КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 584618 томов
Объем библиотеки - 881 Гб.
Всего авторов - 233424
Пользователей - 107298

Впечатления

Серж Ермаков про Ермаков: Человек есть частица-волна. Суть Антропного ряда Вселенной (Эзотерика, мистицизм, оккультизм)

Вот ведь не уймется человек. Пишет и пишет, пишет и пишет... И все ни о чем. Просто Захария Ситчин и Елена Блаватская в одном флаконе. И темы то какие поднимает. Аж дух захватывает, и не поймет чудак-человек, что мир в принципе непознаваем людьми. Мы можем сколь угодно долго и с умным видом рассуждать и дуализме света (у автора то же самое и о человеке), совершенно не объясняя сам принцип дуализма и что это за "штука" такая. Люди!!! Не тратьте

подробнее ...

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Уемов: Системный подход и общая теория систем (Философия)

Некоторые провайдеры стали блокировать библиотеку https://techlibrary.ru/. Пока еще не официально. Видимо, эта акция проплачена ЛитРес.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Annanymous про Свистунов: Время жатвы (Боевая фантастика)

Мне зашло

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Xa6apoB про Bra: Фортуна (Альтернативная история)

Фу-фу-фу подразделение " Голубые котики"

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Azaris4 про (Айрест): Играя с огнём (СИ) (Фэнтези: прочее)

Прочитав почти половину книги, могу ответственно сказать, что это фанфик на мир Гарри Поттера. Время повествования 30-е годы 19-ого века. Попаданец с системой, но не напрягучей. Квадратных скобок и записей на пол страницы о ТТХ ГГ тут нет. Книга читается легко, где то с юмором, где то нет(жалко было кошку в первых главах). В общем не плохая такая книга-жвачка на пару дней. На твердую 4.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Гравицкий: Четвертый Рейх (Боевая фантастика)

Данная книга совершенно случайно попалась мне на глаза, и через некоторое время (естественно на работе) данная книга была признана «ограниченно годной для чтения»))

Не могу не признаться (до того как ее открыть) я думал, что разговор пойдет лишь об очередном «неепическом сражении» с «силами тьмы» на новый лад... На самом же деле, эта книга оказалась, как бы разделена на две половины... Кстати возможность полетов «в никуда» и «барахлящий

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Доронин: Цикл романов"Черный день". Компиляция. Книги 1-8 (Современная проза)

Автор пишет-9-ая активно пишется. В черновом виде будет где-то через полгода, но главы, возможно, начну выкладывать месяца через 2-3.Всего в планах 11 книг.Если бы была возможность вместить в меньшее число книг - сделал бы. Но у текста своя логика, даже автору неподвластная. Только про одиннадцать могу сказать, что это уже всё, точка.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Бог бросил кости [Роман Литий] (fb2) читать онлайн

- Бог бросил кости [СИ] (а.с. Бог бросил кости -1) 715 Кб, 174с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Роман Литий

Настройки текста:



Бог бросил кости. Том 1

I

Глава 1. Запреты

Мягкое ощущение пробуждения проникло в сознание, и Персиваль Алери открыл глаза.

— Как же хочу умереть… — прошептал он, и в голове рефлекторно запустилась «цепочка» — плод тренировок с рождения.

«Смерть — собственное отсутствие — Железные Рыцари останутся без лидера — шанс поражения увеличится. Желание смерти — желание увеличить шанс поражения: противоречие».

И словно бы в ответ на прояснение сознания стало прозрачным окно слева от кровати, осветив чистую белую комнату утренним светом. За окном, сколько хватало взору, простирался Океан № 1 — одна из шести сферических водных шапок на квадратных гранях Кубуса. Персиваль поднялся на ноги и посмотрел в окно; лёгкие сдавило — захотелось вздохнуть, но…

«Вздох — подавленность — самопроизвольная эмоция: неэффективно».

Глядя в окно, Персиваль приводил мысли в порядок после сна: легко и изящно возникла в воображении картинка плана предстоящей недели. Согласно вчерашним новостям, Атексеты, последние пару месяцев неуклонно теснимые силами Кубуса на собственную планету, предприняли мощную, необычную контратаку. Бог-Основатель Агмаил призвал силы Железных Рыцарей явиться на орбитальную станцию Эмингон-3 — они должны отбить контратаку, пока разведкорпус собирает сведения.

«Атексеты — битва — истребитель — можно будет подумать о… — [запрет: возьми передатчик]»

Для Персиваля мыслительные запреты были не в новинку — помогали не думать о том, что не требовалось делу сейчас, перенаправляя мысли в нужное русло. Вспомнив запрет, он посмотрел на стол, где лежала строгих форм чёрная коробочка.

«Передатчик — Альмер Зормильтон — его исследование Атексетов — [запрет: возьми в битву]»

Зажмурив на пару секунд глаза, Персиваль взял со стола коробочку и положил в сумку. Взял за кончик ручку, подбросил — та, прокрутившись в воздухе, легла в ладонь, после чего заняла своё место рядом с передатчиком. Подошёл к гладкой белой стене — по сигналу нейры в его мозгу она открылась, и Персиваль достал боевую форму.

— Франц, как дела? — обратился он к пустой комнате.

— Рад слышать вас снова, Персиваль, — ответил ему приятный голос из-за спины. — Надеюсь, ваши утренние мысли о смерти не помешают вашей собранности?

Персиваль не смотрел на Франца, но знал, что он там — за спиной, в пустой комнате, стоит, сложив руки за спиной. В момент его тихого появления из пустоты мысли Персиваля натолкнулись на огромную череду маленьких запретов, выйдя, наконец, в разрешённое русло: Персиваль думал о стратегии боевых действий.

— Не должны, — ответил он Францу и обернулся: взгляду предстал приятной внешности человек со скромной улыбкой на лице. — Как там остальные?

— Не думаю, что что-то поменялось, — Франц бесшумно посмеялся. — Разве что советую приглядеться к Вивьен — её что-то беспокоит.

— Спасибо, — ответил Персиваль, застёгивая молнию на воротнике. — Рождённый бесславным…

— …со светом умрёт, Персиваль. Жду вас на Эмингоне.

***
— Где же эти двое? — угрюмо посетовал Борс, оглядывая огромный зал космопорта.

— Готова поспорить, решили со вкусом отметить новое задание, — хихикнула Вивьен, сделав акцент на словах «со вкусом». — Они похожи на учёных: не поедят — успеха не добьются.

Персиваль сидел напротив них, задумавшись о будущем задании. Пальцами он подбрасывал ручку — двигательная активность позволяла легче сконцентрироваться на собственных мыслях. «Атексеты — пришельцы из глубокого космоса, три тысячи лет назад загнанные на Левен — третью планету от Солнца», — прозвучала в голове традиционная строчка из государственной программы. Известно было, что Бог-Основатель Агмаил, используя технологии Атексетов, за пять дней возвёл Кубус из океанической планеты. Но почему тогда…

[запрет: думай о музыке]

— О, а вот и наша группа поддержки, — проговорил Борс, поправляя молнию на форме Железного Рыцаря. Персиваль поднял глаза и увидел приближающихся через пустынный зал Гидеона и Гвен, несущих в руках бумажные пакетики.

— О боги, Гидеон, ты снова ешь эту дрянь? — спросил Персиваль, когда двое приблизились на расстояние разговора. — Там же одна пенорганика.

Гидеон, высокий и тощий парень с длинными волосами, завязанными в хвост, засмеялся.

— Пакетик с тобой не согласен! — он постучал пальцем по надписи на обёртке, кричащей всеми цветами: «Вкуснее не найти!». — Я и тебе взял, хочешь?

— Спасибо, откажусь, — Персиваль улыбнулся уголками рта. — Я не ем натощак.

Оставив Гидеона мучаться в когнитивном диссонансе, Персиваль оглядел собравшихся: мастера своего дела, сбившие столько атексетских дронов, что никто уже и не ведёт им счёт — Железные Рыцари. Только они и им подобные были способны управлять Истребителями — самыми эффективными военными машинами Кубуса, управлявшимися напрямую с помощью нейры — а это значит, с помощью мыслей и эмоций. И именно поэтому Персиваль, как и все остальные, чётко знал, что такое «мыслительный запрет», умел строить цепочки и полностью избавился от естественных эмоций.

— Дамы и господа, — сказал Персиваль, и Рыцари замолчали. Сегодня мы и подобные нам с других вершин Кубуса объединятся, чтобы дать отпор атаке Атексетов. Они ворвались в наш дом, убивали наш народ, пожирали наши ресурсы, отказывались идти на соглашение, даже если были на это способны. Вчера они предприняли очередную вероломную попытку вырваться через блокаду, в которую мы их заточили, и наша задача — всеми силами помешать им это сделать. История пишется предводителями, но творится народом. Так творите её! Благословение Первого Наблы с нами. Рождённый бесславно — со светом умрёт!

В центре огромного пустынного пространства космопорта Персивалю аплодировали четверо людей в боевой форме Железных Рыцарей — и скромно улыбающийся Франц.

***
С космопорта взмыл в небо межпланетный челнок, неся на себе людей, направляющихся на орбиту Левена — планеты, с которой оборонялись побеждённые Атексеты. Почему-то считалось, что Атексетов победили три тысячи лет назад, а нынешняя война — лишь финальные меры, последний штрих. Вот только каждый год учёными со всего Кубуса изобреталось всё более смертоносное оружие и всё более эффективные дроны, а полное уничтожение Атексетов даже не предвиделось.

Челнок вышел на орбиту Кубуса, и Персиваль смог из иллюминатора охватить взглядом всю планету целиком. Из окна челнока можно было увидеть три идеально ровные грани, покрытые тонким узором энергетических каналов, и в центре каждой грани — сверкающая шапка океана. По берегам океана, на эквибарических линиях располагались города, в которых жили люди; Персиваль не видел их, но знал, что они там. Глядя на гладь океанов, он вспомнил о Леноринах — подводной цивилизации, которая, согласно учебникам истории, приютила пять Богов-Основателей и вырастила из них Айлинерон — людей. Казалось чем-то невероятным, что колоссальный белый куб вокруг обители Леноринов был создан всего одним из Богов, живущим и правящим по сей день, единственным, кому ведом секрет бессмертия — Агмаилом…

[запрет: думай о музыке]

Забыв об Агмаиле, Персиваль стал напевать незамысловатую, но притягательную мелодию, известную, наверное, ещё первым людям: «Звезда-крошечка, свети; знать хотел бы, кто же ты…» В челноке было тихо, лишь немногочисленные люди вполголоса переговаривались со своими соседями. Движение вокруг Кубуса было едва заметно — но представить было сложно, с какой же скоростью пролетала под челноком поверхность. Мягкий голос Системы объявил:

— Внимание, приготовиться к стыковке с петлёй. Просьба застегнуть ремни безопасности, закрыть ёмкости с жидкостями и закрепить незакреплённые предметы.

И через пару десятков секунд челнок с плавным, но сильным толчком подхватила орбитальная петля — вращающийся астероид с магнитным захватом на пятикилометровом стержне. Персиваль почувствовал, как внезапно появившаяся центробежная сила прижала его к креслу, и картинка в иллюминаторе ушла вниз. Вращение петли передало часть своей энергии челноку, и тот, оторвавшись от захвата, продолжил своё путешествие — теперь уже в открытом космосе.

***
Орбитальная станция Эмингон-3 представляла собой огромное вращающееся кольцо, внутри которого центробежная сила создавала искусственное притяжение, позволявшее людям внутри чувствовать себя комфортно. Межпланетный челнок, который орбитальная петля Левена затормозила до необходимой скорости, пристыковался к станции, и Железные Рыцари отправились на обзорный пункт — место, где им сообщат о точных планах действий.

— Как считаешь, Персиваль, — тихо спросила Гвен, догнав своего капитана. — Дела настолько плохи, раз руководство призвало нас?

— Считаю, что так и есть, — Персиваль не любил увиливать. — Когда битва начнётся, советую поставить запрет на мыслях, которые идут дальше конкретной битвы. Контроль над этими мыслями даст контроль над нежелательными эмоциями, а значит, повысит эффективность.

— Спасибо, капитан, — всё так же тихо ответила Гвен.

— Слушай, — Персиваль посмотрел Гвен в глаза, и та отвела взгляд. — Ты не замечала ничего странного в Вивьен?

— Тебе тоже Франц сказал, да? Нет, я ничего не видела, а ты?

— В том-то и дело. Почему он замечает то… — проговорил он задумчиво, и тут его мысли натолкнулись на запрет: — Впрочем, неважно. Надо проявить бдительность.

— Хей, Перси, — Гидеон в два шага догнал капитана и перекинул руку ему через плечи. — На этот раз я тебе точно не уступлю! Ставлю десятку на то, что собью больше дронов!

— Меньше экспрессии, Гидеон, — Персиваль улыбнулся уголками рта. — Чем больше эмоций, тем сложнее их удержать. Может, поэтому тебе ещё не удалось меня обойти.

В пару прыжков Гидеон оказался перед Персивалем и Гвен. Идя спиной вперёд, он закрыл глаза и сказал:

— Возможно, у меня и меньше боевые показатели, но по контролю эмоций вам меня не обойти!

— Гидеон, ты промахнулся, — коротко сказал Борс Гидеону, удаляющемуся с закрытыми глазами всё дальше по коридору, пока команда уже заходила в обзорный пункт. Гидеон взмахнул руками, резко сменил направление движения и проскочил перед Борсом, захлопнувшем за ним дверь.

Обзорный пункт представлял собой круглое помещение с окном на полстены, а большую часть пространства занимал плоский диск стола. Шесть отрядов Железных Рыцарей расположились по его периметру, а напротив окна, у чёрного экрана стоял Франц, обеими руками опираясь на чёрную трость со стальным набалдашником. Почему-то только теперь Персиваль смог его как следует разглядеть, хотя видел его, казалось, уже сотню раз за сегодня. Острые, тонкие черты лица, строгий белый костюм, ни намёка на усы или бороду — при всей формальности облачения Железных Рыцарей Франц выглядел самым официальным, самым подходящим лаконичному белому помещению человеком. И улыбка его выглядела сейчас довольно необычно — больше сдержанно уверенная, чем скромная.

— Все на месте, — сказал Франц, оглядев помещение и бросив взгляд на часы на стене. — Хорошо.

Персиваль почувствовал присутствие — он всегда знал, когда Система наблюдает за его сознанием через нейру, ощущал легкое нарушение строгого мыслительного процесса. Это могло случиться когда угодно, Система могла всегда узнать хотя бы примерно, о чём он думает или вспоминает — кроме момента, который вот-вот наступит. И все Железные Рыцари собрались здесь ради этого: ради того, чтобы принять бой в Истребителе.

Франц со всё той же улыбкой пробежался глазами по присутствующим.

— Гвен, сейчас не время думать о подруге, — сказал Франц, глядя куда-то в окно. — Сосредоточьтесь на предстоящем бое.

Персиваль заметил, как Гвен, сидящая слева от него, прижала локти к туловищу и выпрямилась.

— Атексеты не настолько безрассудны, чтобы напасть на Эмингон, — сказал Франц. — Вместо этого первое, до чего додумается их командование — стараться пробить блокаду там, где расположено меньше всего нашей видимой боевой мощи. Ровно через два часа орбитальное движение всех станций «Эмингон» откроет значительную брешь в обороне — жерло, куда и ударят атексетские силы. Именно там и будете ждать вы все.

Персиваль слышал слова Франца, но в голове уже строилась картинка предстоящей битвы: направление, формация, тактика удара. Мысли не были ограничены словами, это были чистейшие впечатления, фундаментальная форма информации, с которой может работать сознание. Система транслировала в нейру каждого из Железных Рыцарей план действий в первозданном виде, яснее и понятнее любых возможных слов.

Франц снова оглядел собравшихся Железных Рыцарей, бросил взгляд на часы и сказал мечтательно:

— Когда Атексеты появились в нашей системе, одному Агмаилу был известен секрет расщепления сознания, но даже в одиночку он сделал то, на чём сейчас строится наше процветание. Вас же — тридцать. Списку сбитых каждым из вас нет конца, ни один ещё не был ранен так, чтобы выйти из строя. Помните: ваша сила — ваше сознание. Держите его чистым, и ничто вас не сокрушит. Воля Первого Наблы с вами. Lisotelis vitear…

— Mansotelis nevor! — тридцать голосов Железных Рыцарей одновременно ответили Францу традиционным лозунгом на Первом Языке.

— Капитан, — окликнул Персиваля Борс, когда все встали из-за стола. — Удачи тебе сегодня.

— Удача не имеет значения, — ответил тот, и оба рассмеялись, пожав друг другу руки. — Жду после битвы в баре!

Персиваль уже был на полпути к ангару с транспортником, как его догнала Вивьен. Пристроившись рядом, она шла, не издавая ни звука.

— Что-то случилось? — спросил Персиваль озадаченно.

— Не, ничего, — помотала та головой, но через пару секунд сказала: — Не думай плохого, Перси, но ты не задумывался, кто такой Франц?

«Кто есть Франц? — [запрет: думай о битве] — Но ведь… — [запрет: думай о битве]»

— Не думай об этом сейчас, — сказал Персиваль, запоминая вопрос. — До битвы всего два часа.

***
Персиваль сидел внутри своего Истребителя, пристыкованного к транспортному кораблю. Датчики показывали приближение огромных сил Атексетов. Помимо Железных Рыцарей в группе отражения было ещё пятьдесят транспортников с дронами, но на локаторах Атексетов они ничем не отличались от того единственного, в котором находился Персиваль. Другими словами, они не могли знать наверняка, ждут ли в группе отражения самые смертоносные воители Кубуса.

Три этапа. Первый: очистить сознание. Второй: отделить сознание от эмоций. Третий: разбудить эмоции.

Персиваль открыл глаза. Сердце колотилось, ладони были холодными, но разум его был идеально спокоен. В этом суть «расщепления» — ввести всё свое естество в боевой раж, повысить скорость реакции, чуткость восприятия, в то время как холодный и расчётливый разум, не затронутый бешенством чувств, направляет и руководит действиями, опираясь на чистую рациональность решений.

Персиваль почувствовал нечто, очень похожее на присутствие, но значительно более сильное: Истребитель вошёл в полный контакт с его нейрой. Теперь Персиваль полностью изолирован от Системы, датчики Истребителя — его глаза и уши, а двигатели и пушки — его тело. Мимолётное ощущение падения охватило Персиваля, когда он увидел — нет, осознал четыре-пи-изображение: датчики Истребителя видели любое возможное направление, и Персиваль мог одновременно видеть и магнитный захват транспортника, и сине-зелёную поверхность Левена, и глубокий чёрный космос. Он осознал: скоро начнётся сражение.

Отключились магнитные захваты, и тридцать серебристых сфер отделились от транспортника, выстроившись в шесть стройных клиньев. Истребители рванулись вперёд, на надвигающуюся с нижней орбиты армию Атексетов — бесчисленных боевых дронов. Персиваль не видел их, но знал, что они там, и знал, что в этот самый миг пятьдесят транспортников Кубуса открывают свои люки, чтобы выпустить стаи собственных дронов с роторными пушками. И тут Истребители ворвались в орды врага.

Тридцать серебристых сфер двигались быстро и точно, меняя направление с удивительной резвостью. Каждая из них несколько раз в секунду испускала роторный луч в непредсказуемом направлении, и скоро пространство за ними оказалось заполнено обломками вражеских дронов, летящими по инерции всё туда же — вперёд. Истребители, действуя в сложной слаженной команде, не оставляли врагу и шанса выжить под роторным огнём, и тем более — сбить кого-то из них.

Но для Персиваля управление Истребителем было не просто почётной работой. Тут он оказывался изолирован от Системы, и один за другим спадали запреты на собственные мысли, которые он хотел сохранить в тайне. И первое, о чём следовало вспомнить — передатчик.

Руки не были нужны для управления Истребителем, поэтому в пылу боя Персиваль достал из поясной сумки маленькую чёрную коробочку и нажал на кнопку. Линии на её гранях засветились красным.

Альмер Зормильтон, человек, который дал Персивалю передатчик, был одним из ведущих учёных Кубуса. Он работал на нижних уровнях города, и Франц как-то обмолвился, что тот имеет тайные контакты с живущими в подповерхностном океане Леноринами. Вот уже семь лет Зормильтон исследует атексетскую машину времён Вторжения, и до сих пор она скрывает очень много тайн: даже слишком много.

Почему, думал Персиваль, Атексеты времён Вторжения обладали гораздо более сложными и запутанными технологиями, чем те дроны, которых Персиваль сейчас разбивает на части одним выстрелом? Почему с нейроинтерфейсом той машины не удалось контактировать ни одному человеку, даже лучшему из Железных Рыцарей? И почему Атексеты, кем бы они ни были, никогда не отвечали на зов передатчика, зовущего к миру, из собственной же конструкции? Неужели цивилизация за три тысячи лет пришла в такой упадок?

Государственная программа утверждает, что Агмаил, используя технологии Атексетов, смог за пять дней возвести Кубус — но Левен, куда загнали Атексетов, на Кубус совсем не похож. Ещё одно доказательство тотальной деградации или повод для подозрений? Персиваль склонялся в пользу второго, поэтому никогда, ещё ни разу он даже не вспоминал об этих мыслях при Системе, поставив на них запрет.

И последний запрет стоял на теме, которую имела неосторожность поднять Гвен: природа Франца. Франц был для каждого человека настолько естественен, настолько привычен, что все воспринимали его, чуть ли не как часть собственного тела. Считалось, что Франц — человек: по крайней мере, Персиваль думал, что все так считают. Но все остальные люди были равны перед Системой: она считывала мысли в непредсказуемый момент и посылала нужную информацию тогда, когда она требовалась — вот только Персиваль никогда не видел человека, которому Система пересылала чужие мысли: кроме Франца. Он знал всё о всех и всегда, мог спросить о переживаниях человека, стоило им только начаться, и самое главное — он был везде. Персиваль не мог и представить метода, как Франц всегда оказывался рядом с ним. Он воспринимал это как норму — до того момента, как применил рациональный метод к тому, кто его преподавал.

Если Франц — человек, то он имеет все свойства человека и ему не присущи свойства, не присущие людям. Однако Франц есть везде, он знает всё, и самое главное — он не стареет.

«Франц — порождение Системы, — подумал однажды Персиваль, а потом вспомнил: — Но я жал ему руку лично. Я не мог бы пожать руку изображению в моей голове».

И Персиваль всё думал и думал, анализируя собственные воспоминания и запрещённые мысли, пока вокруг кипела битва. Расщепление сознания позволяло делать это лишь с небольшим ущербом эффективности, и именно поэтому Персиваль был точно уверен, что Гидеон не обгонит его по количеству сбитых врагов в одном бою — ведь Персивалю всего-то стоит перестать думать о лишнем…

…И тут внимание Персиваля привлекла чёрная коробочка, примагниченная к стенке кабины: красные линии на ней стали переливаться синим цветом.

Глава 2. Присутствие

Яркий солнечный свет проникал через кристально чистые окна у потолка собора Храма Первого Наблы. Огромный зал наполняли белый свет и музыка настолько чистая и совершенная, что каждый пришедший, кем бы он ни был, чувствовал себя спокойным и умиротворённым. Персиваль Алери сидел на одной из многочисленных скамей и смотрел вперёд и вверх, на огромную статую укутанного в мантию человека в расходящемся книзу шлеме и маске-очках. На груди его сверкал симметричный треугольник вершиной вниз — символ Наблы.

— Первый из многих, Великий Шарк, — прошептал Персиваль. — Я, Персиваль Алери, секретов от Тебя не таю и примеру Твоему следую. Покажи мне, куда расти, покажи мне, как действовать, покажи мне, откуда черпать силы. Файхен.

Персиваль сложил вместе три первых пальца правой руки и коснулся по очереди сначала живота, потом плеч. Он знал, что Агмаил, посланник Первого Наблы, смотрит на него, чувствует его смирение. Ощущение присутствия стало сильнее, и вместе с этим словно бы ярче засиял свет, и музыка проникла в самые задворки его сознания. Персиваль осознал, что его слушают. Слушают каждую его мысль, чувствуют каждую эмоцию.

— Я хочу избавиться от сомнений, — голос Персиваля был тих, но отчётлив.

— Сомнения — удел каждого мыслителя, — раздался голос в голове. — Но победа над ними — только лучшего.

— Но мне надоело жить в череде запретов. Я не могу и минуты думать свободно, не натолкнувшись на запрет…

— Свобода — естественная жертва полного контроля.

— Но во сне у меня нет контроля, — прошептал Персиваль. — Есть только запреты, отчаяние и… желание умереть, лишь бы не бежать от них. Никто не может контролировать сны.

— Не никто. Это ты не можешь.

— Неужели остальные Железные Рыцари не видят таких снов?

— Не все. Поэтому Франц и просил тебя наблюдать за Вивьен. Ты должен стать её надеждой, как Шарк — твоей.

— Я должен казаться сильнее, чем есть?

— Считаешь это невозможным? — возразил голос. — Давать советы другим гораздо легче, чем себе. А советуя другим, можно открыть то, что и тебе поможет. Они видят тебя старшим, и прислушаются к тебе.

«Вот мой путь», — осенило Персиваля, и он почувствовал приятную прохладу в сознании. Зрение прояснилось, и будто стал ярче солнечный свет, льющийся через окна собора. Казалось, что этой мыслью сам Бог-Основатель, сам Шарк улыбнулся ему.

— Спасибо, Агмаил, — сказал Персиваль с улыбкой.

***
— Начали!

Двое бойцов на десятиметровом ринге рванулись друг к другу, взманув мечами. Борс атаковал мощно и резко, не давая Гидеону и шанса ответить — но тот с удивительной лёгкостью отражал все удары, и меч порхал вокруг него, как невесомый. Гвен стояла поодаль, наблюдая за схваткой, готовая в любой момент задокументировать победу.

— Какой счёт? — спросил Франц из-за плеча Гвен.

— Четыре на четыре, сейчас решающий, — ответила та негромко. — Лично я сейчас уверена больше в Гидеоне.

— Гидеон неприлично расслабился, — заметил Франц. — Уйти в блок, чтобы отдохнуть — хорошая идея, но он затянул. Думаю, его концентрация упала, и он не сможет атаковать.

Гвен лишь пожала плечами. Схватка продолжалась, и Гидеон медленно отступал к краю ринга. Борс атаковал всё сильнее, и казалось, что всё его тело источает энергию. Но тут Гидеон сделал финт, нырнул, увернувшись от удара, и оказался у Борса за спиной. Плавным и быстрым движением он перевёл меч в замах, но Борс, вместо того, чтобы развернуться, схватил своё оружие лезвием вниз и уколол назад; Гидеон сложился пополам от укола, и в следующий миг тяжёлый удар пришёлся ему прямо по макушке закрытого шлема.

— Браво, — произнёс Франц.

Борс снял шлем и вытер пот со лба, стоя над поверженным Гидеоном. Тот не двигался, лежал навзничь, раскинув руки в стороны.

— Гидеон, всё нормально? — спросила Гвен, подойдя к рингу.

Тот не отвечал — даже не пошевелился. И тут Борс заметил кое-что странное: тканевый доспех не колыхался от тяжёлого послебоевого дыхания.

— Он не дышит! — взревел Борс, срывая с Гидеона шлем. — Гвен!

Одним прыжком Гвен перескочила через ограду ринга и оказалась подле поражённого бойца. Приложив пальцы к его шее, она с облегчением произнесла:

— Пульс есть…

И тут глаза Гидеона резко распахнулись, глядя прямо на Гвен. И, прежде чем она успела всерьёз испугаться…

— Бу! Страшно? — и Гидеон рассмеялся.

— Вот так и знал, — выплюнул Борс, пока Гвен тяжело дышала, пытаясь унять потрясение.

***
Свежий, но мягкий ветер летел над морем, над городом, над крышами. На одной из террас Вивьен сидела за роялем — музыкальным инструментом, известным ещё Богам-Основателям. В свободные от войны дни она часто бывала здесь, в уединённом месте над сверкающим белым городом. Из-за конструкции Кубуса здания вырастали из поверхности немного под углом, чтобы быть вертикальными — и поэтому с излюбленной террасы Вивьен открывался величественный вид на кольцо города, уходящего к искрящейся шапке океана.

Вивьен играла музыку — печальную, никому не знакомую. Длинные тонкие пальцы мягко скользили по клавишам, и задумчивая мелодия летела над городом, растворяясь в мягком потоке воздуха. Уже четвёртый день Вивьен не покидали призрачные мысли — и она пока смутно понимала, о чем стоит думать. Или о ком.

Что-то в её повседневности не нравилось её интуиции, и она отчаянно хотела осознать, что. Вся её жизнь состояла из войны, творчества и боевых товарищей: ничего необычного, на первый взгляд, но подозрительность — хороший индикатор того, что стоит всё прочесать, проанализировать до последней крупицы собственную жизнь, применив рациональный подход к каждой её детали.

На фоне задумчивой мелодии зарождалась вторая — басовые струны рояля зарокотали тихо, вторя нарастающим подозрениям Вивьен. Война — это союзники, враги, причина, стратегия и средства. Союзники — те же боевые товарищи: рассмотреть стоит позже. Враги — Атексеты, космическая цивилизация, напавшая и потерпевшая поражение, и понятно, почему: их слабые боевые дроны ещё не сбили ни одного Истребителя и уничтожили всего одну орбитальную станцию, в то время как их потерям нет числа. Как много у них ресурсов? Целая планета. К концу придут ещё не скоро. Как много у нас? Столько, сколько поставят Ленорины взамен на то, что мы сражаемся, оберегая их покой: плюс-минус планета. Причина войны — здесь всё очевидно: на нас напали — мы отвечаем, адаптируемся, создаём оружие, подобное оружию врага, только лучше, чтобы быть всегда на шаг впереди. И, наконец, стратегия, доступная таким солдатам, как Вивьен — отражать атаки и бить по слабым местам, как только они появляются. Здесь, вроде, пробелов нет.

Творчеством же для Вивьен была музыка — у каждого Железного Рыцаря должно быть что-то, чем он живёт, пока не пилотирует Истребитель; эту часть своей жизни Вивьен оказалось особенно сложно рационализировать. Рокочущая гулкая мелодия становилась всё громче.

В музыке были две важные детали — навык и вдохновение. Вдохновение не могло вызывать подозрений — если удаётся импровизировать, проблем с ним нет точно. Навык — стоило о нём задуматься, как правая рука сбилась, и рояль недовольно крякнул диссонансом, заставив Вивьен вздрогнуть. Надо работать над ним, но это явно не то, что могло бы отравлять её жизнь нескончаемым чувством сомнения.

И, наконец, товарищи. Персиваль, Гвен, Борс, Гидеон. Персиваль — лидер группы, мудрый, мастер выверенной мысли, прямо как… И тут Вивьен ощутила то самое чувство, с ног до головы её охватило сомнение, ударил аккорд, и сверкающий пассаж взлетел вверх — образ, имя, действия — загадка — Франц.

Вивьен ударила по клавишам, перенаправив эмоции в бурю звуков, в то время как разум оставался холоден и чист. Франц — источник сомнений, нестройный элемент в идеальной картине мира. Но что не сходится, что же не так? И тут Вивьен почувствовала присутствие: словно тонкая, неосязаемая игла проникла сквозь череп прямо в мозг, прямо в сознание — и все её мысли, все выводы и замечания закрутились в стремительном вихре. Вивьен не могла продолжить рассуждения — не могла даже вспомнить то, о чём она думала до этого.

Сбитая с толку, опустошённая, она закончила мелодию — медленно, разочарованно. И тут она услышала негромкие аплодисменты из-за своей спины.

— Перси, это ты? — спросила Вивьен, не оглядываясь.

— Никто другой бы не пришёл, — ответил Персиваль Алери. — Тебя что-то беспокоит?

Вивьен почувствовала тревогу — что-то явно беспокоило её недавно, но что? Ощущение — как будто из памяти выпала какая-то часть, словно забытая концовка крайне интересного сна. Персиваль посмотрел на сверкающий океан и сказал:

— Не волнуйся, я пришёл не для того, чтобы лишать тебя твоих секретов. Просто последнее время…

— Не, ничего, — сказала Вивьен, горько засмеявшись. — Я просто забыла, о чём думала.

— Перед битвой ты сказала кое-что странное, — Персиваль подошёл ближе, и Вивьен повернулась к нему на стуле, облокотившись на спинку рукой. — Ты помнишь? Ты спросила, не задумывался ли я, кто такой Франц. Это тебя беспокоило?

Вивьен снова почувствовала тревогу — но игла в сознании не давала ей разрастись, убаюкивая мягким ощущением.

— Возможно, — ответила Вивьен задумчиво. — Но я не думаю, что это то, о чём я бы хотела поговорить.

— Интересно, — сказал Персиваль, глядя на океан. — В тот день ты сказала мне обратное.

— Я всего лишь ваш хороший друг, — ответил Франц со скромной улыбкой. — Если есть какие-то вопросы — я отвечу, не стесняйтесь.

— Не, ничего, — ответила Вивьен и закрыла клавиши рояля крышкой.

***
Лаборатория была большим подповерхностным ангаром, в центре которого на цепях и тросах к крюку крана была подвешена удивительная машина. Машина напоминала диковинное существо с безжизненно повисшими по бокам четырьмя конечностями, и её части состояли из решётчатого, плавно очерченного металлического каркаса. Каждая его деталь, каждый стержень не имел чёткого отделения от другого, вместо этого он будто бы перетекал в него, расширяясь и закругляясь к месту стыка. В груди машины копался тонкий человек в белом, наполовину скрывшись внутри — известный исследователь атексетских технологий Альмер Зормильтон.

С грохотом закрылась дверь лаборатории, и Зормильтон резво выскочил из машины. Гладко выбритый, сухой старичок со сверкающими контактными линзами в глазах, он создавал впечатление чрезвычайно энергичного энтузиаста. Увидев вошедшего, он помахал ему мультиключом и крикнул через пространство:

— Перси, рад тебя видеть! Как жизнь, как там Вивьен?

— Не понимаю, откуда ты узнал, что я от Вивьен, — Персиваль улыбнулся уголками рта. — Но я тоже рад, Альмер.

— Ой, ну это же очевидно! — рассмеялся Зормильтон. — С чего бы ты стал пальцами шевелить, как пианист какой-нибудь? Пианисты же тебе как седьмая рука ленорину, все — кроме одной! Видел её не больше часа назад, готов поспорить!

— Ты бьёшь всё так же точно, — с улыбкой ответил Персиваль, подходя к атексетской машине.

— Но ты не ответил, друг мой. Как жизнь, как Вивьен?

— У неё всё хорошо, в целом, но есть некоторые проблемы, похоже, личного характера. А я принёс кое-что очень интересное для тебя, — Персиваль достал из поясной сумки атексетский передатчик. — Я принял первый сигнал, Альмер.

— Вот это новости, — протянул Зормильтон, принимая прибор. — Надеюсь, сигнал записан. Как извлеку — отдам криптологам, они должны разобраться, если есть в нём хоть капля смысла, хе-хе.

— Не думаете ли вы, что войне конец, раз мы спустя столько лет вошли в контакт? — спросил Франц.

— Франц, голубчик, возможно, так и есть! Если сигнал несёт в себе послание, то Атексеты готовы к диалогу, — Зормильтон отошёл к столу и бережно положил передатчик на мягкий чёрный коврик. — А это первый шаг к мирному решению конфликта.

— Не доживём мы до три тысячи пятого, — сказал Франц, мечтательно глядя на безжизненную машину. Зормильтон и Персиваль озабоченно на него посмотрели. — Я лишь хотел сказать, что мы всё-таки слишком мало знаем об этом диковинном народе, чтобы с ним как следует воевать.

— Будет нам всем мир, Франц, — сказал Зормильтон, подходя к машине. — Но война войной, а эта технология — ключ к нашему великому будущему. Забавно, что требует нейры, пусть и как-то кривобоко.

«Нейра — она есть в моём мозгу — я человек. Нейра — она нужна для машины — машина атексетская. Противоречие… [запрет: думай об эксперименте]»

— Ну что, Перси, заставим эту штуковину потанцевать? — Зормильтон рассмеялся и нажал кнопку на клавиатуре лабораторного компьютера. Что-то загудело, и атексетская машина слабо засветилась красным светом. — Я составил новый список нейрокоманд, который стоит попробовать. Машинка должна помахать лапкой, но что-то мне подсказывает, что эксперимент этот пойдёт туда же, куда и все остальные.

Поставив запреты на всё, чего требовала ситуация, Персиваль подошёл к машине. От неё веяло холодом, и чёрные структуры её корпуса покрылись росой. Зормильтон подал Персивалю контактную пластину: от контакта с кожей она считает пульс прикоснувшегося и синхронизируется с колебаниями нейрополя на той же частоте. Персиваль приложил руку к холодному металлу.

Машина ожила, задёргавшись мелкими движениями, и вместе с этим Персиваль ощутил что-то вроде присутствия, но в сотню раз сильнее. Разум его скрутило, Персиваль почувствовал, что теряет чувство собственного тела. Колоссальным усилием воли он привёл мысли в порядок, защитился от присутствия и снова почувствовал холод в левой руке от контактной пластины. Машина замерла.

— У меня такое чувство, что эта штука пытается через нейру убить каждого, кто к ней подключится, — проговорил Персиваль, тяжело дыша.

— Возможно, она недовольна, что мы тыкаем её в нутро, хе-хе, — Зормильтон скидывал со стола лабораторный хлам. — Будь на твоём месте кто-то ещё, убила бы точно. А, нашёл! Гляди, попробуй это.

Зормильтон показал Персивалю экран планшета, на котором был список не связанных друг с другом фраз вроде «Стол в каюте на Эмингоне-2» или «Бой на мечах с Гидеоном, который ты проиграл». Это были ассоциативные команды — воспоминания, которые применяли Железные Рыцари во время расщепления сознания, чтобы намеренно вызвать связанные с ними эмоции. Эмоциональные команды — самый эффективный метод управления нейрой, но требует долгих тренировок.

Персиваль прочитал группу команд — всего около десятка. Затем в пару секунд он усилием воли призвал по очереди все необходимые эмоции, неотрывно наблюдая за машиной. Та крутанула сразу всеми конечностями, лязгнув цепями, затем подалась вперёд, ноги её по очереди дёрнулись, и машина взмахнула правой рукой — после чего рука неестественным образом обвилась вокруг туловища, и что-то внутри громко взвыло.

— Отбой, отбой, хе-хе-хе, — смеялся Зормильтон, щёлкая тумблерами. Машина перестала светиться и снова безжизненно повисла. — Тридцать секунд эксперимента на три дня анализа его результатов, как обычно. Спасибо, Перси! Что бы мы делали без тебя, хе-хе!

— Было что-то новое? — спросил Персиваль, аккуратно водрузив контактную пластину на груду металлических деталей.

— Всё новое, всё! — прокричал Зормильтон уже из-за машины. — Эмоциональный код — это ведь шифр, понятный только этой машинке. Если бы мои предсказания совпали с тем, что она только что исполнила, можно было бы сказать, что шифр разгадан, но вместо этого что-то совершенно невероятное! Три дня анализа, не меньше, дорогой друг!

Персиваль улыбнулся уголками рта и вытер пот со лба. Отгораживаться от присутствия было невозможно, его можно было только перенаправить — но это требовало куда больших усилий, чем привычное Персивалю расщепление сознания. Стоило отдохнуть сейчас, тем более что Зормильтон, похоже, пригласит на следующий эксперимент не раньше, чем через три дня.

— Франц, не хочешь прогуляться до кофе? — озвучил Персиваль свою идею в пустоту, и пустота ему ответила приятным голосом:

— Считаю это хорошей идеей.

Глава 3. Любознательность

— Вы, похоже, хотели у меня что-то спросить, Персиваль?

Персиваль и Франц сидели у широкого окна кофейни и наблюдали, как по прозрачным вакуумным трубам снуют поезда — главный вид транспорта на Кубусе. День подходил к концу, и Солнце играло на волнах океана своими сверкающими бликами.

— Именно так. Чем три тысячи пятый год будет отличаться от всех остальных?

Франц, глядя на океан, улыбнулся и с наслаждением вдохнул тёплый вечерний воздух.

— А знали ли вы, что кофе со времён, когда Богов-Основателей было пять, значительно изменился? Вкус всё тот же, но раньше он бил в голову не хуже хелмарского коктейля. Это слова Агмаила, как и то, что я сказал про три тысячи пятый. Не всё мы в силах предсказать, Персиваль, поэтому ко всему нужно быть готовым.

Персиваль поднёс чашку к губам и глотнул коричневатого напитка. Мягкий, горький вкус со сладкими нотками. Он крутанул в пальцах свою ручку и спросил:

— Извини за нескромный вопрос, но как много тебе рассказывает Агмаил? Я имею в виду, подобных вещей?

— Больше, чем стоило бы знать народу, — Франц с той же довольной улыбкой закрыл глаза. В свете заката он выглядел необычайно эстетично — Персиваль подметил, что обычно он казался довольно непримечательным. — Я доверяю вам, Персиваль, поэтому и рассказываю всякое. Я уверен, что вы будете достаточно осмотрительны, распоряжаясь этими фактами.

И тут в Персивале проснулось любопытство. Череда аналитических проверок, промелькнувших в сознании, подтвердила — это не опасно, поэтому Персиваль задал вопрос:

— А Агмаил не рассказывал, как он управлял атексетскими технологиями, когда возводил Кубус?

