь сыр-бор заключался в том, чтобы в школе для доказательства сданных экзаменов имелся написанный мной диктант и письменная работа по алгебре. Вопросы по геометрии мне не задавались вообще, устный экзамен, он и есть устный. После того, как завуч и классная проверили решение задач по алгебре, на геометрию они махнули рукой.

Похвалив меня за прилежание и за неожиданную грамотность, пообещали через два дня сделать аттестат.

А Елена Николаевна удивленно сообщила:

– Гребнев, никогда бы не подумала, что травма головы может так влиять на знание русского языка. Ты ведь раньше мог в слове из шести букв сделать семь ошибок, а сейчас в диктанте не допустил ни одной. Если бы не видела, как ты его пишешь под мою диктовку, могла бы подумать, что, где-то ухитрился списать.

– Вить, может, пойдешь в девятый класс, – спросила мама, когда мы вышли на улицу. – Вон, как тебя Галина Петровна хвалила.

Я хмыкнул.

– Хвалила на всякий случай, боялась, что мне плохо станет, – сообщил я в ответ. – А в девятый класс не пойду, не уговаривай. Сама жаловалась, что на двух работах работаешь, так, что мне нужно быстрей с учебой заканчивать и начинать зарабатывать деньги.

– Витька! Господь с тобой! Когда это я тебе жаловалась? – ахнула мама. – Не было такого!

– Было, – отрезал я. – Буквально два дня назад и жаловалась.


Прошло два дня, я уже без мамы, самостоятельно сходил в школу, получил свидетельство за восьмой класс, вкладыш с кучей троек и неожиданной пятеркой по алгебре. Кроме свидетельства попросил характеристику для поступления в медучилище и после этого распрощался со школой навсегда. Особых переживаний по этому поводу не испытывал. Ну, не моя это был школа! Вертелась мысль как-нибудь зайти в школу, в которой я учился в прошлой жизни, но пока мне было не этого. Но поглядеть на самого себя, я все-таки соберусь в ближайшее время.

Но сейчас нужно ехать в детскую поликлинику, чтобы получить медицинскую справку для поступления.

Выписка из истории болезни лежала на моем столе, ожидая, что я её заберу с собой. Но у меня по этому поводу имелись большие сомнения. Хотя выписка была написана лечащим врачом от руки, а не напечатана, основной диагноз и сопутствующие заболевания были вполне читабельны.

Так, что педиатру в поликлинике не стоило её показывать.

Поэтому когда мама перед моим уходом напомнила, чтобы я забрал выписку с собой и обязательно отдал доктору, я согласно кивнул и, аккуратно сложив листок бумаги вчетверо, запрятал его во внутренний карман пиджака.

В детской поликлинике меня ждал облом, в регистратуре сообщили, что раз мне исполнилось пятнадцать лет, то мой путь лежит в подростковый кабинет взрослой поликлиники, куда передана моя амбулаторная карта.

Пришлось снова идти на автобусную остановку и ехать через половину города.

Во взрослой поликлинике особой очереди в регистратуре к врачу не было, получив номерок, я поднялся на третий этаж, радуясь, что быстро разберусь с этим делом. И с удивлением обнаружил, что почти все пространство рекреации третьего этажа занято моими сверстниками.

– Кто последний в 303 кабинет? – громко спросил я.

– Я, – ответил парень, сидевший на перилах и энергично на них раскачивающийся.

У меня от этого мероприятия похолодело в животе, так живо я представил картину падения мальчишки на пол первого этажа, видневшийся между пролетов лестницы.

– Это что, все к подростковому врачу? – спросил я.

– Угадал, – послышались веселые возгласы со всех сторон.

На перила садиться не стал, прислонился к стенке в свободном уголке, стулья всё равно все были заняты. После чего принялся наблюдать за дверями в 303 кабинет.

Надо сказать, работала врач по-стахановски. Дверь то дело открывалась и закрывалась.

От этого зрелища моё упавшее настроение начало понемногу подниматься. Подсчитав присутствующих, понял, что попаду вовнутрь через полтора часа.

И действительно не прошло и двух часов, как я зашел в кабинет.

– Фамилия! – рявкнула молоденькая медсестра при моём появлении.

– Гребнев, – сразу доложился я.

– Гребнев, Гребнев, – забубнила девушка, роясь в стопках карточек, – Ага, вот она.

Я тем временем уселся к врачу. Располневшая женщина лет шестидесяти, с намечающимися черными усиками устало глянула на меня.

– За справкой?

– Ага, за ней, – лаконично ответил я.

Врачиха взяла карточку мельком её просмотрела и предложила раздеться.

Небрежно прослушивая легкие, она спросила:

– Что ты тощий такой, мало кушаешь?

– Много бегаю, – ответил я.

– Одевайся, шутник, куда поступаешь? – снова спросила женщина.

– В медучилище, – сообщил я.

Реакция последовала незамедлительно. И врач, и медсестра подняли головы и с новым интересом уставились на меня.

– Наверно, на фельдшера будешь учиться? – спросила врач.

– Пока не знаю, возможно, и на фельдшера, – туманно ответил я.

– Ну-ну, – без особого энтузиазма кивнула доктор. – Дерзай, если поступишь, будешь три года в малиннике находиться.

– Не понял? – я удивленно поднял брови, решив сыграть под недалекого парнишку.

Женщины рассмеялись.

– Не притворяйся, все ты понял, парней в медучилище по пальцам можно пересчитать, – хором заявили они.

Улыбнувшись, я признался, что пока об этом не задумывался.

– Ладно, бери свою справку и шагай, за дверями таких, как ты еще не один десяток, – вздохнула врач, быстро подписала, заполненную медсестрой, бумагу и отдала мне.

– Интересно, написала бы ты, подруга, мне справку 286, если бы ознакомилась с эпикризом, лежащим у меня в кармане? – подумал я, пряча справку в этот же карман.

Выйдя из кабинета, я глянул на часы, висевшие на стене. Стрелки уже подходили к двум часам дня. То-то мне так хотелось поесть. На минуту я задумался. Документы у меня все с собой, так, что можно успеть отвезти их в медучилище. Но для начала надо подкрепиться. В кармане у меня пятьдесят копеек, на сорок из них можно вполне прилично пообедать в рабочей столовой, потому, как домой возвращаться слишком долго.

Ближайшая столовая располагалась неподалеку, когда я туда зашел основной поток посетителей уже рассосался. Почти все столы в зале были пусты, две кухонные работницы убирали с них посуду и стряхивали в ведра крошки со скатертей. Еще одна женщина ходила с подносом, нарезанного черного хлеба и накладывала их в опустевшие хлебницы на столах.

– Надо же! Я и забыл, что когда-то такое имело место. Но по моим воспоминаниям такая лафа должна скоро закончится.

Взяв поднос, я встал в небольшую очередь из трех человек. Полпорции щей, картофельное пюре с хеком и стакан компота обошлись мне в сорок три копейки.

Гуляш я брать не стал, хотя пятьдесят копеек мне бы все равно хватило, но домой тогда пришлось бы идти пешком, или ехать зайцем на автобусе.

Если бы сразу после больницы поел бы в этой столовой, то наверняка счел бы все блюда сносными. Но после маминой готовки еда показалась отвратной. Щи мясом даже не пахли, несколько кусочков картошки и капусты грустно плавали якобы в бульоне. Пюре с кусочками не проваренной картошки было сделано на воде. Хек на вкус оказался довольно неплохим, поэтому, хорошенько посолив и поперчив всю еду, я намазал горчицей кусок бесплатного хлеба и приступил к трапезе. И только компот оправдал мои ожидания, я даже выбрал из стакана все изюминки и урюк.

Закончив с обедом, пришел к выводу, что, кто бы, что не говорил, но еда в обычной столовой Советского Союза значительно уступает еде в столовых Российской федерации будущего.

Выйдя из столовой, решительным шагом направился в медицинское училище сдавать свои документы. Если бы я был девушкой, то реально задумался, стоит ли мне туда идти с такими оценками. Но, будучи парнем, не сомневался, что меня и с тройками возьмут на ура.

Знакомое по прошлой жизни деревянное здание, построенное перед войной, еще стояло на своем месте. В молодости я в нём бывал несколько раз на вечерах, на которые меня приглашали знакомые девушки.

Через четыре года будет построено новое здание училища, а это снесут через несколько лет, чтобы установить очередной фонтан. Да, да, именно фонтан. Появился, понимаешь, на гребне перестроечной волны у нас новый мэр и принялся за строительство фонтанов, хобби у него такое имелось.

В парадные двери то и дело входили, или выходили стайки девушек, парней пока не наблюдалось.

Когда я поднялся по ступеням, на меня устремились десятки любопыствующих взглядов. Мне стало немного не по себе, несмотря на свое взрослое сознание. Я понимал, как низко котируюсь сейчас в глазах этих пятнадцатилетних девчонок. Невысокий, худенький мальчишка, с короткими слегка кудрявыми волосами в заношенном старом костюме с заплатками на локтях, вряд ли привлек бы их внимание, если бы не зашел в двери училища.

Наверно, это неприятное чувство пришло от моей юной половины сознания.

Выбросив его из головы, я перестал сутулиться и гордо двинулся по коридору туда, куда указывала надпись «прием документов».

К счастью, столько народа, как в поликлинике тут не имелось. Но все же пришлось встать в небольшую очередь.

Девчонки оставались девчонками, они оживленно болтали, хихикали, обсуждали парней и преподавателей училища, которых откуда-то уже знали, ну и, конечно, украдкой, а некоторые откровенно, разглядывали меня – одинокого парня в этом женском царстве.

Не сказал бы, что лицо дамы, принимающей документы, осветилось радостью при моем появлении.

– Мальчик, ты зачем пришел? – спросила она недовольным голосом.

– Документы сдать для поступления – спокойно ответил я.

Дама вздохнула.

– Тебе хоть, сколько лет исполнилось?

– С какой целью интересуетесь? – все также спокойно спросил я в ответ.

Девица, сидевшая за соседним столом тихо засмеялась, а дама начала наливаться краской.

– Ты, что себе позволяешь, мальчишка!?

– Странная вещь, – произнес я, обращаясь ко всем немногим присутствующим в кабинете. – Абитуриент после окончания восьмого класса явился, чтобы сдать документы для поступления, а сотрудница, которой доверено такое ответственное дело, вместо того, чтобы им и заниматься, то есть, проверить и принять эти документы, задает ненужные вопросы, а когда ей на это указывают, начинает аффектировать и оскорблять.

В кабинете наступила тишина. А лицо дамы приняло багрово-красный оттенок.

В это время в кабинет открылась внутренняя дверь, и оттуда появился директор училища Дмитрий Игнатьевич Москальченко.

В прошлой жизни мне довелось несколько встречаться с ним в кампании, когда он уже был пенсионером, поэтому я его сразу узнал.

– Инга Николаевна, что у вас произошло. Вы так кричали, я даже через дверь услышалваш голос. Молодой человек плохо себя ведет?

– Ужасно! Дмитрий Игнатьевич, ужасно, грубит бессовестно, такие студенты нам не нужны.

– Дмитрий Игнатьевич, – обратился я к директору. – С моей стороны не прозвучало ни одного грубого слова. Присутствующие женщины могут это подтвердить. Просто Инга Николаевна, вместо того, чтобы принять у меня документы, начала выяснять, зачем я сюда явился и сколько мне лет. Вот я в свою очередь поинтересовался, зачем ей это нужно. Ведь любому здравомыслящему человеку понятно, если абитуриент пришел подавать документы, значит, они у него имеются и с возрастом все в порядке.

Лицо дамы снова налилось краснотой. Она хотела что-то сказать, но, увидев усмешку руководителя, промолчала.

Директор за годы работы приобрел достаточный опыт, чтобы определить будет ли толк из будущего студента. Но сейчас он был в затруднении.

Мальчишке на вид было не больше тринадцати-четырнадцати лет, поэтому сотрудница канцелярии и поинтересовалась возрастом. А парнишка оказался самолюбивый, видимо не раз попадал в историю из-за того, что выглядит моложе, вот и закусил удила.

Но дело было в другом, парень всего несколькими словами указал сотруднице на её место, и сделал это, не хуже его самого. Притом стоял сейчас спокойный, как мамонт, как будто не довел до белого каления Ингу Николаевну. Где в пятнадцать лет можно получить такой опыт?

Нет, определенно, ему необходимо понаблюдать за таким индивидуумом во время учебы.

Минуту подумав, он обратился к своей сотруднице.

– Инга Николаевна, мне бы хотелось видеть этого молодого человека среди учащихся нашего училища. Вам все понятно?

Мысль, потребовать, чтобы парень извинился перед Ингой, он отбросил. Мало ли шкет пойдет в отказ и все только осложнится.


Когда директор скрылся за дверью своего кабинета, Инга Николаевна тяжко вздохнула, показывая окружающим, как её тяготит его поручение.

– Выкладывай свои бумажки, – сообщила она мне и первым взяла в руки вкладыш с оценками.

– Итак, товарищи, – громко констатировала она, прочитав его содержимое. – К нам явился очередной троечник.

Однако две девушки, работающие в этом кабинете, на слова Инги Николаевны внимания уже не обращали. Интрига была окончена, её заключительным финалом оказались слова директора… Видимо, почувствовал это, собеседница молча приступила к изучению моих бумажек. Хотя изучать там было нечего.

Выйдя на улицу после оформления документов и устного напоминания о том, что третьего сентября в двенадцать часов пройдет общее собрание первого курса, а четвертого сентября мы едем в совхоз копать картошку, я уселся на скамейке в скверике у входа в училище и задумался.

Сейчас мне нужно было понять с чего бы это я, спокойный и не особо конфликтный человек в обеих ипостасях, сам поднял градус противостояния там, где причина не стоила выеденного яйца.

И вроде бы додумался до того, что возмущались, на этот, раз остатки личности Гребнева, причем для этого ловко воспользовались интеллектуальным багажом семидесяти пятилетнего врача психиатра Александра Ефимова, съевшего собаку в таких баталиях в родном коллективе психиатрической больницы.

С этой мысли я плавно съехал на свою прежнюю личность, ей ведь тоже сейчас исполнялось пятнадцать лет. Вот только мыслей бросить учебу после восьмого класса у неё отродясь не было.

Не знаю почему, но до этого момента я не вспоминал о наличии в этом мире моей первозданной личности, как будто на моей памяти стоял какой-то блок.

Но сейчас блок исчез, и мне все больше хотелось поглядеть на свое настоящее тело и убедиться, что с ним все в порядке.

Когда выходил из училища на часах, висевших над дверями, стрелки показывали ближе к четырем пополудни.

– Пойду, посмотрю хоть издалека на свой дом, на самого себя и родителей, – если получится, конечно, – решил я и поднялся со скамейки.

Через полчаса уже подходил к своему бывшему дому, где с детства прожил много лет, пока в девяностых годах не построил кооперативную квартиру.

Волновался здорово, намного больше, чем когда зашел со своей второй мамой в деревяшку на улице Пирогова. Все-таки с этим домом было связано множество воспоминаний.

На скамейке у дверей сидели хорошо знакомые мне с детства бабки и вели свои обычные беседы. Когда уселся рядом с ними, они окинули меня подозрительными взглядами, а особо въедливые поинтересовались, что я тут забыл. После того, как пояснил, что просто присел отдохнуть, они потеряли ко мне интерес.

Часов, чтобы засечь время ожидания встречи с родными у меня не имелось и вряд ли мы с мамой сможем их купить в ближайшее время за полным отсутствием финансов.

Время шло, старухи поглядывали все подозрительней, и тут из-за угла дома появилась моя мама.

Я трудом удержался, чтобы не вскочить и не ринуться к ней навстречу.

Рядом с мамой шла симпатичная высокая девушка моих лет.

Соседка по скамейке заметила моё движение и сразу поинтересовалась:

– Ты не их случайно дожидаешься?

– Да, нет же, я говорил, что просто решил немного отдохнуть в тенечке, жарко сегодня. А кто это такие? Девочка очень симпатичная!

Бабка окинула меня пренебрежительным взглядом.

– Мал ты еще, на девок засматриваться.

В это время девочка обратилась к маме.

– Мама, я сбегаю к Ленке минут на десять, хорошо?

Та в ответ кивнула.

– Сходи Шурочка, только не задерживайся, нам еще ужин надо приготовить.

Девушка быстрым шагом ушла в соседний подъезд, а мама зашла в наш.

Я же встал в полном обалдении и направился к ближайшей остановке автобуса, размышляя, куда же я все-таки попал. Ведь никакой сестры у меня в той жизни не имелось.

– Так, ты уже документы сдал в училище? – удивилась мама, когда я, наконец, добрался до дома. Ноги, отвыкшие за два месяца от таких физических нагрузок, ныли беспощадно.

С вздохом облегчения я рухнул на протертую от старости оттоманку. Её пружины послушно заскрипели под моим худосочным телом.

– Витька! Сколько раз я тебе говорила, не падай так на диван, у него ножки скоро отвалятся, – привычно воскликнула родительница.

– Пока что они у меня отваливаются, – пробурчал я, – Устал, как собака по городу шататься.

– Ой, да, голодный, наверно, садись, я тебе рассольника налью, – сразу засуетилась мама. – А на второе пшенная каша со шкварками.

Шкварки – это вещь, я предвкушающе потер руки и направился к умывальнику, а потом к столу.

Пока уничтожал первое блюдо, а затем второе, мама, усевшись напротив, смотрела, как я ем.

Налив мне кружку чая, и придвинув ближе тарелку с булкой и масленку, она с вздохом сказала:

– Утром ушел тихой сапой, опять заплатанный пиджак одел. Не стыдно было в больнице и училище в таком виде ходить?

– А что такого? – удивился я. – Не драный ведь ходил.

Да не в этом дело, – мама наморщила лоб. – Ты как-то, буквально за несколько дней вырос из него. Неужели сам не замечаешь? Брюки коротки, рукава коротки. Давай примерим тебе Вовин костюм, в котором он в техникуме учился.

Допив чай, и доев второй ломоть булки с маслом, я поднялся из-за стола и первым делом подошел к дверному косяку, на котором двенадцатого апреля в день рождения последний раз отмечал рост. Тогда мы намерили ровно 155 сантиметров.

Мама, сразу поняв мои мысли, поспешила сделать нужную отметку кухонным ножом на косяке, подобных отметок на несчастном косяке имелся не один десяток.

После этого мы молча посмотрели друг на друга. Без линейки было понятно, что я за это время подрос сантиметров на десять.

– А я то думаю, чего ты такой тощий! – воскликнула мама. – У тебя оказывается вся еда в рост уходит.

– Мда, 165 сантиметров тоже не фонтан, – скептически подумал я. – В прошлой жизни в это время был выше на полголовы.

Пока предавался воспоминаниям о своем росте, мама достала из шифоньера Вовкин костюм. В комнате сразу завоняло нафталином, а из шкафа вылетело несколько молей, которым нафталин был глубоко пофиг.

Увы, костюм был мне велик, притом очень велик. Поэтому пришлось его снова повесить в шкаф, но перед этим устроить облаву на молей, вытащив пакет с шерстяными носками, съеденными почти в труху.

Мама, огорченная потерями до глубины души, начала собираться на работу.

– Давай я с тобой пойду, помогу с мытьём, – неожиданно для самого себя предложил я.

– Сиди на жопе, – ласково сообщила мама. – На фиг мне такой помощник сдался. Как ты грязь размазываешь, лучше полы вообще не мыть.

– Короче, так, – решительным голосом сообщил я. – До учебы еще месяц, так, что раз ты моей помощи не хочешь, я найду себе работу. Понятно?

– Ладно-ладно, – отозвалась мама, стоя уже в дверном проеме. – Завтра с утра с тобой поговорим, на свежую голову.

– Иди-иди, – насмешливо подумал я. – Никак не можешь понять, что сын становится самостоятельным и разрешения на работу у тебя брать он не собирается.

Моя посуду в тазике, я с тоской вспоминал горячую воду, обильно текущую из крана, но ничего не поделаешь, приходилось обходиться тем, что есть в наличии. После того, как расставил тарелки, и кастрюли по местам пришлось выйти на улицу, чтобы вылить в помойку грязную воду.

Делал это на автомате, не задумываясь, спасибо Витькиной памяти. Отмахиваясь от комаров, тучей вившихся над помойкой, быстро забежал обратно. На улице накрапывал мелкий дождь, поэтому во дворе было пусто.


Покончив с делами, включил телевизор и улегся на скрипучую оттоманку и, вперив взгляд в черно-белый экран, задумался о сегодняшнем, очень продуктивном дне, давшем обильную пищу для размышлений.

Больше всего, естественно, меня занимала сегодняшняя встреча девушкой, занявшей мое место в этом мире.

Вообще, странное появление моего Я в теле пятнадцатилетнего парнишки изрядно подкосили мое материалистическое мировоззрение. Хотя и истинно верующим я не стал.

Но все же, черт побери! Кто-то ведь перекинул меня сюда. Возникает вопрос, сделано это было случайно, или в событии имелась какая-то цель. И смогу ли я эту цель обнаружить. Хотя, возможно, я зря все так усложняю, и мое появление обусловлено банальной флюктуацией, о природе которой мы еще понятия не имеем.

– Логично допустить, если имелось одно сверхъестественное событие, то не исключено и еще одно, а возможно и несколько событий, – подумал я и мысленным усилием попытался сотворить фаербол.

К сожалению, сотворить ничего удалось. Даже искорки не появилось.

– Возможно, меня наградили другими способностями, только не сказали какими, – подумал я и начал гипнотизировать нашу кошку Нюрку, лежавшую на маминой кровати.

Однако Нюрка даже не повернула головы. Гипноз тоже не сработал.

– Надо, пожалуй, завтра в баню сходить, – неожиданная мысль пришла в голову. – После больницы еще ни разу не мылся, заодно взвешусь, посмотрю, сколько прибавил килограмм. Вчера пришлось еще одну дырку в ремне гвоздем прожигать.

Вскоре с такими мыслями меня потянуло в сон. Дожидаться маминого прихода я не смог. Выключил телевизор и улегся в постель. Последнее что увидел, засыпая, улыбающееся лицо девочки, виденной сегодня. Вроде бы её звали Шурочка, ну прямо, как меня в прошлой жизни.

– Утром можно было понежиться в постели, что я с большим удовольствием и сделал. Но долго валяться не пришлось.

– Витя, хватит спать, – послышался с кухни мамин голос. – Воды надо принести.

Глянув в окно, увидел, что от дождя не осталось и следа. Солнце ярко светило в окно, слепя глаза.

Взяв коромысло и ведра, я отправился к колонке. Было бы поближе, можно бы обойтись и без коромысла, но до колонки надо было шагать и шагать.

У колонки, как обычно толпилась малышня, обливая друг друга водой. Навстречу мне шла с полными ведрами Нинка Карамышева. Мы с ней поулыбались друг другу, Потом Нинка заворчала, увидев пустые ведра, и пошла дальше. Разогнав мелких хулиганов, я тоже набрал воду и отправился в сторону дома. Догонять Нинку не стал. Разглядывать её симпатичную попку прикрытую только легким платьишком и просвечивающими через него трусиками в горошек сзади было гораздо интересней. Наверняка Карамышева подозревала, чем я занимаюсь, потому что виляние ягодиц стало интенсивней.

– Чёрт! Как девчонки это делают? – В который раз за свою жизнь восхитился я. – Ведь никто не учит, инстинкт наверно работает. Вот и Нинка, на меня фунт презренья и ноль варенья, а жопой все равно крутит.

В таком порядке мы дошли до дома. Около подъезда Карамышева поставила ведра на скамейку, а коромысло прислонила к стене.

– Вить, ты, правда, что ли документы в медучилише сдал? – спросила она.

– Абсолютная, – подтвердил я.

Похоже, моя одноклассница удивилась нестандартному ответу. Она нахмурила брови и сообщила:

– Странным ты Гребнев стал после больницы, Вон Валерка Лебедев тоже удивляется. Мол, Витька даже материться перестал.

На кого хоть учиться будешь в училище, не вместе с Птичкиной?

– На фармацевта, – лаконично ответил я. – Так, что со Светкой только в коридорах будем встречаться.

– На фармацевта! – в Нинкином возгласе отразилось все её удивление моим решением. – Витька, ты будешь торчать у прилавка и лекарства продавать!?

– У нас все профессии почетны, – парировал я, внутренне улыбаясь и прикидывая, что на это сможет ответить ученица девятого класса.

Увы, ничего Нина не ответила. Это поколение советских детей хорошо знало, когда говорить, много не следует.

Нас учили, что все профессии почетны, но, несмотря, на эти слова, мы все понимали, что есть профессии почетней, а есть и не очень. Недаром после десятого класса выпускники дружно несли документы в ВУЗы, и только жизнь потом расставляла все по своим местам. Кто-то вместо того, чтобы сидеть у синхрофазотрона работал кладовщиком, а кто-то водителем или продавцом.

– А ты кем хочешь стать? – спросил я девушку.

– Ну, я еще не думала по-настоящему, – замялась та. – Наверно, буду поступать в пединститут, на иняз. Но впереди еще два года учебы, многое может измениться.

– Там вообще-то конкурс по восемь человек на место, – заметил я. – Придется постараться для поступления.

– Знаю, – вздохнула Нина, – было бы здорово на медицинский поступить, но там вообще конкурс под двадцать человек.

– Думай, – сообщил я. – Время еще есть.

Девушка посмотрела на меня и вдруг спросила:

– Витя, ты завтра, чем занят?

– Да, собственно, ничем, – растерялся я. – А в чём дело.

Нинка слегка порозовела.

– Может, сходим с утра на речку, часа на два. Мы со Светкой обычно ходили, но она уехала с родителями на юг. Одной идти не хочется.

Витькина часть сознания во мне забилась в истерике от привалившего счастья, я же пытался понять, с каких щей мне делаются такие предложения. Может, на самом деле девушка боится идти одна? Хотя из меня защитник еще тот – аховый. Вот только в наших двух домах, кроме меня и Валерки Лебедева ребят нашего возраста не имеется. Малышня одна.

– Давай, – согласился я. – Выйдем часов в десять, до обеда можно позагорать.

Витька во мне пребывал в нирване, а я ругал себя за мягкотелость, ведь хотел заняться поисками работы, но стоило симпатичной девочке о чём-то попросить, как сразу забыл о своих планах.

– Сынок, чем сегодня займешься? – спросила мама, когда я, пыхтя от усердия, ставил ведра на их место в коридоре.

– Вообще-то, хотел в баню сходить, – ответил я. – Но Нинка Карамышева позвала с ней завтра позагорать на речке, так, что баня завтра вечером будет в самый раз. А сегодня займусь поиском работы, хочу прогуляться в пару мест.

В этот момент на кухне у мамы что-то упало, зайдя туда, обнаружил, что мамаподбирает с пола чайные ложки.

– Вот, уронила, нечаянно, – смущенно сказала она. – Ты не сочиняешь? Нина тебя действительно позвала с собой.

– Я пожал плечами.

– Не сочиняю, минут пять назад разговор был. Мы вместе от колонки шли. Её вечный хвостик Светка Птичкина уехала с родителями на юг, а одна она боится на речку идти.

Мама на мой спич ничего не сказала, но её красноречивый взгляд говорил о многом и я даже догадывался, о чем она думает.

Из Витькиных воспоминаний я знал, что он всегда находился в тени старшего брата. Тот всегда был веселым общительным парнем-красавцем, на которого толпой вешались девчонки и любили учителя. Все ему давалось легко и просто. Именно благодаря его опёке Вите повезло в младших классах, когда среди мальчишек шла борьба за лидерство. Его в этой борьбе просто отодвинули на обочину, не задевая ни физически не морально. Для этого Вовке Гребневу не надо было даже пускать руки в ход. Хватило пары бесед в школьном туалете с некоторыми личностями, чтобы его брат стал неприкасаемым. Возможно, если бы Витька был по характеру другим человеком, он не стал бы впутывать старшего брата в эти проблемы и решал бы их сам. Но ему так было удобно, поэтому, окончив восьмой класс, он даже ни разу не подрался. В итоге заслужил репутацию полного ботана, притом не шибко умного.

Конечно, мама прекрасно знала чего стоит её сын, как защитник, поэтому её взгляд был полон сомнений.

– Не стоило бы вам туда идти, – сказала она нерешительно. – Конечно, с утра там хулиганья не бывает, но мало ли что.

Я улыбнулся.

– Мама, так что? Мне отказаться, мол, Нина, прости, но я боюсь хулиганов.

Мамины глаза подозрительно заслезились.

– Витя, я тоже боюсь за тебя. Ты несколько дней, как из больницы выписался. Может, скажешь Нине, что плохо себя чувствуешь?

– Нет, мам, не отговаривай, все равно от всех невзгод ты меня не убережешь, так, что начну с малого, с похода с девушкой на речку.

Мама, улыбаясь сквозь слезы, сообщила:

– Ты, только на этот каравай рот не разевай, сынок. Нина у нас птица высокого полёта, ничего у тебя с ней не получится.

Нет! Все-таки разум женщины – темная штука. Как в нем проходят мыслительные процессы ни одному мужчине не понять.

Я собрался сходить с соседкой по дому на речку, искупаться и позагорать на пару часов. А моя мамочка меня уже женит.

Наш поход на речку с бывшей одноклассницей прошел без проблем. Хулиганов, которых так опасалась мама, на пляже не имелось. Зато отдыхающих было так много, что место, где можно было расстелить покрывало найти, сразу не удалось.

Но все же такое место было найдено и мы, расстелив покрывало, начали дружно разоблачаться.

Ну, что тут говорить, не Адонис я совсем. Худой нескладный парень. Зато когда Нина начала через голову снимать платье, взгляды наших соседей мужского рода сразу остановились на ней.

Видимо, меня посчитали братом девушки, потому, что завистливых взглядов в мою сторону никто из парней не бросал.

Время прошло незаметно, мы несколько раз забирались в воду, я даже храбро переплыл на другой берег реки, благо до него было метров тридцать.

Потом лежали, отогреваясь на солнце, и болтали о всякой всячине. Конечно, я помнил о словах матери, что Нина – птица не моего полета, да я и сам не особо стремился к более близкому знакомству. Но что греха таить, лежать рядом с нимфеткой одетой только в две тряпочки, было приятно, правда, эндорфины в крови будоражили не только верхнюю голову, что доставляло определенные неудобства.

Когда мы возвращались домой, Нина задумчиво призналась.

– Витя, до меня окончательно дошло, что ты притворялся в школе. Только никак не могу понять, зачем ты это делал, и почему сейчас перестал скрывать свои знания. Сегодня, когда мы разговаривали на пляже, я иногда тебя не понимала, о чём ты говоришь, просто не знала этих слов.

– Ого! – Мысленно воскликнул я. – Надо же так проколоться, вот, что гормон животворящий делает! Совсем за речью следить перестал.

– Нина, спасибо за комплименты, – я постарался все перевести в шутку. – Думаю, что их не заслужил. А что касается знаний, то я в больнице почти за два месяца всю тамошнюю библиотеку перечитал. Вот и поднабрался книжной премудрости.

Нина ничего не ответила на мои оправдания, но её взгляд был полон подозрения.

– Может, как-нибудь еще сходим на речку, – спросила она, с надеждой глядя на меня, когда мы добрались до дома.

– Возможно, и сходим, – сообщил я и добавил. – Но если устроюсь на работу, то походы можно планировать только на выходные. Может, тебе стоит с Валеркой поговорить. Он парень бойкий, не то, что я. И на гитаре сыграет и в глаз даст, если, кто попросит.

Нина странным взглядом окинула меня.

– Витя, мы с тобой полдня на одном покрывале рядом лежали, ты пальцем до меня не дотронулся. Если с Лебедевым пойду, то спокойно загорать не получится, он все время будет приставать. Ладно, я пойду, спасибо за компанию.

Сказав это, Карамышева скрылась в подъезде. Я же медленно пошел к своему подъезду, размышляя над тем, что сейчас услышал. Хотя ничего особенного в словах девицы не имелось. Все услышанное укладывается в особенности женского организма в пубертатном периоде. И сейчас мне мягко показали, где мое место.

Домой я зашел с улыбкой на губах, мама, сразу её срисовавшая, немедленно поинтересовалась:

– Вить, ты чего веселый такой? Неужели еще собираешься с Нинкой на речку пойти?

Ну, и что прикажете отвечать? Мама и так прекрасно поняла резоны, по которым её сына выбрала в спутники красивая девчонка. Теперь переживает за меня.

– Да, нет, мама, просто предложил Карамышевой в следующий раз взять Лебедева с собой, она в ответ состроила такую рожу, мне до сих пор смешно.

Мама недоверчиво поглядела на меня, потом звонко рассмеялась.

– Неужели так и предложил? – спросила она сквозь смех.

– Ну, да, что же мне теперь каждый день её купать ходить? – удивился я.

Мама рассмеялась еще сильней и неожиданно сморщилась.

– Мам, что случилось? – встревожился я.

– Да, вот порезала руку сегодня, пока капусту рубила, – пожаловалась она и показала большой палец левой кисти, грубо перемотанный кровавой тряпицей. – Уже час кровь не останавливается, вторую тряпку меняю.

– Понятно, – сказал я и пулей понесся на улицу. Далеко идти не пришлось, вдоль дровяных сараев все заросло подорожником и пастушьей сумкой.

Сорвав несколько листьев подорожника, и несколько стеблей пастушьей сумки я вернулся домой.

Увидев мои трофеи, мама грустно покачала головой.

– Не поможет сынок, я уже один лист привязывала, никакого толку не было.

Не отвечая, я кинул зелень в кастрюлю, залил холодной водой и приступил к поискам ступки.

Какое-то странное ощущение коснулось меня, когда я положил листья подорожника и пастушью сумку в фарфоровую ступку.

– Пастушьей сумки, надо добавить еще один стебель с цветками, – говорило оно.

Последовав неведомому советчику, я положил еще стебелек и начал растирать зелень в кашицу.

Через полминуты чуть не выронил пестик из руки, мне показалось, что он стал ощутимо теплее.

– Наверно показалось, – подумалось мне, и я продолжил процесс растирания.

– Достаточно, – еще через пару минут подсказала прорезавшаяся интуиция.

– У тебя, где-то были напальчники? – спросил я мамы, безмолвно наблюдающей за моими действиями.

– Возьми, они на второй полке в буфете лежат, – отмерла та.

– Тогда приступим к перевязке бодро сообщил я и напихав зелёной кашицы в напальчник, одел его на порезанный, кровоточащий палец.

После чего чистым широким бинтом сделал фиксирующую повязку.

Прошла минута.

– Витя, палец перестал болеть, – потрясенно сказала мама и начала разглядывать повязку, – и кровь вроде бы не идет.

Я же в это время смотрел на остатки протертого подорожника и пастушьей сумки и пытался понять, что сейчас произошло.

– Вот видишь, помогло, а ты не верила, – гордо заявил я, убедившись, что кровь, действительно остановилась.

Конечно, она бы и так остановилась через какое-то время. Просто мама волновалась, заматывала, разматывала тряпку и не давала организму возможности самому решить эту мелкую проблему.

Вообще то, перетирая подорожник и пастушью сумку, я надеялся, что после перевязки мама успокоится и не будет больше тревожить порез.

Но на то, что моя самодеятельная смесь даст такой обезболивающий эффект, не рассчитывал ни грамма.

И теперь я пытался понять имело ли место обезболивание на самом деле, или это был чисто психологический эффект типа плацебо. И еще мне никак не удавалось для себя объяснить тот момент, когда пестик потеплел у меня в руках.

– Неужели это и есть та фича, подаренная неведомой сущностью?

В голове закружились десятки мыслей и предположений, что делать и как выявить все стороны своей новой особенности. Конечно, если я не ошибаюсь, и никаких уникальных способностей у меня не имеется.

– Эй, герой-купатель и мастер перевязок ужинать будешь? – спросила мама, сразу после перевязки, загремевшая тарелками на кухне.

Конечно, буду, – ответил я, мой желудок уже давно напоминал, что за большую часть дня мы с Нинкой съели на двоих два помидора и один огурец, запив всю эту роскошь бутылкой лимонада «Крюшон» и «Дюшеса». Правда, «Крюшон» я пил один. Нинка предпочла купить бутылку «Дюшеса», все-таки он стоил всего двадцать две копейки, из которых 12 стоила бутылка. Мне никогда не нравился этот лимонад, для меня он был слишком сладкий и напоминал леденцы.

Крюшон же стоил 37 копеек и для нас был ощутимо дороже. Но что не сделаешь, чтобы вспомнить снова тот неповторимый вкус детства.

– Витька, у тебя сейчас такое лицо, будто ты пьешь что-то очень вкусное, – сообщила Карамышева, внимательно разглядывая меня. – Дай мне попробовать, а я с тобой Дюшесом поделюсь.

– На фиг твой Дюшес, можешь так попробовать, – сообщил я, протянув её бутылку, втайне надеясь, что Нинке лимонад не понравится. Ведь денег у меня больше не было. А двадцать четыре копейки за две пустые бутылки хватит только на сладкий Дюшес.

Сейчас же я налег на ужин, тем более что он по объёму был усилен пропущенным обедом..

Мама только успевала подкладывать добавку в тарелки.

– Кушай, кушай, – приговаривала она. – После больницы совсем отощал, надо вес набирать.

Вместо ответа, я показал на ремень в брюках, с двумя прожженными дырками на самом его конце. Килограммы набирались с удивительной скоростью.

Мама вздохнула и достала из комода новый кожаный ремень.

– Держи, еще зимой купила тебе на вырост, надеялась, что за лето подрастешь, поправишься. К нему бы еще костюм купить, – сообщила она.

– Поэтому мне и необходимо устроиться на работу, надо к учебе немного приодеться, – ответил я. – Может, ты поговоришь с Натальей Владимировной, возможно, она согласится взять меня грузчиком, или фасовщиком.

– Ох, Витя, не болтай ерунды, – возмутилась мама. – Какой из тебя грузчик, ты после тяжелой травмы и двух месяцев в больнице, собираешься мешки с сахаром и мукой из машин разгружать? На себя в зеркало посмотри!

– Мда, действительно, чего это я так разошелся, – скептически подумалось мне. – Видимо, субъективно чувствую себя хорошо, поэтому ляпнул не подумав. Нет, надо искать работу без таких физических нагрузок. Я мешок с сахаром от земли вряд ли оторву, не говоря о том, что на себе его таскать.

– Ну, хорошо, согласен, грузчик из меня не получился. Тогда может, стоит санитаром в больницу пойти?

Это можно, – согласилась мама. – Завтра с тетей Машей поговорю, у них вечно санитарок в отделении не хватает. Только сомнения все равно гложут, не убежишь ли с работы в первый рабочий день? Ты же у меня нытик известный.

– Не убегу, – пообещал я. – Пока в больнице лежал, видел, чем санитарки занимаются. Думаю, что справлюсь, не боги горшки обжигают.

– Надеюсь, – тихо произнесла Валентина Викторовна, – действительно, не боги. Сильно тебя травма изменила, сынок, порой, вот, как сейчас, слушаю и не узнаю. Говоришь, как взрослый человек, ничего в тебе мальчишеского не осталось.

Вроде бы наша беседа закончилась, и я начал собираться в баню, и дискуссия разгорелась снова.

– Вить, в какую баню пойдешь?

– Как, куда, в баню № 2. - сообщил я.

– Не ходи, лучше иди в баню № 4.

– А почему?

– А потому, что в четверке парилка на дровах начала с мая работать.

– Зато в четверку дальше идти, – уже из коридора ответил я.

– Зато в четверке пар здоровей, – нанесла мама добивающий удар.

– Ладно, пойду в четверку, – сообщил я и, взяв чемоданчик с бельем и полотенцем, вышел из квартиры.

Глава 3

Спустившись на первый этаж, лицом к лицу столкнулся с Валеркой Лебедевым.

– Здорово, Шибза! – воскликнул он, увидев меня. – Куда это ты с чемоданом намылился?

– Еще не намылился, в баню приду, там намылюсь, – сообщил я в ответ.

– Витька! Слушай! Подожди немного, я тоже с тобой за кампанию схожу, хоть отмоюсь по-настоящему после сегодняшней практики.

Поход в баню с Валеркой мне не очень нравился, но отказываться без причины было неудобно.

Так, что пришлось ждать.

Лебедев долго не собирался, через пять минут он вылетел на улицу и сразу начал озираться по сторонам.

– Ты, чо, Витька, париться не будешь? – спросил он, забираясь на ближайшую березу с ловкостью не хуже обезьяньей.

– Ну, я думал в бане веник купить.

– Ну ты и …, - обрывая березовые ветки, прокомментировал Валерка. – Нашел, на что деньги тратить. Сейчас мы с тобой пару веничков забацаем и пойдем.

Усевшись на скамейке, мы в четыре руки быстро соорудили два веника и отправились к своей цели.

Глядя на Лебедева, я понял, что ему, действительно, необходимо помыться. Мало того, что руки у него были черными от мазуты, лицо тоже нуждалось в мытье.

– Валера, ты чего такой грязный сегодня, вроде раньше с работы таким не появлялся?

Лебедев на ходу рукой с веником почесал затылок.

– Тут, понимаешь, такое дело. Мы с парнями после смены в раздевалке в буру решили поиграть. Так мастер пришел расп… ся, все сразу разбежались кто куда. Вот я в душ и не попал.

С подобными разговорами мы, наконец, дошли до бани.

Очередь в гардероб оказалась небольшой, так, что через пять минут мы уже раздевались около своих шкафчиков.

Раздевшись, я первым делом отправился к весам. В больнице весы имелись в приемном покое, куда мне хода не было, поэтому до сих пор я не имел понятия, сколько во мне килограмм. По Витькиным воспоминаниям до травмы он весил тридцать девять килограмм.

Встав на весы, я начал двигать гирьки, чумазый Валерка с интересом следил за моими действиями.

После моих манипуляций весы показали вес сорок восемь килограмм.

Увидев эту цифру, я не поверил своим глазам. Гребнев последний раз взвешивался в начале апреля, сейчас идет вторая половина июля. Получается, я прибавил девять килограмм за три с половиной месяца.

В принципе, в этом ничего удивительного нет. Ведь мой брат в этом возрасте был намного массивнее, чем я, а отец, судя по фотографиям, был еще здоровей. Так, что есть, в кого расти.

Мой спутник был вполне с этим согласен.

– Слышь, Витёк, а ты поздоровел, – заметил он. – Я только сейчас заметил, что мы с тобой одного роста. Ну-ка, слезай быстрей, я тоже взвеситься хочу.

– Эй, хулиганьё! Вы там не подеритесь из-за весов! – раздался вредный старушачий голос. Оказывается бабка, пившая чай за столиком, внимательно наблюдала за нами.

– Не подеремся, бабка, не ссы! – ответствовал ей Валерка, за словом в карман он никогда не лез, ему их и так хватало.

Старуха от неожиданности чуть не подавилась чаем, а мы тем временем скрылись в моечном отделении.

– Вот зараза какая! – не мог успокоиться Лебедев. – Сидит старая в мужской раздевалке, херами любуется, наверно в молодости не насмотрелась.

Я фыркнул от неожиданной фразы и, не удержавшись, засмеялся.

Найдя свободные тазики, мы повесили на их ручки номерки и первым делом, после того, как кипятком ополоснули мраморные скамейки, запарили веники.

– Ну, что идем в парилку, – предложил Лебедев буквально через пару минут, ему явно не терпелось опробовать свой веник. В моечном отделении народа было не особо много. В парилке тоже людей было маловато, поэтому мы без проблем забрались на верхний полог.

Валерка сразу начал с остервенением бить себя веником по спине, животу, в общем, куда попало.

Я же отсел подальше от своего напарника и постарался расслабиться и прогреться. Жар в парной был нехилый, любители еще не успели залить камни водой, поэтому в помещении было сухо, как в сауне. И я пожалел, что послушал маму и пошел в эту баню. Ну, не нравился мне такой сушняк.

Но теперь дело сделано, так, что нужно расслабиться и получать удовольствие.

– Витька, ты чего не паришься? – слегка задыхаясь, спросил Лебедев, закончив колотить себя веником.

– Валера, – снисходительно ответил я. – Вижу, ты в этом деле ничего не понимаешь. Кто же зайдя в парную сразу начинает себя веником колотить?

Нужно подышать, прогреться, нам торопиться никуда не надо.

– Это точно, – заметил тощий мужичок с вытатуированными портретами Сталина и Ленина на груди и медным крестиком на шнурке. – Соображаешь, пацан. Баня суеты не терпит.

Валерка насупился, и явно хотел что-то сказать, но, заметив татуировки перстней на пальцах мужика, резко заткнулся.

Во второй заход я слегка погладил себя веником, но без надрыва. Все же совсем недавно Витька Гребнев получил тяжелую травму, и осложнений получать совсем не хотелось.

Через полтора часа мы, наконец, закончили с мытьем и начали одеваться. Бабка больше к нам не приставала, ей было не до этого, она зацепилась языком с бывшим зэком и что-то ему оживленно рассказывала.

Когда мы спустились на первый этаж, Лебедев ожидаемо выдал:

– Ну, что по пиву?

– А, давай! – махнул я рукой. И мы двинули в буфет.

Естественно, народа в нём было полно, сюда ведь шли пить пиво не только банные клиенты, но и просто желающие с улицы.

Еще в коридоре чувствовался тот запах, которого я не ощущал много-много лет. Смесь запахов дубовых бочек, пива, папирос и махры, – создавала тот неповторимым микст, напрочь исчезнувший в пивных барах двадцать первого века.

От удовольствия и нахлынувших воспоминаний я даже зажмурился.

Неожиданно по очереди прошел довольный ропот.

– Мужики, сейчас новую бочку буфетчица откроет. Свежак!

Не успела грузная тётка выкрутить кран с насосом из пустой бочки, как два добровольца мигом её укатили и прикатили полную.

Мы, молодые, стояли тихо, не вмешиваясь в мужицкие разговоры, стараясь никого не задеть, мало ли, начнут орать, чтобы пацанам не наливали. Но обошлось, через пятнадцать минут мы, отдав по 26 копеек, получили по кружке пива. Валерка что-то недовольно пробубнил, что на улице в пивном ларьке кружка стоит двадцать две копейки, на что я заметил, что за комфорт надо платить. Правда, Лебедев не вполне понял, что такое комфорт, но согласился со мной.

К сожалению, из бани нам пришлось быстро делать ноги. Ведь, как чувствовал, не стоит идти вместе с Валеркой.

Когда мы собрались выходить из буфета, Лебедев неожиданно схватил меня за плечо.

– Стой! – прошипел он.

Я недоуменно обернулся. Валерка, стоя за моей спиной, напряженно глядел в фойе, где в очередь в гардероб со смешками встали несколько парней.

– Это шобла Сереги Жданова с этого района, – тихо пояснил мой спутник. – У меня с ними большие тёрки. Я на прошлой неделе на танцах Серегиному брату рыло начистил. Если заметят, пи. а рулю. Тут, конечно, задираться не станут, но могут за нами пойти. А с тобой… – тут Валерка кинул на меня оценивающий взгляд и с сожалением добавил. – С тобой мы ни хрена не отмашемся.

Честно сказать я не горел желанием драться после бани. Витькина часть сознания вообще спряталась где-то в уголке моего сознания.

Зато Лебедев, похоже, был полон боевого задора. Его кулаки сжимались и разжимались и, похоже, в мыслях он уже вовсю раздавал плюхи и тумаки своим врагам.

– Валера, послушай, не нарывайся, – я тихо сказал ему. – Сейчас парни получат номерки, и отправятся в моечное отделение, и мы тоже сможем уйти.

– Да знаю я, – раздраженно отозвался Лебедев. – Эх, если бы ты, Витька был покрепче! Тогда можно было бы кровянку кое-кому пустить.

К сожалению, я понятия не имел, что ждет моих родных и соседей в будущем, в том числе и Валерку. Но почему-то казалось, глядя на него, что его желание попасть в тюрягу, где он сможет выучить кучу блатных песен, в ближайшие годы сбудется.

Настроение у моего спутника резко упало, видимо давил на нервы нерастраченный адреналин, поэтому, когда после непродолжительного ожидания мы направились в сторону дома, несколько минут Валерка угрюмо молчал. Но, как типичный холерик, долго злиться он не смог и начал мне оживленно рассказывать, как последний раз дрался на танцах.

Мне до его драк было фиолетово, но все равно слушать пришлось. Поэтому, когда мы добрались до нашего подъезда, настроение сразу скакнуло вверх.

– Чего улыбаешься? – спросила мама, когда я зашел домой.

– От удовольствия, – ответил я. – Отлично помылся. В больнице так под душем не получится, да и веником не помашешь.

– Ага, – согласилась мама. – Видела я, как Валерка за вениками по деревьям, чище макаки прыгал. Хвоста только ему не хватало.

Хорошо, что ты догадался не лезть на березу. Тогда бы я точно вас по домам разогнала.

Только сейчас я обратил внимание, что мама чересчур разговорчива.

Зайдя в комнату, обнаружил, что у нас в гостях её подруга тетя Маша.

На столе обнаружилась початая бутылка «Московской» и вазочки с маринованными и солеными грибами, Чего-чего, а грибов у нас всегда было в избытке. Две кастрюли, одна с картошкой в мундире, другая с котлетами завершали ансамбль.

– Здравствуйте, Марь Иванна, – поздоровался я.

– Чего это ты так официально? – обиженно прогудела женщина. – Вроде всегда тётей Машей называл, а сейчас по отчеству.

– Слушай, Валентина, а парень то у тебя повзрослел, – обратилась она к маме. – Тебя почти догнал по росту. И плечи вроде шире стали.

Мама кивнула.

– Я тоже заметила, всю одежку надо покупать на осень, – вздохнула она.

Тетя Маша хлопнула рукой по табуретке, стоявшей рядом.

– Витя, присаживайся, поговорим.

Я осторожно примостился рядом с ней. Мама в это время поставила на стол тарелку с двумя котлетами и несколькими картофелинами..

– Давай, ешь, растущему организму еды много не бывает.

– Это точно, – заметила тетя Маша и опытной рукой налила рюмки по края.

– Тебе, Витя, не наливаем, мал еще с нами водку пьянствовать.

Мне пришлось пожать плечами.

– Да, я вроде и не претендую.

– Вот и хорошо, – сказала тетя Маша и продолжила. – Валь, давай еще по одной за нас, может удача и на нашу сторону заглянет.

– Давай, – согласилась мама, и женщины синхронно опрокинули рюмки, что свидетельствовало о немалой практике.

Затем тетя Маша повернулась ко мне.

– Значит, хочешь работать санитаром у нас в отделении?

– Хочу, – ответил я, прожевав кусок котлеты.

– Именно в отделении, другие варианты тебя не интересуют?

– Хм, а есть другие варианты? – тут же спросил я.

Есть, – сказала тетя Маша и повернувшись к маме, начала объяснять уже ей.

– В больнице есть автоклавная, в ней работает молоденькая медсестра Женя Лукьянова. Так-то, она одна справлялась на полторы ставки автоклавщицы и за санитарку. Но ей до декрета остался месяц. Поэтому стало тяжеловато уборкой заниматься. Тем более, еще целый день биксы с бельем приходится таскать.

В сентябре она в декрет уйдет и на её место возьмут новую медсестру, та уже на курсы ходит по работе с паровыми стерилизаторами, Так, что твоему Витьке нужно будет около месяца до этого времени поработать санитаром, а дальше уже новая работница сама эту ставку займет.

Мама тут же спросила, сколько квадратных метров в помещениях автоклавной и что, кроме мытья полов будет входить в мои обязанности. Короче, исключили меня полностью из обсуждения.

– Эй, дамы? Алё, гараж?! Вы не забыл, что я на работу устраиваюсь? – пришлось прервать беседу подвыпивших подруг.

– Витя, не мешай, – отмахнулась мама от меня. – Ничего мы не забыли, в том числе и то, что ты понятия не имеешь о чём спрашивать.

Я состроил огорченную физиономию, хотя работа, предложенная тётей Машей, меня полностью устраивала. Вернее, не совсем полностью. Работать нужно было шесть дней в неделю, при одном выходном. Я же рассчитывал на режим в отделении, когда при двенадцатичасовом графике, можно было рассчитывать на большее количество свободных дней.

С другой стороны, мыть несколько помещений автоклавной и помогать медсестре в никакое сравнение не шло с нагрузкой в хирургическом отделении, где за двенадцать часов работы вымотаешься напрочь.

В конце концов, женщины пришли к согласию и дружно поинтересовались, согласен ли я на такую не особо интересную работу.

Я с высоты своего возраста, смотрел на это дело прагматически. Меня в первую очередь интересовала заработная плата.

– Марь Иванна, а в автоклавной полная ставка санитарки, или половинка? – спросил я.

– В том-то и дело, что на этот год полная ставка. Главврач периодически угрожает, что оставит только половину ставки, только тогда вообще никого на работу туда не найдет – улыбнулась тётя Маша с таким видом, что сразу стало понятно, как она любит и уважает своего главного врача.

– Так, что? Ты согласен? – спросила она..

– Конечно, согласен, отличная работа, даже не ожидал, большое спасибо, тётя Маша!

– Тогда послезавтра жду вас в больнице, Получим визу зав отделением, потом пойдем в отдел кадров.

– А у главного врача визировать заявление не нужно? – в очередной раз спросил я.

– Не нужно, – сообщила тётя Маша, разливая остатки водки по рюмкам. – Главнюк в отпуске. Наш Роман Валентинович остался за него.

Еще раз поблагодарив мамину подругу, я ушел к себе и прилег, переваривая обильный ужин. А мама с тете Машей продолжили банкет, ради этого мама вытащиламаленькую, спрятанную в белье. После того, как маленькая была распита, тётя Маша собралась домой. Но еще раз напомнила, чтобы устраиваться на работу мы пришли вместе, чтобы у мамы могли взять согласие на работу её сына – подростка пятнадцати лет.

На работу меня приняли без проблем. Тетя Маша, отдала нам с мамой мое заявление с визой и. о. главного врача, с которым мы и отправились в отдел кадров. Там тоже никто моему появлению не удивился. Мне оформили трудовую книжку, которую сразу убрали в сейф к остальным.

После этого мы вернулись в хирургию, и мамина подруга повела нас в подвал, где располагалась автоклавная. Собственно, найти её проблем не составляло. Каталки с горами биксов на них, стройным рядами стояли вдоль стены.

Когда мы зашли в помещение, медсестра как раз открыла крышку одного из автоклавов. Видимо сделала это, не дождавшись пока полностью снизится давление, потому что из аппарата вырвался клуб пара.

Девушка надела перчатки, и начала вынимать горячие биксы с хирургическим бельем и другим стерилизованным материалом, перекладывая их на каталку.

Глядя на неё, я понял, почему меня определили к ней в помощники. У мамы при взгляде на неё тоже появилось жалостливое выражение на лице. Худенькая девочка, чуть пониже меня ростом, выглядела откровенно плохо.

Хотя многие неспециалисты считают, что беременность красит женщину, в случае с Женей Лукьяновой это утверждение явно надуманно.

Возможно, её живот, и не казался бы таким большим, но в сочетании с миниатюрностью фигуры, тоненькими ножками и бледным лицом, явно не соответствовал шести месяцам беременности. Если бы не знал точно о сроке, подумал, что ей скоро рожать.

– Что же вы изверги творите! – возмутилась мама, глядя, как девушка, или точнее уже женщина, шустро укладывает биксы на каталку. – Пигалицу на такую работу поставили.

Женя Лукьянова положила очередной бикс на каталку и неожиданно сильным звонким голосом заявила.

– Я вам не пигалица! И вообще, что вы тут делаете? Посторонним здесь нельзя находиться!

Мама сконфузилась и замолкла. Зато тетя Маша с ехидцей в голосе сообщила.

– Женечка, не волнуйся, тебе же рекомендовали избегать сильных эмоций. Познакомься сВитей Гребневым. Юноша будет работать санитаром в автоклавной, так, покажи ему, что где лежит, ознакомь с обязанностями. Потом направь к старшей сестре для инструктажа и росписей в журналах. На работу он выходит завтра с утра.

