КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471189 томов
Объем библиотеки - 689 Гб.
Всего авторов - 219759
Пользователей - 102129

Впечатления

vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Colourban про серию Малахольный экстрасенс

Цикл завершён.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Малов: Смерть притаилась в зарослях. Очерки экзотических охот (Природа и животные)

Спасибо большое за прекрасную книгу. Отлично!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Ювелир. Драконья Игра (fb2)

- Ювелир. Драконья Игра (а.с. Ювелир -2) 1.3 Мб, 394с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Наталья Сергеевна Корнева

Настройки текста:



Наталья Корнева Ювелир. Драконья Игра

Глава 1, в которой игры жестоки, а воспоминания — невыносимы

Голос ящера, тягучий, липкий, был подобен густому клейстеру.

В этом клейком голосе правитель Ледума чувствовал себя, как муха, увязшая в меде, когда каждое движение делает всё более беспомощным и неумолимо приближает конец.

Медлительно текущая в жилах золотая драконья кровь давала стойкий иммунитет к ментальному воздействию, однако ощущения всё равно были не из приятных. Мозг же обычных людей полностью терял контроль над телом. Неслышимый голос ящера был как волна, как особого рода сигнал. Мозг пассивно принимал этот сигнал и интерпретировал его как боль… или же как наслаждение.

Всё зависело от желания дракона.

Вот сейчас, к примеру, судя по растекающейся на красивом лице Севиллы отстраненно-блаженной улыбке, по её поплывшему голубому взгляду, дракон предпочел наслаждение. Что ж, тем разительнее будет контраст.

— А ты бы что выбрал, Эдвард?

Альварх хитро прищурился и тембр льющегося драконьего голоса едва заметно изменился, выводя жертву из сладкого оцепенения.

Молодая женщина словно очнулась от сна наяву и испуганно посмотрела на правителя. На по-детски милом лице появилось потерянное и какое-то жалкое выражение, глаза расширились.

— Что… это? Что происходит? Они говорят со мною. Они звучат! Голоса… в моей голове!

Повинуясь властному зову, Севилла как-то странно вывернула шею, глядя прямо над собой. Встретившись глазами с ящером, она отшатнулась и на миг лишилась дара речи, изумленная и одновременно устрашенная открывшимся ей диким зрелищем. Прелестный ребенок, как ни в чем не бывало ползающий по потолку, — всё-таки не каждый день доведется увидеть такое. От охватившего её ужаса аристократка попыталась было бежать, но, оглушенная лучезарным взглядом, как обухом, споткнулась и встала, как вкопанная.

— Шепчут… шепчут… — тоскливо забормотала она, улыбаясь беспомощной, полной отчаяния улыбкой. — Почему? я не могу разобрать… слов.

Лорд Эдвард поморщился. Где-то на самой границе слуха он и сам различал этот шепот, неуловимый, неявный, ненавязчивый… становящийся в конце концов невыносимым. Как рокот далекого прибоя, он нарастал и нарастал, и правитель слишком хорошо знал: когда волна наконец отхлынет, голос этот будет продолжать звучать в голове еще некоторое время, в глубоких безднах разума, а затем распадется осколками эха и затихнет. Не пропадет, а лишь затаится в самых темных углах подсознания. И совсем вытравить его оттуда уже не получится.

По крайней мере, заклинатель не знал экзорцизмов, чтобы изгнать этих шепчущих демонов.

— Велите им замолчать, милорд… — вдруг ошалело взвизгнула девица, кинувшись к нему и с неожиданной силой вцепившись в рукав, да так крепко, что тот затрещал по швам, — велите им замолчать!!

Речь женщины постепенно становилась нечленораздельной и сорвалась на непрекращающийся крик. Глаза её остекленели, глазные яблоки стали серыми, как рыхлый истаявший снег. Инстинктивно Севилла зажала уши руками, чтобы не слышать голоса, но то было занятием совершенно бесполезным. Уже вскоре сквозь сжатые добела пальцы потекла темная венозная кровь.

Не шелохнувшись, лорд Эдвард с каменным выражением лица наблюдал за этой кошмарной сценой.

Опять дракон без спроса брал то, что принадлежало ему, и оспорить это право заклинатель не мог.

В такие минуты он ненавидел Альварха сильнее обычного. Так ненавидит ребенок жестокого старшего брата, который ломает и отбирает игрушки, пусть даже не очень-то нужные и может быть даже поднадоевшие. И так как правитель прекрасно знал, что эта самая ненависть и нужна от него ящеру, то отдавался ей без остатка, без контроля.