На этот раз Франц улыбнулся хитро и хрустнул пальцем руки.

— Надо спросить, — ответил он и проговорил медленно: — Не будет же он настолько непредусмотрителен, чтобы нарочно задерживать прогресс, правда?

— И ты видел Агмаила? Ты же знаешь всех людей на Кубусе? Он похож на современных людей?

Франц усмехнулся.

— Больше, чем вы думаете, Персиваль.

***
«Пробей купол, Лориан. Стреляй и беги, или кончишь, как я».

«Я не могу оставить тебя здесь».

«А я не могу уйти. Есть ещё в мире люди, кто мне дороже свободы. Но ты… Когда меня схватят, тебя здесь ничего не будет держать. У тебя осталось пятьдесят секунд».

«Клянусь тебе, отец. Однажды ты и все в этом Наблой забытом мире увидят свет, спускающийся с поверхности…»

«Не трать время, Лориан! Беги! Пробей купол, обо мне не беспокойся, со мной ничего не сделают!.. Умрёшь же при свете Солнца!.. Хоть ты…»

***
Альмер Зормильтон сидел в своём кабинете в окружении огромного количества ребристых поддонов от конфет. Они лежали на столе в несколько слоёв, раздвинутые, чтобы освободить немного места для клавиатуры и рабочей тетради, предыдущие инкарнации которой находились в кабинете в самых неожиданных местах. Зормильтон запрещал кому-либо трогать или переставлять его вещи, объясняя это тем, что только он знает, где что должно лежать, и «лишние попытки уборки лишь нарушают вселенский порядок».

— Так-так-так-так-та-а-ак, — протянул Зормильтон, наверное, в сотый раз за вечер.

В тетради перед ним множество одиночных букв с индексами были соединены сложной сетью тонких кривых линий одного цвета, что, согласно плану, должно было выражать категории эмоциональных команд, однако вряд ли нашёлся бы человек, кроме самого Зормильтона, которому была бы понятна схема.

— Так-так-так-так-та-а-ак…

Для Зормильтона схема была напоминанием, но никак не опорой. Настоящий анализ находился в голове учёного, где развернулась полная, красочная и многомерная схема результатов эксперимента. На экране компьютера был список эмоциональных команд для каждого действия. На первый взгляд не было никакой системы, никакой закономерности — как и на второй, так и на третий…

Зормильтон чувствовал, что явно что-то упускает, и решил проверить чувства.

— Движения атексетской машины контролируются через нейру с помощью эмоциональных команд, — Зормильтон постарался сформулировать происходящее максимально точно. — Посмотрим…

Первая часть фразы — «движения атексетской машины контролируются» — казалась очевидной. Множество экспериментов подтвердило, что одни и те же командные воспоминания производят одни и те же движения — это и есть контроль. Но контролируются ли именно движения, или движения — лишь последствия какого-то внутреннего процесса, происходящего в машине? Зормильтон записал этот вопрос, чтобы обдумать позже. Более очевидным было то, что машина контролируется через нейру — единственное, что было подключено к машине во время эксперимента. Зормильтон отбросил первую часть предложения и сосредоточился на последней: «с помощью эмоциональных команд» — и обратил её в вопрос:

— А эмоциональными ли командами управляется эта машинка?

«Машина управляется через нейру — нейра передаёт впечатления — машина управляется впечатлениями».

Зормильтон вспомнил виды впечатлений, которыми способно оперировать сознание человека: эмоциональные, моторные и сенсорные, все остальные — их комбинация или вырождение. В чистом виде этими типами впечатлений не управляется ни одно устройство на Кубусе — кроме Истребителей Железных Рыцарей.

— Так-так-так-так-та-а-ак!

Зормильтон рассмеялся, осознав, какую глупую логическую ошибку он допустил, проводя свои эксперименты. Истребитель управляется эмоциями в чистом виде, и для прямого доступа к атексетской машине Зормильтон подсознательно решил использовать именно их. Но что, если попробовать использовать для управления другие базовые типы впечатлений? Если машина воспринимает совершенно иную информацию?

Зормильтон почувствовал присутствие — тонкая, почти незаметная игла пронзила его сознание, и он обернулся: за его спиной стоял Франц.

— Поздравляю вас, Альмер, — сказал он, скромно улыбаясь. — Я уверен, вы на верном пути.

— Ничего ещё не подтверждено, хе-хе, — ответил Зормильтон, записывая свои выводы. — Это пока только гипотеза, ей до теории ещё далеко. Надо придумать план следующего эксперимента, чтобы проверить это. Будет долго даже выделять моторную и сенсорную составляющую тех воспоминаний, которые мы используем, не то, что просто подставить… Персиваль нужен мне.

— Но вы кое-что упускаете, позвольте заметить, — сказал Франц.

— Надо же, и что же? — удивился Зормильтон.

— Вот это, — ответил Франц, и указал на тетрадь, где было написано: «Движения — объект контроля или последствия объекта контроля?» Зормильтон задумался, и Франц пояснил: — Вы слишком поддались азарту вдохновения, Альмер. Возможно, логическая ошибка не стоила вам эксперимента, и не стоит думать, что вы победили, лишь найдя её. Но ваша победа в том, что вы нашли, куда двигаться дальше.

— Спасибо, Франц. Будем работать, будем думать больше. Похоже, разгадка тайны управления этой штукой откладывается. К слову, Франц, — Зормильтон постучал пальцами по столу. — Откуда вы взяли эту машинку и как долго она меня ждала?

Франц посмотрел на часы на стене кабинета.

— Нам подняли её со Дна Ленорины. Это артефакт конца тех времён, когда Второй Осколок Айлинерона жил под водой, на Дне этой планеты — тогда прилетели Атексеты, это, похоже, единственное, что от них осталось на Кубусе. И если вы помните, при первой вашей встрече с этой машиной я вам сразу сказал, что и трёх дней не прошло, как мы её получили. А что-то не так, Альмер?

— Ну погляди, Франц. Три тысячи лет миновало, а Первых Атексетов начали исследовать только сейчас, причём чудо как плодотворно. Неужели во времена Вторжения люди не узнали ровным счётом ничего об их технологиях? И что случилось с…

— Случилось с кем? — спросил Франц озадаченно после пятисекундной паузы.

Зормильтон с полуоткрытым ртом недоумевающее смотрел в пространство. Вихрь мыслей в сознании закрутился и утих, оставив лишь пустоту — ни одной зацепки, которая бы помогла продолжить мысль.

— Ай, знаешь, не помню, — с досадой сказал Зормильтон, стуча пальцами по столу.

И тут Франц поднял бровь и посмотрел одними глазами куда-то в сторону.

— Кто-то здесь есть, — сказал он тихо.

— Я не слышу, — ответил Зормильтон озадаченно.

— В лабораторию кто-то проник. Проверьте, Альмер. И возьмите оружие — так, на всякий случай. Я пойду с вами.

Зормильтон запустил руку под столешницу и достал роторный пистолет — миниатюрную версию боевого оружия с Истребителей. Держа его наготове, он вышел из кабинета и направился в сторону двери лаборатории. Франц бесшумно проследовал за ним.

— Слышите шум, Альмер? — Франц говорил очень тихо, но каждое слово ясным впечатлением отдалось в голове Зормильтона. Тот кивнул.

— Странно, дверь заперта, — удивился он, прикладывая карту-ключ.

Дверь тихо отворилась, и шум стал отчётливее: казалось, что кто-то с силой бьёт по металлу. Франц приложил палец к губам — «Ни звука». Зормильтон, тихо ступая, шёл у стены слабо освещённой лаборатории в сторону источника шума, подняв пистолет. И тут громкий металлический дребезг эхом разнёсся по пространству лаборатории — упала вентиляционная решётка, и чья-то тень выскочила из отверстия, мягко приземлившись на пол. Зормильтон прицелился и крикнул:

— Кто вы? Вам некуда бежать, что вам нужно? Не двигайтесь, или буду стрелять!

Силуэт резко рванул за шкаф, и роторный луч раскрошил металл стены. Миг спустя незнакомец выскочил из своего укрытия и побежал к следующему.

— Он боится, — заметил Франц, и Зормильтон ответил:

— Конечно же, боится, у меня пистолет! Что вам нужно здесь? И я боюсь, Рингус побери, — добавил он уже тихо.

И тут незнакомец отчаянно побежал через пустое пространство — и Зормильтон с удивлением понял, что он бежит не к выходу, а к атексетской машине.

— Ради Первого Наблы, не трогай машину! — Зормильтон выстрелил, раскрошив пол перед незнакомцем в попытке его остановить. Подбежав к машине, незнакомец прыгнул, и его тень слилась с чёрным силуэтом причудливой формы. И стоило ему прикоснуться, как машина засветилась красным и свернула руки и ноги, обхватив его полностью. Загорелся свет, и Зормильтон навёл пистолет на машину.

— Друг мой, — сказал он. — Я не хочу жертв и тем более не хочу, чтобы вы повредили ценное оборудование. Поэтому вылезайте оттуда, или я применю силу и вытащу вас сам, — Зормильтон похлопал по роторному пистолету.

— Liferi ar, — произнёс дрожащий тихий голос со стороны машины. — Пожалуйста, выслушайте…

Глава 4. Эхо забытых дней

— Кто вы? — спросил Зормильтон, не опуская пистолет.

— Помогите мне, — тихо ответил человек в объятиях атексетской машины. — Я выйду… Только пожалуйста, выслушайте меня. Я безоружен, я не причиню вам вреда…

С тихим рокотом отворилась дверь, и в лабораторию быстрым шагом ворвался Франц.

— Альмер, опустите пистолет! — негромко, но отчётливо сказал он, и Зормильтон с недоверием повиновался. — Выходите, дорогой друг, — сказал он незнакомцу. — Как посланник Агмаила я готов выслушать вас.

Конечности машины безжизненно повисли, и из неё выпал человек в чёрной одежде. Он был мокрый с головы до ног, и вода капала с его чёрных волос. Человек поднял голову, и Зормильтон и Франц увидели молодое худое лицо, на котором через всю щёку тянулась сочащаяся кровью царапина. Ухватившись за ногу атексетской машины, человек с усилием встал и поднял руку в приветственном жесте.

— Моё имя Лориан Северис. Я пришёл к вам со Дна.

— Откуда?.. — Зормильтон почувствовал подавленное, но сильное беспокойство.

— Со Дна Кубуса. Места, где стоят стеклянные купола, и откуда нет пути наверх. Меня послали попросить у вас помощи.

— Но ведь там никто не живёт со времён Вторжения, — Зормильтон не мог поверить — но чувствовал, что Лориан не лжёт. — Это забытые места.

Лориан опустил взгляд и пошатнулся.

— Да, Суверен говорил, что наверху о нас вряд ли знают. Поэтому я здесь. Я должен спасти их всех… Я пришёл просить вас о помощи, не зная, кто вы, но молю вас, если вы в силах помочь — помогите нам…

— Стоит ли верить ему? — спросил Зормильтон у Франца. Тот кивнул.

— Сигнатура его нейры отсутствует в базе данных Системы. Он явно не житель Кубуса, — сказал Франц, а после обратился к Лориану: — Я могу передать ваши слова Агмаилу. Однако сначала прошу рассказать, что сейчас происходит на Дне: откуда там люди, сколько их, и чем они живут. Альмер, этого человека я беру под полную личную ответственность.

***
Лориан сидел за столом в углу лаборатории, укутавшись в плащ Зормильтона, который тот добродушно предложил. Напротив него расположился Франц, сложив руки в замок перед собой, и вслушивался в каждое слово. В лаборатории было тихо, лишь едва уловимый гул доносился сквозь стены.

— Там, на Дне, стоит семнадцать куполов, и в них мы живём, — говорил Лориан. — Нас там около сотни. Едой нам служит то, что сборщики сумеют найти вокруг, пока у них не кончится воздух в баллонах. Иногда они находят людей…

— Людей? В каком смысле?

— Иногда сборщики находят капсулы, в которых лежат спящие люди — обычно по одному, но бывает, что и по двое. Мы их приносим в город, и Суверен определяет, кем они будут работать.

— А вы не знаете, откуда берутся эти люди? Кто их опускает к вам?

— Суверен говорит, что такова воля Наблы, но я ему не верю. Отец считает, что Ленорины похищают людей и отправляют их на Дно. Эти люди когда-то жили на поверхности, но не помнят, как попали к нам.

— Хорошо, — сказал Франц, но на лице его мелькнуло странное выражение. — Вы сказали «отец», Лориан? Откуда вы знаете это слово?

— Он говорил, что так нужно называть того, кто воспитывал тебя с рождения, — ответил Лориан.

— Вы родились на Дне? — Франц приподнял бровь.

— Нет, — ответил Лориан. — У нас нет инкубаторов, мы не можем рождать. Но меня нашли младенцем, и отец вырастил меня там.

Франц вздохнул и посмотрел на часы. Близился рассвет.

— Вас послали, чтобы люди с поверхности вытащили вас оттуда? Почему вы все не можете выбраться так, как выбрались только что вы?

Лориан запустил пальцы в свои длинные и мокрые волосы и снова опустил взгляд.

— Суверен был против того, чтобы я поднимался. Он считал это неправильным, говорил, что люди, которых Набла послал на Дно, должны умереть на Дне. Я взял единственного робота, который у нас был, такого же, как у вас вон там… Без него я бы не смог оказаться здесь.

— Вы умеете им управлять, как я вижу, — сказал Франц. — Как вы этому научились?

— Меня научил отец. Когда я прикасаюсь к роботу, я словно бы чувствую его, как часть себя.

Франц закрыл глаза и задумался. Он сидел неподвижно секунд десять, после чего спросил:

— Вы знаете, откуда изначально возникло Дно? Почему сейчас люди живут на Кубусе и считают, что там больше никого нет?

Лориан затеребил пуговицу плаща.

— Нет, я не знаю, — ответил он с досадой. — Суверен запрещает об этом говорить, а отец просто не хотел.

— Зато я знаю, Лориан, — сказал Франц, глядя ему прямо в глаза. — Именно поэтому я пока не могу вам помочь, не могу просто поднять со Дна на поверхность всех людей, которые там есть. Но наступит время, когда вы все увидите свет, спускающийся с поверхности, — и Франц загадочно улыбнулся в ответ на искреннее удивление Лориана. — Пойдём. Я покажу, что такое Кубус, и расскажу, как мы достигли такой жизни.

***
Прозрачный лифт стремительно поднимался вдоль высотного здания, и Лориан с трудом сдерживал восторг и восхищение от грандиозной картины сверкающего в восходящем солнце города. Франц стоял в глубине кабины, рассказывая пришельцу со Дна то, о чём он не знал — почему-то не знал.

— Когда-то давно существовала далёкая планета, на которой жили миллиарды людей, и имя ей — Земля. Один человек по имени Шарк смог объединить всех её обитателей, которые до его прихода вели друг с другом смертельные войны. Шарк знал, что Земля обречена — Шарк вообще очень многое знал. Люди признали его своим Лидером, а себя стали называть одним словом — Айлинерон.

— С Землёй что-то случилось? — спросил Лориан. — Как люди оказались здесь?

— Однажды на Землю упал её собственный спутник, полностью уничтожив всё живое там, — ответил Франц, глядя вдаль, на бескрайний океан. — Но Шарк успел отправить в разные части космоса космические корабли, пять сфер, на каждой из которых — пять людей и бесценная информация о земной жизни. Один из таких кораблей, Второй Осколок Айлинерона, попал сюда, на водную планету, обитель Леноринов.

Франц подошёл к прозрачной стене лифта и тоже стал наблюдать, как город уходит вниз. Лориан заметил на его лице выражение мечтательной грусти.

— Ленорины приютили Человечество в куполах на дне своей планеты, и родили из них миллион людей, похожих на тех, кто был в корабле. Я уже говорил, их было пятеро: Агмаил, Талемер, Флевис, Мелетин и Серанет — сегодня они известны как Боги-Основатели; некоторые из них даже живы до сих пор. А потом появились Атексеты.

Лориан слушал, не перебивая, и думал над собственным везением. Удивительно было, что первый же человек, которого он встретил на поверхности, с таким энтузиазмом бросился ему помогать. Это было неожиданно, странно и… подозрительно? Этот человек в лаконичном белом костюме даже не назвал собственного имени — но мимолётом упомянул, что он посланник Агмаила, который оказался одним из Богов-Основателей. Почему здесь их называют богами, а на Дне никто даже не знает их имён?

— Атексеты напали внезапно, появившись из ниоткуда, — продолжал Франц. — Цивилизация паразитов, они использовали технологии захваченных миров, чтобы улучшить себя, и их ресурсы, чтобы создать корабли, разносящие их всё дальше по Вселенной. Именно из-за них мы знаем, что другие миры есть, и огромных трудов стоило отбить атаку их единственного корабля. Я могу лишь догадываться, как это было… — Франц всё так же глядел вдаль с мечтательно-грустным лицом. — Только представьте, из пустоты зарождается красное свечение, и появляется огромный металлический шар с тремя кольцами, вращающимися вокруг него. Грандиозное зрелище, и вестник конца всех тех, кто его увидел… Кроме Айлинерона.

Франц усмехнулся и отошёл от окна, а после продолжил:

— Агмаил вёл в бой Айлинерон, и он сумел разбить силы Атексетов, загнав их на Левен — соседнюю планету. Технологии Атексетов — до сих пор загадка для нас, но Агмаил смог воспользоваться ими, чтобы возвести Кубус — тонкую кубическую поверхность вокруг океана планеты Леноринов. Люди перебрались наверх, в то время как Дно, его купола и следы атаки Атексетов забылись и стали потерянными для нас — но двоим из Богов-Основателей пришлось положить свои жизни ради нынешнего величия. А мы, однако, прибыли.

Двери лифта распахнулись, и яркое рассветное солнце ударило в глаза Лориану. Франц вышел на широкую пустую крышу, плавным жестом руки пригласив Лориана за собой. С крыши открывался восхитительный вид на залитую утренним светом гладкую поверхность Кубуса.

Лориан закрыл солнце рукой — так было ярко. Сердце бешено колотилось — происходящее не было даже похоже на сон, это что-то слишком фантастическое, чтобы быть правдой. Его охватил страх, что стоит ему проснуться, открыть глаза, и он снова окажется в темноте, под толщей воды, где единственное, что испускало свет — тусклые лампы, питающиеся от того небольшого количества электроэнергии, которое удавалось создать.

Франц стоял прямо, вложив руки в карманы, и с улыбкой глядел на Лориана, чьё желание увидеть свет боролось с режущей болью в глазах.

— Как много света… — произнёс он ошеломлённо.

— Да, это так, — заметил Франц. — Вы очень необычный человек для Кубуса, Лориан. В вас так много эмоций, и вы их не контролируете. Однако я хочу, чтобы вы пожили немного среди нас, прежде чем мы откроем ваше происхождение нашему дивному миру. Вы, возможно, почувствовали кое-что странное, когда я с вами говорил — как будто тонкая игла проникла в ваше сознание, верно? — Лориан кивнул. — Это присутствие. Так Система считывает впечатления из разума подключившегося к ней человека. Да, стоило вам появиться здесь, и ваши мысли уже прочитали, но не бойтесь — их узнаю лишь я. И, конечно, Агмаил.

Лориан повернулся спиной к Солнцу и, преодолевая себя, посмотрел на огромное небесное пространство над сверкающим синим океаном. С трудом верилось, что он здесь, на поверхности Кубуса, в компании доброго человека, стремящегося помочь — казалось, всё невезение в жизни было ради того, чтобы скомпенсировать его этим днём. Франц не мог знать об этом, он мог только догадываться — но его хитрый взгляд словно бы читал ту бурю эмоций, захватившей сознание Лориана. И такой же фантомной волной нахлынуло беспокойство, тревога — сердце сжалось, и поначалу неясно было, почему: но Лориан смутно осознал.

— Зачем вы мне помогаете? — спросил он.

Франц тихо засмеялся.

— Точнее было бы спросить, помогу ли я вообще, — ответил он. — Вы ведь этого боитесь?

Лориан молча кивнул.

— А у вас есть выбор? — Франц развёл руками под порывом океанского ветра. — Вы можете либо довериться мне, либо пойти искать кого-то ещё, кто вряд ли будет к вам так благосклонен. Вы похожи на безумца больше, чем на героя, и я вам поверил только потому, что я видел, как вы появились здесь. Вы не можете знать, лгу ли я вам, но точно так же вы ничего не узнаете и про любого другого человека на этой планете. Мне выбор был бы очевиден, а вам?

— И вы снова правы, — Лориан опустил глаза. Он чувствовал, что должен ещё что-то спросить, но образы не собирались в мысли, а без мыслей не может быть слов. — Я…

— Как скоро это случится? — спросил Франц. — Я не знаю. Но я могу сказать точно, что приблизит этот день. Нам во что бы то ни стало следует победить Атексетов до три тысячи пятого года. У нас чуть меньше двух лет. Поможете нам — поможете и своему народу.

— Вы как будто знаете мои мысли лучше меня, — Лориан горько усмехнулся и поднял взгляд на наслаждающегося ветром Франца. — Как вы это делаете?

— Рациональный анализ, мой друг, — ответил тот. — Я хочу, чтобы вы ему научились, раз хотите жить на поверхности Кубуса. Сейчас многое из того, что очевидно для многих, не будет очевидно для вас.

— Как он мне пригодится? Разве я не смогу помочь вам победить Атексетов, не имея этих знаний? Воевать в армии, создавать оружие?

— Всё то, что вы перечислили, требует слаженной командной работы, Лориан, — пояснил Франц. — А о ней придётся забыть, если у вашей команды не будет достойного взаимопонимания. Забавно, что вы так резво согласились пополнить ряды наших бойцов — фронта или тыла.

Лориан смотрел на Франца и не мог связать и двух слов — сознание его полностью спуталось.

— Действительно, что же вам ещё делать у нас? — Франц сказал за него. — Вы должны занять одну из ниш этого мира, иначе будете страдать от бездействия — такой человек, как вы, точно не сможет сидеть сложа руки, пока на него надеется его народ, — Франц протянул руку и положил её на плечо Лориану. — Раз уж вы здесь, я от имени Бога-Основателя Агмаила объявляю вас жителем Кубуса! Используйте эту роль с умом.

Лориан ошеломлённо глядел на этого странного, но, тем не менее, абсолютно понятного человека, который улыбнулся на этот раз смело — и даже немного устрашающе.

— Благодарю вас… — проговорил он, снова опустив взгляд. — Но позвольте спросить, наконец, — кто вы?

— Зовите меня просто Франц, как зовут меня все остальные. Где бы вы ни были, если там есть власть Агмаила — там есть и я. И если я вам понадоблюсь — обратитесь к пустоте, и пустота ответит вам.

На пустынной крыше одного из высочайших зданий города стояли двое — известный каждому человек в лаконичном белом костюме и не известный никому выходец забытого мира, и один знал, а другой чувствовал, что их встреча — начало чего-то гораздо большего. Под ними в лучах утреннего солнца просыпался город полутора сотен тысяч людей, не знающих ни мыслей первого, ни забот второго. На Первой Грани начинался новый день.

Глава 5. Ясность сознания

Персиваль сидел в своей комнате на кровати, скрестив ноги и выпрямив спину. Яркий солнечный свет заливал пространство через широкое окно, и лёгкие пылинки, переливаясь и кувыркаясь, дрейфовали в плавном воздушном потоке. Выдох — и они суетливо закружились, убегая вместе с потоком воздуха.

Персиваль закрыл глаза и сосредоточился на собственном сознании. Каждая мысль, каждый логический и ассоциативный переход стали ясны для него, как солнце над Кубусом. Персиваль словно бы со стороны видел себя, свой разум, всё воображение, и ни один образ не ускользал от него в этот момент.

Шаг первый: очистить сознание.

Пылинки снова понеслись вперёд в своём молчаливом танце, и мысли Персиваля растворялись в тумане забвения, оставляя в одиночестве ту единственную, контрольную, нужную. Полная тишина только помогала достичь нужного состояния — абсолютного спокойствия, фокуса. Мелькнули и угасли переменчивые образы — космическое сражение, атексетская машина, Вивьен за фортепиано… И вот в абсолютной пустоте, в пространстве, залитом ярким солнечным светом, сияло, повторяясь, всего одно слово: «расщепление».

Шаг второй: отделить сознание от эмоций.

Это иллюзия, что в пустом сознании можно пропустить второй шаг, раз эмоций нет — так говорил Персивалю Франц, когда учил его расщеплению. Истинная важность второго шага в том, что рождение будущих эмоций теперь полностью под контролем разума — в то время как в обычной жизни они рождаются одна из другой, и испытанием становится даже создание русла их течения. Пылинки вспорхнули — и Персиваль приготовился создать первую эмоцию, запустить её прямо в ярмо контроля. Сердцебиение участилось в предвкушении кульминации.

Шаг третий: разбудить эмоции.

«Faren Miginer», — прошептал Персиваль, и дыхание его сдавило, а сердце забилось так, что пульс пробирал всю грудную клетку. Сильнейшее воспоминание из детства ударило призрачными образами, бушевало и играло всеми переживаниями, воскресшими из далёкого прошлого — но разум оставался чист. Персиваль убедился, что полностью контролирует ход своих мыслей — и перешёл к следующей части тренировки.

«Fios».

Образы понеслись из прошлого в будущее, поднимая воспоминания, как пыль, потревоженную рукой. Обучение в Академии Рыцарей, первый урок самоконтроля, непривычное тогда расщепление, лётный симулятор, космос, Истребитель, Атексеты, Левен… Стоп. Другое воспоминание: огромное здание с стеклянным потолком, под которым помещалась целая улица, пустынная и прекрасная. По бокам изящные пятиэтажные здания, каждое — отдельная мастерская, где по трое трудятся мастера своего дела: квантовики, психологи, астрофизики… Стоп.

Персиваль нырял в воспоминания, пробуждающие самые сильные эмоции, сердце его колотилось, а дыхание стало частым и шумным. Ни в одном не задерживался он больше трёх секунд, обрывая их против собственного подсознательного желания, желания вспоминать, смаковать, прочувствовать снова. Практика самоконтроля — важная часть жизни, без неё сложно будет в бою отрешиться от собственного естества, действовать так, как того требует ситуация. Подсознание — нехитрая штука, ему не понять таких сложных вещей, как управление Истребителем. Оно словно бы живёт всё той же первобытной жизнью, когда все проблемы людей ещё можно было описать первичными желаниями…

[присутствие]

Десятое воспоминание, третий круг — самое сложное в расщеплении: закончить, унять эмоции, сровнять хаос, вернуть себе спокойствие. Персиваль вспомнил образ: ручка, такая же, как на тренажёре, только теперь она не сопротивляется, а вращается с умопомрачительной скоростью — нужно ухватиться, остановить. Потянешь всей силой на себя — ручка даст пол-оборота, и сил у неё от тебя лишь прибавится, нужно ловить момент, толкать в противофазе, лишь так можно остановить несущуюся безумную машину. Глаза Персиваля были закрыты, но он видел ручку, чувствовал, как толкает её, как сопротивляется бегущий механизм, и воспоминания, чувства, эмоции, возбуждение отходили на второй план: растворялись в тумане забвения.

Персиваль сидел в пустой комнате, и маленькие пылинки медленно двигались в столбе яркого света.

— Франц, ты что-то хотел? — спросил он, не открывая глаз.

— Просто так я бы не пришёл, дорогой друг, — сказал Франц негромко. — Интересные события случились под утро, и я хотел бы, чтобы вы лично пообщались с их причиной.

«Пообщаться с причиной — в переносном или в прямом смысле. В переносном: требуются мои специфические навыки взаимодействия — нейроконтакт — Атексетская машина, Истребитель, новая разработка. Атексетская машина — Зормильтон сообщил бы раньше Франца — противоречие: Зормильтон не писал. Истребитель — требуется только для войны — соберётся отряд — противоречие: Франц сказал «лично». Новая разработка — ИНИ не объявлял о скорой готовности прототипа — разработка секретная: класс вероятности D.

В прямом смысле: необходимо поговорить с человеком. Событие случилось под утро, человек — их причина: вместо сна он занимался делом, следствие дела — события. Класс вероятности B».

— И отчего же не спалось этой вашей причине? — Персиваль открыл глаза и посмотрел на Франца: тот скромно улыбался.

— О, а это я как раз хотел бы обсудить, — ответил Франц. — Что вы знаете о Дне, Персиваль?

***
— Так выходит, этот человек смог выбраться? — спросил Персиваль, поднимая бровь.

— Да, как и предсказывал Агмаил, — ответил Франц.

Вакуумный поезд летел между зданиями в прозрачной трубе, неся в сторону Института Познания Атексетов двух людей. Один сидел в пассажирском кресле, подбрасывая в пальцах ручку, и задумчиво глядел на проносящийся мимо город, в то время как второй стоял в проходе с заведёнными за спину руками.

— Агмаил знал, что на Дне остались люди?

— Возможно. Важно не это: он знал точно время и место, где появится посланник. Ваша с ним встреча — его личная просьба.

— Что от меня нужно? — Персиваль оторвался от окна и посмотрел на Франца.

— Для начала понять, как этот парень смог управлять атексетской машиной, — загадочно улыбнулся тот.

Персиваль схватил ручку пальцами и удивлённо посмотрел на Франца.

— Он делал это осознанно? — спросил тот недоверчиво.

— А вот это двоякий вопрос, — Франц пожал плечами. — Как вы могли догадаться, парень с основами рационального мышления не знаком. Он входит в контакт как-то иначе, не так, как мы, но каким-то непостижимым образом он контролирует движения машины — в первый раз он без особых усилий заставил её себя защитить, — Франц посмотрел куда-то вправо-вверх и добавил: — Прямо сейчас наш дорогой Зормильтон пытается понять, как же это ему удалось. Забавное зрелище, но немного смущающее.

Поезд остановился и открыл двери. Франц и Персиваль направились к лифту, который вскоре полетел вниз, к подповерхностному слою Кубуса. Яркий солнечный свет остался где-то наверху, как и сверкающая белизна зданий. Лифт пересёк обслуживающий слой — сложную сеть из труб, проводов и монорельсов, по которым то и дело бегали каретки обслуживания, за ним — машинный отсек, где огромные механизмы очищали воду, растили пищу, утилизировали мусор и конвертировали электроэнергию, и, наконец, лифт выскочил в ярко освещённое пространство Института Познания Атексетов. В центре внушительного цилиндрического помещения стоял каркас устрашающего атексетского чудовища, раскрывшего свою пасть в механическом оскале.

«Прима Атексеты, — подумал Персиваль. — Нам же лучше, что они утратили способность создавать такие вещи. Однако даже как-то обидно…»

— Иногда я представляю себе Прима в действии, — вторил мыслям Персиваля Франц. — Всё-таки ещё теплится где-то на задней полке моего сознания эта мечта — встретить одного из них, одного из первых. Только вообразите — бесчисленное множество машин, подобных этой, лишённых страха, работающих сообща…

— Восхищаешься ими? — Персиваль приподнял уголки рта. — А ведь мы во многом на них похожи. Примерно ту же картину видят сейчас их наследники, когда Истребители отправляются в бой.

Франц в ответ лишь закрыл глаза и повёл бровями.

— Вас ждёт Зормильтон, — сказал он, когда лифт остановился. — Я встречу вас в лаборатории.

***
Впервые атексетская машина Зормильтона ростом в два раза выше человека была освобождена от цепей. К ней вело всего три кабеля — питание, команда и телеметрия; Зормильтон поначалу подозревал, что свободная от цепей машина устроит погром в лаборатории, но…

— Попробуйте ухватить крюк! — прокричал он, мечась между пятью мониторами и тремя панелями управления.

Лориан, сидящий в кресле с ладонью на контактной пластине, кивнул, и в следующий момент огромная правая рука, испустив ещё один порыв холодного воздуха, с удивительной ловкостью поймала в три щупальцеобразных пальца качавшийся на тросе крюк.

— Альмер, посмотрите, как меняется температурный индекс, — сказал стоящий рядом с Зормильтоном молодой учёный в круглых очках и длинными кудрявыми волосами — Роберт Мацело. — Не замечаете ничего необычного?

— Мне бы всё обычное сейчас приметить, хе-хе-хе, — ответил Зормильтон, корректируя работу питания. — Что там?

— Индекс у всех контрольных точек синфазен… и да, по графику нельзя отделить движения друг от друга, — Мацело указал пальцем в левый верхний угол одного из экранов. — У всех данных, которые вы мне присылали, индекс коррелировал с целевой локализацией движения… Если сейчас и есть какая-то связь, то очень неочевидная.

— Так-так-та-а-ак, интересно, — проговорил Зормильтон, наклоняясь к графику, словно желая его понюхать. — Лориан, попробуйте снова подвигать левой рукой — только левой рукой, и ничем больше!

Машина отпустила крюк и встала ровно — а затем левая рука пару раз качнулась вперёд-назад.

— Смотрите, — сказал Мацело. — Температура понижается там, где работает привод, так? Персиваль тогда включал приводы только в руке, а здесь как будто вся система напряглась…

Тем временем Франц стоял, опёршись на стену неподалёку от Лориана, наблюдая за ним. Он дал бы ему отдых, позволил бы пожить в гостинице неподалёку, но тот отчаянно не желал оставаться без дела. «Мне кажется, что с каждой минутой… чем больше я отдыхаю… в общем, я не могу своим бездействием заставлять их страдать», — сказал он утром, прежде чем Франц принял решение пригласить его на срочный эксперимент в качестве объекта. Лориан сидел напряжённо, сжав губы, ни слова не проронил с того момента, как коснулся контактной пластины — но Франц не мог не чувствовать его внутреннего восторга от происходящего.

— Это… удивительно, — сказал Персиваль, подходя к Францу. Тот улыбнулся:

— Если бы он знал, что он делает, удивлялся бы не меньше вашего. Похоже, для него управлять этой машиной настолько же просто, как для нас — ходить или прыгать. Мы не задумываемся, насколько сложные действия выполняем каждый раз, когда делаем шаг.

— Думаешь, он не контролирует её?

— Контролирует, друг мой, — Франц наклонил голову, закрыв глаза. — Вот только делает это иначе. Нам с вами не нужно осознавать каждый свой мускул, чтобы писать ручкой, так и он не осознаёт, что конкретно он делает. Альмер! — крикнул он. — Думаю, достаточно.

— Пре-дос-та-точ-но! — продекларировал Зормильтон, взмахнув руками. — Пятнадцать минут эксперимента, данных на несколько поколений! Лориан, поставьте машину под подвес.

Механическое существо, лишь отдалённо напоминающее человека, мягко подошло туда, где оно ещё ночью висело, и Зормильтон надёжно зафиксировал его на четырёх крюках. Щёлкнул тумблер, и машина безжизненно повисла, потеряв силу в ногах.

— Слушайте, Альмер, — Мацело поправил очки. — Откуда этот человек? Не сочтите оскорблением, но все ваши предыдущие опыты — сущий провал в сравнении с этим.

— Если я скажу, ты мне не поверишь, — ответил Зормильтон, приводя рабочее место в отдалённое подобие порядка. — Франц сказал, что нам пока не стоит о нём думать — а если Франц говорит, что думать не надо, этого точно делать не следует.

— Что ж, тогда ладно, — Мацело убрал со лба прядь и улыбнулся. — Что удалось собрать для моей работы?

***
— Знакомьтесь, друзья, — сказал Франц, разводя руками. — Лориан Северис, обитатель Дна — и Персиваль Алери, капитан Первого Отряда Железных Рыцарей.

Персиваль исполнил традиционное приветствие — коснулся груди тремя прямыми пальцами, после чего поднял их вверх. Лориан лишь кивнул, опустив взгляд.

— Рад встрече, господин, — сказал он тихо.

— Мне тоже приятно, Лориан, — сказал Персиваль. — Присаживайся.

Лориан занял своё место в уже знакомом ему кресле, в то время как Персиваль сел напротив него, закинув ногу на ногу. Выглядел он неброско, но внушительно: широкие плечи, уверенный взгляд на каменном лице — Лориан подумал, что если кто-то и может поверить его рассказам о Дне, то только не этот Железный Рыцарь. Но тот внезапно сказал крайне дружелюбным голосом:

— И кого на этот раз послала нам воля Наблы?

Лориан вздрогнул и осторожно спросил:

— Кто-то приходил до меня?

— Очевидно, нет, — сказал Персиваль, подбросив пальцами ручку. — Франц сказал, что готов помочь тебе — если бы был кто-то ещё, он бы уже помог ему. Да и сказал бы тебе, что ты не первый.

Лориан не нашёл, что ответить, и Франц сказал:

— Помнишь, Лориан, я говорил, что не всё очевидное для нас будет очевидным для тебя? Прислушайся к Персивалю, он редко говорит не по делу.

— До твоего прихода был всего один человек на поверхности Кубуса, способный войти в контакт с этой машиной, и им был я, — продолжил Персиваль. — Но управлять ей до сих пор не мог никто, кроме, может быть, Агмаила. Эта машина — источник настолько высоких технологий, что до сих пор изучена лишь малая их часть. Я понимаю, что для тебя сейчас приоритетным является освобождение со Дна собственного народа, но Франц уверил меня, что сейчас это невозможно. И я прошу тебя: помоги нам освоить ещё одну технологию Атексетов, расскажи — как ты ей управляешь?

Лориан затеребил пальцами пуговицу на плаще, который не снимал с самого утра, и пожал плечами.

— Я не могу объяснить, — проговорил Лориан. — Мне говорят «шевели левой рукой» — и я шевелю ей. Это совершенно обычно, для этого нет слов…

Персиваль вздохнул и приподнял уголки рта, посмотрев на Франца. В голове его мелькнула мысль, коротко, но ярко — и Франц ответил ему, не открывая рта, так, что мог услышать только сам Персиваль: «Давайте».

— Послушай, Лориан, — сказал Персиваль. — Сознание любого человека оперирует впечатлениями. Когда ты видишь что-то, чувствуешь, слышишь — твоё тело посылает твоему мозгу впечатления от происходящего, некую абсолютную форму мысли, к которой мозг привык. Мозг способен запоминать — тогда, каждый раз, когда ты вспоминаешь что-то, из памяти поднимаются всё те же впечатления о событии, которое ты вспоминаешь: его образ, те действия, которые ты совершал тогда, ассоциации, которые это событие вызвало, и ощущения, которые ты тогда испытывал. А также мозг способен думать: в самом общем виде это получение из одних впечатлений другие по правилам, которые мозг уже знает. Например, когда ты складываешь в уме два и три, поднимаются впечатления об этих двух числах: ты не можешь их просто сложить, ты невольно вспоминаешь их написание, смысл, а также правило — как же всё-таки надо складывать числа.

— Выходит, для мозга нет разницы между тем, что произошло и тем, что он вспомнил? — спросил Лориан, взглянув на миг в глаза Персивалю, и Франц сдержанно засмеялся.

— Смотрите, Персиваль, кто-нибудь на вашем потоке в Академии додумался до этого сразу? — спросил он с искоркой в глазах. Рыцарь приподнял уголки рта и с шумом выдохнул воздух.

— Ты прав, Лориан, но лишь отчасти, — прокомментировал он. — То, что мы вспоминаем, отличается от того, где мы сейчас, только количеством впечатлений, которое от этого воспринимает наше сознание. Но если мы попытаемся создать воспоминание, правильно манипулируя впечатлениями, у нас с большой долей вероятности это получится.

Лориан запустил пальцы в волосы и посмотрел куда-то в сторону.

— Извините, но это относится к делу? — спросил он.

— Вот мы к делу и подобрались, — Персиваль прокрутил ручку между всеми пальцами и снова ухватил её привычным образом. — Дело в том, что если ты сейчас немного постараешься, вспомнишь то, как управляешь машиной, всплывут все впечатления, которые мозг посчитал важными. Ты не вспомнишь, какие инструменты висели на стене напротив тебя, но с большой вероятностью вспомнишь тот ключевой фактор, который приводил к движению машиной. Самоанализ — дело, в первую очередь, внимательности, а не острого ума. И помни: впечатления — это не только зрительные образы, это и движения руками, и собственные мысли, даже сам факт того, что ты вспомнил что-то — впечатление. Но сначала попробуй закрыть глаза и представить, что ты управляешь машиной.

Лориан сплёл пальцы в замок и зажмурился; просидев так несколько секунд, он выдохнул и сказал:

— Я не могу… Я не чувствую его, не чувствую робота.

— Хм, хорошо, теперь иначе… — Персиваль подбросил ручку. — Попробуй вспомнить все свои ощущения, которые ты испытывал, когда управлял им. Что отличает ту ситуацию от того, что есть сейчас?

Лориан снова закрыл глаза.

— Как будто половина меня пропала, — сказал он после пятисекундного молчания. — Думаю, я бы чувствовал себя так же, если бы потерял руку и ногу… Нет, не из-за боли, их как будто просто нет…

И тут Персиваля пронзило ярким чувством осознания, разум словно окатили холодной водой — он вопросительно поднял взгляд на Франца, смотрящего на него без намёка на улыбку: тот кивнул.

«Ты уверен?»

«Безусловно, дорогой друг».

— Альмер, активируй машину! — прокричал Персиваль, подхватив контактную пластину.

«Не сопротивляться?»

«Дай ему почувствовать тебя».

— Что случилось, Перси? — спросил Зормильтон, едва закончивший укладывать ключи в кучу на заднюю сторону стола.