– Да вы, что? – возмущенно воскликнула девчонка, – Как я буду работать в одном помещении с мужчиной?! Миша узнает, меня убьет!

Мама переглянулась с тётей Машей, и они дружно засмеялись, через несколько секунд я тоже к ним присоединился.

Девушка непонимающе смотрела на нас, пока не поняла в чем причина смеха.

Залившись румянцем, она сказала, что раз уж этот Гребнев будет работать санитаром, то пусть остается, а все остальные должны немедленно покинуть помещение.

Мама и её подруга, все еще смеясь, двинули на выход, сообщив, что будут меня ждать в отделении.

Домой мы вернулись во второй половине дня. Пришли поздно, потому что мама решила пройтись по магазинам, присматривая мне одежду. Но не только мне. Она долго стояла, разглядывая шеренгу платьев на вешалках в универмаге, периодически поглядывая в мою сторону.

– Сколько будешь думать? – наконец, не выдержал я. – Если нравится, покупай. Молодая красивая женщина должна хорошо одеваться.

Мама явно засмущалась.

– Ой, Витя, ты уж скажешь, молодая. Какая я молодая? Скоро тридцать шесть лет исполнится.

Я засмеялся.

– Разве тридцать шесть лет – возраст? Смотри, как на тебя мужчины заглядываются. Только намекни, сразу замуж позовут.

Мама нахмурилась, улыбка ушла с её лица.

– Витя, ты знаешь, что единственного сына у матери не могут забрать в армию, особенно если первый сын у неё там погиб? – тихо спросила она.

Я пожал плечами.

– Вроде, что-то такое слышал.

– Так вот, пока тебе двадцать семь лет не исполнится, я о замужестве даже слышать не хочу. Ведь если у меня появится муж, тебя смогут забрить в армию.

Я огляделся в поисках любопытных ушей, но рядом никого не было.

– Мама, магазин не место, где об этом можно говорить. Покупай платье, раз оно так тебе понравилось, а дома вернемся к этому разговору.

– Ох, Витька, – вздохнула мама. – Я тебя временами начинаю бояться, Два месяца назад был мальчишка, как мальчишка, нес всякую ахинею, самопалы мастерил, а сейчас ничего в тебе от этого мальчишки не осталось. Комнату сам убираешь. И в кого ты такой серьезный? Колька, папаша твой, честно сказать, дурак дураком был. Да и я не лучше. Семнадцать лет, что я понимала. Повелась на красивое лицо, да фигуру. А в результате осталась одна в двадцать один год с двумя детьми на руках. А Коля испарился на просторах Советского Союза. Завербовался на Дальний Восток и с концами.

– Однако! – мысленно воскликнул я. – Какие разговоры мама со мной завела, раньше такого никогда не рассказывала. Видимо дошло, что сын резко повзрослел.

Затем была долгая процедура примерки. Продавщица косилась на меня, когда слушал мои комментарии по поводу очередного платья. Видимо, она никогда не видела пятнадцатилетнего парнишку со знанием дела комментирующего недостатки и достоинства очередного наряда. В конце концов, платье мы купили и потопали домой.

– Ну, вот, – печально вздохнула мама, когда переступила порог квартиры. – Собиралась сыну рубашку новую купить, а вместо него купила платье.

– Купила и хорошо, давно пора начать уделять себе внимание, хватит об этом говорить, лучше пообедаем, а то есть хочется не по-детски.

– Сейчас-сейчас, – засуетилась мама, бросив сверток на диван, и, переодевшись, загремела кастрюлями.

После обеда я ушел к себе и лёг на кровать. Однако спать почему-то не хотелось. Покрутившись, я встал и начал перебирать немногие книжки, стоявшие на полке. Кроме «Волшебника Изумрудного города» там еще стояли русские народные сказки, и «Страна Багровых туч» Стругацких, зачитанная до дыр и со штампом школьной библиотеки. Видимо, Витька каким-то образом ухитрился её спереть. И я даже вспомнил каким. Уединившись между стеллажами, он запихал книгу в брюки и сильней затянул ремень, чтобы томик не провалился дальше. После чего благополучно вынес из библиотеки.

Плюнув на книги, решил почитать прессу.

Газет мы не выписывали, потому, что мама приносила их с работы, притом в таком количестве, что нам не нужна была другая растопка для печек.

Забравшись в кладовку, вытащил небольшую стопку газет «Советская Россия» и начал знакомиться с последними новостями.

Увы, надолго меня не хватило. Казенный язык отбил желание читать моментально. Еще несколько минут занимался известной игрой, представляя в голове парочку, занимающуюся сексом, читал газетные заголовки. Иногда получалось смешно, но тоже быстро надоело, возраст видимо не тот для таких игр.

В это время из окна раздался голос Валерки Лебедева. Видимо, он явился с практики опять подшофе и давал концерт соседям.

– На заливе тает лед весною,
И деревья скоро расцветут,
Только под конвоем нас с тобою
В лагеря этапом повезут.
Снова эти крытые вагоны
И колес унылый перебой,
Снова опустевшие перроны
И собак конвойных злобный вой…
Пел он, нещадно терзая гитарные струны.

– Выйти, что ли, посидеть на улице, – подумал я и, надев сандалеты на босу ногу, вышел из квартиры.

На этот раз Валеркин концерт собрал большую аудиторию. Несколько девчонок и парней, рассевшись на куче не распиленных брёвен, внимали местному барду.

– Валера, – надув губы, недовольно заметила Карамышева, когда Лебедев закончил с очередной тюремной темой. – Ты все поёшь про зэков и тюрьму. Спой лучше что-нибудь о любви.

– Для тебя, Нина, все, что хочешь, спою, – заверил Валера и, улыбнувшись, сверкнул золотой фиксой. Еще вчера её не было. После чего тронул струны и негромко запел, не сводя глаз с Нины.

– Опять мне снится сон, один и тот же сон
Он вертится в моём сознанье словно колесо…
Я слушал давно не слышанную песню и думал.

– А ведь не хуже Осина получается у дворового певца. Жаль, конечно, но сопьётся парень, скорее всего. Хотя может этого и не случится, всяко в жизни бывает.

Пока я думал о будущем своего соседа, Нина Карамышева пересела ближе ко мне.

– Витя, ты говорил, что сможешь со мной в выходной сходить позагорать, – утвердительно спросила она.

Я улыбнулся.

– Нина, с завтрашнего дня я работаю в больнице, так, что, действительно свободным остаётся только воскресенье. Сегодня среда, так, что если через три дня погода не испортится, можно сходить.

– Хорошо, – сразу согласилась Нина, чем немало меня удивила, и потом продолжила. – Знаешь, моим родителям не понравилось твоё решение. Папа так вообще сказал, что если знал, что ты устраиваешься на работу, то взял бы тебя учеником моториста. По крайней мере, получал бы намного больше чем в больнице.

В это время Валера, покончив с портретом Пабло Пикассо, перешел к другой песне.

– В одном из дальних государств одной прекрасной королеве
придворный шут частенько пел свои чудесные напевы.
– Ой! – воскликнула Нина, – Давай потом договорим. Мне так эта песня нравится. Я, наверно, опять плакать буду.

Возможно, концерт продолжался бы и дольше, но тучи комаров, клубившиеся над присутствующими, не способствовали адекватному восприятию дворовой музыки. Поэтому все понемногу разбрелись по домам.

Ушел домой и я, замотивировав это необходимостью рано вставать.

Нина напоследок напомнила мне про обещание, на что я с готовностью подтвердил обещанное. Карамышева загадочно улыбнулась и машинально повернула голову, и я даже понял для чего.

По привычке она искала взглядом свою подругу, чтобы удостовериться, прониклась ли та её способностями. Вот только Светка Птичкина отсутствовала и теперь уже навсегда. Так, что Нине впору искать новую дурнушку в подруги, чтобы та восхищалась талантами местной королевы красоты.

Мама еще не пришла с работы, поэтому я не стал ложиться и ближе к её приходу разогрел ужин. Благо пустой газовый баллон нам вчера заменили.

Пришлось для этого сходить на почту и оплатить квитанцию на рубль шестьдесят две копейки.

– Вить, ты чего не спишь? – встревожено спросила мама, зайдя, домой.

– Не видишь, что ли, тебя жду, – буркнул я, отдирая прилипающие к сковороде макароны. Увы, о сковородках из будущего остаётся только мечтать.

Утром, в кои веки меня разбудил будильник. Давненько я не слышал эти звуки.

Но услышал его не только я. Мама непременно желала накормить меня завтраком, как будто мне с этим делом было не справиться.

– Ну, не ворчи, Витя, не ворчи, ты уйдешь, я снова лягу, – успокаивала она не на шутку разошедшегося сына.

Ничего сложней яичницы она все равно не придумала, так, что через десять минут я бодро шагал на работу.

В больнице, когда я зашел в приемный покой, всем было глубоко пофиг, кто я такой и зачем здесь появился.

Так без вопросов я добрался до автоклавной и сразу попал в цепкие лапки Жени Лукьяновой.

– Ну, наконец, явился, не запылился! – приветствовала она меня.

Часов у меня не имелось, но в приёмном покое я глянул на часы и знал, что сейчас всего лишь семь тридцать утра. Поэтому в ответ только произнес:

– И тебе доброе утро Женя.

– Я тебе не Женя, а Евгения Александровна, – сообщила медсестра.

– В таком случае, Евгения Александровна, можете ко мне обращаться Виктор Николаевич.

– Пф… какой ты Виктор Николаевич, ты просто мальчишка, – констатировала Лукьянова. – В общем, я тебе вчера все показала и рассказала, так, что можешь приступать к работе, а я ушла на пятиминутку.

– Мда, без часов сложновато, – подумал я и направился к кладовке, где хранились ведра, тряпки и прочий инвентарь. Кроме того, стояли банки с осветленным раствором хлорной извести и лизолом. Кстати, вчера я немало удивил свою начальницу, когда без проблем рассказал, как готовить раствор хлорки.

Пока Женя отсутствовала, к дверям автоклавной начали подъезжать каталки с биксами.

Очередная санитарка или медсестра заглядывала в помещение и кричала:

– Женька! Ты где? Давай забирай биксы, некогда нам здесь торчать.

Увидев меня, они сразу сбавляли тон.

– Смотрите, девки, Женьке помощника дали, такого же доходягу, как она, – высказалась одна из санитарок.

Я же готовил свой инвентарь, не обращая внимания на подобные возгласы.

Через двадцать минут появилась Женька.

Я еще вчера заметил, что, несмотря на свою внешность, оказалась она весьма деятельной и активной особой.

Быстро навела порядок в очереди и начала загрузку автоклавов. Притом меня о помощи не попросила.

Я человек не гордый, поэтому взялся за биксы сам. Женя ревниво смотрела, как я это делаю, и с удовольствием отмечала все мои огрехи.

Однако, после того как основная часть работы была сделана и автоклавы включены моя командирша явно устала.

– Жень, посиди немного, отдохни, – посоветовал я ей, а чтобы она не возмутилась, добавил. – И ребеночку, тоже полезно отдохнуть, а то работает вместе с тобой.

Аргумент оказался убедительным, и Женя уселась за стол. Я же приступил к первой уборке. Надо сказать, Лукьянова, выполняла обязанности санитарки из рук вон плохо. По углам хватало пыли и грязи, плиточный пол даже потерял первоначальный цвет.

В принципе, это можно было понять. Учитывая беременность, главная медсестра больницы, контролировавшая работу автоклавной, относилась к Жене снисходительно. И особо не приставала. Тем более автоклавная была не на глазах, в подвале.

Но мне на снисхождение рассчитывать нечего. Через два три дня проверка качества моей работы случится неминуемо. И получу втык не только я, но и Лукьянова, за то, что плохо требует работу с санитара.

В первые минуты работы Женя не удержалась от ехидных замечаний по поводу моих усилий.

Но в итоге, после моих язвительных ответов она успокоилась и больше с комментариями старалась не лезть. Еще бы, разве может двадцатилетняя девчонка на равных дискутировать с человеком на восьмом десятке. Но Лукьянова этого не знала, поэтому начала смотреть на меня с толикой уважения. Я же в своих словах старался особо не обижать непосредственную начальницу. Так что к трем часам дня, когда моя работа пятнадцатилетнего подростка должна была заканчиваться, Женя робко спросила:

– Витя, может, останешься до конца рабочего дня, поможешь мне с уборкой и обслуживанием автоклавов.

Естественно я согласился.

В пять часов у нас автоклавная сверкала, как наверно никогда в своей истории. Автоклавы тоже блестели оттертыми боками.

Я убирал инвентарь в кладовку, когда из бытовой комнаты меня позвала Женя.

Когда я зашел в небольшую комнатушку, медсестра протянула мне ножницы.

– Витя, разрежь, пожалуйста, завязку сзади на халате, там такой тугой узел затянулся, никак не могу развязать.

Под плотным сатиновым халатом у медсестры, похоже, кроме трусиков и бюстгальтера ничего не имелось, Наверно поэтому, когда я зашел ей за спину, чтобы глянуть на завязку, у Жени на щеках появился предательский румянец.

Отложив ножницы, попытался развязать затянувшийся узел. И в этот момент дверь в комнату распахнулась, и на нас уставился здоровый парень лет двадцати пяти.

Несчастная Женька буквально застыла соляным столбом, как дочери Лота и только тихо повторяла:

– Миша, это не то о чём ты думаешь.

Нахмурившийся парень, в конце концов, спросил у нас:

– А что вы, действительно тут делаете?

– Что делаем? Завязку пытаемся развязать, – сообщил я в ответ. – Но раз муж пришел, вот тебе ножницы и давай сам действуй.

Миша на автомате взял у меня из рук ножницы и одним махом срезал верхнюю завязку.

Полы халата немедленно распахнулись, оголив тощие плечи его жены.

Куда только делся соляной столб. Женя, придя к жизни, громко завопила:

– Мишка, дурак! Ты что наделал? А ты, Витька, убирайся из бытовки, я переодеваться буду.

Я вышел в автоклавную, а буквально через секунду за мной вылетел и Мишка.

Мы глянули друг на друга и одновременно засмеялись.

– Ты, это, на Женьку не злись, – примирительно сказал он. – Она с этой беременностью, сильно изменилась, То плачет, то смеётся. Переживала вчера вечером, что тебя взяли на работу, все лишнюю копейку хотела в дом принести. Сегодня, как зашел в автоклавную сразу понял, что новый санитар взялся за работу. Не думал, правда, что ты такой мелкий. Я то Женьку вчера предупредил, что приду на разборки, вот она так и перепугалась.

А, видишь, как неловко вышло. Ты уж извини, парнишка.

С этими словами он протянул мне мощную ладонь, в которой моя ладошка утонула полностью.

– Повезло, – подумал я. – Парень попался адекватный. Другой бы, не разбираясь, заехал в челюсть и все дела. Мда, очень крупно повезло.


Незаметно, в работе, прошли остатки июля, и уже близился к концу август.

Скоро, совсем скоро впереди ждет меня поездка в совхоз. А забот у нашей семьи хватало. В июле я успел еще раз сходить на речку с Карамышевой, а затем выходные дни были отданы заботам о пропитании. По выходным мы с мамой отправлялись в лес, где собирали чернику, и уже отходящую морошку. Так, что ягоду тащили мы из леса ведрами. Брусник и клюкву маме в сентябре придется собрать уже одной. Грибы мы специально не искали, они были, так сказать, побочным доходом нашего ягодного промысла. Но, все равно, их было так много, что первоначальный запал на их поиски куда-то исчез.

После двадцать пятого августа мама собиралась на работу в плохом настроении.

Спросил её, в чем дело и нарвался на отповедь.

– Витька, я тебя не понимаю, ну ладно, устроился на работу, так работай, сколько тебе положено, с работы вовремя уходи, матери ведь тоже надо помочь! А ты, чем занимаешься? Разжалобила тебя беременная баба, поэтому торчишь в больнице допоздна, да за нее работаешь.

Считай, через неделю уедешь в совхоз на картошку, а мне прикажешь одной на нашем поле корячиться? Нет, так дело дальше не пойдет. Завтра, чтобы как штык дома был в три часа, начнем, благословясь, картошку копать.

Следующим днем я с утра огорчил Лукьянову тем, что сегодня уйду с работы вовремя. Ей, конечно, это не понравилось, но волшебные слова, мама ругается, сделали свое дело. Так, что в три часа я переоделся и заторопился домой. С мамы станется, вполне может отказаться меня кормить. Бывали уже инциденты.

Поднявшись из подвала в приемный покой, я оказался свидетелем небольшого спора у каталки с больной.

Дежурный врач, хирург, высокий молодой блондин с видом знатока из телевизионной передачи ходил вокруг лежащей без сознания молодой женщины. По его виду сразу было понятно, что никаких диагностических предположений у него не имелось. Поэтому он с надеждой смотрел на вещающую какие-то истины старушку-терапевта.

– Коллеги, – без всякого сомнения, у больной начало крупозной пневмонии. Все симптомы налицо, одышка, тяжесть состояния, к тому же больная находится практически в коме и недоступна контакту. Необходимо срочно сделать рентгенографию и переводить девочку в отделение интенсивной терапии. – Громко излагала она свои выводы.

Я смотрел на больную из-за спин докторов и медсестер и понемногу приходил к выводу, что скорая зря привезла больную в соматическую больницу. В психиатрию надо было её везти.

Я пролез между двумя докторицами и встал у края каталки.

– Коллеги, эту больную надо не лечить здесь, а срочно переводить в психиатрическую больницу. Уважаемая коллега права в одном, больная нуждается в лечении. Что же касается признаков пневмонии, их здесь нет. Зато главного симптома никто не догадался увидеть.

С этими словами я приподнял голову больной, и она осталась поднятой, как будто лежала на воздушной подушке.

– Как видите, коллеги, налицо типичный манифест шизофрении в виде кататонического ступора с восковидной гибкостью, гипертермией о чем свидетельствует только что продемонстрированный симптом Дюпре.

Так, что рекомендую вызвать психиатра для решения вопроса о переводе больной в психиатрический стационар.

После этого я помахал рукой, потерявшим дар речи докторам и покинул больницу.


Интермедия

– Кто-нибудь знает, что это за мелкий наглец? – спросил дежурный врач у окружающих.

Все недоуменно глядели друг на друга, пока одна из медсестер не заявила:

– Так это санитар из автоклавной. Он принят временно на работу, до учебы.

– И где, этот нахальный молодой человек учится? – не успокаивался доктор.

Медсестра пожала плечами.

– Вроде бы поступил в медучилище, так Женька Лукьянова рассказывала.

– Товарищи, не время разбираться, кто это был. Кто бы он не был, но, похоже, этот молодой человек прав, – заметила терапевт. – Надо вызвать психиатра и пусть он решает вопрос о переводе больной.


Я же торопился домой и нисколько не тревожился о последствиях своего выступления. Никто назавтра даже не вспомнит о нём. Даже не похвалят. Потому, что меня никто всерьез не воспринимает. Ну, тыкнул парень пальцем в небо и случайно попал в точку, а мог и не попасть.

Зато мама мой приход встретила на ура. Через пятнадцать минут мы, вооружившись тяпками и ведрами, отправились на огород. Конечно, в магазине картошка никогда не исчезает из продажи и стоит копейки. Вот только зимой из десяти килограмм картофеля половина уйдет в отходы по причине того, что с хранением овощей в Советском Союзе большие проблемы. Так, что на картошку денег мы не тратим, а копейка, как известно, рубль бережет.


Денек для позднего августа оказался солнечным, так, что выкопанная картошка быстро высыхала на ветру. Работали мы без перекуров, поэтому дело шло достаточно быстро.

– Вить, запали костерок, запечём картошки немного, – неожиданно предложила мама, когда на поле оставалась всего две неубранные борозды. – А я схожу домой за солеными огурцами.

Наши огороды располагались на полосе между домами и настоящим хвойным лесом, так, что в хворосте недостатка не было.

Когда мама пришла с банкой огурцов, я уже разгребал угли, чтобы уложить на их место с десяток картофелин, закрыл их старым ржавым ведром и сгреб угли обратно.

С маминой подачи мы начали копать картошку первыми из жителей нашего дома, поэтому неудивительно, что дети, играющие во дворе, внимательно наблюдали за нами. И они моментально вычислили, что костёр я разжег не просто так.

Увы, после того, как я снял ведро и выкатил печеную картошку из огня, её моментально расхватали прожорливые малыши. Ну, не драться ж с ними. Тем более, мама смотрела с довольной улыбкой на перемазанные сажей рожицы, все-таки вывалял картошку в золе пока вытаскивал.

– Не злись, – тихо сказала она. – Положи еще картошки, пусть печётся. На всех хватит.

Можно подумать, я злился, да ни в жизнь!

В итоге, чтобы удовлетворить аппетиты ребятни пришлось печь картошку еще два раза.

Сам я тоже с удовольствием съел несколько картофелин, закусывая их соленым огурцом.

Пить после этого хотелось неимоверно. Однако работа еще не была закончена. Загрузив подсохшую картошку в мешки, я начал возить их по одному на тачке к дому. Хотелось бы грузить больше, но мое хилое тело с трудом справлялось с одним.

– Спортом тебе надо заняться, Витёк, – посоветовал я сам себе, высыпая мешок в отсек в нашем подвале.

Наш ударный труд мы завершили практически в темноте, но задача была выполнена. Правда, я находился на последнем издыхании, но храбро старался этого не показывать. Главное – картофельная эпопея была завершена, хотя впереди меня ждала точно такая же только продолжительностью в месяц.

В больнице про мою вчерашнюю эскападу никто не вспомнил, я же ситуацию не педалировал итоже ничего не говорил.

Моя командирша последние дни на работе практически ничего не делала, приучил, понимаешь, на свою голову. С другой стороны беременность она переносила плохо и с нетерпением ждала выхода в декрет. Единственно, что печалило женщину это то, что я больше не смогу готовить ей мазь против растяжек.

А все началось три недели назад. Лукьянова вполне освоилась с моим присутствием и считала меня кем-то вроде младшего брата. Поэтому как-то в разговоре пожаловалась, что у неё появляются стрии на животе.

– Можно попробовать народное средство алоэ с яичным желтком, – посоветовал я.

– Ой, а у меня дома нет алоэ, – сообщила Женя.

– Ладно, принесу тебе алоэ, только яйца сама принесешь, – ответил я.

Дома я срезал несколько листков алоэ и на ночь положил в холодильник.

Утром взял один листик в руки и каким-то шестым чувством понял, что брать его для употребления рано.

Нахохлившейся Женьке сказал, что алоэ надо вылежаться в холодильнике еще сутки.

На следующий день я принес алоэ с собой, выдавил сок в чашку Петри и начал примешивать к нему желток. Через минуту вилка, которой я взбивал получившуюся массу, ощутимо нагрелась, но почему-то я даже не удивился, а принял это, как должное.

– Держи, – протянул я стеклянную плошку Лукьяновой. – Теперь иди и мажь свой живот.

Девушка схватила её и убежала в бытовку.

На следующий день о мази она больше не вспоминала, и ходила озабоченная своими проблемами. Однако через три дня она пришла на работу и первым делом сообщила мне, что стрии у неё стали меньше, поэтому ей срочно необходима новая порция мази.

Живот она мне не демонстрировала, поэтому полагаться я мог только на её слова. Но возражать не стал и начал готовить эту смесь каждый день.

Вот только мама заинтересовалась, куда это исчезают листья с её любимого цветка.

Узнав, для каких целей я срезал листья, поинтересовалась, помогла ли мазь.

Услышав ответ, задумчиво глянула на меня и погладила по голове. Но никак не прокомментировала.

Но я-то Валентину Викторовну уже хорошо изучил, да и в Витькиной памяти хранится много воспоминаний.

Мама все замечает, и наматывает на свой виртуальный ус. Так, что все уже она оценила и сложила, как хороший следователь. Теперь остаётся только ждать, когда меня потащат на допрос.


Третьего сентября я, как штык явился в медучилище на общее собрание первокурсников. Ну, что сказать, действительно, врачиха в поликлинике оказалась права.

Я находился в малиннике. На большой зал, заполненный студентками, парней насчитывалось вместе со мной всего двенадцать человек. А симпатичных девочек больше сотни.

Во время речи директора я уже мысленно ехал в деревню в женском коллективе и там уже общался с девушками со всем опытом прошлой жизни. Однако вскоре стало понятно, что этим планам сбыться не суждено. Всех парней пригласили в кабинет завуча.

Пока в кабинете никого кроме нас не было, мы изучали друг друга. Судя по взглядам, кидаемым на меня, я был оценен наименьшим количеством баллов. Чему не удивился, трудно спорить с очевидностью. И здесь в училище, я оказался самым мелким из присутствующих.

– Добрый день мальчики, – поздоровалась с нами полная женщина лет сорока. – Меня зовут Людмила Яковлевна, работаю здесь завучем и преподаю историю КПСС, а собрала вас, чтобы прояснить ситуацию.

В прошлом году у нас в совхозе имело место несколько неприятных инцидентов.

Трое наших студентов получили травмы, после драк с сельскими ребятами. Учитывая это обстоятельство, а также проблемы с проживанием одного- двух юношей в девичьем коллективе, мы планировали создать из вас отдельный отряд и отправить на самый ответственный участок работ.

Однако ситуация изменилась. Плодоовощная база горпромторга направила в адрес руководства письмо, где просит по возможности выделить несколько человек для разгрузки картофеля, сейчас у них там полный завал.

Так, что, ребятки, с завтрашнего дня вы выходите на работу на плодоовощной базе, третий курс грузчиками, а вы на переборку, надеюсь, вы не уроните честь нашего учебного заведения.

– Не уроним! – нестройными голосами мы заверили завуча в своей благонадежности.

После наших обещаний, завуч объяснила, куда и как добираться, после чего нас отпустили по домам.

Глава 4

– А я тебе уже рюкзак собрала, – растерянно сообщила мама, услышав, что я никуда не еду.

– Ничего страшного, вдвоем мы его быстро разберем, – ответил я, развязывая крепко затянутый узел. Из открытого рюкзака запахло свежевыпеченными пирогами.

Мама, еще вчера поставила опару, а сегодня с утра занималась выпечкой.

– Витя, я не понимаю, что происходит, ваша завуч так и сказала, что на базе будете работать грузчиками?

– Да, ладно, мама, не бери в голову, какие из нас грузчики, будем сидеть у конвейера, да картошку перебирать.

– Я тоже так подумала, – согласилась мама. – Из вас грузчики, как из говна конфета, особенно из тебя. Мешок картошки и тот больше тебя весит.

– Неправда, последний раз, когда я в бане взвешивался, весы ровно пятьдесят килограмм показали.

– Вот и я о том говорю, – вздохнула мама, забирая у меня из рук пакет с пирогами. – Садись, грузчик, недоделанный за стол, пообедаем. Может, еще на килограмм поправишься.

Следующим утром я пешком отправился на плодоовощную базу. Спустился по тропе к железной дороге и зашагал по шпалам в нужную сторону. Это был самый короткий путь к цели. Всего-то три километра. Пока шел, пришлось два раза сходить с путей и пропускать грузовые составы. Но до ветки, ведущей к базе, добрался неожиданно быстро. Рельсы здесь явно использовались с меньшей интенсивностью и были покрыты приличной ржавчиной. Тем не менее, когда уже подходил к базе, меня обогнал маневровый тепловоз, тянущий два товарных вагона с картошкой.

– Сегодняшняя работа едет, – подумал я и ускорил шаг.

База занимала огромную территорию. В том будущем, из которого я появился, эта база давно исчезла, а на её территории занимающей пару десятков гектар располагались десятки фирм и фирмочек самой разной направленности. Но сейчас большую часть территории занимали хранилища. Двести пятьдесят тысяч жителей города зимой тоже хотели кушать картошку, капусту и прочие овощи и фрукты.

По воспоминаниям прошлой жизни я довольно быстро сориентировался и одним из первых уселся на скамейку у входа в контору.

Минут пятнадцать спустя около скамейки стал собираться народ. Парни с третьего и второго курса оживленно болтали, довольные тем, что не поехали на месяц в село. Перваков они в упор не замечали. У нас же общих тем пока не имелось, поэтому все уныло молчали, ожидая, что будет дальше. В отличие от парней, немного поодаль десятка два девчонок оживленно болтали и периодически громко смеялись, не забывая постреливать глазками по сторонам.

– Из культпросветучилища девки, – сообщил мой сосед по скамье. – Оторвы еще те! Хорошо бы с ними на работу попасть.

Ожидание не затянулось. На крыльцо конторы вышла полная дама, держа в руках некие списки.

Затем, хорошо поставленным голосом, она начала читать фамилии студентов и сразу распределять нас по бригадам.

Из студентов третьего курса сформировали две бригады на разгрузку вагонов.

Когда дело дошло до второкурсников, оказалось, что сегодня большая часть учащихся положила на работу и просто не явилась.

Дама, хоть и имела весьма интеллигентный вид, замысловато выругалась и громко сообщила коллегам.

– В медучилище всегда так. Говорила же начальству, надо в автотранспортный техникум обращаться.

Стоявший рядом с ней молодой мужчина снисходительно улыбнулся.

– Любовь Сергеевна, техникум просить, пустое дело. В отличие от медиков, транспортники в совхоз ездить не боятся. Они там себя правильно поставили. Пока технари в селе, местные парни ведут себя тише воды и ниже травы.

Женщина засмеялась. – ты, Олег Витальевич, неспроста за техникум заступаешься, наверно вспомнил годы учебы, когда сам на танцах в деревне зажигал, а потом огородами удирал от местных парней?

Мужчина неопределенно пожал плечами, а дама продолжила чтение.

– Ну, хорошо, хоть первый курс на месте, – сказала она, закончив с перекличкой.

А еще через несколько минут шестеро из нас, поспешали за невысокой коренастой женщиной, представившейся Зинаидой Петровной, та была в резиновых сапогах, юбке неопределенного цвета и телогрейке нараспашку, несмотря на то, что начало сентября, оказалось необычайно теплым и солнце ощутимо припекало. Увы, девушками из культпросвета нашу компанию не разбавили.

Почему кладовщица ходила в телогрейке, я понял сразу, как мы спустились в хранилище. Возможно, там не было такой уж низкой температуры, как мне показалось с улицы. Но все равно контраст после жаркого дня был очень заметен.

– Вот, ребятки, ваше рабочее место, – показала женщина рукой на длинный конвейер, на который грузчики уже собирались высыпать первые мешки картошки из заехавшего грузовика.

Инструктаж много времени не занял. Показав, куда следует кидать испорченные клубни и, сообщив, что на обед нужно идти в столовую рыбокомбината, раздала талоны на сегодняшний день.

– Ну, ладно, вроде бы все вам показала и рассказала, надеюсь, вы справитесь с работой? – сказав это слова, она почему-то посмотрела на меня. Видимо, как на самого ненадёжного по её мнению.

Пришлось нарушить молчание и заявить:

– Обязательно справимся, Зинаида Петровна.

Женщина улыбнулась и, сказав, что если возникнут какие вопросы, то можно обратиться к старшему грузчику Игорю Николаевичу, после чего поспешно направилась к выходу.

Мы встали у конвейера и в ожидании работы начали, наконец, знакомиться друг с другом, В основном все ребята собирались стать фельдшерами, а когда я сообщил, что буду учиться на фармацевта, они снисходительно заулыбались.

– Эй, молодежь! – крикнул нам упомянутый Игорь Николаевич, слезая с кузова автомашины. Еще крепкий, пожилой, морщинистый мужичок с нахальной рожей явно не всю жизнь работал грузчиком. – Двигай сюда!

Когда мы недружной толпой подошли к машине, грузчик сообщил:

– Запомните, сопляки, любая работа начинается с перекура – И после театральной паузы жестко спросил:

– Закурить, имеется?

Один из парней вытащил из кармана пачку Джебел и протянул грузчику.

Тот ловко выдернул её из рук моего однокурсника.

– Ого! Неплохой табачок, болгарский, мать его!

Вытащив сигарету, он, не торопясь, её закурил, вторую передал напарнику, после чего сунул пачку себе в карман.

– Таким, как вы, огольцам, курить вредно, – заявил он.

Мои товарищи стояли молча, грабёж средь белого дня их явно насторожил. Парни недавно окончили восемь классов, и у них еще не прошла привычка бояться ругани старших товарищей за курение, тем более что мальчишки в медучилище в основном шли спокойные, не хулиганистые. Я бы посмотрел, как в такой ситуации попробовали отобрать сигареты у Валеры Лебедева. Без драки бы дело точно не обошлось.

– Ну, вот покурили, можно и начать работу, – заявил спустя минут десять Николаич, кинув на пол окурок.

– Вот ты и начинай, – сообщил я, – а теперь мы посидим, покурим, пока не вернешь пачку, нашему товарищу.

– Да ты, пацан, в край берега потерял, – с секундной заминкой воскликнул грузчик. – Быстро пошли к конвейеру!

Парни переглянулись и хотели выполнять приказ.

– Стоять! – негромко сказал я. – Когда отдаст сигареты, тогда и начнем. Нам тут месяц работать, пусть привыкает, что не все так просто.

Николаич повернулся к напарнику, но тот отвел глаза в сторону, устраивать кипеж на ровном месте и расставаться с работой ему явно не хотелось.

Грузчик выругался, сверкнул глазами в мою сторону, после чего вытащил сигареты из кармана и кинул в нашу сторону. Пачка упала на пол.

Какое-то время я размышлял, стоит ли потребовать поднять сигареты и отдать в руки хозяину, но проблема решилась сама. Владелец пачки сам её поднял и убрал в карман.

– Ну, ты даешь! – выразил общее мнение один из парней. Его замечание прорвало плотину неловкости, возникшей после неприятного инцидента.

Однокурсникам явно было неудобно, что за одного из них заступился самый тщедушный парень, поэтому они не знали, как начать разговор.

Но тут, наконец, заработал конвейер, и грузчики стоя в кузове начали высыпать на него картофель из мешков.

А мы приступили к его сортировке.

Первые минуты кое-кто пытался разговаривать, но понемногу все разговоры смолкли, и слышался только шум конвейера и маты грузчиков, сидевших на бортах грузовика и устроивших себе очередной перекур.

В первой жизни я иногда подрабатывал на этой базе, но тогда считал происходящее нормальным явлением. Сейчас же организация труда меня изрядно напрягала. Картошку прямо в вагонах засыпали в мешки, грузили в автомашины, затем привозили в хранилище. Здесь мы её перебирали, затем вновь засыпали в мешки перебранный картофель и эти мешки вновь на автомашине развозили по отсекам.

– А ведь на территории болтается несколько погрузчиков, катающихся без дела туда сюда. Можно было бы их привлечь к засыпке отсеков, а не травить нас выхлопом от машины. – раздраженно думал я.

К обеду от монотонного труда и выхлопа мне стало нехорошо.

Но бросать работу было неудобно, поэтому через силу дотянул до обеденного времени.

– Да, Витек, это тебе не картошку на своем огороде копать, – мысленно констатировал я. – Видимо последствия травмы дают себя знать. Вон парни, как огурцы, стоило конвейеру остановиться, уже анекдоты рассказывают, да ржут, как лошади.

Моего недомогания никто не заметил, да я и не старался его афишировать. Так, что спустя несколько минут мы тайной тропой, о которой все знали, направились к дыре в заборе, сокращая путь к столовой рыбокомбината метров на пятьсот.

Ну, что сказать, столовая, в которой я обедал после получения справки в поликлинике, не шла в никакое сравнение с этим учреждением.

В огромном зале с несколькими пунктами выдачи обедало множество людей. Судя по форме, кроме работников комбината здесь обедали пожарники, милиция и прочие структуры, у которых была возможность подъехать сюда на автотранспорте. Недаром площадка у входа была заставлена служебными автомашинами.

Талонов нам Зинаида Петровна не пожалела, поэтому мы не сговариваясь, взяли по два первых, два вторых блюда и по два компота. Сдвинув столы, уселись вшестером и приступили к трапезе.

Пока мы шли к столовой, на свежем воздухе слабость отступила. Но я с тревогой думал, как выдержу вторую половину дня.

Тем не менее, двойной обед проглотил без особого труда, несмотря на то, что порции были огромными. Но все же второго жареного морского окуня пришлось запивать компотом. Все же мой организм справился с этим испытанием. После обеда мы немного посидели на скамейке у входа в столовую, парни курили, я просто сидел и наслаждался одним из последних солнечных дней этой осени.

Почему-то дорога к месту работы показалась намного короче, чем к столовой, но этот обман восприятия был ожидаем.

В отличие от нас грузчики в столовую не ходили. Когда мы вернулись они сидели за небольшим столом, на развернутой газете лежал нарезанный черный хлеб, сало, и стояли бутылки с молоком. Ни одного стакана на столе не имелось.

Шестое чувство подсказало мне, что не все так просто. И не зря за столом у стенки отсека стоит одинокий кирзовый сапог. Скорее всего, бутылка водки спрятана именно там.

Видимо я был прав, потому, что когда в ворота хранилища зашли две женщины, Николаевич ногой запихнул сапог еще дальше к стене.

Первая из женщин оказалась Зинаидой Петровной, а вторую мы еще не знали.

– Мальчики, мы к вам, – сообщила Зинаида Петровна.

Наша шестерка ощутимо напряглась, предчувствуя неприятности, и приготовилась их услышать.

– Здравствуйте ребята, – поздоровалась с нами вторая женщина, – Я директор плодоовощного магазина номер 14, горпромторга, Возможно среди вас найдется желающий поработать сентябрь в этом магазине.

– В качестве кого? – не удержался я от вопроса.

– Ну, в основном, грузчиком фасовщиком, иногда, правда, может возникнуть необходимость встать к прилавку.

Энтузиазм, загоревшийся в глазах парней, моментально исчез, продавцом себя никто из них не видел даже в самых ужасных снах. Это вам не послеперестроечная Россия.

– Ну, так, как? Найдется желающий?

Я выступил вперед и храбро заявил:

– Я, желающий!

Директор переглянулась с Зинаидой Петровной, моя кандидатура её явно не устраивала.

Однако, товарищи по медучилищу по прежнему не проявляли энтузиазма, не желая заниматься продажей овощей.

– Зинаида Петровна наклонилась к уху женщины и, как ей казалось, шепотом сказала той.

– Наташка, бери этого, пока соглашается.

– Хорошо, – с явной неохотой ответила дама и, обратившись ко мне, предложила:

– Молодой человек, пройдемте с нами в контору. Там мы с вами поговорим более конкретно.

В конторе две дамы взяли меня в оборот. После небольшого опроса выяснив все мои биографические данные, женщины пришли к выводу, что, как временная замена некоему Аркадьевичу, я вполне подойду.

– Итак, Витя, с завтрашнего дня ты работаешь в магазине № 14 на улице Мерецкова. Не бывал там?

Я отрицательно качнул головой.

– Не бывал, слишком далеко от нашего дома.

– Ничего страшного. – заявила Наталья Игнатьевна, так звали мою новую начальницу. – Остановка автобуса тройки недалеко от вашего дома, и останавливается он напротив магазина.

– А какая у меня будет зарплата? – в конце концов поинтересовался я.

Дамы переглянулись.

– Понимаешь, Витя, – заговорила Зинаида Петровна. – Сейчас ты работаешь на плодоовощной базе, это головная организация, все магазины являются нашими подразделениями. Так, что мы тебя приказом откомандируем в распоряжение директора магазина, а зарплату ты будет получать здесь на базе.

В принципе, мне все эти хитросплетения были не интересны. Главное, что хоть какую-то зарплату я получу и к тому же, физические нагрузки в магазине будут не в пример меньше.

После беседы, возвращаться в хранилище, и продолжать работать, не было никакого желания. Так, что выйдя из конторы, я направил свои стопы к ближайшей остановке.

– Опять придется удивлять маму, – думал я по дороге.

До дома добрался, когда еще не было трех часов. Увидев меня, мама встревожено встала с дивана. На нём она возлежала, смотря какую-то передачу по телевизору.

Центральные каналы у нас показывали всего два года, поэтому интерес к телепередачам возрос чрезвычайно. До этого местное телевиденье начинало работать в семь часов вечера, показывая местные новости, какую-нибудь передачу общественно-политического звучания, а затем на загладку художественный фильм из старья.

Я же старался телевизор не смотреть вообще. Качество черно-белого изображения было никаким. Оставалось только подождать двадцать пять лет и смотреть телевизор станет намного приятней. Вот только передачи будут совсем другими.

– Витя! Ты чего так рано? Что-нибудь случилось? – мама засыпала меня вопросами.

– Мам, успокойся, все хорошо. С завтрашнего дня я работаю в плодоовощном магазине фасовщиком-продавцом, вот такие дела, – сообщил я в ответ.

Глава 5

– Ох, Витька, в этом году одни проблемы с тобой! – вздохнула мама. – После травмы тебя не узнать, все сам, да сам. Нет, чтобы с матерью посоветоваться. Ну, рассказывай, куда ты опять влез? И в кого ты такой беспокойный, бросаешься туда сюда, как будто шлея под хвост попала! Хотя, что я спрашиваю? Известно в кого ты такой, в батю своего непутёвого.

– Да особо нечего рассказывать, – ответил я никак не комментируя мамино высказывание. – Пришла на базу директор магазина, искала временного работника. Никто не соглашался, ну, а я согласился. Интересно же поработать продавцом.

Так тебя сразу и поставят продавцом. Жди больше, – скептически сказала мама. – Ты несовершеннолетний, материально ответственным лицом быть не можешь, будешь целый день картошку фасовать, да морковь. Ничем не лучше чем на базе.

Да, а как тебя там оформят? Мне опять с тобой в отдел кадров идти? – спросила мама.

– Не нужно, – улыбнулся я. – Мне уже все объяснили. Я по-прежнему буду считаться работающим на плодоовощной базе, и зарплату получу там же.

– Забудь, – махнула рукой мама. – Фигушки там а не зарплата. Копейки вам заплатят. Могли бы при желании грузчиков найти, да желающих на переборку, так нет, студентов им подавай, вы, считай, за так месяц работаете, а грузчикам каждый вечер деньги за работу нужно отдать.

После разговора мама слегка успокоилась. Действительно, в плодоовощном магазине еще никто физически не перетрудился, так, что её сыну там ничего не грозит. Если только он по глупости не встанет за прилавок продавцом.

Мы почаёвничали, от обеда я отказался, так, как еще не переварил обед, съеденный в столовой.

Уйдя в свою комнатушку, улегся на кровать и взял в руки когда-то читанную перечитанную книгу Стругацких «Страна Багровых Туч». Все равно другой литературы у меня пока не имелось.

Прочитав с десяток страниц, на каждой насмешливо фыркая, закрыл потрепанный том.

– Увы, каждому времени нужна своя книга, – подумал я. – И никуда от этого деться. Из тысяч, сотен тысяч книг в следующее столетие переходят только сотни, а выдерживают тысячелетия единицы. И никто не может предсказать, кому из авторов повезет, что его будут читать и через сто-двести лет.

Только вот мне-то как быть? Перечитывать классиков? Вряд ли я смогу читать наших фантастов, да, собственно, и зарубежных тоже. Мне их книги уже не интересны.

А день за окошком оставался солнечным и теплым. Моему телу хотелось движения, а сознанию покоя. Но в данном случае тело победило. Поэтому я надел кеды и, сообщив маме, что пойду, погуляю, вышел во двор.

Во дворе было необычайно пусто. Лишь Валерка Лебедев сидел на скамейке в печальном одиночестве и пытался подобрать аккорды к песне «Элеанор Ригби».

– Ого! – воскликнул я, – Растешь, Валера! Смотрю, на классику перешел.

– Ты, чо Витёк, несешь? Какая нахрен классика? Это песня Битлов из последнего альбома РевОльвер. – возмутился Валера. – Вот послушай.

Он вытащил клочок бумаги из кармана и начал петь, глядя в него.

Ал зе ком папл
Вере ду зей ал.
Я не выдержал и засмеялся.

– Валера, ты какой язык в школе учил?

– Русский матерный, – насупившись, ответил тот. – А ты если знаешь, как надо петь, так подскажи.

Я даже опешил от подобного высказывания, Валера просит научить, это что-то новенькое.

– Валера, не шифруйся, лучше объясни, в чем дело.

– Короче, – вздохнул Лебедев. – ты же знаешь, закончил я, наконец, фабзайку и уже неделю работаю на заводе, слесарем сборщиком. Пару дней назад узнал, что у нас в доме культуры организуют вокально-инструментальный ансамбль. Ну, я туда пришел вечерком. Пацаны там простые, гитару мне дали, я им сбацал пару песен. Вроде все нормалек, но тут пришел их руководитель послушал меня, и включил на магнитофоне песню Битлов, запись, конечно, так себе, но слушать можно.

А потом заявил, если я её спою и сыграю, то место в ансамбле мне обеспечено. Я, конечно, намекнул, что в английском языке не шарю, тогда Аркаша, ну руководитель, и написал эту бумажку.

– Понятно, ну давай я посмотрю, что там у тебя написано.

Как ни странно, но тот, кто писал слова, ошибок в них практически не делал. Так, что материал для работы над произношением имелся, ведь я лично ни одного слова из песни не помнил, кроме имени Элеанор Ригби.

Так, что ближайший час мы с Лебедевым посвятили правильному произношению.

Дело двигалось туго, но все же двигалось. Наконец, спев относительно правильно песню до конца, Валерка спросил:

– Витька, а о чём хоть Битлы поют? Ты понимаешь?

После того, как я ему приблизительно перевел содержание песни, Лебедев круглыми глазами посмотрел на меня.

– Бля! И я эту ху. ту два часа учил! – воскликнул он. – В жизнь бы не подумал, что они такую хрень сочиняют!

Я пожал плечами.

– Зато теперь можешь отправляться в дом культуры, и показать чему научился.

– Елы-палы, – огорчился Валерка, – я же до завтра все снова забуду. Ты смог бы со мной завтра часиков в шесть вечера встретиться, проверить, как у меня получается?

В ответ я поведал, что с завтрашнего дня работаю в овощном магазине, поэтому не знаю, приду ли в это время домой.

В ответ получил изумленный взгляд Лебедева.

– Слушай, Шибза, ты после того, как голову себе разбил, дурью начал маяться по-настоящему. Месяц полы зачем-то мыл в больничном подвале. Теперь будешь картошку фасовать, совсем, что ли дурак? Идём лучше со мной на завод. Смотри, у меня после училища третий разряд слесаря-сборщика и зарплата будет на конвейере сто пятьдесят рублей. Через год сдам на четвертый разряд и буду рублей под двести получать. Я поговорю с мастером, тебя для начала возьмут на подсобку, потом подучишься, сможешь стропалем работать, рублей сто двадцать будешь получать. Ну, как? Согласен?

– Хорошо рассказываешь, Валера, – вздохнул я. – Только у меня другие планы на жизнь.

– Ну, смотри, я предложил ты отказался. Слушай, я смотрю, ты в английском языке сечешь, Может, и другие песни сможешь перевести для нас.

– Для нас, это для кого? – поинтересовался я.

– Гребнев, что ты такой непонятливый, все тебе надо объяснить. Для нас, это значит для Эльфов.

– Для каких эльфов? – недоуменно пробормотал я. Мысленно мне представилась картина, что в нашем городе появился еще один попаданец с томами Толкиена подмышкой.

– Эльфы – это наш заводской ансамбль, – наставительно пояснил Лебедев.

Я не удержался и спросил:

– Валер, а кто такие эти эльфы и почему так назвали ансамбль?

Парень задумался.

– Точно не знаю, но вроде бы это какие-то сказочные герои, мелкие и с крылышками. Я в прошлом году Дюймовочку читал, так там, такая мелочь вокруг неё крутилась. А уж, почему так назвали ансамбль, спроси у Аркаши, это его решение, он ни перед кем из музыкантов не отчитывается. А директору дома культуры пофиг, главное, что никакой антисоветчины не было.

– Понятно, – резюмировал я и снова спросил:

– С чего это ты взялся Дюймовочку читать? Расскажи.

– Да что тут рассказывать, в прошлом году училка по литре пристала ко мне, типа, Валера, какое произведение на тебя произвело самое большое впечатление. Ну, я и ответил, что «Колобок». Я типа пошутил, а училка разоралась, кинула мне на стол книжку сказок Андерсена и сказала, что пока я ей хоть одну не перескажу, у меня будет двойка по литре. Пришлось читать, хотя, знаешь, мне понравились сказки. Их читать интересно, почти, как про войну. А всякие Печорины, Раскольниковы мне до фонаря.

На этом наша дискуссия о литературе не завершилась.

Последние слова Валерки услышала подошедшая Нинка Карамышева.

– Как тебе не стыдно, Лебедев. Миллионы людей читают Лермонтова, Достоевского, Бабеля и им нравятся их произведения. А тебе, вечному двоечнику и хулигану, не нравятся, но это ничего не значит. Просто ты мало работаешь над собой, вернее совсем не работаешь, тебе надо больше читать и тогда ты сможешь понять всю глубину проблем поднимаемым авторами в своих произведениях.

Лебедев коварно улыбнулся.

– Сейчас какую-нибудь гадость скажет, – подумал я.

– Нин, а этот Бабель, кто такой, объясни, я вообще то слышал краем уха, что есть такой писатель. Он, наверно, про одних баб писал, поэтому и Бабель? – с невинным видом спросил он.

– Карамышева укоризненно глянула на нас и выпалила:

– Да что вам объяснять, сидят два дурака, ничего в жизни добиться не могут, а великих писателей ругают, хотя им до них, как до Луны, а то и дальше.

Выдав последнюю сентенцию, она повернулась и ушла домой, не забыв забрать пустое помойное ведро.

– Нет, ты слышал, Шибза, эта шмакодявка меня дураком обозвала? – возмутился Лебедев. – С чего бы это я дурак? У меня третий разряд слесаря, думаешь, его всем давали? Ни хера подобного. Большинство получило второй разряд. Нинка думает, я не знаю, сколько её отец зарабатывает. Он главным механиком получает сто пятьдесят рублей, как и я. Только я первый месяц на работе, А он всю жизнь в лесхозе пашет. Мне, к примеру, уже место в общаге обещали, так, что я туда скоро перееду, Гальке комнату освобожу. Мастер сказал, что если я после армии к ним вернусь, то смогу встать в очередь на благоустроенную квартиру. А Нинка со своим умным папашей и с мамой бухгалтером так и будут воду ведрами носить и на помойку бегать.

Я вообще правду всегда говорю. Если мне что-то не нравится, встаю и говорю. Многим это не нравится.

Валера замолк и потер рукой свежий шрам на брови.

Надо сказать, слова пятнадцатилетней девчонки меня абсолютно не задели. Чего только не скажешь в запале, когда играют гормоны.

Зато слова Валерки, по сути, на данный момент были верны. Да, рабочий класс у нас был в почете. В отличие от интеллигенции – прослойки между народом и дворянством, лишенной присущего народу хорошего вкуса, так в царские времена её характеризовали.

И хотя сейчас интеллигенцию называли народной, все равно держали на роли прослойки между народом и новым дворянством, которым являлись партийные руководители и другие высокие чиновники.

Сейчас я всерьез задумался, а фармацевт – это кто? Рабочий или работник умственного труда? Вроде бы если рабочий, то должен пользоваться всеми блага, предоставляемыми рабочему классу, но их, что-то не торопятся предоставлять.

Мда, в первой жизни в это время я о таких проблемах не задумывался, все было просто и понятно. Партия – наш рулевой, ведет нас верным курсом к коммунизму. Ну, а если на этом пути случаются отдельные неприятные события, то это, конечно, работа вражеских агентов и шпионов, засылаемых на нас с запада. Сомнения появились гораздо позже, уже в конце семидесятых, начале восьмидесятых годах, когда застой уже ворвался во все сферы жизни.

Злой Валерка ушел домой, все-таки отповедь Карамышевой его расстроила, чтобы он не говорил. Я же решил немного прогуляться перед ужином и двинулся по широкой лесной тропе ведущей к подстанции.

Утром ранний подъем уже стал для меня привычным. Позавтракав в одиночестве, собрался и потопал пешком на новую работу. Мама, видимо, уставшая от моих фортелей, в этот раз даже не встала, чтобы меня проводить. Хотя, скорее всего, просто было много работы.

Народа на улице хватало. Редкие автобусы проезжали битком набитые пассажирами. У некоторых даже не могли полностью закрыться задние двери. Тоже самое касалось и троллейбусов.

Зато идти по утренней сентябрьской прохладе было здорово. Многочисленные городские котельные еще не дымили и не отравляли воздух своими выхлопами. Поэтому и кумачовые транспаранты, развешанные там и тут, еще сохраняли свой кумачовый оттенок, и не выглядели, как к концу зимы грязно бурыми. Относиться всерьез к надписям на них я не мог, поэтому и не читал. Что же до моих современников, шагающих сейчас рядом по одному тротуару, для них эти лозунги являлись неотъёмной частью пейзажа, и они их просто не замечали.

В магазине меня ждали. По крайней мере, когда я спустился в полуподвальное помещение, в котором размещался магазин, мне сразу задали вопрос, не я ли буду новый фасовщик, вместе Леонтьевича.

На мой естественный вопрос, кто такой Леонтьевич, никто не ответил. Две продавщицы, симпатичные молодые женщины весело засмеялись и и перевели разговор на меня. Больше всего их интересовал вопрос, зачем я подписался на такую работу.

Вскоре появилась Наталья Игнатьевна, она быстро разогнала всех по рабочим местам, а меня повела знакомиться с рабочим местом. Оно оказалось, кстати, неплохо оборудованным. Картофель выгружался из машины в бункер, расположенный на улице. Из него через узкое окошко в подсобное помещение вел небольшой транспортер. Моя задача состояла в том, чтобы подставить бумажный пакет с ручками под этот транспортер и, включив его, дождаться, чтобы в него насыпалось пять килограмм картошки.

Дело оказалось нехитрым, освоил я его мгновенно и сразу приступил к работе, потому, как фасованной картошки на полках не стояло.

Через час заведующая сообщила, что картошки пока хватит, а мне надо переключиться на морковь. С морковью дело обстояло хуже. Пришлось самому её нагребать в пакеты, что сильно замедляло работу. Так, в суете и трудах прошел мой первый день в овощном магазине. Когда я собирался домой, одна из продавщиц подала мне пакет, когда глянул содержимое, то обнаружил там пару килограмм помидоров.

Думаете, отказался? Даже не подумал. Помидоры мы, конечно, покупали, но не так много, как хотелось. Так, что съедим и эти неожиданные дары работников торговли.

– Сколько заплатил? И где взял деньги? – первым делом спросила мама, вернувшись поздно вечером с работы.

– Нигде, – ответил я. – Мне продавщица так просто дала.

– Понятно, – протянула мама. – Завтра возьмешь деньги и отдашь, сколько положено.

Я улыбнулся.

– Мама, ты как будто вчера родилась. За что я должен отдать деньги? Вся партия помидор продана, деньги за них получены в полном объёме. Получается, я должен отдать два рубля за воздух? И кому? Директору магазина?

– Значит так, – жестко сообщила мама, – Чтобы домой больше ничего не таскал. Если принесешь, сразу выкину на помойку. Не хочу, чтобы мой сын стал вором.

Ну, что же, не хочет, так не хочет. От её желания коллектив магазина лучше не станет, все продолжится в том же духе. Давно известна истина, что если не хитрить и не обсчитывать понемногу покупателей, то продавцов неизбежно посадят за недостачу, ибо честно работать – значит работать себе в убыток.

На следующий день, в конце рабочего дня мне предложили взять домой большой арбуз. К удивлению продавщицы, я отказался, объяснив, что мама будет опять ругаться.

Мои мотивы отлично поняли и больше ничего мне не предлагали. Так, что моя работа шла спокойно и постепенно приближалась к финалу.

Глава 6

Суббота двадцать четвертого сентября тоже начиналась спокойно. Работа для меня уже была привычной, поэтому давать ценные указания никто особо не стремился.