Однако с каждым разом реагировать становилось труднее: порог чувствительности души всё повышался, уже значительную часть её занимало равнодушие, заполняло парализующее опустошение. Безразличие ширилось, занимало еще больше места в жизни — неизбежная плата злоупотребляющих яркими взрывами эмоций.

Всё сильнее должен был быть стимул, чтобы пробудить ото сна это холодное, оглохшее от канонады сердце.

Севилла тем временем уже почти потеряла голос и, после последних полусдавленных звуков, странных, пугающих, только беззвучно раскрывала рот, как выброшенная на берег огромная рыбина. Правитель выдохнул с облегчением: хоть помещения дворца и были построены на совесть, славясь своей звукоизоляцией, а всё-таки все эти крики здорово действовали на нервы, и без того расстроенные в последние дни.

Если бы только он мог сделать что-то.

Если бы только он мог хотя бы уйти.

— Ну, чего же ты ждешь, Эдвард? — с укором покосился на него с потолка очаровательный мальчик. — Дама молит тебя о помощи. Неужто великий заклинатель не сумеет защитить слабую женщину?

Ах так? Интрига, вызов? Это уже интереснее. Это уже заставляет бежать кровь по жилам немного быстрее.

— Попробую, если угодно, — со смешком оскалился в ответ маг.

Ну что ж, поиграем.

Прикрыв глаза, заклинатель полностью сосредоточился на внутреннем ощущении окружающего пространства — материи, пронизанной тончайшими нитями информационно-энергетических потоков.

Пространства, которое он собирался менять.

Парадный зал в одно мгновенье приобрел совершенно иной, незнакомый облик. От прежнего интерьера не осталось и следа. Прозрачными перегородками, похожими на пленку мыльного пузыря, помещение было разделено на множество мелких квадратных ячеек. Пребывавшая в прострации девица оказалась у одного края, в углу, дракон — там же, где и был, по диагонали у противоположной стены. Оглядевшись вокруг, ящер легко соскользнул вниз и решительно шагнул вперед, сквозь эфемерную преграду. Та немедленно почернела за его спиной. Мальчик с любопытством оглянулся, оценивая суть произошедшего. Девица, двигаясь как тряпичная кукла, также сделала шаг, и стенка еще одной клетки стала непроницаемо-твердой.

— А, решил превратить нас в пешки, гроссмейстер? — добродушно рассмеялся ящер, совершая второй ход. — Какая милая шалость. Не обижайся, Эдвард, но в подобной игре я предпочел бы видеть соперником хотя бы этого твоего цепного пса, Винсента. В вычислении вариантов он хорош.

Несмотря на насмешливые слова, дракон жмурился от удовольствия, и золотые глаза медленно затягивались полупрозрачной пленкой третьего века. С каждым сделанным шагом свободного пространства в зале становилось всё меньше, непроходимыми барьерами оно было перегорожено тут и там, превращаясь в лабиринты, где оставалось всё меньше возможных ходов.

Наконец вариантов осталось совсем немного. Просчитав их все, лорд Эдвард с досадой понял, что проиграл. Вывести Севиллу из зала или закрыть в безопасной клетке не получится. Большее, что сможет сделать — затянуть партию до самого конца, пока свободной не останется одна-единственная стенка клетки. И тогда последним допустимым ходом дракон войдет в неё, надежно заперев за собой. Жертва будет поймана, игра окончена. Партия!

Что ни говори, а играть с драконами — занятие неблагодарное. Пожалуй, еще быстрее дело бы кончилось, вздумай он меряться силами, а не интеллектом.

Но, черт побери, существовали же прежде легендарные драконоборцы, которые умудрялись как-то одолевать этих трижды проклятых неуязвимых существ! Сам лорд Эдвард в теории отыскал пока только один способ — добраться до дракона, пока тот находится в беспомощном пограничном состоянии, в тщательно спрятанном месте перетекая из одного тела в другое. В летаргии рождения. Но этот процесс происходил крайне редко. На долгой памяти правителя — всего один раз.

О, и лучше бы его память не сохранила тех безобразных воспоминаний!..

Лорд Эдвард едва заметно вздрогнул, мысленно возвращаясь в прошлое.


— …Эдвард, ты знаешь, конечно же, из древних текстов, что даже драконы смертны, — на сей раз ящер явился ему в обличье человека очень преклонных лет, на вид хоть и совершенно высохшего, но по-прежнему крепкого и жилистого. — Увы, смерть приходит и за нами. Я уже чувствую её слабое дыханье на своем лице. Я оттягивал этот момент, как мог, но всё же он неизбежен. Я должен умереть не позднее следующего новолуния.