— Кажется, я понял, как им пользоваться. Если почувствуешь, что я теряю силы — обрубай питание.

Зормильтон поднял тумблеры. Персиваль кивнул — тот нажал кнопку, и чёрная машина, возвышающаяся над Рыцарем, засветилась красным и дунула холодным воздухом. Долго не думая, Персиваль приложил ладонь к контактной пластине.

Тысячи игл вонзились в мозг Персиваля, прорывая, нарушая, разрушая. Но он не стал перенаправлять присутствие — лишь расслабил сознание, позволяя присутствию проникнуть в него точно так же, как каждый раз делал Истребитель. И, не почувствовав отпора, ощущение сверкнуло и пропало, слившись с приютившим его разумом. Всё закончилось?

Казалось, что да, но Персиваль не чувствовал себя прежним в полной мере. Что-то ещё появилось в сознании, что-то новое, так похожее на привычное ему…

И тут атексетская машина с галантным изяществом Рыцаря исполнила правой рукой традиционное для Кубуса приветствие.

***
Посреди высохшей пустоши, на растрескавшейся светло-коричневой земле, бескрайним океаном простиравшейся до горизонта, стоял маленький деревянный домик. В стенах его зияли огромные щели, в окнах не было стёкол. Дверь, казавшаяся значительно больше дверного проёма, лежала на земле.

Внутри домика стоял маленький стол с шахматной доской, за которой играли двое. Один сидел на стуле с ногами, безжизненными красными глазами наблюдая за происходящим на доске; по бокам его лица свисали две длинные чёрные пряди. Второй, аккуратный блондин, опёрся левой рукой на столешницу, а вторая безжизненно висела, оторванная по локоть, и с торчащей кости падали капли крови.

— У тебя больше нет ладьи, Альфер, — сказал черноволосый, сделав ход.

— Зато ты открылся, — ответил блондин, поставив на доску одну из своих срубленных пешек.

Эвелин, девушка, сидящая в углу домика, выпустила губами колечко дыма и стукнула квадратными носками туфель. Зенитное солнце уже целую вечность светило в щели на потолке, окрашивая растрескавшийся земляной пол в причудливый пятнисто-полосатый узор. Безжизненную тишину пронзил ещё один удар фигуры о доску.

— Шах, Дориан.

Глава 6. Вопросы без ответов

Персиваль с рукой на контактной пластине стоял перед массивной атексетской машиной, внезапно ставшей покорной и послушной. Зормильтон и Мацело ошеломлённо смотрели на него, понимая: Рыцарь уж точно сможет рассказать, что он только что сделал. Лориан наблюдал со стороны, не решаясь подойти — а Франц просто стоял, скрестив руки на груди с необычайно серьёзным выражением лица.

— Что это только что было? — проговорил Мацело.

— Всё очень просто, друзья, — сказал Франц, снова улыбнувшись одной из своих уверенных улыбок. — Альмер подобрался к разгадке очень близко этой ночью, и, похоже, даже сам Персиваль не до конца осознал, что он сделал. — Франц бросил взгляд на Персиваля, всем своим лицом выражающего вопрос. — Вы все знаете три типа впечатлений, но до сего дня использовали лишь один. Господа, — Франц указал на машину торжественным жестом. — Перед нами первое известное устройство, способное считывать моторные впечатления.

Лориан с удивлением для себя обнаружил, что он всё понимает. Он знал: перед ним только что творится прорыв, людям Кубуса, похоже, раньше не было известно, как выделять моторные впечатления из нейросигнала — и Лориан стоит у истока этого прорыва. Конечно, не так он себе представлял свой первый день на Кубусе — точнее, он просто не знал, как его себе представить. Да, он воображал бескрайние просторы, залитые светом, добрых людей, величественность и масштабность — но не думал, что будет вокруг него происходить, когда он поднимется на поверхность. Поэтому любое развитие событий было для него неожиданным, необычным.

— Ну и дела, хе-хе-хе, — протянул Зормильтон. — При исследовании нутра этой машинки мы даже намёка на подобное не обнаружили.

— Зато вы теперь лучше знаете, куда направить свои силы, — сказал Франц. — Альмер, Роберт, Персиваль — спасибо за работу. Лориан, я рад, что вы пришли.

На последних словах пришелец со Дна снова посмотрел вниз, избегая пронзительного взгляда синих глаз Франца.

— Но я же ничего не сделал для вас, — проговорил он. — Я даже не смог ответить на ваши вопросы. Я знал ответ, но не смог его сказать, потому что не знал, как…

Франц подошёл к Лориану и положил руку ему на плечо, и в сознание проникла тонкая, незаметная игла, наполняя его мягким ощущением спокойствия.

— Ваша слабость — лишь отсутствие умений. Вы не умеете формулировать мысль, оперировать ей чётко — но у вас есть к этому незаурядные способности. Сила рационалиста — не в его уме, как многие могли бы подумать, а во внимательности и способности смотреть на ситуацию в целом. Вы на удивление быстро сказали мне только что, в чём причина вашей неспособности донести до нас свою мысль, осознали эквивалентность фантазии и воспоминаний.

— Извините, Франц, — Лориан посмотрел куда-то влево. — Я думал, я окажусь полезней для вас.

Франц улыбнулся и посмотрел на Зормильтона, который, размахивая руками, обсуждал с Мацело возможность использования моторных впечатлений для управления техникой.

— Этим людям, — сказал он, — вы принесли несоизмеримо большую пользу, чем принесло бы ваше отсутствие. Но должен признать, что если бы вы выражались и мыслили так же ясно, как Персиваль, ответ бы мы нашли ещё с самого утра.

— Я постараюсь, — Лориан запустил пальцы в волосы, и напряжённая улыбка мелькнула на его лице. — Я хочу мыслить, как вы, говорить, как вы, я… Я вырос в мире, где нет смысла говорить о чём-то важнее приказов Суверена, никто из нас ни разу не задумывался о подобных вещах. Если мы и хотели что-то сказать, то двух-трёх простых слов было бы достаточно. В смысле, нам не нужны были впечатления и всё вот это такое…

Франц мечтательно приподнял брови и посмотрел куда-то вдаль, словно он не видел ни стен лаборатории, ни толщи поверхностного слоя Кубуса. Лориан впервые посмотрел ему в глаза с такого близкого расстояния. Он привык читать эмоции по лицам людей, но в этом взгляде были и ясная, строгая уверенность, и задумчивость, и… страдание?

— Вы хотите научиться этому, Лориан? — спросил Франц, не отводя взгляд от далёкой мнимой точки. — Научиться мыслить, как мы?

— Будет наглостью просить вас об этом…

— Но вы хотите?

Лориан снова взял в пальцы пуговицу плаща. Продолговатая, обтекаемая, она была необычайно гладкой на ощупь — и это успокаивало.

— Было бы просто здорово, — сказал он через пару секунд.

— Железные Рыцари отправляются на задание следующим утром, — сказал Франц. — Но по возвращении я попрошу Персиваля Алери стать вашим учителем. На поверхности Кубуса всего двое сильнее его в расщеплении, и лишь один превосходит его в скорости и меткости мысли.

Лориан не знал, как на это ответить. Любопытство, благодарность и тревога боролись друг с другом, и никто не мог занять место у руля, дать идеи, команду, приказ, что же стоит сказать. Франц секунд пять понаблюдал за его лицом, после чего бросил:

— Не утруждайте себя ответом. Я уже знаю всё, между чем вы пытались выбрать.

Глаза Лориана распахнулись.

— Вы умеете читать мысли?

— Отчасти, — ответил Франц. — Система может улавливать впечатления каждого человека через его нейру. Беда в том, что ни одной программе ещё не удалось отделить впечатления друг от друга в чистом виде — и это делаю я.

— Кто вы? — проговорил Лориан. — Я имею в виду…

— Однажды вы узнаете, дорогой друг. Однажды все узнают, но не сегодня… И да, умение делать выбор — ещё один навык рационалиста. Наловчившись, вы сможете полностью избавить себя от трудностей психологических распутий.

— Спасибо, Франц, я даже не знаю, как благодарить в таких случаях… Но вы сказали, что все узнают однажды. Я окажусь в числе тех, кто умер до сегодняшнего дня, когда ещё никто не знает?

Франц сдержанно засмеялся, но взгляд его не растерял мечтательной уверенности.

— Вам доведётся получить ответ на гораздо большее число тайн, чем кому либо ещё на этой планете. Так считает Агмаил…

***
— Сосредоточьтесь, — сказал Гидеон, и тридцать детей, сидящих перед ним на полу, закрыли глаза. — По моей команде: старт!

И вслед за резким выкриком Гидеона экраны перед каждым из детей осветились всеми оттенками красного. Незадолго до этого дня им — высшим кадетам Академии — было поручено провести эксперимент и выяснить, какие их эмоции вызывают красный цвет на экране. Прошла неделя — и эмингмерон Гидеон Дзерет пришёл проверить успехи своих учеников.

— Рен, ярко, но не чисто. Присутствуют помехи, — комментировал он, мягко шагая между рядами. — Мелис, попробуйте поискать другой вариант. Вы показываете розовый. Хелен, безупречно. Но вы тратите слишком много сил, эмоция должна быть непринуждённой…

Тем временем Гвен стояла в стороне, и экран, недвижно висящий перед ней, отражался в сверкающей радужке её контактных линз. Ясным бегающим взглядом она следила за данными каждого из кадетов, запоминая все нежелательные проявления мыслительной активности. Ей было гораздо легче воспринимать человека как числа и графики на экране, чем так, как Гидеон — разговаривая с ним. Но почему-то только в компании этой противоположности самой себе она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы не прибегать к расщеплению всякий раз, как приходит тревога.

«Только выросший Рыцарем чувствует любую естественную эмоцию тревогой».

Да, это было так, и Гвен замечала, что чем старше, сильнее и умелее становятся кадеты, тем больше им приходится бороться с собственной тревогой — иррациональной, тягостной, мешающей жить. Психологи объясняли это тем, что рациональность — вовсе не естественная черта человеческого мышления, и где-то там, в глубинах подсознания томится в заточении тот самый исток всех эмоций, которыми пользуются умельцы расщепления. И иногда его первобытные страдания пробиваются сквозь заслон, который дети, сидящие перед Гвен, только учатся ставить.

Гвен убрала за ухо прядь серебристых волос и сверкнула глазами в сторону Гидеона, завершающего свой обход аудитории. Заметив её взгляд, он улыбнулся и кивнул — и от этой улыбки Гвен снова посетило то щемящее чувство. И почему-то эта тревога, эмоция, неприятная по определению, отозвалась мягким теплом где-то между ключиц. Тепло становилось явственней, вот оно уже распространилось по всей грудной клетке, и дышать стало тяжелей — Гвен всё с тем же бесстрастным выражением лица посмотрела в экран, и в доли секунды её разум трансформировался: очистить, разделить, пробудить.

— Ну что, все управились? — спросил Гидеон, пружинящим движением встав рядом с Гвен.

— Почти, — ответила та, мысленным сигналом листая графики. — У Эрмина проблемы, ему мешают посторонние мысли.

— Будем работать, — Гидеон снова улыбнулся, а затем посмотрел на кадетов и поднял руку, привлекая внимание. — Итак, упражнение! Сейчас я хлопками обозначу сигнал, и по команде каждый из вас должен заставить экран пульсировать в заданном ритме. Прониклись? Кто не проникся, пусть поднимет руку. Хорошо. Тогда начинаем…

Гидеон начал с простого, незамысловатого ритма — но даже простых хлопков без намёка на мелодию хватило, чтобы Гвен узнала ту песенку, которую часто бормотал себе под нос капитан Персиваль: «Звезда-крошечка, свети; знать хотел бы, кто же ты…» Экраны в зале замигали красным нестройно, вразнобой, и интегральный график на экране перед Гвен совсем не походил на последовательность красных вспышек. Гидеон дал отмашку рукой:

— Хорошо, почти все уловили суть! Но попробуйте держать мысль о нужной эмоции где-то за полсекунды до того, как она наступит — гораздо легче нажать на спусковой крючок, чем зарядить пистолет.

Пока Гидеон объяснял кадетам, как правильно вызывать эмоции вовремя, у Гвен снова появилось время задуматься. Она вспомнила, как сама сидела на этом мягком тёплом полу и выполняла команды тогдашних Железных Рыцарей — Эмри Локер и Марлина Алери. Сейчас же перед кадетами стоял высокий тонкий парень в комнатном плаще, с длинными волосами, стянутыми в хвост, и молчаливая девушка с каре, чей холодный зеркальный взгляд редко отрывался от экрана с данными. Если кто и производил впечатление идеального рационалиста — так это Гвен. Но…

— Ты серьёзно? И сколько же дней ты уже в расщеплении?

— Четыре с половиной года, — и Гидеон бодро вскинул бровями.

Этот человек, который сейчас веселится, машет руками, прыгает по учебному залу, последние пять лет поддерживал расщепление сознания. Более того, он говорил, что нашёл способ оставаться в этом состоянии даже во сне — сложно было даже представить, как. И что снова вызывало у Гвен лёгкое чувство тревоги — о том, что все его эмоции, нестабильность и оптимизм — продукт точного и умелого контроля, знала лишь она. Она и, наверное, этот человек в белом, стоящий сейчас у стены…

***
— Я успешный эксперимент?

— Проверим. Какой вопрос бы ты задал себе как плод эксперимента?

— Думаю, «сколько экспериментов было до меня?»

— Почему ты не можешь мне на него ответить?

— Потому что на нём стоит запрет.

— И сколько же их было?

— Триста семнадцать.

Покачав головой и шумно выдохнув воздух, Борс нажал на кнопку. На экране появилось традиционное сообщение: «Вы точно хотите завершить программу?» Ни секунды не колеблясь, Борс ответил «да», и экран отозвался тонкой синей надписью: «Эксперимент № 318 завершён».

Триста восемнадцать экспериментов. Это почти два года двадцатипятичасовых дней, если проводить по эксперименту в сутки — но такого безумного темпа уж точно никто не выдержит; Борс потратил на работу девять лет. Конечно, не всё это время он занимался попытками скопировать свой разум в компьютер, но уж точно значительную его часть. И результат пока был страшно неудовлетворительным.

Программа копировала память, да, но никак не сознание целиком. Всем на Кубусе было известно, что сознание движется не только логикой, но и первобытной силой, биологическими процессами, находящимися на другом уровне влияния. Средний психолог мог с допустимой точностью сказать, как, когда и в какую сторону потечёт поток мысли, но ни один из даже самых лучших биологов планеты не знал, почему. Борс мириться с этим не хотел.

Он понимал, что система очень сложна, осознавал, что даже не осознаёт, насколько, но пытался приблизиться, пытался заставить программу понять и обобщить, какие силы, кроме логики, управляют сознанием. В данный момент приоритетный тест на сознательность компьютера — способность ставить запреты.

Калька сознания Борса копировала всю его память, в том числе и знание о том, на чём запреты стоят — но одного знания оказывалось недостаточно, и Борс видел это каждый раз, когда программа отвечала на запрещённый вопрос. Он видел это и осознавал — сегодня погибнет ещё один Борс. Ещё один, которому судьба не дала возможности развиваться.

«Это не жизни, — отвечала ему доля сознания. — Это лишь процесс в компьютере».

«Они оперируют своего рода впечатлениями, а значит, обладают какой-то формой сознания», — возражала другая доля.

«Держись они за жизнь, они бы боялись смерти. Они боятся смерти, так как не способны бояться».

Борс отвёл взгляд от экрана и посмотрел в окно. Вместе с серебристым светом ночного города на него посмотрел человек — коренастый, коротко стриженый, с измученным, страдающим лицом. Взглянув в глаза своему отражению, Борс сфокусировал взгляд, расправил плечи, и рот его сжался в уверенной улыбке — вот, каким его видят все, каким его видит мир. И вместе со взглядом фокусировались, очищались и выпрямлялись мысли, сознание прояснялось, и казалось, что нет в мире проблемы, которую не решил бы этот человек с бронебойным суровым взглядом и уверенной улыбкой — Борс Сорин.

— Вам пора, — сказал Франц, взглянув в отражение. — Остальные Рыцари уже отправились в космопорт.

— Ты прав, — ответил Борс, поднимаясь из каркасного кресла. — Как там остальные?

— Гидеона всё не достигают муки когнитивного диссонанса от того, что он вам проиграл, — Франц скромно улыбнулся, опираясь на чёрную трость. — Гвен сегодня была с ним, у них плановый совместный урок в Академии, Вивьен одолевают смутные мысли, а Персиваль… Что ж, у него был довольно интересный день сегодня.

— Зормильтон снова до полусмерти напоил его хелмарской смесью, чтобы посмотреть глубину рефлексов? — спросил Борс и хмыкнул.

— Зормильтона вы метко почуяли, — Франц закрыл глаза. — Но в остальном промахнулись. Персиваль смог запустить атексетскую машину, Борс.

Борс приподнял бровь.

— Значит ли это…

— Ничего из того, что вы подумали, — Франц постучал пальцами по набалдашнику трости. — Мы лишь поняли, что развивали немного не ту идею, что оказалась ключом к победе. Это, возможно, относится и к вашей работе, задумайтесь.

Борс лишь снова хмыкнул себе под нос и поднялся с кресла. Следующий поезд до космопорта отправлялся через полчаса — стоило успеть. Выключив компьютер сигналом нейры, Борс начал складывать вещи.

***
— Первый из многих, Великий Шарк… Я, Вивьен Мениск, секретов от Тебя не таю и примеру Твоему следую. Покажи мне, куда расти, покажи мне, как действовать, покажи мне, откуда черпать силы. Файхен… Я хочу перестать сомневаться в мире.

— Сомнение — путь искателя.

— Искатель сомневается, чтобы найти ответ. Но не мне, похоже, положено знать разгадку той тайны, что вызывает сомнения.

— Желание отказа от очевидной благодетели порождает твой внутренний конфликт — конфликт желания узнать и нежелания переходить порог дозволенного. Вовсе не сомнения есть ключ твоей проблемы.

— Тогда мне предстоит выбор?

— Не выбор, а принятие. Дозволенное людям ограничивается моим сознательным решением, без причины не было бы и границ.

— Но мысли о той загадке появляются сами. Слишком много вопросов в этом мире ведут к тому, что мне знать нельзя.

— Ты мыслящий человек, дитя Лорикса. Немногие видят то, что доступно тебе, и знают о том, что ты замечаешь. Но самое главное — ты Железный Рыцарь, а это значит, что ты в силах поставить запрет на то, о чём думать не желаешь. И ты действительно не желаешь об этом думать, это желание не твоё, а твоего иррационального, вышедшего из-под контроля, который тебе предстоит вернуть. Ступай, дитя Лорикса, и не забывай о том, что ты — мастер мысли, которому никогда не было помехой его собственное иррациональное.

— Спасибо, Агмаил.

***
Итак, что это было?

Персиваль мчался в Истребителе навстречу туче вражеских дронов, и порывами незримого ветра с сознания слетали запреты, освобождались мысли, анализируя воспоминания, создавая вопросы, ответом на которые были лишь ещё более сложные вопросы.

На Дне живут люди?!

Этот вопрос требовал ответа больше всех остальных. Как они могли выжить там, не имея связи с внешним миром? Ведь если бы связь была, их бы давно всех подняли на поверхность, так? Персиваль отметил первую проблему: влечёт ли наличие связи Дна с остальным Айлинероном немедленное спасение его обитателей?

Следующее, что вызывало вопросы — причина, по которой люди оказывались на Дне. Расплывчатое описание Лорианом загадочных капсул с людьми с поверхности не давало никаких ответов, а было лишь ещё одной загадкой: кому, а самое главное, зачем нужно отправлять людей туда? Персиваль добавил это вторым пунктом в список вопросов для дальнейшего рассмотрения.

И, наконец, то, что являлось самым важным вопросом, а вместе с тем связывало все новые загадки с теми, которые Персиваль уже рассматривал раньше: похоже, Агмаил знал о существовании людей на Дне, но ничего не предпринимал по этому поводу. Если это действительно так, то одной из причин того, что на Дно кто-то попадает, является сам Верховный Бог-Основатель…

На Дне живут люди?..

Даже во времена до Вторжения люди жили на Дне лишь с помощью Леноринов, которые снабжали их энергией, и только с появлением Кубуса Айлинерон стал полностью независим. Из того, что на Дне есть люди, можно сделать два вывода: либо там действует полная система жизнеобеспечения, которой не было во времена Вторжения, либо этим людям кто-то помогает…

В пользу первой идеи говорил здравый смысл — точнее, то, что под него маскировалось: желание объяснить всё по-простому. Кому нужно заставлять людей страдать в изоляции от остального мира, а главное, зачем? Оставался открытым лишь вопрос, возможно ли существование полной замкнутой жизни на Дне, без привычных источников энергии, без возможности растить еду — и кто её установил. Но если допустить, что у зачинщиков подобного заговора (если он правда имеет место) были разумные мотивы, всё становилось очевидным — Персиваль едва удержал себя от полного принятия этой идеи и решил рассмотреть её подробнее.

Почему люди оказываются на Дне? Их отправляют туда злоумышленники.

Почему люди выживают на Дне? Им помогают жить те же злоумышленники.

Почему Агмаил знал о том, что прибудет посланник? Этот вопрос всё-таки стоило рассмотреть отдельно — и позже.

Не будь Персиваль в расщеплении, его бы охватили нежелательные эмоции, с которыми пришлось бы бороться — он достиг главного вопроса, ответ на который даст ответ и на все остальные вопросы о Дне: есть ли у кого-либо на Кубусе причины посылать людей на Дно? В голове наконец-то начали формироваться цепочки.

«Люди на Дне — не могут взаимодействовать с поверхностью, не способны размножаться сами, выживают за счёт систем жизнеобеспечения на Дне и/или за счёт помощи заговорщиков с поверхности, способны управлять атексетскими машинами, подбирают других людей, упавших в капсулах на Дно. Как каждый из этих признаков может быть кому-либо полезен?»

— Пси-плюс, понижение эффективности на единицу, — почувствовал Персиваль голос в своей голове.

— Принято Мениск, фи-минус пси-плюс, — ответил другой голос, и одна из серебристых сфер направилась на другой фланг.

«Не могут взаимодействовать с поверхностью — не обмениваются знаниями — их могли изолировать от знаний Кубуса или их знания изолируют от нас. Наши знания могут попадать на Дно через упавших людей — значит, уберегаются их знания. На данный момент единственное известное подобное знание — управление атексетской машиной. Был ли смысл держать в тайне метод управления ей?»

— Фи-минус пси-минус эр-минус, наблюдаю вражеские силы, — прозвучал голос Гидеона, и его услышали все.

«Не способны размножаться сами — популяция полностью зависит от выбора тех, кто ей управляет — не влечёт видимой выгоды, минус. Выживают за счёт систем жизнеобеспечения — тратят энергию и поддерживают систему работоспособной — должны получать энергию извне (на Дне нет известных неисчерпаемых источников энергии): всё равно существуют за счёт помощи заговорщиков — не несёт выгоды, является средством. Поддержка системы работоспособной — работоспособность может пригодиться, если заговорщики хотят там поселиться/поселить: спрятаться. От чего?»

Отряды капитана Алери и капитана Корвуса рванулись навстречу приближающейся туче боевых дронов. Десять серебристых сфер отдалились на большое расстояние друг от друга, чтобы огромной сетью накрыть все вражеские силы. Чёрная туча атексетской орды с каждой секундой выглядела всё больше, всё внушительней: Атексеты всегда брали количеством. Франц всегда говорил, что им не удалось сбить ни одного Рыцаря — но с огромной неохотой вспоминал о дредноутах, изрешечённые останки которых покоятся где-то на пустынях Левена. Персиваль никогда не хотел разделять их судьбу — и сейчас он отчётливо понимал, что именно в его власти сделать всё необходимое, чтобы избежать подобной участи.

Истребители открыли роторный огонь — войско всё приближалось, и Персиваль знал, что все вокруг него, как и он сам, уже начали прогревать маневровые двигатели…

Истребители ворвались в чёрное облако дронов, резко поменяв вектор скорости и стреляя одновременно во все стороны. И тут Персиваль заметил, что вокруг него было пусто.

Чёрное облако дронов упруго обходило Персиваля стороной, покачиванием отзываясь на все его движения. Он мог бы разогнаться, Атексеты не движутся быстрее Истребителя, но что-то было не так в этом поведении, что-то было необычно в том странном большом дроне, который завис прямо перед Персивалем, словно разглядывая его…

Персиваль смотрел на резкую крылатую конструкцию благородно-стального цвета, словно на искажённое отражение собственной серебристой сферы, в которой он находился. Движение вправо — дрон качнулся вправо, влево — и он последовал его примеру. Он был похож на Атексета — но система Истребителя упорно отказывалась видеть в нём врага.

Необычный дрон не подавал никаких признаков враждебности, не пытался сбить Персиваля так же, как Персиваль не пытался сбить его. Что-то в нём было не так, подумал Рыцарь, заворожено разглядывая мерцающие синим тонкие огни на дроне — и сияющие в ритм с ними полосы на атексетском передатчике. А затем дрон благородно-стального цвета исчез так же внезапно, как появился, растворившись в чёрном потоке своих собственных сородичей.

II

Глава 7. Мысли и выводы

Мягко мерцали цифры часов на стене зала собраний станции «Эмингон-4». Пустое пространство освещалось лишь светом, который отражала коричнево-зелёная поверхность Левена — там был день, наверное, жаркий и пыльный. Из тридцати кресел зала собраний было занято лишь одно — Персиваль Алери задумчиво вертел в пальцах свою любимую ручку.

Атексетский дрон вошёл в контакт, не проявлял агрессии, пытался установить связь. Значит ли это, что Атексеты готовы к перемирию? Возможно. Передатчик стоит доставить Зормильтону, он должен разгадать, что значит шифр — пусть предыдущий ещё не расшифрован. Если Война окончится, Железные Рыцари — нет, половина населения Кубуса больше не будет заниматься тем, для чего их растили.

«Вопрос для размышлений: больше ли выгоды в Войне, чем недостатков?»

Персиваль поставил на него запрет, который слетит, стоит Истребителю коснуться его сознания. И тут Персиваль осознал кое-что ещё: он достал из глубокого кармана униформы блокнот и записал туда всё, что видел тогда в бою, в мельчайших подробностях: стаю дронов, облетающую Истребитель, загадочного посланника, мерцающего синим светом — всё, что боялся потерять. Загнул уголки листов: так они цеплялись друг за друга и не откроются случайно. Затем сосредоточился и тщательно запечатал запретом воспоминания о записи.

Присутствие.

— Персиваль, всё хорошо? — спросил Франц откуда-то из-за спины.

— Я принял послание там, в космосе, — ответил Рыцарь. — Я видел серого дрона, он мерцал огнями, как передатчик Альмера, пытался что-то сказать, — Персиваль повернулся и посмотрел Францу в глаза. — Тебе не известно, были ли случаи подобного контакта раньше?

Франц сдержанно улыбнулся.

— Зайдите в комнату триста шесть. Для вас она будет открыта, я буду ждать, — сказал он, прежде чем раствориться в пространстве, оставив после себя противоречивые обрывки зрительных впечатлений.

Персиваль вздохнул и поднялся с кресла, вложив ручку в нагрудный карман униформы.

***
Дверь в комнату триста шесть отличалась от остальных. Если обычные двери на станции были лаконичного серого цвета с длинным прямоугольным окошком матового стекла, то эта — металлический монолит без единого отверстия, с массивным замком с краю. Франц сказал, что комната будет открыта; Персиваль приложил палец к сканеру, передавая Системе свою нейросигнатуру. Щёлкнул замок.

Металлический монолит повернулся внутрь, и Персиваль оказался в небольшой пустой комнате — в смысле, комната была абсолютно пустой. Не было ни людей, ни мебели, ничего — даже потолок не содержал ни намёка на осветительные устройства, хотя комнату заливал мягкий белый свет. Дверь захлопнулась с тихим глухим звуком. И тут…

Необычайно сильное присутствие.

Персиваль даже не понял, что произошло. Показалось, что само пространство стало плоским, разбившись на сотни прямоугольников — хотя Рыцарь даже не был уверен, какой же они всё-таки формы. Каждый из них повернулся вокруг невидимой оси, словно выходя в другое измерение — комната триста шесть преображалась в калейдоскопе противоречивых впечатлений, и вместе с ней сознание Персиваля пронзало множество тонких игл; казалось, что он теряет равновесие, падает в нарушенном пространстве, но каким-то неведомым образом держится на ногах.

И стены вокруг Персиваля исчезли, открыв широкое пространство под голубым небом. В синей бесконечности плыли причудливой формы облака — ни разу в жизни Персиваль не видел таких форм. Но самое главное — вся поверхность земли, от его подошв до самого горизонта, была покрыта маленькими растениями сочного зелёного цвета. Растения были не больше тридцати сантиметров в высоту, на них не было ни цветов, ни плодов, и сами они были лишь длинными вытянутыми листьями, растущими прямо из земли навстречу ярчайшему белому солнцу. Мягкий, тёплый ветер дул в светлом пространстве, принося необычайные и странные запахи. И лишь спустя пару удивительно длинных мгновений Персиваль заметил закрывшего глаза Франца, который сидел, скрестив ноги, среди растений.

— Это — немногое, что осталось от Земли, Персиваль, — сказал Франц, и голос его словно бы доносился со всех сторон. — Планеты, на которой каждый пустой участок стремились занять растения. Иногда я мечтаю о ней, думаю о том, что потеряли когда-то люди вместе со своей колыбелью — бескрайние поля зелёной травы, облака, чью форму не опишет ни один учебник Кубуса, — Франц открыл глаза и слегка наклонил голову в сторону Персиваля. — Как считаете, капитан Алери, лучше ли жизнь на Кубусе жизни на подобной планете?

Вовсе не отвечать на вопросы хотелось сейчас Персивалю, мысли которого требовали ответов сами. Франц показал ему воспоминание Земли — возможно, смоделированное, возможно, один из Богов-Основателей оставил его — но зачем? И откуда у Франца доступ к воспоминаниям, неизвестным остальному Айлинерону? Хотя последний вопрос был сродни всем остальным вопросам про Франца, на которые никто уже давно не искал ответ.

— Я сужу по историческим источникам, а не по обрывкам воспоминаний, — ответил Персиваль. — Да, здесь очень красиво, но, если я правильно помню, лишь Первый Набла остановил непрерывные войны, в которых жил Айлинерон. Да и города на планете с таким рельефом строить не очень удобно.

Франц улыбнулся — его веки снова опустились, и на лицо упала лёгкая тень грусти.

— Да, та планета словно бы не желала, чтобы люди жили на ней, — сказал он. — Иногда её поверхность сотрясалась, и это было ужасно. Порой налетали настолько сильные ветры, что от иных зданий оставались лишь горькие воспоминания. Но люди учились жить, люди думали, как бороться с бедами, с которыми они сталкиваются.

Пространство снова исказилось — картинка вокруг стала плоской, и осколки зелёно-синей бесконечности, развернувшись, открыли другую перспективу. Теперь Франц и Персиваль словно парили в воздухе, а под ними раскинулся город. Здания самых причудливых форм хаотично жались друг к другу в объятиях дуги колоссальной стены, за которой сверкал искрами солнца океан. Из центра этой стены поднималась огромная башня, впятеро больше остальных зданий в городе. Франц сказал:

— Это место, которое люди называли Столицей — городом предводителей, городом, где концентрируются самые важные люди Айлинерона. Именно здесь Первый Набла принял решение отправить в космос тех, кого мы сейчас знаем как Богов-Основателей. Так это место видел Арионат из Первого Осколка, создавший его.

Франц выпрямился, но вместо того, чтобы стоять на той же невидимой поверхности, что и Персиваль, он словно бы летел в голубом пространстве в лучах ярчайшего солнца.

— Иногда я думаю, Персиваль, что Земля — главный пример того, что лучшие идеи людей рождаются в испытании чем-то. Не было бы океана, с каждым годом поднимающегося всё выше — не было бы и Стены, а значит, и тех технологий, которые люди разработали, создавая её. Если бы спутник Земли не грозился её разрушить — Айлинерон бы ещё долго оставался в тёплых объятиях собственной колыбели. Да, Земля — колыбель Человечества, но нельзя быть навеки младенцем — и люди бы не поняли этого, если бы не испытания, которые она им преподнесла.

— И ты хочешь сказать, что всё, что мы делаем, мы делаем из-за каких-то проблем? — спросил Персиваль, не до конца ещё прочувствовав, что он на самом деле не висит в воздухе в километрах над поверхностью — образы текли прямо в сознание, создавая идеальную картинку мира.

— Да, дорогой друг, именно так. И чем больше испытания — тем быстрее и интенсивнее наше собственное развитие. Но я вас задержал, моя вина, — Франц склонил голову. — Мне просто иногда хочется поговорить с кем-то… нет, чтобы меня лишь выслушали — но пусть выслушает тот, кто поймёт. Вы ведь поняли мою мысль, Персиваль?

Какая-то тревога зародилась на грани подсознания Рыцаря, но тот кивнул:

— Ты считаешь, что решение Агмаила создать утопию в виде Кубуса — плохая идея, раз лишает Айлинерон испытаний?

Тревога — прекрасный индикатор того, что что-то идёт не так.

— У решения Агмаила были свои причины, и уверяю вас, что он знал о том, о чём я только что говорил. Но с вашей точки зрения всё действительно может выглядеть нелогичным… — Франц поднёс руку к подбородку в задумчивом жесте.

Картинка вокруг снова поменялась — на этот раз всего лишь для того, чтобы оставить Персиваля и Франца в пустой комнате номер триста шесть. Рыцарь отметил, что Франца не было в комнате, когда он приходил…

— То, что я показал вам, не должно вас заботить, — сказал Франц, опираясь на трость. — Так же, как и то, что вы встретили в бою…

Франц поднял руку, и тревога охватила Персиваля до последних разумных границ. Он хотел двинуться, но чувствовал, что потерял контроль над собственным телом и должен просто стоять — независимо от того, что думает сознание. Франц сложил три первых пальца в жест, с помощью которого молящиеся осеняют себя символом Наблы — и коснулся лба Персиваля.

Ощущение присутствия усилилось до невообразимых масштабов, сметая со своего пути мысли и логику. Персиваль видел, но не осознавал, чувствовал кошмарно холодные пальцы Франца у себя на коже — но даже подсознание не хотело ничего с этим сделать. В сознании появлялись на миг впечатления от воспоминаний о Земле — чтобы исчезнуть навсегда. И когда Франц отнял руку от головы Персиваля, тот лишь моргнул и спросил:

— Франц, всё хорошо?

Человек с тростью в аккуратном белом костюме взглянул на Рыцаря своими синими глазами без намёка на улыбку.

— Вы начали мне что-то рассказывать про то, что случилось в бою. Не могли бы вы продолжить?

Персиваль лишь приподнял бровь.

— Я чего-то не знаю? Что произошло?

Франц коротко посмеялся, затем хрустнул пальцем и махнул рукой.

— Это я хотел спросить у вас, но, похоже, больше нет смысла. Кстати, Персиваль, — Франц подбросил трость и ухватился чуть выше середины. — У меня есть для вас важная просьба, и все мои надежды на ваше согласие. Я бы хотел, чтобы вы учили Лориана Севериса искусству Железных Рыцарей.

Персиваль улыбнулся уголками рта.

— Ты в курсе, сколько ему лет? Искусству Рыцаря учат с младенчества. Боюсь, его мозг уже слишком запятнан его прошлой жизнью.

— Он справится, я уверен, — ответил Франц. — Мы учим детей с младенчества, потому что если не будем этого делать, они могут испортиться, но идеальный возраст для осознания рациональности — двадцать девять лет. Мне кажется, Лориану примерно столько. Поверьте мне, Персиваль, я видел много людей, и он из тех, кто открыт знаниям и готов понять то, что вы ему расскажете.

— Хорошо. Но один вопрос, прежде чем я дам свой ответ — зачем нам нужен тридцать первый рыцарь?

— Он нужен не вам, дорогой друг, — сказал Франц, таинственно прищурив взгляд. — Он нужен мне.

***
Лориан Северис быстро шагал по пустынному кольцевому коридору Академии. Кольцо опоясывало широкий атриум с прозрачной крышей, и от стометровой пропасти Лориана отделяла лишь стеклянная стена. Во внешнюю же сторону коридора выходили двери многочисленных кабинетов — всего лишь для шестидесяти кадетов и одиннадцати преподавателей.

Лориан был одет в чёрный академический плащ, как у кадетов старших курсов. На ремне была небольшая сумка, в которой находились необходимые вещи — пока это были только блокнот и ручка. Самое подходящее слово для описания того, что от этого чувствовал Лориан — волнение. Он пробыл на поверхности три дня, но уже носит кадетский плащ и идёт учиться у лучшего мастера своего дела — капитана Железных Рыцарей.

— Здравствуйте, капитан Алери… — сказал Лориан, осторожно войдя в учебный кабинет.

Франц настоял, чтобы обучение Лориана проходило в Академии, но отдельно от кадетов. Персиваль боялся, что могут возникнуть вопросы, на которые он не захочет отвечать — например, кто же этот новый для этого места человек и почему его обучает капитан отряда Железных Рыцарей — но, похоже, с поддержкой Франца любой организационный вопрос может быть решён. Это не могло не радовать.

— Привет, Лориан, — ответил Персиваль. Он сидел на полу, скрестив ноги. — Садись напротив меня, плащ оставь на вешалке справа.

Лориан аккуратно пристроил плащ на магнитной полосе — тот предпринял две попытки упасть, прежде чем зацепился крепко. Новоиспечённый кадет, мягко ступая, прошёл до предложенного ему квадратного метра и сел, копируя позу Персиваля.

— Итак, — сказал Рыцарь, попытавшись посмотреть в глаза Лориану — тот отвёл взгляд. — Людей в Академии учат тридцать лет, и большую часть времени они тратят на то, чтобы отточить те навыки, которым их обучают по одному в год. Сколько времени потратишь на это ты, зависит от твоих способностей, собранности и усердия. Франц считает, что ты будешь готов через год — пусть так. Я не дам тебе ни дня отдыха, если ты сам того пожелаешь, а дни труда для тебя будут в тридцать раз эффективнее, чем у обычных кадетов. Если ты готов стараться изо всех сил — подними руку.

Лориан, всё так же глядя в точку на полу между собой и Персивалем, поднял правую ладонь.

— Хорошо. За время нашей совместной работы тебе придётся постичь все аспекты такой непростой науки, как самоконтроль. Мы начнём с осознания — ты должен понимать, что творится в твоей голове, чтобы начать это контролировать. Продолжим подавлением: важное качество Рыцаря — умение отсекать все лишние мысли и чувства, мешающие работе. Затем призыв — на этом этапе ты должен понять, какие мысли помогут тебе вызвать нужные эмоции в чистом виде и научиться их использовать. Следующий этап — расщепление — самый важный элемент в мыслительной работе Рыцаря. Овладев им, ты овладеешь собой. Всё это время ты также будешь тренировать реакцию, скорость мысли и чувств, которая пригодится тебе на последнем, главном этапе: управление Истребителем. И когда ты сможешь выжить в бою на симуляторе пять раз подряд, сможешь считаться Рыцарем.

Лориан сидел неподвижно, потупив взгляд. Он пытался принять для себя тот факт, что ему придётся учиться год — а это, похоже, означает, что ещё целый год люди на Дне будут ждать спасения. Лориан знал, что о его побеге слышали все, и понимал, что далеко не каждый в него верил — но он не хотел подводить веру даже тех немногих, кто надеялся на него и ждал. Он пока не понимал, зачем ему учиться искусству Рыцаря, но каждый раз при этой мысли вспоминал слова отца: «Встретив людей сверху, ты умрёшь и возродишься в их власти. Вся твоя жизнь будет принадлежать им до тех пор, пока они не придут к нам». И Лориану было ясно каждое его слово.

— Я готов учиться, капитан Алери.

Персиваль приподнял уголки рта.

— Хорошо. Я буду рассказывать тебе новое в строго установленном порядке, не забегая вперёд и не повторяясь. Но если тебе захочется самостоятельно изучить новую для себя технику — делай это. Если я увижу, что ты уже умеешь то, что хочу тебе рассказать я, мы это пропустим, и обучение ускорится. Lisotelis vitear.

Лориан мельком с вопросом посмотрел на Персиваля.

— «Родился без света»? Что это значит?

— Это напутствие каждому, идущему дорогой совершенства, — ответил Персиваль. — Lisotelis vitear, mansotelis nevor. Рождённый во тьме — умрёт со светом. Запомни эти слова, мой ученик — когда тебе будет казаться, что двигаться дальше бессмысленно, что ты слишком далеко от цели, помни: все люди рождаются в одинаковой тьме незнания и бессилия. Да, у каждого свой путь, и у некоторых он значительно трудней большинства. Но смысл жизни каждого из нас — не умереть так же бесславно, как некогда родился. Опустить руки — это сдаться, а если сдался — можешь не жить дальше.

— Интересно, — проговорил Лориан. — Когда прозвучала та фраза, я услышал другой смысл.

— И какой же? — Персиваль приподнял бровь.

— Может, это эгоистично, и не стоит принимать всё сказанное на свой счёт, у некоторых фраз нет настолько меткого смысла… Нет, я не хочу сказать, что ваши слова бессмысленные, но…

— Не трать время, — прервал его Персиваль. — Сначала скажи, что хочешь сказать. Не отвечай на вопросы, которые ещё не прозвучали.