Как ни удивительно, но монотонная не слишком тяжелая работа пришлась по вкусу моему организму. Видимо физические нагрузки были именно тем, в чем он нуждался.

Регулярное взвешивание во время посещения бани, стало для меня традиционным. И каждый раз радовало прибавлением килограммов. Мой вес сейчас составлял уже пятьдесят пять килограмм, а рост 168 сантиметров. Так, вроде бы незаметно, за лето и осень я оказался в числе среднеразвитых парней своего возраста. Вряд ли сейчас меня в классе продолжили называть Шибзой.

Поэтому ныне я без особых усилий разгружал сетки со свеклой, ящики с помидорами и яблоками.

Именно разгрузкой болгарских помидор я и занимался, когда из-за машины услышал знакомый голос.

– Витя, здравствуй!

Повернувшись на звук, увидел Женю Лукьянову.

– Привет! Ты что ли меня специально искала? – спросил я удивленно.

– Да, искала! – воскликнула она. – Мне нужно срочно с тобой поговорить.

– Видишь ведь, я работаю, – пришлось сказать мне.

– Хорошо, мы подождем, – недовольно согласилась Женя и отошла в сторону.

Пребывание в декрете явно пошло ей на пользу. Она немного поправилась и выглядела вполне прилично на восьмом месяце беременности.

Закончив таскать ящики, я доложился старшему продавцу и сказал, что на десять минут мне нужно отлучиться.

Та, состроила недовольную мину, но согласно кивнула, сообщив, чтобы надолго не задерживался.

Скинув синий рабочий халат, я вышел на улицу. Погода в конце сентября особо не радовала, донимали частые дожди. Но именно сегодня выглянуло солнце, чем поднимало настроение спешащих куда-то горожан.

Женька дожидалась меня не одна. Рядом с ней столбом возвышался её Миша, сразу начавший извиняться, что они оторвали меня от работы.

Сама же Женька такими пустяками не заморачивалась. И сразу начала с претензий.

– Гребнев, ты меня нагло обманул! Твоя идиотская мазь не работает. Я, как дура, в консультации всем женщинам рассказала об этом рецепте. И теперь они надо мной смеются, потому, что никому эта мазь не помогла, а меня называют вруньей.

Высказавшись, она с ожиданием уставилась на меня.

– И что ты хочешь услышать? – спросил я в ответ.

– Я хочу знать, что ты еще добавляешь в мазь, чтобы та работала? Ведь у меня то растяжки прошли. Почему они не проходят у других женщин?

Наивный вопрос медсестры, заставил меня задуматься. Собственно, до этого момента, я старался не думать о творящихся со мной странностях. И просто глупо пытался для себя объяснить все события случайностью, или совпадением.

– Женя, мы же все разные, кому-то помогает одно, кому-то другое, – начал говорить я. – Вот тебе смесь алоэ и желтка помогла, а кому-то нет. Возможно, что и с тобой не все так просто. Может быть, стрии у тебя прошли бы и так, без мази?

Однако, разъяснения Лукьянову не устроили.

– Витька, не сочиняй, я точно знаю, что твоя мазь помогает, у меня на животе сейчас ни одной растяжки нет. И хотя мазь уже закончилась, новых растяжек не появляется.

– Женька, я, между прочим, на работе, а время идет, – устало сказал я. – Говори толком, что тебе нужно?

– Мне нужна мазь, – категорическим тоном заявила молодая женщина.

– И что? Я должен все бросить и бежать тебе готовить мазь?

– Ну, Витя, пожалуйста, мне очень нужно? – заныла Женька, решив сменить тактику.

– В общем, так, – заявил я. – Через час в магазине обеденный перерыв. Если можете подождать, то подходите к этому времени к диетической столовой, Пока обедаю, мне все расскажешь. Кому, сколько, за какие деньги.

После моих слов, Женька слегка покраснела.

– Ага! – мысленно воскликнул я. – Попалась птичка. Кому-то наобещала с три короба, и пролетела. Наивная девчонка! Если бы так просто растяжки от алоэ с желтком проходили, давным-давно все это средство пользовали все кому не лень.

В общем, я ушел обратно в магазин, куда направилась сладкая парочка, я даже не посмотрел.

Тем не менее, когда подошел в обеденный перерыв к диетической столовой у входа меня уже встречал Михаил.

– Женька тебе очередь заняла, там народу тьма стоит, – первым делом сообщил он.

Затем, понизив голос, он сказал:

– Она меня достала с этой мазью. Все яйца дома перевела, на подоконниках у нас одни горшки с алоэ и каланхоэ стоят. Витёк, придумай что-нибудь, ради бога, отговори её от этой дурости. Может, тогда Женька вспомнит, что у неё дома еще муж имеется.

– Кому она хоть нахвасталась? – спросил я.

Мишка безнадёжно махнул рукой.

– Кто этих баб считал, их там не один десяток, – с горечью сообщил он. – В общем, не знаю.

После короткого разговора я зашел в столовую. В единственной диетической столовой на весь город Петрозаводск, стояла гигантская очередь. Казалось, что все жители города страдают желудочными расстройствами и являются вегетарианцами.

Но истина заключалась в другом. Готовили здесь чертовски вкусно. К сожалению, я знал, что всего через несколько лет, в помещении этой столовой появится кафе-бар названный в честь города-побратима – Нойбраденбургом. Кормили в этом кафе тоже неплохо, но, увы, это была совсем другая история.

Увидев меня, Женя лихорадочно начала махать рукой.

Стояла она во главе очереди и сейчас пропускала вперед очередного посетителя.

– Витя, ну, наконец, ты пришел, – шепотом сообщила она, – мне уже надоело объяснять, что жду брата. Меня, как беременную, все норовили вперед пропустить.

Поблагодарив за неожиданную помощь, я взял полпорции молочного супа, морковную котлету с соусом бешамель и омлет, завершив весь натюрморт стаканом компота. После этого вопросительно посмотрел на Женьку.

Та снова панически зашептала.

– Витя, не бери мне ничего, мне и так дурно от этих запахов.

Тем не менее, компот я ей взял, чтобы не косились, что она сидит за столом просто так.

Мы уселись за столик, чудом оказавшийся свободным и пока я ел, Лукьянова пыталась уговорить меня сделать несколько порций мази для её очень хороших знакомых.

– Витя, ну как ты не понимаешь, я же обещала! – в который раз повторяла она.

Я пожал плечами.

– Женя, возможно в следующий раз ты кому-то пообещаешь, что я прыгну с пятого этажа, мне, что тогда тоже придется выполнить твое обещание?

– Витя, я же по-человечески прошу, сделай, пожалуйста, в первый и последний раз, больше никогда просить не буду.

Услышав эту фразу, я от души расхохотался.

Сколько раз в различных вариациях слышал подобное от самых разных людей. Вот только, как правило, никто не выполнял такое обещание.

Никаких сомнений не было в том, что и в этот раз на единственной просьбе Женя не остановится. Кроме того, будет постоянно требовать, чтобы я открыл ей, что за компонент еще добавляю в эту смесь. В то, что я каким-то образом воздействую на мазь при приготовлении, она все равно не поверит.

По уму, следовало бы отказаться от подобного предложения, как бы жалобно не смотрела на меня девушка.

– Женя, послушай, ничего же страшного не произошло. Неужели ты думаешь, что твоим словам о чудо мази кто-нибудь поверил? Успокойся, подсознательно, все ожидали отсутствия результата, поэтому никто особо расстраиваться не будет. И потом, я ведь просил тебя особо не распространяться по этому поводу. Получается, ты мою просьбу не выполнила?

– Гребнев, с твоей стороны нечестно скрывать рецепт от общества, – заявила в ответ Лукьянова. – Тебе должно быть стыдно. Ты, как будто не комсомолец. И живешь не в Советском Союзе, а в капиталистической стране, где люди на улицах от голода умирают.

Что-то этот разговор начал мне надоедать, тем более в ход пошла тяжелая артиллерия – призывы к совести комсомольца.

– В общем, так, Женечка, – раздраженно заявил я. – Ты прекрасно видела, как готовилась эта бурда, и ничего туда не добавлялось. Да, у тебя растяжки прошли, возможно, они прошли бы и так, без этой мазилки. Прости, но больше я ничего толкового сказать не могу.

Кстати, ты держала срезанные листья алоэ в холодильнике?

– Нет, забыла, – растерянно ответила собеседница.

– Тогда попробуй проделать такую процедуру, может, что-то получится, – предложил я.

– Хорошо, попробую, – вздохнула Женька и встала из-за стола. Но радости на её лице не появилось.

Конечно, ведь главное ей не удалось, она рассчитывала, что я брошу все дела и займусь выполнением её просьб. А она будет получать благодарности от своих знакомых.

После того, как Лукьянова ушла, я быстро покончил с обедом и направился на работу. По дороге разговор с девушкой не выходил у меня из головы.

В прошлой жизни талантов к изготовлению лекарственных препаратов у меня не наблюдалось, следовательно, не было и опыта общения с больными по этому поводу. Поэтому, чтобы в дальнейшем таких осложнений с пациентами не случалось, следовало продумать, как преподнести лекарственное средство, чтобы человек не связывал его изготовление со мной.

Хотя, что я паникую раньше времени. Возможно, ничего такого и не происходит, просто так совпали обстоятельства. У мамы зажил палец за три дня, а у Женьки сами собой прошли стрии.

Мда, что-то, где-то не срастается.

Нет, чтобы удостовериться в своих возможностях, следует провести ряд экспериментов. Вот только, где и как их проводить, пока не понятно. Интересно, а мое желание учиться на фармацевта возникло спонтанно, или я это сделал под влиянием неизвестных сил? К сожалению, на этот вопрос получить ответ было не у кого.

Нет, больше в такую историю, как с Лукьяновой мне влипать нельзя. Короче на будущее, если подобная ситуация возникнет и придется готовить какое-нибудь снадобье, объясню, сам я ничего не делал, купил по случаю на рынке, в деревне у неизвестной скрюченной бабки, или неизвестного, но очень бородатого дедки. Только так и не иначе.

Решив для себя все вопросы, в магазин я зашел бодрым шагом, готовый к новым свершениям.

Время шло незаметно, и третьего октября я зашел в заполненный студентами вестибюль медицинского училища.

Шум и гам в нём стоял невероятный. Девчонки оживленно болтали, рассказывая друг другу последние новости, не забывая при этом стрелять глазками в немногочисленных парней.

Надо сказать, чувствовал я себя слегка в не своей тарелке. За лето мне удалось привыкнуть к тому, что я нахожусь в теле подростка. Но все равно общаться со своими сверстниками у меня не особо получалось. Для моего сознания они оставались детьми и никак иначе.

Сейчас же меня не оставляло странное ощущение, что я нахожусь в детском саду и смотрю на этих девчонок, как воспитатель.

Кстати, выглядел я на этот раз вполне прилично. За работу в магазине мне заплатили шестьдесят два рубля, кроме того, в больнице я заработал почти восемьдесят рублей. И все эти деньги мы с мамой потратили на одежду.

Когда я дома примерил костюм, мама, завязывая галстук и смотря на меня снизу вверх, прослезилась.

– Господи, вылитый отец, – сказала она. – Ведь еще весной мальчишка мальчишкой был. А сейчас парень хоть куда. За лето меня перерос.

Вот и в училище моё появление сразу привлекло к себе внимание. Недаром говорят, что приличная одежда придает уверенности, поэтому я с деловым видом, не торопясь, направился к стендам с расписанием, сопровождаемый заинтересованными девичьими взглядами.

Довольно быстро ознакомившись с расписанием, я достал из портфеля пакет с накрахмаленным халатом и колпаком. Переодевшись, отправился на поиски аудитории № 16, в ней должно было пройти первое занятие 101 группы фармацевтов.

Когда я зашел в помещение, там за столами уже сидели мои одногруппницы.

Конечно, за месяц пребывания в совхозе они успели познакомиться, сдружиться. А вот меня никто не знал, и наверно даже не подозревал, что с ними будет учиться парень. Наверно поэтому девушка за вторым столом спокойно перестегивала резинку на чулке.

Увидев меня, она резко одернула халат и залилась свекольным румянцем. По аудитории пронеслись тихие смешки.

Я же, сделав вид, что ничего не заметил, шел между рядами столов и прикидывал, куда бы опустить свой глютеус.

– Витя, садись ко мне, – неожиданно предложила немного полная, круглолицая, симпатичная девушка с роскошной косой пшеничного цвета.

Долго не раздумывая, я присел рядом.

– Спасибо за предложение, даже не думал, что кто-нибудь меня здесь знает. А тебя, как зовут?

– Меня зовут Ирма Рюнтю, – улыбнулась девушка и на её щеках от улыбки появились ямочки. – . А узнала тебя очень просто. Еще перед совхозом читала списки и обратила внимание, что с нами будет учиться мальчик, Виктор Гребнев.

Я не стал спрашивать, почему после совхоза Ирма не нашла себе подругу, чтобы вместе с ней сидеть за столом, не мое это дело. Но и так, без вопросов с моей стороны, через несколько минут я многое узнал о своей соседке. Ирма оказалась еще та болтушка и, обнаружив свободные уши, с удовольствием рассказывала о себе и жизни в совхозе.

Наша беседа была прервана появлением преподавателя.

В аудиторию, зашла высокая седая женщина.

Мы недружно встали, загремев отодвигаемыми стульями.

– Здравствуйте товарищи студенты, – поздоровалась она, но садиться не предложила.

Вместо этого взяла блокнот, лежащий на столе и направилась к нам, внимательно разглядывая подолы халатов у девиц.

– Фамилия? – обратилась она к одной из девушек.

– Солдатова, – тихо ответила та.

Отметив еще несколько фамилий, в том числе и моей соседки, она предложила всем садиться. После чего заявила:

– Девушки, чьи фамилии я записала, завтра должны придти в халатах длиной ниже колена. У нас здесь не дом терпимости. А Ирме Рюнтю необходимо что-то сделать со своей прической и убрать косу под колпак.

На этом по замечаниям все, продолжаем знакомство. Меня зовут Капитолина Григорьевна, я преподаватель физики и, кроме того, буду куратором вашей группы.

Сегодняшнее занятие мы посвятим выбору старосты, комсорга и профорга группы.

Мы все напряженно глядели на преподавательницу, а в голове у каждого звучала одна и та же фраза «Только бы не меня».

Увы, меня ничего хорошего не ожидало.

Улыбнувшись, Капитолина Григорьевна сообщила:

– Я со своей стороны предлагаю выбрать старостой Виктора Гребнева, единственного студента мужского пола в вашей группе.

Глава 7

В аудитории на мгновение стало шумно. Но стоило Капитолине Григорьевне окинуть нас грозным взглядом, как сразу наступила мертвая тишина.

– Кгхм, – негромко кашлянула преподавательница. – Сразу предупреждаю, у нас на занятиях не шумят и не разговаривают. Если у кого-то появились вопросы, нужно просто поднять руку.

Рук, естественно, никто поднимать не желал. Удовлетворенно хмыкнув, Капитолина Григорьевна сказала:

– Если нет вопросов, приступаем к голосованию. Кто за то, чтобы старостой группы был избран Виктор Гребнев?

Оглядев поднявшийся лес рук, преподавательница продолжила:

– Итак, двадцать четыре голоса за нашего кандидата. Кто против?

Я сразу поднял руку и оглянулся, моя рука сиротливо возвышалась среди белых колпаков одногруппниц.

– Резюмирую, – сообщила Капитолина Григорьевна, насмешливо глядя на меня, – большинством голосов Виктор Гребнев выбран старостой класса.

Сейчас приступаем к выбору комсорга группы. По анкетным сведениям из двадцати четырех студенток и одного студента восемнадцать являются членами ВЛКСМ. Только они на этот раз примут участие в голосовании. Пожилая женщина вновь заглянула в свой блокнот.

– Есть мнение, – сообщила она. – Комсоргом вашей группы выбрать Писаренко Светлану. Девушка в совхозе проявила себя настоящим лидером в организации борьбы за урожай. Администрация считает, что она справится и с ролью комсомольского вожака и успешно начнёт комсомольскую работу вашей группы фармацевтов.

Естественно, Света Писаренко, красивая черноволосая девочка была избрана единогласно. Похоже, она осталась довольна своей новой должностью.

Так же спокойно прошли выборы профорга. Ей стала Люда Епанчина невысокая шатенка серой мышкой сидевшая за последним столом.

Мысленно я не мог не одобрить действия Капитолины Григорьевны. Если бы она доверила проведение выборов самой группе, вряд ли из этого получилось что-то толковое, хотя девушки за месяц неплохо узнали друг друга. И продолжалась бы вся эта бодяга не один час. Притом, без всякой гарантии результата.

– Итак, – продолжила преподаватель свою речь. – После последнего урока мы с активом группы встречаемся в этой аудитории и обсуждаем актуальные вопросы нашего взаимодействия.

А сейчас я раздам вам небольшие опросные листы, чтобы определить ваш уровень знаний по моему предмету. Вопросы там несложные, подписывать лист не нужно. Единственно, что от вас требуется, не списывать друг друга ответы. Сразу предупреждаю, если замечу подобное, сразу выгоню из аудитории и больше на свои занятия не допущу.

– Однако! – мысленно воскликнул я. – Куда это меня занесло? Да, миндальничать с нами никто не собирается.

Девчонки к предупреждению отнеслись серьезно. И вроде бы никто не списывал. Вопросы на самом деле оказались простые, так, что минут через десять я сдал свой листок и со скучающим видом уставился в окно, рядом которым стоял мой стол. Ирма завистливо глянула на меня и продолжила раздумывать над вопросами, крутя в руке авторучку.

Когда прозвучал звонок, все уже справились с ответами и молча наблюдали, как Капитолина Григорьевна знакомится с нашими работами.

Одна из самых нетерпеливых девиц встала и хотела двинуться к дверям.

– Звонок дается для преподавателя, а не для вас! – Капитолина Григорьевна хлопнула ладонью по столу, после чего девушка испуганно юркнула на свое место.

Продержав нас в напряжении пару минут, пожилая дама, наконец, произнесла:

– Урок окончен, можете быть свободны.

Мы все поднялись, и, взяв портфели и сумки, направились на поиски аудитории, в которой у нас должен был пройти урок истории.

В кабинете истории и обществоведения уже с входа было ясно, что здесь изучают студенты. На стенах висели портреты классиков марксизма-ленинизма, портреты членов Политбюро ЦК КПСС, а на самом видном месте красовался портрет Леонида Ильича Брежнева.

Столы здесь были расставлены практически так же, как в кабинете физики, поэтому мы с Ирмой вновь уселись вместе. И, похоже, девушка была этим довольна. Вскоре прозвенел звонок, но преподаватель запаздывал, поэтому я провел это время с пользой, слушая от Ирмы краткие характеристики наших одногруппниц.

Но вот дверь распахнулась и в аудиторию зашла полная женщина лет пятидесяти, в слегка мятом белом халате и без колпака. Хотя с такой короткой стрижкой, как у неё колпак можно было и не одевать.

На этот раз мы встали дружнее, чем в первый.

– Садитесь, – предложила преподаватель. – Меня зовут Интерна Александровна, я преподаватель истории и обществоведения. В ближайшие четыре года мы с вами должны изучить эти необходимые предметы, без которых ваше образование будет катастрофически неполным.

Очень важно для молодых людей сформировать правильное мировоззрение строителя коммунизма. Наша партия и правительство, Политбюро ЦК КПСС и лично Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев уделяют огромное внимание воспитанию подрастающего поколения.

Поэтому и вы, как активные члены нашего общества должны принимать посильное участие в жизни нашего коллектива, города, республики и нашей страны, великого и могучего Советского Союза.

Она заглянула в свой журнал, и её лицо нахмурилось.

– Девушки фамилии, которых я назову, встаньте, пожалуйста. – произнесла она.

Спустя минуту семь девчонок стояли, недоуменно переглядываясь друг с другом.

– Товарищи студенты, – вновь заговорила преподаватель. – В вашей группе сложилась неприятная ситуация, я за все время работы не припомню такого случая. Видимо, это недоработка приемной комиссии. Ну, это я буду выяснять в другом месте, а сейчас просто спрошу у поднятых мной студенток, как получилось, что вы не влились в ряды комсомола?

Не добившись внятных ответов ни от одной девицы и доведя последних до слез, она посадила их на место.

Сама тоже уселась за свой стол, перелистала журнал и спросила:

– Есть ли уже комсорг в вашей группе.

– Это я, – встала с места Света Писаренко.

– Кто, это я? Имя, фамилия? – недовольно перебила её Интерна Александровна.

– Писаренко Светлана Михайловна, – ответила комсорг.

– Так, вот, товарищ Писаренко, я, как секретарь парторганизации медицинского училища, поручаю вам провести работу с вашими одногруппницами. Объяснить им, что в то время, когда нарастает накал классовой борьбы, а американский империализм точит когти на завоевания Октября, молодежь должна быть едина, как никогда, и объединяться под знаменами комсомола. Так, что ваша задача состоит в том, чтобы к празднованию годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции все эти девушки вступили в ряды Всесоюзного коммунистического союза молодежи.

– Молодой человек, – Интерна Александровна неожиданно обратилась ко мне. – Вам что-то в моих словах показалось смешным, именно поэтому вы так ехидно улыбались?

– Ничего подобного! – возмутился я, вставая с места. – Даже и не думал улыбаться. Наоборот, я вполне согласен с вашим тезисом о том, что в период нарастания классовой борьбы, мы – граждане СССР, как один должны стоять на защите идеалов Великой Октябрьской Социалистической Революции. Кроме того, мы – студенты медицинского училища, как и вся молодежь должны учиться, как говорил основатель нашего государства Владимир Ильич Ленин, настоящим образом, чтобы в любой момент могли дать достойный отпор клевретам антикоммунизма.

Я, конечно, не стал говорить женщине, что улыбался потому, что вспомнил, как еще в прошлой жизни слышал от медсестёр жуткие истории о некой преподавательнице истории в медучилище, Интерне, и сейчас сам лично познакомился с ней и убедился, что девушки в своих рассказах нисколько не преувеличивали.

Интерна Александровна с нарастающим интересом выслушала мою речь.

Затем, открыв журнал и глянув в него, она спросила:

– Виктор Гребнев, если не ошибаюсь?

После того, как я согласно наклонил голову, она продолжила:

– У вас Виктор очень необычный словарный запас для восьмиклассника и свои мысли вы формулируете очень четко. В школе вы, наверняка, были в числе классного актива?

– Нет, общественной работой в школе я не занимался, – пришлось признаться мне.

– Понятно, – себе под нос сказала Интерна Александровна. – Но вы молодой человек произвели приятное впечатление. Надеюсь, что на моих занятиях вы не заставите меня разочароваться в нём.

– Приложу все усилия, – сообщил я с легким поклоном, приложив руку к сердцу.

Преподавательница улыбнулась. А позади меня послышался голос Светки Писаренко.

– Позёр! – прошептала она мне в спину.

– Вот так вот, – подумал я. – Оказывается не только у меня в группе хороший словарный запас.

Остальные уроки в этот день ничем не отличались от школьных. Нам, поступившим в училище после восьмого класса, предстояло еще два года учиться по школьной программе, разве, что к ней был еще добавлен латинский язык. И только после этого продолжить изучение специальных дисциплин еще в течение двух лет. В отличие от нас, одиннадцатикласники, поступившие вместе с нами в этом году, через два года уже закончат обучение и простятся с училищем.

Закончился последний урок, радостные девчонки направились в сторону гардероба, а мы, актив группы, грустно посмотрев друг на друга, направились в аудиторию на встречу с куратором.

Капитолина Григорьевна была уже там. Сидя за столом, она читала какую-то книжку.

Увидев нас, захлопнула книгу и убрала в сумку.

– Я собрала сведения о вашей группе и хочу с вами ими поделиться, – начала она свою речь.

– В вашей группе учится двадцать пять человек. Из них шесть человек городских. Пятнадцать девушек приехали из районов республики, четверо из Мурманской области. Как вы знаете, общежитие нашего училища не рассчитано на всех учащихся, поэтому места в нём получили только восемь человек. Остальные будут проживать в съемном жилье.

В связи с этим я хочу сказать следующее, к самостоятельной жизни вы еще не приспособлены по-настоящему, поэтому за проживающими в общежитии и на частных квартирах студентками будет вестись постоянный контроль. И вы, как актив группы будете оказывать посильную помощь в этом, нам вашим преподавателям.

Она замолчала. Воспользовавшись этим обстоятельством, я поднял руку.

Видимо, я прервал Капитолину Григорьевну на какой-то мысли, потому, что она с явным недовольством спросила:

– Ну, что там еще у тебя?

– Хочу обратить ваше внимание, Капитолина Григорьевна, что я являюсь особью мужского пола, поэтому сразу предупреждаю, что в состав групп проверяющих, как себя ведут девочки в местах проживания, входить не могу.

Женщина снисходительно глянула на меня.

– Ты, Витя, слишком хорошо о себе думаешь. Никто тебя в состав такой комиссии включать не собирается. Раз уж ты меня прервал, давай, поговорим о твоих обязанностях.

Как староста группы, ты должен вести журнал посещений. Перед началом урока предоставлять список отсутствующих преподавателю. Кроме того, в тои обязанности входит получение стипендии на всю группу. Кстати, через месяц нам предстоит отмечать сорок девятую годовщину Великой Октябрьской Социалистической Революции. А наше училище славится тем, что на демонстрацию выходит в полном составе. Так, что на тебя ложится большая ответственность, обеспечить явку всей группы на это мероприятие. Надеюсь, комсорг и профорг окажут тебе помощь и поддержку в этом вопросе.

Мы еще беседовали около часа и уже собирались заканчивать разговор, как Капитолина Григорьевна воскликнула:

– Чуть не забыла, нам необходимо решить вопрос с редколлегией, для регулярного выпуска стенгазеты. Ближе к Новому Году у нас проводится конкурс стенгазет, и хотелось бы, чтобы наша газета была не на последнем месте.

– Мы же еще не так хорошо знаем коллектив, – заметила Писаренко, – надо ведь найти тех, кто может этим заняться.

– Вот в ближайшие несколько дней и отыщите такие таланты.

– Заняться что ли стенгазетой, – подумал я и снова поднял руку.

В ответ на вопросительные взгляды сообщил, что могу справиться с работой редактора такой газеты и художественно её оформить. За прошедшее лето я уже удостоверился, что талант к рисованию от Витьки Гребнева ко мне перешел полностью. Конечно, до профессионального художника мне было, как до Луны, но для оформления стенгазеты моих способностей вполне хватит. А уж отредактировать содержание заметок, чтобы они прошли внутреннюю цензуру, не представляет никакой трудности.

– Ну, что девушки, может, зайдем в кафе-мороженое после первого учебного дня? – предложил я своим спутницам, когда мы вышли на улицу.

– Ну, не знаю, – неуверенно протянула Люда Епанчина, – уже поздно, нам надо идти домой, хозяйка, наверно, рассердится.

– Ничего не поздно, – за меня ответила Светка Писаренко, – Еще пяти часов нет, а ты уже трясешься от страха.

– Ничего я не трясусь, – гордо сказала Люда. – Просто не хочу в первый же день попадать в черный список. Витя, а это кафе далеко?

– Не далеко, – сообщил я. – Минут пять-семь идти пешком. Место не проходное, поэтому там почти никогда не бывает очереди. И не дорого. Пломбир с грушевым сиропом, к примеру, тридцать копеек стоит. Ну, так, что идем?

– Идем, – дружно согласились девчонки и мы направились в сторону кафе-мороженое «Пингвин».

Глава 8

Все-таки, большую часть первой жизни я работал в коллективе со значительным преобладанием «слабого пола». Наверно поэтому мне удалось спокойно влиться в новый девичий коллектив, где я был единственной «белой вороной», вернее воронёнком.

Прошло несколько учебных дней, Пока трудностей с учебой не возникало. Когда-то заученные знания, всплывали в голове, как только о них начинали говорить учителя. Так, что я начинал выбиваться в отличники, чего мама от меня никак не ожидала. И только повторяла, узнав об очередной пятерке, что я, наконец, то взялся за ум.

Шли дни, с дисциплиной в группе было все в порядке, с посещаемостью тоже. Поэтому особых проблем с заполнением журнала посещений у меня не имелось. Первый звоночекпрозвенел на второй неделе занятий. Очередной урок закончился, девушки, оживленно переговариваясь, выходили на большую перемену, я тоже собрался отправиться в столовую, но тут ко мне с улыбкой подошла одна из девчонок и обратилась якобы с мелкой просьбой. По её поведению было понятно, что до медучилища, в школе она вертела парнями в классе, как хотела.

Но мне, благодаря иммунитету прошлой жизни, удалось спокойно выслушать слова Эльвиры Шитиковой, самой красивой девочки нашей группы. Хотя, надо признаться, сердце слегка ёкнуло, когда белокурая красавица, подошла ко мне и, пристально глядя на меня большими голубыми глазами, попросила:

– Витя, мне срочно надо съездить в Ленинград на три дня. Надеюсь, ты меня прикроешь ипоставишь посещения в журнал.

Улыбнувшись, я ответил, что никого покрывать не собираюсь, тем более в течение несколько дней.

Томно поведя глазами, Эльвира продолжила уговоры.

– Витя, ну не будь таким букой, что тебе стоит поставить отметку в журнале. Неужели ты мне откажешь?

Её распахнутые волоокие голубые глаза стали наполняться слезами.

Уверен, что если бы на моем месте был обычный парень пятнадцати лет, то устоять против такой артистической подачи он бы не смог. Мне же все эти уловки начинающей обольстительницы мужских сердец были видны, как на ладони.

К тому же я мысленно перевел слово волоокие с греческого на русский и закономерно улыбнулся, подумав о выразительных коровьих глазах.

За нашей беседой с интересом следили девушки, не успевшие выйти из аудитории. Еще бы, сейчас они гадали, справится ли староста с обаянием Шитиковой, или как большинство парней, послушно выполнит все её хотелки.

Увы, с хотелками у Эльвиры не срослось. После насмешливого отказа, улыбка слетела с её лица.

– Ну, погоди. Гребнев! Я тебе этот разговор ещё припомню! – прошипела она и, резко развернувшись, вышла из аудитории.

Ирма, превратившаяся во время нашего разговора в одно большое ухо, отмерла и тихо сказала:

– Витя, ты знаешь, у Эльвиры парень боксер. Она хвасталась, что он всех её бывших ухажеров разогнал и побил.

Она вздохнула и добавила:

– Но ты правильно сделал. Эта задавака думала, что может всеми парнями крутить, как хочет, а ты её обломал.

Я пожал плечами.

– Ирма, при чем тут обломал, не обломал. Я исполняю порученное мне дело, вы же сами выбрали меня старостой и должны следить, как я выполняю свои обязанности. Что же касается Шитиковой, то она вполне могла бы обратиться к Капитолине Григорьевне и отпроситься на три дня, конечно, если причина для отъезда будет уважительной.

Видимо моя беседа с Эльвирой произвела впечатление, потому, что с подобными просьбами ко мне больше никто не обращался.

Однако впереди нас ожидали ноябрьские праздничные дни, и естественно, все девушки хотели их встретить дома. Но эти желания вступали в непримиримое противоречие с требованиями администрации, желавшей, чтобы учащиеся в полном составе явились на демонстрацию седьмого ноября.

И насколько я знал в нашей группе начало выкристаллизовываться мнение, что на выходные дни следует уехать всем иногородним. Активистки нового движения утверждали, что если такое событие произойдет, то руководству училища придется с этим смириться, потому что всех все равно не отчислят.

– В принципе мне не хотелось влезать во все эти дела, но я представлял, какие разборки начнутся после праздников, да и просто было жаль девчонок, не понимавших, что, действительно всех не выгонят, но активисток быстро найдут и непременно отчислят. Поэтому позиция невмешательства, занятая Писаренко, меня не на шутку удивляла.

Так, что в один из дней я обратился к нашему комсоргу и сообщил, что надо поговорить.

После уроков мы остались в аудитории, под любопытными взглядами наших соучениц, не спешивших покидать помещение.

– Ну, что ты хотел сказать, говори быстрей, – поторопила меня Светка. – Я в кино опоздаю, на «Стряпуху».

– Хорошо, я тебя не задержу. – согласился я и продолжил. – Света, тебя, как комсорга не волнует тот факт, что в наших рядах зреет оппозиция, и не исключено, что на демонстрации мы не досчитаемся, половины группы, что повлечет за собой массу неприятностей.

– Ой, Гребнев, не бери в голову. Вечно у тебя что-то не так. Я все знаю, воду мутят мурманчанки, Галька Климова и Валька Полуянова. Они, кстати, обе не комсомолки, так, что у меня особых проблем не возникнет. Все проблемы будут у тебя, ты староста и отвечаешь за посещаемость.

Я в удивлении уставился на собеседницу.

– Света, ты вообще о чём? Девчонки собираются массово уехать домой вместо того, чтобы идти на демонстрацию. Как ты думаешь, кто будет назначен виновным.

– Возможно, ты, меня это вряд ли коснется, – неуверенно ответила девушка.

– Света, – сказал я проникновенно. – Ты даже не представляешь масштабов будущих разборок. Во-первых, мы подставим нашего куратора Капитолину Григорьевну, меньше строгого выговора она за это дело не получит, как ты думаешь, какие у нас ней отношения сложатся в дальнейшем после этой истории?

Во-вторых, комсоргом после этого тебе уже не быть. Это же гигантское ЧП, если половина группы не явится на демонстрацию в честь Великой Октябрьской Социалистической Революции. Не исключено, что даже снятием с должности ты не отделаешься.

Писаренко после моих слов сбавила обороты и нервно заговорила.

– Витя, мне кажется, ты слишком серьезно воспринимаешь ситуацию. Никуда наши девочки не уедут, тем более что на следующей неделе у нас станет на пять комсомолок больше. А эти две девки пусть катятся куда хотят, если их отчислят, никто плакать не будет.

После этих слов я кое-что начал соображать.

Писаренко, после того, как Интерна поручила ей подготовить к вступлению в комсомол нескольких девочек, развила бурную деятельности и вскоре пять из семи девушек изъявили желание стать комсомолками. А вот с двумя мурманчанками у Светки нашла коса на камень.

Валя Полуянова увиливала от конкретных действий под различными предлогами, а Галя Климова вообще послала комсорга пешим маршрутом в далекий перуанский поселок.

Девушка была значительно старше нас, но из-за восьмилетнего образования ей пришлось учиться с малолетками. Собственно, она так нас и называла.

И сейчас Писаренко делала вид, что не слышит разговоров об отъезде домой до демонстрации, в надежде, что Климову после этих событий уберут из училища.

Светка так была увлечена этой идеей, что даже не просчитала чем, именно для нее, могут закончиться такие планы.

Только сейчас до неё дошло, каким фиаско могла бы закончиться её попытка мщения.

– Аполитично рассуждаете, товарищ комсорг, – ответил я копируя акцент Этуша из известного фильма еще не вышедшего на экраны страны. – Мы должны переживать за всех наших будущих фармацевтов, вне зависимости являются ли они комсомольцами, или нет.

– И что теперь делать, – растерянно спросила Света.

– Ничего сверхъестественного, – сообщил я. – Завтра мы с тобой проведем беседу с группой о необходимости явки на демонстрацию. Притом будем акцентировать внимание не на том, что своей явкой мы поддерживаем политику нашей партии и правительства, хотя об этом тоже придется упомянуть. Но больший напор придется сделать на последствия неявки. Объяснить чем она грозит.

Уверен, девочки проникнутся и больше таких разговоров в группе не будет. Думаю и Капитолина Григорьевна перед седьмым ноября нагонит страху на на наш коллектив.

– Послушай, Витя, ты наверно наврал Интерне, когда говорил, что не входил в состав школьного актива? – задумчиво спросила Писаренко. – Уж больно хорошо у тебя язык подвешен.

Я засмеялся.

– Чтобы четко высказывать свои мысли совсем не обязательно быть в школьном активе.

В это время дверь в аудиторию открылась и в дверном проеме появилась Капитолина Григорьевна.

– Интересно, чем это вы тут занимаетесь, – спросила она, с подозрением оглядываясь по сторонам.

И хотя мы ничем таким не занимались и сидели напротив друг друга за преподавательским столом, Светка покраснела, как маков цвет, чем еще больше возбудила подозрения нашего куратора.

– Обсуждаем проблему явки на демонстрацию, – ответил я. На что Капитолина Григорьевна ехидно улыбнулась, что означало, так я вам и поверила.

– Это хорошо, что вы озабочены этой проблемой, – подумав, сообщила она и снова улыбнувшись, добавила, – Ну, что же, не буду вам мешать, оставляю вам ключ от кабинета, когда закончите обсуждение, закройте дверь и оставьте ключ на вахте.

– Когда наша куратор закрыла за собой дверь, интенсивность малинового румянца на Светкиных щеках не уменьшилась.

– Витька, это все из-за тебя случилось. Завтра все училище будет знать, что у нас с тобой отношения! – воскликнула она. – Видел, как Капа ехидно улыбалась.

– Видел и что? – спросил я. – Мало ли что она подумала. Пусть говорит все, что хочет. Да, и о каких отношениях ты упомянула? О деловых?

Писаренко вздохнула, лицо у неё быстро приобретало нормальный цвет.

– Ох, Гребнев, не строй из себя дурака, все ты понял.

Я усмехнулся.

– Если бы кто-то не покраснел, как варёный рак, то никто бы ничего не подумал. Так, что ты сама виновата.

– Ничего не виновата, – начала оправдываться Светка. – Просто Капа так неожиданно вошла, что я растерялась.

– Ладно, не оправдывайся, лучше давай собираться, вроде бы мы все вопросы обговорили, – сказал я. – Ты хоть помнишь, что в кино хотела идти?

– Ай, никуда я сегодня не пойду! – махнула Светка рукой. – Капитолина все настроение сбила.

– Домой тоже не пойдешь? – тот же поинтересовался я. – Если так, то предлагаю ненадолго сходить в кафе-мороженое. Сладкое хорошо нервы успокаивает. Надеюсь, со вчерашнего дня ты все тридцать рублей стипендии не потратила?

– Еще чего! – фыркнула Писаренко. – Они у меня почти все целехонькие лежат в кошельке. Проездной только купила вчера на автобус, на ноябрь за восемьдесят копеек.

– Ну, так что идем? – снова спросил я.

– Идем, – согласилась Света. – Все равно завтра Капа всем преподавателям растрещит, что мы с тобой в аудитории не так просто вдвоем сидели.


– На следующий день, когда я на уроке английского языка уселся за стол рядом с Ирмой, та пристально глянула на меня и тихо спросила:

– Витя, а вы, правда, вчера со Светкой целовались в аудитории физики, и вас Капа засекла?

Глава 9

– Без комментариев, – также тихо ответил я.

– Без чего? – удивленно переспросила Ирма.

– Ничего не было, никто не целовался, – уточнил я и демонстративно уткнулся взглядом в учебник.

– Ну и ладно, – прошептала соседка и также демонстративно отвернулась от меня.

Не разговаривала она со мной еще два урока. И лишь перед физкультурой не утерпела и вслух позавидовала тому, что я опять буду филонить все занятие, на что я лишь пожал плечами, мол, каждому свое. Хотя, возможно, девушкам просто не повезло с преподавателем физкультуры.

А их у нас было двое. Молодой мужчина лет тридцати, Валерий Павлович Рюмин и дама постарше, Венера Федоровна Лезина.

На первое занятие, помнится, наша группа пришла одетая, кто во что горазд, хотя девочкам старшекурсницы уже рассказали, что те должны являться на физкультуру в спортивных трусах и майках. Да и я пару раз тоже упоминал об этом. Но на свои слова получал в ответ только насмешливые улыбки.

Сладкая парочка преподавателей скептически разглядывала нестройную шеренгу, вставших не по росту девчонок и меня, притулившегося в самом конце.

Затем они начали производить перестроение, в результате которого меня поставили вторым после Машки Зайцевой, самой высокой девушки группы. Вырос я, однако.

– В таком порядке вы будете вставать, когда прозвучит команда, строиться в одну шеренгу, – сообщила Венера Федоровна. Вообще, физкультурница выглядела внушительно, невысокая, очень плотная и коренастая женщина недаром она когда-то была чемпионкой республики по толканию ядра. Валерий Павлович рядом с ней выглядел гораздо субтильней, но примерно так и должен был выглядеть стаер – бегун на длинные дистанции, каким он был, учась на физвозе.

После слов Венеры Федоровны Рюмин принял инициативу на себя и начал объяснять, как должны быть одеты студенты для занятий в зале.

Подробные объяснения он закончил словами:

– Студентки, одетые не по форме, до занятий допускаться не будут. Два пропуска занятий и учеба на этом для провинившихся закончится. Вам все понятно?

По шеренге пробежал возмущенный ропот.

Ещё бы! В школе к физкультуре отношение у большинства школьников было наплевательское. Все прекрасно знали, что оценка по этому предмету всегда будет положительная. При том, учителя практически не обращали внимания в какой спортивной форме приходят на уроки ученики, главное, чтобы вообще пришли.

А сейчас, о, ужас! Преподаватель требует, чтобы девушки приходили на занятия в трусах и майках.

Общее возмущение выразила словами наш комсорг, Светка Писаренко.

– Мы не будем ходить на физкультуру в трусах. – Громко заявила она. – Никто нас не заставит.

В ответ Венера Федоровна пренебрежительно заметила:

– Кому не нравятся эти правила, выход вон там. Каждый учебный год начинается одним и тем же, – пожаловалась она своему напарнику. И продолжила:

– Сегодня, так и быть, занимаемся в той форме, в которой пришли, но на следующее занятие, чтобы все были одеты согласно нашим требованиям.

Кстати, кто у вас староста?

Я шагнул вперёд из строя и доложил:

– Староста группы фармацевтов Виктор Гребнев.

– Вот видите, – одобрительно воскликнула Венера, – юноша уже на первое занятие оделся согласно требованиям. Спортивные трусы и майка, все, как положено, молодец! А сейчас доложи, кто и по какой причине отсутствует на занятии.

По девичьей шеренге прокатились смешки. Хотя, по моему мнению, выглядел я неплохо. Никто ведь не подозревал, сколько времени я провёл перед зеркалом, примеряя после ушивания боксерские трусы старшего брата, чтобы мои, не слишком полные ноги, не казались совсем уж цыплячьими огрызками. К тому же пришлось заняться кройкой и шитьём плавок, чтобы во время занятий из трусов случайно не показывались некоторые органы.

– Хорошо девчонкам, – завистливо думал я в этот момент. – У них то из трусов ничего не вывалится.

Но потом, уже на занятии, глядя на Ирму Рюнтю и Машку Зайцеву с их третьим размером бюстгальтера, сочувственно подумал, что и у них есть чему вываливаться на физкультуре. Хотя большей части нашего девичьего коллектива, похвастать в этом плане было пока еще нечем.

Как ни удивительно, но первый урок физкультуры никто не пропустил, поэтому я с удовольствием отрапортовал, что группа явилась на занятие в полном составе.

Венера Федоровна, однако, мне не поверила и по своему журналу провела перекличку. Убедившись, что все на месте и удивленно пожав плечами, она захлопнула журнал, после чего удалилась, оставив нас на своего коллегу.

Первое занятие прошло довольно сумбурно. Зато на второе занятие, девчонки явились в полном составе, одетые, как положено, кидая стеснительные взгляды в мою сторону.

Ну, что я могу сказать, хотя и прожил одну долгую жизнь, но сейчас то моё сознание находится в теле пятнадцатилетнего парня обуреваемого гормональной перестройкой. Поэтому стоя в строю, в который раз подумал, как хорошо, что додумался под трусы одевать еще и плавки. Потому что лицезрение нимфеток в маечках и трусиках мгновенно приводило к известной реакции молодого организма.

Нашим преподавателем так и остался Валерий Павлович, что меня радовало, так, как он, проверив, как я выполняю подъем переворотом и прыгаю через козла, оставил мою тушку в покое и всё внимание уделял девчонкам.

Проделывал он это очень старательно, нисколько не шифруясь. Поэтому ни одна девичья задница не избежала прикосновения его заботливых рук. Мужик откровенно пользовался своим положением. Если бы такое происходило в то время, из которого я попал сюда, Валерия Павловича давно бы убрали из училища за домогательства к несовершеннолетним, а сейчас все считали, что ничего особенного не происходит, ни Венера Федоровна, ни девушки, которых он так надежно страховал при выполнении упражнений.

– А может, мне просто завидно, – подумал я в тот момент, когда Валерий Павлович, наблюдая, как выполняет упражнение Ирма Рюнтю, особенно удачно подстраховал её после кувырка, аккуратно придержав за симпатичную попку.

Спустя две недели, никто из девиц на физкультуре меня уже не стеснялся, как будто я являлся каким-то бесполым субъектом. Разве что мы продолжали переодеваться в разных раздевалках. Но завидовать девочки мне тоже продолжали, потому что пока Валерий Павлович щупал девушек за все места, до которых мог дотянуться, я беспрепятственно кидал мяч в баскетбольное кольцо, не думая о спортивных снарядах, турнике, перекладине и прочих изысках человеческого ума. И все благодаря тому, что наш физкультурник являлся настоящим мужчиной, уделяющим все свое внимание девушкам, на юношей он обращал свое благосклонное внимание лишь в том случае, когда считал, что те могут выступить в соревнованиях по каким-либо видам спорта за наше училище. Меня же он сразу записал в ботаники, хотя все его нормативы я на занятиях выполнял без труда, но спортсменом не являлся.

Так, что зависть, прозвучавшая в словах Ирмы, имела свои основания. Девчонки ведь не понимали, что из-за вынужденного безделья на физкультуре время урока растягивается для меня до бесконечности. В общем, плохо быть единственным парнем в группе на уроках физкультуры.


Интермедия

Несмотря на ненастную погоду за окном, в преподавательской комнате медучилища было оживленно. Совсем немного оставалось до ноябрьских праздничных дней и преподаватели радовались, что хотя бы на несколько дней забудут о работе и на законных основаниях отпразднуют очередную годовщину Октябрьской революции.

С мебелью в кабинете имелась напряженка, поэтому преподаватели были вынуждены сидеть по трое за одним столом.

Совещание по итогам первой половины семестра должно было вскоре начаться, ждали только директора.

В это время в дальнем углу комнаты Капитолина Григорьевна Готовцева что-то оживленно рассказывала своей подруге, первой сплетнице училища Татьяне Андреевне Филимоновой, преподавателю русского языка и литературы.

Если прислушаться к их разговору, то можно было понять, что речь идет о старосте 101 группы фармацевтов, Викторе Гребневе.

– Представляешь, Татьяна, этот парень с каждым днем удивляет меня все больше и больше, – с жаром рассказывала Капитолина Григорьевна. – Совершенно не похож на пятнадцатилетнего подростка. Я за время работы перевидали их не один десяток. Так, вот психологически – он практически взрослый человек, особенно такое чувствуется, когда начинаешь с ним разговаривать на отвлеченные темы. Сама знаешь, в этом возрасте для подростков среди родителей авторитетов не существует, да и среди учителей их немного.

До встречи с Гребневым я была уверена в том, что являюсь, без всякого сомнения, авторитетом для своих студентов. Однако этот парень для меня оказался крепким орешком.

Вчера я обнаружила его теа-тет с комсоргом из их группы, очень деятельной, симпатичной девочкой. Не удержалась и пошутила насчет их уединения в кабинете физики.

– Девушка явно смутилась, а Гребневу хоть бы что, как с гуся вода, уставился так нахально на меня, что я сама почувствовала себя неловко. Когда такое бывало?

– Капа, так, чем они там занимались, ты так и не сказала? – заинтересовалась Филимонова, – неужели целовались в таком возрасте? Или, что-то еще хуже?

– Да ничем таким они не занимались, – сообщила Готовцева, – сидели за моим столом, напротив друг друга и что-то обсуждали.

Гребнев на мой вопрос пояснил, что обсуждают явку группы на демонстрацию седьмого ноября.

– Да ну, тебя, Капа! – разочарованно выдохнула Татьяна Андреевна. – Вечно ты заинтригуешь донельзя, а потом оказывается, ничего и не было, один пшик.

– Я вот чему удивляюсь, – продолжила свою речь Капитолина Григорьевна. – Ведь именно Дмитрий Игнатьевич посоветовал мне выбрать старостой этого мальчишку. И оказался прав. У Гребнева настоящий талант в управлении коллективом, никогда бы не подумала, что парень сможет так командовать девчонками. Интересно, бы знать, почему Москальченко принял такое решение, ведь в совхозе у девушек четко определились лидеры.

– А ты, что не знаешь? – удивилась Филимонова. – Все началось во время сдачи документов. Тогда этот паренёк умудрился поссориться с Ингой Николаевной, довел её до белого каления, а сам вел себя так, как будто для него в порядке вещей так говорить с взрослыми. Тогда его Дмитрий Игнатьевич и заметил.

Но тут в кабинет зашли завуч и директор училища, поэтому разговор сплетницам пришлось прекратить.


В последнюю неделю октября в группе все разговоры в основном крутились не вокруг праздновании годовщины Октябрьской революции, а о том, что в субботу двадцать девятого октября у нас в училище пройдет праздничный вечер. В начале пройдет торжественная часть с выступлением директора училища, затем награждение особо отличившихся на сборе урожая, и выступление наших самодеятельных артистов. А затем, начнется самое главное событие вечера – танцы. Именно о них с придыханием говорили девчонки, зная, что на вечер будут приглашены курсанты речного училища.

Большинство девчонок надеялись, что именно на неё обратит внимание суровый курсант в черной морской форме, Наши доморощенные будущие фельдшера и зубные техники у них совершенно не котировались.

Моя соседка по столу тоже сидела с задумчивым видом.

– Ирма, о чем мечтаешь, неужели тоже о речнике? – спросил я.

– Почему бы и нет, – ответила девушка. – От наших парней все равно никакого толку не будет. Вы и на парней то не похожи.

А ребята из речного училища, после окончания пойдут работать на суда. Будут в загранку ходить. – Мечтательно добавила она.

– У моей двоюродной сестры муж работает механиком на сухогрузе, ты даже не представляешь, какие он ей сапоги привез из Амстердама.

– И что, из-за сапог стоит выходить замуж за нелюбимого человека? – поинтересовался я у пятнадцатилетней соплюхи.

– Ну, почему же за нелюбимого, – рассудительно ответила та. – Курсантов много, кто-нибудь обязательно понравится.

Все что я вынес из этого разговора, было то, что наши девочки сейчас изрядные максималистки, им пока подавай самое лучшее, ну, лучшее с их точки зрения. И только через два-три года, по мере взросления, мечты о принце на белом коне сменятся желанием просто выйти замуж.

Лично я идти на этот вечер не хотел. Но отвертеться не удалось. Никто меня о желании не спрашивал.

Актив групп в составе старосты, комсорга и профорга должен был присутствовать в обязательном порядке.

Наверно, не только мне не хотелось идти на этот вечер, потому, что все присутствующие уместились в актовом зале и там еще остались свободные места. Однако первый и второй курс присутствовали в полном составе в отличие от более старших курсов, студентки и студенты которых нашли себе более интересное занятие, например, пойти на танцы в клуб железнодорожников, находящийся через дорогу от общежития, а не слушать тоскливый доклад директора училища и два часа дожидаться обещанных танцев.

Я сидел в компании Светки Писаренко и Люды Епанчиной ожидая начала торжества, когда в президиум на сцену начали подниматься преподаватели, возглавляемые директором И тут что-то ворохнулось в моей душе. На сцену среди прочих поднялась до боли знакомая мне по прошлой жизни девушка.

– Я даже закрыл глаза от нахлынувших воспоминаний. Как будто это случилось только вчера.

Толчок локтем в бок пробудил меня к жизни.

– Витька, тебе что, плохо? Чего глаза закатил? – прошептала Светка.

– Тебе делать больше нечего? – возмутился я, потирая бок. – Теперь уже и не задремать.

– Нечего дремать, просыпайся, сейчас директор будет речь толкать, – сообщила Света.

Я уселся удобней, и начал разглядывать свою первую девушку из прошлой жизни, одновременно удивляясь, почему за месяц учебы её ни разу не встретил в коридорах училища. И как я мог вообще о ней забыть? Ведь с этого года Наташа Смолянская стала секретарем комсомольской организации училища, и по любому я должен был её увидеть.

А сейчас, глядя, на такой знакомый и родной профиль, я размышлял, стоит ли пытаться вступать в одну и ту же воду второй раз, или нет, и никак не мог придти к определенному решению.

Раздумывал я долго, целых полтора часа. Но когда начались танцы, я плюнув на все сомнения быстрым шагом направился к девушке, беседующей с директором, чтобы пригласить её на первый тур вальса.

Глава 10

– Добрый вечер, – обратился я к директору, – разрешите, я прерву вашу беседу и приглашу эту милую девушку на танец.

Москальченко в первый момент с неподдельным изумлением посмотрел на меня. Затем, видимо узнав, расплылся в улыбке.

– Молодой человек, я лично, ничего против не имею, так что приглашайте, а там уж все зависит от девушки. – ответил он.

– Можно вас пригласить на танец? – обратился я уже к Наташе, удивленно слушавшей наш диалог.

– Да, конечно, – произнесла та без особого энтузиазма. Я взял ее за руку и уверенно повел в сторону вальсирующих пар. Увы, их было немного, хотя по традиции танцы начинались именно вальсом, танцевали в основном девушки, потому, как для большинства парней это была непосильная наука.

Вот и сейчас в глазах девушки я видел глубокое сомнение в том, что мы сможем составить достойную конкуренцию танцующим парам. Да и согласилась она на моё приглашение, скорее всего, чтобы не расстраивать отказом малолетку – первокурсника.

Тем не менее, когда я повел её в танце, девушка сразу поняла, что партнер танцует лучше, чем она, и не пыталась стать ведущей.

Женщины не любят унылых молчунов, – это неоспоримый факт. Зная об этом, во время танца я не умолкал ни на минуту, говоря обо всем, что только приходило в голову.

Поэтому, когда провожал Наташу после танца, она шла с улыбкой, и равнодушия в её взгляде значительно убавилось. Но когда я спросил, могу ли рассчитывать еще на танец, она явно замялась с ответом.

Хотя я ни на что сейчас особо не рассчитывал. В той жизни я впервые танцевал с этой девушкой первокурсником медфака, будучи на три года старше, чем сейчас и на пятнадцать сантиметров выше. Не особо высокая Наташа Смолянская смотрела на меня тогда снизу вверх, не как сейчас, глаза в глаза. Вот только красноречия мне в ту пору явно не хватало. И только встретившись с ней еще через год по комсомольским делам, нашел в себе смелость пригласить её в кино.

А сейчас я был обычным рядовым первокурсником, будущим фармацевтом. И никакого интереса для девушки, быстро поднимающейся по лестнице комсомольской иерархии, не представлял.

– Ну, это мы еще посмотрим, – сказал я сам себе. Упрямства мне, что в той жизни, что в этой было не занимать.

Когда в зал зашли, смущаясь двадцать курсантов речного училища, ведущая вечера третьекурсница Жанна Пронькина тут же объявила «белый танец».

Девушки недовольно зашумели, не успевая рассмотреть кавалеров но, тем не менее, ни один курсант не остался стоять у стенки, когда заиграла музыка.

Я тоже не остался стоять в одиночестве, меня пригласила танцевать Ирма. И я даже не сомневался, по какой причине.

– Витька, тебе нравится Смолянская? – почти сразу, безапелляционно, спросила она.

Не дождавшись ответа, сообщила:

– Ну и дурак, тебе там ничего не светит, если бы ты знал, какие парни за ней бегают!

– А что ты так обо мне беспокоишься? – поинтересовался я. – Ты же тут недавно заявила, что нас даже парнями трудно назвать. А сейчас вместо того, чтобы танцевать с настоящими мужчинами – речниками, пригласила незнамо кого.

– Да, ну тебя, зануду, – сообщила Ирма и, кинув меня посреди зала, отправилась к подругам, не успевшим к разбору курсантов.