За прошедшие годы правителю Ледума многое довелось узнать об особенностях жизни старейшей расы. Слышал он и об этом завораживающем ритуале, позволяющем дракону обрести новое рождение. Итак, Альварху, по всей вероятности, требовался сосуд для сохранения его сущности на долгое время летаргии. Должно быть, для ящера выбор сосуда — крайне волнительный процесс, ведь он сопряжен с различного рода опасностями, неудобствами и, как ни крути, значительным риском.

Осознавая всю важность разговора, лорд Эдвард, тем не менее, лишь коротко кивнул, ничего не сказав в ответ.

— Можешь вздохнуть свободно — я покину тебя на пятнадцать-шестнадцать, а может, и на двадцать лет. Надеюсь, ты не слишком-то раскачаешь баланс за это время. Однако прежде… мне нужно от тебя кое-что. Только одна услуга.

Лорд Эдвард помимо воли насторожился. Когда доходило до дела, Альварх не утруждал себя вежливыми прелюдиями — просто давал распоряжение, и всё. Правитель испытующе посмотрел дракону прямо в глаза — те были такими же лучезарными, как и обычно.

Удивительно, но по мере старения ящеры могли принимать вид человека только соответствующего возраста. В первые годы после рождения они принимали вид ребенка, затем подростка, молодого человека, мужчины в самом расцвете сил и так далее — вплоть до облика почтенного старца. Но глаза всегда оставались неизменными. Глаза не имели возраста.

Однако на сей раз, приглядевшись внимательнее, заклинатель всё же отметил в них какую-то странную прозрачность, которой не бывало прежде. Тело дракона словно бы таяло, растворялось, постепенно исчезая из этого мира. Светоносное существо медленно угасало, подобно сиянию фонаря, в котором заканчивается масло.

Несомненно, глядя на это, становилось ясно, что Альварху срочно требуется новое вместилище духа.

Меж тем требования к женщине, которой выпадала сомнительная честь стать сим временным сосудом, были велики. Во-первых, и самое главное, она обязана была быть чиста. Ни мужчина, ни другая женщина никогда не должны были касаться её. Учитывая современные реалии Ледума, найти такую здесь было чрезвычайно сложно, исключая, конечно, совсем уж юных созданий. Однако тут, в противоречие первому, вступало в силу второе обязательное требование: девица должна была полностью созреть и находиться на пике своей фертильности, дабы иметь силы выносить такой страшный плод. Ритуальная беременность была отнюдь не простой и требовала идеальных физических данных.

Кроме того, по каким-то не до конца понятным причинам драконы были привередливы в вопросах крови и питали склонность к представительницам древней аристократии, коих оставалось совсем немного, что нашло отражение в легендах о принцессах.

И последнее — девица должна была быть найдена и определена незадолго до ритуала, а не выращена заранее, как корова на заклание, во избежание нарушения сложных причинно-следственных и временных связей, которые были ведомы лишь самим ящерам.

— Я нашел в Ледуме только одну женщину, которая полностью удовлетворяет всем возможным требованиям, которые диктует ритуал, — пояснил дракон. — Уверен, что, используя её, я не столкнусь ровным счетом ни с какими осложнениями. Это наилучший вариант, и я хочу получить его.

— Разумеется, Альварх, ты получишь, всё, что пожелаешь, — пожал плечами лорд Эдвард, по-прежнему не понимая до конца, почему дракон затеял этот разговор, а не взял попросту сам то, что ему нужно. — Как и всегда. Всё, что есть в моем городе, принадлежит тебе и находится в твоем распоряжении.

— Это не так, — быстро возразил ящер, отрицательно качнув головой, — в моем распоряжении здесь находишься только ты. Драконы не могут владеть городами, подобное выходит за правила Игры. Однако я рад, что ты посодействуешь мне в таком щекотливом вопросе. Это мудро.

— Итак, предлагаю перейти наконец к сути щекотливого вопроса. Имя девицы?

— Эмма, — убийственно спокойно отозвался дракон, прямо отвечая на прямо поставленный вопрос, — светлейшая инфанта Ледума.