— Извините, — Лориан подёргал кожу на сухом сгибе пальца. — Просто я подумал, что рождённый во тьме — это я, пусть я не родился на дне, но почти сразу же оказался там… И умру я, похоже, со светом солнца над Кубусом.

Персиваль улыбнулся, выдохнув носом воздух.

— Не стремись умирать, Лориан, — сказал он. — Тебе ещё есть, чем сделать свой свет ярче. Давай начнём занятие.

***
Пыльный серый пол был испещрён мутными пятнами полуденного солнца, пробивавшегося в щели деревянной крыши. За шахматным столиком сидели двое, переставляя фигуры. Первый, Дориан, азартно склонился над доской, вытянув правую ногу в сторону. Его горящие озорством красные глаза прекрасно сочетались с хитрой улыбкой, через которую временами проглядывали зубы. Его соперник Альфер сидел уверенно и прямо, перекинув ногу на ногу. Правую руку он держал у подбородка, а левой резко и точно манипулировал фигурами.

— Как начинал П ервый Набла? — тихий шёпот, казалось, исходил от самой пыли на земляном полу.

— Помнишь, Альфер, как Ш арк нашёл нас в лесу у той деревни, когда началась война? — Дориан сверкнул глазами на своего оппонента. — Сколько тогда прошло — неделя, месяц?

— Это был первый день, — Альфер прикрыл глаза и поставил срубленную фигуру обратно на доску. — Роботы напали на нас, Шарк уничтожил роботов. Мы были первыми, кого он встретил, и стали первыми, кто управлял его армией.

— Шарк занимался только войной? — спросил шёпот пыли на полу.

— Ты замечал за Шарком что-то, чем не занимаются во время войны? — вторил шёпоту голос Дориана. — Ха, ты помнишь, как он притащил этого парня, Райли? Нашёл его в глуши и решил, что он мир спасёт. Господи, а как же Райли в шахматы играл, просто обалдеть.

Эвелин стукнула носками туфель. Дориан бросил взгляд в сторону, где на пы льном земляном полу сидел парень лет пятнадцати с чёрными волосами. Вокруг него были разбросаны потё ртые деревянные цилиндры , которые тот просто ставил один на другой в высокую башню.

— Не отвлекайся на него, Дориан, — сказал Альфер, стукнув конём. — У нас своя партия, а он играет свою.

— Ну же, Альфер, не будь таким занудой. Лидер разрешал мне с Р айли фигурами постучать иногда.

— Что ж, не нам оспаривать решения Лидера. Надеюсь, все его планы дали достойные плоды. Шах, Дориан.

Эвелин выпустила ещё колечко дыма изо рта. Пятна солнечного света сдвинулись — ненамного, но и это хорошо. На миг игроки в шахматы преобразились: Дориан сидел на стуле с ногами, пустыми глазами глядя на доску, а оборванная рука Альфера безжизненно повисла, капая кровью на пыль — а затем всё снова стало, как раньше.

— Ты всё ещё веришь, что сможешь обыграть меня? Как наивно…

Глава 8. Сущность и впечатления

— Вы уверены, что успе ете к назначенному сроку, Линис? — Голос Франца проникал через все психологические барьеры. — Три тысячи четвёртый год уже довольно близко. Вы не хотите, чтобы я вмешивался в ваше исследование, но если дела пойдут слишком плохо, мне придётся это сделать. И для вас же лучше, если сами позволите мне присоединиться прежде, чем это станет необходимым . Я не настаиваю на принятии подобного решения, но я настаиваю, чтобы вы не забывали о сроках.

— Нет, мы закончи м это дело сами. Если торопишься, подарю бессмертную свинку, а бессмертный человек пока ещё не прошёл все тесты на старение. Я бы рада помощи, но легче работать нормально, чем объяснять тебе, что надо делать. Без обид.

— Линис, поймите же… Агмаил не потерпит неудачи. Уже три тысячи лет мы следуем его плану, и я не хочу, чтобы такой человек, как вы, стал первым, кто его нарушит. Мне будет необычайно жаль стирать вас, Линис.

— Это угроза?


— Это совет, — грустно улыбнулся Франц.

***
В пустом кабинете Академии было сумрачно и спокойно — лишь дыхание одинокого человека посредине нарушало полную тишину. Мягкий свет проникал из коридора через небольшие узкие окошки в разделяющей их стене, и синие полосы стелились по полу и стенам, слабо освещая помещение. Дверь была закрыта, но чуткий слух Лориана различал шаги редких людей, проходящих мимо. Никто даже не останавливался у двери кабинета, в котором, казалось, нет ни души.

Осознание.

Прошло пять дней с начала обучения, и Лориан постепенно начинал понимать, что Персиваль Алери имеет в виду под этим словом. Привычку воспринимать собственные мысли как данность Лориан считал аксиомой — более того, он даже не замечал возможности подумать, откуда они берутся.

Персиваль же ему рассказал.

Мысли не возникают в голове из ниоткуда — они струятся потоком, непрерывной цепочкой, и каждая следующая порождена предыдущей. Чтобы пришла в голову мысль, нужна другая, с которой она ассоциируется, и это главный и непреложный закон работы сознания. С увлечением Лориан наблюдал, понимая всё больше, как рождаются и пропадают в его воображении мысли, воспоминания, образы — впечатления. Вот, в чём истинная суть осознания — понимать, что у каждого дуновения невесомого эфира сознания есть своя причина, и есть свои следствия. Мысль о побеге со Дна рождает мысль о доме, за ней — воспоминания об отце, его слова назидания, обрывистые образы детства… Всё это казалось новым, но естественным; привычным — но открытым впервые. Восхищение от наблюдения растёт десятикратно, если понимаешь, что стоит за явлениями, которые ты видишь — а Лориан понимал.

В ночном кабинете было тихо. Изредка протекала по трубам вода где-то в глубине стен, иногда слышно было отдалённый шум вакуумных поездов: когда во всей Академии находилось всего три человека, можно было услышать всё на грани человеческих возможностей. Каждый редкий звук порождал мысль о нём, вмешиваясь в сознание Лориана — следующие мысли порождались в том числе ею. Осознание того, что сознание чувствительно к любому вмешательству — ещё один шаг вперёд.

Странное ощущение, рождённое будто в самой глубине мозга, зародилось и растворилось — будто тончайшая, едва осязаемая игла проникла прямо в голову, не причинив боли, а лишь оставив после себя лёгкое головокружение. Мысли немного сбились, и Лориан с досадой отметил, что на миг перестал чувствовать, откуда они рождаются. И тут…

— И снова приветствую, — голос Франца был едва отличим от тишины вокруг, но Лориан от неожиданности вздрогнул и открыл глаза.

Маревый силуэт Франца стоял в тени в пяти метрах перед ним, опёршись обеими руками на тонкую трость. Лориан попытался сфокусировать зрение, но едва смог разглядеть черты лица и хитрую улыбку.

— Как вы вошли? — проговорил он ошеломлённо. — Я не слышал, как вы открыли дверь, или ваши шаги, или…

Франц сделал шаг вперёд, и луч голубоватого света осветил его фигуру.

— Непонимание — повод задуматься, — сказал он. — Как бы вы проанализировали эту ситуацию, будучи рационалистом?

Лориан поднялся на ноги — неудобно было сидеть перед таким человеком, как этот внезапный гость. Они были примерно одинакового роста — но Франц держал голову вполоборота, немного приподняв подбородок, и казалось, что он смотрит на Лориана сверху, будто будучи на целую голову выше. Синие глаза выражали ожидание ответа.

— Даже не могу представить, — Лориан замялся. — Обучение только началось, я только начинаю понимать, что происходит в моей голове…

Франц прикрыл глаза и мягко усмехнулся:

— Капитан Алери дал вам волю идти вперёд его уроков. И я знаю, что прошедших дней вам хватит, чтобы осознать — вы просто боитесь рассуждать. Боитесь ошибиться. — Лориан отвёл взгляд и рефлекторно поднял руку к воротнику, взяв в пальцы язычок молнии. — Я же предлагаю лишь попробовать. Нет в рационализме ничего, чего не открыть размышлениями. Давайте же, я вам помогу: что вызывает у вас вопросы в этой ситуации?

— Наверное… Думаю, то, что вы вошли без звуков или оставались невидимыми, пока я был здесь, — ответил Лориан, глядя в стену.

— Хорошо, — Франц взялся за трость чуть пониже набалдашника и покачал ею в пальцах. — Формулировка вопроса — уже половина успеха. Как вы считаете, что вероятнее — то, что я незаметно вошёл, или то, что я стоял здесь невидимым всё то время, что вы размышляли в темноте?

— Думаю, незаметно войти проще. Во всяком случае, я не открывал глаза уже очень давно.

— Отлично, — Франц поставил трость на пол с негромким стуком. — Давайте начнём с этого варианта. А сейчас я задам вопрос из тех, которые вам придётся научиться задавать себе: почему вы считали, что заметите всякого, кто зайдёт в кабинет? И да, вы поняли, как я получил подобный вопрос?

Лориан запустил пальцы руки в волосы.

— Боюсь, что не очень, — он коротко и тихо посмеялся. — Это всё слишком внезапно, я не был готов…

— Жизнь редко предупреждает, Лориан, — сказал Франц. — Давайте выйдем на улицу. Ночной Кубус — отдельный сорт прекрасного.

Коридор мягко освещался голубоватыми лампами, и в длинном высоком окне отражались две фигуры, шагающие в сторону выхода. Одна — парень в форме кадета Академии, а другая качала тростью в такт своим шагам. И в тёплой тишине коридора тонули тихие звуки их беседы.

— Раз мой голос застал вас врасплох, значит, вы считали — сознательно или нет — что голос не должен появиться без предупреждения, — говорил Франц, постукивая тростью по плитке коридора. — Иначе говоря, прежде, чем издать звук голоса, человек должен войти, причём обязательно стукнув дверью, ногой или ещё чем-нибудь. И вот здесь-то и кроется источник моего вопроса: почему вы считали, что услышите, как я вхожу в кабинет?

Лориан про себя поблагодарил Франца за то, что тот предложил выйти — шагая по коридору, он чувствовал себя спокойнее, чем стоя на месте один на один с собеседником.

— Я слышал даже поезда, проезжающие мимо Академии, — ответил Лориан. — Я бы точно услышал, как… Как называется этот звук, когда нажимаешь на ручку двери, и замок открывается?

Франц сдержанно рассмеялся.

— Я понял вас, хоть и не знаю слова для этого, к своему стыду, — хоть он и пытался сдержать улыбку, у него это недостаточно хорошо выходило. — В любом случае, вы не услышали, и это факт. Тогда в чём же, по-вашему, вы ошибались?

— В каком смысле «ошибался»? — недоуменно спросил Лориан.

— Если ваше мнение противоречит фактам, значит, оно ошибочно, — Франц закрыл глаза и вскинул брови. — А так как оно следует из нескольких предпосылок, стоит подумать, какая из них вас подвела.

Осознание.

Лориан внезапно понял, что одного осознания было достаточно, чтобы дать ответ, который желал Франц. Осознание причин и следствий, общего и частного, взаимосвязи всего, что в мире можно назвать логичным — Персиваль уже дал свой урок, а Франц пришёл лишь для того, чтобы принять первый экзамен. Но…

— Простите, Франц, — сказал Лориан, опустив взгляд. — Похоже, я разочаровал вас.

Франц улыбнулся и пожал плечами. В своей простоте жестов он сейчас казался совсем другим — не учителем, не советником: другом.

— За всю свою жизнь я могу назвать лишь одну вещь, что разочаровала меня в этом мире — нежелание людей анализировать. Никогда отсутствие навыка не было для меня преградой, если человек желает познавать и готов учиться. Более того, пока что вы, Лориан, разочаровали меня меньше всех остальных ныне живущих.

— Спасибо, — Лориан снова запустил пальцы в волосы.

— Не благодарите за то, что ничего не стоит, — ответил Франц. — Я с бо̀льшим удовольствием услышу ваши версии по поводу вашей же ошибки. Так почему же вы считали, что услышите, как я войду?

— Я слышал и более тихие вещи, сидя там. Не мог же я… — и тут Лориан осторожно спросил: — Я мог потерять слух на время? А если да, то почему такое случается?

Франц щёлкнул пальцами с довольной улыбкой.

— И вы у цели. Верно, залог повторяемости эксперимента — неизменные условия, а единственным условием вашим был ваш же чуткий слух. Однако, мы пришли.

Серая двустворчатая дверь раздвинулась, увидев людей, и Франц и Лориан вышли на террасу перед Академией. Тёплый ночной ветер дунул в лицо Лориану бесчисленным множеством непривычных ощущений — неизвестных жителю Дна. И это открытое пространство, уходящие вниз, к океану, ярусы города, сияющего голубыми огнями…

Пока Лориан восхищённо стоял у края террасы, ухватившись пальцами за ограждение, Франц продолжал:

— Мы живём в удивительном мире, Лориан. В мире, где каждому с рождения в мозг имплантируется нейра, способная не только посылать напрямую образы из сознания человека — но и создавать впечатления самостоятельно. Не стоит полностью доверять тому, что вы видите, слышите или чувствуете, Лориан. Обернитесь.

Лориан посмотрел назад, где минуту назад стоял Франц — и отшатнулся. В двух метрах от него стояла статная фигура Персиваля Алери в полном облачении Железного Рыцаря. И пока Лориан подбирал слова, Персиваль сказал голосом Франца:

— Системе ничего не стоит вызвать у вас в сознании любой из известных вам образов. Голос знакомого, вкус еды, который вы чувствовали пару раз в детстве, облик любого увиденного вами предмета. Системе ничего не стоит совместить визуальный образ капитана Алери и мой голос — вы будете ошеломлены, но увидите, услышите и почувствуете так, как будто это произошло в жизни. А всё потому, что жизнь для сознания — впечатления от реальности, а не сущности непосредственно; стоит нейре послать в сознание ниоткуда не взявшееся впечатление, и сознание подумает, что оно пришло от настоящей сущности. И это будет жизнью, целый иллюзорный мир, сотворённый Системой, может окружать вас прямо сейчас, и вы не заметите — потому что для вас ваши впечатления есть реальность.

Лориан не заметил, как Персиваль снова стал Францем, прежде чем террасу вокруг заполнило множество копий человека с тростью и в белом костюме. Все они разом склонили голову и улыбнулись, сказав в унисон:

— Система помогает мне быть там, где необходимо, Система заботится о том, чтобы казалось, что я стою перед нуждающимися, — Копии Франца исчезли, и остался один: — Система может создать звук из ниоткуда, она же может и оглушить — поэтому вы и не слышали, как я вошёл. Я — слуга Системы, но она помогает мне.

Лориан посмотрел влево — взгляд упал на слабо подсвеченный фонтан, вода с которого текла по небольшому каналу и скрывалась за краем террасы.

— Но как мне понять, настоящий ли Франц передо мной? — спросил он тихо.

— Замечательный вопрос. — На этот раз Франц не сдерживал улыбку, слегка обнажив зубы и задорно прищурив глаза. — Как бы вы сами ответили на него?

Лориан промолчал — лишь смял в пальцах манжету рукава.

— Обычно я предлагаю сомневающимся рукопожатие, — сказал Франц и протянул правую руку. — Ну же, смелей.

Лориан осторожно вложил ладонь в тонкие пальцы Франца, которые сжались с неожиданной силой.

— Хорошо, а теперь попробуйте согнуть руку в локте и коснуться пальцами груди. Будь я иллюзией, не смог бы противиться.

С лёгким недоверием Лориан напряг мышцы руки и почувствовал мощное сопротивление. Ладонь Франца лишь едва шелохнулась, прежде чем ответить встречным нажатием.

— Внимательно следите за своими ощущениями, — говорил Франц, удерживая руку Лориана на месте. — Я могу обмануть вас, послав в ваше сознание впечатление о том, что ваша рука стоит на месте, в то время как она уже давно прижата к вашей груди. Но в таком случае, стоит вам начать другое движение, вы сможете почувствовать лёгкое несоответствие — как будто ваша рука мгновенно переместилась. Да, я могу постараться затереть и его, однако вы уже умеете отслеживать непрерывность собственной мысли? И вы точно чувствовали что-то необычное, когда я входил, тем более что пребывали тогда в раздумьях?

Пальцы Франца ослабили хватку, предупредив — а затем разжались. Лориан пошевелил предплечьем, но не почувствовал в потоке мысли ничего необычного; доверие снова вернулось к нему. Он поднял взгляд: синие глаза Франца смотрели на него с добротой — и лёгким оттенком грусти.

— Как же необычно, — проговорил Франц и подошёл к ограждению, опёршись об него обеими руками. — Когда-то все люди были такими, как вы.

— Что вы имеете в виду? — спросил Лориан, пытаясь проанализировать выражение лица собеседника, пока тот смотрел в глубокое звёздное небо над Кубусом.

— Люди на Земле не отличались умением размышлять. Многое для них было неочевидно, поэтому Первый Набла не учил их думать, как он, а установил догмы, или Идеи, которым нужно было слепо следовать. Но те люди искусно импровизировали. Своё неумение размышлять они компенсировали удивительной способностью учиться, постигая всё новые и новые грани одной и той же науки — умения жить. Вместо того, чтобы с детства тренироваться думать, они запоминали, для них не было закономерностей — у них были законы. Но каждое новое явление для них было чудом, каждое чувство — открытием. Они умели удивляться, находили прекрасное в многообразии, а не в единстве, а самое главное — наслаждались жизнью, какой она была. И в этом вы похожи на них, Лориан. Вы выросли там, где наука — не главное, где умение анализировать — вовсе не то, что необходимо для жизни. Вы можете чувствовать, потому что вас не учили контролировать эмоции, вы видите прекрасное в том, что для большинства здесь — вторично. Думайте сами, хорошо это или плохо — я же готов сказать вам, что очень давно среди похожих друг на друга людей Кубуса не появлялись такие, как вы.

— Вы хотите сказать, что я не умею размышлять, и это может быть хорошо? — Лориан посмотрел вниз, где мягкими огнями сиял город.

— Да, вы не умеете, — сказал Франц непринуждённо. — Будьте честны с собой, вам ещё многому стоит научиться в тонком искусстве мысли. Но что отличает вас от остальных и роднит с теми, кто жил тысячелетия назад — вы желаете учиться. Для всех нынешних жителей Кубуса, кроме вас и, может быть, Богов-Основателей, учиться чему-то — рутина. Они и не замечают, как изучают то, что им в данный момент нужно, — Франц усмехнулся. — Но вы… Вы восхищены тем знанием, что стало для вас доступно, и вы желаете его. И я не могу оставаться равнодушным, видя это.

— Вы скучаете? — спросил Лориан.

— Что вы имеете в виду? — Взгляд Франца заставил Лориана снова отвести глаза.

— Мне показалось, что вы скучаете по людям, которые жили тогда, на Земле. Ваш взгляд говорил об этом.

Франц мягко усмехнулся.

— Я не могу скучать по тем, кого никогда не видел. А даже если бы и видел — не променял бы Кубус на Землю. Не для того Агмаил создавал эту утопию, чтобы мы мечтали о том, о чём он старался забыть.

— Вы знаете Агмаила лично? — спросил Лориан. — Похоже, вы видели многих здесь.

— Да, доводилось беседовать с ним, — Франц задумался. — Он великий человек. По одному взгляду понятно, что ни перед чем не остановится, чтобы достичь того, чего он желает. А ещё он мастер мысли… Теория впечатлений, методы рационального мышления, расщепление сознания — его работа. Говорят, до нападения Атексетов он был другим, и больше размышлял, чем действовал. Но время шло, и из всех Богов-Основателей он оказался самым достойным, чтобы управлять Айлинероном.

Франц ещё раз усмехнулся и отошёл от ограждения, лёгким движением руки подхватив трость.

— Не задерживайтесь здесь, Лориан. На Кубусе стоит спать по расписанию, чтобы идти в ногу с жизнью.

Лориан не услышал звук открывающихся дверей за своей спиной; но когда он обернулся, Франца уже не было рядом. Лишь вода в фонтане тихо журчала, скрываясь во тьме под террасой.

Глава 9. Поиск и доверие

В лаборатории, не видавшей ни атексетских машин, ни искусственного разума, ни нейроинтерфейсов, большую часть пространства занимала огромная вакуумная камера. Металлический цилиндр был оплетён кабелями, ведущими к массивной контрольной панели, круглая грань цилиндра была сдвинута в сторону, а внутри при свете неяркого белого фонарика готовил эксперимент Роберт Мацело — молодой учёный с длинными кудрявыми волосами. Ровно посередине камеры он устанавливал хитрую систему, призванную уловить хотя бы отголоски того эффекта, что он несколько лет назад получил расчётами.

«Закон сохранения энергии можно нарушить, изменив геометрию пространства, — рассказывал тогда Мацело своему другу — Альмеру Зормильтону. — Тем временем, изменение геометрии пространства — суть гравитации, а если учесть связь гравитации с фундаментальной энтропией, то выходит интересный результат: если по-простому, с помощью манипуляции энтропией мы можем получать энергию из будущего!»

Конечно, всё было гораздо сложнее — более того, Мацело пока был единственным, кто полностью понимал, что нужно для наблюдения подобного явления. Возможность доказать собственный эффект будоражила воображение — ведь, как минимум, эффект назовут в честь первооткрывателя. Может быть, имя Мацело даже выбьют на монументе почёта в атриуме Института. А если эффект удастся приручить, возможно, он станет неотъемлемой частью технологий Кубуса… Но нет, сейчас совсем неподходящее время для мечтаний. Перед Мацело установка — готовая, выверенная тонкой теорией, способная в пятнадцать минут завершить то, к чему он шёл годами…

Он выбрался из вакуумной камеры и вытер пот со лба. Достал из нагрудного кармана круглые очки, протёр, задумался. С тихим рокотом закрылась круглая грань, и Мацело закрепил её тринадцатью тугими винтами. Подошёл к компьютеру — на одном из экранов было видно, что происходит в камере, на другом — все данные с многочисленных датчиков внутри. Мацело достал из кармана маленькую пластинку шоколада и съел её — для спокойствия. Ввёл стартовые данные и потянулся к кнопке пуска: рука дрогнула, и эксперимент начался.

Загудел мощный вакуумный насос, и уже через десять минут давление внутри понизилось до необходимых значений. Мацело улыбнулся — больше для того, чтобы придать себе уверенности. Нажал пару клавиш — и значения на экране стали медленно меняться.

***
Атексетская машина изящно поставила прибор на полку и сделала шаг назад, прежде чем безжизненно повиснуть на цепях. Зормильтон шлёпнул ладонью по предплечью и воскликнул:

— Уникально! Лориан, да вы просто мастер, — Учёный с довольной улыбкой выключал приборы. — Я расскажу Перси о вашем прогрессе, хе-хе!

Лориан осторожно положил контактную пластину на стол и заглянул в экраны, пока Зормильтон суетился вокруг машины. Среди графиков, индикаторов и непонятных надписей он едва мог найти что-то знакомое — но чувствовал, сколько это всё содержит важнейших знаний. Вряд ли Зормильтон мог ощущать подобное — привыкший, опытный человек, он видел подобное каждый день, его мозг не видит набор разнородной информации: он видит суть. Восхитительно…

— Занимательно? — спросил Зормильтон, внезапно выскочивший из-за спины Лориана; тот вздрогнул. — Только не трогайте тут ничего, а смотреть можно, да. Можете даже задать вопросы, если готовы получить на них ответ…

Открылась дверь лаборатории, и из неё появился Мацело. С любопытством Лориан отметил, как же контрастно сочетаются его растрёпанные волосы, синяки под глазами и крайне уставший вид с живым взглядом, полным энтузиазма. Однако на лице не было ни тени улыбки.

— Приветствую, Альмер, — Мацело поднял руку в жесте Наблы. — Есть прогресс?

Зормильтон приподнялся на носочках, чтобы взглянуть над экранами и увидеть вошедшего.

— У нас всё своим чередом, — ответил он и махнул рукой. — Возьми печенье, неудачные эксперименты у всех случаются. Вы пока не нашли ошибку?

Мацело мягко улыбнулся — он всё ещё не мог привыкнуть к тому, что Зормильтону не обязательно даже рассказывать новость: сам догадается. Прошло уже четыре бессонные ночи, но ошибку в эксперименте обнаружить так и не удалось — как и следы сулящего успех эффекта. Мацело достал с полки коробку с печеньем, поставил на стол — и заметил любопытный взгляд, наблюдающий за ним с некоторого отдаления. Он снова улыбнулся.

— Вы ведь Лориан, да? — Наблюдатель кивнул. — Роберт, — Мацело протянул руку. — Мы в прошлый раз так нормально и не познакомились. Наслышан о ваших успехах.

Лориан бесшумно подошёл и ответил на рукопожатие.

— Альмер говорит, что наконец понял, что не все проблемы можно решить, пригласив Железных Рыцарей, — Мацело протянул Лориану коробку печенья, и тот взял одно, не глядя. — Свои же проблемы я должен осилить один.

— А чем вы занимаетесь? — спросил Лориан осторожно.

— Физика, — ответил Мацело небрежно. — Вы слышали про роторные технологии? Это изобретение Колина Сейзы, пути которого я в отчаянном исступлении стараюсь следовать, — говоря это, Мацело взмахнул оставшейся половиной печенья в широком жесте.

— Роторные… — проговорил Лориан. — Там что-то вращается?

Мацело поднял палец, призывая подождать, пока он проглотит печенье.

— Не совсем, — сказал он наконец. — Классическая теория поля построена на трёх применениях оператора набла — я не про Первого Наблу, я про математический инструмент — это градиент, дивергенция и ротор. В классике всё строго, но кванты позволяют изменять конфигурацию чётных уравнений электромагнитного поля, и Сейза понял, как делать это локально, — Мацело прервался, осознав, что собеседник может его не понимать. — Если по-простому, при воздействии роторного луча изменяются законы физики, и атомы перестают существовать в привычном виде. Происходит разрушение с выделением энергии. Иными словами, роторный луч прожигает отверстие в любом материале. Видели когда-нибудь, например, роторный пистолет в действии?

Перед глазами Лориана снова встала та самая ночь, когда он впервые появился на поверхности Кубуса; как он прятался за шкафами и предметами от едва различимого светящегося луча, пробивавшего полыхающие лунки в бетонном полу. Только сейчас он понял, что шкаф не спас бы его от подобного выстрела, и за то, что он сейчас цел, стоит благодарить лишь милосердие Зормильтона — или его не очень высокую меткость…

— Да, видел, — ответил Лориан. — Но зачем вам пистолеты здесь? Я имею в виду… В общем, зачем?

— А это, похоже, локальное знание работающих близко к техническим уровням, — Мацело загадочно улыбнулся, и его усталое лицо приобрело зловещее выражение. — Вы наверняка слышали про Тормонов — Скрытый Народ? Нет? Тогда слушайте. Когда Агмаил возвёл Кубус, не все были согласны с тем, чтобы жить в его идеальном мире. Таким не было места на поверхности, но и на Дне они не остались. Тормоны поселились на техническом уровне, и первое время это очень беспокоило тех, кто там работал. Но они не портили машины, они не нападали на людей, и поэтому, когда у Агмаила спросили, что с ними делать, он дал ответ, оставшийся в истории: «Пусть они остаются»…

***
Устрашающий атексетский робот, гребя ногами, стремительно всплывал, оставляя глубоко внизу слабый зеленоватый свет подводного города. В груди его, в воздушном пузыре находился человек — первый за тысячи лет, кто дерзнул подняться со Дна на поверхность. Человек крепко держал контактные стержни, и его мозг усиленно работал, отдавая роботу всё новые и новые команды движений ногами.

Человек уже оставил всякие попытки увидеть что-либо в кромешной тьме вокруг. Первое время он надеялся, что его путь не пересечётся ни с одной из Дорог, по которым плывут рыбы-шредеры, но сейчас ему было уже всё равно. Всё его сознание сейчас занимали лишь движения ногами.

И тут сердце человека забилось чаще — ему показалось, что он увидел свет. Не переставая грести ногами, он восхищённо смотрел на красноватое свечение, разгорающееся всё шире и шире — вскоре одного взгляда не хватало, чтобы увидеть его целиком. Человек понял — он добрался.

И когда человек уже мог видеть, как колышется этот свет от волн поверхности, ноги робота дрогнули и остановились. И в следующий момент, едва человек успел вдохнуть побольше воздуха, воздушный пузырь отделился и устремился туда, куда секунду назад плыл атексетский робот.

Человек отчаянно грёб руками и ногами, плывя в сторону красноватого свечения. Солёная вода жгла глаза, и человек зажмурился — не помогло. В холодной воде немели мышцы, и лодыжку человека свело судорогой. Он продолжал плыть.

Красноватое свечение становилось всё ближе, волны на поверхности всё явственней — и вот, человек высунул голову из воды и сделал глубокий вдох. В следующий момент его накрыла метровая волна.

Когда человек смог, наконец, держаться на поверхности, он протёр глаза и огляделся. Над ним нависала колоссальная структура из переплетённых труб, металлического каркаса и вещей, которым не было названия. Из этой структуры исходил тот самый красноватый свет, который манил человека из глубин океана, а сама она косой безграничной плоскостью выходила из водной поверхности и уходила в неизвестность. Человек поплыл через волны туда, где эта структура касалась воды.

Подплыв поближе, человек понял, что самое сложное ещё впереди. Решётчатая металлическая дорожка, единственное, куда можно было выбраться, находилась так, что волны проходили едва в метре под ней. Лодыжка всё ещё страшно болела, и человек начал понимать, что замерзает.

Подплыв под дорожку, он подскочил на волне, вытянув руку — пальцы коснулись края, но зацепиться не смогли. Вторая волна оказалась ниже — человеку не хватило доброй ладони. Зубы начинали стучать, и человек заметил, что больше не чувствует боли в лодыжке — как не чувствует и всей ноги. Накатила третья волна — пальцы человека зацепились фалангами и тут же соскочили; но короткого момента хватило, чтобы он смог перехватиться другой рукой и ухватить дорожку крепко. Человек подтянулся и выбросил себя на металлическую решётку.

Первую минуту он лежал неподвижно: сердце медленно успокаивалось, боль в ноге появилась и угасла снова. Затем он поднялся и огляделся: вокруг была неплотная сеть из тонких труб самых разных форм и размеров, и красноватый свет бил из множества маленьких огоньков, встроенных в металлический каркас. Человек отметил, что хоть структура была наклонной, дорожка оказалась горизонтальной, и её ответвление вело куда-то вглубь. Поднявшись на ноги, он побрёл навстречу неизвестности.

Чем глубже человек заходил в структуру, тем тише становился шум волн, но тем отчётливее было слышно отдалённый равномерный гул. Труб не становилось меньше — наоборот, они окружали дорожку всё плотнее и плотнее, пока не окружили её сплошной стеной. И тут человек вышел.

Перед ним было огромное помещение, посредине которого стоял агрегат неясного назначения. Он, похоже, и издавал мерный гул — человек подошёл поближе, чтобы рассмотреть его. Круглый в сечении, он напоминал реликвию из тех, что стояли у Суверена в дворце — с перемежающимися утолщениями, со странными канавками на поверхности. Человек понял, что устал: от мерного гула захотелось прилечь рядом и уснуть — возможно, навсегда…

Мерзкий голос крикнул что-то на непонятном языке, и человек вздрогнул. К нему через пространство зала бежали странного вида существа: отдалённо похожие на людей, они были облачены в лохмотья, и их кожа казалась красной — как и всё в этом зале. Что-то хлопнуло, эхо разлетелось по пространству, и знакомый звук отскочившей пули прозвучал слишком близко, чтобы человек понял — ему здесь не рады. И он побежал.

Он бежал по решётчатому полу, не зная дороги, он сворачивал всё чаще и чаще, метавшись среди самых разных механизмов, назначения которым он не знал. Мерзкие голоса были то ближе, то дальше — иногда среди механизмов можно было видеть подобных существ, любопытно оборачивавшихся на человека. И тут он забежал в тупик.

Дорожка просто обрывалась, утыкаясь в вертикальную шахту, уходящую вниз и вверх. Человек оглянулся — голоса были всё ближе. В отчаянии он заглянул в шахту и увидел лестницу: выход.

Вниз двигаться смысла не было; если и есть здесь те, кто могут ему помочь, то только наверху. Поэтому он цеплялся дрожащими руками за перекладины лестницы, стараясь не думать, сколько ему в случае неудачи придётся падать.

И тут прямо рядом с лестницей человек увидел решётку: ухватив её рукой, он с облегчением заметил, что она закреплена некрепко. За ней был мягкий голубоватый свет — немногим сильнее света в шахте, но это значило, что там могли быть люди. Дружественные люди… Собрав все силы, человек начал отчаянно бить решётку рукой. Она шаталась всё больше.

***
— Да… — проговорил Лориан, вспомнив отвратительных существ среди труб и механизмов. — Похоже, я знаю, кто такие Тормоны.

— Отлично, — ответил Мацело. — Тогда вы знаете, что несколько сотен лет назад они отвергли милость Агмаила, выбираясь на поверхность. Говорят, они даже похищают людей.

По спине Лориана пробежали мурашки от смутного подозрения.

— И много они уже успели похитить?.. — спросил Лориан тихо.

— Никто не доказал даже, что похищения происходят. Однако Тормоны грабят, поэтому всех, кто находится сравнительно близко к техническому уровню, снабдили компактной версией роторных пушек, которые используют в войне с Атексетами. Приказ — стрелять без предупреждения.

Присутствие.

— Зачем они это делают?

— Тормоны? — Мацело задумался. — Да Рингус их знает. С ними сложно вести диалог, они очень неприветливы. Я бы предположил, что у них сменился правитель, запустив новую политику. Если они будут слишком злодействовать, я уверен, что Агмаил что-нибудь предпримет. Иначе говоря, я считаю, что он не выпустит ситуацию из-под контроля.

— Вы все так доверяете Агмаилу, — Лориан хрустнул пальцем.

— Вспомните жизнь Первого Наблы, — сказал Франц, появившись там, куда оба собеседника не смотрели. — Когда среди его ближайших последователей назрел заговор, и заговорщики собирались убить его на общем собрании, Набла приказал встать на колено. Никогда Набла не потворствовал заискиванию и самоунижению перед ним, но те из присутствующих, что истинно ему доверяли, подчинились приказу. И тогда взмахнул Набла своим оружием, и молния рассекла пространство над преклонившими колено, поразив всех тех, кто остался стоять. Первый Набла ни разу не предал ожидания тех, кто был ему истинно верен, а Агмаил — избранник Наблы. Доверие Агмаилу — это доверие решению Наблы.

Повисла пауза, после чего Мацело развёл руками и, вскинув брови, сказал:

— Да, это оно. Я не так хорошо владею словом, чтобы так формулировать речь, — и улыбнулся.

***
Солнечный свет, казалось, становился чище, проникая через окна Храма Первого Наблы. Огромный монумент, возвышаясь над прихожанами, не смотрел на них: казалось, его взгляд, скрытый за лаконичной маской-очками, устремлялся через стены Храма вдаль, к звёздам и в бесконечность. Борс смотрел на сверкающий треугольник у него на груди и очищал свой разум от эмоций. В диалоге Агмаил признавал только разум, своей речью делая его ясным и чистым, как свет, падающий на монумент Первого Наблы.

— Первый из многих, Великий Шарк, — голос Борса растворялся среди мягкой музыки. — Я, Борс Сорин, секретов от Тебя не таю и примеру Твоему следую. Покажи мне, куда расти, покажи мне, как действовать, покажи мне, откуда черпать силы. Файхен.

Присутствие.

— Я хочу избавиться от сомнений, — проговорил Борс, осознав, что его услышат.

— Сомнения — доказательство, что ты живой, — ответил ему голос, слышимый отовсюду — и из ниоткуда.

— Но они мешают жить, — ответил Борс. — Иногда разуму не хватает данных, чтобы сделать выбор, и тогда сомнения берут надо мной верх.

— Сомнения, как и любые другие негативные эмоции — лишь повод задуматься, что в твоей жизни не так, дитя Лорикса. Ты уже изобличил причину своих сомнений, так подумай о том, как с ней бороться.

— Причина — это нехватка данных, — прошептал Борс. — Так мне стоит искать данные?

— Если ты не знаешь, как принять решение, спроси совета у того, кто мог уже делать подобный выбор, — ответил голос Агмаила — приятный, но незапоминающийся.

— Но я создаю копию жизни, — Борс задумался. — Я не знаю, стоят ли затраты результата. Никто вокруг меня не знает, зачем это может быть нужно, все лишь говорят, что это очень хорошо… Но стоит их спросить — а почему хорошо? — никто не даёт ответа.

— Первый Набла не думал, нужно это или нет, когда начинал создавать Рингуса. Его об этом никто не просил, его результатов не ждали. Им двигало лишь желание творить то, чего в мире ещё никто не делал. У тебя же есть друзья, которые верят в тебя, которые ждут, что ты на следующий день скажешь, что совершил прорыв. А ещё у тебя есть дар и способности — и если ты не знаешь им достойного применения, подари возможность выбрать тем, кто в силах это сделать. И я считаю, что нет чего-то более практичного в данной ситуации, чем довести свою работу до конца и остаться в истории как первый, кто смог полностью скопировать разум человека. Считай это моим выбором.

— Спасибо, Агмаил, — ответил Борс с искренним признанием, и свет из окон засиял ярче.

Глава 10. Искусство противостоять

Открылась дверь поезда, и из пустого вагона вышли Персиваль и Лориан, который с восхищением смотрел на возвышающееся перед ним здание. Это была огромная, сверкающая в солнечном свете пирамида, на лицевой стороне которой тёмно-синим треугольником был изображён символ Наблы. По площади перед пирамидой немногочисленные люди шли ко входу — некоторые шли группами, а некоторые были одиноки. Мягкий ветер трепал волосы Лориана, пока тот пытался охватить пирамиду одним взглядом.

— Это храм Шарка, — сказал Персиваль. — Храм Первого Наблы, место, где Агмаил каждый день отвечает на молитвы детей Лорикса. Детьми Лорикса называют всех тех, кто рождён от той ДНК, что была собирательным образом генетического кода людей с Земли, и имя ей — Лорикс. Я дитя Лорикса, как и ты, и сегодня я покажу тебе, как услышать голос Агмаила. Пойдём.

Рыцарь и его ученик пересекли площадь и вошли в широкие ворота; у Лориана перехватило дыхание. Огромный зал с бесчисленными рядами скамеек, ещё больший, чем площадь, освещался кристально чистым светом, играющим на стеклянных стенах пирамиды. У дальнего края зала стояла величественная статуя укутанного в мантию человека в шлеме, и Лориан понял — это Первый Набла. Осознание не пришло внезапно: казалось, Лориан видел этого человека уже много раз, более того — было чувство, что он родился со знанием того, как выглядит Первый Набла. Он смотрел на статую, но взгляд статуи не отвечал ему — казалось, Набла смотрел вдаль сквозь Время и Пространство, он видел настоящее, прошлое и будущее, каждого человека здесь, на Земле и на далёких планетах, которые Человечеству ещё предстоит покорить. И хоть Набла не смотрел на Лориана, тот чувствовал на себе его взгляд, его одобрение и уверенность в каждом сущем во Вселенной — даже в нём, скромном ученике Железного Рыцаря. В безмерном восхищении затерялось тонкое, но колющее ощущение давно знакомого присутствия.

— Проходи, Лориан, — Персиваль легко подтолкнул в спину своего ученика. — Надо выбрать место. Нет, ты не найдёшь здесь скамьи, откуда лучше увидишь Первого Наблу — его одинаково хорошо видно отовсюду.

Лориан присел с краю скамьи из неизвестного ему материала, и Персиваль присел рядом. Осенив себя символом Наблы, Рыцарь сказал:

— Пусть Агмаил и Бог-Основатель, но он такой же человек, как и мы все. Он не может говорить одновременно с каждым, поэтому тебе придётся ждать своей очереди. Просто сиди смирно и думай, что будешь говорить ему — чем лучше подготовишься к его ответу, тем эффективнее пройдёт диалог.

Лориан сложил пальцы каждой руки в жест Наблы, а затем свёл ладони вместе у груди: так его Персиваль учил молиться в Храме. И прежде чем закрыть глаза, он заметил, как Персиваль сделал то же самое.

— Первый из многих, Великий Шарк, — услышал Лориан едва различимый шёпот Персиваля — это значило, что Агмаил обратил на него внимание. — Я, Персиваль Алери, секретов от Тебя не таю и примеру Твоему следую. Покажи мне, куда расти, покажи мне, как действовать, покажи мне, откуда черпать силы. Файхен.

— Я хочу познакомить своего ученика с Агмаилом, — проговорил в мыслях Персиваль, зная, что его услышат. — Мой разум сейчас беспокоит лишь его рост. Моя работа на боевом фронте протекает без изъяна, работа в лаборатории процве тает и развивается. Лишь ученик мой для меня — задача, с которой я раньше не сталкивался. Он тоже дитя Лорикса, но не слышал голоса Агмаила , поэтому я привёл его сюда.

— Ученик не слышал голоса Агмаила, но из детей Лорикса? Как же так вышло?

— Тот, кого привёл мне Франц, может оказаться кем угодно. Лучше самого Франца я об этом не расскажу.