– Однако? – мысленно удивился я. – Какие мы нервные! Наверно, думает, я очень расстроюсь от её поступка. Хотя, если б мне, действительно, было пятнадцать лет, расстроился бы точно.

В общем, вечер удался. Домой я возвращался в хорошем настроении. Мне повезло еще раз пригласить Наташу на танец. Она опять согласилась без особого желания. Но пока для меня и этого было достаточно. Главное, о себе я заявил.

Не зря поговорка гласит, что капля воды точит камень. А у меня впереди еще почти четыре года учёбы. Так, что времени на покорение сердца девушки должно хватить с избытком. Тем более, что буду делать это во второй раз, хотя и в другом обличье, надеюсь, что организм не подведет и я эти годы подрасту еще сантиметров на десять- пятнадцать.

У мамы, когда я зашел домой, вид был озабоченный. У неё сегодня был выходной и, как правило, в это время она видела десятый сон. Меня она, что ли ждала?

– Что-то случилось? – спросил я, скидывая полуботинки в прихожей. Мама явно чувствовала себя неловко. Подождав, когда я пройду на кухню, она заговорила.

– Тут, сынок, такое дело. Видела я сегодня тётю Машу, очень интересные вещи она о тебе рассказала. Якобы ты удачную мазь сделал для медсестры, с которой работал. Вроде бы Женя её зовут. У неё растяжки на животе прошли от твоего лекарства.

Когда Маша рассказала эту историю, сразу вспомнила, как ты в августе все алоэ обкорнал. Неужели у тебя что-то из этого получилось?

– Мама, я ведь ничего нового не придумал. А рецепт этот еще в прошлом году в журнале «Работница» прочитал. Женька на работе нытьем своим достала, вот я ей и предложил эту мазилку. Кто же знал, что у неё все растяжки пройдут. Кстати, она не так давно ко мне опять приставала, чтобы я ей еще мази сделал, говорит, что у неё самой ничего не получается. Я отказался категорически!

– Витя, не сердись, пожалуйста, я ведь тоже хочу тебя попросить сделать эту мазь. Понимаешь, Машка пристала ко мне, как репей к заднице, у нее племянница беременная на шестом месяце, а живот уже весь в растяжках. Говорит, смотреть страшно. Может, сделаешь, ну, пожалуйста, я точно знаю, у тебя получится. Помнишь, как ты мне кровь затворил на пальце, – напомнила мне мама.

– Нет, все-таки недаром появилась поговорка «Не делай добра, не будет зла», – мысленно подумал я, тяжело вздохнул и сказал:

– Мама, ты понимаешь, что дело одной племянницей не ограничится. Если, не дай бог, у нее стрии пройдут, она ведь всем своим родным и знакомым растрещит об этом. И сразу новые просители появятся. В нашей стране с рождаемостью сейчас все в порядке, роддома не успевают роды принимать.

Ты хочешь, чтобы я целыми днями сидел, и алоэ с яйцами венчиком мешал. Мне такой радости на фиг не нужно.

– Но Маша обещала, что никому не расскажет, – неуверенно заметила мама.

Я усмехнулся.

– Что-то, мамочка, уверенности в голосе у тебя маловато. Так, что извини, но делать я ничего не буду. Тем более, что вопрос о жизни и смерти сейчас у нас на кону не стоит. Миллионы женщин живут с этими проблемами и как-то справляются.

Мама в свою очередь вздохнула.

– Ох, Витя, я же все понимаю, но все равно жалко девушку, да и Машка уж очень сильно просила.

– Мама, скажи, только честно, ты сама то веришь, что у меня лекарские способности появились, да такие, что я могу из ничего сделать приличное лекарство.

– Да не верю, конечно, – заявила мама, и тут же без всякой логики добавила.

– А мазь то мог бы на всякий случай и сделать.

Разговор так и закончился ничем. Делать мазь я категорически отказался, мама, правда, особо не расстроилась.

– Так и знала, что откажешься, с детства упрямый, как баран. Весь в отца, – сообщила она. – Ладно, ужин сам разогреешь, а я лягу, пожалуй, и так, чуть не заснула, тебя дожидаясь.

Оставшись один, я поставил чайник на газовую плиту, и прямо из кастрюли начал уплетать чуть теплую картошку с тушенкой. Настроения мыть лишнюю тарелку не было.

Методично пережевывая пищу, я размышлял о своих непонятных способностях. Вопросов было всего два. Первый, – что со мной произошло. Второй, что вообще с этим делать.

Чудом, избежав не нужной известности, я не горел желанием повторить все сначала.

Но если на первый вопрос ответа не имелось, никакая сверхъестественная сущность не спешила мне объяснить, для чего мое сознание вернули на больше чем на пятьдесят лет назад и наградили способностью усиливать действие лекарственных препаратов. Возможно, это была не единственная способность, но я и о ней сейчас ничего не знал и вряд ли то, что я делаю, можно будет объяснить с помощью современной науки.

А вот на второй вопрос придется отвечать самостоятельно. Первым решением, наверно, самым идеальным, было бы забыть обо всем и больше не вспоминать. Жить, как все, обычной жизнью советского обывателя и готовиться к трудным девяностым годам.

Вторым решением могло бы стать самостоятельное исследование моего таланта, изготовление лекарств и поиск границ их применения. Только этот путь был достаточно рискованным и вел к различным неприятностям.

Погруженный в свои мысли, я незаметно прикончил всю картошку и понял это только, когда ложка заскребла о дно кастрюли.

Так и не придя ни к какому определенному решению, я малодушно оставил его на будущее. Выпив стакан чая с баранкой, отправился спать, думая, что утро будет мудренее вечера.


Утро новых проблем не принесло. Мама, к моей радости, просьбами сделать лекарство не доставала. Но явно была обижена моим отказом. Тем не менее, больше к этой теме мы не возвращались.

Первые несколько учебных дней ноября прошли незаметно. Большая часть нашей группы жила ожиданием демонстрации, после которой можно было, наконец, уехать домой. Вспоминая прошедший вечер, девочки большей частью, обсуждали своего старосту и его нахальное поведение. Особенно этим страдали Писаренко и Рюнтю. Ничего удивительного, женская часть группы была обижена, что единственный парень предпочел приглашать на танец третьекурсницу из фельдшеров, А не их, таких молодых и красивых.

Светка Писаренко, как бы между делом намекнула мне, что Смолянской осталось учиться всего полтора года, после чего она уедет по распределению.

В ответ я только улыбнулся. Кроме меня никто в училище не знал, что Наташа будет работать в нём освобожденным секретарем комсомольской организации еще пять лет. Хотя в этой реальности это еще не факт.

Однако за знакомство с Наташей пришлось расплачиваться на демонстрации, когда она, радостно улыбаясь, вручила мне большой портрет Леонида Ильича.

– Витя, ты же настоящий комсомолец, – сказала она. – Портрет тяжелый, его должен был нести мальчик из зубных техников, но он заболел. А парни у нас и так все наперечёт. Так, что вся надежда на тебя.

– А точно этот мальчик заболел? поинтересовался я.

Наташа оскорблено поджала губы.

– Точнее некуда, – сообщила она и убежала к куче транспарантов и портретов, которые еще надо было распределить среди учащихся.

Светка Писаренко, державшая в руках небольшой портрет Николая Викторовича Подгорного, злорадно хмыкнула, наблюдая эту сцену.

– В общем, я на лучшее не рассчитывал, поэтому безропотно взвалил портрет на плечо и отправился в колонну демонстрантов. А там уже наша куратор на третий раз пересчитывала нашу группу, постоянно сбиваясь в подсчетах.

Увидев меня, она радостно завопила.

– Гребнев, наши уже все пришли?

– Все, Капитолина Григорьевна, все, ответил я. – Не волнуйтесь.

Женщина кивнула и немедленно отправилась в сторону крыльца¸ на котором директор вместе с завучем и парторгом принимали рапорты о количестве студентов, вышедших на демонстрацию.

Денёк, надо сказать, был не слишком приятным. Дул холодный ветер, а с неба летела мелкая пороша.

Я еще раз подумал, как хорошо, что тепло оделся. Ведь еще вчера царила промозглая осень с плюсовой температурой и мелким дождем. А сегодня уже был практически зимний день.

Ближе к десяти часам наша колонна двинулась в путь. Соединяясь по ходу движения с другими учебными заведениями.

Учащихся от школьников до студентов, как самых молодых, пропускали в первую очередь. Дождавшись своей очереди, мы прошагали мимо трибуны с местным, республиканским начальством и партийными боссами, прослушали здравицы в нашу честь и ответили недружными криками ура.

Зайдя за трибуну, мы, как и прочие колонны демонстрантов начали расходиться в разные стороны. Только некоторые несчастные, вроде меня, дожидались машины, чтобы скинуть туда плакаты, лозунги и прочий агитационный материал. Он еще пригодиться¸ ведь впереди нас ждет первомайская демонстрация 1967 года.

Я хотел было пригласить своих девчонок прогуляться до ближайшего кафе, выпить по чашечке кофе с рогаликом, но оглянувшись уже не нашел ни одной в поле зрения.

– Действительно, что-то я туплю, – подумалось мне. – Большая часть группы уже отправилась собирать вещи, а затем бежать на вокзал и автобусную станцию.

Так, я что я, не торопясь, в одиночестве пошлепал в сторону дома. Мама, придет с демонстрации позже меня, и мы начнем собирать на стол. Сегодня к нам должна придти в гости тетя Маша и наверняка она будет просить сделать ей волшебную мазь.

Однако праздника у нас не получилось. Мама пришла домой одна, в дурном расположении духа. Сказав мне, что плохо себя чувствует, ушла к себе, перед этим предупредив, пообедать я смогу, а вот ужин придется готовить самому.

На мои расспросы она не реагировала. Учитывая, что она унесла тазик с горячей водой к себе в комнатушку и плотно закрыла дверь, я начал догадываться, что с ней стряслось. Все стало ясно, когда она вышла на кухню и начала шариться в холодильнике.

– Витя, ты случайно не видел свечей «анузол», они лежали на второй полке, – спросила она через какое-то время.

В нашем небольшом холодильнике все было на виду и я никак не мог пропустить упаковку свечей, о чем я маме и сообщил.

Вздохнув, она собралась снова лечь в кровать, когда я предложил сбегать в аптеку.

Бегать пришлось долго, большая часть аптек не работала, и лишь в центральной аптеке мне удалось купить пару упаковок свечей.

Зайдя в темный подъезд дома, я остановился, из-за пришедшей в голову идеи.

Сжав в руках одну упаковку свечей, попробовал вызвать в себе чувство, испытанное ранее при приготовлении мази.

И сам удивился, когда оно откликнулось с небывалой до этого интенсивностью. Мне даже показалось, что ладони в темноте засветились слабым сиреневым отблеском.

От неприятного чувства я чуть не кинул упаковку на пол. Но ощущение жара и рези в ладонях ушло спустя несколько секунд. Так, что свечи остались у меня в руках.

Когда я пришел домой, мама так и лежала в кровати со страдальческим выражением на лице.

Отдав ей упаковку, побывавшую у меня в руках, я ушел смотреть телевизор.

Так под телевизор и уснул.

Разбудила меня мама.

– Витя, представляешь, мне с одной свечки полегчало, никогда такого не было. – радостно сообщила она. – Так, что я сейчас быстро ужином займусь.

– Мам, может, не стоит, обойдемся и без ужина, – предложил я.

Однако маму, после того, как ей стало лучше, переполняла жажда деятельности, поэтому скоро на плите заскворчало масло на сковородке, дожидаясь картошки Через час мы сели за ужин, за которым я попытался уточнить, помогли ли свечи, или нет.

– Мама, ты что-то после свечей, что-то быстро оклемалась? – спросил, как бы между делом.

– Витька, ты даже не представляешь, как здорово, когда задница у тебя не болит, – ответила та.

– Ну, что я мог ответить на эти слова? Естественно, до геморроя в этой жизни я еще не дожил. Но в прошлой жизни познакомился с ним основательно, вот только подобного мне лекаря тогда рядом не имелось.

Но тут мама с подозрением уставилась на меня.

– Скажи-ка мне Витек, ты ничего со свечками не делал? Что-то я такого быстрого эффекта раньше не наблюдала.

Мама, ну что я мог сделать? Да ничего! – возмутился я.

Однако подозрение не исчезло из маминых глаз.

Глава 11

Хотя она неожиданно быстро успокоилась, услышав мой возмущенный ответ.

– Ну, и ладно, ничего так ничего, – миролюбиво ответила она и, сняв чайник с плиты начала разливать чай.

За прошедшие полгода я немного научился разбираться в поведении своей второй мамы, но о чём она сейчас размышляла, догадаться никак не мог.

Остаток вечера мама провела у телевизора, особое внимание, уделив просмотру в вечерних новостях парада и демонстрации в Москве.

Меня же это зрелище особо не привлекало, поэтому я забрался в свою комнатушку и лежа в кровати начал размышлять о том, как дальше жить.

Не знаю почему, но мне все время казалось, что пройдет еще немного времени и все войдет в свою колею. Я свыкнусь с нахождением в теле шестнадцатилетнего недоросля и своим взрослым поведением перестану вызывать недоумение одногруппников, педагогов и родных.

Хотя, в принципе, определенный авторитет в училище я уже заработал. К примеру, в школе это сделать было бы намного сложней. Там вряд ли так быстро смогли бы привыкнуть к преображению бывшего Шибздика.

Но больше всего меня беспокоила непонятная способность усиливать действие лекарственных препаратов. Представляя, сколько проблем она может доставить, я пытался забыть о ней, сделать вид, что её не существует. И все равно периодически её использовал. Как сделал это сегодня. И, конечно, по полной программе раскрыл себя перед мамой. Она ведь только делает вид, что верит моим словам. Остается только надеяться, что она будет держать язык за зубами и не начнет распространяться о способностях сына.

А мне надоаккуратней себя вести, иначе проведу большую часть жизни в каком-нибудь закрытом институте при КГБ СССР, где будут изучать мой организм и заодно давать спецзаказы на изготовление лекарственных препаратов для нужных людей. Никаких иллюзий в этом отношении у меня не имелось.

– Пожалуй, придется с мамой серьёзно поговорить, – подумал я. – Если пойдет слух, что её сын может улучшать свечи для лечения геморроя, жизни от больных нам обоим не будет. Так, что пусть молчит, как партизанка.

С другой стороны, чего мне быть недовольным? Неизвестно кто, подарил старику вторую жизнь, сохранив память о первой. Что может быть лучше? Разве плохо зная будущее постараться избежать ошибок сделанных когда-то. Ведь свои ошибки запоминаются намного лучше, чем события в жизни страны. Нет, конечно, я помнил, когда полетел в космос Гагарин, иные известные даты. Но неудачные моменты, когда мне нужно было выбрать по какому пути идти дальше, я помнил практически все.

Когда мы, получив среднее образование, выходим во взрослую жизнь, перед нами открывается масса жизненных путей. Однако, уже первый выбор профессии закрывает их большую часть. И с каждым прожитым годом понимаешь, что выбор становится все более ограниченным. Да, выйдя на пенсию, ты можешь заняться живописью, или научится играть на рояле. Но настоящей профессией это уже не будет, разве, что такое может получиться только у отдельных гениев.

Все-таки травма головы сыграла свою роль. Я не смог сразу продумать, чем заняться в новой жизни и поплыл по течению, поступив в медучилище. Хотя, не исключено, что в моем решении стать фармацевтом сыграла та неведомая сила, подарившая мне непонятные способности, которые я использую, не понимая, как они работают. А ведь вариантов чем заняться вполне хватало.

– Надо, пожалуй, поискать по этому поводу что-нибудь в сети, – подумал я и приподнялся, чтобы сесть к компьютеру.

И наверно в тысячный раз мысленно выругался, вспомнив, что с компьютерами нынче не особо хорошо, вернее, вообще никак.

– Давно пора записаться в публичную библиотеку, – подумал я. – Все же лучше чем ничего. Возможно, почитать что-нибудь возьму, а то дома кроме учебников никакой литературы не имеется кроме газет. И надо бы подумать, наконец, где найти место для работы с моими странными способностями. Не дома же этим заниматься.

С такими положительными мыслями я и заснул.

Утром восьмого ноября самое то подольше поспать. Увы, ничего из этого не вышло. В десятом часу, когда я только пытался открыть глаза, в дверь начали стучать.

Поеживаясь от холода, я оделся и направился к двери, стук в которую, между тем, не прекращался.

У двери я столкнулся с мамой, та тоже имела заспанный вид. Открыв дверь, мы увидели пьяного в хлам маминого двоюродного брата, дядю Лёню.

Перегаром от него несло за версту.

– Валя, здравствуй, поздравляю тебя с днем Октябрьской революции, – сообщил он заикаясь. Потом перевел взгляд на меня и добавил:

– И тебя Витька тоже поздравляю.

Затем, понизив голос, сказал:

– Валька, я знаю, у тебя всегда бутылочка в запасе лежит, давай выпьем за праздник, грех в такой день не выпить.

– Лёнька! Алкаш несчастный, иди домой немедленно, – довольно тихо отвечала мама, видимо, чтобы не привлечь внимание соседей.

– Ну, Валя, будь человеком, клапана горят, так выпить охота, – сообщил дядя Лёня.

– Ну, так иди домой, тебе Людка нальёт ради праздника.

– Не нальёт, – вздохнул Лёня, – она жестокая женщина, не то, что ты.

В это время снизу с первого этажа донесся не менее пьяный мужской голос.

– Лёнька, ты там долго еще телиться будешь? бери бутылку и спускайся, мы ждем.

Мама со злостью хлопнула дверью перед носом дяди Лёни так, что затряслась стена дома. Из-за двери донесся дядин возглас.

– Не дала ведь, сука, бутылку, ну погоди, ты у меня еще что-нибудь попросишь.

Он начал спускаться по лестнице, стуча каблуками и громко говоря.

– Мужики, на Фрунзе магазин сегодня закрыт, пошли к гастроному, до одиннадцати часоввсего сорок минут осталось.

Когда хлопнула дверь подъезда, мы с мамой глянули друг на друга и засмеялись.

– Не дал ведь, паршивец, поспать, – сказала она. – Не понимаю чего он к нам приперся?

– Наверно, всю ночь отмечал праздник с мужиками, неподалеку, – предположил я. – В магазин идти дальше, чем к нам.

– Наверно, – вздохнула мама. – Ладно, раз уж встали, давай чайковского заварим.

– Со слонами? – попытался я уточнить.

– Ради праздника со слонами, – ответила мама и направилась к буфету, где у нее в жестяной банке лежал пересыпанный из бумажной пачки индийский чай, который мне брать было категорически запрещено.

Тридцать шестой чай – смесь грузинского и индийского чая мы пили чаще, но его тоже можно было купить не всегда, поэтому грузинский чай у нас заваривался каждый день.

Заварив чай, мы уселись за стол и приступили к чаепитию. К чаю сегодня у нас имелся подовый черный хлеб, масло и грибная икра нашего домашнего производства, принесенная вчера мамой из кладовки в подвале.

Мама молча наблюдала, как я отрезал кусок хлеба, намазал его маслом и сверху положил толстый слой грибной икры.

Когда же я намерился его откусить, она вдруг спросила:

– Может, ты грибную икру в осетровую сможешь превратить?

Я чуть не подавился откушенным куском и закашлялся. Прокашлявшись, укоризненно сказал:

– Мама, другого времени для вопросов не нашла.

– Ну, а что? – скупо улыбнулась та. – Я вчера еще, когда свечу в руки взяла, сразу обратила внимание, что она совсем не такая, как раньше. А когда через час мне стало лучше, сразу поняла, что это твоя работа.

Так, что не ври, признавайся, как ты это делаешь?

Я тяжело вздохнул.

– Мама, ты понимаешь, что будет, если разойдутся слухи о моих способностях.

– Да ничего плохого не случится, – простодушно заявила та. – Наоборот, здорово, что ты можешь помочь больным людям.

– Все-таки, недостаток образования не всегда мешает жить. Моя родительница просто не могла оценить в полной мере того, чему была свидетельницей. Полет в космос, к примеру, удивлял её гораздо сильней.

Я поставил кружку с чаем на стол, и пристально глядя маме в глаза, сказал:

– Мама, ты просто не понимаешь всех возможных последствий, если мой секрет станет общеизвестным.

Могу рассказать по пунктам.

Во-первых, для начала к нам начнётся паломничество больных, жаждущих быстрого излечения.

Во-вторых, на это сразу обратят внимание органы власти.

В-третьих, меня через какое-то время заберут на обследование.

И, наконец, четвертое, если на обследовании поймут, что я действительно могу улучшать лекарства, ты меня больше никогда не увидишь. Меня просто не выпустят на свободу, и всю жизнь я проведу взаперти.

– Ну живут же у нас в городе бабки – ведуньи, порчу снимают, грыжи заговаривают, настойки разные продает, – их ведь никто не трогает, – ответила мама, глаза у неё уже были на мокром месте. – Почему тебя сразу должны посадить в тюрьму.

– Мам, всякие бабки-ведуньи могут заговаривать грыжи, снимать порчу и живут на свободе, только потому, что власти прекрасно знают, что на самом деле эти бабки ничего вылечить не могут, и от их настоек никакого толка нет. Конечно, никто меня в тюрьму не посадит, но жить придется в изоляции и под охраной. А мне это на фиг не нужно, да и тебе тоже. Так, что, мама, давай договоримся. Если хочешь, чтобы у твоего сына было все хорошо, никогда, никому не говори ни единого слова о его необычных способностях. Тем более, что я сам в них ни черта еще не разобрался, и не знаю, получится ли разобраться вообще.

После этих слов мама разревелась по-настоящему и, обняв меня, начала уверять, что ничего никому не расскажет.

Обещанием женщин не стоит доверять, впрочем, как и мужчин, поэтому мамины слова я всерьёз не принял. В принципе, здесь все зависело от меня. Если я не буду палиться сам, то никаким посторонним утверждениям о моих способностях веры не будет.

Прорыдавшись, мама вспомнила, что у неё со вчерашнего дня стоит опара, и возможно она уже перекисла.

Поэтому она отправила меня за дровами, а сама занялась тестом.

Взяв с собой по пути помойное ведро, я пошел на улицу. У двери подъезда с задумчивым видом стоял Валерка Лебедев в галошах на босу ногу, в драном милицейском тулупе и курил сигарету.

Увидев меня, он оживился.

– Витёк, привет. Тут с утра слышал, к вам родня привалила.

– Как привалила, так и отвалила, – сообщил я.

Валерка усмехнулся, окинул меня взглядом и неожиданно предложил:

– Слышь, Витька, я сегодня на танцы собираюсь, пацаны знакомые все разъехались, а одному что-то неохота идти. Может, тебя с собой взять?

Я тоже улыбнулся.

– Валера, ты недавно говорил, что я еще тот слабак. А теперь с собой зовешь.

– Ты знаешь, – уже серьезно заговорил сосед. – За последние пару месяцев ты прилично вырос, поздоровел. И очень начал брата напоминать. А тот был пацан резкий, чуть, что не так, сразу бил в табло.

– Не сочиняй, – ответил я. – Вовка очень редко дрался. Иначе бы его быстро из бокса поперли.

– Ну, да, – согласился Валерка, – редко, зато метко. сам не раз видел.

– А почему бы и нет, – подумал я. – Зачем вести себя, как старик, если по факту ты им не являешься. Решено идем на танцы.

Так я Валерке и заявил. Тот явно обрадовался, сообщил, что бутылку вина купит на свои, а с меня, нищеты, ничего не возьмет. Ну, а я особо и не спорил.

Кинув охапку дров перед плитой, сообщил маме:

– Сегодня вечером иду с Валеркой на танцы в клуб железнодорожников.

– Какие еще танцы!? – сразу возмутилась мама. – Ты совсем недавно перенес тяжелую травму, операцию, а теперь собираешься дрыгаться на площадке, всякие твисты, шмисты.

Но я на уговоры не поддавался, поэтому она довольно быстро отстала, тем более, что опара требовала внимания.

Растопив плиту, я ушел к себе в комнату и начал перебирать свой гардероб, пытаясь сообразить, в чем пойти на танцы.

После чего снова улегся в кровать с учебником истории.

Как, обычно, чтение данной книги нагоняло сон в течение десяти минут, так, что вскоре я заснул.

Разбудила меня мама, сообщив, что пора обедать.

Соблазнительный запах выпечки проник и в мою комнату, поэтому я быстро переместился на кухню. Отдав должное рыбникам с сигом и калиткам, открытым пирожкам из ржаной муки и начинкой из пшена картофеля, через двадцать минут я отвалился от стола с полным животом и побрел снова в комнату, чтобы снова лечь спать. На легкие уколы совести, что тебе дали вторую молодость не для того, чтобы ты её проспал, я во внимание не принял, просто очень хотелось подремать после обеда.

Даванул я хорошо. Когда проснулся, за окошком уже темнело. Будильник на столе показывал уже четыре часа пополудня.

Мы с мамой снова почаевничали, съев по паре булочек с корицей. Она между делом сообщила, что полностью поправилась и её ничего не беспокоит.

– Пока ты спал, я твои брюки отпарила, – добавила она, очень уж они мятые были.

В мои планы отпаривание брюк не входило, но раз уж дело сделано, пришлось маму поблагодарить.

В семь часов вечера я в полной боевой готовности спустился на первый этаж и постучал в дверь к Лебедеву.

Дверь распахнулась почти сразу.

– Так и думал, что ты скоро придешь, – сообщил Валерка, пропуская меня в комнату.

Квартира у него ничем от нашей не отличалась, разве, что у Валерки в комнате имелся магнитофон «Яуза», повсюду были разбросаны кассеты, гитарные струны, обрывки пленки и пахло уксусом.

Увидев, как я поморщился, Валера пояснил.

– Магнитофон, зараза, пленку жует, рвет, приходится клеить постоянно, За полгода почти бутылку эссенции извел.

Ну, ладно, скажи лучше, что будешь пить? У меня сегодня выбор богатый, водка Кубанская, Вермут красный, и портвейн три топора.

– Мда, выбор отличный, – подумал я про себя. Но вслух похвалил Валеркин вкус и сообщил, что буду пить портвейн.

– Тоже гадость, но хоть не такая, как Кубанская водка и красный вермут, – подумал про себя.

Валерка в это время уже одевался.

– Идем быстрей, пока твоя мамаша не пришла проверять, что мы тут делаем. А выпьем мы в другом месте. – сообщил он.

Когда мы вышли на улицу, там во всю валил снег. Но было не холодно.

– Завтра растает, – прокомментировал Лебедев и широким шагом направился к автобусной остановке.

Проехав две остановки мы вышли около общежития, в котором Валерка получил место в конце сентября.

На входе вахтерша проводила нас безразличным взглядом. В вестибюле, между тем было оживлено. Туда-сюда сновали разные поддатые личности, проносились девчонки с бигудями на головах. Короче, общага гудела в праздники.

Глава 12

Давно я не видел подобного зрелища. Пожалуй, лет пятьдесят, если считать с прошлой жизнью. В своей второй ипостаси я в подобных местах еще не бывал. За месяц учебы так и не удосужился зайти в наше общежитие. Вернее, делать мне там было нечего, да и никто не приглашал.

– Хорош по сторонам глазеть! – шикнул Валерка и потащил меня на второй этаж.

Когда он открыл комнату своим ключом, моему взору предстало помещение, в котором едва уместились три кровати и стол у окошка. Место четвертой кровати занимал обшарпанный гардероб с горой чемоданов наверху.

В комнате было относительно чисто, но табаком воняло немилосердно. Увидев, как я поморщился, Лебедев открыл форточку и решительным жестом выкинул за окно гору окурков из блюдца, стоявшего на столе.

– Парни накурили перед отъездом, а выкинуть забыли, – кратко пояснил он и начал выставлять на стол бутылки.

Хотя я и предпочел пить портвейн, Валера притащил сюда все, что озвучивал ранее, то есть кубанскую водку и вермут.

Половина буханки черного хлеба, два плавленых сырка и несколько соленых помидоров были у нас на закуску.

Я на правах гостя сидел за столом и молча наблюдал за хозяином. Нарезав хлеб финкой с наборной ручкой, Лебедев на секунду задумался. Потом вновь открыл форточку и вытащил оттуда висевшую за окном авоську с каким-то свертком.

Когда он развернул белую тряпицу, по комнате разошелся бодрящий чесночный аромат.

И хотя я не был голоден, но непроизвольно сглотнул слюну, когда Валера начал нарезать тонкими ломтиками чуть розоватое сало.

– Сальцом самое то водяру закусить, – прокомментировал Лебедев свои действия. – Ванька Грищенко вчера домой уехал, обещал еще привезти пару килограмм. А мы с тобой остатки сегодня подберем.

– Ну, вздрогнули! – сказал он, налив себе четверть стакана водки, а мне почти полный стакан портвейна.

Мы не дошли еще до второго стакана, как в дверь постучали.

Валера приложил палец к губам.

– Молчим, дома никого нет, – шепнул он мне.

Стук повторился, потом женский голос негромко произнес.

– Галька, наверно, все парни уехали.

– Ага, – скептически ответила другая дама. – То-то в скважине изнутри ключ вставлен. Ваня, открой, это мы!

Но мы с Валерой молчали, как истуканы.

Сойдясь на том, что, наверно, парни спят, девушки отправились дальше.

Валерка, удостоверившись, что те, действительно ушли, ухмыляясь, сообщил:

– Галька, она такая, выпивку за километр чует. Каждый раз, как мы сядем выпивать она тут, как тут. Мы бы с Лёхой Малышевым её давно отучили пить на шару, но Ванька не разрешает. А толку то что? Она ему только за сиську даетподержаться и все. Представляешь? Пьет не меньше нас, а расплачивается сиськой. Мы Ваньке сто раз говорили, требуй большего, а он, дуралей, все собирается и никак не соберется. Что и говорить, деревня деревней. Лучше бы он дома оставался, да отцу помогал свиней ворованным комбикормом кормить.

– Тогда бы мы сейчас салом не закусывали, – выдал я нехитрую сентенцию.

– Это, да, – согласился Валера. – Такого сала мы бы точно не увидели.

Ближе к восьми часам мой товарищ, дойдя до нужной кондиции, заявил:

– Ну, все пора выдвигаться. Сегодня все девки будут наши. Вот увидишь.

Слушая его, я подумал:

– Валера у нас оптимист, хотя это у него так алкоголь в крови играет.

У меня в голове тоже слегка шумело, все-таки я с момента попадания практически не пил спиртных напитков. А сейчас выпил грамм триста портвейна три семерки и хоть бы что. Вот, что сало животворящее делает.

Мы оделись, вышли из общежития и направились пешком в сторону нового дома культуры железнодорожников, в просторечии ЖД. На улице стало еще теплей, и мокрый снег понемногу переходил в дождь. Поэтому мы ускорили шаг, стремясь быстрее добраться до цели.

Бдительная билетерша внимательно проверила наши билеты, после чего мы прошли через не менее внимательный осмотр дружинников и двух милиционеров. Видимо, наш вид их устраивал, потому, что претензий к нам не появилось.

После того, как мы разделись и сдали свои шмутки в гардероб, Лебедев сообщил:

– В общем, так, Витёк, у меня тут кое-какие дела нарисовались, так, что я на время свалю. Ты главное не бзди, если кто-то до тебя вдруг докопается, то громко кричи, Валера!! Я сразу прибегу и мы вдвоем отпинаем этих пидоров.

Поблагодарив Валеру за заботу, я, не торопясь, поднялся на второй этаж в танцевальный зал.

Странное чувство охватило меня, когда я остановился на входе и смотрел на танцующие пары. Было такое ощущение, как будто все, что осталось у меня в памяти, просто приснилось, а я сейчас стою, как в первый раз и мне действительно только шестнадцать лет, а сны останутся только снами. Но это ощущение быстро прошло, лишь мимолетно краем задев меня.

Я шагнул вперед и начал пробираться ближе к сцене, на то место, где обычно собирались старшеклассники нашей школы, той, из прошлой жизни.

Когда я добрался до этого пятака, быстрый танец уже закончился. Музыканты пообщались несколько минут и объявив медленный танец, начали исполнять песню Жана Татляна «Фонари».

Девчонки, стоявшие рядом со мной делали вид, что им совершенно без разницы, пригласят их, или нет. Но, тем не менее, бросали ревнивые взгляды на подружек, приглашенных на танец.

И тут мой взгляд упал на высокую стройную девушку, одиноко стоявшую у колонны.

Что-то в ней было знакомое.

– Ба! Да это же та девушка, виденная мной у подъезда моего дома из прошлой жизни – я, только в женском облике! – наконец дошло до меня. Понятно, десятиклассница Саша Глинская практически повторяет даже в мелочах мои поступки из прошлой жизни. И сегодня, она, как и я, когда-то, пришла в первый раз на танцы.

Не знаю, что меня толкнуло, но я решительно подошел к ней и пригласил танцевать.

Девушка, оглянулась, как бы ища совета подруги, но рядом никого не было, она вздохнула и согласилась.

Вроде бы я и вырос до ста семидесяти сантиметров, но Саша все же была немного выше меня и, видимо, смущалась этого обстоятельства. Тем более что Женька Мартынова тоже моя бывшая одноклассница и, наверняка, нынешняя Сашина подруга, поглядывала на нас с ехидством, танцуя с высоким плечистым парнем.

Чего-чего, а тем для беседы с партнершей у меня имелось с избытком, поэтому к концу танца мы уже болтали, как старые друзья. Так, что, когда музыка замолкла, я остался рядом с Сашей у колонны. Её подруга с кислой улыбкой подошла к нам и произнесла, глядя на меня:

– Шура, тебя ни на минуту нельзя оставить, что за дела?

Саша немедленно вспыхнула.

– Женя, сколько раз просила, не называй меня Шурой, мне не нравится.

Я наблюдал за перепалкой с легкой оторопью. Подобные разговоры бывали и у меня в прошлой жизни. Мне тоже не нравилось, когда меня называли Шуриком. А сейчас все повторялось, только солисты были уже не те.

– Знакомься, – обратилась Саша к Женьке, – Это Витя Гребнев он студент медицинского училища, будущий фармацевт.

– Фармацевт, это кто? – наморщила лоб Мартынова.

– Аптекарь, – улыбаясь, подсказал я.

В это время на сцене, рядом с которой мы стояли, появился Валера Лебедев.

Он по-хозяйски экспроприировал гитару у одного из музыкантов и легко пробежал медиатором по струнам.

– А сейчас друзья, мы споем вам песню об электричке, – сказал он громко в микрофон.

Увидев меня, разговаривающего с девушками, подмигнул и добавил:

– Надеюсь, моему другу Вите Гребневу не придется сегодня, как герою песни, возвращаться домой по шпалам. Проводив такую замечательную девушку, он культурно доедет до дома на автобусе.

После чего оркестр заиграл модную в этом году мелодию, а Валера начал петь.

Когда я посмотрел на девчонок, то понял, что Лебедев оказал мне царскую услугу.

Взгляд Жени Мартыновой отражал все горести мира и молча говорил, ну, почему Сашке всегда везет с парнями, имеющими такие знакомства, а меня приглашают одни придурки.

В общем, так сложилось, что большую часть вечера я танцевал со своей, не знаю даже, как назвать, сестрой, или просто дальней родственницей. Пару раз пригласил на танец её подругу, чтобы слегка поднять той настроение.

Зато белый танец удался. Когда его объявили, в мою сторону устремились сразу три девушки. Большая часть девиц в зале на меня, такого классного, внимания, естественно не обращали, у них были совсем другие интересы. Посему, спешившие ко мне девицы оказались всего лишь моими однокурсницами. Но, им ничего не обломилось. Саша оказалась первой.

– Витя, представляешь, мне так легко с тобой говорить, как будто я знаю тебя не один год, – призналась она во время танца. – Никогда бы не подумала, что смогу так разговаривать с незнакомым парнем. И вообще, я сегодня первый раз в клуб пришла. Женька уговорила.

– Придется твоей подруге сказать спасибо, – улыбаясь, ответил я. – Если бы не она, мы бы с тобой не познакомились.

Во время перерыва к нам присоединился Валера, отыграв с успехом несколько песен, он был доволен, как слон.

В буфете, нас, благодаря Лебедеву, пропустили без очереди. Когда мы уселись за столик, Женька робко обратилась к нему.

– Валера, вы очень здорово поете, наверно, учитесь в музыкальном училище?

Тут, я почувствовал, как на мой полуботинок кто-то наступил.

Нетрудно догадаться, что это был Лебедев.

– Да, – небрежно ответил тот. – Специализируюсь по классу гитары и аккордеона.

– Валера, в своем репертуаре, врет, как дышит, – насмешливо подумал я. Но уличать его во вранье даже не подумал. Было интересно, как его ВИА попал в дом культуры железнодорожников, но я уже боялся его о чем – либо спрашивать, чтобы не подставить.

Мы выпили с ним по бутылке жигулевского пива. Девочки удовлетворились лимонадом с пирожными.

Валерка шикарным жестом оплатил все это великолепие.

Девчонки переглянулись, не ожидая от скромного учащегося музучилища такого транжирства.

Я промолчал, понимая, что для Валеры сейчас два рубля не деньги. У меня самого в кармане лежал лишь полтинник и два гривенника. Так, что Валера сегодня исполнял роль спонсора. Было немного неприятно, но ведь я не напрашивался к нему в спутники. Когда появится возможность, я с удовольствием верну ему свои долги.

Опять я вспомнил о своих непонятных возможностях, на которых вполне можно было бы заработать, но углубиться в мысли не получилось. Перерыв закончился, и народ из буфета повалил в танцзал.

Время до одиннадцати часов прошло незаметно, Никто не хотел расходиться, когда музыканты закончили свою игру и начали убирать инструменты. Но, тем не менее, танцы закончились. Провожать мне пришлось сразу двух девушек. Валера ловко ушел в сторону.

– На фиг мне нужны такие приключения, мокрощелку провожать, да обжиматься с ней в подъезде – сообщил он ухмыльнувшись. – Мы сейчас с ребятами еще немного посидим, потом в общагу приду и поищу себе подружку на ночь. Тем более в комнате два дня кроме меня никого не будет. А ты давай, провожайся, девка симпотная, может у тебя что-нибудь когда-нибудь с ней и получится.

Было очень странно идти знакомой дорогой, хоженой, перехоженной в прошлой жизни. Только тогда я возвращался домой один, проводив очередную девицу с танцев до дома, а сейчас провожаю самого себя в женской ипостаси.

В общем, как говорится в этих странностях без бутылки не разобраться.

До дома мы добирались довольно долго. Сначала проводили Женьку, обиженную на весь мир, потому, что Валера, на которого она явно запала, её проигнорировал.

– Странно, – заметила моя спутница, – Я вроде бы не говорила, где живу, а ты идешь, как будто сто раз здесь ходил.

– Ничего странного, – ответил я. – просто хорошо знаю город.

– Ну, вот мы и пришли, – сказала Саша, когда мы остановились около моего дома из прошлой жизни.

Я украдкой глянул в окно на третьем этаже и увидел мамино лицо у отодвинутой занавески. Увы, это была не моя мама.

Мы подошли к подъезду, и нас уже нельзя было разглядеть из окна.

– Спасибо за сегодняшний вечер, – сказал я и поцеловал девушку в щеку.

В свете тусклого подъездного фонаря была заметно, как она покраснела.

– Мы еще встретимся? – робко спросила она.

– Конечно, – ответил я. – У вас есть телефон.

– Есть, – сообщила Саша и назвала хорошо знакомый номер из прошлой жизни.

– Надо же! – удивился я про себя. – Даже телефонный номер остался прежний, а вместо меня родилась девчонка.

Пообещав, что позвоню в ближайшее время, я отправился домой.

Мне было смешно и в тоже время грустно. Гормоны молодого тела явно перевешивали жизненный опыт, который говорил, что не тем я занимаюсь, но молодость не спрашивала и пыталась брать свое.

До дома я добрался в час ночи, но мама еще не спала. Внимательно оглядев мое лицо и обнаружив, что я цел и невредим, она успокоилась, и повела на поздний ужин.

Когда я расправлялся с пшенной кашей, она неожиданно спросила:

– Девушку провожал?

– Мугу, – ответил я, прожевывая очередную ложку каши.

– Духи у неё хорошие, – сообщила мама. – Весь ими пропах, наверно, дорогие?

– Понятия не имею, – ответил я. – В духах не разбираюсь.

– Но от тебя не только духами пахнет.

– Ну, да, – подтвердил я. – Мы с Валеркой по бутылке пива выпили в буфете.

Я уже собирался лечь спать, когда мама с виноватым видом призналась:

– Вить, тут Валерия Ивановна заходила, мама Карамышевой Нины, спрашивала, нет ли у меня свечей от геморроя. Так, я ей отдала начатую пачку. Ты меня ругать не будешь?

Я махнул рукой.

– Отдала и отдала, свечи в аптеке куплены, так, что пусть с аптеки и спрашивают, я мы здесь ни при чём.

– Вот и я так думаю, – радостно подтвердила мама. – Мы здесь ни при чём.

Ложился я спать с мыслями, что пора браться за ум и начать зарабатывать деньги. А то, стыдно сказать, даже пирожное девушке не могу купить. С безденежьем надо заканчивать. Валера меня постоянно спонсировать не будет. Так, что завтрашний день начнем с проработки вариантов разбогатеть.

Глава 13

Утром девятого ноября в отличие от вчерашнего дня нас никто не тревожил. Поэтому я выполз на кухню только в десятом часу.

Мамы там еще не было. Но, когда по квартире распространился запах гренок в омлете, дверь в её комнату скрипнула и оттуда появилась заспанная мамина физиономия.

Её взгляд скользнул по рабочему столику, где лежала яичная скорлупа.

– Витька, ты вполне бы мог обойтись двумя яйцами, – недовольно сообщила она. – Я к вечеру, перед работой собиралась блинов напечь.

– Ничего страшного, позавтракаю и сбегаю в магазин, – ответил я.

– Сегодня наш магазин опять закрыт, санитарный день у них, – недовольно сказала мама. – Специально устроили, паразиты, чтобы после праздников лишний день не работать!

– Ну, схожу до гастронома, – сказал я. – Прогуляюсь по морозцу.

– Для здоровья неплохо, – согласилась мама. – А потом чем будешь заниматься? Тебе ведь только в понедельник пятнадцатого на учебу?

– Найду чем заняться, – отмахнулся я. – Давно хотел в библиотеку сходить, наверно, завтра с утра и отправлюсь. А сегодня хочу почитать учебники немного.

После этих слов мама внимательно глянула на меня, словно проверяя, здоров ли её сын, ранее никогда не уделявший учебе лишнего времени.

Убедившись, что я вроде бы в своем уме, она вздохнула и сказала:

– Никогда бы не подумала, что услышу от тебя такие слова. Ну, ладно учись. А я, пожалуй, бабу Груню навещу, давно у старушки не была. Баночку волнушек ей отнесу и протертой клюквы с сахаром.

Суп и макароны в холодильнике, пообедаешь без меня.

Я молча кивнул и взял со сковородки очередную гренку.

Сходив в гастроном, за яйцами, а заодно за молоком, хлебом и маслом, я достал из шкафчика на кухне жестяную коробку, являющейся нашей аптечкой.

Устроившись за столом в своей комнате, начал перебирать выцветшие от старости упаковки лекарственных препаратов и початые флаконы зеленки, валерьянки и йода.

Удивительно, но до этого времени руки у меня не доходили до этой коробки.

Сейчас же я раскладывал лекарства на две кучки. Всего несколько конволют с таблетками лежали в малой кучке, остальные пришлось сложить в кучку с истекшим сроком годности.

Норсульфазол, пирамидон, похоже, лежали в аптечке с пятидесятых годов. Я же задумчиво крутил в руках упаковку таблеток от кашля. Основным действующим веществом в них являлся кодеин.

– Надо же, мечта наркоманов спокойно лежит в маминой аптечке и никому нынче не нужна, – подумал я и кинул кодеин к упаковкам с истёкшим сроком годности.

– Попробую вначале поработать с недавними препаратами, – решил я и взялся за упаковку тетрациклина с нистатином. Эти таблетки были куплены в январе этого года, когда мама лечила меня от ангины, и срок годности был у них, аж, до семидесятого года.

– Взяв упаковку в руки, я сосредоточился и стал ждать результата. Однако, никакого толка от моего сосредоточения не вышло.

– Ну, что же, отрицательный результат – тоже результат, – решил я, и взялся за пузырек с валерьянкой.

– Возможно, с тетрациклином ничего не получилось из-за того, что я просто хотел улучшить препарат, не вдаваясь конкретно, от чего тот должен лечить.

С такими мыслями я зажал ладонями флакон с темной жидкостью и представил себе, что мне нужно получить сильное снотворное средство.

На этот раз способность сработала. По рукам пронеслась волна тепла, а пузырек ощутимо нагрелся.

На вид настойка нисколько не изменилась. Но когда я открыл пробку, то обнаружил, что запах валерианы резко усилился.

– На ком бы проверить эффект? – подумал я и невольно улыбнулся. Конечно, на кошках.

Капнув на блюдце несколько капель настойки, я вынес его в коридор и произнес волшебные слова, Кис-кис.

Сразу три кошки спрыгнули из открытого люка ведущего на чердак и подбежали ко мне. Ну, а я, сразу подставил им блюдце.

Кошаки равнодушно на него посмотрели и дружно развернувшись, показали подергиванием хвостов все презрение, испытываемое к наглому обманщику, пожалевшему для них кусочек колбасы.

– Придется опыт усложнить, – подумал я и начал поиск мышеловки, лежавшей где-то в прихожей.

Найдя искомый предмет, зарядил его корочкой хлеба и поставил у самой соблазнительной дырки в полу, а сам взялся за учебник обществоведения. Не успел перелистнуть пару страниц, как на кухне раздался звук сработавшей мышеловки.

Когда я туда зашел, большая усатая мышь безуспешно искала возможность выбраться из западни.

Капнув пипеткой на спинку мышки несколько капель модифицированной валерьянки, я вытащил её за хвост из мышеловки и направился в коридор.

На этот раз кошек даже не пришлось звать. Около нашей двери их уже собралось несколько штук. У них давно выработался условный рефлекс на звук захлопнувшейся мышеловки. Вот в самый центр этого сборища я и кинул несчастную мышь.

Кошки шарахнулись от неё по сторонам. Зато небольшой серый котенок ловко схватил свою жертву и в два прыжка оказался на чердаке.

Там, он улегся на краю люка и начал закусывать мышкой, начав с головы.

Кошки возмущенно мяукали, требуя продолжения банкета, а я следил за котенком.

А тот неожиданно уткнулся носом в край люка и заснул. Длинный мышиный хвост так и остался торчать у него из пасти.

Забравшись по лестнице на чердак, я взял своего первого подопытного и унес домой.

Положил его в пустую корзину из-под дров и заметил время, чтобы определиться, сколько времени кот проспит. Чей это питомец я так и не понял. Вроде бы в нашем подъезде раньше его не замечал.

Усевшись за стол, решил проверить еще одно предположение. Снова взяв упаковку тетрациклина, постарался представить, что держу в руках лекарство от артрита.

И опять у меня ничего не получилось.

– Наверно, моя способность может усиливать только свойства, изначально имеющиеся у препаратов, – подумал я. – Хотя для более точных выводов необходимы дальнейшие исследования.

К сожалению, мне пришлось срочно прерваться. Неожиданно накатила слабость, появилось головокружение и тошнота.

Подобные симптомы без сомнения явились следствием моих манипуляций. Ведь до этого момента я не занимался ими так долго.

Кинув взгляд на часы, понял, что давно пора пообедать. Преодолевая слабость, поднялся и вышел на кухню.

Разогревая суп, услышал шуршание в корзине. Котёнок в ней уже проснулся и сейчас занимался вылизыванием своей шерстки. На меня он не обращал никакого внимания.

То, что испытуемый экземпляр остался жив, меня немало обрадовало. Все-таки, имелись опасения, что кот помрет от моих опытов.

Наградив котика кусочком вареной колбасы, я выставил его за дверь. Маме его присутствие точно бы не понравилось.

Операция по выдворению кота прошла вовремя. Минут через пятнадцать домой вернулась мама.

Естественно, убрать лекарства со стола я не успел.

А мама, как знала, сразу прошла ко мне в комнату, проверить, чем занимается её сынок.

– Витя, зачем ты все лекарства на столе разложил? Тебе больше делать нечего?

Я задумчиво почесал затылок.

– Мам, все случайно получилось, начал искать перец и наткнулся на коробку с лекарствами. Посмотрел, а там половина просроченных. Решил разобраться, да выкинуть их от греха подальше.

Мама улыбнулась.

– Еще на первом курсе учишься, а мнишь себя великим специалистом.

– Ну, а что такого? – прикинулся я валенком. – Даты на упаковках нетрудно посмотреть. Взять, к примеру, пирамидон. У него срок годности шесть лет назад прошел.

– Ну, да, – согласилась мама. – Как-то я упустила это дело. Ну, раз взялся за дело, доведи до конца. Давно следовало аптечку перебрать.

– Может, чаю попьём? Я подушечек купил двести грамм, – прозвучало мое предложение.

– Давай, – согласилась мама и начала рыться в сумке.

Вынув из той бумажный пакетик, она гордо заявила:

– Сегодня будем пить чай с шоколадными конфетами. Грильяж в шоколаде. Баба Груня подарила. Ей племянница из Ленинграда регулярно привозит.

Вслед за пакетиком она достала жестяную коробочку от вазелина.

Увидев мой вопросительный взгляд, мама смущенно пояснила:

– Вот еще дала немного мази для рук, сказала, что для моей работы самое то.

Ты же помнишь, что она травками да настойками давно подторговывает?

Я отрицательно мотнул головой. В памяти Вити Гребнева о бабе Груне почти ничего не осталось, разве, что воспоминания, что есть такая бабка.

Вроде бы она приходилась маме двоюродной тёткой.

Мама тем временем продолжила говорить.

– Я, как услышала от Маши, что у тебя удачная мазь получилась, сразу вспомнила, как мне бабушка рассказывала, что у нас в роду всегда травники появлялись. Но после войны, всю родню раскидало по стране. Кто-то умер, кто-то пропал без вести. Из травников одна только баба Груня жива по сей день. Да и той уже под девяносто лет.

Так, что сходила я ней, поговорила. Твои художества расписала. Так Груня встрепенулась, как молодая, очень хочет на тебя посмотреть. Я сказала, что у тебя каникулы, так что завтра пойдем к ней в гости вместе с тобой.

– Вообще-то, я завтра в библиотеку собирался.

– Ничего страшного, сходим к бабушке, а потом иди куда хочешь, – заявила мама.

– Упирался я, конечно, для вида. Мне не только хотелось посмотреть на престарелую родственницу, но и понять, можно ли с ней будет договориться о продаже моих препаратов, если они, конечно, будут получаться.

Судя по тому, как о двоюродной тетке рассказывает мама, старческим слабоумием бабуля еще не страдает.

После чая мама улеглась, надеясь немного поспать перед работой. Я же продолжил свои исследования.

К сожалению, проверить эффективность создаваемых препаратов не представлялось возможным. Далеко не все можно испытать на кошках. Тем не менее, некоторые выводы мне сделать удалось.

Первое, для усиления действия лекарственного средства, независимо от его формы; таблетки, настойки, или отвара, мне надо представить в уме для чего я хочу его использовать.

Второе, при этом от меня не требуется полностью представлять в голове механизм действия препарата.

К примеру, я даже приблизительно не понимаю, на какие структуры головного мозга действовала моя модифицированная валерьянка. Но она же действовала!

В общем, как обычно, вопросов появилось гораздо больше чем ответов.

Так, что придется большей частью действовать методом проб и ошибок, начиная с самых безобидных лекарств. И, естественно, придется пробовать все рецепты на себе.

К ужину я вполне восстановился. Дурнота, беспокоящая вторую половину дня, исчезла. После ужина мама отправилась на работу, а я, как обычно подошел к умывальнику почистить зубы перед сном.

Когда у меня в руках очутился тюбик мятной пасты, в голову вдруг пришла идея превратить пасту в лечебное средство.

Увы, у меня опять ничего не получилось.

Почистив зубы нисколько не изменившейся пастой, я уселся за стол и начал размышлять о причинах фиаско.

С одной стороны они вроде бы лежали на поверхности. Ну, как может измениться мел? А экстракт мяты, которого в пасте имелся мизер, вряд ли потянет на лечебное средство. По крайней мере, на сегодняшний день именно так я объяснил свою неудачу. Но все решил попробовать ещё раз, а потом ещё.

К одиннадцати часам вечера снова получил истощение, в голове звенело, и гудело, как будто в ней звонил огромный колокол.

– Перестарался с непривычки, – понял я. И решил лечь спать, не дожидаясь маму с работы. Капнул в мензурку несколько капель измененной валерьянки, разбавил её водой и выпил залпом.

Хорошо, что догадался это сделать рядом с кроватью у себя в комнате.

Едва успел опустить голову на подушку, как сразу отключился. Засыпая, увидел в памяти, наконец, как выглядит баба Груня. Косматая, чуть сгорбленная, седая старушенция грозила мне клюкой и что-то говорила. Но, разобрать её слова я не смог.

Следующим утром я встал бодрым, как огурец, несмотря на то, что вчера словил пару раз магическое истощение. Не мудрствуя лукаво, я назвал так вчерашнее ухудшение самочувствия.

Мама опять выбралась из комнаты после того, как по квартире разнесся запах жарящихся оладий.

Увидев меня у плиты в трусах, майке и фартуке, она засмеялась.

– Может, тебе не стоит идти учиться, будешь дома обеды варить, ужины? – предложила она. – А я буду деньги зарабатывать.

Меня так и подмывало заметить, что на такие деньги особо не проживешь, но не хотелось обижать мать моего тела.

К сожалению, а возможно, к счастью, я не испытывал настоящих сыновних чувств к матери. Но язык, все же, старался придержать.

Мы съели гору оладий, выпили по кружке чая, после чего начали собираться в гости.

Мама заставила сходить меня в подвал и принести оттуда ведро картошки и банку груздей.

Так, что в гости я шел нагруженный, как ишак. Благо, что осень вновь победила зиму и, на улице было сыро, а вчерашний снег бесследно растаял.

Хорошо, что большую часть пути пришлось проехать на автобусе. Но все равно я изрядно вспотел, пока мы, выйдя с остановки не добрели до новенькой пятиэтажки.

– В прошлом году Груня с племянницей сюда переехали, – сообщила мама. В её голосе явно чувствовалась завистливая нотка.

– У них вроде бы барак снесли? – спросил я, разглядывая пустынный двор с сушившимся на веревках бельем.

– Снесли, – вздохнула мама. – Вроде и барак был небольшой, одноэтажный, однако в этой пятиэтажке квартир на всех жильцов не хватило.

За разговорами мы дошли до дома и вскоре звонили в квартиру на втором этаже.

Я думал, что придется довольно долго ждать, но дверь открылась неожиданно быстро.

– Баба Груня, – недовольно сказала мама, сухонькой старушке в длинном цветастом платье и теплом платке. – Сколько раз можно говорить? Спрашивайте, кто пришел.

– Ой, милая, да кому я старая нужна, у меня и взять то нечего, – сообщила бабка, смотря на нас не по-старчески живыми и ясными глазами.

– Проходите, гости желанные, – суетилась она вокруг нас.

– Неужели это Витюша? Вырос то как! Я последний раз его видела, два года назад, дитё дитем был, а сейчас молодец хоть куда.

В однокомнатной квартире было тесно, неуютно и гораздо меньше места, чем у нас в квартире. А крохотная кухонька, в которой мы с трудом уместились втроём, была вполовину меньше нашей.

И, тем не менее, мама сейчас откровенно завидовала тётке, а все потому, что в нашем доме не было ни центрального отопления, ни воды, да в туалет нам в любую погоду приходилось идти на улицу.

А еще в квартире пахло мятой, мелиссой и валерианой.