Вскоре Персиваль бесшумно поднялся и вышел из храма — Лориан не заметил. Лориан шептал заветные слова, почувствовав, что его разума коснулся взгляд Агмаила:

— Первый из многих, Великий Шарк. Я, Лориан Северис, секретов от Тебя не таю и примеру Твоему следую. Покажи мне, куда расти, покажи мне, как действовать, покажи мне, откуда черпать силы… Файхен.

Лориан не услышал голоса, не осознал ни одного слова — но почувствовал, что ему ответили, почувствовал, что может говорить, и его услышат.

— Я… Я хочу избавиться от сомнений, — мысли Лориана собрались в слова.

И тут он услышал голос — отовсюду и из ниоткуда. Лориан слышал его впервые — так он думал — но голос казался ему слишком знакомым. Голос обволакивал, успокаивал, и от одного его звука зарождалась неизвестная ранее надежда. Лориан сидел с закрытыми глазами, но вдруг ему показалось, что свет в зале как-то изменился — но как?

— Твои сомнения — это твоя сущность, — только и сказал голос. Но Лориан был готов к такому ответу — по крайней мере, он думал, что был готов.

— Но как это понимать? — подумал он. — Что вы имеете в виду под моей сущностью?

— Рыцарь хорошо тебя обучил, — голос прозвучал с одобрением. — Твоё хладнокровие не пало перед моим авторитетом, тебя не соблазнили звучащие мудро пустые слова. Я скажу тебе, как избавиться от сомнений, дитя Лорикса, но для начала скажи мне — пытался ли ты сделать это сам?

Лорикс задумался, забыв, что все его мысли для Агмаила ясны, как небо над Кубусом.

— Я вижу, что нет, — прозвучал голос снова, и Лориан вздрогнул. — Я скажу тебе простую истину, дитя Лорикса. Каждое сомнение, каждая негативная эмоция, всё то плохое, что можно ощутить и почувствовать — всего лишь индикатор для истинного рационалиста. Неприятные чувства должны привести твою мысль к их источнику, и на этом их роль для тебя закончена. Забудь их, выброси, как инструмент, что отслужил своё, и примись за дело своим разумом. Скажи мне — что порождает твои сомнения?

«Это я умею», — подумал Лориан и спохватился — его мысли были слышны. Он сосредоточился, постаравшись сосредоточиться на том, что он считал сомнениями; его разум не очистился полностью, но чем больше он думал, чем больше вспоминал фактов, тем сильнее становились сомнения. И вот Лориан, похоже, добрался: одна мысль вызывала сомнений куда больше, чем все остальные…

— Я не понимаю одного, — подумал он. — Вы уже, скорее всего, знаете, что на Дне есть люди, и что я — один из них. Я попросил Франца спасти их, но он отказал мне. Почему он считает, что не стоит спасать их сейчас?

— Видимо, ответ Франца не удовлетворил тебя, раз ты всё ещё мучаешься в сомнениях, — ответил голос. — Тогда скажу я, и скажу прямо. Люди на Дне — единственное, что не даст этому месту погибнуть, когда настанет его час. Если однажды случится ужасная катастрофа, и поверхность Кубуса станет непригодна для жизни, Дно станет последним оплотом Айлинерона. Вспомни жизнь Первого Наблы: он всегда думал о том, что может случиться что-то, с чем мы не сможем бороться, и от чего придётся бежать. И если мы хотим однажды вернуть Кубус после возможной катастрофы — нам надо остаться рядом с ним. На Дне, которое оберегает твой народ, Лориан.

От подобной искренности Лориан впал в замешательство. В смятении он не мог сформулировать ни единого вопроса, хотя хотелось задать сотню. И тут в мысли снова вмешался голос Агмаила:

— Я отвечу на вопрос, который ты пытаешься осознать. Знаю ли я, что случится? Да, я знаю. Более того, не так уж и долго осталось ждать три тысячи пятого года. И я прошу тебя, Лориан, ради всего Человечества — будь Рыцарю хорошим учеником. Это единственная моя просьба, дитя Лорикса.

Прежде чем Лориан успел что-то подумать, мысли его смешались в безумном вихре. Ощущение присутствия усилилось до вполне ощутимого покалывания где-то внутри черепной коробки, обрывки прошедшего диалога, мыслей последних пяти минут, впечатлений, образов — всё появлялось и исчезало навсегда. Осталось лишь ощущение спокойствия — без тени сомнений.

— Что-нибудь ещё вызывает у тебя сомнения? — спросил приятный мягкий голос.

Лориан задумался.

— Похоже, нет, — сказал он и удивился правдивости своих же слов. — Спасибо, Агмаил…

***
— Персиваль сказал, что ты уже занимался фехтованием раньше, — говорил Гидеон, облачаясь в доспех. — Это хорошо. Ты можешь быть хоть Агмаилом по остроте мысли, но Рыцарем тебя делает умение сражаться, а для этого тебе нужна хорошая реакция. Посмотрим, что ты умеешь…

Лориан смотрел сквозь сетку шлема на меч в своей руке. По сравнению с оружием Дна он выглядел безобидно — круглая в сечении мягкая палка с небольшой гардой, таким даже поранить вряд ли получится. Правда, было похоже, что ранить тут никого не придётся: как сказал Гидеон, система распознает контакт, если меч ударит по доспеху. И всё-таки, оружие было легковато…

Борс и Гвен стояли рядом с ристалищем — так называлась огороженная круглая площадка для дуэлей мечников. Увидев, как Лориан встал в странную стойку, взявшись за меч двумя руками и держа его прямо перед собой, Борс взглянул на Гвен, вопросительно подняв бровь. Та лишь пожала плечами; её сосредоточенный взгляд готовился уловить каждое движение бойцов.

Она прикинула, как Лориан распределяет вес: одна нога его была отведена назад, но стоял он в основном на передней — необычно, но может сработать. Руки Лориана были выпрямлены и держали меч практически вертикально — а вот здесь Гвен уже усомнилась в удачности позы. Как нападать из такого положения, было не совсем понятно. Гидеон же, крутанув мечом, взял его покрепче и завёл лезвие немного назад: это была атакующая стойка, блок и удар исполнялись одним и тем же набором резких размашистых движений. Из-под шлема свисали длинные волосы, собранные в тонкий хвост — Гвен невольно вспомнила, как они взлетают во время боя. Снова возникло странное чувство, похожее на тревогу. Дыхание стало тяжелей, и Гвен моргнула, в доли секунды провернув привычное: очистить, разделить, пробудить.

— Бойцы готовы? — прокричал Борс, и двое на ристалище сжали мечи крепче. — Начали!

Гидеон рванулся вперёд, взмахнув мечом — Лориан отбил атаку едва уловимым движением рук. Следующий удар рассёк воздух прямо перед лицом Лориана, ловко отступившего назад — только сейчас Гвен поняла, зачем нужна была эта странная стойка. Гидеон начал новую атаку — лезвие ударило по ноге, и в следующий миг сокрушительной силы колющий удар пришёлся в самый центр сетчатой маски Рыцаря. Прозвучал звуковой сигнал.

— Один — ноль в пользу Гидеона Дзерета! — объявил Борс.

— Но почему? — Лориан в недоумении посмотрел на своего соперника. — Я же убил его!

— Мой удар был мигом раньше, — Гидеон снял шлем и выправил вмятину на лицевой сетке.

— Но это было сущее самоубийство, — озадаченно сказал Лориан. — Если бы у нас были настоящие мечи, вы бы не выжили, совершив такую атаку.

— Это не смертельный бой, Лориан, — сказала Гвен холодно. — Побеждает тот, кто нанёс удар первым, неважно, куда пришёлся ответ. Персиваль не рассказывал тебе правила?

И тут Борс тяжело посмеялся.

— О, нет, Гвен, это невозможно. Чтобы Перси хоть раз в жизни объяснил кому-то что-нибудь так, чтобы тот понял? Это не в его стиле, я его знаю. Второй раунд! Бойцы готовы? Начали!

Вивьен сидела слегка поодаль, закинув ногу на ногу; Франц стоял рядом, опершись на чёрную трость и поглаживая пальцем набалдашник.

— Из всех Рыцарей ты выбрал именно Перси, чтобы дать ему в ученики парнишку. А ты знаешь толк в извращениях, — Вивьен ухмыльнулась. — Не подумай, я не завидую. Просто это выглядит, как худший вариант, без обид.

Франц бросил взгляд на часы на стене.

— Лориан привык выживать, — ответил он, пожав плечами. — Для него куда привычней открывать правила мира самому, нежели читать их по книжке. У капитана Алери своеобразная методика обучения, поэтому его и не приняли в Академию эмингмероном, кстати говоря… Он не учит, он даёт задания — а учиться Лориану приходится самому. Так воспитывают учёных — может, поэтому Персиваль так с ними близок.

— Скажи мне честно, — Вивьен приподняла бровь, увидев, как Лориан пошатнулся от прямого удара в шлем. — Откуда этот парень?

— Он переходный, — непринуждённо ответил Франц. — На вашем веку ещё не было таких, если мне не изменяет память. Психолог заключил, что Лориан не подходит профессии, которой он учился, поэтому он теперь здесь.

— Просто поразительно, — заключила Вивьен, оттянув прядь волос.

— Десять — семь! Дзерет побеждает, — объявил Борс.

— А ты хорош, — сказал Гидеон, закинув меч в подставку. — Персиваль учил?

Лориан отвёл взгляд, заметив, что на внутренней части шлема написано чьё-то незнакомое имя.

— Техника не похожа на стиль капитана, — сказала Гвен. — Стойка довольно нестандартная, но надо признать, она держится достойно. Правда, до уровня Персиваля тебе ещё далеко.

— Как и нам всем, — усмехнулся Борс. — Давай шлем, парень.

Открылась дверь спортивного зала, и широким шагом к ристалищу направился Персиваль Алери. Заметив его, все присутствующие Рыцари исполнили приветствие Наблы, и капитан ответил тем же.

— Как успехи, кадет Северис? — спросил он, подойдя ближе.

— Я проиграл… — ответил Лориан, взяв в пальцы застёжку доспеха.

— Но держался достойно, Рингус побери! — Гидеон хлопнул того по плечу. — Семь к десяти проиграть, сразу видно, твой ученик!

Персиваль поднял уголки рта.

— Не устал, Гидеон? Скрестим мечи?

Через пару минут Персиваль уже облачился в доспех и разминал руки перед боем. Лориан стоял немного в стороне в ожидании битвы, когда к нему бесшумно приблизился Франц.

— Вот сейчас вы и увидите в деле легендарного Персиваля Алери, — улыбнулся он. — Он один из лучших мечников Первой Грани.

— А вы сражаетесь? — с интересом посмотрел на Франца Лориан. Тот улыбнулся, прищурившись.

— О, нет, друг мой. Это не то, за что меня бы уважали.

Персиваль постучал мечом по ладони левой руки и принял стойку. Гидеон был на голову выше его, но капитан выглядел перед ним огромной неподъёмной глыбой. Увесистый меч играл в его руках, как зубочистка — по спине Лориана пробежали мурашки.

— Бойцы готовы? Начали!

Два взмаха — и прозвучал звуковой сигнал.

— Один — ноль! — объявил Борс.

Лориан потрясённо обернулся на Франца — тот с азартной улыбкой наблюдал за боем.

— Два — ноль!

Гидеон попрыгал и крутанул мечом пару раз, и Борс снова дал сигнал к началу боя. На этот раз удары Персиваля были отбиты — Гидеон перешёл в контратаку. Персиваль сделал шаг назад, но даже не пошатнулся: одной рукой он взмахивал мечом, предугадывая каждый удар Гидеона. Блок, блок, ещё блок. Лориан сжал кулаки, вслушиваясь в тяжёлое дыхание бойцов и думая — если бы только Персиваль мог обучить хотя бы парочку друзей отца подобному стилю боя…

— Три — ноль!

***
У выхода из спорткомплекса Лориана ждал Франц.

— Не устали? — спросил он с небольшой улыбкой.

— Но я сражался всего раз, и то в самом начале, — ответил Лориан. — Дали бы мне ещё пару шансов…

— Я не хочу говорить, что вы могли бы просто попросить, вы и сами это знаете, — сказал Франц и взглянул на часы над дверью. — Я наблюдал за вашим боем, и знаете, что заметил? Вы сражаетесь так, как будто стремитесь убить соперника. Я прав?

Лориан опустил взгляд.

— Если ты не убил, умрёшь сам, — ответил он. — Так учил меня отец. Когда напротив меня стоит кто-то в маске, гораздо легче ударить его мечом в лицо. Но…

— На вашем пути вам придётся убивать, и убивать не только скрытых за масками друзей, — сказал Франц, постучав пальцем по набалдашнику трости. — Напротив могут стоять как и ужаснейшие во Вселенной твари, так и люди — такие же, как вы, — Франц странно улыбнулся, глядя Лориану прямо в глаза.

Лориан поднял взгляд — и перед взором пронеслись воспоминания: старый меч отца, человек на земле, прикрывающий лицо руками — и страх. Кошмарный ужас, не дающий завершить почти завершённое: пронзить поверженного врага мечом в грудь, в лицо, куда угодно, но так, чтобы эти руки опустились навсегда. Лориан почувствовал, что его ладони покрываются холодным потом.

— Да-а, похоже, уже стояли… Вот, что я вам скажу, Лориан. Персиваль может научить вас чему угодно, но только не тому, что вы должны постичь сами. Все вам скажут, что убивать человека — зло, но не я. Если вы знаете, что большее зло — оставить вашего врага в живых, вы должны найти в себе силы сделать необходимое. Идите за мной, я хочу показать вам кое-что.

***
Двери поезда распахнулись, и Лориан оказался на площади перед храмом Шарка. Ночь уже опустилась на Кубус, и колоссальная пирамида Храма тёмным треугольником возвышалась перед одинокими посетителями под фонарями перрона. Не произнеся ни слова, Франц направился к ней, и Лориан последовал за ним.

Двери храма не открылись — они словно бы растворились в воздухе, стоило Францу подойти. Лориан вошёл внутрь и увидел фигуру Наблы — величественную статую, освещаемую лишь слабым голубоватым светом ночного города, сочащимся через полупрозрачные стены. Ни один звук, ни один человек, кроме Франца и его спутника, не нарушали монументальный покой огромного зала. Двое, тихо шагая, пересекли зал и остановились почти у самого подножья статуи, у метровой тумбы из чёрного камня.

Лориан знал, что Франц хочет ему что-то показать, поэтому не задавал вопросов. Он заворожено смотрел, как в голубоватой полутьме белая фигура Франца берёт трость обеими руками и касается чёрной тумбы; на миг Лориану показалось, что всё, что он видит, стало плоским, словно нарисованным на огромном экране.

И тут что-то началось. Лориан не сразу осознал, что происходит — он смотрел на Франца, освещаемого загадочным красным светом, который с каждой секундой становился всё сильнее. Но стоило ему посмотреть вперёд, как он увидел.

Он увидел, как монолитный постамент под статуей Первого Наблы легко сгибался, как бумага, и открывал огромный маревый проход. Он увидел, как сама статуя распахивает свой плащ и разводит руки в стороны, словно приглашая войти в этот мир красного света. Он бросил взгляд на Франца — тот закрыл глаза и свёл брови вместе — на губах его была улыбка. Уверенная, странная, и при этом непривычно счастливая.

Лориан не понимал, что происходит. Единственным разумным объяснением было то, что он видел ещё одну иллюзию — впечатления, которые Франц посылал напрямую в его сознание. На самом деле, статуя не шевелилась, думал он, — и прохода тоже нет, как и красного света. Но зачем? Зачем Франц это делал, и почему он не произнёс ни слова, чтобы объяснить, что же происходит?

Суровый камень перетекал, как жидкость, меняя форму, меняя цвет. Постамент, скрутившись, как ковёр, легко преобразился, став остроконечной пирамидой. Статуя Первого Наблы едва склонила голову — и взгляд, скрытый за каменной маской, пробрал Лориана до костей.

— Не стойте на месте, друг мой, — прозвучал в воздухе голос Франца. — Заходите внутрь.

Чем глубже Лориан заходил в коридор, тем сложнее верилось, что это всё было искусно подготовленной иллюзией. Красный свет бил из маленьких светящихся точек, стены — каркас из труб, пол — металлическая сетка: легко было подделать такую знакомую обстановку, но в чём же смысл? А если это не иллюзия, то где же проходит та самая тонкая грань между сном и реальностью? Может, сейчас Лориан всё ещё стоит у входа в спорткомплекс, и не было ни поезда, ни храма, ни маревого прохода? Франц не объяснял причину подобного представления, он просто бесшумно двигался рядом, держа свою трость обеими руками. И тут стены внезапно раздались в стороны, и Лориан оказался в огромном сумрачном пространстве.

— Это не иллюзия, не сомневайтесь. Мы правда на техническом уровне, — проговорил Франц. — Именно здесь стоят генераторы энергии, здесь же выращивается сырьё для пищи, и здесь фильтруется вода и утилизируется мусор. Два дня Агмаилу потребовалось на то, чтобы возвести самое необходимое на этом уровне, и после ещё двух дней создания поверхности он упал без сил и поднялся лишь ещё через пять дней. Но привёл я вас сюда не ради урока истории. Вы должны научиться преодолевать себя.

Франц протянул Лориану руку, и тот обнаружил на его ладони роторный пистолет. Перед глазами поднялись воспоминания о том самом дне: как Лориан через прикрывающие его руки атексетской машины смотрел на пожилого учёного, направлявшего на него именно это оружие — серый металлический пистолет с лаконичным дизайном. Холодными руками Лориан принял его от Франца — пистолет лёг в ладонь так же удобно, как огнестрельный пистолет полиции Дна; но от осознания той сокрушительной мощи, что сокрыта в этом маленьком предмете, кружилась голова.

— В тот день вы всегда были на позиции слабого, — сказал Франц, постучав пальцем по набалдашнику трости. — Вы убегали от Тормонов, вы прятались от роторного луча в лаборатории Зормильтона, и вы просили о милости меня. Но прошло время, — Франц закрыл глаза и поднял брови, — и вы почти стали одним из нас. Вас уважает Зормильтон, и я считаю вас своим другом. Но есть ещё кое-что.

Лориан внезапно осознал, что остался один. Он огляделся, но Франца не было ни за его спиной, ни в глубине коридора, ни в пространстве полутёмного зала с огромным механизмом посредине. Он остался один, сжимая в руках роторный пистолет.

— Тормоны некогда уважали нас, жителей поверхности, а мы за это позволяли им жить на техническом уровне, — продолжал голос Франца, слышимый самой глубокой частью сознания. — Но сейчас они нас презирают. Они портят наши машины, крадут нашу еду — и похищают людей. Вы, ваш отец, все, кого вы знали до нашей с вами встречи — они все там, где они есть, из-за Тормонов, — за неплотными стенами из металлических труб послышались шорохи и голоса — Лориан сжал пистолет, беспокойно оглядываясь. — Я привёл вас сюда, потому что только вы это знаете точно. Вы ведь это знаете? — Лориан медленно отступал к вертикальной конструкции в центре зала, издававшей тихий гул. — Сегодня у вас в руках оружие. Вокруг вас — ваши враги. Что вы делаете, если видите вокруг врагов? Что вы делаете, если на одной чаше весов их жизнь, а на другой — сотни сломанных жизней ваших товарищей? Что вы делаете, если знаете, что правильно, даже если чувства заставляют вас в этом сомневаться?

Уродливые существа, лишь отдалённо напоминающие людей, выглядывали между трубами стен. Лориан прижался спиной к холодной металлической конструкции, почувствовал всем телом мягкую вибрацию металла. Сердце его колотилось сильнее, чем когда-либо, а руки дрожали: меньше всего он сейчас хотел снова бежать по лабиринтам технического уровня, надеясь на спасение.

— Примите свой страх, Лориан! Примите свой гнев, своё желание борьбы! — продолжал голос Франца в голове Лориана. — Осознайте свои чувства, от самых сильных до самых потаённых — и направьте их на действие. Пусть они возьмут верх над вашим телом, а ваш разум возьмёт верх над ними! Разделите своё сознание, пусть одна его часть думает, что управляет вашими действиями — а другая, ваш холодный, острый интеллект, будет управлять ею!

Из стены выскочило одно существо и, подняв руку, побежало в сторону Лориана. Тот вздрогнул, роторный луч пронзил пространство, и бездыханное тело упало на металлическую сетку. Стены взвыли сотней ужасных криков.

«Я убил его, — подумал Лориан. — Я убил его…»

И неожиданно для самого Лориана он осознал: это чувство не нужно ему сейчас. Есть более важная проблема, и это он тоже понимал: из стен выскакивали существа, стремительно направляющиеся к нему. Привычным образом сначала он попытался побороть страх — но вспомнил слова Франца и остановился. В доли секунды услышал стук собственного сердца, почувствовал дрожание своих рук и прерывистое дыхание, вырывающееся через рот; страх говорил ему: подними пистолет, стреляй, стреляй, пока они не добрались до тебя — и Лориан понял, что на этот раз может дать ему волю.

Со скоростью, которую он даже не мог осознать, его руки выпрямились и наводили пистолет на Тормонов. Тихий треск многочисленных выстрелов терялся среди криков поверженных и боевых кличей ещё стоящих на ногах. Пульс крови стучал в ушах, пальцы судорожно сжимали рукоять пистолета, но Лориан не чувствовал страха — он лишь знал, что страх есть, и он делает его движения такими быстрыми. Он не знал, сможет ли вовремя остановиться, но пока не видел происходящему конца. Одно существо подобралось так близко, что царапнуло Лориана своими когтями, прежде чем упасть на сетчатый пол. Другое метнуло что-то тяжёлое — Лориан уклонился, и гулкий звук удара затерялся в бесконечном лабиринте тонких труб.

Лориан закричал.

И тут Тормоны внезапно остановились и испуганно заозирались. Озадаченность вытеснила страх, Лориан перестал стрелять — и увидел: из коридора выходил Франц. Увидев статную фигуру в белом костюме, Тормоны зашептались, и Лориан с удивлением увидел, как все те, кто рвался его убить, прижались лбами к сетчатому полу. Франц сверху вниз оглядел упавшую перед ним толпу.

— Что всё это значит? — проговорил Лориан, когда Франц подошёл ближе. — Я ничего не понимаю.

— Не так много тут стоит понять. Вы сделали, что должны были, — ответил тот. — Вы смогли войти в состояние, которые Рыцари называют расщеплением сознания, и сделали это в бою. Не могло быть варианта лучше. Мои поздравления, — и Франц снова странно улыбнулся.

Голова закружилась.

«Положить столько жизней ради тренировки?»

«Наверное, это тоже иллюзия».

«Франц меня обманул?»

«Или ему действительно безразличны жизни Тормонов?»

Лориан на миг снова почувствовал присутствие, а затем тяжело опустился на сетчатый пол.

— Вы справились, — услышал он прежде, чем окончательно потерять сознание.

Глава 11. Конец бесконечного

Мягкая музыка коснулась едва пробудившегося сознания. Лориан, не открывая глаза, свёл брови. Память не хотела возвращаться к нему, да он и не хотел вспоминать, как оказался здесь, в безвременной вечности с прекрасной музыкой тысячи мягких голосов…

И тут сердце сжалось, и стало тяжело дышать. Как подстреленный, Лориан подскочил на своём ложе и открыл глаза, перед которыми пронеслись отчётливые картины трубчатых стен, красного света и ужасных существ, поклоняющихся единственному человеку, которого можно было сейчас увидеть.

Перед Лорианом в свете окон храма стоял Франц.

— Что всё это значит? — повторил Лориан свои последние слова, которые он запомнил. — Вы заставили меня убить их всех, только чтобы научить расщеплению?

Франц улыбнулся и посмотрел туда, откуда всепроникающий взгляд Первого Наблы охватывал всю существующую Вселенную.

— Когда Великий Шарк впервые возвысился над Человечеством, его враг, Рингус Многоголосый, искусил часть людей в неком городе и направил их против Шарка. Тогда Шарк, ни секунды не сомневаясь, стёр с лица Земли весь город со всем населением. Да, он пожертвовал тысячами своих людей, но уничтожил всех, кто решил прислуживать Рингусу. Айлинерон — организм, а люди — его клетки, Лориан. Пожертвовать частью клеток на благо организма — правое дело, а не грех.

— Но ведь… — Лориан поднёс руку к застёжке молнии, но, задумавшись, опустил. — Почему один навык одного человека может оказаться полезнее десятков жизней?

— Вы задаёте этот вопрос, уже зная на него ответ. Я слышу по голосу, — Франц посмотрел Лориану в глаза. — Мне не пришлось даже заглядывать в ваши мысли. Вы — особенный, Лориан. Однажды вы станете Рыцарем куда более сильным и смертоносным, чем кто-либо ныне живущий. А Рыцари — главная наша надежда в три тысячи пятом году.

Лориана посетило странное чувство — как будто какое-то воспоминание силится прорваться в сознание, но не может этого сделать.

«Это индикатор, — подумал Лориан. — Возможно, я забыл что-то нужное… Но если начну вспоминать, могу выпасть из разговора. Более правильным решением будет продолжить беседу».

— Три тысячи пятый… — задумчиво проговорил Лориан. — Что планируется на этот год? Мне пока никто не говорил об этом.

Тихая музыка без мелодии, без ритма успокаивала и придавала уверенности. Не были уместны в храме Шарка беспокойство, суета и переживания, и Лориан проникался этой атмосферой, проникался чувством того, что настоящее — всего лишь миг между вечностью прошлого и бесконечностью будущего. Более того, Лориан внезапно понял, что сам Кубус, сам стиль жизни людей здесь исповедуют эту философию — нет конца войне с Атексетами, наука и техника развиваются с каждым днём, но кардинально не меняется ничего: вечно правит Агмаил, и можно точно сказать, что завтра вряд ли чем-то будет отличаться от сегодня так сильно, что придётся к этому привыкать…

— Вам знакомо имя Эйонгмера? — спросил неожиданно Франц, не ответив на вопрос.

Лориан задумался.

— Нет, никогда его не слышал. А должен был?

— Да-а, Агмаил позаботился о том, чтобы больше никто из обитателей Кубуса не знал об этом человеке… — сказал Франц, снова мечтательно посмотрев куда-то вдаль, далеко за стены храма. — То, что я рассказываю вам об этом, означает, что я доверяю вам тайну Бога-Основателя — храните её бережно.

Лориан затаил дыхание, пока тихий голос Франца начинал свой рассказ.

— Некогда планета, ныне именуемая Кубусом, называлась Ренектиш — по крайней мере, так слышат люди название, данное ей Леноринами. И если Ленорины жили в городах, плавающих в толще воды, то люди обитали в подводных куполах, именуемых ныне Дном. Правил людьми тогда Бог-Основатель по имени Талемер.

Лориан видел это имя в учебниках истории — Талемер отказался от помощи Агмаила в борьбе с Атексетами и потерпел поражение. Эта история показывалась как пример лидерских качеств самого Агмаила, который смог не только отразить атаку Атексетов, но и возвести Кубус, используя их технологии. А Франц, тем временем, продолжал.

— Талемер правил Айлинероном по заветам Шарка — учил их подавлять свои естественные эмоции, слушать голос разума и стремился создать технологию, с помощью которой людям удастся покинуть Ренектиш и расселиться по Вселенной. Но всё изменили Атексеты. Из глубин космоса появился корабль, огромная сфера, окружённая двумя кольцами. Корабль упал на водную гладь, и оттуда вырвались невообразимые существа без личности и разума, созданные, чтобы убивать и грабить. Талемер поднял людей на войну, но их оружие было слишком слабо, чтобы бороться против нового страшного врага. И когда надежда уже была почти потеряна, явился Эйонгмер.

Франц говорил тихо, но Лориан слышал каждое его слово и представлял каждую деталь. Он смотрел Францу в глаза, но тот, казалось, не видел его, а смотрел, как статуя Шарка, через время и пространство. На губах Франца была лёгкая улыбка — но взгляд был серьёзен, и казалось, что его лицо выражает горестную насмешку над всем тем, о чём он говорит.

— Эйонгмер прибыл из будущего, так он сказал. Сила, которой он владел, была уникальна — одной своей мыслью он обращал Атексетов в пыль, используя свою технологию. И, как это ни было иронично, технология требовала активного использования естественных эмоций, которые Человечество с торжеством победило… И именно тогда на сцену вышел Агмаил, создатель расщепления разума — отщепенец, тренировки которого никто не воспринимал всерьёз. Он был единственным, кто на Ренектише оказался способным владеть силой Эйонгмера — силой, с помощью которой возведение Кубуса для него оказалось делом пяти дней. Он же вскоре и оказался новым правителем Айлинерона.

Лориан уже не знал, что правильно, а что нет. Его вынудили убить десятки существ, возможно, разумных, а теперь предлагают держать в секрете правду о победе над Атексетами. И он снова вспомнил, что теперь его жизнь принадлежит Францу, и тот волен делать с ней, что захочет — так сказал отец. Правильно здесь лишь то, что в наиболее долгосрочной перспективе ведёт к успеху — а как ведутся дела на Кубусе, Лориан пока понимал не до конца.

— Увидев, что вся работа по подавлению чувств оказалась напрасной, Талемер сошёл с ума и покончил с собой, — продолжал Франц. — Узнав от Эйонгмера год, когда на Кубус вновь прилетит Атексетский корабль, Агмаил с двумя выжившими Богами-Основателями разработал план — план, который максимально подготовит нас к следующей атаке. А затем Эйонгмер покинул их, преподнеся всем троим свой подарок — неумирающие тела.

Лицо Франца скривилось в ещё более странной усмешке.

— Интересно, — сказал он с задумчивым взглядом. — Как же распределились роли. Агмаилу — абсолютная власть и вечный почёт, а Эйонгмеру — полное забвение… Но так они договорились. Не мне их осуждать.

— То есть, — начал Лориан после небольшой паузы, — В три тысячи пятом году нападут новые Атексеты?

— Эйонгмер сказал, что так будет, — ответил Франц и вскинул брови. — У Агмаила были свои причины ему доверять. Поэтому наша задача…

Франц замолчал. Лицо его посерьёзнело, глаза сфокусировались на какой-то точке в воздухе, а пальцы сжались на набалдашнике трости. В молчании прошла пара десятков секунд, после чего Франц сказал:

— Эмингон-четыре пал, Лориан. Рыцари отправляются на перехват, и вы летите с ними. Отправляйтесь поездом в космопорт и ждите моего появления. Если будут новости — обратитесь к пустоте, и пустота ответит вам.

***
Присутствие.

— Почему я ещё жив? — прошептал Персиваль и открыл глаза.

Казалось, он спал целую вечность. Вечность в лабиринте страха, сомнений и тревог — привычной комбинацией мыслей он запечатал эти чувства и задумался о присутствии, которое его разбудило.

«Присутствие — на меня обратили внимание — я не звал, значит, я нужен — посреди ночи — случилось что-то серьёзное. Из важных дел — Лориан и Атексеты».

— Лориан или Атексеты, Франц? — спросил Персиваль у пустой комнаты, поднявшись с кровати.

***
Борс сидел у широкого окна, наблюдая тихие огни ночного города, отражающиеся в бескрайнем океане. На экране компьютера была надпись: «Эксперимент № 388 завершён». Тишину нарушал лишь стук пальцев по металлитной столешнице.

Присутствие.

— Поднимайтесь, Борс, — сказал Франц. — Рыцари вылетают в час.

Борс зажмурился на секунду, и на его лице снова возникло выражение каменной уверенности.

— Что-то случилось? — спросил он, обернувшись.

— Эмингон-четыре уничтожен Атексетами. Скоро в брешь в обороне будут направлены их главные силы. Нам нужно их сдержать.

Борс приподнял бровь.

— Бой был долгим?

— Короче, чем мы ожидали. Готовьтесь к худшему.

***
Гвен не могла уснуть. Почему-то каждый раз, когда она выходила из расщепления, неконтролируемая тревога снова захватывала сознание, и снова вынуждала повторять заветное: очистить, разделить, пробудить. Когда Гвен в тринадцатый раз расщепила своё сознание, то поднялась с кровати и подошла к окну.

Из окна открывался прекрасный вид на ночной город Первой Грани. Храм Шарка сиял своими треугольниками символов Наблы, контуры жилых зданий светились мягким голубым светом, а по прозрачным трубам часто проносились поезда. Гвен задумалась — здесь, прямо на этой планете, миллион человеческих жизней каждый день трудится на благо друг друга, чтобы существование здесь не омрачала ни малейшая проблема. Но где-то там, на орбите далёкой планеты плоды творчества мирно живущих здесь учёных, инженеров и рабочих ежесекундно оберегают этот миллион жизней, разрушая бесчисленные орды боевых дронов. Было в этом что-то нереальное — может, оно и порождало эту странную тревогу…

Присутствие.

— Эмингон-четыре сбит Атексетами, — сказал Франц. — Рыцари вылетают в час. Жду вас в космопорте.

***
В спортивном зале, оставленном на ночь его посетителями, занимался один человек. Гидеон, сжимая в руках меч, яростно атаковал тяжёлую грушу, подвешенную к металлической раме. Лезвие описывало широкие спирали вокруг Рыцаря, сжимавшего зубы в боевом напряжении. Четыре с половиной года Гидеон поддерживал состояние расщепления сознания — и за это время привык выпивать до дна любую эмоцию, даже самую мелкую; когда они — твой главный ресурс столько лет, каждая их капля становится живительной. И поэтому сейчас…

«Я превзойду тебя!..»

«Я пробью твою защиту!..»

«Ты не можешь быть во всём лучше меня!»

«Я тренируюсь больше, поэтому я одолею тебя!»

«Получи, Персиваль!!!»

Присутствие.

Гидеон отдышался и опустил меч. Со лба упала капля пота. Гидеон вздохнул и повернулся к ещё минуту назад пустому залу, где стоял в своём белом костюме Франц.

***
Изящный пассаж сотней серебряных звуков взлетел и растворился в прохладном ночном воздухе. Вивьен уронила руки и подняла свой взгляд на звёзды — туда, откуда через время и пространство смотрит на всех великий Первый Набла, откуда он видит всё и всё понимает. Конечно же, он знает, кто такой Франц. Он знает, почему Вивьен не может о нём думать. Он знает и понимает, зачем нужен этот идеальный, но такой странный мир — мир, полный загадок, которые не должны быть раскрыты.

У Вивьен был список. После того, как начались проблемы с памятью, она начала записывать всё то, что вызывало у неё вопросы. Пару раз она даже забывала, где оставила свой блокнот — и после этого начинала новый. Отчаяние от того, сколько загадок потеряно из-за собственной забывчивости, Вивьен давно подавила — против собственной природы не пойдёшь войной. Но сейчас прямо перед ней на рояле лежал блокнот, а в нём был список. Список тех вопросов, которые каждую ночь занимают её разум.

Первый пункт был обведён жирной линией: «Кто такой Франц?»

Этот вопрос уже был записан у Вивьен в подсознании — он не пропадал, не забывался, и каждый раз, когда всё остальное растворялось в тумане забвения, он возникал вновь и вновь, в этой краткой формулировке из трёх слов, и заставлял задуматься: а кто же этот человек? Что его отличает от других, почему эти отличия так значительны и так незаметны?

Вивьен беззвучно провела пальцами по клавишам рояля. Следовало бы уже пойти домой, лечь спать и подготовиться к завтрашнему дню. Дню, который обязательно наступит, ибо Кубус вечен в своём величии, и наследники Первого Наблы не дадут его в обиду ни завтра, ни через неделю, ни через тысячу лет…

Вивьен вздохнула и почувствовала, что скоро появится он. Он всегда появлялся вслед за тонкой иглой, пронизывающей сознание с лёгким головокружением.

Присутствие.

***
Межпланетный челнок тихо летел в космическом пространстве, неся немногочисленных пассажиров к планете, ставшей обителью врагов всего Человечества. В челноке было тихо — но никто не спал, как это обычно бывает. Глаза каждого Рыцаря смотрели на пустоту за иллюминатором, и каждый Рыцарь думал об одном и том же.

Почему пал Эмингон?

Неужели Атексетам удалось пробить оборону бастиона Человечества?

Значит ли это, что война закончится ещё не скоро?

— Гидеон, — сказала Гвен тихо своему соседу — чтобы никто другой не услышал. — Каковы наши шансы?

— Если объективно — победа имеет класс вероятности А. Помешать может только непредвиденный случай, — ответил Рыцарь с длинными волосами, не отрывая взгляд от немигающих звёзд в чёрном пространстве.

— А субъективно? — спросила Гвен. Так и не дождавшись ответа, она сказала: — Только не дай никому из наших погибнуть. В том числе себе.

За весь остальной полёт в челноке больше не прозвучало ни слова. Любая фраза, приходящая в голову, лишь порождала лишние сомнения — а это неэффективно. И это понимали все.

***
Железные Рыцари со всех граней собрались за круглым столом на станции Эмингон-1; взгляды их были устремлены к стройной фигуре в белом костюме, сжимающей тонкими пальцами набалдашник чёрной трости. Но кое-что отличало нынешнее собрание от обычных: в углу зала на незаметном чёрном стуле сидел легендарный ученик самого капитана Алери — Лориан Северис. Рыцари не смотрели на него, но знали: он там, он наблюдает, он в первый раз видит всё это — и втайне они надеялись, что его присутствие они до конца собрания не заметят.

Франц отвёл взгляд от часов на стене и осмотрел присутствующих. Затем он начал говорить.

Речь его звучала необычно. Пусть он и говорил привычными меткими фразами, но было в его голосе что-то еще, нечто такое, что каждый здесь чувствовал, но понимал только один. И главное, что отличало его одного от остальных тридцати — вместо холодных синих глаз его взгляд пристально разглядывал обычно спокойные пальцы, нервно постукивающие по набалдашнику трости.

— Этот бой — всего лишь один из сотен, которые ещё предстоят вам, — сказал Франц, сдвинув брови. — Все мысли, снижающие вашу эффективность, уничтожьте запретом. Ваша воля — ваше главное оружие, и пусть всё то, что силится её сломить, разобьётся о ваше мастерство. Lisotelis vitear…

— Mansotelis nevor!

***
«Поражение Эмингона-четыре — неподготовленность. Мы подготовлены — мы победим. Запрет установлен».

«Потребовались Рыцари — возникла серьёзная угроза — возможность поражения. Рыцари требовались раньше — ни одного поражения — класс вероятности поражения Е. Запрет установлен».

Заблокировав запретами все мешающие работать мысли, Персиваль сосредоточился. Мысли исчезали одна за другой, оставляя в сознании лишь то, что видели глаза, слышали уши и ощущала кожа. Привычным усилием воли Персиваль пробудил эмоции — то, что поведёт его в бой, то, что роторным огнём раскрошит вражескую атаку и повернёт вспять армию, решившую, что способна соперничать с Железными Рыцарями.

"Звезда-крошечка, свети, знать хотел бы, кто же ты…"

Голова закружилась от ощущения тонкой иглы, пронизывающей затылок — Истребитель вошёл в контакт, сообщая Персивалю: бой начался. И тридцать серебристых сфер, окружённых аурой из тысяч боевых дронов, отправились побеждать в очередном славном сражении против уродливых угловатых машин.

— Эр-минус, наблюдаю приближение врага, — прозвучало в эфире.

Туча поблёскивающих на солнце дронов надвигалась со стороны Левена, и Персиваль уже мог разглядеть каждого. Персиваль видел их, но вместе с этим — и гордое построение своих соратников, уже подготовивших роторные пушки. Кровь стучала в ушах, руки напряглись и охладели, но на лице была каменная улыбка — улыбка, которую не видела ни единая живая душа. Персиваль приготовился тормозить, чтобы принять бой. И тут…

Персиваль почувствовал лёгкий приступ дежавю — будто он видел уже где-то, что дроны избегают его, выстроившись широким пузырём вокруг Истребителя. И этот странный серебристый дрон, похожий на грубую пародию идеальной сверкающей сферы…

— Алери, понижение эффективности, — прозвучало в эфире.

Персиваль был готов выстрелить — но не стрелял. Дроны вокруг него могли в любой момент начать огонь, но почему-то тоже молчали, словно выжидая. Серебристый дрон мерцал тонкими синими огнями, покачиваясь из стороны в сторону, и Персиваль вдруг вспомнил, когда в последний раз видел подобную картину…

— Алери, предлагаю поддержку, — прозвучал в эфире голос с оттенком обеспокоенности.

— Непредвиденная ситуация, — ответил всем голос Персиваля. — Все х… Не сбавл… Запр…

— Алери, приём? Как слышно, Алери? — голос Борса выдержал паузу, после чего, дрогнув, продолжил: — Сигнал капитана Алери потерян. Перестраиваемся по протоколу потери бойца…

***
На станции Эмингон-1 Франц сломал в пальцах ручку.

III

Глава 12. Размышления и откровение

— Твои чувства — это ты, — голос Персиваля был сух, но пробирал до дрожи. — Твои желания — это ты. Примешь это как данность — со временем поймёшь, почему это так. Нет никакого разума, как нет и победы над чувствами, в том числе и над страхом. Есть просто желание поступать ради будущего, а не в угоду настоящему, и желание это сильнее чувств. Научись возбуждать его, войди с ним в резонанс и пойми — даже за решением тренировать подобное возбуждение стоит другое твоё желание: желание быть сильнее…

Его нет. Персиваль Алери, лучший из Железных Рыцарей, пал жертвой Атексетов.