– Заметив, что я разглядываю развешанные повсюду веники из трав, баба Груня пояснила:

– Я то старая уже ходить по лесам, да болотам, Спасибо племяннице. Томка, добрая душа, помогает бабке.

Глава 14

С разговорами, она поставила чайник на газовую плиту и принялась рыться в шкафчике.

– Не знаю даже, какого вам чаю налить, – сетовала она, перебирая жестяные и картонные коробочки. – Тут у меня смородина сушеная, там малина. Нет! Пожалуй, я вам заварю иван-чай. В этом году он особо удался. Ядреный получился.

Не сказать, что был в восторге от чая бабы Груни, но пришлось держать покер-фейс и без тени смущения заявить, что ничего подобного раньше не пробовал. Трудно сказать, поверила бабушка мне, или нет. Похоже, её покер-фейс был нисколько не хуже моего.

Мама, кстати, ничего не заподозрила и охотно присоединилась к моим похвалам.

Во время чаепития разговор плавно свернул на нужную тему. Баба Груня жаловалась, что пенсия у неё маленькая всего двадцать четыре рубля. Приходится заниматься продажей настоек и отваров из трав. Все бы хорошо, но в последнее время у неё появились две конкурентки, неподалеку, ловко перенимающие бабушкину клиентуру.

Весь бизнес испортил переезд, состоявшийся пару лет назад. До этого события бабушка проживала в бараке, в котором без малого обитала почти сотня жильцов. Все они, естественно, были в курсе чем занимается баба Груня, как и жители соседних бараков и частных домов. Вернее занимается не Груня, а уважаемая Агриппина Маркиановна. Поэтому от желающих приобрести что-либо из настоек не было отбоя.

После переезда, несмотря на то, что большинство жильцов переехало в этот же дом, число покупателей резко уменьшилось. И что с этим делать баба Груня не знала. Теперь желающие приобрести микстуру от кашля или от поноса заходили чисто эпизодически. А приворотного зелья вообще не спрашивали.

Племянница Тамара из-за отсутствия денег у тетки, явно потеряла энтузиазм в сборе лекарственных трав.

– Да ждет, она не дождется, когда я богу душу отдам, – улыбаясь, сообщила баба Груня.

– Как-то уж очень легко родственница относится к этой теме, – подумал я, но, переглянувшись с мамой, комментировать бабкины высказывания не стал.

– Витька, – бабушка, наконец, обратила внимание на меня. – Мать сказывала, мол, ты мазь ухитрился сделать неплохую?

В ответ, я пожал плечами.

– Не знаю бабушка, вроде бы помогла мазилка, но только одной женщине. Так, что хвастать пока нечем.

– Витя, не сочиняй! – мама выдала меня с головой. – Ты на днях, свечи просто в руках подержал и у меня геморрой прошёл.

С этого момента у нас с бабой Груней завязался разговор специалистов. Конечно, в знании трав она была на голову выше меня. Но, тем не менее, я мог вполне поддерживать беседу на равных.

Засиделись мы у бабы Груни прилично. И если бы маме не нужно было на работу, то, пожалуй, остались бы ночевать. Как говорится, в тесноте, но не в обиде. А в библиотеку в этот день я так и не попал.

Итог разговоров оказался неоднозначный. С одной стороны, баба Груня согласилась взять на пробу немного мази от растяжек и «сонные капли».

С другой стороны, конкретно по деньгам мы не договорились. Мамина тётка и так продавала свои зелья за копейки, поэтому мне ничего обещать не стала.

– Там будет видно, – неопределенно сообщила она, когда мама попыталась прояснить размер будущих доходов.

Но, домой я вернулся в неплохом настроении. Лед, наконец, тронулся, и мне казалось, что в ближайшее время можно надеяться на появление, хоть и небольших, но доходов.

Следующим утром после завтрака выклянчил у мамы три рубля и отправился в турне по магазинам. Ну, в турне, это громко сказано. На сегодняшний день в нашем городе имелся всего лишь один приличный магазин, где продавалась женская косметика, носивший гордое имя «Северянка».

На три рубля я ухитрился купить лосьон «Огуречный», и, отстояв огромную очередь, на оставшиеся деньги купил польский крем для лица.

Добравшись до дома, первым делом пообедал, сознательно оттягивая момент работы с покупками.

Усевшись за стол, взял в руки лосьон и представил, что это лекарство от прыщей.

Увы, знакомого отклика не появилось.

– Видимо, не тот состав, – решил я и попробовал повторить опыт, думая об исчезновении угрей.

Через двадцать минут безуспешных попыток, куда-нибудь определить эту жидкость, я отложил лосьон в сторону.

– Ни на что не годное барахло, – подумал я. – Если только для запаха кожу протирать. Ладно, проверим теперь польский крем, надеюсь, не зря два рубля на него с полтиной потратил.

Крем надежды оправдал.

Стоило представить мысленно возрастные морщинки в углах глаз, как по рукам полыхнуло жаром.

– Очередное зелье готово, – подумал я. – Остался самый простой вопрос, на ком этот крем испытать?

– Витя, обедать будешь, или с лекарствами еще не разобрался? – спросила мама, заглянув ко мне.

После того, как у неё за вечер прошел геморрой, она прониклась немалым уважением к моим способностям. В другой бы раз мог и тряпкой по загривку получить. А сейчас у нас дома тишь, да блажь. Только мне всё кажется, что не к добру такое спокойствие.

– Мама, представляешь, сегодня в «Северянке» польский крем для лица выкинули, – сообщил я, как бы, между прочим.

Но на ту мое сообщение особого впечатления не произвело.

– А для рук, там ничего не было? – поинтересовалась она.

Мне стало неловко. Час провел в магазине, а поискать защитный крем для рук не догадался.

– Не было ничего, – смущенно буркнул я. – Попробую сегодня сам что-нибудь сделать. А обедать буду, конечно.

Мы уселись за стол на кухне. Мама налила мне неполную тарелку пустых щей из квашеной капусты и положила туда поварешку гречневой каши. Сверху вместо вишенки на торте кинула кусочек сливочного масла.

Как ни удивительно, но такое блюдо нравилось мне и в прошлой жизни. Так, что я усиленно заработал ложкой под одобрительным маминым взглядом.

Стакан компота окончательно примирил меня с обедом.

– Мам, я тут с кремом польским немного поработал. Надо бы проверить есть толк, или нет, – сказал я, поставив на стол пустой стакан и слегка развалившись на стуле.

Мама сразу поняла мою мысль.

– Ну, уж нет, никогда я кремами не пользовалась, и пользоваться не собираюсь, – заявила она. – Моё лицо меня вполне устраивает.

Другого заявления от неё я не ожидал, поэтому молча смотрел ей в глаза и слегка улыбался.

– Ну, ладно, – давай попробуем, – нехотя сказала она. – Как хоть им пользоваться надо?

– Давай для начала попробуем за ухом чуточку крема нанести. Это место всегда волосами прикрыто, так, что никто ничего не заметит.

С тяжелым вздохом мама убрала прядь волос от уха, и я стеклянным шпателем нанес на кожу немного крема, как раз туда, где начали формироваться две, пока еще совсем крохотные морщинки.

– Вроде бы ухо холодит, – сообщила мама.

– Сейчас крем впитается, и ничего холодить не будет, – заверил я её.

До понедельника, когда мне надо было идти на учебу, я успел поработать над купленной в аптеке валерьянкой. Кроме того, потратил десяток яиц на мазь от растяжек. Сделал бы и больше, но просто не хватало внутренних резервов организма.

Это, конечно, не радовало, но оставалась надежда, что мои силы со временем будут прибывать.

Баба Груня, когда я принес свои изделия, скептически осмотрела и обнюхала каждый пузырек.

– Ну, и что мне людЯм говорить? – спросила она.

– Ничего сложного, – ответил я. – Сонное зелье, на травах. На ночь по пять капель, больше не требуется.

– Проверял на себе?

– Именно так, – согласился я.

– Ладно, возьму, – сообщила баба Груня. – Есть тут у меня одна фифа, мучается от бессонницы который год, все таблетки ей не в нос. Кучу врачей в городе обошла без толку. Но язык у неё без костей, если микстура эта поможет, полгорода об этом узнает.

Только я хотел заговорить о деньгах, как входная дверь открылась.

– Томка, явилась, не запылилась, – тихо себе под нос буркнула баба Груня.

Через минуту в комнату зашла бледная тощая дама лет тридцати с химической завивкой на голове в форме проводника, она подозрительно оглядела меня, но, видимо, узнав, улыбнулась.

– Что-то Витюша к тебе зачастил? – обвинительным тоном спросила она и перевела взгляд на бабу Груню.

Однако баба Груня под взглядом племянницы нисколько не смутилась.

– А ты, что, дорогуша, думала, обо мне только ты вспоминаешь? Ничего подобного, вот и Витя меня навестил. Видишь, баночку брусники принес, да маринованных опят, – ответила она за меня.

– Пфе! – пренебрежительно фыркнула Тамара. – Подумаешь, опята маринованные. А то, что я тебе листьев иван-чая килограмм пятнадцать принесла, уже не помнишь?

– Томка! Побойся бога! Когда ты мне столько листьев приносила, – воскликнула баба Груня. – Вот смотри, весь твой чай тут, как тут.

С этими словами она достала из шкафчика двухлитровую банку на треть заполненную сухим ферментированным листом.

Запал у Тамары на глазах испарился. Доказывать сколько она еще сделала добра, не стала, спокойно уселась за стол и попросила:

– Баб Груня, мне чаю налей, пожалуйста, я прямо с рейса к тебе пришла. С утра крошки во рту не было.

– Денег просить будет, – пришла мне в голову неожиданная догадка.

Догадка оказалась правильной.

Тома сначала пыталась увести бабулю в комнату, чтобы я не слышал их разговор. Но баба Груня очень ловко делала вид, что ничего не понимает.

Так, что Тамаре вскоре надоело делать намеки, и она прямо заявила:

– Баба Груня, дай мне в долг сорок рублей. Как раз хватит нам с Гришкой до получки дотянуть. А в ноябре я тебе аванс свой отдам, ровно сорок рублей.

– А когда ты мне сто рублей отдашь, которые в августе занимала, – спросила бабушка. – Ты тогда меня без копейки оставила. Хорошо люди помогли.

– Баб Груня, ты все путаешь, те сто рублей ты мне заплатила за то, что я тебе сабельник с чемерицей на болоте собирала, да малину сушила. – нахально заявила Тамара.

У бабки от такой наглости на какой-то момент даже дар речи пропал. Она беззвучно разевала рот, пытаясь что-то сказать.

Наконец, дар речи вернулся, и бабуля выпалила:

– Томка, зараза, ты с ума съехала?! Сто рублей за небольшой мешок сабельника и чемерицы.

В общем, слушай мое слово. Денег в долг ты не получишь, пока сто рублей не вернешь.

Говоря эти слова, баба Груня искоса поглядывала на меня.

Тамара тоже заметила этот взгляд.

– Понятно, откуда ветер дует, – пробормотала она с кривой усмешкой. – Ну, гляди бабка, не прогадай. Сляжешь, так некому будет стакан воды подать. Зря ты на Вальку Гребневу рассчитываешь, она та еще профура, наобещает с три короба и в кусты.

До этого момента я сидел тихо и в разговор не встревал. Но сейчас сделать это все равно пришлось.

– Тетя Тамара, следите за своим поганым языком и мою маму не вспоминайте – высказался я.

– Ах, ты сморчок! – воскликнула Тамара, – еще голос подаешь, Обнаглели со своей мамашей. Захотели квартиру захапать, но ничего у вас не выйдет. У меня уже все давно схвачено.

Видимо, мое присутствие явилось стимулом для бабы Груни, потому, что та храбро прервала племянницу.

– Это ты Тамара к тому, что я обещала твоего Данилку к себе прописать?

Так, вот, передумала я. Ничего тебе, моя любезная не светит. И денег тебе больше не дам. Хватит меня обирать.

Тамара поперхнулась чаем, который пила, несмотря на неприятный разговор. Поставила со стуком кружку на стол, встала и пошла в коридор.

– Прости, баб Груня, я лучше в другой раз приду, когда ты одна будешь, тогда и поговорим, – сказала она перед тем, как закрыть входную дверь за собой.

После ухода родственницы мы некоторое время молча пили чай. Баба Груня, наверно, ругала себя за слишком смелые высказывания, ну а я думал, что нам еще разборок с квартирой не хватало. Свалились неприятности, как снег на голову.

Закончив с чаепитием, я хотел вновь вернуться к денежному вопросу. Но тут баба Груня сделала неожиданное признание.

– Знаешь Витя, меня ведь Томка второй год достает, как я эту квартиру получила. Мол, пропиши в ней Данилку моего. Умрешь, так квартира чужим людям достанется. А я тебя за это лелеять и пестовать буду. Жить, как в раю будешь.

А мне не верится. Не тот Тамара человек, чтобы за мной ходить. Поэтому тяну, как могу, а она пристала, как банный лист к жопе.

Я слушал свою дальнюю родственницу и удивлялся. Не каждый способен девятом десятке сохранить ясность ума и понимать чем может закончиться решение прописать к себе в квартиру внучатого племянника.

Но даже не предполагал, что баба Груня скажет дальше.

– Витя, а давай я тебя к себе пропишу. Мы с тобой дружно жить будем. А Томка тогда от меня, наконец, отстанет. А я всему, что знаю, тебя научу.

Только я хотел возразить, как она продолжила:

– Если о маме печалишься, не переживай, она долго одна вековать не будет.

Она только из-за вас жизнь свою не устраивала. А ей предложения до сих пор идут. Эх, если бы ты знал, какие кавалеры ей предложения делали! – вздохнула она.

Домой я шел в задумчивости. Как-то странно у меня складываются жизненные обстоятельства. На ровном месте, не думая, не гадая, получил врагов на всю жизнь. Семейство Синицыных ни за что не простит нам с мамой квартиры, ушедшей у них из-под носа.

А баб Груня на самом деле их боится. Не зря сразу начала разговор, чтобы я переселился к ней. Интересно, что мама скажет, узнав о таких новостях?

Но кроме разговоров, у меня в нагрудном кармане пиджака лежали две красненькие десятки с портретом Ильича. Баба Груня засунула их туда, когда я одевался в коридоре.

Я начал было отказываться, но та настояла на своём.

– Не такая я нищая, – заявила она. – Есть у меня денег. И долго не раздумывайте над моим предложением. Сам знаешь, сколько мне лет. Сегодня жива, а завтра в могиле. Томка то правильно сказала, обидно будет, если квартира чужим людям достанется.

Глава 15

– Да, ну, на фиг, несерьёзно всё это, – думал я, мусоля в голове предложение бабы Груни. – Под влиянием момента глупость ляпнула, завтра тётка Тамара к ней придет и все вернется на пути своя.

Тем не менее, придя, домой первым делом, рассказал маме о произошедшем разговоре.

– Ты зрятак легко отнесся к словам тётки, – сказала та, выслушав мой рассказ. – Баба Груня обещаниями не раскидывается. Она получила квартиру после сноса барака два года назад, и с того времени ей Тамара проходу не дает. Но, как видишь, Груня держится, на уговоры не поддается.

А тут сама предложила тебя прописать. Хотя до сегодняшнего дня об этом никаких разговоров и близко не заводила.

– Значит, ты считаешь, что я должен согласиться?

– Конечно, – убежденно сказала мама. – Наш дом сносить не собираются, и никто нам новую квартиру не даст. Ну, разве что лет через десять-пятнадцать.

Мысленно я улыбнулся. Мама, здорово ошибалась и даже не подозревала, что пройдет еще шестьдесят лет, а наш дом, как стоял, так и будет стоять. Правда, последние лет двадцать он находился в списках на расселение, но вот сроки этого расселения все время передвигались.

Знание это пришло со мной из прошлой жизни. Водитель санитарной машины, с которым я попадал на работу, жил именно в этом доме и каждый день поливал матом президента, правительство и партию единороссов из-за того, что послевоенному дому семьдесят лет, в нём протекает крыша, подъезд требует ремонта, зимой холодрыга, а подвал оккупировали крысы. А очередь на снос все отодвигается и отодвигается. Но сам ни разу не попытался залезть на крышу и заменить дырявый лист шифера хотя бы над своей квартирой.

– Государство этим должно заниматься, а не квартиросъемщики, – как-то сообщил он мне.

Лет через десять, уже после того, как я вышел на пенсию, мы случайно встретились с этим водителем, он то и сообщил, что этот дом все еще стоит себе, как стопочка.

В общем, оставшийся вечер мы провели в обсуждении планов на будущее. Мама, почему-то решила, что квартира бабы Груни у меня уже в кармане, хотя мне так совсем не казалось.

Договорились мы до следующего. Завтра я иду на учебу, а мама едет к бабе Груне, чтобы услышать собственными ушами её предложение. И, если оно прозвучит снова, то договориться о совместном визите в паспортный стол, где от бабы Груни и меня примут заявления. От меня в том, что я прошу выписать меня с улицы Пирогова дом 8 кв 6 и прописать в квартиру дома 24 по улице Черняховского. От бабы Груни нужно было заявление, что она, как ответственный квартиросъемщик не возражает против прописки своего двоюродного внучатого племянника в эту квартиру.

Спать я ложился в плохом настроении. Было понятно, что настоящий Витька Гребнев был бы сейчас на седьмом небе от радости, но я то не настоящий. Для меня однокомнатная квартира в одной из первых хрущевок в нашем городе особой ценности не представляла. И перспектива ради неё неизвестно, сколько времени уделять внимание престарелой родственнице, не радовала. Здесь многое казалось неопределенным. Возможно, Агриппина Маркиановна заставит себя уважать на следующей неделе, однако, не исключено, что это событие случится лет через десять, а может, и больше. Всякое бывает в жизни. Живут же люди до ста двадцати лет.

Но было понятно, что мама не отступится, вожжа под хвост ей попала хорошая, и в этом виноват мой длинный язык. Наверно, изменившийся гормональный фон так действует на благоразумие, присущее мне в последние годы первой жизни.

* * *
Весна 1967 года пришла рано. Уже в начале апреля сошел снег, и повеяло первым весенним теплом.

Ровно год назад мой предшественник в этом теле Виктор Гребнев погиб. Вернее, погибла его личность, оставив мне свою память и тело, прямо скажем так себе тело.

Что же до меня, за долю секунды перескочившего в 1966 год из двадцатых годов двадцать первого века, то мне пришлось с нуля вживаться в это время. Не скажу, что это было легко. Но человек может привыкнуть к чему угодно, что я и доказал своими поступками.

Сейчас я заканчиваю первый курс медицинского училища. Скоро вторая экзаменационная сессия. Ничего сложного. Жизнь движется вперед. Девушки в моей группе тоже не избежали её влияния. Как-то незаметно у них исчезли последние школьные косички, заменившись модным начёсом. Да и хихиканья с шушуканьем в аудитории стало заметно больше. Как и выпуклостей у девчат. Я тоже заметно вырос, 176 сантиметров это уже было вполне прилично по нынешним меркам. Хотя до кондиций погибшего брата мне оставалось еще далеко. Но я не унываю, похоже, мой организм все еще растет и набирает вес. Недаром наш физрук смотрит на меня все с большим подозрением, видимо, планирует привлечь в баскетбольную команду. Увы, высокорослые игроки в её составе отсутствуют. Так, что и мои сантиметры там будут приветствоваться.

Прошедший учебный год неприятностей не принес. Учился я неплохо, свои обязанности выполнял и среди преподавателей завоевал определенный авторитет. По крайней мере, разговаривали они со мной, не сбиваясь на поучительный тон.

Зато повзрослевшие однокурсницы начали отрабатывать свои навыки обольщения на мне. Стараниями Ирмы все они были в курсе, что я увлечен Наташей Смолянской. Но это нисколько не мешало им ежедневно обращаться ко мне с поводом и без повода.

И это они еще не знали, что мне в перспективе светит однокомнатная квартира. Хотя баба Груня все еще живее всех живых и надоела мне хуже горькой редьки. Я, конечно, подозревал, с кем связываюсь, но прочувствовал это только, когда получил свой паспорт в милиции с новым штампом о прописке.

Куда исчезла добрая и ласковая бабушка? Естественно, я, несмотря на смену прописки, остался жить с мамой. Но это не избавило меня от частых походов к «благодетельнице» для уборки квартиры, хождения в магазин и прочих поручений. Но самое главное, мне не по часу приходилось выслушивать её рассказы о временах, когда трава была зеленее, а деревья выше. Нет, иногда, в этих рассказах можно было уловить здравое зерно, особенно, когда бабушка рассказывала, когда и как надо собирать ту, или иную траву. Но все же большей частью её речей являлся обыкновенный трёп.

Через месяц такой жизни баба Груня начала повторяться в своих рассказах, а весне я знал их все уже наизусть.

Мама в первое время иногда ходила со мной. Однако быстро с этими хождениями завязала. Что и не удивительно, рассказы бабы Груни она слушала лет на пятнадцать- двадцать дольше, чём я. Но дело было не только в этом. Хотя баба Груня и жаловалась на плохое зрение, но все, что нужно, она прекрасно видела. Поэтому сразу отметила, что её двоюродная племянница слегка помолодела и выглядит лет на двадцать пять. Отчего так произошло, ей объяснять было не нужно. И она сразу потребовала снабдить её этим волшебным средством.

Увы, польского крема для лица в магазине больше не появлялось, а тот, что был у нас, мама забрала в единоличное пользование сразу, как убедилась в его эффекте. А другой субстанции для подобного зелья я пока найти не смог, пара советских кремов, несмотря на мои старания, упорно не хотели действовать так, как мне бы хотелось.

Спасением было то, что ни у бабы Груни, ни у нас не имелось телефона. А то у меня бы даже минуты свободной не появлялось. Пришлось бы все время тратить на выполнение бабкиных хотелок.

С другой стороны, обижаться на родственницу было бы несправедливо. За зиму она получила приличную сумму. Такие деньги в прошлом ей бы пришлось зарабатывать не один год. И большую часть этих денег она отдавала мне.

Но нет добра без худа, баба Груня, почувствовав большие деньги, не на шутку разошлась и постоянно требовала от меня увеличить количество микстур и настоек.

В принципе, сейчас это сделать можно было запросто. За зиму мои способности изрядно подросли, и я уже не падал без сил после третьего флакончика сонного зелья, или микстуры от кашля.

Но привлекать внимание определенных органов к Агриппине Маркиановне не хотелось. Если кому-нибудь из начальства придет в голову узнать, как у неграмотной бабки получаются такие настои и мази, то вычислить, откуда она их берет, не составит большого труда.

Так, что на просьбы бабушки я все чаще отвечал отказом, мотивируя его тем, что ничего не успеваю из-за учебы.

– Витюша, ты уж расстарайся, мне же покоя теперь от соседей нет. Каждый день в дверь стучат, – в который раз жаловалась она.

– Так, ты, бабушка, скажи, что не так просто все эти зелья варить, время нужно, травы, корешки. Цену, в конце концов, накинь, – в очередной раз советовал я.

– Ох! Ну, как я накину? – возмущалась бабушка, – Ко мне народ небогатый заглядывает. Мне с людей совестно лишнюю копейку брать.

– Мда, хреновая торгашка с нашей родственницы, – в который раз подумал я, но отказываться от такого канала сбыта не собирался, как и заводить новый. В месяц нам перепадало от старушки от тридцати до сорока рублей. Считай, вторая стипендия.

Все бы ничего, но мамина троюродная сестрица Тамара Синицына никак не могла успокоиться и периодически приходила к бабе Груне и стращала её разными карами за мою прописку. Доведя старушку до слез, она выклянчивала у той десятку, или две и покидала её до следующего раза.

Легче всего было бы это пресечь, если бы я жил вместе с бабой Груней. Но, такой подвиг был выше моих сил. Не обеднеем мы с бабкой, если Тамара выклянчит у нас двадцарик в месяц. А с пропиской у неё теперь вряд ли что получится. Ведь для того, чтобы ей прописать своего великовозрастного балбеса, Данилку, теперь нужно не только согласие бабы Груни, но и моё. А я такой глупости делать не собираюсь.

Такие мысли посещали меня, пока я стоял в очереди на получение плаката, на первомайской демонстрации. Погода сегодня разгулялась на славу. Яркое солнце, легкий ветерок и чистое весеннее небо способствовали праздничному настроению демонстрантов.

В отличие от ноябрьских праздников смеха и шуток в наших рядах было намного больше. Конечно, разница между плюс двадцатью градусами и минус десятью весьма ощутима.

Наша группа явилась на демонстрацию в полном составе, что порадовало нашего куратора. Внимательно оглядев присутствующих, она удалилась к остальным нашим преподавателям.

Я стоял в окружении своих девчонок, держа в руках портрет Андропова, и автоматически поддерживал беседу, а сам периодически кидал взгляды в сторону комсорга училища Наташи Смолянской.

Ну, никак я не мог выбросить её из головы. Сколько раз говорил сам себе, что не нужно мне сейчас никаких влюбленностей. Но подсознание было явно против. Девушки явно заметили мои взгляды и ехидно улыбались. Вероятно, вскоре, кто-нибудь из них опять вслух пройдется по моей безнадежной юношеской любви.

В училище, где большинство учащихся девушки, трудно удержать что-либо в тайне.

Так и мое внимание к Наташе было замечено и, без сомнения, донесено до неё различными путями. Надо сказать, что в течение первой сессии Смолянская меня вообще не замечала.

Однако, в феврале, иногда стала бросать на меня при встрече в коридорах задумчивые взгляды.

Я, естественно, отнес это за счет того, что прилично подрос и поправился. В школе бы меня сейчас точно не узнали. И к тому же, благодаря небольшому потоку наличности мне удалось немного разнообразить свой гардероб.

Мы медленно двигались по известному маршруту. Громко играла музыка, периодически слышались поздравления призывы диктора, комментирующего сегодняшнее шествие.

После прохождения колонны все, кто нес транспаранты, портреты членов ЦК и правительства, подходили к машине и складывали свою ношу в кузов.

Наташа Смолянская стояла рядом с водителем и о чём-то с ним беседовала.

Я подошел к машине одним из последних. После того, как мы с еще одним пареньком кинули в кузов портреты, водитель уселся в кабину и завел двигатель. Наташа махнула ему рукой и пошла по своим делам.

– Отлично! Именно то, что мне нужно, – подумал я и быстро поравнялся с девушкой. Та удивленно глянула на меня, а затем насмешливо улыбнулась, словно спрашивая, что ты мне сейчас скажешь.

– Ты куда-то торопишься? – спросил я для начала.

Наташа пожала плечами.

– Да, нет. На сегодня у меня особых планов нет. Хотела немного пройтись, уж больно погода хорошая, а потом домой.

– Ура! – мысленно воскликнул я. – Намек понял.

– Наташа, ты не против, если я составлю тебе компанию на время прогулки?

– Ну, составь, – снисходительно улыбнулась та.

Несколько моих одногруппниц, еще не успевших уйти и оживленно болтающих неподалеку, внимательно проводили нас глазами.

Моя спутница их тоже заметила и вздохнула.

– Вот еще одну тему для сплетен теперь найдут.

Было немного странно идти рядом с девушкой, с которой уже встречался в первой жизни. Только наша встреча тогда состоялась на три года позже.

Сейчас шагая рядом с невысокой, стройной девчонкой, я пытался вспомнить, из-за чего наши дороги разошлись. И никак не мог этого сделать.

– Витя, ты чего замолчал? – спросила Наташа. – Переживаешь, что девчонки расскажут, что ты меня провожаешь?

Я улыбнулся.

– Меня это не волнует. А молчу, потому, что давно мечтал с тобой вот так пройтись по улице. Ты мне понравилась с первого взгляда, еще осенью в прошлом году.

Смолянская резко остановилась и повернулась ко мне. Её карие глаза внимательно всматривались в мое лицо.

– Витя, послушай меня, – мягко сказала она, положив мне правую ладошку на грудь. – Я давно заметила, как ты на меня смотришь. Но ты ошибаешься это не настоящая любовь, а обычная юношеская влюбленность, она скоро пройдет. Ты симпатичный, умный парень. Уверена, что ты со временем найдешь себе сверстницу. У нас с тобой ничего хорошего получиться не может. Я старше тебя на три года, Этой весной я окончу училище, и начну работать. А тебе еще учиться и учиться. В общем, молод ты для меня, мальчик.

Если Наташа думала, что её отповедь произвела на меня какое-то действие, то она глубоко ошибалась. Все эти женские штучки я слышал много раз в различных вариациях. Моей личности не шестнадцать лет, как считают некоторые девицы.

Так, что мы пошли по улице дальше, и я уже не отвлекался на воспоминания, а развлекал спутницу всяческими историями. А когда мы проходили мимо ресторана с интригующим названием «Одуванчик», я неожиданно для себя предложил туда зайти перекусить.

В вечернее время меня бы вряд ли бы пропустили в ресторан. Все же, несмотря на мои подросшие физические кондиции, было понятно, что лет мне совсем немного.

Но сейчас в первом часу дня никто таким отбором не заморачивался.

Так, что, преодолев не особо сильное сопротивление спутницы, я завел её в зал, где мы уселись за первый попавшийся столик.

– Витька, ты с ума сошел, – начала отчитывать меня наш комсомольский босс. – Зачем ты меня сюда привел. Я же все о тебе знаю, вы с мамой вдвоем живете и довольно скромно.

– Наташа, не переживай, я хоть и младше некоторых девушек, но заплатить за кофе и пирожные смогу вполне. Кстати, откуда у тебя сведения обо мне.

Задал я этот вопрос сознательно. Видимо, интересовалась моя собеседница, что это за мальчишка, каждый день встречающий её улыбкой в коридоре училища.

Девушка слегка покраснела.

– Ну, да, я интересовалась тобой. Но не задирай нос, я, как комсорг училища должна знать своих товарищей по комсомолу. Так, что ты ничем не выделен в этом плане.

Глава 16

Несмотря на свой гонор, от обеда Смолянская отказываться не стала. С раннего утра мы оба еще не перекусывали. Поэтому солянка и антрекот с картофелем фри были съедены моментально. После того, как мы завершили обед кофе с ватрушками, Наташа попыталась вклиниться в мои расчеты с официантом и заплатить за себя.

Слегка лысоватый мужичок лет тридцати не обратил на её попытки никакого внимания. Лишь ободряюще подмигнул мне, убирая деньги в портмоне. Типа намекнул, правильной дорогой идете, товарищ. Действуйте дальше.

По дороге до Наташиного дома мы успели обсудить множество тем. Но одну новость я услышал впервые. Оказывается, на конкурсе стенгазет училища, стенгазета, в которой я был редактором, заняла первое место. В большей мере это произошло, как призналась собеседница, благодаря моим шаржам и рисункам. Так, что после праздников стоит ждать награду в виде грамоты.

– Витя, у тебя талант. Зачем его закапывать в землю? – возмущалась Смолянская. – Тебе надо было поступать в художественное училище.

– Ну, во-первых, я его, как видишь, не закапываю, даже в редакторы стенгазеты попал, – ответил я. – А во-вторых, Наташа, я реально оцениваю свои способности. Художник – оформитель при доме культуры или заводе, вот мой будущий потолок, и такая перспектива мне не нужна.

Сказав эти слова, я прикусил свой длинный язык. Опять ненароком подставился. Зато собеседница откровенно обрадовалась.

– Витя, ты даже не представляешь, как училищу нужен такой специалист. Нам нужно столько наглядной агитации оформлять, поэтому приходится брать людей со стороны. А они, как нарочно, через одного горькие пьяницы.

В общем, когда мы добрались до нужного подъезда, я уже был, как говорится в древних арамейских летописях, мене, текел, фарес, то есть, признан годным для использования, как бесплатный художник.

Мои попытки договориться о встрече были не то, что бы совсем отвергнуты, Наташа отговорилась занятостью, я же настаивать не стал, понимая её резоны. Девушка строила карьеру, и я пока в этом деле был лишний. Но категорического отказа я не услышал, и это обнадеживало.

Несмотря на то, что благодаря своему языку я нашел себе лишние хлопоты, домой возвращался в хорошем настроении. Разве что, удивляясь по дороге своей непонятной робости, из-за которой, всю зиму боялся подойти к Наташе. А все оказалось гораздо проще, чем я думал. Век живи, век учись, студент!

Мамы, как я и рассчитывал, дома еще не было. И вполне возможно, она сегодня и не появится.

Польский крем, слегка измененный моими стараниями, давно закончился. Но явно помолодевшее мамино лицо таким пока и оставалось. И шел уже второй месяц, как у мамы появился мужчина. Заметить это было несложно. Раньше мама, идя на работу, не залипала надолго у зеркала, а сейчас даже пыталась сделать легкий макияж. Впрочем, без особого успеха. Её терпения хватало лишь мазнуть помадой по губам. Сказывалось отсутствие должной практики.

Первый раз, когда она осталась ночевать у своего Костика, то наговорила мне кучу арестантов. Что, мол, сегодня она останется у подруги, а я, как дурак, действительно, принял её слова за чистую монету.

Но во второй раз этот номер уже не прошел, когда мама начала старую песню, я так загадочно хмыкнул, что она не выдержала и призналась в своем грехе.

Что мне оставалось делать? Только отпустить ей этот грех и сообщить, что она может грешить и дальше, как вполне свободная самостоятельная женщина. Так, что сегодня утром мама сообщила, что после демонстрации они с Костей идут на какой-то фильм, ну а дальше, как получится. Но домой я могу её не ждать.

Поэтому, когда я открыл дверь, в квартире было пусто.

– Отлично, – подумал я и от возбуждения потер руки. У меня сегодня намечался один эксперимент, в исходе которого возможны неприятные запахи. Но кроме меня нюхать их будет некому.

Поставив чайник на газовую плиту, я зашел в свою комнату и, усевшись на табурет в который раз начал с удовлетворением разглядывать плоды своего труда.

Сейчас небольшая комнатка, больше напоминала химическую лабораторию, чем жилое помещение.

Жаль её не видит Инна Константиновна, продавец магазина наглядных пособий и товаров для школьных лабораторий.

В первый раз, когда я зашел в этот магазин, меня встретил её настороженный взгляд.

– Юноша, вы ничего не перепутали? Здесь не обычный магазин. Мы в основном торгуем по безналу, если вам что-то говорит это слово.

В ответ я признался, что учусь на фармацевта и хочу организовать дома небольшую лабораторию.

Подозрительности в глазах пожилой женщины стало меньше, но, продав мне пару фарфоровых ступок, бюретки, колбы и прочее стекло, реактивы отказалась продавать категорически.

– Молодой человек, я вас совсем не знаю, и не понимаю, для какой цели вы покупаете данные реактивы. К примеру, вы просите продать вам азотную кислоту. А вы знаете, что с её помощью можно сделать взрывчатку?

– Вообще-то, взрывчатку можно сделать из чего угодно, – ответил я. Например, из йода, или марганцовки.

– Интересно, откуда такие сведения? – сурово спросила продавщица.

– Прочитал где-то, наверно, в каком-то журнале, – ответил я.

– Не пишут таких рецептов в журналах, – буркнула женщина, но кое-что из запрошенных реактивов поставила на прилавок.

Когда я сообщил маме, что оборудую в своей комнате небольшую лабораторию, та благодушно кивнула.

Бедолага! Она не представляла, какое испытание ожидает её нервную систему. Ведь первым делом, я взялся за создание вытяжного шкафа.

Все просто, без вытяжного шкафа мне не обойтись. Иначе, после моих опытов жить нам придется где-то в другом месте.

Так, что на следующий день вечером я залез на чердак и начал разгребать многолетний мусор, чтобы обнаружить торчащее из досок сверло, которым я вчера насквозь просверлил потолок комнаты.

После этого разметив циркулем нужный диаметр, полотном по металлу начал выпиливать круг нужного диаметра, оставив сверло в центре.

Мама, естественно, к такому событию не могла остаться равнодушной, сообщив, что я балбес и в эту дыру в потолке выдует все тепло. Из-за неоднозначного отношения мамы к моим действиям в беседу вмешались соседи, выскочившие на лестничную клетку, после чего пришлось повысить голос и послать их в далекое эротическое путешествие. Проделав отверстие еще и в шиферной крыше, я вставил в эти дыры приготовленную водосточную трубу, на чердаке замазал щели в потолке глиняным раствором и засыпал утеплителем. А щель на крыше залил битумом. Если учесть, что все это происходило в декабре, то можно представить себе объем работ. Возился я с вытяжной трубой целых три вечера. Умаялся, до невозможности.

После этих трудов сколачивание вытяжного шкафа под внимательным маминым надзором, особых усилий не потребовало. Стекла только пришлось тащить пешком из магазина, потому, что в автобус сесть с ними я не рискнул. Тяга в шкафу оказалась космическая, при открытой заслонке в трубу выдувало даже обрывки фильтровальной бумаги.

Мама, убедившись, что в квартире холодней не стало, немного успокоилась, проверив тягу в шкафу, она посетовала, что в него не влезет бак с бельем, а как бы было здорово в этом шкапе кипятить белье. Но затем она озаботилась правовыми последствиями моей стройки.

Не оштрафуют ли часом нас за такие изменения конструкции, поинтересовалась она. Я, кстати, ответа на этот вопрос не знал, но пообещал выяснить. И занялся дальнейшим обустройством комнаты.

На стены пришлось повесить несколько полок из досок. На этих полках в стеклянных штангласах хранились нужные мне реактивы. Стояли учебники по фармакологии и прочим дисциплинам. Увы, далеко не все реактивы удалось раздобыть. Тот же хлороформ, к примеру, никто мне продавать не собирался. Титровальную установку я собрал сам. Меньше всего хлопот оказалось с дистиллированной водой. Стоило только попросить отца Нины Карамышевой, и тот привез с работы полную десятилитровую бутыль воды. К сожалению, фотоэлектроколориметр оказался мне не по карману, как и микроскоп. Да, собственно, пока они были без надобности. После того, как у меня на столе появились аптекарские весы, колбы, спиртовки, разновески, мама старалась лишний раз вообще не заходить в мою комнату.

Это радовало, меньше задавалось вопросов.

Портило настроение лишь одно, водопровода в нашем доме отродясь не бывало, поэтому мыть лабораторную посуду приходилось в тазике, а воду таскать от колонки, и затем выливать её на помойку. Так, что ни о каком развернутом производстве снадобий думать не приходилось.

Спрашивается, зачем мне понадобилось устраивать на дому филиал ассистентской комнаты аптеки? Дело в том, что прошедшие месяцы я убедился, что мои способности хорошо действуют при условии, что и сам испытываемый образец является лекарственным средством. Увы, воду в вино превращать, мне было не дано, как и заставить её стать лекарством. А посему, исходники для работы мне были нужны качественные.

Естественно, о моей лаборатории, кроме мамы никто не подозревал. Друзей у Витьки Гребнева и раньше не водилось, ну а я за прошедший год тоже их не приобрел. А, где прикажете их брать? В группе я был один одинёшенек, а дружба с девушками чревата проблемами. Да я и не стремился к этому. Слишком разными были наши интересы. Соплюшки, что с них взять? С преподавателями я сходился намного быстрее. Особенно повезло с химичкой, Светланой Михайловной Смирновой. Та сразу почувствовала, что я всерьез интересуюсь химией, и не отказывала мне в небольших просьбах, типа снабдить лакмусовой бумагой, или еще какой-нибудь мелочью. Единственно, раздражало то, что приходилось притворяться, что все это нужно мне, чтобы проделать тот, или иной опыт в пределах школьного курса.

К сожалению, я быстро понял, что, несмотря, на свое оборудование, недалеко ушел от бабы Груни, на глазок делающей свои настои и микстуры. Не было у меня возможности отделять зерна от плевел. Разве что благодаря точным весам и возможности титровать растворы, препараты у меня получались качественней, даже без моего воздействия на них.

Но все же наука великая сила, поэтому вечера я проводил в изучении учебника фармакологии, до которого у моих однокурсниц дело дойдет только через год. Им и без него хватает забот. Нужно учить три языка латинский, английский и русский. Правда на втором курсе русского языка, как предмета изучения уже не будет. Но нам хватит и латыни с английским языком.

Без мамы в квартире было непривычно пусто. Вздохнув, я затопил печку. Хотя сегодня уже первое мая, но по ночам вполне могут быть заморозки до минус десяти градусов. После кружки чая с булкой захотелось спать, но я встряхнулся и направил стопы в свою комнату. Сегодня у меня в планах намечалось создание мази от суставных болей. Конечно, у меня не было для неё таких экзотических препаратов, как масло жожоба, или масло ши. Но в данном случае основным лекарственным средством должна была стать вытяжка из сабельника, пчелиный воск, глицерин и сосновая живица. Заготавливала сабельник в прошлом году Тамара Синицына, так, что качество сырья было еще то. А воск, я, не мудрствуя лукаво, купил в церкви в виде свечей. Правда, пришлось для маскировки зайти вовнутрь и одну свечку зажечь в подсвечнике в каноне за упокой. Иначе бы у монашки, продававшей свечи с лотка у портала, возникли бы вопросы ко мне.

Подобную мазь я делал впервые, поэтому, как обычно имелись сомнения в её эффективности.

Но тут могла помочь только практика, именно она в этом случае является критерием истины. Вот продаст баба Груня баночки три-четыре мази, тогда и узнаем, помогает она, или нет. Аллергии на мои снадобья пока еще не появлялись, и я надеялся, что подобных осложнений на них не будет м в дальнейшем.

Так, что я уселся за свой рабочий стол и принялся размалывать стебли сабельника в фарфоровой ступке. Конечно, пропустить высушенную массу через мясорубку было бы намного быстрей. Но как отреагируют активные вещества растения при контакте с металлом, я не представлял. Поэтому на всякий случай осторожничал.

Размолов стебли с листьями в мелкую крошку, я взвесил их, а затем пересыпал в свободный штанглас и залил 95 % спиртом. Руки слегка дрожали, когда я тратил драгоценную жидкость. Уж больно непросто она мне доставалась.

Пожалуй, из всех реактивов со спиртом у меня было больше всего проблем. И если бы не знакомства бабы Груни пришлось бы пользоваться другими растворителями, к примеру, эфиром. Его, почему-то можно было купить в аптеке без проблем. К счастью в клиентках моей дальней родственницы затесались и медицинские работники. Они то и снабжали её нужным дефицитом. А я потом выклянчивал этот дефицит у бабушки. А той, скрепя сердцем, приходилось делиться со мной. Ведь мои настойки, микстуры и прочие бальзамы сейчас уходили влет.

С вздохом, отставив почти пустой флакон в сторону, я взялся за небольшую емкость с сосновой живицей. Апрель в этом году на мою удачу оказался теплым, и живицу уже можно было собирать. Для моих потребностей и начала сокодвижения вполне хватило. Тем более что для этого не пришлось далеко ходить. Лес, как говорится, рос за околицей.

Часам к девяти вечера я сделал все, что запланировал. И с чувством выполненного долга собрался ужинать.

Но когда я уже собрался взяться за дымящуюся котлету, в дверь кто-то постучал.

Торопливо прожевывая макароны, я направился к двери.

За ней стоял растрепанный Валерка Лебедев. Перегаром от него несло на всю лестничную клетку.

Увидев меня, он сразу затараторил.

– Витька, идем скорее, мамку судороги бьют, и пена изо рта идет.

– Что ты ко мне прибежал? Надо скорую вызывать, – проглотив, наконец, макароны ответил я.

– Ты же в медучилище учишься, первый курс заканчиваешь, знаешь, что делать, а до телефона надо еще дойти, – безапелляционно заявил Валера.

Мысленно я прикинул, что могло случиться с матерью Лебедева. Насколько я знал, она вошла в запой и пила уже вторую неделю. Валерке даже пришлось вернуться домой из общежития, чтобы присмотреть за сестрой.

Соседи его дружно жалели, но регулярно подкидывали мамаше деньги на выпивку.

Вроде бы со вчерашнего дня выпивать она прекратила.

Все понятно. Диагноз я поставил и прихватив флакончик своего «сонного зелья» спустился с Лебедевым на первый этаж в их квартиру.

Глава 17

Мда, с тех пор, как я последний раз заходил в это жилище, лучше выглядеть оно не стало. С порога несло какой-то кислятиной. Две авоськи с пустыми бутылками стояли у стены. У круглого стола, стоявшего посередине комнаты, лежа на затоптанном половике, подергивалась в тонических судорогах женщина.

– Это я собирал, – признался Валерка, увидев мой взгляд в сторону бутылок. – Как пришел домой увидел весь бардак, наорал на мать и попытался порядок навести, относительный. Мамка выступать начала, мол, она без сопливых справится. А потом взяла и грохнулась на пол, завопила, как резаная и начала выгибаться по всякому. Я, как увидел её корчи сразу за тобой побежал.

С дивана на мать боязливо смотрела дочка. Она, видимо, уже спала, когда началась вся эта катавасия, потому, что сидела в одной ночной сорочке и прикрывалась скомканным одеялом.

– Дядя Витя, сделай что-нибудь, чтобы мама дергаться перестала, – плачущим голосом попросила она.

– Ох, горе ты моё! – вздохнул Валерка, взял сестру в охапку вместе с одеялом и унес в свою комнату.

В открытую дверь можно было видеть, как он уложил девочку в свою кровать и строгим голосом отдал приказ лечь спать и не подсматривать.

Я, тем временем, наклонился над Тамарой Михайловной. То, что Валеркина мама попивает, все соседи знали давно, но до потери сознания дело еще не доходило.

– Судорожный синдром на фоне алкогольной интоксикации, – мысленно диагностировал я причину заболевания.

Ну, что же, сейчас можно будет проверить, будет ли работать моя микстура, и сможет ли она заменить другие препараты.

В принципе, приступ у соседки должен закончиться в ближайшие минуты, но отказываться от лечения, не наш метод. Что скажет, тот же Валера, если я просто предложу подождать? Наверно, что-то не очень приятное.

Поэтому, когда он вернулся в комнату, я уже пипеткой капал снадобье в угол крепко сжатого рта больной, раздвинув ей пальцами губы.

– Поможет? – спросил Лебедев.

Я пожал плечами.

– Должно помочь.

Настоящих клонических судорог я так у больной и не увидел. Видимо, приступ подходил к финишу. Оставались только небольшие подергивания мышц. Так, что я надеялся, что все обойдется без проблем, как обходилось у тысяч алкашей в нашей необъятной стране.

И оказался прав. Минут через десять Тамара Михайловна пришла в сознание, обвела мутным взглядом комнату, увидев нас, вяло поинтересовалась, что мы тут делаем. После чего снова закрыла глаза и заснула уже нормальным сном.

Валерка, немного успокоившись, сконфуженно глядел на промокшее платье матери.

– Витька, надо бы мамку на кровать переложить, а она мокрая с ног до головы. Что делать будем?

– Положи клеёнку на кровать, сейчас вдвоём Тамару Михайловну на неё переложим. Может, Елена Ивановна из второй квартиры согласится её переодеть?

– На хер эту старуху! – категорично заявил Лебедев. – Завтра не то, что наш дом, весь район будет знать, что мамка до судорог напилась. Сейчас я клеёнку постелю, маму переложим. Сам её переодену. Если чего случится, так я тебя еще раз позову.

– Вряд ли теперь приступ повторится, – скептически заметил я. – Теперь до утра не проснется. Так, что спи спокойно.

– Ага, заснешь тут, как же? – заявил Валера. – У меня от страху весь хмель из головы выветрился, я ведь такой петрушки в жизни не видал. Зато ты, Витек, удивил, как заправский доктор действовал, как будто всю жизнь алкашей лечил, даже не дернулся ни разу.

Мысленно я засмеялся. Лебедев попал прямо в точку. Хроническими алкоголиками мне тоже приходилось заниматься.

– Хм, а почему бы не попробовать создать препарат для лечения алкоголизма, – подумал я, пока мы перекладывали спящую женщину на кровать.

Но, прощаясь, на всякий случай посоветовал Валере, на завтра вызвать врача из поликлиники.

Тот поморщился, но согласился.

– Ай, теперь похрен, можно и вызвать, все равно уволят мамашу по статье, – вздохнул он. – Она вторую неделю на работу не выходит.

Молча, посочувствовав соседу, я поднялся к себе, обуреваемый новой идеей создать лекарственное средство для лечения алкоголиков.

Врача Валерка так и не вызвал. Несколько дней его мамаша слонялась по двору, как зомби, а затем устроилась на работу санитаркой в больницу. Из детского сада, где она работала нянечкой, её уволили, хоть и пожалели, потребовав написать заявление по собственному желанию.

А мне пока было не до лекарства от алкоголизма.

На девятое мая неожиданно умерла баба Груня.

Вообще-то планы на этот день у меня были большие. Наташа Смолянская не выдержав моего напора, согласилась сегодня со мной встретиться, поэтому я с утра отправился к бабушке, в надежде разжиться небольшой денежной суммой.

Почувствовал я недоброе, когда на стук в дверь она не подошла, как обычно шаркая тапками.

Подождав еще пару минут, полез за ключами.

В квартире было тихо и сумрачно, Обычно баба Груня, как вставала с кровати сразу раздергивала плотные шторы. Но сейчас окна оставались занавешенными. Бабушка лежала в любимой позе на правом боку, и можно было подумать, что она спокойно спит. Дотронувшись до щеки, я понял, что умерла она еще несколько часов назад.

Вздохнув, я отправился к телефону-автомату, вызвать скорую помощь, чтобы зафиксировать смерть Агриппины Маркиановны.

Время было, не вызовное, около пяти часов дня, поэтому скорая помощь приехала моментально.

Бегло посмотрев умершую, пожилой, хмурый доктор сообщил, что сам перезвонит в поликлинику, для того, чтобы участковый врач выписал свидетельство о смерти.

Вопросов мне он не задавал. Да и какие могут быть вопросы, когда умершей старушке было под девяносто лет.

Только вот старушка здорово подсуропила нам, умерев в праздничный день. Страна праздновала День Победы, и ей было не до проблем семьи Гребневых, вынужденной срочно решать проблему похорон.

С телефона-автомата я дозвонился до Карамышевых. В нашем доме телефон был только у них. Трубку взяла Нина, очень удивилась моему звонку, сочувственно охнула, узнав о его причине, и отправилась за мамой.

Та, не заставила себя долго ждать. Взяв трубку, молча выслушала меня и начала давать ценные указания.

– Витя, никуда не уходи, мы скоро приедем.

Под словом мы, она подразумевала своего кавалера.

– Однако! Далеко у них дело зашло, – подумал я, но вслух, естественно, ничего комментировать не стал.

Закончив разговор, снова отправился в квартиру. Там за это время ничего не изменилось. Баба Груня, казалось, мирно спала в своей постели.

Сняв одеяло, я перевернул тело старушки на спину. Похоже, сделал это во время, потому, что на её правой щеке уже появилось трупное пятно. Скрестив руки на груди, я перевязал их бинтом, то же самое сделал и с нижней челюстью. Поправляя подушку, немного её приподнял и увидел, что из разошедшегося шва перины, что-то выглядывает. Какой – то сверток.

Любопытство, как говорится, не порок, но большое свинство. Поэтому я не смог удержаться и, еще распустив шов, вытащил из перины небольшой пакет завязанный бечевкой.

Развернув, обнаружил в нём не только несколько пачек дореформенных банкнот, но и четыре пачки вполне современных двадцатипятирублевок. Видимо баба Груня не смогла обменять старые деньги в 1961 году и хранила их, так, на всякий случай.

– Блин! У меня же дверь не закрыта! – вспомнил я и понесся ёе закрывать.

После этой нечаянной находки, меня одолела жажда кладоискательства.

Кроме десяти тысяч рублей в четырех пачках, я нашел еще несколько заначек, в белье, под газетой в ящике стола. Но тамошние суммы были на порядок меньше, всего на тысячу семьсот рублей.

Все эти деньги я со спокойной совестью приватизировал. Кто первый нашел, того и тапки.

Через час в дверь постучали. Когда я открыл её, в квартиру вошла мама.

– Ты, как тут сынок? Не очень страшно было? – встревожено спросила она.

Я слегка улыбнулся.

– Мама, я же все-таки медик, хоть и начинающий, с чего бы мне трупов бояться?

– Ох, ну ладно тогда, получается, я зря переживала, – как-то сразу успокоилась мама и прошла в комнату.

– Витя, кто тут уже побывал, – спросила она, увидев подвязанную челюсть и руки бабушки.

– Никто, – поняв причину вопроса, – пришлось ответить мне. – Я сам все сделал.

– Молодец, – всхлипнув, сказала мама и заплакала.

Константин Федорович Маркелов, с недавних пор мамин ухажер, зашедший вслед за ней в квартиру, успокаивающе погладил её по плечу.

– Валюша, успокойся, не плачь. Агриппина Маркиановна легко умерла, во сне и прожила почти девяносто лет, дай бы бог так всем прожить.

– Ты не понимаешь, – все еще всхлипывая, ответила мама. – Баба Груня последняя из старых родственников. Всё, теперь в родне только сверстники остались.

Через несколько минут, по-хозяйски оглядевшись, она заявила:

– Так, мужчины, попрошу вас немного погулять, а я начну обмывать покойную.

Глянув друг на друга, мы с Маркеловым пошли на выход.

Погода на девятое мая выдалась отличная. На улице гуляло множество людей. Из репродукторов на крышах звучали песни военных лет, кругом слышался смех и радостные возгласы.

И только мы с Константином выбивались из общего настроения.

– Поехали на кладбище, надо решить вопрос с похоронами, – неожиданно тот сказал мне и направился к, стоявшей неподалеку Волге с обкомовскими номерами.

Я особо не удивился, так, как уже был в курсе, что Костя работает водителем в гараже обкома партии.

Все-таки, что значит должность! На кладбище он моментально решил неразрешимые проблемы, как найти и купить в праздничный день гроб, и нанять людей для копки могилы. Увы, настоящим бизнесом в похоронном деле в нашем городе еще не пахло. Возможно, в столице все это было поставлено на поток, но у нас обо всем нужно было позаботиться самим.

Решив большую часть проблем, и договорившись, что гроб уже сегодня привезут, мы поехали обратно.

Когда мы поднялись на второй этаж, дверь в квартиру была открыта настежь. Баба Груня лежала под кружевным покрывалом на кровати вытащенной на середину комнаты, а вокруг толпился народ. В основном это были соседи по подъезду.

Увидев нас, мама пошла навстречу, Костя не стал дожидаться вопросов и сразу доложил, что гроб и венки привезут ближе к вечеру. С машиной и копкой могилы тоже все решено.

В это время у двери послышался шум.

– Пустите меня, мне надо с тетушкой любимой попрощаться! – раздался надтреснутый голос Тамары Синицыной.

Растолкав старух, она остановилась перед нами.

– Что, Валька, радуешься, сука!? Свела тетушку в могилу и радуешься. Квартиру у меня отобрала своему выродку убогому! – выкрикнула она в лицо маме.

Упав на колени рядом с покойной бабой Груней, Тамара демонстративно зарыдала, потирая глаза, в которых не появилось ни одной слезинки.

– Тётушка, моя любимая, на кого же ты меня оставила, свою племянницу единственную! Я тебя лелеяла, пестовала, с рук кормила, но Валька, змея подколодная влезла между нами, обманула, против меня восстановила, а потом со свету сжила! Но ничего, найдется и на неё управа, за все ответит вместе со своим сыночком ушибленным! – бубнила она, безуспешно пытаясь заплакать.

– Может, милицию вызвать? – шепотом спросил Маркелов.

– Не надо, – хором ответили мы с мамой. – Пусть себе кричит. Присутствующие и так все это слышали не один раз.

Отрыдав положенное время, Тамара встала и, как ни в чём не бывало, деловито спросила:

– Завещание то у вас имеется?

– Имеется, – ответил я.

Соседи с жадным любопытством слушали нашу перебранку. Но если Тамаре это было в радость, то мы с мамой никакого удовольствия от перемывания грязного белья на людях не испытывали.

– Тогда покажите, – потребовала родственница.

– Покажем, не волнуйтесь, – сообщил я. – Время придет и покажем.

Больше в дискуссии по поводу наследства мы не вступали. Тем более что особого наследства, как такового у бабы Груни и не имелось. Денег, как вы понимаете, тоже не имелось, ни единого гроша.

А в квартире я был прописан на вполне законных основаниях. Так, что тетке Тамаре ничего не отколется. А не надо было ссориться со старушкой. Старики в этом возрасте очень обидчивы и меняют свои решения, как флюгер на ветру. Знаю по себе. Хе-хе, шучу.

В общем, день Победы в этом году оказался для нашей семьи не самым удачным днем в году. Тамара так и не ушла до позднего вечера, начиная рыдать и обвинять нас во всех смертных грехах, едва в квартире появлялись свежие уши.

Тем с большим удовольствием я выставил её за дверь, когда паломничество в квартиру, наконец, прекратилось.

Завтра у нас опять намечался трудный день. Поход за свидетельством о смерти, похороны и поминки.

Когда мы остались вдвоем, мама озабоченно спросила:

– Витя, как у тебя с деньгами? Завтра столько трат предстоит.

– Есть немного, – ответил я, чувствуя слабые уколы совести. – Думаю, на поминки хватит.

Говорить маме о своих находках я не собирался. Даже не сомневаюсь, что она попыталась бы наложить на них свою руку и не дать потратить впустую неразумному отпрыску. Но мне, как и любому разумному индивидууму казалось, что именно я смогу потратить такие деньжищи с наилучшей пользой. Разве не так?

Так, что не дрогнувшей рукой я вытащил из кармана заранее приготовленные сто двадцать рублей и вручил их маме.

– Ох, Витька, – вздохнула та, – чтобы я без тебя делала. Спаситель ты мой.

Уколы совести резко повысили свою интенсивность, но моя дубленая кожа их с успехом выдержала.

На следующий день, вооружившись вариантом лайт своих сонных капель, я отправился вместе с мамой на похороны. Трудно сказать, возможно, придется сегодня кого-нибудь отпаивать успокаивающим. Хотя, как правило, на похоронах стариков этого не требуется.

Глава 18

Да, уж, капли можно было с собой не брать. Никому они не понадобились. Кроме нас мамой, Кости и нескольких старух соседок на кладбище никто не появился. Ну, исключая двух алкоголиков, с утра выкопавших могилу и сидевших на куче песка, со скучающими лицами, наблюдая за нами.

Эти же два пособника Харона после прощания с покойной ловко опустили в могилу на полотенцах гроб с телом бабы Груни. Мы сыпанули на него по горсти земли и, дождавшись, когда в сформированную могильную насыпь поставят красную, деревянную пирамидку, расплатились с работниками и отправились на поминки.

Хорошо иметь будущего отчима с машиной, пусть и государственной. По крайней мере, в столовую, где пройдут поминки, мы возвращались на колесах.

На поминках народа присутствовало все же больше чем на кладбище, что несколько обрадовало маму. Поминки проходили в рабочей столовой, где Костя вчера, не подумав, заказал стол на двадцать человек.

Поэтомукогда мы зашли в помещение, мама облегченно выдохнула:

– Слава богу! Почти все соседи пришли. Так, что съедят все. Зря только расстраивалась.

– Конечно зря! – согласился я, глядя в окно, где в сторону входа торопливым шагом двигалась Тамара Синицына с мужем и дядей Леней, которого уже слегка пошатывало. – А если не съедят, то Синицына заберет.

Как ни странно, тётка Тамара больше не выступала, то ли ей не хватало красноречия, то ли не хотелось терять время на разговоры, когда можно было на халяву выпить и закусить. Дядя Леня, как и ожидалось, кое-как пробормотав слова соболезнования, выпал из беседы уже минут через пятнадцать. Мы с Костей оттащили его в уголок зала, спрятав за большой фикус, где дядя Леня благополучно проспал до того, как присутствующие начали расходиться.

Так, что похороны и поминки в этот день прошли у нас тихо и спокойно, без эксцессов.

После поминок у нас разыгралась непродолжительная дискуссия, кто, куда сейчас пойдет. В итоге я отправился на свою новую жилплощадь, а мама с Костей, весьма довольные этим обстоятельством, собрались к нам домой.

Сам Костя овдовел три года назад и жил в настоящее время в скромной барачной однокомнатной квартире вместе с дочкой, довольно острой на язык особой четырнадцати лет. А та в последнее время стала интенсивно интересоваться, отчего любимый папочка начал так часто оставлять её ночевать у бабушки.

Когда Костя с простодушным видом рассказывал об этом, мне так и хотелось ему сказать:

– Да, все твоя Катька прекрасно знает и понимает, а вопросы задает из обычной женской вредности.

Мысленно же я пожалел маму. Кто знает, как у неё сложатся отношения с будущей падчерицей. Уж очень сложный у той сейчас возраст.

Когда собрался уходить, мама все же шепнула:

– Витя, ближе к вечеру приходи домой. Костя все равно ночевать к себе уйдет. Беспокоится за Наташку свою.

– Подумаю, – кратко сообщил я и направился к выходу.

Десятое мая, как и девятое отличилось замечательной погодой. Поэтому я шел, не торопясь, подставив лицо весеннему солнцу, жмурясь от его лучей.

– Гребнев! – послышался удивленный мужской голос. – Ты, почему не на занятиях?

Открыв глаза шире, обнаружил, что чуть не столкнулся с директором училища.

– Все, как всегда, – насмешливо подумалось мне. – За зиму ни разу не встречался на улице с Дмитрием Игнатьевичем. А стоило раз не пойти на учебу, он тут, как тут.

– Похороны у меня сегодня. Бабушка умерла, – ответил я.

Москальченко неуверенно улыбнулся.

– Виктор, если ты так хочешь меня провести, не стоит этого делать. Такими вещами не шутят. – Наставительно произнес он.

– Так я и не шучу, – сообщил я. – Сейчас вот с поминок иду.

Директор явно почувствовал себя неловко.

– Ну, тогда понятно, сочувствую вашей семье, – сказал он и добавил.

– Кстати, давно хотел с тобой поговорить, зайди, пожалуйста, завтра ко мне после первого урока. Хорошо?

– Хорошо, – согласился я и на этом мы разошлись.

По дороге в новое жилище я зашел в гастроном, прикупить кое-чего к ужину.

Вроде бы я поживший, много видевший человек, но дверь в опустевшую квартиру открывал с некоторым трепетом. Видимо, несмотря на возраст, мы все волнуемся, встречаясь со смертью.

В квартире, после того, как вынесли гроб с покойной бабой Груней, оставался жуткий бардак. Полы затоптаны, в углу комнаты на пол были скиданы охапки сухих трав, закрытые драной простыней.

На кухне все дверцы старого буфета были открыты. Короче было ясно, что здесь кто-то что-то усиленно искал.

Что искали, было понятно, при взгляде на распотрошенную перину.

Тяжко вздохнув, я поставил сетку с продуктами на кухонный столик, посмотрел время и начал переодеваться. Благо, мою рабочую амуницию никто не спер.

Когда я начал уборку, времени было около пяти часов пополудни. Когда же вылил последнее ведро грязной воды в унитаз, на часах была половина десятого вечера.

– Мда, Валентина Викторовна меня точно сегодня домой не дождется, – подумал я, поставив чайник на газовую плиту.

За время уборки я курсировал на улицу к мусорному контейнеру раз двадцать. Поэтому устал, как собака, но труды окупились, квартира без хлама показалась намного просторней. Ревизию платяного шкафа я оставил на следующий день. Хотя там, без сомнения уже покопалась тетка Тамара. Видимо, ключи от квартиры имелись у неё в не одном экземпляре. Поэтому на завтра у меня была запланирована еще и смена дверного замка.

Стенной шкаф в коридоре тоже не избежал проверки четы Синицыных, но трогать многочисленные пузырьки с настойками и мазями, заполнявшими его, они не рискнули. Баба Груня не утомляла себя наклейкой этикеток, поэтому узнать, для чего конкретно нужна та, или иная микстура, было сложно.

Я тоже пока не стал трогать содержимое шкафа и собрался ужинать.

Но только я, усевшись за стол, потянулся вилкой за первым куском жареной докторской колбасы, как раздался осторожный стук в дверь.

– Звонок надо будет купить, – подумал я, вставая из-за стола. Натруженные за вечер ноги отозвались умеренной болью.

– Кто там? – спросил я.

За дверью раздалось недоуменное покашливание.

– Мне бы бабу Груню надобно, – ответил старческий голос.

Открыв двери я увидел субтильного дедка, лет восьмидесяти.

– Мальчик, ты кто такой? – спросил он, пытаясь заглянуть за моё плечо, в надежде увидеть хозяйку квартиры.

– Живу тут, – ответил я. – А вы сами кто такой?

– Так, эта, мне бы бабушку повидать?

– Умерла бабушка, сегодня похоронили, – сообщил я.

Дед огорчённо ахнул и прослезился.

– Что же теперь делать, как жить теперича буду – спросил он, обращаясь в никуда.

Я наблюдал за ним с профессиональным интересом. Старческий эгоизм пер из деда со страшной силой. То, что баба Груня умерла, его вообще не волновало, его заботило лишь то, что он остался без своей мази, или настойки. Не знаю, что уж ему баба Груня продавала.

Но клиентуру следовало сохранять, поэтому я спросил:

– Дедушка, а что вы покупали у бабы Груни?

Дед с подозрением глянул на меня и нехотя произнес:

– Микстурку одну она мне делала.

– Какую? – попытался я уточнить.

– Особую, – сообщил собеседник, не вдаваясь в подробности.

Что-то начало складываться в моей голове.

– Дедушка, вы не стесняйтесь, говорите всё, как есть. – ободрил я возможного клиента. – Мы с бабушкой последний год вместе снадобья варили, Может, я найду, что вам нужно.

– Не знаю, – протянул он с сомнением. – Зеленый ты еще, понимаешь ли, хоть чего в этом деле?

Я пожал плечами, вопросительно глядя на деда.

– Аа, ладно, понимаешь парень, микстурку я у неё покупал, чтобы стояк работал. – признался тот.

Сдерживая смех, я поинтересовался.

– Ну, как помогало?

– Еще как, – напыжился дед. – Бабка довольна оставалась.

– Проходите в комнату, – предложил я. – Посидите здесь, сейчас гляну, возможно, такая микстуру бабуля уже сделала.

То, что баба Груня делает и продает такие настойки, я знал, но даже не представлял, что у неё имеется такой необычный покупатель.

Пузырек с темной жидкостью, пахнущей сельдереем, я нашел довольно быстро.

– Сколько вы за неё платили, – спросил я, когда дед признал свое лекарство и убрал его в карман пиджака.

По бегающим глазам деда, сразу догадался, что тот сейчас соврет.

– Так, ты парень, может мне, как подарок отдашь, навроде, как память о покойной старушке. – промямлил он.

– Хорошо, берите, – согласился я, – только в следующий раз такой пузырек меньше чем за десять рублей не отдам.

– За скока, за скока? – возмутился дед. – Парень, совесть то имей! Бабка мне за три рубля такой пузырь продавала. Как раз на месяц хватало. А ты чего, можешь такую настойку сам сделать? – спохватился он.

– Могу, – кивнул я.

Подумав, дед полез в карман, вынул кошелек и, отсчитав от тоненькой пачки три бумажки по рублю, протянул мне.

– Ладно, заплачу, как с Груней договаривались, но смотри парень, ежели обманешь, не сможешь сварить такую же настойку, я из тебя душу выну. Приду со своей Настасьей и выну.

Даже не спросив, как баба Груня умерла и, где её похоронили, дед с довольным видом выскользнул из квартиры и, как мышь начал спускаться по лестнице.

Я же отправился доедать остывшую колбасу, облитую острым томатным соусом. Соус был неплох, в нем в отличие от кетчупов будущего, никаких модифицированных крахмалов и глютаматов еще не имелось.

– Интересно, что сейчас дед делает? – пришла в голову дурацкая мысль. – Разложил уже свою бабку, или нет?

Хмыкнув, я выбросил подобную ересь из головы и начал обдумывать свои шаги по обустройству квартиры.

Затем незаметно начал размышлять о своей новой жизни. Как – то все у меня слишком гладко складывается. Еще год назад я попал в тело, скажем так, весьма недалекого и физически малоразвитого парня, то через год все капитально изменилось.

Мои бывшие одноклассники при встрече на улице меня просто не узнают. Кроме, пожалуй, Нинки Карамышевой, да Светки Птичкиной, девиц встречающихся со мной во дворе почти каждый день.

А теперь у меня полный карман денег и своя квартира, ну, не своя, конечно, государственная, но на данный момент моя.

И как бы эта светлая полоса в жизни не перешла в темную.

В прошлой жизни я был убежденным атеистом, но в этой, моя уверенность в отсутствии некого разумного начала Вселенского масштаба была поколеблена. Потому, что ничем другим я не мог объяснить для себя перенос в новую жизнь.

– Поймав себя на этих размышлениях, зло выругался и отправился спать. Утро, как говорится, вечера мудреней и нечего задумываться о пустом. То бишь, искать причины, по которым тебя переселили в новый мир. Надо просто жить и радоваться новой жизни, используя по полной программе свои знания о прошлом.

– Проснулся часов в семь утра. Как раз, когда кукушка на ходиках выскочила из гнезда и звонко огласила начало дня.

Ночевал я на старом видавшем виды диване. Вроде бы предрассудков у меня никаких не имелось, но на кровать бабы Груни лечь я пока не рискнул.

Можно было бы встать и позже, но, к сожалению, мне придется еще ехать домой за портфелем с учебниками и халатом.

Так, что я по быстрому позавтракал, подойдя к комоду, поправил черную ленточку на фотографии бабы Груни, после чего оделся и помчался на автобусную остановку.

Маме явно не понравилось мое решение остаться на ночь в квартире бабушки, и пока я собирался на учебу она не преминула мне об этом сообщить.

– Мам, давай об этом поговорим вечером. – отмахнулся я от её придирок и отправился на учебу.

Мой приход в аудиторию вызвал нездоровое оживление. Еще бы! За весь учебный год я вчера впервые не явился на занятия. После моих объяснений ажиотаж спал. Смерть какой-то там бабули не повод, чтобы о нём долго задумываться молодым людям.

После первого урока, я как и обещал, отправился в кабинет директора училища.

Секретарша сидевшая в приемной окинула меня равнодушным взглядом и кивнула в сторону двери кабинета.

– Проходи, Дмитрий Игнатьевич уже на месте, – сообщила она.

Зайдя в кабинет, я поздоровался и молча ждал, что будет дальше.

– Проходи, присаживайся, – предложил Москальченко.

Когда я примостился на стуле, он продолжил.

– Ко мне обратились ребята из комитета комсомола с просьбой, принять тебя на полставки художника оформителя. Они уверял меня, что ты вполне справишься с этой работой.

– Можно уточнить, а что за ребята вас об этом просили? – невинно поинтересовался я.

Москальченко ехидно улыбнулся.

– В частности об этом просила Наташа Смолянская, секретарь нашей комсомольской организации, – уточнил он и продолжил:

– Ну, так, как ты на это смотришь? Потянешь эту работу, или мне надо будет искать кого-то на стороне?

– А можно уточнить объем работы?

Директор вздохнул и приступил к рассказу.

В общем, все оказалось не так уж страшно. Но это выглядело так со стороны работодателя, Тот же понятия не имел, что у меня имеется другой, более серьезный источник дохода, тоже требующий немало времени.

На раздумья времени мне никто не давал, поэтому я согласился, чем вызвал довольную улыбку Дмитрия Игнатьевича, после чего отправился на второй урок. Сегодня придется задержаться в училище, чтобы официально оформиться художником и познакомиться с местом работы, расположенном в подвале здания.

На урок я все же опоздал, но отговорился тем, что имел беседу с директором. На, что даже у Интерны Александровны не нашлось язвительных замечаний.

Глава 19

После уроков я отправился в к нашей кадровичке. Роза Павловна Елкина, очень бодрая женщина лет сорока пяти успевала работать за весь отдел кадров, которого в нашем училище никогда не было, как и выделенного для этой цели кабинета. Роза Павловна работала в канцелярии, где для неё был выделен стол и сейф.

Но когда я зашел туда, в помещение кроме кадровички никого не было, хотя рабочего времени оставалось еще полчаса.

– А, Гребнев, наконец, явился, – прокомментировала она моё появление.

Я пожал плечами.

– Буквально пару минут назад закончился последний урок. Раньше никак не мог подойти. – заметил я в ответ.

– Ну-ну, – неопределенно пробормотала женщина. – Ладно, садись и пиши заявление о приеме на работу.

Пока я писал заявление, Роза Павловна рассматривала меня, как редкий экспонат.

По её виду было понятно, что ей до смерти хочется меня о чём-то спросить.

И когда я протянул ей листок с заявлением, она все же решилась.

– Виктор, вы действительно живете один в квартире умершей бабушки?

– Хм странные вопросы вы задаёте, Роза Павловна, – сообщил я равнодушно. – Хотелось бы узнать, источник ваших сведений?

Дама, улыбнулась.

– Увы, Виктор, все банально просто. Я работаю с почтой училища и ежедневно её разбираю. Так, что мне повезло первой ознакомиться с анонимным письмом, обвиняющим вас в смерти бабушки.

– Вы уже успели ознакомить Дмитрия Игнатьевича с этим пасквилем?

– К сожалению, не успела, – вздохнула кадровичка. – Почту сегодня поздно принесли, я только разбирать начала.

А мне можно взглянуть на это письмо? – спросил я без особой надежды.

– Без проблем, – заявила Елкина и подала мне вскрытый конверт с торчавшим из него письмом.

Почерк Тамары я узнал без труда, и, не удержавшись, негромко рассмеялся.

Но, заметив удивленное лицо Розы Павловны поспешил объяснить той, что письмо отправлено моей дальней родственницей, очень рассчитывающей на эту квартиру.

После чего добавил с тяжким вздохом:

– Уверен, что подобные письма будут направлены во все инстанции. Так, что Роза Павловна вы оказались первой ласточкой в этом деле. Думаю следующим на очереди для встречи со мной появится наш участковый.

Забрав мое заявление, Елкина спрятала его в сейф и заявила, что оформит все завтра, благо, что директор завтра на месте и с утра подпишет приказ о приеме на работу.

Спорить я, естественно не собирался. Однако вопросы со стороны собеседницы не иссякли.

– Витя, мне одна знакомая рассказала, что твоя бабушка могла грыжу «зашептать» у ребенка, и всякие отвары и настойки готовила.

Это правда? – с непонятной надеждой спросила она.

Я задумчиво хмыкнул. Вопрос оказался каверзный. Понятно, что Елкиной что-то было нужно от меня. Однако, меньше всего мне бы хотелось, чтобы по училищу поползли слухи о моих талантах. С другой стороны, судя по услышанному, слухи уже появились. К сожалению, баба Груня умерла и мне больше не удастся прятаться за её спиной.

– Отчасти, правда, – вздохнул я. – Бабуля была изрядной травницей. Много к ней больных приходило.

В ходе дальнейшей непродолжительной беседы я сообщил, что слишком мало времени жил с бабушкой, чтобы перенять её науку.

Разочарованная женщина отпустила, наконец, меня, сообщив, чтобы завтра я подошел расписаться в приказе и принес трудовую книжку.

Время подходило к шести вечера, однако мне захотелось посмотреть на будущее место работы, поэтому я после недолгих объяснений забрал ключ у гардеробщицы и спустился в подвал.

Искать комнату художника долго не пришлось. Около неё навалом лежали портреты членов Правительства, Политбюро и прочих властных структур.

Несчастные вы изображения, – подумал я об изображенных на портретах деятелей. – Годами валяетесь в пыльном подвале и выбираетесь наружу два раза в год.

А некоторые останутся здесь на долгие времена, если их оригиналы умрут за это время, или кому-то из них дадут хорошего пинка.

Подняв портрет лежащий сверху, вгляделся в хмурое лицо Леонида Ильича.

– Ты прям, как Гамлет, Брежнева разглядываешь, – раздался позади меня мужской голос.

Повернувшись, я обнаружил, что на меня смотрит невысокий старикан, чуть ниже меня ростом в рабочем комбинезоне. За ухом у него торчал карандаш, а в зубах сигарета.

– Добрый вечер, а при чём тут Гамлет? – спросил я у седого круглолицего мужчины.

– Привет, молодежь, – эхом отозвался тот. – На днях жена затащила в кино. Сказала очень хороший фильм. Так в нём этот принц датский на череп Йорика также глядел, как ты на Леонида Ильича. А вообще, я там чуть с тоски не помер. Тьфу! Глядеть не на что. Хотя нет, бывает еще хуже, ты парень, фильм «Иваново детство» видел?

Я кивнул, удивленный встречей со странным кинокритиком.

– Так, вот, – продолжил дед свою мысль. – До сих пор не понимаю, как такую х. ню разрешают показывать. Я думаю, что у режиссера не все дома. Я своей старухе так и сказал, а она завопила, что я не понимаю современного кинематографа, за двадцать пять лет службы в войсках весь ум растерял.

Я улыбнулся, но никак не прокомментировал рисковые и спорные высказывания собеседника. И постарался свернуть разговор на более актуальные темы.

– Меня Виктор зовут, теперь буду вашим соседом, вы наверно, столяром-плотником работаете?

– Именно так, кивнул тот. – Меня Григорием Ивановичем Светловым зовут, а ты, как я понимаю, будешь у нас художником подхалтуривать?

Мы вместе зашли в мою так сказать, студию. Светлов шел за мной, как привязанный, периодически ловко выдувая кольца сигаретного дыма изо рта.

Комната оказалась неожиданно большой и пустой. На заляпанном краской столе громоздилась гора пустых банок из-под гуаши, Плакатные перья валялись в художественном беспорядке на полу рядом кумачовым транспарантом с недописанным на нём лозунгом «Миру Ми..». Причем последние две буквы явно смотрели в разные стороны.

– На этом лозунге Леонтьич и сломался, – сообщил Григорий Иванович. – Заснул на нём, а утром его завхоз нашла и докладную написала.

Не знаю, что с ним тогда случилось, мы всего-то по бутылке употребили. Может, устал сильно?

– Кстати, парень? – Светлов с надеждой уставился на меня. – Ты, как, с зеленым змием дружишь? Может употребим по маленькой?

– Не дружу, решительно отрезал я.

– Не дружишь и хорошо, – сразу перестроился собеседник.

В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что Григорий Иванович демобилизовался из армии в звании полковника, получает хорошую пенсию, но дома ему скучно, вот он и начал работать столяром в медучилище, тем более, что работать с деревом ему всегда нравилось.

При том, он так ловко вытянул из меня всю мою короткую биографию, что я задумался, в каком таком подразделении служил этот ушлый товарищ. И так ли случайно наш разговор начался с провокационного вопроса о Леониде Ильиче.

Затем мы перебазировались во владения столяра. В мастерской Светлова было гораздо уютней, чем у меня и чище.

Здесь Григорий Иванович еще раз безуспешно попытался меня соблазнить на выпивон. Могу представить, как они тут бухали с уволенным художником.

Отказу он особо не удивился, только печально развел руками, убрал бутылку столичной водки обратно в шкафчик и начал собираться в сторону дома. Но перед этим обрадовал меня заявлением, что длительные каникулы мне не светят, как и ему, мне придется ближе к августу выйти на работу, чтобы подготовить училище к новому учебному году. В принципе, для меня это новостью не явилось, и я не особо расстроился.

Интермедия.


– Ирочка, привет, – в телефонной трубке раздался голос Розы Павловны.

– А, Розочка, добрый вечер, – ответила Ирина Леонидовна Бархатова директор Прионежского ОРСа. Полная женщина лет пятидесяти пяти с остатками былой красоты на начинающем увядать лице, лежала сейчас на румынском диване, слушая голос подруги из трубки венгерского телефона цвета слоновой кости.

Молодой симпатичный парень, сидя на полу, разминал ей стопы, аккуратно перебирая пальчики с маникюрными ногтями.

– Ирочка, звоню по поводу твоей просьбы, – продолжила Елкина. – Сегодня познакомилась с мальчишкой, о котором ты говорила. Не знаю, что вы все в нём нашли. По-моему он вообще звезд с неба не хватает, странный какой-то.

Когда я речь завела о его бабушке, и анонимном письме, он глазом не моргнул, сообщил, что ожидал подобного.

Моих же намеков, что можно быстро решить его проблемы, он вообще не понял. Знаешь, я давно здесь работаю, каждый день студентов вижу. Но с этим парнем контакта не могла найти. Так и не выяснила, научила его бабка чему-нибудь, или нет.

– Милый, – выслушав подругу, обратилась дама к своему массажисту. – Будь добр, собери нам на кухне небольшой перекус и достань из бара бутылочку португальского портвейна.

Молодой человек с готовностью вскочил и направился на кухню.

– Роза, – зашептала в трубку Ирина Леонидовна. – Ты должна мне помочь.

Я точно знаю, что нужная микстура у покойной была. Я даже в курсе, что последнее время её делал именно этот мальчишка. Выручай, родная. У меня совсем мизер остался. Антоша с каждым днем все холодней ко мне относится. Боюсь, что он вообще меня бросит.

Услышав, как скрипнула дверь, женщина заговорила громче.

– Да, дорогая, конечно. Буду ждать твоего звонка.

Положив трубку, она смотрела, как её любовник слегка согнувшись, вкатывает столик с вином и закусками в комнату.

В это время Роза Павловна в своей квартире зло кинула телефонную трубку.

– Боже мой! Ирка совсем голову потеряла со своим Антошей. Микстурами его поить собралась. Господи, какая дура! Явно с жиру бесится. Куда этот Антон от неё денется дон Жуан хренов. Ни работы ни образования, а тут сыт, пьян и нос в табаке. На работу ходить не надо, Якобы сторожем на складе работает.

Ай, ладно, дело её, главное, чтобы мне румынский гарнитур мебельный вовремя пришел и обещанный холодильник «Розенлев».

– Дорогая, ты кого там недобрым словом поминаешь? – донесся из соседней комнаты голос мужа.

– Да есть тут кандидатуры, – нехотя отозвалась Роза Павловна, и уже другим тоном продолжила, – Борюсик, ты наверно кушать хочешь? Подожди еще минут десять, я котлеты дожарю.

За ужином она периодически вздыхала, смотрела на своего пузатого, полысевшего супруга и никак не могла выкинуть из головы картинку, как её давняя подруга активно занимается сексом с молодым двадцатипятилетним жиголо. Ей, при всем желании, такое не светило. Увы, ну не работала она директором районного ОРСа, не имела доступа к дефицитным товарам. И лишних денег у неё тоже не имелось. Зато имелся муж, вспоминавшей о своих прямых обязанностях не чаще раза в месяц и не дольше чем на две минуты. Но денег домой он приносил существенно больше, поэтому Роза Павловна супруга берегла и изменяла ему только в нечастых поездках в санаторий по профсоюзной путевке.


Когда я вышел на улицу, время уже двигалось к семи вечера. Домой я решил не ходить, там меня ожидал неприятный разговор с мамой.

– Отправлюсь, пожалуй, на своё новое место жительства, подумал я и зашагал по новому маршруту. По дороге в сторону квартиры, я почти привычно зашел в кулинарию, надо было что-нибудь купить на ужин. Холодильник у бабы Груни в наличии имелся, видавший виды «Саратов 2». Но даже такой небольшой агрегат в кухню поставить ей не удалось. Так что он шумел себе в коридоре и в первую ночь заставлял меня, судорожно вскакивать с дивана при выключении и отключении. В его испаритель практически ничего нельзя было положить. Разве что миску с водой, для получения льда. Собственно, у нас с мамой дома стоял точно такой же холодильник, только шумел он немного тише. В кулинарии я взял несколько котлет, густо обвалянных в панировке и сто грамм селедочного масла. Видимо, заведующая была достаточно продвинутым начальником, в других кулинариях селедочного масла не было и близко. Хотя, что его не делать? Селедки, сколько хочешь, продается, сливочного масла тоже. Соленое, несоленое, шоколадное, вологодское. До его будущего дефицита еще не один год. Но без миксера заниматься изготовлением селедочного масла мне не хотелось. Лучше взять готовое.

Придя, домой первым делом включил на кухне газовую колонку и залез под душ. Целый год новой жизни я был лишен такого удовольствия, ну не совсем, все-таки раз в неделю в баню я ходил. Хотя удовольствие было относительным. Без гибкого шланга мытье были не совсем комфортным. Так, что я мысленно, разглядывая грязные стены ванной комнаты, сделал еще одну отметку, найти резиновый шланг для душевой насадки и помыть стены.

После душа принялся готовить ужин, пытаясь выбросить из головы, не к ночи вспомненного Поселягина. Уж очень часто тот любил упомянуть, как его герои в книгах варили аппетитные супчики, ели сало с чесноком и заедали гречневой кашей.

– Хотя вроде о котлетах он ничего не писал – подумалось мне. – Зато грибы с молоком употреблял частенько.

Положив на тарелку сразу две котлеты с макаронами, я, наконец, собрался поужинать.

Но, по закону подлости, как и вчера в двери уверенно постучали.

– Опять деду неймется? – предположил я, осторожно выбираясь из-за стола. В крохотной кухне сделать это было затруднительно.

Однако, открыв дверь, я увидел рыжую востроносую девчонку, ростом мне по плечо в легком сатиновом платьишке и кофте. Майское солнце изрядно наградило её веснушками, что здорово ей шло.

Увидев мой вопросительный взгляд, она буркнула:

– Я Катя, мой папа сегодня снова ушел к твоей маме.

– Ушел и что? – спросил я, встав в дверях.

– Ничего, – буркнула девочка, – Дай пройти.

– Зачем?

– Затем.

– Не пущу, пока не пойму, зачем тебе это надо. И вообще девочки твоего возраста поздно вечером к парням в гости не ходят. – Наставительно сообщил я.

– Нам надо поговорить, – сообщила Катя.

Поняв, что девчонка не отвяжется, я вздохнул и пригласил её зайти.

Когда за ней захлопнулась входная дверь, из Катиных глаз вдруг ушла уверенность. Оставшись со мной наедине, она явно испугалась.

– Не бойся, снимай свои босоножки, бери тапочки, и проходи на кухню, сейчас мы чаек организуем, – сообщил я.

Увы, чайком дело не обошлось. Осмелевшая девица, такими жадными глазами смотрела на мой ужин, что пришлось делиться и оставшиеся две котлеты ушли ей в тарелку.

– Нам нужно разлучить эту парочку, – сообщила Катя, покончив с первой котлетой и интенсивно запивая её чаем.

– И зачем? – поинтересовался я.

Неужели непонятно? – хмыкнула семиклассница. – Папа только мой и ничей больше, я не хочу делить его с посторонней женщиной. Не хочу быть Золушкой.

А ты, Витя, тебе ведь тоже не хочется, чтобы твоя мама жила с чужим мужчиной. Разве не так?

– Мда, детский сад, штаны на лямках. И что с этой пацанкой мне делать? Ладно, я, как-нибудь переживу этот рыжий переполох. Но маме тяжко придется.

Такие мысли бродили у меня в голове, пока я думал, как ответить частной собственнице, стремящейся прихватизировать собственного отца.

Глава 20

Пока я раздумывал, что сказать девочке, та неожиданно нашла другую тему для разговора.

– Витя, папа говорил, что ты помогал бабушке готовить травяные настойки. Этому сложно научиться?

Я улыбнулся:

– Нет, уж дорогая, ты меня с мысли не сбивай. С лекарствами разберемся в другой раз. Давай поговорим лучше о твоем отце. Вернее, вначале о тебе. Ты уже думала, кем станешь после окончания школы?

Рыжая неуверенно пожала плечами.

– Не знаю. Мне же еще три года учиться. Но, наверно я буду поступать в институт. Правда, в какой, пока не решила.

– Ну, а когда окончишь институт, что будешь делать?

– Наверно, пойду работать.

– Вот именно, пойдешь работать, замуж выйдешь, дети появится, ведь так?

Девчонка, услышав мои слова, покраснела, на её веснушчатом лице это больше напоминало пламя.

– Наверно, – смущенно прошептала она.

– Ну, и в какой роли в своей будущей жизни ты видишь отца? Все эти годы он будет жить с тобой с твоей семьей и сопельки вам подтирать? А он, между прочим, тоже имеет право жить так, как ему хочется. Почему он должен жертвовать своей жизнью ради того, чтобы выполнять твои хотелки? Ты выйдешь замуж, будешь жить семейной жизнью, а он, отдав полжизни тебе, останется одиноким никому не нужным стариком.

– Неправда, – возмутилась девчонка. – Папа будет жить с нами. Я никогда его не брошу.

Я усмехнулся.

– Так все говорят, только реальность часто оказывается совсем другой. Да и зачем ему это нужно. Твоему отцу всего сорок один год, он вполне может жениться на моей маме, они еще успеют нам брата, или сестричку соорудить.

– Какие дети? – потрясенно уставилась на меня Катя. – Наши родители же старые совсем. У папы уже на висках седые волоски появились.

– Седые волоски появлению детей не мешают, – сообщил я и продолжил.

– Все, на сегодня лекция окончена. Время почти девять часов. Пора домой, баиньки. Я тебя провожу до дома, а то бабушка, небось, уже все окна проглядела, думает, куда внучка пропала. А ты дома в свободное время хорошенько подумай о моих словах и о том, как сделать так, чтобы твой отец чувствовал себя счастливым человеком. Кстати, моя мама совсем не похожа на мачеху из сказки о Золушке, поэтому не переживай, разбирать крупу никто тебя не заставит.

Катя, молча, с надутой физиономией, поднялась из-за стола и направилась к двери.

– Не надо меня провожать, сама дойду, – заявила она, когда я начал одевать сандалеты.

Спорить я не стал, просто продолжил одеваться.

Час пик уже давно закончился, и ждать автобус предстояло очень долго, поэтому мы пошли пешком. Новостройки прошли довольно быстро и очутились в старом районе города, построенном сразу после войны. Одноэтажные и двухэтажные бараки тянулись по улице Черняховского мрачной, темно- серой полосой.

Когда мы пошли дворами, ближе к бараку, где жила Катина бабушка, девочка неожиданно взяла меня под руку и гордо вскинула голову.

Суть этого поступка дошла до меня не сразу. А лишь после того, как мы завернули за угол очередного барака, и там я увидел, что на скамейках под тополями сидят несколько парней и девчонок. Те без особого интереса проводили нас глазами.

Когда мы подошли к подъезду, девочка буркнула:

– Спасибо, что проводил.

После чего направилась к двери. Я попрощался и, не удержавшись, легонько дернул её за толстую рыжую косу.

От Кати послышался легкий смешок.

– Не заигрывай, как маленький, – сказала она и скрылась в дверях.

– Черт, хотел ведь замок поменять, – размышлял я на обратном пути. – Разошелся, понимаешь, девчонку жизни учу, похоже только время зря потратил. Надеюсь, хоть что-то смог ей втолковать. Ладно, утром пораньше встану и займусь дверью. Кто эту Тамару сумасшедшую знает, вдруг решит снова квартиру осмотреть, не дай бог, подкинет какую-нибудь пакость.

Были легкие опасения, что местные ребятишки пристанут ко мне с просьбами, типа, парень дай закурить. Но подростки, увлеченные беседой с девчонками, лишь мельком проводили меня взглядами. Понятное дело, Катю, появляющуюся здесь эпизодически, они за свою не считали, наверно, из-за этого и не обратили на меня особого внимания. Для кого Катерина устроила цирк с хождением под руку, я так и не понял. Похоже, зря старалась.


Интермедия

В комнате, несмотря на задернутые шторы было еще светло. Конец мая, белые ночи уже набирали свой разбег. На двухспальной кровати лежала пара. Женщина, прикрытая простыней, спала, приоткрыв рот. Лежащий рядом мужчина не спал, уставившись тяжелым взглядом в потолок. Решив покурить, Константин Маркелов вздохнул и начал выбираться из кровати. Из-за провисшей от тяжести двух не худеньких тел панцирной сетки, сразу это сделать не удалось. Кровать внушительно заскрипела при его движении.

– Ты куда? – спросила проснувшаяся от скрипа Валентина, нервно надергивая на себя сползшую простыню. Спать голышом она не успела привыкнуть при муже, слишком мало она с ним прожила. Тем более стеснялась этого сейчас, после многих лет практически монашеской жизни, когда в любой момент к ней в спальню могли забежать двое сорванцов.

– Покурю, – ответил мужчина, надел семейники, чтобы не светить голым задом, после чеговышел на кухню. Усевшись на стол у окна, закурил, выдувая дым в открытую форточку.

Женщина, тем временем тоже встала, накинула ночную сорочку, поверх неё кофту и тоже вышла на кухню.

Будильник на буфете показывал почти двенадцать ночи.

– Поставлю чайник? – спросила она.

– Поставь, – эхом отозвался Константин. – Можно и чайку попить.

– Чего такой смурной сидишь, из-за чего не спится? – как бы между делом поинтересовалась Валентина, стараясь скрыть озабоченность.

– Успокойся, солнышко мое, – улыбнулся Костя. – Это мои проблемы, к тебе они отношения не имеют.

– Как это не имеют? – возмутилась женщина. – Мы же вроде бы сходиться собираемся, жить вместе. Значит и проблемы будут у нас одни на двоих. Давай, рассказывай.

Мужчина привычно залез пятерней в волосы на затылке, и признался:

– Понимаешь, с Катькой у меня нелады. Не знаю, что и делать? Сегодня опять со скандалом к теще отвел.

– Так зачем тащишь девочку к старухе. Пусть бы дома ночевала. Большая уже, четырнадцать лет.

– Больно у нас в доме контингент ненадежный, – пояснил Костя. – Алкаши, да зэки бывшие. Прознают, что девочка одна в квартире, начнут в двери да окна стучать, ломиться.

Женщина усмехнулась.

– Все понятно, боишься девку одну оставлять. Я тебе ведь не раз уже говорила, забирай её и переезжай ко мне. Витька, последние дни вообще домой не появляется, так, что Катьку в его комнату поселим. Парень у меня самостоятельный, да, что говорить, ты сам его видел, он вполне без моего пригляда проживет.

Константин тяжко вздохнул.

– Не хочет, зараза, рыжая, переезжать. Втемяшилось ей в голову, что Золушкой у тебя станет. Боюсь, если будем жить вместе, она жизнь нам капитально подпортит.

– Ну, и что ты надумал? – спросила женщина, хмуря брови.

– Ничего в голову не идет, – признался мужчина. – И с тобой быть хочу, и дочку не могу обидеть.

– Мужики, – презрительно протянула Валентина. – Ничего сами решить не можете, все на нас перекладываете. В общем, милый друг, ты определись, наконец, с кем хочешь остаться со мной и дочкой, или только с ней. Другого пути у нас все равно нет. Если же рассчитываешь ко мне вот так, иногда бегать перепихнуться, то сразу тебе говорю, этого не будет.

И вообще, чего-то ты сегодня задержался у меня. Пей свой чаек и проваливай к бесу.

– Валь, ну что ты говоришь! Ты, что меня выгоняешь? – возмутился Костя.

Но, заметив злой взгляд женщины, замолчал. В два глотка допил чай, оделся, неловко ткнулся губами в щеку любовницы и ушел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Когда внизу послышалось хлопанье подъездной двери, Валентина заплакала навзрыд, крупные слезы катились по её щекам, а она только тихо шептала:

– Ох, ну, что я за дура, сама мужика выгнала, сама.


Вроде бы, возвращаясь домой, хотел сразу лечь спать. Но чёрт дернул заглянуть в настенный шкаф с зельями.

– Надо бы разобраться, в конце концов, что там, у бабы Груни намешано, – подумал я.

Расставив разносортные фуфырьки на столе, задумался.

– Может, выкинуть все на фиг и не париться, тут явно одним вечером мне не обойтись.

Однако выкидывать ничего не стал и приступил к исследованию бабкиного наследства.

В принципе дело шло довольно успешно. Когда отобрал и выкинул в помойное ведро все, долго не хранящиеся отвары, оставив только мази и спиртовые настойки, стол сразу освободился от половины содержимого.

Уселся я за стол в одиннадцатом часу, поэтому удивился, услышав стук в дверь. Кинув взгляд на ходики, обнаружил, что время уже половина первого.

Встав, я направился к двери, мысленно матеря неизвестного полуночника.

Спросив на всякий случай, кто хочет меня видеть, услышал в ответ знакомый голос.

– Витя, открой, это я, Костя.

Настроение сразу скакнуло вниз. Открывая дверь, я готовился к неприятным новостям.

– Костя, ты чего так поздно пришел, что-то с мамой случилось? – спросил я, разглядывая будущего отчима. Надо же сегодня просто вечер встреч с семейством Маркеловых, ну за что мне такая непруха?

Вид у того был всклокоченный. А из бокового кармана пиджака торчала початая бутылка Московской водки.

– Ничего с твоей мамой не случилось, живее всех живых, – мрачно ответил он. – Витя прости, что так поздно, мне надо с тобой поговорить.

– Проходи, раз пришел, – вздохнул я. – Идем на кухню, там поговорим.

Где успел водкой разжиться?

– Да это, так, ерунда, купил у таксиста, пока к тебе ехал.

– И даже успел полбутылки выпить.

– Не смейся, Витёк, у меня сердце болит, а выпью, вроде легче становится, – пожаловался сорокалетний, моложавый мужик. – Я с Валей поругался. Вот пришел к тебе, как последней инстанции, пожаловаться на судьбу. Ты ведь мать свою лучше знаешь, подскажи, как мне с ней помириться.

– Ну, для начала, советую водкой горе не заливать, – сказал я и, забрав бутылку, убрал ее в сервант.

Маркелов, усевшись за стол, не удержался от комментариев.

– Смотрю, ты даже по ночам свои микстуры варишь.

– Да не мои это микстуры, – отмахнулся я. – От бабы Груни остались, вот разбираюсь, что выкинуть, а что придержать. Ладно, Костя время позднее, тебе завтра на работу, мне на учебу, давай выкладывай, что там у вас произошло.

Однако Костя начал с комплиментов.

– Витька, я ведь не просто так к тебе заявился. Мне, когда Валя о тебе рассказывала, думалось, пацан, да пацан, шестнадцать лет, всего на два года старше моей Катьки. Но когда поближе познакомился, сразу понял, ты не пацан, ты взрослый мужик. Не знаю, как уж ты так получилось, но между тобой и Катей разница, как межу небом и землей.

Вот, как серьезный мужик и посоветуй, как мне дальше быть. Что делать?

– Ну, для начала, расскажи, что там у вас произошло? – снова напомнил я.

Услышав рассказ Маркелова, мысленно повторил свои же мысли, после разговора с его дочерью.

– Детский сад, штаны на лямках, дураков не жнут, не сеют, они сами рождаются.

– Все с вами понятно, что с мамой, что с тобой, – сообщил я. – Короче, действовать будем так.

Завтра вечером приходишь к маме на работу, не забудь цветы и проси прощения за свои слова.

– За что просить прощение? – уставился на меня Константин. – Я же ничего такого не говорил.

– Неважно, говорил, не говорил, попросить прощения язык не переломится. Женщины, они такие, мы у них всегда виноваты без вины.

После этого говоришь, что вместе с Катей в субботу приходите к нам в гости.

– Не пойдет она, – буркнул мужчина. – Я ей сто раз предлагал.

– Пойдет, – сообщил я. – Никуда не денется, вот увидишь. Я же со своей стороны проведу с мамой беседу, так, что с ходу вас не выгонят. Единственно, что я прошу, ты уж определись, пожалуйста, чего сам от жизни хочешь, жить с любимой женщиной, воспитывать дочь, возможно, и других детей, или остаться жить с дочерью и жить одиноким вдовцом, когда она выйдет замуж и ускачет из дома.

Разговор у нас затянулся. Костя еще долго пытался мне объяснять, как он любит мою маму и жить без неё не может.

Естественно, пришлось оставить его ночевать у себя. Уговаривать не пришлось, он без особых сомнений улегся на кровать бабы Груни и сразу захрапел. Все-таки водка иногда помогает.

Утро, как говорится, добрым не бывает, поэтому проснулись мы оба не в лучшем настроении.

– Спасибо, что бутылку спрятал, – поблагодарил Костя во время завтрака. – Сегодня везу первого секретаря в район, так, что от медосмотра не отвертеться. Уволить, может, и не уволили, а неприятностей огрёб бы по самое не хочу.

– Пожалуйста, – ответил я. – Водка мне самому пригодится, пару флаконов настоек сделаю.

– Слушай! – оживился собеседник. – Мне Валя такие чудеса о тебе рассказывала. Неужели правду говорила?

– Ох, женщины! – мысленно возмутился я. – Ну, неужели так трудно держать язык за зубами. Ведь торжественно клялась никому не слова не говорить.

Вслух же заметил:

– Понятия не имею, о чём тебе мама рассказывала. Никаких чудес у меня не имеется. Просто понравился бабе Груне, она и взялась меня учить. Жаль, только не долго эта учеба длилась.

Костя хитро усмехнулся.

– Не свисти, я ведь рядом с Тепловым Василием Ивановичем живу, мы тут с ним вчера тебя вспоминали.

– А это еще кто такой? – удивился я. – Не знаю никакого Теплова.

– Знаешь, знаешь, пару дней назад ему микстурку интересную продал.

До меня сразу дошло, кого мой собеседник имеет в виду. Вроде бы и город у нас всего-то двести тысяч населения, а всё равно почти все обо всех знают. Большая деревня, что ни говори.

Так, что известность моя растет не по дням, а по часам.

– Я чего этот разговор завел, – продолжил Константин. – У Катьки моей, две бородавки на руке, комплексует девка из-за них. Сможешь чем-нибудь помочь.

Ага, теперь мне стало понятно, чего вчера Катя, старалась ничего не делать левой рукой. Бородавки, значит, прятала.

– Без проблем, – ответил я и, порывшись, достал из шкафа пузырек с темной жидкостью.

Костя молча выслушал инструкцию по применению, но по его лицу было видно, что он чем-то недоволен.

– Что не так? – я сразу спросил его.

– Понимаешь, Витя, мы такой настойки чистотела, наверно литр перемазали и все без толку, – сообщил он.

– Не знаю, где вы её покупали, поэтому ничего говорить не буду, а эту настойку делала еще баба Груня, так, что бери и не возникай, – заметил я.

– Сколько она стоит? – поинтересовался собеседник.

– С будущих родственников денег не беру, – сообщил я.

– Так не пойдет, – не согласился вероятный отчим. – Если взять задаром, то и пользы от лекарства не будет. Так, что держи три рубля. Пригодятся.

Бережно убрав флакончик во внутренний карман пиджака, Костя выбрался из-за стола и начал собираться на работу.

Я ж тем временем достал из ящика с инструментом отвертку, долото и киянку, замок в двери кроме меня никто не поменяет.

Через час я, с сознанием выполненного долга отправился на учебу. Хотя спать хотелось не по-детски. Работать психологом в ночную смену крайне утомительно и вредно для моего здоровья. Бодрило только осознание того, что мои труды в какой-то мере помогут найти взаимопонимание между мамой и нашими возможными родственниками.

Глава 21

Первым уроком у нас был латинский язык. Обычно он проходил у нас спокойно. Людмила Викторовна, преподающая этот предмет, отличалась флегматичным характером, поэтому во время урока казалось, что она витает, где-то в облаках. Но, сегодня она вела себя немного странно. Выражалось это в том, что она чаще, чем обычно, кидала взгляды в мою сторону.

– Витька, ты заметил, что Вобла на тебя все время смотрит, – шепнула мне Ирма. – С чего бы это?

Прозвище Вобла перешло в нашу группу от старших курсов и удивительно точно передавало облик учительницы.

– Заметил, – шепнул я в ответ, сам заинтригованный этой ситуацией. – Понятия не имею, чем я её заинтересовал.

После того, как прозвенел звонок, Людмила Викторовна обратилась ко мне.

– Виктор, задержитесь, пожалуйста.

Это была еще одна фишка с её стороны. Учительница всегда обращалась к нам на вы, в отличие от других преподавателей, беззастенчиво тыкающих всех студентов от первого курса, до четвертого.

Девчонкам до ужаса хотелось узнать, о чём мы будет говорить, но Людмила Викторовна дождалась пока в классе никого не останется, кроме нас двоих.

– Как-то странно я себя чувствую, – призналась учительница. – Никогда еще к студентам с такой просьбой не обращалась.

– Людмила Викторовна, – эта перемена всего пять минут, мне еще в другую аудиторию надо попасть, – напомнил я.

– Да, да, конечно, – спохватилась женщина. – Я совершенно случайно узнала, что вы помогали бабушке в приготовлении настоев трав и прочих снадобий. У моей сестры сейчас весеннее обострение псориаза. Очень тяжело переносит на этот раз. Из официнальных лекарственных форм ничего не помогает. Может, вы, Виктор, сможете чем-нибудь помочь, посоветовать?

– Началось, – обреченно подумал я. – Женский коллектив – страшная сила. Никаких секретов в нём не может быть по определению.

– Людмила Викторовна, понимаете, я действительно помогал бабушке. Но она мне ничего особого не доверяла. Так, что не знаю, чем я могу вам помочь.

– Да, я, в общем, особо и не надеялась, – вздохнула учительница, – Хотя, сами понимаете, утопающий за соломинку хватается. Просто, тяжко смотреть, как Лена мучается, а сделать ничего не могу.

Пока она говорила, уколы совести становились все острей, и когда по щеке Людмилы Викторовны скатилась одинокая слезинка, я не выдержал.

– Вы знаете, после бабушки остались кое-какие настойки и микстуры. Я сейчас пытаюсь их рассортировать. Если найду что-нибудь подходящее, сразу принесу вам. Естественно, гарантировать полное исчезновение симптомов болезни не могу, могу только пообещать, что хуже от бабушкиных микстур не будет.

– Спасибо, – поблагодарила меня преподавательница, смахивая непрошенную слезинку. – Да мы и сами особого эффекта не ждем. И так перепробовано все можно и нельзя. Но если станет хоть чуточку лучше и то дело.

Не успел я зайти в аудиторию, как прозвенел звонок. Благодаря этому ко мне никто не приставал и не выспрашивал, чего хотела от меня Людмила Викторовна.

Но от вопросов соседки по столу уйти не удалось.

– Витька, чего от тебя Вобла хотела? – спросила Ирма, сразу, как мы уселись рядом друг с другом.

– Ничего особенного, – отмахнулся я. – У неё вопросы появились по статье в стенгазете и уточняли дату зачета.

– Врешь, наверно, – с подозрением глянула на меня девушка. На этот вопрос я только молча пожал плечами, как бы намекая, мол, понимай, как знаешь.

На второй перемене я забрал трудовую книжку из портфеля и отправился в канцелярию. Открыв дверь, увидел, как Роза Павловна восседая на своем месте, активно общалась с коллегами по работе.

Стоило мне войти в кабинет, как все три дамы склонили головы над какими-то записями, показывая, как они усердно работают.

Отдав Розе Павловне трудовую книжку всего с двумя записями о приеме и увольнении из больницы, я поспешил уйти, мотивирую тем, что опоздаю на урок. Боялся, что опять кадровичка начнет приставать с просьбами, сварить приворотное зельё. Как ни странно, никаких просьб от неё не последовало. Видимо, не хотела говорить о таких материях при свидетелях. Ну, что же, тем лучше для меня.

Но на этом визите мое общение с руководством не закончилось. Перед последним уроком меня срочно вызвали к директору.

Дмитрий Игнатьевич был не один, в кабинете присутствовал еще и столяр-плотник Светлов. Хотя по его поведению трудно было понять, кто из этих двоих мужчин является главным.

Ну, учитывая подноготную столяра, была понятна его фамильярность с работодателем.

Зайдя в кабинет, я демонстративно помахал рукой, разгоняя облако сигаретного дыма.

– Дмитрий Игнатьевич, плохой пример подаете подрастающему поколению. – поздоровавшись, шутливо спросил я.

– Видал, Иванович, какие у меня кадры учатся, еще первый курс не окончил, а никакого уважения не имеет к возрасту и должности, – ухмыльнулся Москальченко.

– Нет, Игнатьич, ты в корне неправ, – заметил Светлов. – Мне студент понравился, основательный такой парень, хотя сразу видно, себе на уме.

Москальченко глубокомысленно кашлянул.

– В общем, так, товарищи, молодой и пожилой, ставлю вам задачу, привести в порядок Ленинскую комнату. Через две недели у нас сессия. Выпускные экзамены у последних курсов. Из Минздрава будут проверяющие, из Минобра, а у нас в Ленинской комнате конь не валялся.

Дверь кабинета открылась и в проеме появилась голова секретарши.

– Дмитрий Игнатьевич, Смолянская подошла, ей можно пройти?

– Конечно, – недовольным тоном ответил тот. – Только её и ждем.

Когда девушка появилась в кабинете, недовольное выражение ушло с лица директора.

– Наталья Александровна, присаживайтесь, только вас и ждем, – заявил он.

Девушка, поздоровавшись, прошла и привычно уселась на стул рядом с нами.

– Ну, что же, все в сборе, – удовлетворенно заключил Дмитрий Игнатьевич, – тогда приступим к обсуждению, что и как следует обновить в интерьере Ленинской комнаты, чтобы нам было не стыдно показывать её гостям училища.

В итоге, как я и подозревал, никакого обсуждения не было. Директор волевым решением навязал нам свои хотелки, и на этом короткое совещание закончилось.

Когда мы втроем вышли из кабинета, Светлов начал возмущаться.

– Нет, ты слышал? Игнатьич совсем оборзел, все стенды хочет переделать. Думает, что это так просто. Я второй год прошу инструмент обновить, а он вместе с завхозом меня завтраками кормят. Да и у тебя в мастерской конь не валялся. Ни кумача нормального нет, ни краски! – воскликнул он и уже более спокойным тоном попросил меня зайти к нему после уроков, чтобы составить совместную заявку для завхоза, после чего отправился в свой подвал.

– Я бы тоже хотела с тобой поговорить, – неожиданно вступила в разговор Наташа. – Может, найдешь сегодня время зайти в комитет ВЛКСМ.

– Конечно, – сразу согласился я. С майских праздников, когда мы обедали в ресторане, мне не удавалось встретиться с нашим комсоргом. Нет, при случайной встрече в коридоре, мы здоровались и улыбались друг другу, но поговорить, просто не было времени. Или Наташа так ловко уходила от таких разговоров.

А Григорий Иванович подождет. Обсудить планы по оформлению стендом и составить заявку можно будет и завтра.

На физике, бывшей на сегодня последним уроком, я то и дело смотрел на часы.

– Чего ты вертишься, Витька? – спросила Ирма и хихикнула. – В туалет, что ли хочешь?

Я же, мысленно готовясь к разговору с Наташей, даже не обратил внимания на подколку соседки по столу. Заметив, что я не реагирую, Ирма обиженно отвернулась и до конца урока со мной не разговаривала.

Когда прозвенел звонок, я, в отличие от своих одногруппниц, направился в сторону комитета ВЛКСМ.

Постучав, зашел в кабинет, Наташа в одиночестве сидела за письменным столом ичто-то усердно писала в общей тетради.

– А, Витя, молодец, что пришел, присаживайся. Я сейчас кое-что допишу, и мы поговорим, – улыбнулась она, подняв голову от своей писанины.

Пару минут спустя она закрыла тетрадку, отодвинула её в сторону и выжидательно посмотрела на меня.

Я же молчал, ожидая, что Смолянская заговорит первой, она ведь приглашала меня зайти на разговор.

Неловкое молчание продолжалось примерно минуту. Похоже, девушка не знала с чего начать.

Наконец, она спросила:

– Витя, ты не обижаешься, что я предложила твою кандидатуру на должность художника – оформителя?

_ Нисколько, – заверил я. – Наоборот, я понимаю, что ты хотела мне помочь, и благодарен за это.

Смолянская вздохнула и продолжила.

– Понимаешь, я же не знала тогда, что ты серьезно занимаешься травами, и у тебя совсем нет времени для работы оформителем в училище.