— Главный враг твоей воли — твои же бессознательные процессы. Нет ничего страшнее в ответственный момент, чем лишняя мысль, сбившая с толку. Но нет лучше оружия против бессознательного, играющего на шаг впереди сознания, чем само же бессознательное, воспитанное рефлекторно возвращать мысль в необходимое русло. Запреты, Лориан — наше оружие против нежелательных мыслей. Да, сознание медлительно — но его сила в том, что оно может предсказывать, и предсказывать точно. Предскажи нежелательную мысль, выяви те, что к ней ведут, и воспитай в себе ассоциацию к каждой. Пусть она окажется сильнее и быстрее нежелательной мысли — и тогда сознание победит.

Лориан смотрел в космическую пустоту из ничем не освещённого зала, не моргая. Пальцы его исступлённо сжимали волосы, спадающие на глаза.

— Каждая мысль — это эмоция, впечатление. Они могут порождать друг друга, влиять на тебя, на твои действия, настроение. Важно знать, каким ты нужен делу в каждый момент — весёлым ли, встревоженным, должно ли твоё сердце биться в пылу азарта, или кровь должна быть холодна, как лёд. Искусство призывать и удерживать настроение, изменяя его по зову воли — одно из важнейших качеств Железного Рыцаря. Всегда следи за тем, какая мысль твоя наилучшим образом создаёт нужное настроение, и следи, когда её сила начинает иссякать: каждый боец должен иметь подобный арсенал, ибо не тратит он места и заряда не просит.

Каждый вдох давался с трудом, словно чем-то перехватило горло — через некоторое время Лориан понял, что выдыхать с тихим звуком намного легче. Сердце колотилось неровно и быстро — казалось, вот-вот остановится, тем более, время от времени оно отзывалось сильной болью. Зубы стучали быстро и неконтролируемо, издавая стоящий в ушах противный звук.

Лориан потерял счёт времени. Сколько прошло с того, как закрылась дверь за последним Железным Рыцарем, покидающим зал после непродолжительного собрания? Минута? Десяток? Три часа?

Персиваль казался абсолютом. Каждое его слово было неоспоримым, каждое действие — оптимальным, и статная плечистая фигура выделялась среди всех Рыцарей ещё большей уверенностью всех его движений, каждое из которых — возведённое до идеала представление о рациональности. И тут Персиваль, Персиваль Алери, глава ордена Железных Рыцарей — погиб, уничтожен без останков, сгорел в атмосфере чужой планеты вместе с символом собственной неуязвимости…

Но всё же.

Атексеты сбили Персиваля, а в следующий миг туча дронов рассеялась и скрылась глубоко внизу, на низких орбитальных уровнях. Это очевидным образом говорило о том, что у них не было больше причины оставаться, иначе бы они продолжали борьбу. Мелькнула вереница мыслей, быстрых, как фотоны, и ясно и отчётливо раздался в голове уже ставший родным голос: «Взаимосвязь — куда более надёжная причина корреляции, чем совпадение». И Лориана осенило.

«Цель атаки — сбить Персиваля Алери».

Дыхание участилось, и в горле поднялся ком. Не может быть это бессмыслицей, должна быть причина, по которой именно Персиваль… Лориан остановился. Именно Персиваль? Откуда такая уверенность, что именно Персиваль был целью Атексетов? Не было ничего, что указывало бы на достоверность этого утверждения, и Лориан переформулировал вывод: «Цель этой атаки Атексетов — сбить одного из Железных Рыцарей».

— Делаете успехи, друг мой, — сказал Франц совсем близко, из-за спины.

— Как долго вы следили? — Лориан выпустил волосы из рук и слегка разогнул спину, заметив, что почти опустил голову на колени.

— Жаль, что капитан Алери так и не научил вас чувствовать, когда ваше сознание становится видно Системе, — Франц посмеялся бесшумно, но Лориан заметил улыбку в его словах. — Я знаю всё с того момента, как вы бросили свою панику и начали, наконец, думать.

Лориан обернулся и посмотрел Францу в его синие глаза, в которых через встревоженность проглядывали искорки веселья.

— Так я был прав?

— И неоднократно. Например, неделю назад, когда вы доказывали Зормильтону свою…

— Нет, Франц, — резко оборвал его Лориан. — Я про цель всей битвы. Атексеты намеревались сбить Рыцаря? Одного Рыцаря?

— У вас нет оснований думать, что я знаю мысли Атексетов лучше вас, — ответил Франц, поглаживая пальцами набалдашник тонкой чёрной трости. — Равно как и отсутствие доказательств в пользу гипотезы не является причиной эту гипотезу забраковать. Запомните это, Лориан. И да, я говорил про вашу мысль о том, что целью врага был не любой Рыцарь, а Персиваль.

Лориан удивлённо взглянул на Франца, встретив лишь снисходительную улыбку.

— Так вы хотите сказать, что им нужна была смерть Персиваля? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Не думайте, Лориан, что я знаю всё и лишь задаю вам загадки, на которые подготовлен ответ. Я пытаюсь структурировать ваши мысли и научить вас критически подходить к порождениям собственных рассуждений. Введите себе в привычку «думать за двоих» — за себя, который развивает гипотезы, и за меня, находящего уязвимости — всё-таки, я тоже не вечен, и однажды вам придётся действовать самостоятельно.

Франц улыбнулся, и Лориан заметил в его улыбке что-то, что почти неуловимо кольнуло ему в груди. Что-то здесь было не так, за этими словами и неоднозначной улыбкой явно была причина…

— Думайте. Условия задачи — Атексеты после поражения капитана Алери отступили. Какие у нас гипотезы?

В один миг Лориан забыл мысли о Франце, и паника, всепоглощающая паника снова накрыла его с головой. Сердце забилось чаще, и сознание поднимало воспоминания, ныне омрачённые внезапной трагедией. Одно за другим, всё дальше и дальше, в пучины вод и под стеклянные купола, где вершились судьбы и присуждалась смерть. А в следующий миг поток воспоминаний словно сдул порыв мощного ветра, и голос Франца проник до самой глубины сознания:

— Не отвлекайтесь!

Лориан сфокусировал взгляд и снова чётко увидел фигуру в белом костюме, обеими руками опирающимися на тонкую чёрную трость. Пронзительные синие глаза смотрели прямо на него, и не было в них на этот раз ни печали, ни озорства, ни беспокойства — лишь строгость и ясный ум струились через бездонные чёрные зрачки. Лориан вспомнил урок Персиваля — а в следующий миг запрет стёр все порывы подумать о недавней трагедии.

— У нас три гипотезы, — проговорил он, наконец. — Первая — Атексетам нужна была смерть любого Рыцаря. Вторая — целью был Персиваль. И третья… — Лориан нахмурился. — Нулевая гипотеза — ничего из этого не верно.

— Превосходно, — Франц немного наклонил голову, всё так же неотрывно пронзая Лориана взглядом. — А теперь рассмотрите каждую по отдельности.

Лориан порвался вздохнуть, но задержался, так и не выдохнув. Лишь отвёл взгляд и сказал:

— Извините, Франц. Можем мы немного повременить с этим? Я не думаю, что сейчас самое удачное время для тренировок.

— Как скажете, друг мой, — Франц посмотрел туда же, куда глядел Лориан — в глубокие пустоты космического пространства, откуда на них в ответ смотрели немигающие точки далёких звёзд. — Но позвольте, я покажу вам кое-что. Это не отнимет много вашего времени, а после я оставлю вас наедине с вашей печалью, которую чувствую, даже не проникая в ваш разум. Прошу, поднимитесь из кресла. Оно лишь помешает.

И стоило Лориану встать на ноги, как мир вокруг дрогнул. На миг показалось, что сумрачный зал и звёздный свет были лишь изображением на холсте, опоясывающем двух людей в его центре — а затем холст разбился на множество многоугольников, которые, перевернувшись, явили взгляду совершенно диковинный пейзаж. Лориан пошатнулся и несколько раз моргнул — пейзаж не исчез.

— Эта иллюзия, что я вам показываю — мир, в котором жили люди, вдыхавшие один воздух с Первым Наблой. Скажите, Лориан: верится ли вам, что обитатели этого мира могут рассуждать о том, как покорить космос?

Лориан не ответил. Он стоял и смотрел на иссушённое пространство, безжизненную почву под ногами, так похожую на землю, устилавшую дно вокруг подводных городов; ржавые металлические обломки были наполовину присыпаны серым песком, огромные округлые конструкции, похожие на туши умерших китов, лежали, склонившись набок, пробитые во многих местах. Ветер нёс по пустоши мусор, природу которого Лориан не знал и не мог знать — мусор перекатывался и тихо шелестел, дополняя свист ветра в рёбрах металлических китов. Франц сказал тихо:

— Вот, что оставляли после себя люди, населявшие Землю. Вот, что увидел Агмаил после того, как сказал Шарку, что люди готовы к покорению Космоса. Шарк всегда был немногословен, но в одном его слове было больше смысла, чем в пустой болтовне тысячи обитателей Земли за целый день. Иногда он не произносил ни слова, и его молчание было дороже многочасовой беседы. Шарк тогда ничего не сказал Агмаилу, просто привёл его сюда, и тот понял, что станет с любой планетой, на которую ступит современный им человек. Именно поэтому с Земли спаслось всего два с половиной десятка — но два с половиной десятка самых подходящих из нас. Из прошлых нас. Шарк избрал пять экипажей, готовых продолжать его путь, каждый их член поклялся самому себе, что их новый дом никогда не станет таким, как пейзаж, что вы видите сейчас вокруг вас. Шарк не сказал ни слова — но Агмаил всё понял.

— Но кем были остальные люди? Неужели они были настолько хуже нас? — проговорил Лориан, осматривая пейзаж.

— Советую вам быть осторожней с выражениями, друг мой, — ответил Франц. — Нет, хуже нас они точно не были — они были другими. Попади один из жителей Кубуса на Землю, во времена Первого Наблы — добился бы он успеха? Мне кажется, нет. Общество, сам мир был устроен там иначе, люди ценили иные вещи и жили другими страстями. Иногда я думаю — не потеряли ли мы кое-что важное? Что-то, без чего мир населённый не может стать… таким.

Мириады многоугольников снова синхронно перевернулись, и от увиденного у Лориана закололо в глазах. Слева и справа высоко в чёрное ночное небо уходили здания, сияющие переливами ярчайших изображений. Ни разу в жизни не видел Лориан настолько ярких, настолько цветных огней — он оглядывал картинку за картинкой, встречался глазами со светящимися лицами, видел надписи на неизвестном языке, и вот, взглянув на небо, затянутое тучами, даже там он увидел прямоугольники яркого света. Казалось, сама ночь отступила перед напором пёстрых огней, и людей вокруг тоже, похоже, не тревожил давно прошедший заход солнца — потоки их, одетые в цветные плащи с капюшонами, текли вперёд и назад вдоль длинной дороги, заполненной медленно ползущим колёсным транспортом. Приглядевшись к людям, Лориан понял — шёл ливень, и потоки воды стекали по краям капюшонов, падая на уложенную плиткой дорогу.

— Это город на Земле, Лориан, — сказал Франц, которого было видно словно бы сквозь несущиеся потоки людей в капюшонах. — Не совсем обычный, но именно образцовый. Здесь жителей больше, чем на всём Кубусе, и здесь жил Первый Набла до того, как планету постигла печальная участь. Здесь жизнь не текла, жизнь кипела — каждый новый день был не похож на предыдущий, каждый человек думал о времени, как об ограничении, ему отведённому. Это один из многих факторов, что делали тех людей иными, нежели те, которые ныне населяют Кубус. Люди спешили жить, люди стремились достичь как можно больше целей в наименьший срок, а самое главное — они жили в вечной погоне за счастьем. Я говорю это вам, Лориан, потому что только вы из населения всех шести граней знаете, каково это — не быть счастливым вечно. Разве что Боги-Основатели могут посоперничать с вами в этом знании, но помнят ли они — вопрос всё ещё открытый.

— Я не совсем понимаю, — проговорил Лориан. — Это погоня за счастьем делала мир таким… ярким? Я не вижу взаимосвязи, как ни стараюсь её найти.

Франц улыбнулся.

— Люди вокруг вас идут быстрым шагом — они торопятся, потому что знают, что если опоздают, упустят свой шанс на счастье. Яркие огни на стенах зданий — это реклама: её призвание — заставить людей приобрести предмет или услугу, что сделает краски их жизни чуть ближе к яркости огней на этих стенах. Эти люди азартны — как вы. Эти люди привыкли чувствовать правду, а не доказывать её — как вы. И эти люди, как и вы, знают цену своему счастью.

— Но зачем вы мне это показываете? — Лориан запустил пальцы в волосы. — Это часть вашего урока?

Многоугольники перевернулись в последний раз, и вокруг снова был тёмный зал собраний. Франц и Лориан стояли в паре метров друг от друга, глядя через окно в пустоту космоса. Немигающий звёздный свет успокаивал тревогу, порождая в груди какое-то странное чувство приятной тоски.

— Я посчитал это справедливым, — пожал плечами Франц. — Видите ли, этот пейзаж вам, может, даже роднее, чем тем, кто его ещё помнит. И то, что вы чувствуете, осознавая потерю своего учителя, ещё больше роднит вас с обитателями того яркого, многогранного и забытого мира…

***
Полуденное солнце не сместилось ни на градус, и причудливые пятна белого света лежали на пыльном полу, на столе, на шахматной доске. Время от времени раздавался стук фигур о дерево доски, и поверженные воины падали в пыль рядом со столом, скрываясь в ней чуть ли не наполовину. Альфер и Дориан продолжали свою игру.

— Кто помогал П ервому Набле? — прошептали пыль и стены дома.

— Как считаешь, Альфер, Лидер умел подбирать союзников? — спросил Дориан, поставив на доску побитую фигуру, подняв её с пола. — Ведь как минимум двое агентов в итоге предали его.

— Ты про Оливера? — спросил Альфер. — Я считаю, Шарку просто стоило меньше верить тем каменным табличкам, что он нашёл. Видишь ли — он считал, что их написали путешественники во времени, вернувшиеся в античность. Если бы он не последовал тогда совету и не сделал бы Оливера своим агентом, тот бы доставил куда меньше проблем.

«Путешественники во времени…» — прошептала Эвелин и выпустила колечко дыма.

Задняя дверь в домике охнула и упала на пол, подняв красивые облака лёгкой пыли, завивающиеся в потоке воздуха. В домик скользнул высокий человек, чей глаз был перевязан чёрной тканью. Оглядев всё помещение, человек начал с отработанн ой резвостью расставлять по домику капканы.

— Гляди-ка, — Альфер заинтересованно посмотрел на вошедшего. — Оливер снова ловит того кота.

— Этот рыжий мерзавец заплатит мне за мои новые брюки, — прорычал одноглазый, щёлкнув очередным капканом.

Райли, поставив очередной деревянный цилиндр на верхушку своей башни, невесело рассмеялся.

— Он ловит рыжего кота. Поймав же чёрного, отпустит, не ведая того, что вина на самом деле на нём лежит. А существуют ли вообще рыжие коты?

Оливер не услышал его, щёлкнув капканом, прилаженном к потолку. Дориан переставил на доске слона с приглушённым стуком.

— Существуют. Мы просто не можем ощутить их присутствия, — сказал он.

Эвелин стукнула носками туфель, постучав ногтями по сгибу своего колена. До заката было ещё слишком далеко.

Глава 13. Растерянность и решимость

Теплый влажный ветер гулял по просторной террасе над волнами океана Первой Грани. Причудливые тени лопастей электростанций быстро скользили по широкому пространству, уходя и растворяясь где-то на плюс-бесконечности. Спокойную тишину наполнял лишь мерный шум волн далеко внизу — и едкая тревога двух людей, единственных посетителей террасы. За одним столиком сидели друг напротив друга Гвен и Гидеон.

— Ты задумывался, что отличает прошлое от будущего? — спросила Гвен, посмотрев вдаль, на сверкающий горизонт.

— Мне кажется, ответ «величина энтропии» здесь не будет достаточно уместен, — Гидеон рефлекторно проследовал взглядом от глаз Гвен до заходящего солнца.

— Ты мог замечать это, — Гвен говорила так, словно её горло стягивало ремнём. — На Кубусе все дни похожи друг на друга. Не было в нашей жизни событий, которые бы делили всё прожитое время на «до» и «после»… Кроме смерти Персиваля.

Гидеон нахмурился и одними зрачками посмотрел вниз.

— Ты хочешь сказать, что мир больше не будет прежним?

— Мир — вряд ли. Но сможем ли мы всё так же спокойно садиться в Истребитель, если будем знать, что больше не неуязвимы? Что если следующим событием, которое разделит нашу жизнь надвое, будет наша собственная смерть? — Гвен сжала ладони в кулаки, глядя в бесконечность сквозь поверхность Кубуса. — Ты слышал, что сказал нам Франц на собрании? Он ясно дал нам понять, что с этого дня всем нам стоит быть осторожнее. Он в смятении, Гидеон. По нему сложно это понять, но он сам не до конца понимает, что происходит. А если не понимает Франц — понимает ли Агмаил? Есть ли у него расчёт, что будет с нами дальше?..

— Гвен.

Она подняла взгляд и увидела, как Гидеон без тени привычной усмешки смотрит ей прямо в глаза.

— Не забывай, кто мы. Не забывай, что мы можем. И главное, что можешь сейчас конкретно ты — расщепиться и здраво оценить обстановку.

Мир в глазах Гвен резко приобрёл ясные очертания, и краски стали ярче. Она почувствовала укор, дала ему проникнуть до глубины её сознания словами «Как ты могла забыть?», а в следующий миг…

Очистить. Разделить. Пробудить.

— Хорошо, — ответил Гидеон.

Это всего лишь очередная задача, подумала Гвен. И ответ на неё — выживание, нет: победа. Сознание строило цепочку за цепочкой, пульс в висках утих, а кулаки разжались. Эта задача не была похожа на все предыдущие, но это была задача — как жить в мире, где Атексеты способны сбить Рыцаря? И как давно в подобном мире им приходится жить?

— Что-то мне подсказывает, что на этом всё не закончится, — сказал Гидеон. Когда-то люди уже жили в зыбком мире случайностей и катастроф, это для нас естественно. Если стабильность поддерживал Агмаил, но она была нарушена — значит, Агмаил потерял над ней контроль, и есть вероятность, что он не сможет его вернуть. Я пока не утруждал себя байесовскими расчётами, но…

— Слушай, Ги, — перебила его Гвен. — В любом случае нам необходимо форсировать проблему. Если обстоятельства готовятся дать нам бой, мы должны выступить первыми. Контроль над ситуацией — наша приоритетная цель. Если Агмаил не способен контролировать покой, мы должны повелевать хаосом; следует быть более полезными, чем просто непобедимые разрушители дронов.

Ещё одна длинная тень скользнула по террасе, накрыв на миг двух Железных Рыцарей — и стоящего совсем близко человека с тонкой чёрной тростью, с печалью в глазах наблюдавшего за ними.

***
— Ну почему, почему, почему?!

Роберт Мацело ударил кулаком по столу, наблюдая за графиком на экране. Тот слабо подрагивал в такт слабым шумам в оборудовании — но ни капли не приближался к теоретическому предсказанию, пунктирной линией обозначенному на том же изображении. Надежды на фантастический «Эффект Мацело», способный получать энергию из будущего, стремительно растворялись в суровой и безжалостной реальности.

Мацело щёлкнул тумблером и правой ладонью зарылся в густые волосы, откидывая их назад. Глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Он понимал, что что-то упускает, чувствовал, что эксперимент несовершенен, а расчёты верны — однако вместе с этим он помнил, что когда-то бросил себе вызов: закончить эту работу в одиночку. Теория, эксперимент и победа — всё должно достаться одному человеку, и этот человек с глухим стуком уронил голову на стол.

Институт Познания Атексетов находился вплотную к Институту Фундаментальной Физики, где работал Мацело — поэтому вскоре Роберт открыл дверь в лаборатории Зормильтона и оказался лицом к лицу с Францем. Тот кивнул ему и уступил дорогу.

— Роберт, — раздался голос из глубины пространства. — Это ты?

Зормильтон выглянул из-за Атексетской машины и через силу улыбнулся.

— Проходи, проходи, располагайся, печенье в шкафу, где обычно…

Мацело проводил взглядом его фигуру, перемещающуюся от машины к столу и бессильно упавшую в кресло.

— Альмер, — обеспокоенно спросил он. — У вас что-то не так?

Зормильтон махнул рукой в неопределённом жесте — Мацело счёл это знаком приглашения и подошёл поближе.

— Франц был здесь, Роберт, — Зормильтон вздохнул и закрыл глаза. — Слухи не врали, Персиваль погиб.

Мацело ошеломлённо глядел на Зормильтона, который сидел в кресле, свесив руки. Стоило разуму осознать новость, как все мысли покинули его, и желания поддержать, сказать что-то, предложить выход, разузнать подробности заклинили способность думать целиком. Роберту оставалось лишь стоять рядом, и он уже начинал злиться на себя за неспособность что-либо предпринять.

— Франц предупреждал меня, — сказал, наконец, Зормильтон, и его морщинки в уголках глаз приобрели гораздо более яркие очертания. — Он говорил что-то о том, что мир скоро изменится. Франц приходил напомнить мне, что моя работа должна быть завершена в кратчайшие сроки — ведь со смертью Персиваля отсчёт времени начался, и Агмаил скоро придёт за результатами…

— Вы хотите сказать… — Мацело не мог подобрать слов. — Франц сказал вам, что Второй Набла уже близко?

Зормильтон с усилием распахнул глаза и опрокинул голову, встретившись взглядом с Робертом.

— Именно так, друг мой. Тебе вряд ли известны правила, но если вкратце — избранники Агмаила должны успеть закончить всё до явления Второго Наблы. Но без Персиваля я вряд ли смогу понять, откуда эта рингусова дрянь черпает свои силы…

Мацело чувствовал отчаяние. Больше всего на свете он не любил ощущение того, что он что-то не может — ощущение, которое всё чаще настигало его в жизни. Проваливались его эксперименты, вставали недвижно расчёты, но невозможность помочь другу — худшее, что он встречал на своём пути. Помощь с проблемой из чужой специальности была принципиально невозможна, думал Мацело.

И тут его мозг проснулся.

Сначала из оцепенения вышла память. Один за другим всплывали образы, впечатления, информация о всём, чем занимался Зормильтон: Атексетская машина, интуитивный нейроинтерфейс, похолодание движущихся частей, сокращающийся материал вроде металла, работающий, как мускулы. Первостепенной задачей Зормильтона был контроль над технологией, которая позволяла этой машине шевелиться — поэтому он потратил столько времени на эксперименты с Персивалем и Лорианом, позволявшие рассмотреть и задокументировать движение каждой детали. Однако…

Следующим проснулся анализ. Машина двигалась, не требуя зарядки. Очевидно, внутри был источник энергии неизвестной природы, который до сих пор не удалось найти: он должен быть достаточно объёмным, раз хранил запас энергии, до сих пор не подошедший к концу, но достаточно незаметным, чтобы избегать внимания Зормильтона всё это время. Энергия передаётся внутри самого этого материала — это подсказала Память. Но откуда она берётся в этой сети стержней и трубок — загадка.

Далее активировалось ассоциативное мышление: энергия перемещается внутри самого материала, источников её нет, значит, возможно, она заключена в самом материале — Память подсказала, что это была гипотеза Зормильтона номер два об источнике энергии. При этом материал охлаждается, а не нагревается — значит, происходит поглощение тепла… Стоп.

Мацело моргнул пару раз, чтобы мысль уложилась в голове.

Материал поглощает тепло, тепло — это энергия.

В Атексетской машине отсутствует источник энергии.

Следовательно…

Мацело улыбнулся, осознав, что прошло не больше пяти секунд с последнего сказанного слова — Зормильтон мог не заметить размышлений. Раз происходит переход тепла в кинетическую энергию твёрдого тела, значит, в системе понижается энтропия — что нарушает второе начало термодинамики, если не упущены источники. Однако нарушение второго начала — прямое следствие именно того, о чём мозг Мацело не забыл ему напомнить.

— Альмер, — проговорил Роберт, наполняясь азартом. — Похоже, машина ваша работает на эффекте, который я пытаюсь получить у себя в лаборатории…

Зормильтон вскинул бровь.

— Готовы проверить? — спросил он заметно окрепшим голосом.

— Определённо, — улыбнулся Мацело, протягивая тому коробку печенья. — Закусим на успех?

***
— Всё очень просто, — сказал Мацело, фиксируя датчики на машине. — Гораздо проще, чем создать условия для этого эффекта, которые здесь, возможно, уже получены до нас. Если мы запустим локальный релятивистский триггер, то обнаружим утечки вот здесь и вот здесь, — Мацело указал на датчики. — Следим за экраном, программа для анализа в моей директории, пароль традиционный, но с единицей на конце…

На цепях посреди лаборатории висела Атексетская машина, рука которой была сплошь покрыта разнообразными приборами. Большая часть из них требовалась, чтобы создавать необходимые искривления в пространстве-времени, что по теории Эйнштейна — Верлинде должно было приводить к проявлению эффекта — а улавливать его должны были датчики. Как предполагал Мацело, помимо всего прочего, эффект должен был привести к сокращению механической «мышцы» в качестве побочного действия — но он не знал, будет ли вообще это заметно невооружённым взглядом.

— Программа готова, жду команды на запуск, — просигналил Зормильтон, заняв своё место за мониторами и пустыми коробками.

Мацело соскочил со стремянки и отбежал в сторону.

— Запускайте! — махнул он рукой и повернулся к машине.

— Прогреваю… — Зормильтон щёлкнул клавишей, и приборы медленно загудели. — До пуска пять, четыре, три… два… один…

Атексетская машина резко согнула руку, раскрошив в сгибе локтя установленное туда оборудование. Зормильтон охнул. Осторожно он посмотрел в сторону Мацело — но тот лишь раскинул руки, и лицо его медленно приобретало черты восхищённой и удовлетворённой улыбки.

— Да… Да, да, да! Это победа, Альмер! — прокричал, наконец, он.

— Поздравляю, Роберт, — улыбнулся Зормильтон. Он оглянулся в пустоту лаборатории, и взгляд его заметно потускнел. — Боюсь, вы больше меня представляете, что это значит для науки.

— Вполне возможно… — прошептал Мацело.

Роберт чувствовал тяжесть в груди. Всё случилось слишком быстро, он не смог осознать и толком подумать — а сейчас в сознании боролось два чувства. Он отдал свой эффект, дело своей жизни и священный долг другому человеку — а это значит, что он не смог довести работу до конца в одиночку. Но кому отдал? Альмеру Зормильтону, другу, потерявшему близкого человека, учёному, обременённому заданием от самого Агмаила — и что-то в глубине души говорило Роберту, что он поступил правильно. Он посмотрел на Альмера — тонкого старичка, задумчиво разглядывающего машину, увидел, как с каждой секундой молчания всё явственней на лице его проступает скорбь — и сказал:

— Эффект Зормильтона — Мацело? Звучит прекрасно, как по мне.

Альмер улыбнулся, прищурившись.

— Спасибо, Роберт. Спасибо…

***
Стены Академии больше не были для Лориана домом, куда хотелось возвращаться — ведь не стало единственного человека, который ждал бы его здесь. Хоть обучение у Персиваля продвинулось достаточно далеко, о становлении полноценным Рыцарем оставалось только мечтать. И всё же зачем-то Франц вызвал Лориана сюда — а это значит, что занятия будут продолжаться.

Стучали подкованные каблуки о гладкий пол, Лориан считал шаги, прогоняя прочь всякие мысли. Круглый коридор медленно огибал светлое пространство атриума, в которое наискось заглядывало низкое солнце, и в какой-то момент яркий свет засверкал у Лориана в уголке левого глаза. Лориан считал шаги. Кроме чисел на одинаковых дверях, шаги были единственным ориентиром в этом длинном круглом коридоре.

Дверь двести двадцать семь. Лориан прошёл половину пути. Так же, как двери, мимо пролетали дни, проведённые на поверхности — где-то там, в прошлом, ноль, откуда смотрит вслед отец. Дни, двери, лица — одинаковые, точные копии друг друга, отличающиеся лишь именами и номерами.

Но конец уже виден.

Единственный день, непохожий на остальные: Атексеты явятся, воплощая предсказание Эйонгмера.

Единственная дверь, непохожая на остальные: за ней ждёт Франц.

Франц — единственное уникальное лицо.

Щелчок ручки — дверь открылась, впустив Лориана, и мягко встала на своё место.

— Добрый день, друг мой, — поприветствовал его человек в белом, прислонившийся к стене кабинета. — А вы пришли раньше, чем я ждал вас. В общем, не мне осуждать… Как ваше самочувствие?

Лориан отвёл глаза, избегая холодного взгляда Франца.

— Я не знаю, что делать, — ответил он. — Выбор целей жизни невелик, и из всего ассортимента ничего я не могу исполнить. Сейчас не могу.

Франц отделился от стены и бесшумно приблизился к Лориану.

— Всё ещё беспокоитесь за отца?

Лориан встретился взглядом со стоящим в метре от него человеком в белом костюме.

— Это причина, по которой я здесь. И я всё ещё корю себя за то, что не приблизился ни на шаг к его спасению.

На этот раз Франц посмотрел в сторону. Он слегка повернул голову, мечтательно глядя куда-то вдаль, сквозь стены и потолок, а затем пожал плечами.

— Вы сделали уже очень много шагов, Лориан, и немало из них напрямую связаны с вашей исходной целью. Я хочу, чтобы вы доверяли мне, как я доверяю вам, и считали, что я знаю, что делаю. Могущество, что даёт искусство Рыцаря, позволит спасти не одну тысячу жизней…

Лориан усмехнулся, и рука его рефлекторно двинулась к застёжке-молнии — но тут же опустилась.

— Если у нас на Дне человек поступает так, как поступаете вы, мы не называем это доверием. Я не знаю ни единого пункта из списка ваших планов на меня.

— Лориан, послушайте меня, — Франц внезапно посерьёзнел. — Падение первого Рыцаря — это сигнал к тому, о чём предупреждал Эйонгмер. Он дал достаточно точное описание событий, предшествующее возвращению Атексетов, чтобы Агмаил распознал сейчас происходящее. Став Рыцарем, вы спасёте не только отца, но и весь Айлинерон, а знаете, почему именно вы? Потому что вы отличаетесь. Вы знаете, что такое смерть друга, вы знаете цену неоправданного риска, — Жуткая улыбка Франца пробрала Лориана до спинного мозга. — О, я видел, через что вам пришлось пройти, и я знаю, через что ещё придётся. Ваша главная ценность для меня — метод, которым вы живёте, метод, который не мог родиться на Кубусе, где главный враг каждого человека — он сам. Вы привыкли бороться с врагом, взгляда которого не видите, привыкли видеть смерть тех, чей взгляд дорог вам. И я умоляю вас — не тратьте этот опыт впустую. Помогите нам одолеть угрозу, что уже на пути к нам, и я обещаю, что сам возглавлю свет, спускающийся с поверхности…

***
Человек на руках у Лориана судорожно хватал ртом воздух, в отчаянии глядя на медленно приближающегося робота. Тело его вздрогнуло — и обмякло. Рука Лориана потянулась к мечу, и холодные пальцы сжали липкую от крови рукоять. Идти против робота с мечом — какое безумие…

Лориан посмотрел на человека, недвижно лежащего перед ним. Тяжёлая поступь робота звенела в ушах, каждым шагом сокращая на секунду время на раздумья. Лориан вздохнул, а затем принял единственно верное решение. Осторожно опустив человека на землю, он рванул в сторону — и скрылся в тесном переулке подводного города.

***
— Но Персиваль мёртв, — Лориан почувствовал знакомую тяжесть в глубине горла. — Кто будет учить меня теперь?

Франц закрыл глаза и приподнял брови.

— Не только Рыцарю ведомо искусство расщепления и пилотирования Истребителя. Отныне вашим учителем буду я, — Франц улыбнулся.

В сознании Лориана мгновенно выстроилась цепочка.

— Но вы же и так каждый день помогаете людям…

— …которые вытерпят час моего отсутствия, будьте спокойны, — заверил его Франц. — А если бы они знали, на кого я трачу это время, были бы даже благодарны. Хотя знаете, Лориан… Неведение для жителей Кубуса равнозначно спокойствию: они бы не так доверяли Агмаилу, если бы знали, чем он рискует и каким образом. Но спешу вас успокоить — если обычный человек и может быть чем-то встревожен, не значит, что в этом случае Агмаил играет неосмотрительно. Просто есть вещи… которые тот самый обычный человек просто не поймёт. Например, почему с давно покинутого людьми Дна поднялись вы.

Лориан почувствовал подозрительную тревогу.

— Вы хотите сказать, что Агмаил знает, что там есть люди, но скрывает это нарочно?

— Я могу доверять вам, друг мой? — спросил Франц негромко.

— Зависит от того, что конкретно вы скрываете, — ответил Лориан.

— Очень плохой ответ, — Франц покачал головой. — Даже если я скрываю что-то, что вы посчитаете честным рассказать остальным, это вряд ли хорошо скажется на общей обстановке. Если вы захотите что-то предпринять, вряд ли у вас это получится лучше, чем у Агмаила. К тому же, стоит учитывать, что он обладает куда большим количеством информации, которая может перевернуть с ног на голову представления о том, что сейчас хорошо, а что есть плохо. Поэтому то, что я вам сейчас расскажу, считайте проявлением того самого доверия, которого вы желали.

Лориан промолчал, не придумав, что ответить.

— Дно — это единственное место, куда мы сможем отступить, если Кубус падёт под натиском Атексетов, — сказал Франц негромко, но отчётливо.

— Простите?

— Давайте будем честны с собой, мы не знаем, сколько их прибудет ещё и насколько сильно они успели продвинуться за три тысячелетия с их предыдущего визита. Мы должны быть готовы ко всему — в частности, к поражению. Поэтому нам нужно живое Дно. Нам нужно место, где мы сможем спрятаться, место, способное существовать отдельно от поверхности и без помощи извне.

— Но это же так странно… — Лориан погладил пальцами подбородок. — Зачем заставлять людей жить в изоляции сейчас, чувствовать себя забытыми, страдать без помощи и думать, что с ними обошлись несправедливо? Разве не логичнее с точки зрения Агмаила было бы поддерживать прямой контакт с Дном и посылать туда людей посменно просто для обслуживания систем жизнеобеспечения?

Франц вздохнул.

— Лориан… Так приятно видеть, что за это короткое время вы научились анализировать, поставили речь, стали гораздо уверенней, чем тогда, той ночью в лаборатории Зормильтона. Я искренне горжусь вашими успехами — считайте это моей похвалой. Но не спешите судить, не разобравшись до конца. Именно об этом я говорил вам: увидев часть плана Агмаила, вы можете неверно о нём подумать — а на самом деле он просто поступает так, как от него требует его глубочайшее понимание обстановки. Говорю вам с абсолютной уверенностью — у него есть причины. У него есть цель. Не рискуйте ставить себя выше Бога Разума, тем более, что он намерен однажды посвятить вас в свой план. Доверьтесь мне, Лориан. Давайте же начнём наше первое занятие.

***
Он видел широкие просторы, поросшие странными низкорослыми растениями. Высоко над ним парили причудливые облака, и мягкий ветер трепал волосы и одежду. Он вдыхал свежий воздух, смотрел вдаль и не видел ничего, кроме бескрайнего океана зелени. Бесконечность вперёд — бесконечность назад — бесконечность повсюду. Не было ни пространства, ни времени, ни сроков, ни рамок: только он, зелёное поле и музыка.

Музыка.

Звучал инструмент, ему незнакомый. Звук его был похож на звук сотен флейт самых разных размеров, мягкий, легчайший. Печальные созвучия складывались в невесомую мелодию, наполнявшую тёплый воздух над полем. Бесконечность вверх — только голубое небо.

Музыка становилась всё громче.

Поле — всё тускней.

Заболела голова.

В приходящем в себя сознании прозвучали слова: «Почему я ещё жив?» И тут же они были сметены яростным запретом, в котором выплеснулась вся ненависть к надоевшему чувству. Возвращались воспоминания, а вслед за ними вернулся и вопрос: «Действительно, почему я жив?» Почему он жив, когда его убили? Музыка стала отчётливей, и стало понятно, что она доносится откуда-то справа.

Персиваль открыл глаза.

Персиваль жив.

Глава 14. "Атексеты"

Примечание к главе

В данной главе пропущено огромное количество логических цепочек, потому что, будучи расписанными, они бы сделали главу нечитаемой. Я надеюсь, что вы уже прошли достаточно, чтобы попытаться понять, как думал каждый из персонажей, чтобы сказать то, что сказал, не задавая промежуточных вопросов. Удачи.

***
«Почему я ещё жив?»

Персиваль лежал на чём-то твёрдом, смотря в потолок. Где-то далеко вверху сходились тёмно-коричневые арки, в узкие окна меж которыми струился мягкий солнечный свет — а слух ласкала воздушная музыка. Персиваль почувствовал желание мыслить — рефлекторное, доработанное до автоматизма — но не за что было зацепиться. Он словно запустил сознание с нуля, стерев весь «рабочий образ», как называли психологи то воображаемое пространство, где варятся мысли, и единственное, от чего можно было строить рассуждения — само желание думать. А дальше положиться на интуицию, главную движущую силу разума.

«Я желаю думать — думать не о чем — вспомни актуальные проблемы. Обучение Лориана — Лориан — Кубус — должность — пилот — Истребитель — сражения — гибель…»

«Стоп».

Зрение Персиваля прояснилось, а разум сковал жёсткий панцирь силы воли. Конечно — его подбили, он видел свою смерть, он видел, как падает всё быстрее и быстрее навстречу враждебной планете — но сейчас он лежал в неизвестном помещении, слышал музыку и видел свет: что же с ним случилось? И здание — такой дизайн он не видел ни на одной из Граней.

Персиваль решил: надо осмотреться. Не поднимая туловище, он окинул взглядом всё, что мог, повертев головой — привлекать внимание могло быть небезопасно. Он лежал на длинной скамье, и спинка другой такой же закрывала почти весь обзор. Персиваль напряг мускулы и одним резким движением бесшумно очутился на полу, приземлившись на руки.

Музыка не прекращалась, всё так же наполняя воздух небесными звуками тысячи флейт. Свет из окон под высоким потолком померк и погас, но темно не стало — лишь сумрачно. Персиваль почувствовал странную тревогу, но, оценив значение, подавил её — сейчас важнее было понять, что здесь происходит. Прокравшись вдоль скамей, он осторожно выглянул в проход, окинув взглядом всё помещение в поисках возможных врагов. Но…

Лишь одна деталь во всём огромном пространстве двигалась — совсем недалеко, буквально в десяти метрах на скамье без спинки спиной к залу сидел человек. Человек медленно раскачивался в такт музыке, и Персиваль увидел, что в стену, покрытую металлическими трубами, встроены клавиши фортепиано — однако звук совершенно не был струнным, мягкие флейты пели приглушённо, обволакивая своей певучей мелодией.

Разум подсказал Персивалю: опасности нет. И он поднялся на ноги, встал в полный рост, чтобы медленно подойти почти вплотную к этому странному человеку — стройному, похоже, невысокому, с необычайно длинными распущенными волосами, спускавшимися ниже поясницы. Он подходил всё ближе, шаг за шагом, и музыка, казалось, уже не шла спереди — она звучала отовсюду, со всех сторон, наполняя собой всё вокруг, приглушая шаги…

Музыка прекратилась.

Девушка повернулась и посмотрела на Персиваля, сверкнув рубинами глаз.

— Воскресе.

***
Персиваль впервые в жизни почувствовал замешательство. Он даже не мог понять его истинную причину — всё в этой ситуации вызывало настолько сильное смятение, что он не знал, в какую сторону двигать мысль: жизнь после смерти, огромный зал странной архитектуры, девушка с волосами столь длинными, что можно было лишь гадать, как долго она не приводила себя в порядок. Впрочем, она не выглядела неряшливо, что лишь добавляло странности.

«Очистить, разделить, пробудить».

— Приветствую. Вы понимаете меня? — сказал Персиваль отчётливо.

Девушка немного переменилась в лице, в глазах мелькнуло удивление.

— Больше, чем я могла ожидать от Атексета, — её голос был похож на музыку, что она играла, но отзвук стали добавлял ему яркости. — Чарльз говорил, у тебя будут вопросы. У меня же так много ответов, что даже не знаю, с чего начать, — и она мягко улыбнулась, вторя солнечному свету, вновь полившемуся в окна. — Моё имя Линис, Линис Айварсен, и я — Железный Рыцарь Левена.

Персиваль приподнял уголки рта, оттеняя тревогу, наполняющую его всё больше.

— Персиваль Алери. Железный Рыцарь Кубуса.

Линис пожала плечами, скосив глаза вправо.

— О, Персиваль, ты бы не оказался здесь, не будь ты Рыцарем, право. Давай на «ты», надеюсь, не против? Если есть мгновенные вопросы, задавай их сейчас, а остальное расскажу по дороге. Чарльз ждёт тебя сегодня до заката.

Персиваль просчитал варианты.

— Существуют ли настоящие Атексеты? — спросил он.

— О Набла, Персиваль, за что просишь кратчайшего ответа на самый сложный вопрос? — Линис перекинула ноги через скамью и легко встала. — Но вижу, зришь в самый корень — Рыцари Кубуса действительно умеют больше, чем могут показать. Пойдём, расскажу по дороге, что на самом деле творится. И да, теперь я понимаю тебя раза в три лучше, поэтому можешь не пояснять свои мысли, и так осознаю — просто задаю порог очевидного, чтобы позже не тратить время и силы.