Я придвинулся ближе к собеседнице, наклонился к ней и спросил:

– Наташа, что вообще происходит? За кого вы меня все принимаете? Может, расскажешь, кто распускает слухи о моих делах? Как комсомолка комсомольцу, наконец.

Честно сказать, меня уж достали просьбами сделать то одну микстуру, то другую. Я еще понимаю, когда к моей бабушке шли необразованные люди с улицы. Но здесь у нас вроде бы серьезное учебное заведение, все должны понимать, что не может шестнадцатилетний первокурсник готовить действенные лекарства. Я же не волшебник, в конце концов.

– Ну, чего ты разошелся? – нервно произнесла Наташа. – Я ведь у тебя еще ничего не просила.

– А жаль, – сообщил я с улыбкой. – Тебе бы я помог в первую очередь. Девушка слегка покраснела.

– Витя, мы же вроде бы договорились, что у нас с тобой будут только дружеские отношения. Я же объясняла почему. В июне я сдаю выпускные экзамены и уезжаю по распределению.

– Не свисти, – вновь улыбнулся я. – Мне прекрасно известно, что ты остаёшься работать в училище освобожденным секретарем комсомольской организации.

– Откуда ты узнал, – ахнула девушка. – я сама только вчера говорила с Москальченко об этом. Неужели он тебе рассказал?

– Ничего он мне не рассказывал. Наташа, не говори ерунды. С чего бы директору училища делиться своими соображениями с первокурсником.

Простоя такой догадливый.

Слушай, Наташа, может, в выходной сходим в кино. В кинотеатре «Победа» с завтрашнего дня идет фильм «Вий». Страшный, говорят, до ужаса.

– На страшный не хочу, – сразу ответила Наташа.

– То есть в принципе, ты согласна? – спросил я и, не дожидаясь ответа, добавил, – Тогда предлагаю взять билеты на «Фантомаса – 2».

– Наверно, я соглашусь, – неуверенно сказала девушка.

– Отлично! – пришел в восторг истинный Витька Гребнев. Надо сказать, я уже не вспоминал о его существовании, да, и он давненько не напоминал о себе. Но стоило только симпатичной девушке согласиться на поход в кино, как личность восторженного подростка вышла наружу. И мне стоило больших усилий удержаться от её радостного ликования.

Смолянская, заметив мой неподдельный энтузиазм и радость, выдала себя довольной улыбкой. Моя голова сразу включила соображалку.

– А чем она, собственно, так довольна? Неужели что-то подобное ожидала от меня. Мда, все странней и странней. Неужели Наташка тоже хочет включиться в конкурс, выйти замуж за владельца квартиры. Хотя вряд ли. Живет она в четырехкомнатной квартире с папой доцентом и мамой преподавателем кафедры философии. Зачем она вообще пошла в медучилище – непонятно.

Но ты же тоже пошёл, – сообщил я сам себе. – Видимо и у неё были причины так поступить.

Договорившись встретиться послезавтра у кинотеатра, я распрощался с Наташей и, глянув на часы, решил все-таки зайти к Светлову.

Дверь в мастерскую была закрыта, но по лучику света из замочной скважины было понятно, что там горит свет.

– Иваныч, открой, это я, Гребнев. – пришлось мне подать голос.

Через минуту из-за двери послышался настороженный голос:

– Витька, ты, что ли?

После подтверждения дверь слегка открылась, чтобы можно было боком протиснуться в дверной проём, что я и сделал.

Светлов, в мастерской был не один, у верстака, накрытого газетами и стоявшей на ней бутылке и лежащей закуске, сидел наш дворник дядя Яша.

– Добрый вечер, Яков Николаевич, – поздоровался я.

– Какой он добрый! – раздраженно воскликнул дворник. – Я из-за твоего стука в дверь рюмку водки разлил.

– Чего ты нервный сегодня, Николаич, – усмехнулся Григорий Иванович. – Беры пример с меня, когда Витька постучал, у меня рюмка даже не шелохнулась.

Глядя на парочку выпивох, я не смог удержаться от подколки.

– Григорий Иванович, а полковнику можно водку пить с рядовым? Что я о подобном раньше не слышал.

– Салагам слова не давали, – заявил дядя Яша. – Сходи сначала отслужи, а потом взрослым дядям предъявы кидай. Я между прочим, капитан запаса, усек, сынок?

– Да, Витя, что-то ты не по делу разговорился, – поддержал дворника Светлов. – Лучше присядь вон к тому столу и подумай, что тебе надо вписать в заявку. А мы пока с Яшей обсудим положение рабочего класса в капиталистических странах, в частности в Гватемале и Гондурасе.

– Черт меня дернул сюда придти, – обругал я сам себя и, усевшись на табурет, стал составлять заявку на краски кисти и прочие материалы на серой плотной бумаге, положенной на стол именно для этой цели.

Записав свои требования, я выбрался из-за стола и по-тихому выскользнул из кабинета. Бывшие вояки, увлеченные разговором, не обратили на это никакого внимания.

– Хоть эти ни с чем ко мне не приставали, ни микстуру сделать, ни в квартире что-нибудь отпраздновать, – думал я, шагая по цементному полу подвального коридора. – Конечно, все новости до мужиков доходят с опозданием в неделю, а то и две. Это женщины узнают все с первой космической скоростью.

После прохлады подвала на улице показалось жарко и душно.

– Пойду домой пешком – решил я. – Иначе в автобусе задохнусь.

Сегодня я решил идти домой, а то мама меня совсем потеряет. С неё станется на ночь, глядя, заявиться ко мне. Ночевать в квартире уже не обязательно. Замок в двери поменян, а Тамара вряд ли начнет её ломать. Так, что заночую сегодня в своей комнате, тем более, что Косте к нам путь пока заказан, поэтому никому не помешаю. И маме дам возможность проявить заботу. Придется выслушать все её ценные указания.

– Ты, почему вчера домой не явился? – такими словами встретила меня мама.

– Мешать вам не хотел, – буркнул я в ответ.

Мама слегка порозовела.

– Кому это нам?

– Ой, ладно притворяться, да вам, тебе и Косте.

– Мы вчера с Маркеловым поссорились. Больше он сюда не заявится, – сухо ответила она.

– Ну и зря, напрасно человека выгнала, прицепилась к ерунде.

– Как это зря, ты, сынок, не заговаривайся. Не тем человеком Костя оказался, – вздохнула мама. – Слабохарактерный он мужик. Дочь им вертит, как хочет.

– Не скажи, – продолжил я беседу. – Костя очень переживает ссору. Вчера после двенадцати ночи приперся ко мне домой, в жутком расстройстве, так, что пришлось его два часа успокаивать. Даже не предполагал, как ты можешь довести человека.

Наверно, не нужно было мне сразу рассказывать о Костином визите. Мама даже забыла, что сына следует вначале накормить.

Дальнейший разговор протекал примерно так:

– А что он тебе сказал? А что ты ему ответил. А он сильно переживал? Моих ответов мама не ждала и сразу задавала следующий вопрос.

Но все когда-нибудь заканчивается. Закончились и мамины вопросы. После припоздавшего ужина я, наконец, добрался до своей комнаты и смог заняться очередным исследованием своих способностей, а заодно поэкспериментировать над мазью от псориаза. Иллюзий особых не строил, но исходя из предыдущего опыта, надеялся, что что-нибудь приличное у меня получится. Хотя как проверить эффективность лекарства? Только применением. Утешало одно, от череды, зверобоя и крапивы еще никто не умирал. Выкинув сомнения из головы, ядостал фарфоровую ступку из ящика и начал методично растирать смесь трав до порошкообразного состояния…

Глава 22

Торопиться в этом деле не следовало. Поэтому закончил я с изготовлением мази почти в одиннадцать часов.

В небольшой плошке получилось около ста грамм тягучей зеленоватой мази. И сейчас наступил самый ответственный момент, я должен был представить в уме исчезающие у больной псориатические бляшки. Если моя мазь соответствует требованиям, то я сразу это пойму.

Как обычно, я чувствовал некоторую неловкость, водружая свои руки над лекарством, хотя за мной вроде никто не наблюдал. Через пару месяцев будет уже год, как я обнаружил в себе способность усиливать действие лекарственных препаратов, но так и не мог понять, как работает этот механизм.

На этот разснадобье у меня получилось что надо. И даже без алхимического котла, хе-хе. На долю секунды кисти полыхнули жаром, и мне показалось, что между ними и мазью даже проскочила вытянутая искра.

– Колдун, блин, – скептически подумал я. – Ни хрена не понимаешь, что делаешь, а главное, даже рассказывать об этом никому нельзя. Вмиг очутишься в психиатрической больнице, вспомни, скольких ты таких «лекарей» лечил в прошлой жизни.

– Не сказать, что много, – ответил я сам себе, – Но пара пациентов точно имелась. Поэтому не буду умножать сущности.

Переложив мазь в баночку из-под крема, убрал её в холодильник, быстро привел в порядок стол и улегся спать.

Утром, когда я жарил омлет с луком, на кухню неожиданно вышла мама.

Увидев мой вопросительный взгляд, пояснила:

– Не спится мне. Как проснулась в пять утра, так и не могу заснуть. А все из-за тебя. Не надо было мне вчера ничего рассказывать.

– Да ладно мам, не переживай, ничего ведь страшного не случилось, – я начал её успокаивать. – Ну, поругались с Костей, бывает такое. Зато теперь есть повод помириться. Садись лучше за стол. Чай я заварил. Омлет уже готов. Сейчас позавтракаем. Я на учебу пойду, а ты можешь снова лечь в кровать. Куда тебе торопиться? Кстати, Костя сегодня придет к тебе мириться, Поэтому меня домой не жди. И вообще, надо мне переезжать в квартиру, окончательно, по-настоящему.

– Как это так, даже и не думай! – возмутилась мама. – У тебя еще нос не дорос жить самостоятельно.

– Очень даже дорос, – заявил я. – Зато в мою комнату можно будет Катюху поселить.

– Звукоизоляция там нынче неплохая, – добавил я на всякий случай.

Услышав о Кате, мама явно посмурнела. Но что тут можно поделать? Бочка меда без ложки дегтя редко бывает. Не оставлять же четырнадцатилетнюю соплюху жить одну в бараке. Буду надеяться, что мама найдет общий язык с падчерицей.

Но моему предложению она особо не удивилась. Похоже, с Маркеловым этот вариант уже обсуждался.

– Витька, ты парень взрослый, поэтому я тебе сейчас кое-что скажу, – издалека начала мама. – Ты ведь, наверняка, рассчитываешь девиц к себе водить.

– Возможно, такое случится, – согласился я.

– Нисколько не сомневаюсь, что так и будет. Поэтому готовься, что я иногда буду приходить с проверками. И если обнаружу какую-нибудь прошмандовку у тебя в кровати, то выгоню её с позором.

– Очень интересно, – ухмыльнулся я. – Тебе значит можно, а мне нельзя. Что за неравноправие. Тогда и я вас навещу как-нибудь ночью.

– Витька! Ты, как со мной разговариваешь!? Подружку себе нашел?

Я успокаивающе положил ладонь маме на руку.

– Не сердись, я просто пошутил, никаких проверок устраивать не собираюсь. А ты приходи в гости, когда захочется, только не ночью, конечно.

И не переживай, с девушками я как-нибудь разберусь сам. Тем более что ранняя женитьба в мои планы не входит.

– Дурачок, ты мой, – вздохнула мама. – Тебя любая девка окрутит, глазом не успеешь моргнуть. Ты сам то раскинь умом. Тебе сейчас шестнадцать лет. Взрослый уже, паспорт имеется. Переспишь с какой-нибудь профурой. А через месяц она заявит, что беременна. Потащит тебя в ЗАГС. Там узнают о беременности, и заявление примут, не посмотрят на молодость. Первым делом после регистрации профура начнет разговор о прописке. Пропишешь и все, пропал мальчишка. Считай, квартира уже не твоя, а этой пройдохи. А от кого она беременна – тайна, покрытая мраком. Ей даже ничего делать не надо. Еще через год тебя в армию заберут. Придешь через два года, а в квартире тебя встретит эта пройдоха со своим хахалем и ребенком и все они ждут, когда ты пойдешь на работу, чтобы платить алименты. Понял расклад, сынок? Дураков у нас не жнут, не сеют они сами рождаются.

– То есть ты, мама, меня, как раз за такого дурака держишь? – улыбнулся я.

Мама устало махнула рукой.

– Вы, мужики, когда у вас маленькая головка озабочена, большой головой совсем не думаете. И ты ничем не лучше остальных, телок еще тот.

Ну, как вот объяснить матери моего тела, что у сына голова, как раз, очень даже соображает и такая разводка со мной маловероятна. Хотя, как говорится, и на старуху бывает проруха. Тем более что половина училища уже в курсе, что я живу в своей квартире, а вторая половина узнает эту новость завтра, послезавтра.

– Тебя мам послушать, так и верить никому нельзя, неужели все девчонки такие? – ехидно спросил я.

На мой вопрос мама с железобетонной уверенностью заявила:

– Верить можно, только не всем, правильные девушки к парню ночевать с кондачка не пойдут.

Настала моя очередь вздыхать.

– Ладно, мама, спасибо за науку, обязательно приму к сведению твои слова. А сейчас мне пора на учебу. Навещу тебя в понедельник. Кстати, в воскресенье меня может не быть дома. Иду в кино с правильной девушкой. Так, что с проверками пока повремени.

Чмокнув маму в щечку, я схватил портфель и направился к дверям. Мама проводила меня укоризненным взглядом, сокрушенно качая головой.

– Хм, а ведь она даже не поинтересовалась, на какие шиши её сын будет жить, – подумал я в автобусе, отрывая билет в кассе самообслуживания. – Её больше мои гипотетические девицы заботят. Приучил к своим заработкам, понимаешь, на свою голову.

В размышлениях я слегка врал самому себе. Девица у меня намечалась вполне реальная, а не гипотетическая. На самом деле у меня имелись вполне конкретные планы, завтра после просмотра фильма все же зазвать к себе на чашку чая Наташу Смолянскую. Ну, а там посмотрим, чем закончится эта чашка чая. Правда, вариантов всего два.

Латинский язык сегодня в расписании нашей группы не присутствовал. Поэтому пришлось во время перемены дойти до комнаты преподавателей и там вылавливать Людмилу Викторовну.

– Вот возьмите, – протянул я ей пластмассовую баночку из-под тонального крема. – Мазь нужно хранить в холодильнике, при температуре не ниже четырех градусов. Наносить на псориатические бляшки два раза в день, тонким слоем. Надеюсь, мазь поможет вашей сестре.

– Не знаю, – вздохнула учительница. – Лене с утра сегодня еще хуже стало. Видимо, придется ложиться в стационар. Лечащий врач настаивает.

– Ну, сегодня попробуйте мое средство, а уж завтра, если никакого эффекта не будет, соглашайтесь на больницу, – посоветовал я.

– Так и поступим, – заверила преподаватель. – Спасибо, Виктор, за заботу.

Сколько я вам должна?

Я улыбнулся.

– Людмила Викторовна, спасибо скажете, если мазь поможет. А мне вы ничего не должны.

– Нет, я так не могу, – заявила женщина. – Любой труд должен быть оплачен, говорите, сколько стоит мазь, иначе я её не возьму.

– Ну, два рубля, наверно, – сказал я неуверенно.

– Понятно, – вздохнула учительница. – Возьмите пока три рубля, если мазь поможет, даже не знаю, как буду вас благодарить.

На этом с Воблой мы расстались. Быстро возвращаясь в аудиторию, я замиранием сердца думал, какой кипеж поднимется в училище через пару, тройку дней, если её сестра начнёт поправляться.


Интермедия

Людмила Викторовна, взяв мазь, лишь на мгновение пожалела о трех рублях, отданных студенту.

Она ни капли не верила, что бабка-травница сможет изготовить мазь от псориаза. Вместе с сестрой они прочитали добрый десяток монографий по лечению кожных заболеваний и вынесли из них только одно.

Как ни лечи псориаз, он возвращается снова и снова. И если бы не просьба Лены, она по своей воле никогда бы не стала просить о помощи своего ученика.

Коллеги, когда она вернулась в преподавательскую, ни о чем её не спрашивали, но она сочла долгом пояснить, что разговаривала со студентом о досрочной сдаче зачета.

С трудом, дождавшись конца рабочего дня, она помчалась домой. Когда открыла дверь в квартиру, её встретил знакомый, тяжелый запах, сопровождающий болеющего человека.

– Ну, что принесла? – нетерпеливо спросила сестра, выйдя из своей комнаты. На ней была одета только шелковая комбинация, не скрывающая крупные, сливающиеся псориатические бляшки на руках и туловище. Больше никакой одежды она носить не могла. И хотя Людмила Викторовна видела эту картину далеко не в первый раз, в животе, как всегда появился неприятный холодок.

– Принесла, – ответила она и протянула баночку с мазью сестре.

Та, схватив мазь, ушла к себе в комнату.

Через пару минут она крикнула:

– Люда, приди, намажь мне, пожалуйста, бляшки на спине, не могу сама дотянуться.

Закончив смазывать пораженные участки кожи, Людмила Викторовна, отдала сестре, заметно опустевшую баночку, и отправилась на кухню. Ужин за неё никто не сделает.

Занимаясь готовкой, она обратила внимание, что из комнаты сестры не доносится ни звука. Убавив газ под кастрюлей, она осторожно заглянула в комнату.

И охнула от удивления.

Сестра, даже не накрывшись одеялом, раскинулась на кровати и спокойно спала.

Людмила Викторовна осторожно, на цыпочках, вышла и тихо закрыла за собой дверь.

Последнюю неделю Ленка от зуда засыпала только после нескольких таблеток димедрола и реланиума. И то, она постоянно просыпалась, ворочалась и чесалась во сне. Но сейчас, похоже, она спала мертвецким сном.

– Неужели мазь сняла зуд? – думала учительница. – В жизни бы не поверила.

Приготовив ужин, женщина задумалась, стоит ли будить сестру. В итоге, она поела в одиночестве. Ближе к двенадцати ночи Людмила проверила еще раз, что происходит с Леной.

На этот раз та спала уже на боку, закрывшись до пояса простыней. Псориатические высыпания поблёкли, и уже не выглядели так ужасно, как всего четыре часа назад.

Утром, проснувшись, Людмила услышала плеск воды в ванной и голос Лены, напевавший песню Ларисы Мондрус.

На кухне на столе стояла сковородка с глазуньей.

Поставив слегка остывший чайник на огонь, Людмила дождалась, когда Лена выйдет из ванной комнаты.

Сюрпризом для неё оказалось, что та вышла абсолютно голой. Только на голове имелся тюрбан из полотенца.

– Видала, – счастливым голосом воскликнула Лена и крутнулась вокруг себя, потеряв тапок с ноги. – Ни одной бляшки не осталось.

Действительно, на белой гладкой коже не было никаких следов псориаза. А Людмиле даже показалось, что у сестры пропали еще и некоторые родинки.

Надев халат, Лена уселась напротив сестры и растерянно спросила.

– А что мне теперь делать? Я же на больничном листе. Меня завтра дерматолог хотел в больницу повалить.

– Придется идти на прием и проситься на выписку, – посоветовала Людмила.

– Представляю, как меня там будут допрашивать, от чего я поправилась.

– Скажи, что ничего не делала, все прошло само за два дня.

Лена нервно хихикнула.

– Кто же мне поверит?

– А не поверят и бог с ними, пусть себе не верят, – сообщила сестра.

– Послушай, Люда, – попроси своего студента, чтобы он еще такой мази сделал, надо же про запас оставить. Вчера мы почти полбаночки извели.

– Попробую, – неуверенно сказала Людмила Викторовна. – Понимаешь, молодой человек утверждал, что эту мазь делала еще его бабушка. Не знаю, сможет ли он сам сотворить такое чудо.

– Ну, попроси, что тебе стоит, Людок, пожалуйста, – заныла младшая сестра. И старшая сестра, как всегда согласилась выполнить её просьбу.

– Сегодня воскресенье, так, что смогу увидеть Витю Гребнева только завтра, – на всякий случай уточнила она.


После разговора с преподавательницей латинского языка, я отправился на урок истории, опаздывать на него было бы себе дороже. Интерна Александровна шуток не понимала.

На большой перемене я отправился на поиски Смолянской. В комитете ВЛКСМ её не оказалось, в группе фельдшеров, куда я заглянул, её тоже не было. Когда спросил девушек, где может быть их коллега, они насмешливо заулыбались, но подсказали, куда надо двигаться. Поэтому мы столкнулись с ней нос к носу в коридоре.

– Наташа, привет, – воскликнул я. – А я тебя ищу. Хочу сказать, что билеты в кино я купил. Завтра идем на Фантомаса в Победу сеанс в 15–30.

– Я думала, ты купишь билеты на последний сеанс, – улыбнулась девушка. – да, еще и на последний ряд.

– Зачем? – натурально удивился я. – Завтра воскресенье, весь день свободный, так, что встретимся за час до кинофильма, погуляем. Потом фильм, а на вечер придумаем что-нибудь еще. Хотя твоя идея насчет последнего ряда мне понравилась.

– Наташа порозовела и явно смутилась.

– Вот времена! – подумал я. – Девушки еще не разучились смущаться, даже в девятнадцать лет.

Звонок на урок прервал нашу беседу, но мы успели договориться, где и когда завтра встречаемся.

Я же после уроков поспешил в подвал, пока Григорий Иванович не усвистал домой.

Когда я зашел в его мастерскую, то обнаружил, что он уже остограмился и находится в отличном расположении духа. Домой он тоже не спешил, ибо супруга вряд ли даст ему возможность продолжить алкоголизацию.

– Ааа, Витек, явился, не запылился – приветствовал он меня. – Заходи, присаживайся, если насчет заявки, то на ней еще конь не валялся.

– Да. нет, Иваныч, меня заявка особо не волнует. Это ведь у нашего директора свербит в одном месте, пусть он и завхоза поторапливает.

Я по другому вопросу хотел поговорить.

– Давай поговорим, – сразу стал серьезней Светлов.

– В общем, мне бы нужно в квартире мебель поменять, а взять её негде.

– Понятно, – кивнул Григорий Иванович. – Ну, и что ты хотел бы поменять?

В ответ я протянул ему тетрадку с чертежами.

Полковник взял её и начал с интересом изучать.

– Хм, ты, оказывается, можешь идти работать этим, как его? Ну, модное слово…

– Дизайнером что ли? – прекратил я муки собеседника.

– Во-во, дизайнером, – согласился Светлов. – тут на днях просматривал журнал «Америка», так там большая статья о дизайнерах была напечатана.

– Однако! – подумал я. – Вот тебе и полковник, приличные у него связи, если смог выписать такой дефицитный журнал.

– Короче, – продолжил Григорий Иванович. – Ты хочешь, чтобы я изготовил тебе спальный гарнитур, набор мебели на кухню и в прихожую.

– Именно так, – подтвердил я.

– Слушай, Витя, я, конечно, много за работу с тебя не возьму, все же вместе работаем, но и даром работать не желаю. Кроме того, будут другие расходы, материал, лак, мебельная фурнитура, в магазине всего этого не купишь.

Ты по деньгам то потянешь свои хотелки?

Я улыбнулся.

– Иваныч, ты же в этом деле специалист, составь примерную смету, я посмотрю и скажу, потяну, или нет.

Светлов налил себе песярик водки в рюмку, одни махом закинул её в рот, нюхнул черняшки и сообщил.

– Мне особо тут размышлять не над чем. Думаешь, ты один такой ушлый? Я тут половине училища мебель делал. Поэтому сразу скажу за все три гарнитура тысяча двести рублей, Аванс тридцать процентов вперед.

– Согласен, – сразу ответил я.

– Ого! – воскликнул, ставший серьезным, столяр. – Сегодня услышал историю о тебе, думал, сочиняют бабы. А оказывается что-то в их брехне правдой оказалось. Денежки то на травках, да микстурах значит, заработал.

Глава 23

– Григорий Иванович, – улыбнулся я. – К чему этот вопрос? Во многой мудрости – многие печали. И тот, кто умножает познания свои, умножает скорбь.

– Да ладно, Витька, не бери в голову, я же просто так поинтересовался. Мне собственно без разницы, – якобы смутился Светлов. Но глаза его подвели. Они оставались внимательно-холодными. Как будто и не пил. У меня даже появилось неприятное ощущение, направленного на меня прицела снайперской винтовки.

– Точно, особистом в армии служил, – пришел я окончательному выводу. – Хотя волноваться мне не зачем. Придраться к моим деньгам было сложно. Бабушка оставила наследство и все дела. Не хотелось бы, конечно, чтобы маму ввели в курс того, как сын самостоятельно распоряжается приличными суммами. Но уж тут, как получится.

– Ты где такую поговорку вычитал? – помедлив, спросил собеседник.

– Нигде, – отмахнулся я. – Услышал еще в школе, кто-то из ребят сказал, когда учительница ругала его, что плохо учится.

– Ясно, – выдохнул Светлов, подозрительность из его глаз ушла. А удивление его было понятно. Не каждый советский подросток шестнадцати лет может цитировать Экклезиаст.

– Идем, покажу тебе, какой я стол соорудил Игнатьевичу. – сменил столяр тему. – Посмотришь, какие вещи я могу делать.

Светлов повернулся к стене, на которой висели инструменты. Схватившись за неприметную ручку, он с усилием дернул её на себя. Часть стены оказалась замаскированной дверью, скрывающей за собой еще одно помещение. Когда Григорий Иванович включил свет, то на середине комнаты я увидел большой обеденный стол, с полированной столешницей под махагон и изогнутыми фигурными ножками.

– А наш директор не чужд пошлой роскоши – подумал я. – Ампир ему подавай.

– Видал! – гордо произнес столяр. – Только вчера окончательно на клей посадил.

То, что тут недавно пользовались костным клеем, мне не нужно объяснять. Запах, идущий от стоявшей на электроплитке консервной банки спутать нельзя было ни чем.

– Григорий Иванович, смотрю, вы казеиновый клей не уважаете? Он, по крайней мере, так не воняет.

– Не уважаю, хотя ты неправ, казеин тоже попахивает неприятно, – согласился столяр. – Лучше костного клея, только мездровый, а тот еще зимой закончился, к сожалению, пока нигде купить не могу.

Подойдя к столу, я провел пальцем по полированной поверхности.

– У тебя стол не хуже будет, – заявил Светлов, – разве, что размером поменьше.

Естественно, на комплименты я не скупился. Работа столяра на голову превосходила изделия нашего мебельного комбината. Иваныч со скучающим видом выслушал мои восторги. Конечно, кто я такой для него? Обычный студент, разве, что слегка коллега по общему делу художественного оформления училища.

Кстати, пока разглядывал исходный материал – мебельные щиты, сосновые, буковые и дубовые доски аккуратно сложенные на прокладках, в голову мне пришла неплохая идея.

– Григорий Иванович, судя по этим закромам, знакомые на мебельном комбинате у тебя имеются.

– Есть такое дело, – скромно ответил тот.

– Понимаешь, у меня в сарае несколько лет лежат два ствола карельской березы. По два метра длиной и диаметром сантиметров тридцать. Как думаешь, на комбинате смогут их на шпон распустить.

– Откуда дровишки? – поинтересовался Светлов.

– Из лесу вестимо, – в тон ему ответил я. – Это еще брат притащил года три назад.

– А брат у тебя кто? – тут же спросил собеседник.

– Брат погиб в позапрошлом году в армии, – хмуро сообщил я.

– Понятно, извини, – произнес Светлов и замолчал, что-то обдумывая.

– Виктор, я человек, чтобы ты знал, не местный, детство, юность на Южном Урале провел. В лесах ваших не бывал, и уж точно карельскую березу от обычной не отличу. Зато ты, похоже, в этом деле разбираешься? – спросил он через пару минут.

– Возможно, – сухо сообщил я.

Собеседник оживился.

– Витёк, послушай, я думаю, что распустить на шпон твою березу можно будет без проблем. Хотя придется просить еще наклеить этот шпон на мебельные щиты, пресса ведь у меня для этого дела не имеется. Думаю, что с наклейкой проблем тоже не будет, особенно, если ты сможешь найти еще несколько таких стволов, как твои.

– Несколько – это сколько? – тут же попытался я уточнить.

– Ну, хотя бы два-три чурака метра по полтора длиной.

– Договорились, – согласился я. В прошлой жизни я во время охоты и рыбалки не раз встречал в лесу карельскую березу. Чисто внешне она ничем не отличалась от обычной березы, разве, что по настоящему больших деревьев я никогда не находил. Но когда дотрагиваешься до ствола такой березы, то под корой пальцами сразу чувствуются небольшие бугорки.

Я об этих деревьях никому не рассказывал, думал, пусть себе растут деревья. Однако в девяностых годах, проходя знакомыми местами, все чаще замечал, то одна, то другая березка уже срублена и вывезена.

Так, что, сейчас, нисколько не комплексуя, согласился добыть для Светлова так нужный ему материал. Все равно кто-нибудь срубит. Так лучше пусть это буду я.

Единственно, сомневался, что березы, о которых я помню, достигли в это время нужных размеров.

Воодушевленный возникающими перспективами Григорий Иванович, начал рассказывать, как будет выглядеть мебель у меня в квартире. Но мне это было уже неинтересно. Что мне рассказывать? Я же сам все рисовал. От застекленных стеллажей, до и шифоньера до стульев и табуреток. Только о карельской березе тогда мыслей у меня не было. Наверно пошлая роскошь директорского стола и заставила вспомнить карельскую березу.

Особо не вслушиваясь в слова собеседника, я начал продумывать поход в лес через неделю, пытаясь вспомнить, где поближе к дому натыкался на карельскую березу. Двухметровый сырой чурак березы на загривке далеко не унесешь. Надо делать волокушу, хотя и ту придется оставить в лесу, не доходя до дома. Мало ли, на следы волокуши наткнется лесничий и захочет выяснить, что за груз транспортировали на этом аппарате, а главное, куда.

Обговорив еще кое-какие мелочи, мы попрощались со Светловым, и я направился в сторону дома.

Отстояв небольшую очередь в гастрономе, купил себе на ужин пельменей. Увы, самостоятельная жизнь такова, обо всем надо думать самому. За прошедший год я, надо сказать, привык к тому, что не надо заботиться о хлебе насущном. Дома всегда было, что поесть. Хотя разносолами мама меня не баловала.

Квартира встретила меня привычным запахом трав, несмотря на то, что большую их часть я сложил в бумажные пакеты и убрал на антресоли. Диван в комнате манил к себе, намекая, что неплохо бы полежать минут двадцать.

Но отдыхать времени не было, если хочу поужинать пельменями, а не слипшейся бесформенной массой теста и фарша. Поэтому пришлось срочно высыпать содержимое пачки на тарелку и осторожно разделяя, кидать размякший пельмень за пельменем в кипяток.

– Надеюсь, сегодня мне никто не помешает, – подумал я, вылавливая сварившиеся пельмени из бульона. После добавки в воду горошка черного перца и лаврового листа он пах достаточно соблазнительно, особенно для моего голодного желудка.

– Накаркал! – обреченно подумал я, когда в дверь уверенно постучали.

Выругавшись, я прикрыл тарелку с дымящимися пельменями крышкой и направился к двери.

– Кто там, – спросил на всякий случай, уже открывая дверь.

– Милиция, – послышалось в ответ.

Распахнув дверь, я увидел представительного мужчину в милицейской форме с майорскими звездочками, лет сорока, возможно чуть старше.

На мой вопросительный взгляд тот продолжил говорить:

– Я местный участковый Иванов Трифон Сергеевич, мне бы хотелось поговорить с Гребневым Виктором Николаевичем.

– Это я, проходите, пожалуйста.

Милиционер тщательно вытер сапоги о коврик, прежде чем зайти в квартиру. В коридоре, он огляделся и спросил:

– Виктор, где мы можем поговорить?

Тяжело вздохнув, я предложил пройти на кухню.

– Присаживайтесь, Трифон Сергеевич, поговорить можем здесь. Кстати, я как раз собирался ужинать, может, вы мне составите компанию?

Участковый, помявшись, сообщил:

– Вообще-то не откажусь, сегодня с утра не перекусывал, времени не было.

Я честно поделил пельмени пополам и также честно предупредил, что сметане уже три дня, потому, что сегодня свежей, купить не удалось.

Махнув рукой, майор положил ложку сметаны в пельмени и мы дружно приступили к еде.

Когда перешли к чаю, милиционер намекнул, что неплохо бы ему посмотреть мой паспорт.

– Видите ли, Трифон Сергеевич, паспорт с собой я не ношу, он дома у мамы вместе с другими документами лежит. Могу показать студенческий билет и проездной.

Мельком взглянув на студенческий, участковый вернул его мне и сообщил:

– Плохи, Витя, твои дела.

После чего уставился на меня.

Видимо, он ожидал от меня вопросов, но я молчал, пришлось ему продолжать.

– Заявление в милицию поступило от твоей родственницы Тамары Яковлевны Синицыной. Обвиняет она тебя в смерти своей тетки.

Я продолжал молчать, лишь слегка улыбнулся.

– Что лыбишься, как дурачок, – возмутился участковый. – Ты что не слышишь, что я тебе говорю?

– Слышу.

– И что?

– И ничего.

– Что значит, ничего?

– А то и значит, ничего. Вы же меня еще ни о чем не спрашивали.

Милиционер побагровел, и, скрипя зубами, спросил:

– Так, что можешь пояснить по существу вопроса?

– Какого вопроса?

– Так, все понятно с тобой, – вздохнул милиционер. – По-хорошему ты не понимаешь, придется действовать по-плохому. Собирайся, сейчас поедем в отделение.

– Товарищ майор, а вы ничего не попутали? – спросил я, нахально улыбаясь.

– Пришли, пельменей поели, чайку с сухарями попили, затем начали меня запугивать ни с того, ни с сего. А сейчас вообще хотите шестнадцатилетнего парня просто так посадить в камеру, без всяких оснований. У меня складывается впечатление, что вам что-то нужно от меня получить. Уж не квартира ли вам эта покоя не даёт?

– Ты чего несёшь, балабол малолетний, – возмутился собеседник. Но в его глазах я заметил искорку неуверенности.

Не ожидал, видавший виды участковый, такой беседы с пацаном.

– Ладно, – сказал он, вставая. – Из города никуда не уезжай, завтра-послезавтра придет повестка к следователю. Посмотрим, как тогда ты запоёшь.

В прихожей онс интересом уставился на старый дверной замок, лежавший на тумбочке.

– Замок, говоришь, заменил, – спросил он. – Интересно от кого запираешься?

– А вы Трифон Сергеевич, будто не знаете, – съязвил я.

– Участковый фыркнул и, ничего не ответив, вышел в коридор, даже не сказав спасибо за ужин.

– И хрен с тобой, – мысленно сказал я ему вслед. – Спасибо, что помог съесть пельмени, иначе пришлось бы остатки выкидывать. Интересно, как на фабрике ухитряются из нормальных продуктов делать такую гадость.

Ответ я прекрасно знал, поэтому не стал на этом зацикливаться.

Улегшись на диван, начал размышлять, чем может мне грозить визит участкового.

В первую очередь меня интересовало, ради чего он попытался меня напугать. Тут мысли у меня разбежались. В первую очередь я подумал, что к этому приложила руку тётка Тамара. Но потом в голову пришла другая идея.

Трифон Сергеевич не мог не знать, что баба Груня неплохо зарабатывала на своих травах. Возможно, он намекал на какие-нибудь отступные, а я, дурак, не понял. Точно! Баба Груня, скорее всего, отстегивала ему пятерку в месяц, может немного больше, чтобы он не лез в её бизнес. А тут я нарисовался, тупой, как пробка, намёков ни хрена не понимаю.

– Не понял и ладно, – сказал я сам себе. – Посмотрим, что будет дальше. Скорее всего, если буду продавать микстуры, придется с ним договариваться. Хотя чуйка, ясно предсказывала – неприятности впереди меня точно не ждут.

Завтра воскресенье и можно было бы подольше посидеть с книгой, или заняться еще чем-нибудь, но, по закону подлости, я заснул прямо так в одежде.

Проснулся я от неприятной мокроты в спортивках. Конечно, сон приснился мне классный, только вот последствия оказались плохие. К тому же, как назло, все случилось преждевременно, с приснившейся красивой незнакомки я всего лишь успел снять трусики.

Злой, как собака, я прошел в ванную комнату, замочил в эмалированном тазу брюки и трусы, после чего все же улегся, как положено на простыню и под одеяло.

Последняя сознательная мысль перед тем, как снова заснуть, была следующая:

– Так дальше жить нельзя. Пора заняться сексом по-настоящему. Потом ведь, как и в прошлой жизни буду жалеть, что столько времени бездарно профукал.

Как ни странно, утром я проснулся в отличном настроении. Наверно из-за того, что в окно светило яркое солнце начала лета. На следующей неделе учеба у нас заканчивается, две недели экзаменов и затем практика.

Но сейчас все это было не главное. Сегодня днем я иду в кино с девушкой.

Не знаю, глупо это, или нет, снова входить в ту же воду, но меня это не волновало. В прошлой жизни у нас с Наташей ничего не срослось, может в этой что-нибудь получиться.

Откинув одеяло, я бодро покинул постель и, как был, голышом, провел небольшую разминку. Благо смотреть на этот кордебалет было некому.

Позавтракав, я взялся за учебу. К сожалению, перенос в другое тело и время, не наградил меня абсолютной памятью. Хотя и жаловаться на неё было бы грешно. Но и учиться приходилось всерьез.

Периодически ругая себя, я посматривал на часы. Время шло до отвращения медленно.

В первом часу я поел, практически всухомятку. Желание что-то готовить отсутствовало полностью.

После двух часов, умывшись и причесавшись, собрался на первое в этой жизни свидание. Увы, того волнения прошлой жизни не было и в помине. Сложно описать чувства испытываемые мной сейчас. Наверно, я все же волновался, но это волнение было совсем другим, более холодным и рациональным.

– Можно было бы начать писать научную работу по психологическим девиациям поведения пожилого попаданца в теле подростка в период полового созревания – со смешком подумал я. – Вот только докладывать её придется уже в палате психиатрической больницы соседям по койкам. А что? Большинство из них вполне положительно встретят основные положения моего труда. Да и лечащий врач с удовольствием ознакомится. Не все же ему смотреть проекты звездолетов, для перевозки угля со спутников Сатурна. А у меня вполне научные рассуждения, только основанные на фантастическом допущении.

С такими мыслями я вышел из подъезда на залитую солнцем улицу и бодрым шагом направился в сторону кинотеатра. Идти пешком до него предстояло минут двадцать.

Глава 24

Шел и вспоминал прошедший год. Он был непростым, как обычно говорил один президент в моей первой жизни, поздравляя свой народ с Новым годом, притом ни президент, ни я нисколько не лукавили.

Однако в моей новой жизни изменения произошли кардинальные. Из невзрачного, трусоватого ботаника я за этот год превратился во вполне приличного парня. Не зря на меня сейчас с интересом поглядывают девушки, идущие навстречу.

Именно поэтому мама переживала, что я не справлюсь со своими желаниями, и в результате моё одинокое проживание в квартире закончится ранним браком.

По мере того, как я приближался к центу города, народа на улицах существенно прибавлялось. Вскоре мне пришлось идти в сплошном потоке людей.

У кинотеатра также толпился народ. Второй фильм о Фантомасе у нас показывали всего пару дней, поэтому желающих его посмотреть, хватало.

Пока я оглядывался по сторонам в поисках своей девушке, меня несколько раз успели спросить о лишнем билетике.

– Витя, здравствуй! – раздался рядом знакомый голос. – Давно меня ждешь?

– Наташа, привет, – улыбнулся я. – Недолго, минут пять всего. Но уже успел соскучиться по самой красивой девушке училища.

– Гребнев, оказывается, ты умеешь говорить комплименты – засмеялась Смолянская.

– Это не комплимент, а констатация факта, – заявил я, окидывая взглядом невысокую стройную фигурку.

В легком цветастом крепдешиновом платье и туфельках на невысоком каблуке Наташа действительно потрясающе выглядела.

Особенно, по контрасту с училищем, где нам всем приходилось надевать халаты и убирать волосы под колпаки.

А сегодня никто не запрещал девушке пользоваться косметикой. И с удовлетворением заметил, что Наташа ей не злоупотребляет, как некоторые мои одногруппницы.

– Кто-то обещал мне прогулку, – шутливо напомнила девушка.

– Раз обещал, значит, будет, – сообщил я. – До начала фильма почти час, для короткой экскурсии по нашему городу времени у нас достаточно.

Под мою болтовню час ходьбы прошел незаметно. Я беззастенчиво пользовался знаниями из прошлой жизни, рассказывая об истории города, чем немало удивил спутницу.

У кинотеатра толпа стала еще гуще. И лишний билетик спрашивали гораздо чаще. Лентяи! Что им стоило придти в кассу вчера, как я, например, и купить билеты, отстояв небольшую очередь.

– По мороженому? – спросил я, когда мы прошли в фойе кинотеатра.

Наташа молча кивнула. Спрашивая, я довольно близко наклонился к ней и только сейчас понял, что от неё пахнет знакомым ароматом духов «Быть может». Именно такими пользовалась немногим позже моя мама из первой жизни.

– Наверно поэтому, пока мы бродили по улицам, то и дело о родителях вспоминалось, – подумал я. – Запахи очень здорово пробуждают воспоминания. А до меня только сейчас дошло в чём дело, как до утки, на третьи сутки.

Поднявшись на второй этаж, в буфет мы разделились. Я встал в очередь, а Наташа отправилась занимать столик.

Когда я пришел туда с двумя пломбирами и бутылкой лимонада, то обнаружил, что девушка заняла очень удобный столик у балюстрады, откуда можно было смотреть киножурналы, показываемый на малом экране.

Как по заказу, когда я уселся напротив девушки, начался показ «Новостей дня».

Наташа сразу забыла о мороженом и впилась взглядом в экран.

Я тоже решил посмотреть, что там происходит.

Показывали нам в новостях, между прочим, историческое событие, в масштабах нашей страны, конечно.

В Москве на Красной площади Герой войны Алексей Маресьев передавал Леониду Ильичу Брежневу зажженный факел привезенный с Марсова поля в Ленинграде. А Генеральный секретарь Коммунистической партии еще довольно стройный, бодро принял этот факел и зажег Вечный огонь на могиле Неизвестного солдата.

В следующем сюжете Брежнев прибыл с визитом в Болгарию, где у трапа самолета начал взасос целоваться с Живковым.

Мой скептический смешок при виде этого зрелища Наташе явно пришелся не по душе. Она нахмурилась, хоть и ничего не сказала.

Я же в этот время думал уже о другом.

Сегодня мы с Наташей, пожалуй, провели вместе столько времени, сколько не набралось за предыдущие полгода.

Мне было приятно идти рядом с ней, рассказывать смешные истории, да просто глядеть на неё.

Но огня в моей душе не было. Не было того волнения, как в той жизни, когда я впервые пригласил Наташу на танец.

– Все-таки как же был прав Александр Сергеевич, написав свои строки –

Любви все возрасты покорны,
но в возраст поздний и бесплодный
на повороте наших лет,
печален страсти нашей след.
А ведь ему в это время не было и тридцати лет – думал я.

Уже в зрительном зале, когда девушка то и дело хватала меня за руку, когда на экране появлялся Фантомас, печальные мысли о невозможности вновь пережить юношескую влюбленность меня временно покинули. Зато подростковая гиперсексуальность взяла свое.

Первый раз, когда после очередного щипка моего бицепса, моя ладонь успокаивающе легла на Наташину коленку, она почти сразу мягко убрала её.

На второй раз девушка промолчала, но когда ладонь поползла вверх по горячему бедру, она тихо шепнула:

– Витя, перестань, я рассержусь.

– Ага, тогда ты перестань щипать мою руку, там, наверно уже синяк получился, – шепнул я в ответ. Но ладонь с её бедра все же убрал.

До конца фильма больше мы не разговаривали. Но Наташа спустя минут десять вновь принялась увлеченно щипать меня за руку при особо острых моментах фильма.

Когда мы вышли из кинотеатра, на часах было около шести часов вечера. По-прежнему ярко светило солнце и пока еще ничто не говорило, что вскоре должен начаться обещанный синоптиками дождь.

– Мне, наверно пора домой? – как-то робко спросила девушка. Мы как раз проходили мимо остановки, с подъехавшим к ней троллейбусом.

– Давай прокатимся на троллейбусе, – предложил я и, схватив Наташу за руку, повлек за собой.

Через остановку нам удалось сесть рядом, и мы начали оживленно обсуждать просмотренный фильм, затем перешли на другие темы. С разговорами мы доехали до конечной и отправились на второй круг. Как я не был увлечен разговором, нужную мне остановку не пропустил.

Когда троллейбус въехал в строящийся микрорайон я спросил:

– Наташ, время еще детское, может, зайдем ко мне домой, посмотришь, как я живу.

– Не знаю, – замялась девушка, – мы вроде бы не настолько близки, чтобы ты меня с мамой знакомил.

Я улыбнулся.

– Не переживай, кроме меня никого дома не будет.

– Ну, хорошо, давай, зайдем, – согласилась Смолянская, – надеюсь, ты будешь себя хорошо вести.

– Любопытство заело, – усмехнулся я про себя. – О маме напомнила не случайно, хотя сто процентов знает, что я сейчас живу один. А посмотреть хочется. К тому же уверена, что я вполне управляем и, приставать не буду.

От троллейбусной остановки до моей пятиэтажки, мы шли минут десять.

Сегодня, в воскресенье, здесь было довольно тихо. Но с понедельника многочисленные стройки снова придут к жизни. Город активно строился и людям, переезжающим из бараков, благоустроенные квартиры в хрущевках казались манной небесной.

Наташа с любопытством оглядывалась по сторонам.

– Представляешь? Я, конечно, знала, что здесь идет стройка. Но даже не думала, что возводится так много домов, – призналась она. – А в каком доме ты живешь?

– Да мо почти пришли, – сообщил я и подвел девушку к нужному подъезду. Когда мы поднимались на второй этаж, я заметил, что моя спутница немного волнуется, и старается скрыть это от меня.

– Было бы странно, если бы не волновалась, – подумал я. – Не знаю, приходила ли она до этого в гости к своим друзьям мужского пола, или нет, но вряд ли это было частым событием.

– Валерианой пахнет, – заметила Наташа, когда зашли в квартиру.

– И не только, – ответил я. – язык устанет перечислять.

– Я в курсе, – улыбнулась девушка, – да что я, все училище знает, о твоей бабушке-травнице.

В ответ на это заявление я только тяжко вздохнул и пожал плечами.

Можно посмотреть, как ты живешь? – спросила она и, не дожидаясь моего согласия, прошла в комнату.

В принципе в квартире у меня был порядок. Полы намыты, пыль отсутствовала. Однако пузырящиеся дешевые обои, бабушкина мебель неизвестных годов производства оставляли впечатление чистенькой нищеты.

Наташа с непроницаемым лицом осмотрела комнату, заглянула в ванную комнату, затем на кухню.

Задержала взгляд на загремевшем холодильнике и спросила:

– Витя, газовая колонка у вас работает?

– Да, конечно.

– Ты бы мог включить горячую воду, я хотела бы сполоснуться. Может у тебя найдется халат для меня?

В панику я, конечно, не впал, но Смолянская, действительно, смогла меня удивить. Открыв комод, я достал новый халат бабушки Груни, каким то чудом Тамара его не забрала при обыске. Наверно, была озабочена поиском заначки.

Взяв халат и полотенце, Наташа скрылась в ванной комнате.

– Я не долго, – сообщила она, закрывая дверь за собой.

Когда за дверью раздался шум воды, я прошел в комнату, уселся на диван и немного нервничая, стал дожидаться девушку.

Наташа, действительно, не задержалась. Минут через пятнадцать дверь распахнулась, и она зашла в комнату одетая в халат бабы Груни, держа в руке платье и белье.

– Витя, ты, почему еще не в кровати? – с упреком спросила она.

Дальше все происходило по давно знакомому для меня сценарию. Посему подробно рассказывать о нем не имеет смысла. Читайте женские романы, там все описано в мельчайших подробностях.

Через полтора часа мы сидели полуголые на кухне, и пили кофе с цикорием и сливками.

– Витя, ты меня удивил, – в который раз сообщила девушка. – Я думала, что соблазняю девственника, а оказалось, что соблазняют меня.

И продолжила строгим голосом:

– Надеюсь, ты принял всерьез мои слова о том, что никакого продолжения у наших отношений быть не должно.

Еще раз тебе говорю, ты слишком молод для меня, и скажу откровенно, бесперспективен. Хотя, как мужчина ты меня смог удивить.

Я улыбнулся.

– Так, может, продолжим именно эти отношения, не имея в виду будущий брак. Будем встречаться у меня, или в другом месте, где тебе удобней.

Наташа удивленно подняла брови.

– Надо же! Я и раньше замечала, что ты Гребнев себе на уме, но все равно думала, что ты мне сейчас устроишь слезное признание в любви, на такие слова, как ты сказал сейчас, я не рассчитывала.

Ну, что же тем лучше. Пока оставим эту тему в стороне, я бы сейчас хотела поговорить о твоих талантах травника, ты на самом деле можешь создавать настоящие лекарства, или это просто слухи.

Я засмеялся.

– Наташа, ты же комсомолка, и не просто комсомолка, а освобожденный секретарь комсомольской организации училища. Как ты можешь верить всяким знахарям и экстрасенсам. Мы – комсомольцы должны бороться с суевериями, а не поощрять их.

– Гребнев, не утрируй. Разговор сейчас не о суевериях, а о знаниях. Твоя бабушка полгорода лечила и успешно. О тебе тоже много сейчас говорят.

– Хорошо, Наташа, – я перестал улыбаться. – Чего ты конкретно хочешь от меня? Сама же сказала, я бесперспективен.

Девушка, пожалуй, в первый раз за сегодняшний вечер смутилась.

– Ну, Витя, я не в том смысле говорила. Имела в виду, что если ты не будешь учиться дальше, то самое большее на что можешь рассчитывать – должность заведующего аптекой, хотя и это маловероятно. Будешь сидеть всю жизнь свечи от геморроя лепить, или порошки перетирать за копейки.

– Ну, что же, – думал я. – Мне и до этого было ясно, что Наташка еще та карьеристка, видимо и мужа будет себе подыскивать соответствующего. А пока мужа нет, можно и гульнуть на стороне, желательно без последствий.

Сто процентов у неё всего пару дней назад месячные закончились, раз так спокойно сексом занялась.

– Ну ладно, – уже вслух сказал я. – С перспективами мы все прояснили, расскажи теперь, чего ты хочешь от меня, как специалиста по травам.

– Мне нужно приворотное зелье, – призналась девушка.

Не скажу, что мне это было приятно слышать, впрочем, как и суждения о бесперспективном челе. Даже слегка кольнула ревность.

Взяв себя в руки, спокойно сказал:

– Наташа, я не умею делать приворотное зелье, и сомневаюсь, что оно действительно существует..

– Неправда, – возмутилась та. – Мне вчера о нём рассказала одна женщина, она врать не будет. Её подруга у твоей бабушки это зелье покупала.

– Ну, Роза Павловна! Погоди! – мысленно пообещал я кадровичке свою мстю.

– Так она покупала у бабушки, а не у меня, возможно бабуля и знала, как его делать, но мне ничего не рассказывала.

Наташа разочарованно посмотрела в мою сторону. А меня так и подмывало спросить:

– Если бы знала, что я не умею готовить приворот, так и ко мне бы гости не заглянула?

Естественно, я этого не спросил. В постель мы больше не возвращались. После кофе по очереди сходили в душ. После душа, оделись, и я отправился вызывать такси с уличного телефона-автомата. Через десять минут Волга с красным огоньком подъехала к дому, я поцеловал Наташу в щечку и, посадив в машину, вернулся домой.

Хотя мы договорились с девушкой о следующей встрече, особого душевного подъема я не испытывал. Всегда неприятно узнавать темную сторону людей, о которых ты думал только хорошее.

Таким у меня осталось в памяти воскресенье четвертое июня 1967 года.

Глава 25

Собственно, пятое июня тоже отметилось в моей памяти. В понедельник у нас прошел последний урок латинского языка. Кое-кто из девиц не на шутку волновался, хотя экзамен по латыни нам не грозил. Но зачет получить у нашей «Воблы» тоже было непросто. Я же с легким опасением ожидал этот урок совсем по другой причине.

В конце занятия Людмила Викторовна огласила список везунчиков, тех, кому зачет шел автоматом. Таких у нас оказалось большинство. Лишь нескольким девушкам придется встретиться с преподавателем еще раз.

Меня же учительница вновь попросила задержаться.

– Витя, вы знаете, ваше средство сотворило чудо! – воскликнула она, когда мы остались вдвоем. – Никогда бы не подумала, что это возможно. Лена страдает псориазом уже восемь лет, но нынешнее обострение было самым тяжелым. А ваша мазь справилась с ним за сутки. Представляете!

В ходе дальнейшего разговора преподавательница начала меня убеждать в том, что я не должен держать в секрете свои знания, ведь тысячи больных нуждаются в подобном лекарстве.

– Так и знал, что этим все закончится, – уныло думал я. – сейчас будет взывать к моей совести комсомольца. Наивная, возрастная девственница. То ли дело Наташка Смолянская, та бы подобной чепухи говорить не стала.

– Людмила Викторовна, так я ничего в секрете не держу, могу сейчас вам в подробностях состав мази расписать. Все эти травы давно известны, веками используются травниками. А ланолин в любой аптеке можно купить, – парировал я слова учительницы.

Та, нам миг замолчала, как бы соображая, что еще сказать и продолжила:

– Виктор, вы все упрощаете, я, хотя никогда не занималась таким делом, но понимаю, что важны детали приготовления лекарства. Ведь именно этому вас бабушка учила?

Вяло, отнёкиваясь, в конце разговора я не удержался от просьбы.

– Людмила Викторовна, надеюсь, что вы ни с кем не будете делиться подробностями лечения вашей сестры. Вернее, можете говорить все, что хотите, кроме того, что именно от меня вы получили эту мазь.

– Хорошо, Витя, я выполню ваши пожелания, хотя мне кажется, что это неправильно, – нехотя пообещала она. – А это вам благодарность от Лены.

С этими словами учительница передала мне симпатичный кожаный кошелек.

Открыв его, я увидел в одном из отделений две бумажки по двадцать пять рублей.

Как не упирался, но подарок мне пришлось взять. Довольная маленькой победой, Людмила Викторовна попрощалась, не забыв взять обещание, при необходимости сделать для неё еще немного мази.

Не знаю, кем работает Елена Викторовна, имеющая возможность дарить пятьдесят рублей и приличный кожаный кошелек. Но мне оставалось утешаться мыслью, что сделала она подарок добровольно, и я в этом нисколько не виноват.

Следующие две недели пролетели незаметно. Подготовка к экзаменам, консультации, а главное разбирательства с летней практикой. Почему-то нас – будущих фармацевтов собирались направить в больницы и поликлиники в качестве санитарок.

А тут еще мама огорошила меня новостью. Они с Маркеловым подали заявление в ЗАГС. И если не ошибаюсь, моя мамочка, похоже, залетела.

Так, что в июле месяце у нас намечается свадьба. Правда, учитывая обстоятельства, гостей на ней много не соберётся.

В принципе, что-то такого от мамы я ожидал. Но рассчитывал, что это событие произойдет не раньше осени. Видимо, не запланированная беременность, заставила парочку поторопиться.

Так, как моей холостяцкой жизни свадьба ничем не грозила, я о ней особо не задумывался. А вот месяц мытья полов в больнице и ухода за больными нисколько не радовал.

Идти штурмом на амбразуры в училище никакого желания не было. Поэтому пришлось решать вопрос обходным путем.

Зайдя в приемный покой больницы, я сразу надел халат, и стал невидимкой для сотрудников. Без проблем, проникнув в хирургическое отделение, зашел в кабинет старшей сестры.