Линис направилась к двери, взмахом ладони пригласив Персиваля за собой. Рыцарь Кубуса окинул взглядом огромный зал, запоминая самые важные на вид детали — и, прежде чем сделать шаг, спросил:

— Что это за место?

— Храм Пяти Богов, — ответила Линис. — Бывший.

***
Распахнулась дверь храма, и Персиваль шагнул навстречу тёплому ветру, несущему неведомые ароматы. Глаза ослепли от яркого света, открыв разум слуху, улавливавшему мягкий шелест — а когда зрение вернулось, взгляду предстал до боли знакомый пейзаж. Персиваль не мог вспомнить, где же он видел эти бесконечные поля низкорослых зелёных растений, причудливые, густые облака — всё это он уже видел, но любая ассоциативная цепочка обрывалась, не успев начаться. На краю поля виднелись деревья в количестве настолько огромном, что Персиваль не мог представить, кому в голову пришло садить их так часто; вдаль через поле уходила серая лента, на ближнем конце которой стояло нечто действительно незнакомое.

Линис подошла к этому предмету и открыла его — дверь в форме трапеции отделилась от корпуса, и девушка снова улыбнулась Персивалю.

— Повторяй за мной и залезай внутрь. Мы на таких перемещаемся по планете.

***
Машина мчалась по дороге, устланной серым материалом, рассекая бесконечную зелень безумно знакомых полей. Персиваль смотрел в окно, зрение время от времени покидало его, отказываясь принимать картинку за правду — но это была реальность. Другая планета, другой пейзаж, запах, небо, мысли — всё говорило о том, что Персиваль действительно жив, и действительно находится не на Кубусе. Но на Левене ли?

— Ты обещала рассказать мне всё, — обратился Персиваль к Линис, положившей руки на штурвал своей машины.

— Начнём с того, что ты действительно на Левене, и да, Атексетов тут нет. Здесь принято считать, что это вы — Атексеты, отстроившие себе цитадель в форме куба и оккупировавшие нашу планету. Я же знаю правду, потому что меня нашли Чарльз и Эвелин. Кстати про это — что думают на Кубусе про Богов-Основателей, кроме Агмаила? Где они, что с ними случилось, чем они заняты?

Персиваль нахмурился.

— Талемер и Мелетин погибли, защищая Айлинерон от Атексетов. Серанэт и Флевис же ныне занимаются собственными исследованиями, и, по слухам, под их непосредственным контролем находится несколько секретных лабораторий. — Персиваль косо посмотрел на Линис. — Это неправда, ведь так?

Та пожала плечами.

— И ты догадываешься, почему. Не было никаких Атексетов, Персиваль, и мы с тобой — тому подтверждение. Война — фикция, продукт навязчивых идей Агмаила, как говорит Чарльз. Однако три тысячи лет назад действительно кое-что случилось: к нам явился некто, звавший себя Эйонгмером. Он сказал, что он из будущего — этому предпочитаем верить — и именно он убедил Агмаила в том, что однажды явится великая и ужасная угроза, которую он нарёк Атексетами, и помог Богу Разума захватить власть. Была война, Персиваль, братоубийственная, страшная. Талемер и Мелетин пали жертвой одержимости Агмаила, а Серанэт и Флевис оказались в изгнании. Эйонгмер улетел так же, как появился — внезапно — и оставил в дар Агмаилу две планеты: одну он покрыл металлом, а другую уподобил Земле. И уже три тысячи лет люди сражаются друг с другом, совершенствуют оружие, тренируются, и всё ради чего — чтобы быть готовыми к угрозе, которой может и не быть…

— Думаешь, Агмаил мог так впечатлиться ложью незнакомца? — спросил Персиваль, подняв бровь. — Он сделал немало, и вряд ли бы он тратил столько усилий на то, чтобы быть готовым к призрачной угрозе.

— Чарльз считает, что Агмаил просто не захотел повторять ошибку Первого Наблы, который не смог подготовить Землю к гибели, а в итоге напоролся на неё же, — Линис снова пожала плечами. — И теперь он сидит и ждёт, пока на нас нападут, выбрав для совершенствования оружия лучшее средство — войну. Правда, за нехваткой противника он просто поделил Айлинерон на две части, считающие друг друга Атексетами… Но сейчас не об этом. Право, у Эйонгмера нашлось, чем Агмаила впечатлить — он показал ему силу, которой мы овладели в том будущем, откуда он родом, и сказал, что цивилизация, способная напасть через космос, должна быть не менее сильна. Можно сказать, он запугал Агмаила — если такой глагол вообще можно употреблять в контексте Бога Разума.

Машина неслась по дороге, изредка пролетая мимо ей подобных встречных, мелькали деревья, вдали сверкали отблески городов. Персиваль глядел вдаль, слушал Линис и чувствовал, как рушится его мир. Как каждый факт, что был ему известен, оборачивался ложью и заговором, и тревога — на этот раз очень даже определённая — поднималась из груди и подкрадывалась к горлу. Тёмное грузное облако накрыло солнце, и мир вокруг потускнел.

— Но зачем вам я? — спросил Персиваль. — Вы ведь не просто так притащили меня сюда живым, так ведь?

— О да, — Линис хихикнула. — Более того, никто даже не догадывается, что мы заполучили живого Атексета, это заговор только мой и Чарльза. Кстати о нём… Чарльз — это Серанэт, Бог Верности — а имя я не сказала сразу, чтобы избавить тебя от вопросов. Попробуй вспомнить весь наш диалог и представить, что каждый раз, когда я упоминала Серанэта, ты бы думал не о каком-то пройдохе-заговорщике, а о Боге-Основателе в изгнании. Согласись, отвлекался бы порядочно. Но вернёмся к теме… У Серанэта есть какой-то план, как закончить эту безумную войну, на которой иногда даже умирают люди, и избавиться от вездесущего обмана Агмаила. Для этого ему нужен человек с Кубуса, и самым простым способом оказалось поймать того из вас, кто ближе всех с нами знаком — иными словами, Рыцаря. А кто способен поймать Рыцаря? Думаю, уже догадался. В общем, поговоришь с ним сам, мы уже почти приехали.

Персиваль достал из кармана ручку и повертел в пальцах — хоть что-то осталось на своём месте.

— Те точёные камни у входа в Храм Пяти Богов — почему на них были имена Талемера и Мелетин? — вспомнил Персиваль.

— Это могилы, Персиваль, — сказала Линис мрачно. — Их ставят с именами мёртвых, о которых мы не хотим забыть, в месте, что их не забудет.

***
Вскоре далеко впереди Персиваль заметил горы. Он знал о них, хоть не видел ни разу, и поэтому они не вызвали у него вопросов. Машина подъезжала к ним всё ближе, и вскоре можно было уже разглядеть большую группу деревьев, окружающую их у подножья. Ровная дорога повернула куда-то налево, машина закачалась на ухабах — и Линис объявила:

— Мы почти приехали.

— Если не секрет — почему Серанэт, живущий в изгнании, живёт так близко от важной дороги? — спросил Персиваль. — Не будь дорога популярной, была бы в таком же состоянии, как эта.

Линис указала пальцем на горы впереди.

— То, что ты видишь, Персиваль — это геоморфозы. Любой адекватный геолог отличит их от гор, потому что геоморфозы могут стоять прямо посреди таких равнин, где о тектонической активности не может идти и речи. Люди не любят соваться туда, и Агмаил решил, что Серанэт там будет в достаточной изоляции.

— Что там представляет угрозу? — Персиваль нахмурился.

— Её представляет единственное увлечение Серанэта, кроме создания планов по саботажу Агмаила — Другие, — Линис загадочно улыбнулась, и в её глазах сверкнула озорная искорка. — Ставлю на то, что это будет первое, что он тебе расскажет после того, как ответит на вопросы, которые ты не задал мне.

И тут Персиваля осенило.

— Каким образом ты посылала мне сигналы посреди боя? То, что было способно их принимать, звалось Атексетским передатчиком, и мы нашли его на Дне, среди руин. Откуда у тебя эта технология? Если она привычна для всех, живущих здесь, то что это? Что её питает?

Линис нахмурилась, и на несколько секунд повисло молчание.

— Мы считаем, что то, что я установила в Истребитель — часть той силы, что принёс нам Эйонгмер. Серанэт дал излучатель мне, а я закрыла воспоминания о нём Запретом. Я говорю тебе это только потому, что сейчас наши мысли строго конфиденциальны — не допускай их нигде, где чуешь хотя бы возможность присутствия Франца.

— Кстати, про Франца… — начал Персиваль, но машина остановилась в тени деревьев.

— Договорим потом, — Линис открыла дверь. — Приехали.

***
Деревья расступились перед Персивалем и Линис, и они оказались на широкой поляне у подножья горы-геоморфоза. Только сейчас Персиваль смог разглядеть странную пористую структуру камня — он был испещрён разного размера отверстиями, самые широкие из которых достигали навскидку десятка метров в диаметре. На краю поляны стоял небольшой домик с покатой крышей, сверкающей в лучах заходящего солнца — Линис направилась к нему, снова поманив Персиваля за собой взмахом руки.

Сидевшая на веранде домика элегантная женщина в длинном чёрном платье с широкими рукавами, заслышав шаги, открыла глаза. Затянулась из тонкой курительной трубки, пустила колечко дыма. До самого последнего момента она не переставала смотреть в сторону геоморфоза, пока шаги не остановились, и голос Линис не поприветствовал её. Мгновенно взгляд фиолетовых глаз пронзил стоящего неподалёку Персиваля.

— Серанэт ещё не вернулся, Рыцарь Кубуса, — сказала женщина леденящим голосом. — Линис, поздравляю с успехом.

Линис улыбнулась и пожала плечами.

— Благодарю, — лёгким жестом она показала на Рыцаря Кубуса. — Это Персиваль Алери, тот, кого искал Серанэт. А это Эвелин, — Линис протянула ладонь в сторону женщины в платье. — Она…

— Коллега Серанэта, — сказала Эвелин, чуть улыбнувшись. — Можешь звать меня Флевис, Богиней Знаний или кем угодно, мне неважно. Главное, дай мне знать, когда придумываешь очередное имя. И пусть тебя не смущает моё прошлое — сейчас я никто для мира, и меня это вполне устраивает.

Персиваль приподнял уголки рта.

— Рад знакомству, — ответил он. — Вы не поддерживаете Серанэта, я прав?

— Проницательно, Персиваль, вы правы, — Эвелин снова затянулась и пустила ещё одно колечко дыма. — Но недостаточно, чтобы быть уверенным в догадках — как я могу видеть. Вижу почерк Агмаила — вечно он во всём сомневается, вместо того, чтобы округлять девяносто пять до сотни. Собственно, эти пять процентов — яблоко раздора для Бога Разума и того несчастного, что вышагивает в нашу сторону…

Четвёртый человек появился на поляне, и его просторная зеленоватая мантия развевалась на тёплом ветру, пахнущем на этот раз совершенно иначе. Он прошёл прямо к Персивалю и остановился — кудрявый, высокий, почти ростом с Персиваля человек с небольшой бородкой, чьи фиолетовые глаза тепло встретились с глазами Рыцаря Кубуса. Он протянул ладонь правой руки вперёд.

— Приветствую, — прозвучал негромко приятный голос. — Наш старый друг так доказывает свою осязаемость, ты должен знать. Не бойся.

Персиваль пожал руку человеку и ощутил железную хватку костлявых пальцев.

— Серанэт Манлиморус, рад встрече, — сказал он и на миг его лицо дёрнулось в улыбке. — Линис, — Серанэт положил ладони на плечи девушке. — Спасибо тебе за помощь. Набла бы гордился твоей отвагой, пусть Его память благословит твои деяния.

— Чарли, не смущай беднягу, — Эвелин посмеялась, но её смех отдавал всё тем же холодком. — Лучше объясни нашему новому другу, что тебе от него нужно. Он догадлив, но всё же не Франц — в чужую голову за ответом не полезет.

На лице Серанэта появилась и исчезла всё та же улыбка — едва можно было уловить сам факт её присутствия, тем более пытаться читать по ней эмоции. Разведя руки в приглашающем жесте, он сказал:

— Она права, гости мои. Пройдёмте в дом.

***
— Итак, — сказал Серанэт, присев на табуретку. — Что ты уже знаешь?

Персиваль и Линис сидели за круглым столиком посреди небольшой комнаты. Персиваль в жизни не мог представить, чтобы столько разных вещей находилось на виду — на стенах висело всё, от посуды до оружия; при этом единственный шкаф в комнате был заперт на замок, будучи всё также обвешанным всевозможными предметами. На другом столе в противоположном конце комнаты шумел цилиндрический сосуд, похоже, нагревая воду до кипения.

— Если вкратце — Атексетов никогда не было, Агмаил намеренно поддерживает фиктивную войну, а я очутился здесь, потому что я вам нужен, — ответил Персиваль. — Осталось лишь узнать, зачем.

— И кто такой Эйонгмер, ты тоже, очевидно, знаешь, — сказал Серанэт, погладив пальцами бородку. — Хорошо. Видишь ли, Персиваль… Тогда, три тысячелетия назад, Агмаил, Эвелин и я заключили договор, разделяющий наши права и обязанности. Агмаил вправе править населением обоих планет согласно его плану, пока он в силах выполнять два условия: он держит ситуацию под полным контролем и обеспечивает каждого жителя возможностью достигать любых собственных целей, не противоречащих законам. Эвелин обязуется не участвовать в жизни Айлинерона, пока тому не угрожает опасность масштаба, сопоставимого эйонгмеровским — истинным — Атексетам, но вправе делать всё остальное, что только ей угодно. Ну а я… Моя обязанность, или Долг — вести любые исследования, среди которых должны быть те, что к три тысячи пятому году предоставят Агмаилу силу, способную сражаться с истинными Атексетами. Я сохраняю право на неприкосновенность всего, что имеет к Долгу непосредственное отношение, но при этом я остаюсь частью населения Левена, тем самым, подчиняясь Агмаилу. Видишь ли ты изъян в этой схеме?

Персиваль приподнял уголки рта.

— Похоже, вы предлагаете мне обыграть правила договора, но мне больше интересно, какая же сила соблюдает его выполнение, — ответил он. — Кто заставит Агмаила, фактически — абсолютного властителя мира — подчиняться ему, если тот захочет его нарушить?

Серанэт снова бросил улыбку через своё лицо.

— Договор не так прост, как тебе кажется, Персиваль, — Бог Верности поднялся и стал разливать кипящую воду из сосуда по чашкам. — На самом деле, значительная его часть — это формалиция того зыбкого паритета, на котором держится стабильность в нашем двуликом мире. Пока Агмаил держит всё под контролем — я его безвольный раб. Но стоит ему дать слабину — я смогу ударить по нему той силой, ключ к которой уже почти в моих руках. При этом Бог Разума достаточно умён, чтобы понять, что любая помеха моим исследованиям лишит его этой силы — и он боится этого, боится потерять ещё одно оружие против врага, которого ждёт уже три тысячи лет. Да благословит память Наблы упорство Его сына, но будь проклята эта безумная одержимость.

Серанэт рассказывал свои мысли с пугающим спокойствием, словно что-то обыденное — Персиваль не знал, должен ли чувствовать удивление, встретившись с личностью, готовой решить судьбу мира. Но он знал точно — нельзя помогать этому человеку, пока нет полной уверенности в его благих намерениях.

Серанэт поставил перед Персивалем и Линис две чашки с горячей водой, потемневшей от брошенных туда растений вместе с цветками.

— Не бойся, дитя моё, — сказал Серанэт, проведя ладонью над чашками. — Наш чай несильно отличается от вашего и точно не ядовит.

— Моё опасение не в этом, — сказал Персиваль, не притронувшись к чашке. — Я хочу знать, что вы можете дать миру взамен того, что предлагает Агмаил. Я хочу знать все плюсы и минусы, без тайн и умалчиваний — если я выясню что-то важное, что вы мне не сказали, у меня пропадут причины вам доверять. Прошу прощения, если требую слишком многого, но это важная часть для построения доверительных отношений.

Линис усмехнулась в чашку и помахала ладонью, бросив пару потоков воздуха себе в лицо.

— Вижу я, вам придётся повторить ему всё, что вы сказали когда-то мне, — заметила она.

— Твоё право, — ответил Серанэт всё тем же загадочно-спокойным голосом. — Видишь ли, Персиваль — не стоит считать меня анархистом, а точнее говоря, я не стремлюсь к свержению власти только ради свержения власти. Я лишь считаю, что цели Агмаила идут вразрез со здравым смыслом, в частности — с заветами Первого Наблы. Оговорюсь сразу, я не считаю их догмами и не принимаю на веру, нет: они для меня — точки, с которых удобно рассматривать жизнь с разных сторон. Первый Набла считал, что нет людям безопасной жизни, пока они не расселены по звёздам. Агмаил же стремится к стабильности здесь, на двух маленьких планетах, которые будут сметены любой космической катастрофой достаточного масштаба и близости. Пытался ли я переубедить Агмаила? Конечно. Но это лишь убедило меня в безумстве этого человека. Если бы Эйонгмер хотел убедить в существовании Атексетов не только Бога Разума, вооружился бы аргументами посерьёзней пары роботов неизвестного нам происхождения. Я не хочу рассказывать тебе о возможных мотивах действий Эйонгмера, Персиваль — мы с Линис провели долгие вечера, обсуждая это, и она тебе расскажет достойней моего. Я лишь хочу сказать, что Агмаил прикладывает все силы, чтобы одолеть одну проблему, закрывая глаза на бесчисленное множество других — а я готов закрыть глаза на его страх, чтобы предпринять меры, которые с куда большей вероятностью пригодятся Айлинерону. Поэтому я прошу тебя помочь мне, Персиваль. Я прошу тебя убояться большинства, пренебрёгши меньшинством. Ты — мой ключ к спасению Айлинерона из сетей обмана, в которые заключил его Агмаил.

Персиваль посмотрел в фиолетовые глаза Серанэта: тот смотрел на него всё так же, как раньше — с почти совсем ровным, но чуть тревожным выражением лица. Рыцарь Кубуса опустил взгляд и глотнул из чашки душистого напитка.

— Боюсь, мне необходимо время, чтобы обдумать ваши слова, — сказал он.

— Изволь, — Серанэт повёл ладонью. — В чём я благодарен Эйонгмеру — он даровал бессмертие всем нам троим: Агмаилу, Эвелин, мне. Я готов ждать сколько угодно, лишь тебе решать, когда мы приступаем; но если беда нагрянет раньше, чем мы будем готовы её предотвратить, возможно, твоей последней мыслью будет осознание вины, что ты тянул время слишком долго.

Персиваль приподнял уголки рта и выдохнул носом воздух. Чай в чашке колыхнулся, и круги поплыли от краёв к середине.

— Учту, — сказал он через пару секунд. — Но хотелось бы знать — что это за сила, которой вы готовы грозить самому Богу Разума?

Улыбка мелькнула на лице Серанэта, на этот раз оставив за собой озарённые воодушевлением глаза.

— О, Другие? — спокойствие его голоса на этот раз прозвучало куда более жутко. — Стоит тебе допить чай, и я буду готов их показать. Жду тебя на улице.

— Я же говорила, — шепнула Персивалю Линис и улыбнулась.

Глава 15. Последний день мира

— Он не поверил тебе? — спросила Эвелин, только за Серанэтом закрылась дверь.

— Ещё поверит, — сказал Бог Верности. — Я не сказал ему ничего, кроме правды, и если он начнёт разбираться в деле сам, то поймёт это очень быстро.

— Ты сам-то готов к тому, что придётся разрушать прекрасное и отлаженное? — Эвелин говорила, выдыхая дым. — Мудрость погибшей Земли завещала нам не трогать то, что и так работает.

Серанэт поднял глаза к вершине геоморфоза и грустно вздохнул.

— Человечество на Земле тоже было работающим, отлаженным механизмом, — сказал Серанэт. — Однако цивилизация, привыкшая к стабильности, обречена на смерть. Как бы я ни любил стабильность, она есть цена, которую мы должны уплатить, если хотим выжить — так завещал нам Шарк, Эвелин. Он выбрал нас из миллиардов, чуть больше двух дюжин, подумать только… Мы были в ответе за то, чтобы сделать мир таким, каким он желал его видеть. Агмаил — предатель, Эвелин, и мой долг — исправить этот извращённый мир.

Мягко отворилась дверь, выпустив Персиваля навстречу тёплому ароматному ветру. Рыцаря всё не покидало это тревожащее чувство, что он уже вдыхал этот ветер, вдыхал его гораздо раньше, чем оказался здесь — но он не мог вспомнить, когда. Лишь тревога омрачала это пьянящее умиротворение, несомое ветром вместе с букетом незнакомых ароматов.

Фиолетовые глаза Серанэта встретились со взглядом Персиваля, и на лице Бога Верности снова мелькнула улыбка — ещё быстрее, ещё незаметней.

— Уже готов? Придётся немного прогуляться, — Серанэт повёл ладонью в сторону геоморфоза. — А по пути я расскажу, с чем мы имеем дело.

Пройдя через поляну, Серанэт и Персиваль взбирались по склону геоморфоза. Вблизи он был похож на множество каменных пузырей, слипшихся друг с другом, испещренных бесчисленным множеством пор. На ощупь поверхность была твёрдой, но Персиваль не мог отделаться от мысли, что подобный материал будет весить не больше пенопласта.

— Другие, Персиваль — это совершенно иная форма жизни, непохожая ни на что, с чем Человечеству доводилось столкнуться, — начал Серанэт. — Мы привыкли, что организмы состоят из клеток, в клетках есть ДНК, а в ДНК закодирована информация о том, каким организм должен быть — но здесь всё совершенно иначе. Представь себе сложнейшую молекулу, колоссальную по меркам обычных молекул, которая, вступая в химические реакции с окружающей средой, почти не меняет свой состав, но радикально меняет свойства. Эта молекула способна расщеплять вещества, переносить на своей поверхности атомы, двигаться в пространстве и выполнять простейшие алгоритмы. Такая молекула может быть достаточно сложна, чтобы копировать себя — эти молекулы мы и называем Другими. Конечно, в жизни всё куда сложней, но для первичного понимания представляй себе маленьких созданий, живущих своей жизнью, как живут своей жизнью привычные нам бактерии.

Персиваль приподнял уголки рта и резко выдохнул воздух.

— Вряд ли это всё, что мне нужно знать о них. По этому описанию они не сильно отличаются от тех же бактерий, поэтому рискну предположить, что ключевое отличие кроется в их масштабной организации, — сказал он.

Серанэт развёл руками.

— Ты прав, даже не зная, насколько. Собираясь вместе, Другие создают колонию, а также место обитания для неё. Колония похожа на организм — она питается, в какой-то мере думает и способна размножаться делением. Однако в подобной колонии каждая особь — я называю таких вионами — для организма является и нейроном, и пищеварительной системой, и глазами, и всем, что только может быть нужно. Именно такие колонии — анины — и образуют геоморфозы, конструируя из горной породы место, уберегающее их от дождя и ветра. Однако, пусть анины и демонстрируют признаки наличия сознания, даже самая сложная колония по интеллекту значительно, на порядки уступает человеку. Самое интересное начинается на следующем уровне.

Серанэт похлопал ладонью по особо выдающемуся выросту на пузырчатой поверхности геоморфоза, ведя Персиваля всё выше и выше.

— Анины способны общаться между собой, обмениваясь вионами. С точки зрения виона это выглядит, как своеобразное изгнание его из колонии, а с точки зрения анина подобный акт равносилен сказанному слову. Однако анины всей планеты, подобно модулям суперкомпьютера, объединяются в третью и высшую форму организации — Леина. Мне потребовалась не одна сотня лет, чтобы обнаружить его, и лишь недавно я выяснил, что его интеллектуальные и когнитивные способности феноменальны. Это кажется чудом, но маленькие, сравнительно примитивные вионы, практически не отличающиеся друг от друга, формируют великий интеллект, способный мыслить, осознавать себя и понимать этот мир. Да, он мыслит крайне медленно — тому виной не самая большая скорость перемещения виона между анинами — но миллионы лет опыта позволили Леину стать мудрецом, с которым мне посчастливилось войти в контакт. Более того, Леин воспринимает мир совершенно не так, как мы: для него по вполне естественным причинам отсутствуют любые представления о том, что может существовать разум, отличный от него, поэтому даже сейчас, когда я разговаривал с ним почти тысячу лет, он всё так же не знает, кто я, где я и откуда, хоть я и пытался ему это объяснить. Печально, конечно…

Серанэт остановился и посмотрел вниз, где у подножья геоморфоза стоял небольшой домик. Персиваль же, оторвав взгляд от пузырчатой поверхности, охватил взором этот огромный, широкий мир, расстилавшийся под ним. До самого горизонта тянулись холмистые поля зеленовато-жёлтого цвета, и где-то там, вдалеке, сверкал стёклами незнакомый инопланетный город. Бесконечность простиралась под ним, и Персиваль вспомнил, как с таким же настроем глядел он на бескрайние белые склоны своего родного Кубуса. Тогда он был уверен в том, что Кубус будет таким всегда, что идеальный мир Агмаила вечен и простирается в будущее неудержимым лучом. Но теперь он стоит в пяти шагах от человека, решившего обрубить этот луч, прервать утопию ради своих идеалов — и знает, что тот может быть прав.

— Мне сказали, что Другие опасны, — сказал Персиваль наконец. — Более того, вы планируете использовать их, как оружие. Но как?

— Боюсь, сейчас ты не должен этого знать, — по лицу Серанэта скользнула улыбка, задержавшись чуть дольше. — Я всего лишь хочу показать тебе, как они выглядят и как с ними общаться. Тебе стоит понять, что, в первую очередь, Другие — не оружие, а уникальная форма жизни, ценное знание, которое показывает нам, каким причудливым всё-таки бывает этот мир. Агмаил создал утопию, воистину — стабильную, счастливую — но там нет места разнообразию. Здесь же, в этих геоморфозах, я могу почувствовать пробирающий до дрожи зов неизвестности, который буквально пронизывал воздух в некоторых местах Земли. Пойдём же, осталось немного.

Где-то на половине высоты геоморфоза перед Персивалем и Серанэтом предстала пещера. Пещера была довольно высока, в два человеческих роста, и Бог Верности без колебаний шагнул в её тень, жестом поманив Персиваля за собой. Внутри взгляду предстало сравнительно обжитое место со столом, парой стульев и шкафом.

— Вионы очень чувствительны к свету, — говорил Серанэт, облачаясь в мантию, которую взял из шкафа. — Особенно, к его спектру. Некоторые комбинации цветов отпугивают их, так как ассоциируются со светом солнца или опасностью, а некоторые наоборот — вызывают интерес.

Мантия Бога Верности мягко засияла зелёным светом, и Серанэт двинулся вглубь пещеры. Персиваль сделал шаг за ним, но остановился, увидев, как Бог Верности предупреждающе поднял ладонь. Вскоре и Серанэт встал на месте, разведя руки в стороны. Персиваль хорошо видел его — сияющую зелёным фигуру, и прикинул варианты, что же будет дальше. И улыбнулся, похвалив себя, когда увидел, как зелёную мантию медленно окутывают черные тени.

Тени росли и сгущались, и вскоре покрыли мантию целиком. Серанэта едва было видно, но сквозь пелену теней Персиваль улавливал, как меняются оттенки мантии, переливаясь всеми возможными цветами, и как этим радужным волнам вторят волны полупрозрачных теней. И тут стены пещеры мягко засияли, отвечая Серанэту своими причудливыми узорами таинственного света: Другие говорили.

Диалог продолжался около пяти минут, и все эти пять минут Персиваль заворожено смотрел на неяркий, но отчётливый танец света и тени на мантии Серанэта и на стенах пещеры. Не было слышно ни звука, лишь тихий шум ветра доносился от входа, оставшегося позади. И наконец, мантия Серанэта испустила весь спектр разом тихим белым сиянием, которое становилось всё сильней вместе с тем, как тени покидали её. Стены пещеры погасли, погасла и мантия; Серанэт обернулся и посмотрел на Персиваля с улыбкой, на этот раз не покинувшей его в следующий же миг.

— Долгое время Других принимали за необычное природное явление, присущее этой планете, не признавая в них жизнь, — сказал он тихо. — Однако любая жизнь и есть всего лишь сложное природное явление. Как бы ни был Агмаил безумен, я благодарен ему за то, что он предоставил мне возможность изучать этих прекрасных существ и беседовать с ними.

Персиваль собрался с мыслями, и зрение его сфокусировалось.

— Если не секрет, о чём вы говорили с Леином?

— Я сказал ему, что грядёт буря, чтобы она не застала его врасплох, — ответил Серанэт непринуждённо. — Запомни, как я с ними общался. Однажды это может спасти тебе жизнь.

***
Бесшумно раскрылись двери, впуская Лориана в залитое белым светом круглое пространство. У широкого окна во всю стену стоял Франц, смотря куда-то за стекло — Лориан сначала не приметил его, так было ярко. Казалось, в помещении не было больше ничего, но только когда глаза привыкли к свету, Лориану видел, что весь пол испещрён изящными линиями, которые то переплетались друг с другом, то складывались в слова на языке Аллокмира. Слова были написаны, казалось, хаотично, но глаз улавливал, как они расходились в стороны от центра комнаты, где было изображено солнце.

— Добрый день, Лориан, — сказал Франц, не оборачиваясь, и Лориан почувствовал присутствие. — Нравятся узоры?

— Если не секрет, что это такое? — Лориан указал на пол кивком головы, зная, что Франц это почувствует.

— Это Плетение, друг мой, — Франц обернулся со спокойной улыбкой и повёл ладонью руки, не занятой тростью. — Первый Набла завещал Странникам, спасшихся с погибающей Земли, возводить его в память о Лориксе — последнем Чистом. Плетение — это душа Земли, законы, по которым жила её природа, и память о естественном для людей порядке.

Франц сделал несколько шагов к центру комнаты и показал на изображение Солнца:

— Звезда, что давала людям свет, пускала пять лучей, пять слов, зачиная всё, что происходило на планете. Например, луч создания — он сплетается с лучом воды, создавая жизнь. Можно долго любоваться на Плетение, но тому, кто незнаком с Землёй, вряд ли оно даст больше, чем красивая картинка. Я люблю смотреть на него и мечтать о том, что было бы, не столкнись в тот злосчастный день астероид с Луной. Ведь люди и дальше бы жили всё так же, думая, что впереди их ждёт всё то же — день за днём, ночь за ночью они бы шли и шли по пути, что складывался тысячелетиями. Но в день Второго Затмения Земля замерла, осознав — её дни сочтены.

— Вы тоскуете по Земле? — спросил Лориан озадаченно. — Даже при том, что не прожили там ни дня, вы смотрите на Плетение и мечтаете о ней? Но почему?

Франц улыбнулся — его улыбка была печальна, а дрогнувшие веки опустились на глаза.

— Земля была уникальным местом, — сказал Франц тихо. — Боль ждала людей на каждом шагу, а редкие моменты радости они называли счастьем. Агмаил создал мир, в котором нам не нужно сравнивать плохое с хорошим, чтобы быть счастливыми, и мой долг… Мой долг — оберегать это место, чтобы люди никогда не узнали тех проблем, что царили некогда на их первобытной родине. Но порой я забываю, что изменение — одно из самых фундаментальных правил Вселенной, и даже Кубус рано или поздно поглотит тот хаос, что заложен в природу с самых первых её мгновений. В эти моменты забытия я чувствую себя счастливейшим человеком, живущим в прекраснейшем месте, чувствую себя его частью — но этим же и больнее после вспоминать о том, что грядёт день, когда всё изменится. Поэтому я мечтаю о Земле: я мечтаю о мире без катастроф, и живи мы в таком мире, мы бы каждое утро встречали рассвет в колыбели Человечества.

Лориан поднял взгляд от Плетения на мир за широким окном, и его рука не потянулась к застёжке-молнии — она медленно поднялась и прикрыла глаза от яркого света. За окном простирался Кубус — уходящий далеко за горизонт склон сверкающих стеклом изящнейших строений. Лориан не видел конца этому миру: за одними зданиями возвышались другие, и дальше, и дальше, кольцо города огибало искристую шапку океана, растворяясь в прозрачном тумане через десятки километров. Лориан смотрел на этот прекрасный белый мир, и ему хотелось обнять его, охватить его весь, стать с ним одним целым — чтобы никогда не покидать эту планету и чувствовать каждый день, как свет, играющий на стекле и шапке океана, словно символом человеческой надежды освещает каждого, кто живёт здесь. Глядя на этот мир, нельзя было даже допустить мысли, что люди Дна останутся на Дне навечно: не может на такой прекрасной планете вечно существовать такое место, как Дно. Это лишь недоразумение, эхо тёмного прошлого, которое со временем растворится в неотвратимой красоте творения Агмаила.

— Я слышал, люди на Земле узнали о конце своего мира за несколько лет до того, как он случился, — сказал Лориан. — Если Кубус тоже ждёт злой рок, то я бы тоже желал узнать об этом заранее.

Франц пожал плечами:

— Лориан, я не просто так позвал вас сюда сегодня. Вчера поступило сообщение, что команда Тито Сорина и Линис Айварсен завершила работу над технологией абсолютного нестарения. Ещё двумя днями ранее Борс Сорин завершил работу над полным переносом человеческого сознания в компьютер, примерно в это же время Елена Камино и Мигель Шерман сообщили о завершении работ по созданию генератора технологических макросистем. Сегодня же я узнал, что Альмер Зормильтон и Роберт Мацело готовы представить образец конвертера материи, основанном на открытом ими эффекте. Я не просто так позвал вас, — Франц посмотрел на Лориана, и у того по спине пробежали мурашки. — Сегодня последний день мира. Потратьте его так, как посчитаете нужным.

***
Эвелин сидела в старом потрёпанном кресле и пускала губами колечки дыма. Ноги она скрестила, а в руке держала изящную курительную трубку, по которой временами постукивала пальцем. Каждый раз после такого действия с чаши осыпалась пыль, падавшая до самого пола и терявшаяся на нём.

Дориан взял с доски фигуру соперника и переставил её.

— Тебе стоит играть осторожнее, Альфер, — сказал он голосом, похожим на летящий пепел, безжизненным взором уткнувшись в кровавую кость оторванной руки. — Не стоит думать, что все твои фигуры на твоей стороне.

— Когда соперник — одна из твоих пешек, неважно, сколько у него фигур, — сказал Райли, поставив целую секцию из кубиков на свою игрушечную башню. — Шарк это прекрасно понимал.

Капкан для кота, прикреплённый на потолке, отвалился и упал: вместе с ударом о пол раздался щелчок смыкающихся челюстей. Дориан, не поворачивая головы, посмотрел на облако пыли, которое поднял капкан, и сказал:

— Если ты знаешь, что не сможешь никого поймать, капкан можно ставить и на потолок. Хоть внимание привлечёшь.

Раздался выстрел, а вслед за ним что-то посыпалось на пол. Эвелин, наклонив голову, посмотрела на худого человека в плаще, направившего пистолет на стену дома. Взведя пистолет, он снова выстрелил в стену: пуля прошла навылет сквозь старые доски, и через рваное отверстие можно было увидеть потрескавшуюся пустошь, простирающуюся до горизонта.

— Что происходит? — спросил Альфер, не потрудившись посмотреть на стреляющего.

— Вороненко убивает призраков, — ответил Дориан и ещё сильнее поджал ноги под себя.

«Бессмыслица какая-то», — подумала Эвелин и затянулась из трубки.

Глава 16. Агмаил

Защитив глаза лабораторными очками, Альмер Зормильтон склонился над испытательным стендом. В центре его был установлен небольшой шарик размером с кулак, и от его крепления расходились во все стороны провода. Зормильтон пристально следил за небольшим кусочком металла, парящим неподалёку в стеклянной коробке: покачиваясь в воздухе, он медленно менял свою форму и цвет, отсвечивая то красным, то серебром, то покрываясь тьмой.

Зормильтон знал, что Агмаил придёт с минуты на минуту. Бог Разума сказал, что до того момента Альмер волен делать с шариком всё, чего он желает — но не дольше. И Альмер работал, Альмер смотрел, как чудодейственная сила, что ему удалось укротить, не только держит в воздухе металл, но и меняет саму структуру его атомов, превращая медь в олово, а олово — в железо.

Это, определённо, прорыв в науке: энергия, которая нужна для деления ядер на нуклоны, словно «занималась» у пространства, создание новых ядер других элементов возвращало долг — а излишек копился в этом шаре, внутри которого был ключ ко Вселенной. Зормильтон не решался фантазировать о том, чего можно будет добиться, используя эту технологию — Агмаил уж точно найдёт лучшее ей применение. Не возникало даже сомнения, что у Бога Разума непомерные планы, Зормильтон знал — он не единственный, кому было дано особое поручение, но он не знал не только их заданий — он не знал их имён. Из-за этого несильная, но явственная тревога была его постоянным спутником, однако Зормильтон верил в Агмаила — и верил, что его цель стоит той работы, что проводили учёные со всего Кубуса.

— Время пришло, друг мой, — сказал Франц, бесшумно появившись за спиной Зормильтона. — Я дам вам закончить эксперимент, но прошу, не задерживайтесь.

— Хе-хе, понял тебя. Но я поверить не могу… — увлечённо проговорил учёный. — Не знал бы я, как это работает, для меня видеть это было бы чудом, сродни возведению Кубуса.

Франц едва слышно рассмеялся тихим, шелестящим смехом.

— Вы не представляете, насколько вы правы в этом сравнении. Но не отвлекайтесь, это нас лишь задержит.

Металл ещё несколько раз поменял цвет и объём, а затем медленно опустился на дно стеклянной коробки. Подождав немного, Зормильтон бережно отделил шар от стенда и, держа его обеими руками, повернулся к Францу.

Он стоял совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Но как бы ни считал себя Зормильтон высоким, казалось, что Франц смотрит на него даже чуть свысока: выражение лица его было непривычно волевым, нос словно стал острее — и фиолетовые глаза пронзительно глядели даже не на Альмера — а в самую его душу. Увидев замешательство, Франц странно улыбнулся.

— Прошу вас, — сказал он, протягивая руку. — Я хочу показать вам кое-что.

Тревога уже не казалась слабой — она волнами накатывала на Зормильтона вместе с тем, как он глядел в глаза Франца. Но тот почувствовал это, моргнул — и вместе с легким покалыванием присутствия к Альмеру пришло спокойствие. Взглянув на шар в своей ладони, он протянул его Францу.

— Благодарю, — сказал он и бережно принял прибор.

Перехватив свою трость, Франц открутил набалдашник, положил его на стол; с изумлением Зормильтон заметил, что под ним обнажилась резьба с контактами именно такая же, как на его испытательном стенде.

— Это же…

— Смотрите, — сказал Франц и накрутил шар Зормильтона на свою трость.

Стоило шару войти в контакт, как лёгкий тёплый ветер подул в лаборатории, не имея ни истока, ни конца. Ветер трепал серебристые волосы Франца вместе с тем, как тот, опустив взгляд на трость, придавал её новому набалдашнику привычную форму — резной шар со множеством лепестков. Закончив с тростью, Франц коснулся ею пола, и в этот же момент его белый пиджак плавно поменял цвет, и, вытянувшись вниз, окутал его, как плащ с рукавами, что носил Первый Набла на его немногих фотографиях. Вдохнув воздух полной грудью, Франц закрыл глаза и блаженно улыбнулся, разведя руки в стороны.

— Я так ждал этого момента, — почти прошептал он. — Момента, когда мне удастся снова прикоснуться к этой технологии… Альмер, вы создали невероятное, и то, что вы сейчас увидели — лишь малая часть из того, на что способно ваше творение. Не превращать железо в платину, нет — больше. Значительней. Я благодарю вас за вашу работу.

Но совсем не действия Франца занимали метавшийся в панике ум Зормильтона. Необыкновенная осведомлённость этого человека в делах Кубуса, доступ к Системе, облик одинаково молодой что сейчас, что десятилетия назад… Кусочков головоломки всё так же не хватало, но те, что уже заняли своё место, очерчивали ответ, который разум Зормильтона не желал принимать.

— Вы… — Во взгляде Зормильтона читалось бесконечное ошеломление, сам он опёрся на стол. — Ваше имя — не Франц, верно? Вам сколько лет?

Человек с тростью открыл глаза и посмотрел на учёного, чьё сердце билось так, что даже Система не могла усмирить его. И снова этот пронзительный взгляд фиолетовых глаз уколол Зормильтона, как игла зонда.

— Вы пришли к верному выводу, но задавали неверные вопросы, — ответил он. — Друг мой, не у каждого человека всего одно имя. Я чувствую, что вы снова догадались, но на этот раз не буду у вас спрашивать, как — похоже, сейчас это немного неуместно… И на этот раз я позволю вам запомнить ваш вывод.

Зормильтон широко открытыми глазами смотрел на Франца, и тёплый ветер всё так же мягко шумел в ушах.

— Но в чём смысл? — наконец выдавил он.

Франц снова улыбнулся — на этот раз снисходительно.

— Был ли Бог Разума таким, какой он есть сейчас, если бы мог доступно объяснить каждому, что он делает и почему? — Франц перехватил трость и повернулся к выходу. — Боюсь, мне пора покинуть вас, Альмер. Самое время нанести визит старому другу.

***
Персиваль глотнул странный чай Серанэта, поставил чашку на стол — и наступила тишина. В тишине, которую едва нарушало лишь дыхание Бога-Основателя и Железного Рыцаря, можно было услышать даже то, что происходило снаружи, за деревянными стенами дома: как шелестит ветер листьями деревьев, как посвистывают с лёгким скрипом потомки земных птиц — даже собственное сердце Персиваль слышал ясно и чётко. Он закрыл глаза и остался наедине со своими мыслями, которые, как некогда Рыцари на собраниях, словно сели вокруг круглого стола, высказываясь ясно, не перебивая друг друга. Он думал ясно и чётко, чувства его текли ровно так, как он того желал, а мысли складывались в цепочки без промедлений и по первому приказу.

Персиваль открыл глаза.

— Вы сказали, что расскажете мне, как погибли Талемер и Мелетин, — сказал он.

На лице Серанэта скользнуло странное выражение и тут же исчезло — не улыбка.

— Я сам до конца не знаю, что произошло в тот день, — ответил он спустя несколько тихих секунд. — Мы собрались тогда в Храме, все те, кого ныне называют Богами-Основателями, а также множество наших друзей. Мы собирались праздновать свадьбу Талемера и Мелетин — пришедший с Земли обряд, когда двое испытывают друг к другу настолько большую симпатию, что желают, чтобы все видели их решимость быть друг с другом до самого конца. Сложно объяснить тебе идею этого обряда, Персиваль… Просто знай, что они были готовы отдать жизнь друг за друга. И в тот день мы собрались в Храме Пяти Богов, чтобы восславить это сильнейшее чувство.

Персиваль нахмурился. Серанэт прикрыл глаза и продолжил:

— Вдруг прямо посреди праздника Талемер стал вести себя странно. Сначала он лишь подходил к людям и спрашивал их, видят ли они фигуру в маске — те отсмеивались поначалу, пока не смогли, наконец, прочитать ужас в его глазах. Мелетин забеспокоилась и предложила ему прервать праздник, но тот настоял на продолжении. И когда уже все забыли о странном его поведении, он внезапно сорвался с места и побежал к выходу. Возможно, Талемер чувствовал, что произойдёт непоправимое, и пытался его предотвратить…

Персиваль слушал внимательно, запоминая каждую деталь. Рефлекс принятия выводов он осознанно подавлял — в таких историях нельзя ничего решать, пока не дослушаешь до конца. Но всё это звучало неестественно, будто Серанэт знает не все подробности — или умалчивает о них.

— Уже около выхода Талемер споткнулся и упал, — говорил Серанэт. — Мы не видели его считанные секунды до того, как он поднялся. Но он поднялся, и мы увидели, что его любимый шарф скрывал его глаза — он намотал его на лицо, и мы не видели его взгляда. Выкрикивая странные слова, он подошёл к нам, к Мелетин — по ней было видно, что она была в ужасе куда больше всех нас — а потом достал пистолет и… застрелил её…

Серанэт замолчал, и его взгляд опустел — глаза будто глядели сквозь стену, сквозь всю планету в холодную пустоту бесконечности. На лице его застыла странная кривая улыбка.

— Я убил его, Персиваль, — сказал Серанэт, наконец. — Он будто знал, о чём просить меня накануне свадьбы. Я убил его прямо там, на глазах у всех, из своего пистолета. И всего по одной причине меня не заклеймили преступником — он тогда смог прошептать всего одну осознанную фразу, и направлена она была мне. Не спрашивай, какую, Персиваль, ты можешь догадаться сам.

Персиваль все с тем же хмурым выражением лица сжимал в руках кружку чая. Когда он только попал сюда, он понял, как мало знает об истинной истории Богов-Основателей, и лишь недавно к нему пришло чувство уверенности в том, что он знает почти всё. Но этот эпизод вызывал слишком много вопросов: у него явно были корни, уходящие глубоко в неизведанное.

— Вам известно, почему Талемер вдруг обезумел? — спросил Персиваль. — Это точно не может быть психическим расстройством, и вам это тоже очевидно.

— Боюсь, это загадка без ответа, Персиваль, — проговорил Серанэт с тем же пустым взглядом. — Одно время я винил в этом Агмаила, но понял, что у меня нет оснований, кроме личной с ним конфронтации. Видишь ли, у Бога Разума есть сила создавать ложные впечатления — вплоть до того, что он может заставить человека делать всё, что ему будет угодно. Почти всё. И при этом человек будет в сознании, он будет понимать, что он делает, и каждые решения Агмаила будут словно бы его решениями — тебе известны азы психологии впечатлений, ты должен это знать. Галлюцинации, странное поведение — это всё может быть делом рук Бога Разума. Но — с куда большей вероятностью — может и не быть.

— То есть, у Франца есть часть силы Агмаила? — спросил Персиваль, не изменившись в лице. — Он же тоже может оперировать впечатлениями человека, как мне известно. Всё в порядке?

Персиваль озабоченно смотрел на Серанэта, на лице которого теперь читался страх. Он всё так же смотрел в стену, но на этот раз его взгляд приобрёл вполне осмысленное выражение, будто он увидел что-то на уложенных друг на друга брёвнах — что-то, что привело его в ужас. Персиваль проследил за взглядом Серанэта, но не увидел ничего — лишь стена, увешанная предметами. В глазах помутилось, как при полёте в космос, но муть быстро прошла.

— Он здесь, Персиваль, — прошептал Серанэт и поднял взгляд на Рыцаря. — Посмотрите на мир вокруг — он словно нарисован на холсте…

И прежде чем Персиваль успел закончить размышления, Серанэт вскочил с кресла и принялся отдирать одну доску от пола.

— Агмаил нашёл тебя, Персиваль, он знает, что ты здесь… У тебя мало шансов, но если побежишь лесом — есть возможность скрыться. Беги же!!!

***
— Ты бы не пришёл просто так.

Эвелин стояла на опушке леса, окружавшего геоморфоз, и глядела вдаль, через равнины. Ветер трепал полы её платья и уносил вдаль дым, который она легко выдыхала. В нескольких шагах за её спиной стоял Франц.

— И ты точно знаешь, зачем я здесь, — ответил он.

— Тогда тебе нет смысла тревожить меня, — холодно ответила Эвелин. — Здесь лишь я и мои мысли, которые тебе не будут рады.

Франц горько усмехнулся.

— Я скучал, Флевис, — ответил он. — И ты знала, что я на это способен.

— Боюсь, ты не способен лишь переиграть сам себя, — Эвелин выпустила ещё струйку дыма, которая быстро растворилась в потоках ветра. — Именно поэтому я по тебе не скучала.

— Не поэтому, Флевис, не поэтому, — сказал Франц и повернулся к лесу. — Иначе и Шарка бы вспоминать не пришлось. Извини меня за всё, что было. Если я могу сделать что-то — только скажи.

— Вряд ли это возможно, — прошептала Эвелин вслед уходящему Францу.

***
Выскочив на улицу через чёрный ход, Персиваль одним прыжком оказался в тени деревьев. Он старался двигаться как можно тише, но ветви, листья и трава под ногами хрустели так, что он едва слышал собственное сердцебиение. Он бежал всё глубже в лес, поляна уже скрылась за гущей стволов, а впереди уже проглядывал свет широких равнин Левена…

Мир перед глазами Персиваля словно разбился на многоугольники, и те зарябили, переворачиваясь в хаотичном порядке. И спустя мгновение перед Персивалем была поляна, за его спиной — дом Серанэта, а по левую руку — геоморфоз. Голова закружилась, и Рыцарь едва не потерял равновесие, а когда зрение пришло в порядок, он увидел Франца.

Он неторопливо шагал по невысокой траве, опираясь на трость через каждую пару шагов, и ветер хлопал его серым плащом. Франц был далеко, на противоположном конце поляны, но Персиваль видел, чувствовал его лицо, ощущал на себе пронизывающий взгляд его сверкающих фиолетовыми кристаллами глаз — Франц видел Персиваля и направлялся прямо к нему.

«Бежите, капитан Алери? — раздался в голове Рыцаря холодный голос Франца. — Не слепому подчинению советам учил я вас с рождения».

Но у Персиваля не было времени остановиться и подумать, а его сознание предательски отказывалось быстро анализировать факты. Одно ему было ясно — его разум ослеплён и может наделать глупостей, и это приводило его в ужас.

Персиваль резко развернулся и побежал в сторону леса, но мир снова распался на тысячи многоугольников, исказился перед его глазами — и снова он оказался лицом к лицу с Францем; тот был уже слишком близко. Сердце колотилось, в ушах отчётливо чувствовался пульс, а ясность сознания всё никак не объявлялась — чувствуя, как отчаяние всё сильнее захватывает разум, Персиваль снова побежал.

«Что со мной происходит?!»

***
Серанэт приложил последнее отчаянное усилие, и доска отошла от пола. Из открывшейся ниши дрожащей рукой Бог Верности извлёк оружие: блестящее когтеобразное лезвие на метровой рукояти. Суетливо закинув в него источники питания, Серанэт метнулся к двери.

Он выскочил на улицу, держа оружие перед собой, лезвие направив в пустоту. Ступил на траву, голова закружилась, и он увидел, как Франц стоит посреди поляны, сложив ладони на трости, а Персиваль со всех сил бежит к нему, по-армейски отталкиваясь ногами от земли.

— Агмаил! — прокричал Серанэт великое имя в широкое пространство, и голос его эхом отразился от геоморфоза. — Останови это безумие!

«Безумие ещё впереди, друг мой, — голос Франца проявился в сознании Серанэта, покалывая в затылке ощущением присутствия, вместе с тем, как кристальный взгляд пронзил Бога Верности сквозь разделявшее их пространство. — С тобой мы поговорим позже».

Серанэт поднял своё оружие, направив лезвие на Франца, и нажал кнопку: с треском из металла когтя вырвалась молния, устремившись вперёд. Франц не двинул и пальцем — но пространство между ним и Серанэтом исказилось, и в облаке пара из ниоткуда появился металлический диск; ударившись об него, молния исчезла, оставив после себя резкий запах озона.

Ещё одна молния, на этот раз тёмно-фиолетовая, вырвалась из когтя-лезвия, и, ветвясь, сжигала травинки под собой на поляне. Франц, наконец, посмотрел на Бога Верности — фиолетовые кристаллы глаз сверкнули молчаливым упрёком, и Серанэту показалось, что его сердце сжали металлической клеткой. Снова марево полупрозрачного пара, и тёмная молния растворилась в нём, не оставив и следа.

Серанэт рвано вздохнул.

— Персиваль, назад! Контролируй себя! — прокричал он в отчаянии.

«Если бы он тебя слышал, он бы видел и меня», — пронзил разум Серанэта всё тот же голос.

Серанэт кинулся вперёд, протянув руку к Персивалю, но стоило ему сделать шаг, как пространство между ним и Францем словно начало растягиваться. Он бежал со всех ног, но с каждым мгновением Франц и Персиваль удалялись от него всё сильней; присутствие жгло затылок, голова кружилась, и Серанэт чувствовал, что скоро сознание покинет его — и в последний миг перед тем, как упасть на землю без чувств, Бог Верности увидел, как недвижимое тело Персиваля мягко поднялось в воздух и поплыло вслед уходящему Францу.

***
Где-то шумела вода.

Звук был ненавязчиво мягким, и Персивалю казалось, что время от времени он чувствует холодные капли на своей коже.

Вода шумела совсем близко, обдавая своим влажным ароматом, будто Персиваль просто закрыл глаза рядом с фонтаном.

Воспоминания постепенно возвращались, и Персиваль вспомнил всё — от сомнений до неразумного отчаяния.

Но мягко текущая вода смывала все тревоги.

Персиваль снова открыл глаза.

Он лежал на небольшом прямоугольном диване у стены сияющей белизной комнаты строгих гладких очертаний. Небольшие узкие водопады стекали по её углам, у стены стоял длинный стол, над которым слабо сиял графиками и шкалами широкий экран. Окна в комнате отсутствовали, и свет давали длинные белые лампы, скрытые за потоками воды — но одна стена была частично стеклянной. С дивана не было видно ничего за этим стеклом, кроме такой же белой, как здесь, поверхности, уходящей из поля зрения, поэтому Персиваль лёгким движением скинул ноги на пол и встал.

Место было ему незнакомо — но он не чувствовал тревоги. Мягкий неосязаемый воздух, не тёплый и не холодный, тихий шум воды и приятный белый свет — это всё было похоже на Кубус, но с каким-то оттенком неясного умиротворения, которое словно пронизывало даже каждую линию на белых стенах, испещрённых прямоугольным орнаментом. Персиваль подошёл к двери в стеклянной стене — бесшумно она отошла в сторону, открыв ему путь.

Рыцарь шагнул за дверь. Слева от него раскинулся просторный округлый зал: дальняя стена его была целиком из стекла, и яркие лучи дневного солнца освещали широкое пространство. Зал был почти пуст: лишь большой экран на левой стене, письменный стол перед ним и небольшой бассейн в полу справа — и больше ничего. Пол в зале не доходил до окна и обрывался, и обрыв неизвестной глубины был огорожен невысоким полупрозрачным забором; через него до самого окна вёл широкий мост, а на его конце…

Персиваль медленно, шаг за шагом приближался к фигуре, стоящей спиной к нему на конце моста. Отливающие серебром волосы стянуты в хвост, лёгкая белая мантия, стягивающая талию серым поясом, в правой руке — трость, изящные туфли с квадратными носками. Персиваль признал этого человека сразу же, стоило ему лишь увидеть, но…

— Подойди ближе, Персиваль, — прозвучал на фоне глухого шума воды знакомый голос Франца.

Персиваль так же медленно ступил на мост. Слева и справа в углублениях у окна прятались мягко сияющий фонтан и рояль — небольшой, чёрного цвета. Персиваль подошёл к окну и встал рядом с человеком, чьи фиолетовые глаза неотрывно смотрели на раскинувшийся за широким стеклом далеко внизу город Кубуса. Под шум воды они стояли молча, не считая минуты и думая каждый о своём — пока человек с тростью не сказал тихо:

— Посмотри на это, друг мой. Перед тобой прекрасный мир, который я создал в надежде, что здесь люди будут счастливы. Мир, где люди добры друг с другом и вдумчивы в поступках, где нет нужды в необходимом и есть общая цель. Мир, где нет места зависти, сеявшей раздор на Земле. Скажи мне, Персиваль… Был ли ты счастлив, находясь в этом мире?

Персиваль задумался на пару секунд.

— Думаю, да. Большую часть своей жизни, — ответил он.

Персиваль посмотрел на человека рядом с собой — внешность, манера держаться были ему до боли знакомы, но сейчас читалось в нём что-то волевое, что-то непоколебимо твёрдое; и только сейчас ему удалось разглядеть этого человека в деталях. С удивлением Персиваль обнаружил тонкие морщины в уголках его глаз, заметил его дыхание, разглядел каждый волос, аккуратно лежащий рядом с другими. Эти странные глаза удивительно гармонично сочетались с его лицом, они были ему гораздо роднее предыдущих — Персиваль не помнил, каких.

— Вы правда Агмаил? — спросил он тихо, но его голос был ясно различим среди тихого шума воды. Человек с тростью кивнул. — Где мы?

— Мы у меня дома, — ответил Бог Разума. — Даже у меня есть место, где я живу.

— Красиво, — сказал Персиваль, бросив взгляд на фонтан.

— Благодарю тебя, — Агмаил кивнул. — Я сбился со счёту, сколько раз я перестраивал это место. Видишь ли — за три тысячи лет даже самая приятная обитель со временем надоедает.

Персиваль промолчал, согласившись. Вода тихо шумела где-то слева, наполняя воздух прохладным влажным ароматом. Персиваль прикоснулся пальцами к стеклу — тёплому и гладкому.

— Почему я здесь? — спросил он. — Вам что-то от меня нужно?

— Нет, друг мой, — сказал Агмаил тихо. — Просто я знаю — у вас много ко мне вопросов. Особенно после того, что сказал вам Серанэт — а он многое сказал, я уверен.

— Тогда могу я узнать правду? Что же всё-таки происходит в этом мире? Двух мирах?

Глаза Агмаила оторвались от сияющего в лучах солнца города за окном и взглянули на Персиваля. Пусть Рыцарь и считал себя высоким, казалось, что Агмаил посмотрел на него, как на равного.

— Конечно, — ответил он. — С чего бы ты хотел начать? Здесь я не могу читать твой разум, да и присутствие всегда с непривычки потупляет рассудок, поэтому всё-таки придётся говорить точней.

— В чём смысл этой войны? — Персиваль нахмурился. — Зачем обманывать Айлинерон, заставляя людей бороться друг с другом? Неужели не было лучшего варианта?

Агмаил улыбнулся, прикрыв глаза — улыбка была знакомой, той самой, что так часто посещала лицо Франца.

— Видишь ли, Персиваль… Люди не могут совершенствоваться, не будь у них конкуренции, принуждения. Им всегда нужен соперник. А совершенствоваться необходимо, друг мой — ты наверняка уже знаешь про Эйонгмера, про то, что он дал Айлинерону и о чём предупреждал, — Агмаил изучающее посмотрел на недоверчиво поднявшего бровь Персиваля. — Да, настоящие Атексеты появятся очень скоро, и весь тот путь, что мы прошли за эти три тысячелетия, для того, чтобы не погибнуть в бою с ними. Когда люди только начали заселять эту планету, когда Кубуса ещё не было даже в планах, люди жили в мире и согласии друг с другом. Мой друг Талемер вёл их за собой… Но при лидерстве Талемера, каким бы талантливым он ни был, Айлинерон впал в бездействие. Мне было больно видеть, как дети Лорикса, люди, чьим предназначением Первый Набла назначил безграничное развитие, тратят свои жизни впустую. А потом появился Эйонгмер.

Персиваль внимательно следил за лицом Агмаила, пытаясь уловить хоть одну промелькнувшую случайно эмоцию, пытаясь понять о мыслях Бога Разума чуть больше, чем он позволяет узнать, но ни один лишний мускул не дёрнулся, выдавая тайны, сколько Персиваль ни смотрел. Лишь кристаллы глаз шевелились вместе с тем, как Агмаил оглядывал открывавшиеся перед ним просторы Кубуса.

— Незадолго до прибытия этого странного человека я открыл для себя расщепление сознания, — продолжал Бог Разума. — И по странному совпадению именно благодаря этому я стал единственным, кто оказался способен контролировать все те технологии, которые Эйонгмер привёз с собой. Как дар Человечеству он помог мне возвести Кубус и облагородить Левен, а как предупреждение — показал мне осколки грядущей войны. Он показал оружие Атексетов, его разрушительную мощь, которая потрясла меня до глубины души — а также позволил мне прочитать его разум, где я увидел, что ожидает нас. Ты не видел войны, Персиваль… Зато я видел. Война — это не победа, не торжество и не пир, нет: война — это смерть, война — это страдание, крики погибающих, но не умерших, слёзы потерявших и осколки надежд отчаявшихся. Я сделал всё, чтобы в моём мире не знали этого. Чтобы три тысячи лет люди верили, что в любой войне победа будет за ними, и убеждались в этом раз за разом.

— Вы сказали, что вы смогли пользоваться тем, что принёс с собой Эйонгмер. Я правильно услышал? — Персиваль с подозрением приподнял бровь.

Агмаил бесшумно посмеялся и пожал плечами.

— Намекаешь на машину Атексетов у Зормильтона, я прав? — В глазах его проскочила озорная искорка. Персиваль кивнул. — Что же, да, машина та действительно была привезена Эйонгмером, однако даже он сам не знал до конца её устройства. Что-то заставило Эйонгмера покинуть свой мир раньше, чем он успел получить всю необходимую ему информацию. Боюсь, я не знаю, что. Эйонгмер не был носителем знаний, к моему большому сожалению.

— Когда я впервые увидел технологии Атексетов, я задался вопросом, — Персиваль прищурился, взглянув на сверкающий вдалеке океан. — Почему же нынешние Атексеты так непохожи на тех, что оставили ту машину? Я размышлял очень долго, и бесчисленное множество раз терялся на своём пути, не помня выводов, к которым пришёл. И лишь через много лет, когда я понял, что лишь в Истребителе мои мысли неприкосновенны, я начал размышлять там, в другое время ставя на эти мысли запреты. Я знаю, что вы не хотели, чтобы я это делал — но почему?

Агмаил сдвинулся с места и жестом пригласил Персиваля за собой. Они спустились вниз, к фонтану, где рядом с небольшим столом стояло два изящных белых кресла. Пригласив Персиваля присесть, Агмаил указал рукой на пейзаж за окном и сказал:

— Все люди здесь счастливы, потому что они живут в идеальном мире. Я следил за их мыслями и корректировал их, если чувствовал, что эти мысли могут привести тех людей к несчастью. Но я не всемогущ, Персиваль, — Агмаил откинулся на спинку кресла, мечтательно посмотрев вдаль. — Хоть и хотел бы им быть. Тебя я не смог сделать счастливым, потому что ты — моё самое способное дитя. Ты смог обойти мои возможности контролировать твой разум, и прошло бы ещё немного времени — догадался бы, что под именем Франца всю твою жизнь к тебе приходил именно я. Но, к сожалению, этому не суждено произойти.

— К сожалению? — Рука Персиваля рефлекторно потянулась к карману, но ручки там больше не было. — Возможно. Но даже сейчас я до конца не понял, в чём же смысл существования Франца. Неужели способностей через Систему читать разумы людей не хватало, чтобы понимать их, или же Франц был нужен как психолог? Эти гипотезы навскидку слишком просты, чтобы объяснить произошедшее. В чём-то был смысл Франца, я ведь прав — в чём-то важном лично для вас?

Агмаил отвёл взгляд от пейзажа за окном, и волевой гипнотический взгляд фиолетовых глаз встретился со взглядом Персиваля, пустив холодок по спине Рыцаря. Однако вслед за этим лицо Бога Разума осветила сдержанная улыбка.

— Друг мой, — сказал Агмаил негромко. — Франц — это я. Ещё тогда, на Земле, меня назвали так при рождении в честь одного известного композитора, и стоило мне вырасти, как я понял, что его музыка мне совсем не по душе… Но имя стало мне родным. Представь себе, как я тысячи лет жил жизнью Бога, управляя этим миром, видя, как рождаются и умирают поколения, слыша голоса, обращённые ко мне, лишь в молитвах. Но я человек, Персиваль. И мне нужны были те, с кем я мог поговорить, как человек с человеком, я хотел почувствовать себя живущим в этом мире, а не обязанным ему. Забавно… В моём мире счастливых людей я и оставался последним несчастным. И поэтому однажды я снова сошёл на поверхность Кубуса как Франц — как человек, а не как Бог.

Персиваль с усилием разорвал зрительный контакт и взглянул на мир за окном. Странное чувство наполняло его — чувство того, что он начинает понимать этого странного собеседника, понимать его действия, его мировоззрение. Он не до конца принимал то, что делает Агмаил, но теперь многие его решения наконец-то обретали смысл.

— Когда-то давно там, на Земле, ещё до появления Первого Наблы люди говорили между собой о их Боге, — сказал Агмаил мечтательно. — Тот Бог был совершенно иным — никто не мог доказать его существования до того момента, как отреклись от него окончательно, но уповали на его милость, молились в храмах, устремив взгляды к небу. Много историй ходило о том Боге, и люди верили в них, считая истиной. Не мне судить, истиной ли они были на самом деле, но одна мне особенно нравится.

Агмаил коснулся своей трости, и на столе в мареве прозрачного пара появились две чашки.

— Кофе, Персиваль. В напоминание о нашей дружбе.

Рыцарь осторожно поднял чашку со стола и сделал глоток. На вкус — латте с молоком рецепта Мерсенна. Вкус, знакомый ему чуть ли не всю жизнь.

— Через много тысяч лет после сотворения Богом мира люди погрязли в пороках. Мир их был грешен и оттого несчастен. Сойдя с пути Бога, люди обрекли себя на ссоры, войны и зависть, и, видя это, Бог сошёл на Землю в облике человека. Называли того человека Сыном Божьим, и он творил чудеса, уверяя людей в своей природе. Но немногие пошли за Сыном Божьим, слушая его речи, а власть имеющие увидели в нём угрозу себе. Схватили они Бога и мучили его до смерти, но счастлив был Бог, ибо смертью своей искупил он грехи всего Человечества.

Агмаил взглянул на Персиваля и удовлетворённо кивнул, видя, что тот понимает.

— Да, Персиваль, история эта многим приукрашена, да и мораль её на сегодня устарела… Но на Кубусе я и Агмаил, и Франц: и Бог, и Сын Божий. Лишь одна ключевая деталь здесь отличается: я спустился к людям не ради прощения их грехов, а чтобы искупить свои.

Персиваль сделал ещё один глоток кофе. Мягкая сладость сменилась приятной горечью у основания языка, появившейся и исчезнувшей плавно, как мысль.

— Из сказанного следует, что вы были грешны, мой Бог, — ответил Персиваль. — Если не секрет, то в чём же?

— Я не помню, — Агмаил грустно взглянул в окно. Лицо его словно потускнело. — Я чувствую, что забыл что-то, очень важное для себя — а вместе с ним и ключ ко многим фактам моей жизни, ныне ставшим загадками. Поэтому я знаю, как ты себя чувствовал, Персиваль — тогда, в комнате триста шесть. Открой свой блокнот, друг мой. Ты в него так давно не заглядывал.

Словно электрический импульс пронизал тело Персиваля с ног до головы. Почти машинальным движением он запустил руку в глубину своей формы и нащупал блокнот — тонкий, почти неосязаемый. Давно забытый. Руки Персиваля вспотели вместе с тем, как тот расщепил своё сознание. Пальцы приклеивались к тончайшим листам бумаги, открывая всё новые записи, с первых — знакомых — до последней.

— Так значит, вот, о чём она тогда говорила… — проговорил Персиваль, вспоминая события битвы, в которой он встретил вовсе не обычный Атексетский дрон — Истребитель Линис.

— Я уже не веду счёта случаям, когда приходилось блокировать чьи-либо воспоминания, — признался Агмаил. — Процедура простая, но требует осторожности, чтобы не повредить личность. Фактически, я просто накладываю запрет на какое-то впечатление, и если поднять в памяти его элемент — удастся восстановить и всё остальное. Но от страницы блокнота тебе не вспомнить то, что ты видел в комнате триста шесть. Однажды я покажу тебе это снова — но не сегодня.

«Агмаил стирает память — потеря памяти — рассказы Лориана о людях Дна — люди Дна не помнят, как попали туда — Агмаил, возможно, причастен. Класс вероятности С».

— Люди, что жили на Дне, тоже не помнят своей истории, — сказал Персиваль. — Лориан говорил, что словно фрагмент их жизни был вырезан из памяти. Вы знаете что-то об этом?

— Всё просто, друг мой, — ответил Агмаил непринуждённо. — И Дно, и люди там, и их амнезия — моих рук дело. Видишь ли, Персиваль — Эйонгмер рассказал мне кое-что о ходе войны. И в какой-то её момент весь Айлинерон вынужден будет скрываться в этом забытом мире, там, где Атексеты нас не найдут. Дно необходимо нам для выживания, а его жители необходимы для выживания ему. Поэтому там живут люди, Персиваль.

— Но постойте, — Персиваль в недоумении взглянул на Агмаила. — Разве не противоречит это идее о том, что на Кубусе все должны быть счастливы? Судя по рассказам Лориана, о счастье там не может идти и речи.

Агмаил прикрыл глаза и глотнул кофе.

— Лориан был воспитан преступником и революционером, Персиваль. Романтиком, который мечтал разрушить тихий и спокойный мир, живущий хоть скромно, но спокойно и по своим правилам. Я не до конца притупил воспоминания Айзека Севериса о Кубусе, и он жил на Дне, мечтая туда вернуться. Это рискованный ход, если не знать, что он окупится, родив такой алмаз, каким стал Лориан.

— И вы знали… — проговорил Персиваль вместе с тем, как к нему приходило понимание масштабов той информации, что дал Агмаилу Эйонгмер.

— Всё это — часть плана, друг мой, — подытожил Агмаил. — Кубус, Дно, Лориан, Рыцари — это всё необходимо лишь для одной цели: выживания. Думаю, немногие миры способны выстоять перед сокрушительной мощью Атексетов, но мы выстоим, потому что мы знаем о них. Некогда один из древних жителей Земли сказал слова, прошедшие сквозь тысячелетия: «Si vis pacem, para bellum». Хочешь мира — будь готов к войне. Мы готовы, Персиваль.

Рыцарь повернул голову и встретился со взглядом Агмаила. Фиолетовые глаза словно источали стальной холод, на лице не было и тени мечтательности, присущей некогда Францу. Но на этот раз Персиваль не почувствовал тревоги — от этого взгляда его наполняла уверенность, и он чувствовал, что способен в одиночку встать между Кубусом и Атексетами. Между Айлинероном и врагом.

— Когда они прибудут? — спросил глава Железных Рыцарей.

— Они уже здесь, — ответил Агмаил и мягко поднялся с кресла.

Бог Разума поднялся по лестнице — из-за белой мантии казалось, что он летел — и подошёл к широкому экрану на стене. Когда Персиваль занял место рядом с ним, экран показал изображение.

***
Дредноут «Эвио-17», колоссальная метапластовая сфера, пронизывал космическое пространство за орбитой Кубуса, направляясь в сторону Левена в окружении четырёх меньших кораблей — но всё таких же опасных. Это было подкрепление к ударным космическим силам Айлинерона, которое должно позволить людям захватить более низкую орбиту, отбив неприятеля ближе к поверхности. В центре капитанского мостика парил в невесомости капитан Ренеро, мужчина в годах и с небольшой бородой, следя через нейру за информацией по положению группы. Кроме него в широком пространстве мостика находилось ещё четыре человека, но даже у них было немного работы в этой спокойной части открытого космоса. До конца полёта оставалось ещё два дня по часам Кубуса, поэтому активности в рубке не ожидалось.

— Капитан, — разрушил тишину голос навигатора Смита. — По направлению сто тридцать пять — двадцать пять наблюдаю искажение изображения. Начинаю проверку систем наблюдения на исправность.

— Принял вас, Смит, — ответил капитан и прищурил глаза.

В нейру капитана Ренеро поступил сигнал с камер, и он навёл картинку на указанное направление. Пару секунд он изучал изображение, а затем сказал:

— Это не неисправность, это объект. Оценить размер, траекторию и возможность столкновения.

Несколько десятков секунд прошли в тишине, после чего Смит встревожено ответил:

— Угловой размер одна сотая, траектория пересекается с нашей с вероятностью класса С через пять минут.

— Принял вас, — ответил капитан. — Команду на мостик.

Через минуту за пультами управления дредноутом уже кишело полтора десятка человек, настраивающих систему манёвров для возможного процесса уклонения. Капитан Ренеро хладнокровно управлял командой — за его карьеру ему не раз приходилось уклоняться от космических тел. В то же время второй навигатор занимался анализом обнаруженного объекта для большей эффективности процесса.

— Маневровые двигатели настроить на девяносто — двести девяносто пять, эскадре построиться в плоскости девяносто — сто пятнадцать, гироскопы в режим боевой стабилизации, — отдавал приказы капитан Ренеро. — Навигатор Лейн, доклад.

— Форма объекта сферическая, диаметр — один километр сто шесть метров, альбедо ноль, излучение отсутствует, — встревожено ответил Лейн. — Пространственные искажения не наблюдаются, электрическое и магнитное поле отсутствует…

Капитан нахмурился и погладил бороду пальцами. Судя по докладу, это точно не может быть чёрной дырой, что радует — но для астероида показатели слишком уж идеальны. Нулевое альбедо означало, что объект не отражает попадающий на него свет, что из известных людям материалам свойственно только искусственным. Означает ли это, что команда имеет дело с рукотворным объектом? Но тогда почему он не испускает даже инфракрасный свет, что соответствует температуре объекта вблизи абсолютного нуля?

— Маневровые двигатели и гироскопы в режиме, эскадра докладывает о готовности к манёвру, — доложила старший штурман Шми. — Ждём вашего сигнала, капитан.

— Принял вас, — ответил капитан.

«Что же ты такое?»

Капитан уже видел объект без приближения. Это был чёрный шар, затмевающий звёзды, который терялся на фоне такого же чёрного космоса. Слишком большой для космического корабля, слишком сферический для космического объекта.

И тут багровый проблеск мелькнул на его поверхности.

Сначала капитан Ренеро подумал, что ему показалось — но мелькнул второй, третий, четвёртый… Проблески становились всё чаще, пока весь шар не покрылся тёмно-красным вихрем. Команда дредноута зашепталась. И когда вихрь рассеялся, из-под него показалось нечто совершенно непонятное.

— Докладывайте, навигатор Лейн.

— Форма объекта сфероидная рваная, альбедо десять процентов, излучение инфракрасное с пиком двести кельвин… — навигатор старался говорить ровно, но голос его пару раз сбился. — Остальные параметры неизменны, предположительна искусственная природа.

«Что это?..»

Капитан нахмурился и невесело улыбнулся.

— Всем кораблям: к исполнению протокола по контакту приступить экипажу Аргон-четыре, — отдал он приказ. — Передать все сигналы на Кубус.

— Аргон-четыре, протокол исполняю, — услышал через нейру капитан.

Протокол по контакту был специально разработан для ситуаций, когда возможна встреча с представителями или технологиями неизвестных цивилизаций. Задачей протокола было обеспечение безопасности обеих сторон при максимальном объёме полученной об объекте информации. Но сейчас…

— Капитан, сигнал Аргон-четыре потерян! — обеспокоенно донёсся голос координатора. — На датчиках корабль не наблюдается!

— Стадия протокола? — прорычал Ренеро.

— Перешли ко второй…

— Все орудия в боевой режим, цель — объект, готовь протокол боевых манёвров, ждать моей команды! — голос капитана был громоподобен.

— Орудия в боевой готовности!

— Сигнал Аргон-один потерян! Корабль пропал с датчиков!

— Протокол в силу, орудия — огонь!

Капитан Ренеро переключил всё своё внимание на наблюдение оставшихся кораблей эскорта. Очевидно, объект был либо неразумным, либо враждебным — иначе нельзя было объяснить атаку на бездействующий корабль. В любом случае, он представлял угрозу высшего класса, и протокол предписывал уничтожение всеми силами без оглядки на ценность информации. И тут прямо на глазах капитана слабо сияющий снаряд ударился о корабль Аргон-2, сфера непроглядной тьмы поглотила его — а в следующий миг в этом направлении видны были только звёзды.

— Сигнал Аргон-два потерян!

— Канонир, меткость? — прогремел голос капитана.

— Фиксируем попадания, урон незаметен!.. — прокричал главный канонир.

— Роторные пушки в комбинационный режим, выпустить не-цели, кинетические снаряды электризовать, огонь без команды!

— Есть выпустить не-цели!

— Сигнал Аргон-три потерян!..

— Комбинационный режим готов…

— Не-цели пропали с датчиков!

— Кинетические снаряды не наносят урон!

— Роторные лучи не достигают цели!

— Аннигиляторную торпеду готовь!!! — голос капитана почти расколол дредноут.

— Есть аннигиляторная торпеда…

— Капитан, система не отвечает! Похоже, что…

***
Персиваль медленно повернул голову. Его широко открытые глаза ошеломлённо посмотрели на Агмаила.

— Он уничтожил эскорт, затратив на каждый корабль по одному выстрелу? Бесследно?.. — проговорил он.

Агмаил лишь кивнул, не отводя взгляд от потухшего экрана.

— Объективно, это куда более мощное оружие, чем то, которым владеет Кубус сейчас, — сказал Персиваль. — Роторные пушки не нанесли ему вреда, кинетические снаряды — тем более.

— Ты намекаешь, что мы не готовы к этой войне, — сказал Агмаил, и в голосе его чувствовалась сталь. — Но ты не прав. Уничтожить маленькие корабли Атексетов — одно дело, и совсем другое — уничтожить весь Атексетес, с которым столкнулся капитан Ренеро. И я скажу больше — с конвертером Зормильтона — Мацело у нас есть шансы встать на одну ступень с тем врагом, что ты только что увидел. Верь мне, Персиваль. Мы не отдадим наши миры без боя.

Осознание вдруг посетило Персиваля, и ему потребовался лишь миг, чтобы сформулировать вопрос.

— Что вы сделаете с мнением людей? — спросил он. — Ведь все жители Кубуса привыкли к загнанным в угол Атексетам, а жители Левена не знают, что на Кубусе их ждут союзники.

Агмаил развернулся и снова посмотрел в окно.

— Я поступлю с ними так же, как в тот момент, когда разделились Кубус и Левен. Система уже давно запрограммирована на Второе Забвение, которое перестроит память всех людей, чья нейра подключена к ней. Думаю, мне не стоит объяснять, что твою память мне тоже надлежит изменить, — и Агмаил недвусмысленно взглянул на Персиваля.

«Думай же», — говорил себе в мыслях Рыцарь. Прошла секунда — Агмаил вряд ли заметил — и Персиваль сказал:

— Вы не можете это сделать. Ваш с Серанэтом договор обязывает вас не трогать всё то, что касается его исследований, а моя память содержит информацию об одном из важнейших его экспериментов. Мне нет смысла обманывать вас.

И Агмаил улыбнулся — доброй, весёлой улыбкой.

— Как Серанэт ни был зануден, его ловкость снова меня поразила, — сказал он, и его лицо приобрело немного грустный вид. — Что ж, друг мой… Готов ли ты остаться единственным на Кубусе, кто знает правду, готов ли ты хранить тайны, что я тебе рассказал, хотя бы до того момента, как Айлинерон будет спасён от Атексетов? Готов ли оставаться моим другом?..

Персиваль замешкался — такой реакции Агмаила он присвоил класс вероятности D: один из самых низких.

— Да.

Агмаил подошёл к Персивалю и протянул ему руку.

— Тогда я поручаю тебе твою последнюю миссию, — сказал он. — Не дай Айлинерону пасть от действий Атексетов любой ценой, которую сочтёшь нужной. Ты уже принял однажды это рукопожатие, и сейчас бояться его тоже не имеет смысла, уверяю тебя.

Персиваль протянул руку и сжал ладонь Агмаила. Холодные пальцы Бога Разума сжались в ответ.

— Я люблю этот мир, Персиваль. Береги его и ты.

***
Гвен сидела на набережной у Океана № 1, глядя в тёмное звёздное небо. Где-то там, вдалеке, сиял желтоватым светом Левен — цитадель врага, которой скоро уж суждено рухнуть. Тёплый ветер двигал лопасти ветряков, и их длинные тускло светящиеся полосы рассекали тьму ещё одной ночи на Кубусе.

Вдруг Гвен почувствовала ласковое покалывание присутствия. Мысли покинули разум, оставив лишь ночь и лёгкий ветер. На миг она увидела на краю поля зрения знакомую белую фигуру с тростью в руке, и будто две ладони бережно опустились на её плечи. А затем фигура пропала.

Навсегда.

Гвен сидела на набережной Океана № 1 под широким звёздным небом. Где-то там, из глубин холодного космоса двигался к людям безобразный, ужасающий враг, битва с которым вот-вот начнётся. Тревожный ветер толкал лопасти ветряков, и их длинные мерцающие полосы рассекали тьму последней мирной ночи.

И началась Война.

***
Поутру ты открываешь веки,
Перед взглядом — синева небес.
Вожделенней нет для человека
Места жить, чем эти земли грез.
На ногах не чувствуешь ты веса,
Тяжесть лет не искривляет спин,
И не угрожают из тьмы леса
Те, кто клином вышибает клин.
И, поднявшись на ноги, умывшись,
Взглядом охватив всю ширь земли,
Ты и я, друг другу поклонившись,
Рай творим. В Раю мы — короли.
И из ветхозаветных прорицаний
Фундаментом бесчисленных побед
Среди похвал, восторга, восклицаний
Поднялся мир, всевластия обет.
Взглянув на свет, стараньем сотворённый,
Ты улыбнулся. Капнула слеза,
И вместе с Солнцем меркнуть обречённый,
Ты медленно закрыл свои глаза.
За вéками же — тьма и беззаконье.
Горят сердца, за ратью гибнет рать,
И лес доисторических деревьев
Сверкает взглядами желающих сожрать.
Сожрать наш Рай, что создавали долго
Сестра и брат, а с ними ты и я.
Сожрать, а там с ухмылкою исторгнуть
Изорванную вечность бытия.
Гигантом тысячеголоворуким
Предвестником неписаных грехов
Всенепроглядным и отвратным, жутким
Свистело облако враждебных голосов.
Копьём пронзая тысячные латы,
Лицо рукою вытерев от слёз,
С лучом рассвета открывал глаза ты,
Чтобы вновь проснуться в мире грёз.

Оглавление

  • I
  •   Глава 1. Запреты
  •   Глава 2. Присутствие
  •   Глава 3. Любознательность
  •   Глава 4. Эхо забытых дней
  •   Глава 5. Ясность сознания
  •   Глава 6. Вопросы без ответов
  • II
  •   Глава 7. Мысли и выводы
  •   Глава 8. Сущность и впечатления
  •   Глава 9. Поиск и доверие
  •   Глава 10. Искусство противостоять
  •   Глава 11. Конец бесконечного
  • III
  •   Глава 12. Размышления и откровение
  •   Глава 13. Растерянность и решимость
  •   Глава 14. "Атексеты"
  •   Глава 15. Последний день мира
  •   Глава 16. Агмаил