Тетя Маша, слегка удивилась, увидев меня. Узнав же причину моего появления, заявила:

– Витя, думаю, тебе не составит труда попасть на практику к нам в больницу.

А здесь уже мы тебя направим санитаром в больничную аптеку. Все понятно?

– Понятно, – в ответ сообщил я.

– Вот и молодец, соображаешь, – улыбнулась женщина. – А теперь иди, не отвлекай меня. Видишь, – она показала рукой на гору бумаг, лежащих на столе. – Голова кругом идет от этой писанины.

Довольный, что все получилось легче, чем планировалось, я направился в сторону дома.

Экзамены сданы, впереди еще неделя ничего не делания, так что настроение было великолепным. Лениво шагая по проспекту «Ленина» я поравнялся с кинотеатром «Победа».

И тут, почти, как в мелодраматическом кино навстречу мне вышла знакомая пара. Наташа Смолянская в том же платье, что было надето на ней на встрече со мной, шла, взяв под руку невысокого толстячка лет двадцати пяти с комсомольским значком на пиджаке. Они оживленно о чём-то говорили. Я поздоровался с ними. Толстяк в ответ добродушно ответил тем же, а Наташа, скользнув по мне безразличным взглядом, кивнула головой.

– Ага! Вот, оказывается, кто мой соперник, – думал я, шагая дальше. – Виктор Васин, первый секретарь горкома ВЛКСМ. Хех, неужели Наташка хотела ему подлить приворотное зелье? Видимо, не поддаётся её обаянию комсомольский работник.

А вообще, она молодец, нашла двух тезок, Викторов, одного для карьеры, второго просто так для развлечения. Так, что даже в пылу страсти в постели, не перепутаешь. Девчонке всего девятнадцать лет, а умна не по годам. Интересно, она с Васиным второй раз Фантомаса смотреть собралась?

И вроде бы я уже свыкся с мыслью, что со Смолянской нас будет связывать только постель, но после этой встречи моё отличное настроение пошло резко вниз.

Еще больше оно скисло, когда в училище я встретил в коридоре директора.

Тот, заведя меня в свой кабинет, сразу наехал с претензиями, что в Ленинской комнате за июнь так ничего и не было сделано. Мои робкие намеки, что ни красок, ни кистей и прочих расходных материалов я так и не увидел, были проигнорированы. От дальнейшей накачки меня спасло появление Светлова. Тот, вникнув в тему, сразу встал на мою защиту.

– Ты, Игнатьич, парня не ругай. Он ни в чем не виноват. Ты, почему не проконтролировал, чем твоя завхоз занимается? Баба в упор обнаглела, считает, что ей лучше, чем директору знать, на что тратить деньги. Я тебе уже не раз говорил, увольняй её на хер!

Москальченко, кинув обеспокоенный взгляд на секретаршу, обратился ко мне.

– Гребнев, свободен до августа, но первого числа, чтобы, как штык явился в училище. Задачу привести в божеский вид Ленинскую комнату никто не отменял. Все понятно?

– Так точно, – лихо отозвался я и выскочил из кабинета, пока директору не пришла в голову еще какая-нибудь идея.

Закрывая дверь за собой, услышал голос Светлова.

– Витя, подожди меня, надо бы кое-что обсудить.

Ждать пришлось долго, почти полчаса. Но так, как речь должна была пойти о мебели, пришлось запастись терпением.

Наконец, дверь кабинета распахнулась.

– Да пошел ты!.. – раздался оттуда голос Светлова.

Что в ответ крикнул директор, я не расслышал, потому, что полковник-столяр, выйдя в коридор, захлопнул дверь так, что стены задрожали, а с косяков поднялась пыль.

– Не боишься, Григорий Иванович, так с директором разговаривать? – спросил я, когда мы спустились в подвал. – Пожалуй, он тебя раньше завхоза уволит.

– Не уволит, – проворчал Светлов, – Никуда не денется. Ему еще мебель на даче требуется, так, что потерпит. У тебя, я так понимаю, появилось свободное время, может, разберемся с карельской березой?

Тут он хмыкнул.

– Слышал, как Игнатьич ляпнул, мол, в божеский вид надо Ленинскую комнату привести? Это же надо такое сказать, хе-хе!

– Слышал, – нехотя ответил я, подумав:

– Нет, точно, Светлов в контрразведке работал. Без провокационных вопросов ни один разговор у него не обходится. Привычка- вторая натура.

Ехидно улыбнувшись, как будто поняв мои мысли, Григорий Иванович сменил тему разговора.

– В общем, я тут просмотрел твои эскизы, прикинул, сколько материала понадобится. Большую часть уже подобрал. На фабрику твои березовые чураки закинул. Их уже замочили. В ближайшие дни обещали на шпон распустить.

Но, все-таки придется мне в твоей квартире побывать. Большая часть мебели планируется встроенной, поэтому размеры я сам перемеряю, ты уж не обижайся, а то придется, потом по месту подгонять, лишней работой заниматься.

– Так в чем проблема? – удивился я. – Давайте сейчас и сходим. Быстрей начнём, быстрей сделаем.

– Действительно, – Григорий Иванович почесал поредевший от волос затылок. – Только не сходим, а съездим.

Через пятнадцать минут мы с ним ехали в сторону дома в потрепанном, видавшем виде 69 газоне.

– Хорошая машина, – похвалил я на всякий случай этот драндулет. Видимо, сделал это зря, потому, что до самого дома Светлов, рассказывал мне на какой классной машине мы ездим, перемежая рассказ комментариями, как он доставал то одну, то другую дефицитную запчасть. О том, как он ухитрился списать себе военную машину в приличном состоянии, тем не менее, не сказал ни слова.

– А что ничего себе квартирка, – сказал он, обозревая мои «хоромины».

– Клопов только у тебя многовато, – заметил он, когда мы отодвинули диван от стены. Задняя, фанерная стенка дивана была усеяна следами жизнедеятельности этих насекомых.

– Нет у нас клопов, всех вывели давно, – ответил я. – Только следы от них и остались, а мебели этой хрен знает сколько лет. Её бабушка из барака привезла.

– Ага. Ага, – скептически покивал Светлов. – Ты, парень, даже не представляешь своего везения. Я после войны с женой пятнадцать лет по офицерским общежитиям скитался. Такую квартирку и мебель и сейчас мои сослуживцы за счастье бы посчитали.

После того, как мы измерили все, что нуждалось в измерении, я предложил полковнику перекусить.

– Нет, – решительно отказался тот. – Перекус отменяется, супружница дома с ужином дожидается. А вот коньячку мы сейчас с тобой дерябнем.

Я не успел возразить, как он успокаивающе махнул рукой.

– Да не дергайся, я тебе чисто символически налью, пять капель. Неужели думаешь, я юнца спаивать начну? – укоризненно добавил он.

И действительно, мне в рюмку собутыльник плеснул янтарную жидкость, только чтобы закрыть донышко.

– Григорий Иванович, а если ГАИ вас остановит? – спросил я, когда тот налил себе вторую стопку.

– ГАИ меня не остановит, – заявил Светлов, но пить больше не стал.

До этого дня я и не подозревал, что у полковника имеется такой вездеход. Так, что мысли о волокуше, на которой нужно будет тащить березовые чураки километров пять по лесных буеракам, я отставил в сторону и решил задействовать другой вариант.

– Григорий Иванович, вы в Марциальных Водах бывали? – спросил.

– Был как-то раз, – сморщившись, ответит тот. – Жена уговорила, поедем, мол, попробуем водичку, говорят, она на почки хорошо действует.

– Ну, и как, подействовала?

– Ну, и гадость! Как вспомню, до сих пор во рту противно, – с чувством сообщил полковник. – А чего ты о них вспомнил?

– Знаю одно место за Габозером, где можно спилить пару берез. Только без машины там делать нечего, – признался я. – На вашем газике мы туда без труда доберемся.

Видимо, Григорию Ивановичу позарез была нужен этот материал, потому, что он без лишних разговоров согласился поехать со мной, Тем более, как он только что заявил, ГАИ его не останавливает.

– Короче, Витек, ты мне через часик- полтора позвони мне домой из автомата. Я попытаюсь договориться с Москальченко об отгуле на завтра. Если получится, мы завтра с утреца и отправимся на делянку, – с энтузиазмом вещал он мне, прощаясь у дверей.

– Ну, вот и будет чем завтра заняться, – говорил я сам себе. – А то переживал, что дел не хватает.

Как ни странно, наша поездка прошла без сучка и задоринки. Березы росли в каменистом распадке, там же, где и в другой моей жизни.

Погрузив, распиленные на чураки, стволы в машину, мы накрыли их, на всякий случай, брезентом и отправились в обратный путь.

Никакие гаишники к нам не приставали.

– Надо же, – мысленно говорил я себе. – В прошлой жизни, близко ничего подобного не совершал. А тут на тебе, расхитителем народной собственности заделался.

Зато мой подельник угрызениями совести не мучался, наоборот, был весьма доволен прошедшим днем.

– Надо было заехать в Марциальные Воды, воды набрать несколько бутылок, – заметил он, когда мы уже выбрались с лесовозной дороги на шоссе и повернули в сторону города.

– Вы же сами говорили, что вода на вкус ужасная, – улыбнулся я.

– Так, я бы сам и не пил. Супруге пару бутылок выделил бы, на работе кое-кому.

Сам же знаешь, хранить её нельзя, моментально железо в осадок выпадает.

Григорий Иванович первым делом довез меня до дома, наверно не хотел, чтобы я видел, кому он повезет нашу добычу. Мне же это было абсолютно не интересно.

Несколько дней, оставшихся до практики, я бездельничал. Ходил на пляж, загорал, купался. Пару раз меня навестили мама и будущий отчим. Проверив холодильник, мама убедилась, что я не голодаю, меняю вовремя постельное белье, и в раковине у меня не лежит грязная посуда.

В общем и целом она удивление по этому поводу не высказала. Гораздо больше восхищался моим бытом Костя. И даже сказал одну фразу, очень мне не понравившуюся.

– Слушай, Витя, я, пожалуй, тебе на перевоспитание свою Катюху отправлю. Она неряха еще та. А с Валей она пока общего языка не нашла.

При этих словах мама искоса глянула на своего будущего мужа, как будто что-то хотела сказать, но промолчала.

– Ну, ты Костя, совсем дурной, – подумал я. – Надо такое придумать, девочку в разгаре пубертата, отправить перевоспитываться к парню шестнадцати лет. Представляю, как бы они этим занимались. Надеюсь, мама ему мозги вправит. А мне здесь эта пацанка на фиг не сдалась. Пусть в пионерский лагерь едет, там учится кровать заправлять и посуду мыть.

Сам же ничего по этому поводу говорить не стал. Мама сделает это гораздо доходчивей.

Третьего июля я зашел в знакомый приемный покой больницы. В углу тусовалась небольшая стайка моих однокурсниц.

Долго нам общаться не удалось, появилась наша куратор и главная сестра, они быстро раскидали всех девочек по отделениям.

Когда я остался один, Капитолина Григорьевна, с любопытством глядя на меня, заявила:

– Почему-то я совсем не удивлена. Даже не спрашиваю, как ты ухитрился попасть санитаром в больничную аптеку. Ладно, я пошла, если возникнут какие-нибудь вопросы, можешь мне позвонить домой. Я с завтрашнего дня в отпуске, но буду пока в городе.

Оставшись в одиночестве, я посмотрел на свое отражение в зеркале. В санитарском халате с завязками сзади, я казался тоньше и выше ростом. Вспоминая свое отражение в этом же зеркале год назад, я не мог не отметить значительный прогресс. Из шибздика, я превратился в обычного парня своего возраста, возможно, даже симпатичного. Самому о себе судить сложно.

Выйдя на улицу, я прошел в отдельно стоящее кирпичное здание аптеки.

Входная дверь была закрыта. Стучаться пришлось довольно долго.

Недовольная женщина, открывшая, наконец, дверь, рявкнула:

– Чего явился? Не готовы растворы еще, сколько можно вам говорить!?

– Мне растворы не нужны, я на санитарскую практику к вам пришел, – пришлось сообщить мне.

– Аа, на практику, тогда заходи, – дама сменила гнев на милость. А когда я зашел в коридор, она обогнала меня и громко крикнула:

– Соломон Израэлевич, к нам на практику паренек пришел, о котором вы на той неделе вспоминали!

Глава 26

– Пусть зайдет ко мне, – раздался голос из-за полуоткрытой двери с надписью «заведующий аптекой, старший провизор Коган С.И.».

– Проходи, – уже спокойно предложила мне женщина и зашагала дальше по коридору.

В прошлой жизни мне так и не довелось побывать в этой аптеке, поэтому я с неподдельным интересом изучал кабинет Когана. Во-первых, в нем было так накурено, что можно было вешать коромысло. Во-вторых, даже сейчас Соломон Израилевич интенсивно затягивался беломориной.

Сам он, сверкая бритой головой, восседал за роскошным двухтумбовым столом. На столе, застеленном зеленым сукном, стоял старинный чернильный набор и промокательница с ручкой в форме змеи с чашей. За спиной Когана вся стена была закрыта стеллажом, заполненным книгами от потрепанных старых фолиантов, до вполне современных переплетов.

Естественно, книги сразу приковали мое внимание.

– Что, нравится? – спросил провизор, с кряхтеньем выбираясь из-за стола. В этом ему помогала трость с гравировкой и с ручкой из слоновой кости. Невысокий слегка сгорбленный старик встал рядом со мной и снизу вверх посмотрел мне в глаза.

– Конечно, – подтвердил я и спросил:

– Здесь у вас, наверно, в основном книги по фармакологии?

– Ну, в основном да, – подтвердил собеседник, типичный носатый еврей с выпуклыми печальными глазами. – Хочешь посмотреть?

После моего кивка он продолжил:

– Ты, наверняка, понимаешь, что лишний санитар мне в аптеке не нужен. Наши санитарки, вполне справляются со своей работой. А взял я тебя к нам по другим соображениям.

Сказав эти слова, он замолк и уставился на меня.

– Наверно, сейчас я должен спросить, в качестве кого вы меня согласились взять, – не удержался я от ехидного вопроса.

– Совершенно верно, – согласился Коган и, направившись к двери, сказал:

– Идем сейчас со мной.

Выйдя в коридор и пройдя несколько мимо нескольких кабинетов, мы вошли в очередную дверь с надписью «Ассистентская».

В довольно большом помещении за аптечными столами работали три женщины. Одна из них что-то перетирала в большой ступке. А две занимались взвешиванием каких-то порошков. На наше появление они даже не подняли головы.

– Внимание, дамы, – отвлек их от работы начальник. – Хочу представить вам нашего будущего коллегу, Виктора Николаевича Гребнева, студента, теперь уже второго курса нашего медучилища.

Две молодые женщины с интересом уставились на меня. А третья, дама лет семидесяти пяти, мельком глянула в мою сторону и вновь принялась за свою работу.

– Анна Тимофеевна, – обратился именно к ней старший провизор. – Передаю мальчика в ваши надёжные руки, как вы и просили. Проведите для него небольшую обзорную экскурсию и решите, где бы он смог с наибольшей пользой для нашего учреждения приложить свои способности.

Старуха картинно вздохнула.

– Соломон Израилевич, поразмыслив я решила, что и Марья Федоровна вполне бы справилась с этой задачей. Вы же видите, я выполняю срочное требование урологического отделения.

– Анна Тимофеевна! – в голосе Когана прорезались металлические нотки. – Вы помните наш последний разговор на прошлой неделе?

– Да помню, я его, помню, – ворчливо отозвалась женщина, выбираясь из-за стола.

– Вот и отлично, – резюмировал заведующий, после чего хлопнул меня по плечу, подмигнул и отправился к себе в кабинет.

Как только за ним закрылась дверь, Анна Тимофеевна с хищной улыбкой воскликнула:

– Наконец, я до тебя добралась. Ты вообще в курсе, что у нас о тебе рассказывают.

– Ничего не знаю, – мотнул я головой.

– Не знает он, – обернулась старуха к своим коллегам, как бы за поддержкой. – Ты же понятия не имеешь, что после того, как в прошлом году сделал мазь для девчонки из автоклавной, к нам табунами беременные ходили, требовали такую же мазь сделать. Даже образец принесли – полграмма для изучения.

Как будто мне больше делать нечего, Но с Соломоном Израилевичем не поспоришь.

Тут Анна Тимофеевна, пристально глядя мне в глаза, сообщила:

– Несколько я смогла понять, образец представлял собой грубодисперсную эмульсию из сока листа алоэ, смешанного с яичным желтком. Однако на спектрофотометрии полученные результаты исследования со стандартными данными абсолютно не коррелировали. И вообще, что сделал с этим яйцом, что оно до сих пор не протухло? Как такое может быть?! Мы тут все голову сломали над этим вопросом.

– И долго вы ломали голову? – поинтересовался я.

– Нет, конечно, – усмехнулась женщина. – Если бы не просьба Соломона Израилевича, я бы вообще не взялась за это исследование. Было бы что исследовать. Мне и без этого работы хватает.

А тут тебя снова черти принесли. Коган опять всю эту эпопею вспомнил. Ладно, пойдем, я сейчас тебя быстренько проведу по кабинетам, покажу где, что трогать нельзя, потом займемся инструктажем по технике безопасности.

Хотя Анна Тимофеевна и обещала быструю экскурсию, ходили мы с ней по аптеке чуть ли не час. Когда она узнала, что моя бабушка занималась травами, провизора прорвало на воспоминания. Оказывается, во время войны, она, тогда еще фармацевт по образованию работала в одной из Ленинградских аптек, и летом занималась сбором лекарственных трав, вместе со своими коллегами, ухитряясь в городской черте собирать их тоннами.

Когда мы зашли в блок, где в стерильной половине готовились растворы, а в большом зале напротив получали дистиллированную воду, на стене там висели два дистиллятора, посредине зала стоял медный, пузатый бидистиллятор, чем-то напоминающий восточный кувшин, только гораздо большего размера, Анна Тимофеевна с горечью призналась:

– Мы в блокаду даже мечтать о такой роскоши не могли. Воду для растворов кипятили в кастрюлях, чанах. Дистиллированной воды днем с огнём было не достать. Да, что говорить, мы сфагнум для перевязок собирали. Бинты по нескольку раз стирали, кипятили и снова пускали в дело.

При этих словах, я подумал:

– Повезло тебе Анна Тимофеевна, не доживешь ты до бинтов капиталистической России, которые даже один раз использовать проблематично. Иосиф Виссарионович таких бы производителей сразу к стенке поставил.

Две санитарки, меняющие стеклянные бутыли под дистилляторами с любопытством поглядывали на нас, пытаясь понять, почему перед этим юнцом так заливается провизор-аналитик Семенова, которую они боялись больше чем заведующего из-за её дотошности и вредности.

Долго в недоумении они не находились.

– Девочки, я вам помощника привела, – пояснила наше появление провизор.

– Практикант из медучилища, до обеда будет у вас работать. Вы уж не давайте ему лениться. Парень молодой, здоровый, кровь с молоком.

При этих словах она нахально ущипнула меня за щеку. От удивления я потерял дар речи и растерянно смотрел на эту пенсионерку.

Зато санитарки дружно засмеялись, когда Анна Тимофеевна вышла из зала.

– Тимофеевна у нас к молодым мальчикам неравнодушна, – пояснила одна из них. – Своих то детей у неё никогда не было, вот она к чужим и пристаёт.

Несколько минут женщины выясняли, кто я такой и откуда взялся. А затем пришлось взяться за работу.

В больнице на восемьсот коек, растворов требуется море. Поэтому дистилляторы работали без перерыва. Санитарки последовали совету провизора и нагрузили работой меня капитально. Вроде бы бутыли наполнялись достаточно медленно, и можно было отдохнуть. Но кто же мне это позволит. Посоветовавшись, женщины решили, что пока я здесь, можно устроить капитальную приборку на складе, где до обеда пришлось ворочать бутыли в пыльных рогожах, коробки с препаратами и прочую дребедень.

Ближе к часу дня меня отпустили на обед. Выходил я из аптеки через ожидальню – комнату выдачи лекарств и растворов. Народу там собралась – тьма и все эти медсестры и санитарки проводили меня вопросительными взглядами.

– Понятно, – мысленно вздохнул я. – Сегодня вся больница будет в курсе, что в аптеке появился новый работник.

В буфете, как всегда, стояла толпа народа. А очередь явно была формальностью, потому, что вновь подходившие сотрудники без стеснения вставали к своим коллегам.

Я собрался, было уйти, как вдруг меня подозвала Анна Тимофеевна, та стояла второй в очереди перед кассой, но когда она пропустила меня вперед, в оживленно болтающей очереди на секунду наступило озадаченное молчание.

Уселись мы с ней за один столик. Ели мы молча, но когда я собрал посуду, чтобы унести в мойку, Анна Тимофеевна сообщила:

– На сегодня твоя работа в блоке дистилляции завершена. Жду тебя в ассистентской.

– Интересно, чего ей надо? Неужели будет снова пытать меня по поводу мази? – думал я, шагая по тенистой тополиной аллее к зданию аптеки.

Когда зашел в ассистентскую первым делом увидел блестящую лысину Соломона Израилевича, сидевшего за столом рядом с Анной Тимофеевной.

– Ага, вот и наш герой явился, – прокомментировал он мое появление. – Проходи, присаживайся рядом со мной.

Я примостился рядом с ним, усевшись на вращающийся лабораторный табурет.

– Смотри, – Коган показал мне стеклянную плошку, с коричневатой густой массой. – Это основа для ректальных свечей. Урологическое отделение заказало нам свечи с фурадонином, у них тяжелый больной поступил с абсцессом предстательной железы, лечащий врач надеется, что свечи помогут.

– Соломон Израилевич, вы серьезно сейчас говорите, или шутите, – удивился я. – Больному надо массивные дозы антибиотиков внутривенно вводить, там же до сепсиса недалеко. А вы хотите его свечками лечить.

– Ну, это не я хочу, а лечащий врач, – сообщил Коган. – Дело в том, что у больного аллергия на пенициллин, а стрептомицин, которые ему начали колоть, как мертвому припарки.

Он наклонился ко мне и заговорщицки произнес.

– Мне приятель из Москвы прислал несколько упаковок гентамицина. С заведующим урологией мы и согласовали изменение рецепта. Может, слышал о таком лекарстве?

– Слышал, конечно, – буркнул я. – Антибиотик, производное аминогликозидов. Эффективен, как против грамположительных, так и грамотрицательных бактерий. Вроде бы года три или четыре, как его начали производить в Соединенных Штатах. Хорошие у вас связи Соломон Израилевич.

– Видали, Анна Тимофеевна, какая у нас молодежь образованная, – восхитился Коган.

Семенова с любопытством посмотрела на меня.

– Виктор, откуда такие сведения?

Я пожал плечами.

– В Ланцете прочитал, еще в прошлом году.

– Да ты полон талантов, наш юный друг, владеешь английским языком, значит, – задумчиво протянул Коган. – Ну, что же, я что-то подобное и подозревал.

Видишь ли, мы с Анной Тимофеевной посоветовались и решили в процесс создания этих свечей включить и тебя.

Конечно, суппозиторную основу сделал лично я, сильно сомневаюсь, что у тебя она с первого раза получилась, а гентамицина у меня не густо.

Но выкатать суппозитории для тебя трудности не составит.

Сейчас Анна Тимофеевна покажет тебе, как надо работать с пилюльной машинкой и ты займешься этим делом.

– Похоже, меня раскрыли, несмотря на всю мою шифровку. Старый провизор что-то заподозрил и теперь хочет убедиться в своих подозрениях, – думал я. – Что же делать, если я оставлю все, как есть, больной, скорее всего, отдаст богу душу. Если же усилю свойства антибиотика, Коган точно поймет, в чем дело.

Раздумывал я недолго.

– Вы уверены, что у меня все получится? – я глянул на Соломона Израилевича.

– Уверен, – отозвался тот. Он не видел, какие взгляды на него в это время кидала Анна Тимофеевна. Похоже, она считала, что её руководитель немного не в себе. Но вступать с ним в пререкания не спешила.

Достав из ящика стола пилюльную машинку, она приступила к демонстрации выкатывания не ней ректальных суппозиториев. Я же внимательно следил за её движениями, чтобы не налажать, когда займусь этим делом сам.

Выкатав несколько свечек, Анна Тимофеевна передвинула пилюльную машинку ко мне.

– Ну, что же, я вас пока оставлю, – Коган с трудом поднялся со стула. – Работайте товарищи.

Семенова тоже встала и вышла из кабинета, оставив меня в полном одиночестве.

– Ну, до видеонаблюдения здесь техника еще не дошла, – подумал я. – Так, что работаем.

Действительно, выкатать свечи никакого труда не представило. Завернув каждую свечку в вощеную бумажку, я сложил их в коробочку. Лишь после этого закрыв её рукой, мысленно представил абсцедирующую предстательную железу.

Ладонь на мгновение вспыхнула жаром, и сразу же закружилась голова.

По реакции на усиление действия лекарства я уже давно научился определять его эффективность. Судя по недомоганию, суппозитории получились то, что надо.

Минут через десять в ассистентскую зашли оба провизора.

Коган бесцеремонно открыл коробочку со свечами и достал одну из них.

Выложив её на белую фильтровальную бумагу, положил рядом свечку, выкатанную Анной Тимофеевной. После чего победно посмотрел на меня.

Я молчал, а что тут говорить. Разница между свечами была видна невооруженным глазом.

А Коган, между тем, доставал предметные стекла, чтобы рассмотреть состав свечей под микроскопом.

Глава 27

Я молча наблюдал, как он мазнул свечкой по одному стеклышку, накрыл его покровным, установил его под держатель, и уткнулся глазом в окуляр.

– Аня, представляешь, я оказался прав, – бубнил провизор, не отрываясь от микроскопа. – Структура вещества, практически такая же, как и в прошлый раз. Хотя состав совершенно другой.

– Блин! В какой еще прошлый раз, – озадаченно думал я. – Никак у них на примете еще один чудотворец имеется?

Но тут Соломон Израилевич повернулся ко мне и, вынув из кармана халата небольшой пакетик, развернул прямо перед моим носом.

Мда, я конечно, не Шерлок Холмс, но логически мыслить умею. Нетрудно догадаться, что каким-то образом свечи, модифицированные мной для мамы, оказались в руках заведующего больничной аптекой. Но как он ухитрился связать их со мной, пока было неясно.

Коган в неведении держать меня не стал.

– Твоя работа? – спросил он и, улыбнувшись, продолжил. – Твоя, твоя, не отпирайся.

Я о тебе в первый раз услышал, когда ты мазь для какой-то беременной сделал. Но тогда всерьез к этому не отнесся, счел просто выдумкой.

Но когда через несколько дней ко мне в руки попали эти свечи, было уже не до смеха.

В упаковке тогда оставалось пять штук. Одну мы забрали на исследования, а остальные использовали по назначению.

Как думаешь, помогли они больным?

– Понятия не имею, о чем вы вообще говорите, Соломон Израилевич, – я недоуменно качнул головой. – Какие-то свечи, откуда вы их только выкопали?

– Видала? – снова Коган обратился к Анне Тимофеевне, – Врет, как дышит. И откуда у шестнадцатилетнего парня такие таланты?

– Витя, эту пачку я конфисковал у твоего соседа, Михаила Карамышева. Мы с ним давние знакомые. Тот пришел наводить справки, где можно еще такие эффективные свечи достать. Мы с ним разговорились, вот тогда я и начал наводить справки о тебе.

Сам понимаешь, сомнения все равно оставались большие, тем более, я узнал, что ты у бабушки травницы опыт перенимаешь. Так, что отложил я все свои сомнения до лучших времен. За эти полгода, честно сказать, было не до них. И вдруг узнаю, Виктор Гребнев желает к нам попасть на практику.

А тут, как специально больной тяжелый в урологию поступил. Здесь меня и осенило, посадить тебя свечи катать, и глянуть, что из этого получится.

Довольный своей проницательностью, Соломон Израилевич оказался чересчур многословен. Хотя суть сказанного была ясна. Взяли меня на заметку еще прошлой осенью, а сегодня я спалился при первой же проверке, выдав на гора измененные свечи.

Ну, ладно, чего теперь горевать. Посмотрим, что предложит Коган. Мужик он тертый, опытный, сто процентов, никому обо мне рассказывать не будет. Ну, а Аннушка, явно его бывшая любовница, а, возможно, и настоящая. Тоже рта лишний раз не раскроет.

Мы несколько минут помолчали, затем Соломон Израилевич робко спросил:

– Виктор, ты знаешь, много лет я лечусь по поводу костного туберкулеза тазобедренного сустава. На фоне лечения процесс удалось остановить. Но как видишь, ходить приходится с палочкой. Ты мне сможешь чем-нибудь помочь.

Смеяться было неудобно, поэтому смешок я сдержал. Хотя было странно слышать от опытного провизора такие слова. Неужели он сразу поверил в мои силы? Наверно, нет, но утопающий хватается за соломинку вот, и он решился просить помощи у малолетнего сопляка.

– Не знаю, Соломон Израилевич, никогда таким не занимался. Но если рассуждать логически, инфекционное начало у вас подавлено. На первый план таким образом выходят патологические изменения костной и хрящевой ткани. На них, поэтому, следует обратить основное внимание.

– Виктор, ты кто? – пристально глядя на меня, спросил провизор. – Мальчишки твоего возраста так не разговаривают. Моему внуку, Аркаше, столько же лет, сколько и тебе. Но он мальчишка, мальчишкой, а ты взрослый человек.

– Соломон, не умножай сущности, – сообщила Анна Тимофеевна. – Мальчику пришлось рано повзрослеть. Воспитывался без отца, брат погиб. Ему нужно было матери помогать. А не как твоему Аркаше на скрипочке пиликать.


Интермедия.

Заведующий урологическим отделением Савелий Хананович Гуткин пребывал в отвратительном настроении. Причиной этого являлся некий товарищ Орлов Дмитрий Сергеевич поступивший в отделение якобы с банальным острым простатитом. Если бы этот Орлов был обычным гражданином, то он, скорее всего, лечился бы амбулаторно. Но заместителя начальника управления КГБ по республике Карелия полковника Орлова сразу с приема в поликлинике направили в госпиталь погранвойск.

Там довольно быстро поняли, что с таким пациентом можно огрести массу неприятностей и после резкого ухудшения состояния, переправили его в гражданскую больницу к Савелию Ханановичу. Тот топал ногами, пыхтел, краснел, кричал, что больного сотрудника КГБ надо отправлять в Ленинградский госпиталь, но после втыка от главного врача ему пришлось смириться и принять больного. Лечащим врачом Орлова не повезло стать Григорию Крейману, еще одному коллеге Гуткина.

Вообще урологическое отделение в больнице обзывали «еврейским уголком» потому, как все до единого, врачи в нём были известной национальности.

Город Петрозаводск должен был сказать спасибо за это Иосифу Виссарионовичу Сталину и его соратнику Лаврентию Павловичу Берии.

Именно с их негласного распоряжения в Ленинграде в 1952 году закрутилось знаменитое дело врачей. Побочным итогом этого события стал массовое бегство рядовых докторов из города. От греха подальше, так сказать, пока не посадили, и не расстреляли, как ведущую профессуру.

Одним из ближних республиканских центров, где можно было попытать счастья и устроиться на работу, для них оказался Петрозаводск.

Заведующая горздравотделом чуть с ума не сошла от радости, когда в город один, за одним начали прибывать ленинградские доктора, специалисты, каких в Карелии отродясь не бывало. Естественно, работа им сразу же нашлась. Доктор Гуткин, пришедший на работу одним из первых, быстро сориентировался в происходящем и собрал у себя в отделении если не лучших, но и не последних урологов Питера.

Кто же знал, что в марте 1953 года умрет Сталин, а вместе с ним и дело врачей отравителей. В принципе, доктора могли возвращаться назад, как некоторые из них и сделали. Только, вот незадача, рабочие места уже были заняты подсуетившимися коллегами. Да и их комнаты в коммунальных квартирах тоже не стояли пустыми. А посему остались бывшие питерские доктора работать в Петрозаводске, ибо времена массовой эмиграции еще маячили далеко впереди.

Когда в кабинет заведующего без стука зашел Коган, Гуткин вяло махнул ему рукой.

– А, Сеня, привет, с чем пожаловал? Надеюсь, посылку из Москвы тебе передали?

Соломон Израилевич тяжело опираясь на свою клюшку прошел к к креслу и со вздохом облегчения уселся в кресло.

– Болит сустав, зараза, – пожаловался он на идише давнишнему приятелю. – ничего не помогает.

– А что ты хотел? Копка окопов осенью сорок первого года не фунт изюма, – сочувственно произнес Савелий Хананович. – Давай ближе к делу, антибиотик принес?

– Да принес, принес, – сморщился Коган. – Слушай этот Орлов, как себя имеет?

– Ху. во, – на чистом русском ответил Гуткин. – Пиз. ц все ближе и ближе. Не дай бог умрет, надоест отписываться.

В это время в кабинет зашел доктор Крейман, как обычно насвистывая мелодии из оперетт Кальмана. Очень он уважал этого композитора.

– Не свисти, все деньги просвистишь. – буркнул Гуткин. – Лучше доложи, что там с Орловым.

– Нечего хорошего, – нахмурился Крейман, – Симптомы интоксикации нарастают. Погранцы его у себя передержали. Упустили время для операции, вряд ли он сейчас наркоз выдержит. Единственная надежда, что абсцесс самостоятельно дренируется или в прямую кишку, или в мочевой канал. Пока сепсис не развился. А так еще день два и мы его потеряем.

– В общем, так, Григорий Борухович, – прервал Гуткин подчиненного. – Мы тут с Сеней новый антибиотик получили. Надежд, конечно, маловато, но попытка не пытка. Попробуем его вводить ректально в свечах. Хотя пробу все равно на аллергию придется провести, мало ли и на аминогликозиды у него реакция появится.

– Что за антибиотик? – нахмурился Крейман. – Назначу только после консилиума.

Савелий Хананович улыбнулся.

– Неси историю болезни, сделаем запись совместного осмотра с заведующим отделением.

Когда Крейман, после обсуждения начал записывать в историю болезни результаты консилиума, в дверь кабинета уверенно постучали.

Не дожидаясь разрешения, главный врач больницы Вера Игоревна Куропаткина открыла дверь и зашла в кабинет.

Вера Игоревна, на вид пожилая, сухонькая женщина, которую ветром качает, несмотря на диплом, по сути, врачом не была. Имея отличное чутье, на то, откуда сегодня дует ветер, она легко выстроила свою карьеру – чиновницы от медицины. Именно она четырнадцать лет назад, будучи заведующей горздравотделом принимала на работу беглецов из Ленинграда, точно зная, в отличие от тех, что дамоклов меч советского правосудия над ними уже не висит.

Затем за несколько лет до сегодняшних событий она проиграла в карьерной гонке пост министра здравоохранения республики. Но люди, попавшие в номенклатуру, никогда уже из неё не выпадают. Поэтому в качестве компенсации и на кормление её назначили главным врачом крупной больницы.

Именно здесь в полной мере она смогла дать волю своим скрытым желаниям. У неё появился целый клан стукачей и стукачек, докладывавших обо всех событиях в больнице. Но, как и любую женщину её больше всего интересовали амурные похождения сотрудников. Она любила вызывать проштрафившихся бедолаг и отчитывать их за любовные связи. Эти беседы занимали большую часть её рабочего времени. А в остальном, работу больницы она свалила на заместителей и интересовалась ей постольку поскольку.

Сегодня, она мысленно себя ругала. Проверенное чутье на этот раз подвело.

После звонка из Комитета госбезопасности и Обкома партии она согласилась на перевод больного в урологическое отделение больницы. Реакция Гуткина с топаньем ногами и воплями, её нисколько не озаботила. Савелий Хананович так встречал всех левых пациентов.

– Покричит, покричит, да успокоится, не в первый раз, – говорила она себе. – Зато председатель Комитета будет мне обязан, и с обкомом партии отношения портить нельзя.

Однако все оказалось не так просто. Звоночек прозвенел уже на следующий день. Состояние больного ухудшалось на глазах. Его жена, допущенная по недосмотру персонала в палату, устроила жуткий скандал, требуя немедленно отправить мужа в госпиталь в Ленинград.

К сожалению, дать гарантию, что больной перенесет транспортировку на вертолете, дать никто не мог.

Конечно, даже если полковник умрет, никаких серьезных оргвыводов не будет. Врачи в больнице делали все, что могли, что подтвердит любая проверка. Но отношения! Отношения то могут испортиться капитально.

Увидев главного врача, доктора замолкли и с немалым удивлением разглядывали её.

Вера Игоревна не имела привычки, ходить по больнице, тем более по урологическому отделению, где постоянно пахло мочой и бродили угрюмые старики с мочеприемниками, вставленными в бутылки.

– Здравствуйте, коллеги, – мило улыбнувшись, она кивнула докторам. – Соломон Израилевич, вы тоже здесь, решаете какие-нибудь проблемы? У вас в аптеке все нормально?

Затем, не дожидаясь ответа, повернувшись к Гуткину, спросила:

– Савелий Хананович, скажите, каково состояние нашего больного?

– Добрый день, Вера Игоревна, – поздоровался тот, даже не подумав встать. В принципе, он мог себе такое позволить. Оперирующих урологов экстра класса таких, как он в городе можно было пересчитать по пальцам одной руки. К тому же он был ужасно зол на Куропаткину из-за такой подставы. Портить отношения с комитетом госбезопасности на ровном месте ему явно не хотелось.

– В общем, все плохо. Состояние больного тяжелое. Капаем растворы, витамины. Как вы знаете, на антибиотики, пенициллин, макролиды у него аллергия.

– Может, санавиацией отправим его в Ленинград? – предложила главврач.

– Сразу надо было отправлять, – буркнул Гуткин.

Переговорив с докторами, Вера Игоревна отправилась к себе, размышляя, что бы такого предпринять, для поддержания реноме больницы и своего собственного.

Когда за ней закрылась дверь, Гуткин обратился к Когану.

– Сеня, может, ну, его на х. й, этот твой гентамицин. Больной при смерти, а мы ему свечи в задницу пихаем. Как – то неприглядно это выглядит. Только персонал смешить.

– Даже не думай! – окрысился Соломон Израилевич. – Вот вам свечи и быстро дуйте в палату. Он ведь один в ней лежит и, как я понял, особо не адекватен. Поэтому даже не поймет, что вы там с ним делаете. Только медсестру с собой не берите. А то к вечеру вся больница будет знать, как урологи больных лечат.

– Ох, Сеня, Сеня, – вздохнул Савелий Хананович, – Опять нас в авантюру втягиваешь. Темнишь, как Троцкий. Елы – палы, никогда таким дураком себя не чувствовал, как сейчас.

Тем не менее, оба доктора встали и направились в конец коридора, где в отдельной палате, в будущем получившей гордое название VIP, под капельницей лежал полковник КГБ. Последний никогда не думал, что во время короткого романа с официанткой в командировке в Архангельске заполучит гонорею, а затем осложнение в виде абсцесса предстательной железы.

– Их же проверять регулярно должны, – жаловался он венерологу ведомственной поликлиники.

На что тот заверил пациента, что переживать не стоит, гонорея лечится быстрей, чем насморк, главное, что после возвращения из командировки, он не успел переспать с женой.

Вот только легко вылечиться не получилось.

Никогда Григорий Борухович Крейман не чувствовал себя так глупо, как в тот момент, когда вставлял свечку в анус больного, находящегося практически в сопоре. В это время его зав отделением стоял на стрёме, чтобы процедурная медсестра, проверяющая капельницу, не зашла в палату.

– Слушай, Савелий, я один себя дураком чувствую, или ты тоже так думаешь? – спросил Крейман, когда они возвращались в ординаторскую.

Гуткин не ответил, но, судя по лицу, его чувства были понятны и без слов. Больше всего сейчас он злился на Когана, сумевшего подвигнуть его на эту авантюру.

Когда они зашли в помещение то увидели, что Соломон тоже перебазировался сюда из кабинета заведующего и сейчас оживленно беседовал еще с одним урологом Фаиной Моисеевной Левиной.

Фаина Моисеевна во время войны три года отслужила в должности начальника санитарного поезда, поэтому лексикон имела своеобразный. В общем, без мата связной речи у неё не получалось.

Вот и сейчас она прокуренным голосом спросила:

– Мальчики, вы, что, б… сегодня друг за другом ходите, б…, прямо, как два еба. тых пидораса.

Мальчики, которым было за пятьдесят, дружно заржали. После того, как они благополучно поставили свечку больному, и никто этого не заметил, им явно полегчало, поэтому смеялись они несколько дольше, чем нужно. Опытное ухо Фаины Моисеевны уловило этот диссонанс, поэтому она сразу поинтересовалась:

– Вы чего, б… п… опять натворили? Б…, Савелий, тебе не стыдно? Повзрослеть бы уже пора.

– Ничего мы не натворили, – пробурчал Гуткин. Но Фаину Моисеевну было не провести.

– Колитесь, быстро, чем занимались? – пристала она, как репейник.

Скрывать свою самодеятельность доктора не стали и рассказали все, как есть.

Левина, глядя на них, выразительно покрутила пальцем у виска.

– Больного надо было на операционный стол и абсцесс дренировать, – сообщила она. – А не свечки в жопу пихать. Крыша у кого-то едет полным ходом.

– Хватит об этом, – закрыл тему Гуткин. – Сеня нам обещает быстрое улучшение состояния, вот к вечеру и поглядим, что и как. Если на самом деле больному станет лучше, тогда и об оперативном лечении можно подумать.

– Ну, я тогда пойду, – Коган кряхтя поднялся со стула. – Ближе к четырем часам позвоню, узнаю, как тут у вас дела.

– Иди, иди, нам тут работать надо, – сообщил Гуткин и обратился к своим подчиненным. – Вы тоже, давайте на обход. Завтра у нас на операцию планируется трое больных, обратите внимание на их состояние, чтобы комар носа не подточил, а не как в прошлый раз.

Глава 28

Рабочий день сегодня врачам урологического отделения казалось, длится намного дольше, чем обычно. Доктор Гуткин, после обеда то и дело смотрел на часы, в чем ранее никогда не был замечен. Но ему в какой-то мере, было проще. У себя в кабинете он мог не скрывать своей нервозности. Зато в ординаторской доктора Крейман и Левина, обсуждая больных, то и дело в мыслях возвращались к пациенту лежащему в отдельной палате.

Ближе к трем часам дня Крейман не вытерпел.

– Пойду, гляну, как там Орлов себя имеет, – С этими словами он вышел из ординаторской.

– Наконец, съе. л, – облегченно вздохнула Фаина Моисеевна, – Хоть курну спокойно, без комментариев о вреде табака.

Открыв пачку Казбека, лежащую на столе, женщина прикурила папиросу от зажигалки, сделанной из крупнокалиберной гильзы – подарка одного из спасенных ей фронтовика.

Задумчиво выпуская дымные кольца в воздух, и стряхивая пепел в пепельницу, она мысленно ругала Гуткина за прогиб перед главным врачом, не сомневаясь, что сегодня урологическое отделение вновь увеличит статистику смертей. Что, конечно, не радовало.

Направляясь в палату, Григорий Борухович особо не дергался. Нет, конечно, смерть больного всегда трагедия. Но доктор Крейман работал далеко не первый год иуже не так остро переживал такие моменты, как в начале карьеры.

И все равно, каждый раз шел в палату с жутким ощущением беспомощности и вины, охватывающими его в моменты, когда он ничем не мог помочь, своим больным.

Когда врач зашел в палату, первое, что привлекло его внимание, были широко раскрытые глаза пациента, уставившиеся в потолок.

– Умер! – холодным душем посетила его неожиданная мысль.

В это время больной повернул голову, и на докторе Креймана внимательно сконцентрировался его взгляд.

– Кхм, – кашлянул врач, приходя в себя. – Как вы себя чувствуете, Дмитрий Сергеевич?

– Знаете, доктор, вроде бы мне немного полегчало, – слабым голосом отозвался больной. – Честно сказать, меня только недавно разбудила медсестра, когда снимала капельницу.

Прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу пациента, Крейман понял, что температура у того снизилась и, похоже, находится в пределах нормы.

– Сейчас я вернусь, – заверил он больного. – Только Рива- Роччи возьму, надо бы вам артериальное давление измерить.

Чуть ли не бегом возвращаясь на пост, чтобы взять аппарат, мысленно он задавался вопросом.

– Могла ли одна единственная свечка с антибиотиком так резко улучшить состояние больного?

Весь его опыт врача с двадцатилетним стажем восставал против такого предположения. Но другого объяснения на данный момент у него не имелось.


Второй день моей практики почти зеркально повторял первый, до обеда я работал в блоке дистилляции, таскал бутыли с водой. Помогал грузить готовые растворы на каталки, в общем, использовался в основном, как грузчик.

После обеда мне всунули в руки лентяйку, ведро с надписью красной краской «дистилляторная», банку с осветленным раствором хлорной извести и приказали мыть пол отсюда и до конца рабочего дня.

В районе четырех часов, когда я планировал закончить мытье, в дистилляторную зашел Коган.

Я с упреком глянул на его запыленные полуботинки, намекая, что неплохо бы, для начала вытереть их о тряпку у порога. Но провизор не обратил не малейшего внимания на мои гримасы.

– Гребнев, заканчивай с уборкой, вымой руки и идем со мной, – скомандовал он.

Передав инструментарий подоспевшей санитарке, я снял технический синий халат. Тщательно вымыл руки и надел свой белый халат с вышитыми инициалами.

– Наконец-то, – буркнул Соломон Израилевич и похромал в сторону своего кабинета.

Я послушно следовал за ним, гадая, что услышу на этот раз.

В кабинете, усевшись за свой стол, Коган предложил мне тоже приземлиться на стул и почти сразу сообщил:

– Могу обрадовать вас, молодой человек, наши свечи показали себя эффективным средством при определенных заболеваниях.

Наверно, он ждал вопросов, потому, что некоторое время молча смотрел на меня.

Не дождавшись тех, он продолжил.

– Витя, не представляю, как тебе удается усиливать свойства лекарственных препаратов, мне кажется, что и ты сам не особо это понимаешь и действуешь инстинктивно.

Но было бы глупо не использовать твой талант на пользу людям.

Не исключаю, конечно, что все, что произошло, является цепью случайностей. Ведь даже обезьяна, по теории вероятности молотя по клавишам пишущей машинки, за бесконечное число лет может напечатать всю Большую советскую энциклопедию.

То есть твои способности нуждаются в дальнейшей проверке. Поэтому прошу тебя подумать над следующим предложением.

Я принимаю тебя на должность фармацевта в нашу аптеку и договариваюсь с вашим училищем о твоём переводе на вечернее обучение.

Будешь работать фармацевтом, вечером учиться. Разве плохо? Зарплата восемьдесят пятьрублей. Считай почти в три раза больше твоей стипендии.

Тут провизор заговорщицки подмигнул и продолжил.

– Ну, и сам понимаешь, возможны будут и дополнительные доходы.

Так, что скажешь? Согласен с моим предложением?

– Не знаю, – задумчиво протянул я. – Как-то неожиданно все случилось.

Мне надо подумать, с мамой посоветоваться.

Коган ехидно улыбнулся.

– Кстати, по поводу с мамой посоветоваться. Я ведь не первый день живу на свете, умников видел много. Ты тоже из таких. Поэтому не нужно переводить стрелки на маму, понятно, что принимать решение ты будешь без оглядки на неё.

Хотя твоя полная самостоятельность – загадка для меня. Анна Тимофеевна считает, чтораннее взросление обусловлено жизненными обстоятельствами, а вот мне кажется, что здесь что-то другое. Но понять, никак не получается.

Очень уж у тебя богатый словарный запас, чувствуется что-то знакомое. Я, как коренной петербуржец, сразу чувствую, когда собеседник говорит со мной на одном языке и литературном и врачебном.

При этих словах я скептически хмыкнул.

Соломон Израилевич улыбнулся, прекрасно поняв причину скептицизма.

– Намек твой понял. Да я еврей, но родился то в Петербурге, учился там, в гимназии, затем в институте. Блокаду там пережил. Имею полное право называть себя петербуржцем.

Ладно, пока оставим этот разговор, время у нас еще есть. Все лето впереди.

А сейчас давай подумаем, какой препарат можно выбрать для моего лечения.

С этими словами Коган высыпал на стол десятка два конволют таблеток, ампул и тюбиков с мазями.

– Соломон Израилевич, – обратился я к провизору. – Насколько я знаю, вы член КПСС еще с войны. Скажите, вам не мешает материалистическое виденье мира, пользоваться моими непонятными способностями, вдруг, они имеют сверхъестественную природу?

Коган усмехнулся.

– Слышала бы тебя сейчас Семёнова, вряд бы после твоих слов стала повторять свой тезис о твоем тяжелом детстве. Да не говорят так наши детишки, не говорят!

Что же касается моего материалистического мировоззрения, то оно нисколько не поколебалось от твоих язвительных вопросов. Мы еще слишком мало знаем о возможностях человеческого мозга. Ты что-нибудь о Розе Кулешовой слышал?

Когда я согласно кивнул, Коган удивленно шевельнул бровями, но дальше углубляться в тему экстрасенсорики не стал. Зато я поднял в разговоре совсем другую тему.

– Соломон Израилевич, если вы примете меня на работу, то вряд ли сможете оправдать этот поступок моими способностями. Как бы вам не пришлось оправдываться перед начальством. Советская и мировая наука ничего подобного не знает. И второй вопрос, кто кроме вас будет знать настоящую причину моего пребывания в аптеке.

Коган на минуту задумался.

– Ну, положим, объяснять я никому ничего не собираюсь. Если только у главного врача возникнут вопросы. А они вряд ли возникнут. В прошлом году ты уже работал в больнице, зарекомендовал себя неплохо. Учишься ты на фармацевта, уже на втором курсе, по основной специальности, так, что я особых проблем не вижу. Что же касается твоих способностей, о них кроме меня и Анны Тимофеевны никто не знает. И мы постараемся, чтобы и в дальнейшем никто не узнал.

Продолжая беседу, я приступил к просмотру лежащих на столе лекарств.

Понемногу отодвигая в сторону тюбики, таблетки и ампулы, из всего изобилия средств я выбрал французский Румалон.

Соломон Израилевич сразу прокомментировал этот выбор:

– Не знаю, не знаю, будет ли толк, мы это лекарство получили в первый раз в прошлом году. Я тогда же однократно курс его проколол, но без особого эффекта, сказать прямо, вообще без эффекта. Ну, ладно, давай показывай, что будешь делать дальше.

Отодвинув лекарства в сторону, я придвинул к себе две упаковки румалона по двадцать пять ампул в каждой. После чего положил правую ладонь на эти ампулы. Как обычно, способность не сработала до тех пор, пока я не представил точку приложения лекарства в своем воображении.

Практически сразу ладонь прострелила горячая судорога, отчего я непроизвольно дернулся. Вместе со мной дернулся и Коган, внимательно наблюдающий за мной. После чего, зашипев от боли начал растирать правое бедро.

– Смотри-ка ты, – воскликнул он, взяв одну упаковку ампул в руки. – Раствор приобрел слегка золотистый оттенок и ампулы теплые.

Подумав, он добавил:

– Теплые, наверно, потому, что ты ладонь на них задержал?

Я пожал плечами, не желая вдаваться в дискуссии.

– Все может быть, хотя вы сами видели, что времени потрачено минимум.

Соломон Израилевич, благоразумно решив, что сразу колоть себе модифицированный препарат не стоит, захотел испытать первую инъекцию улучшенного румалона на собаке и принялся названивать в виварий университета. Я в это время ехидно думал, что урологам то он рекомендовал назначить больному свечи с гентамицином без всякой проверки.

Засобиравшись домой, я, так и не сказал провизору, принял, или нет его предложение. Мне действительно, перед этим хотелось переговорить об этом с мамой. Чтобы все прошло не как моя блажь, а было нашим общим сознательным решением.

Так, что сегодня я направился в сторону маминой квартиры, надеясь, что она будет одна в доме.

Решив сделать сюрприз, я открыл дверь своим ключом и тихо прошел в прихожую.

Навстречу мне в этот момент из кухни вышла Катя, одетая в одни ситцевые трусики, жуя огромный бутерброд. Увидев меня, она взвизгнула, выронила бутерброд и, якобы закрыв свои прыщики рукой, скрылась в моей бывшей комнате.

– Что случилось? – с этим вопросом из своей комнаты выскочила мама. – Кто тут визжал?

Вид у неё был заспанный. Похоже, отдыхала перед работой.

– Привет, мама, – поздоровался я. – А визжала Катька, видимо, от восторга, что трусы не забыла надеть, в отличие от всего остального.

– Катя, я сколько раз тебе говорила, не ходи нагишом! – устало проговорила мама в сторону закрытой двери.

– И не кусочничай, – добавила она, разглядывая лежащие на полу останки бутерброда.

Через минуту дверь открылась и оттуда появилась красная, как рак девушка, но уже, накинув сарафан.

– Простите Валентина Викторовна, Витя так тихо зашел, что я испугалась и бутерброд уронила, сейчас все уберу, – начала оправдываться она.

На меня Катя старалась не смотреть.

– Катя, здравствуй, – поздоровался я с будущей сводной сестрой.

– Привет, – буркнула та и занялась уборкой того, чем насвинячила на полу.

– Витя я сегодня тебя не ждала, что-то случилось? – спросила мама.

– В общем, ничего особенного, но хотелось бы с тобой посоветоваться.

– Ну, тогда пошли ко мне поговорим, а Катюша нам чайку сообразит. – сказала мама и направилась в свою комнату.

– Вижу, Катя к тебе по имени отчеству обращается. – заметил я, когда мы уселись на табуретки у окна. Ибо почти все место в комнате занимали полуторная кровать и шифоньер.

– Да, – рассеянно подтвердила мама, – Костя требует, чтобы она меня мамой называла, а я против, нельзя ребенка против воли заставлять называть мамой чужую женщину.

– Согласен, – кивнул я, – В общем, мам, тут такое дело. Заведующий аптекой в больнице берет меня на работу, хочу с тобой посоветоваться, как думаешь, стоит мне соглашаться?…


Десятого августа я вышел из здания училища уже в качестве студента-вечерника второго курса. Насколько я понял, нам с Коганом здорово повезло, В следующем году, набора фармацевтов на вечернее отделение уже не будет. На вечернем отделении смогут учиться только медсестры.

Денек был жаркий. Я зашел в небольшой скверик, где уселся на скамейку, закрытую от солнца большим кустом сирени.

Последние дни выдались суетливыми. Как-то все собралось в клубок проблем.

Взять меня на работу оказалось не так просто, как это обещал Коган. Все-таки мне было всего шестнадцать лет.

Но постепенно все вопросы были утрясены, позади остался неприятный разговор с директором училища, ему придется искать новую кандидатуру на должность художника оформителя.

Позади осталась и мамина свадьба. У меня теперь появился отчим и сводная сестра, которую Костя сплавил ко мне на время свадебных торжеств. Потом стоило немалых усилий вернуть её обратно. Я зря надеялся на мамину помощь в этом вопросе.

– Ой, Витя, ну пусть девочка поживет у тебя хотя бы до сентября, – заявила как-то она, улыбаясь и витая в облаках, когда я в очередной раз поднял этот вопрос.

Нет, я, конечно, понимал и маму и отчима, у них в кои веки начался медовый месяц. Но мне жить в одной комнате с созревающей девицей тоже не улыбалось. Пришлось гномить девчонку так, что она сама постаралась быстрее уйти к отцу и мачехе.

Так, что вот уже неделю я наслаждался жизнью в одиночестве.

Все дела решены, впереди двадцать дней блаженного ничего не деланья. С первого сентября я выхожу на работу в качестве фармацевта. Соломон Израилевич ждет, не дождется моего появления. Ну, а я за полторы цены купил железнодорожный билет до станицы Ново-Алексеевки в Херсонской области.

На Арабатской стрелке в пионерском лагере меня ждет(надеюсь) фельдшер Наташа Смолянская.


Конец первой книги


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28