Первые пару минут лорд Эдвард просто молчал, полностью осознавая сказанное, но то плохо укладывалось в голове. Выждав немного для приличия, дракон отвернулся и степенно прошествовал к выходу, давая понять, что разговор окончен. Спорить с этим было чревато, однако, едва придя в чувство, правитель стремительным шагом бросился следом в пустой туннель коридора, не прибегнув даже к излюбленным магическим перемещениям, которые всегда помогали ему являться пред подданными столь неожиданно и эффектно.

Никогда прежде и никогда после не чувствовал он себя более беспомощным и ничтожным. Никогда.

— Послушай, Альварх, к чему принимать скоропалительные решения? — не в силах сдержать эмоции, недобро ощерился заклинатель, что вступало в некоторое противоречие произносимым спокойным словам. — Давай обсудим это еще раз.

— Нет, — оборвал дракон, резко остановившись. Голос, обычно льющийся густым медом, сейчас был подобен скрежету металла. — Я отказываю тебе.

— Но я еще ничего не просил.

— Мы оба знаем, дитя, чего ты хочешь, для этого даже не нужно быть телепатом, — устало отмахнулся ящер. — Хотел бы я наконец увидеть, как ты умоляешь меня о чем-то, но на сей раз можешь не трудиться: решение моё не обсуждается. В венах твоей дочери течет малая толика животворной крови старейшей расы, которую ты передал ей. Силой этой крови она благословлена… и проклята одновременно. Ты ведь уже догадался, Эдвард, что такое положение дел противоестественно и не может продолжаться долго: ни один из твоих отпрысков до сих пор не доживал до седин. Здесь уже ничего не поделать: иногда наши решения влияют не только на нас. Сила старшей крови делает Эмму уникальной, второй такой женщины нет во всей Бреонии! Я получу её — так или иначе, это записано в скрижалях судьбы. Никто не в силах повлиять на это. Никто. Ты понимаешь, о чем я?

Голос ящера резал слух, причиняя острую физическую боль. Правителю показалось — еще немного, и в голове что-то лопнет, а из ушей обильно пойдет кровь.

— Я знаю, Альварх, что ты видишь будущее так же ясно, как и настоящее, — аккуратно заметил маг, с трудом избегая в своей речи ругательств, которые так и просились на язык, — однако мне известно и то, что грядущее имеет множество вариантов. Неужели так сложно сделать другой ход?

— Некоторые события критичны, дитя, — отрезал дракон. — Они должны произойти во всех бесконечных вероятностях.

— Уверен, смерть моей дочери — не из их числа.

— Возможно, — начиная раздражаться, подтвердил ящер. — Но до конца уверенным в таких вещах не может быть даже дракон. Однако, Эдвард, этот разговор мне неинтересен. Остановись. Как смеешь ты просить и требовать, тогда как сам ничего не можешь предложить взамен? Ты уже отдал мне всё, что у тебя было, и больше не с чем выходить на торг. Разве не знал ты, на что шел? Замолчи! и молча пей свою чашу судьбы. Или рискнешь вызвать моё недовольство?

— Будь ты проклят, Альварх, — сквозь зубы процедил заклинатель, не в силах больше сдерживать лавину много лет сдерживаемых желаний свободы. — Это уже чересчур. Ты сошел с ума, если думаешь, что я позволю тебе сотворить такое. Убей меня, если хочешь, — я выхожу из игры!

Тишина.

Мгновение тишины, жуткой, умопомрачительной тишины, вдруг принесшей с собой умопомрачительный ужас. Черта была пройдена. Пройдена без возврата.

— Что ты сказал?

Альварх обернулся, и заклинатель застыл, оглушенный и ослепленный его взглядом. Впервые маг видел высшего дракона по-настоящему разъяренным, и это было подобно тому, как если бы солнце взошло прямо у него в голове. Ящер не проронил более ни слова, но человек явственно чувствовал гнев светоносного существа, разлившийся в сознании расплавленной золотой лавой. Он задохнулся в этом гневе: мучительный жар не позволял сделать вдох. Заклинатель замер, с первобытным ужасом ощущая, что вот сейчас высокая волна чужой воли захлестнет его, затопит рассудок и уничтожит, выжжет все проявления личности… Нет, пойти на такое он не мог. Он живет слишком долго, и не готов вот так умереть.

Дракон всё равно возьмет своё… и смысла в жертве не будет никакого.

А жертва велика, слишком велика. Он бы даже сказал — непомерна.

Нет, невозможно. Он клялся в послушании. Он не посмеет нарушить клятву, нарушить правила Игры.

— Я сказал, — глухо вымолвил наконец лорд Эдвард, склонившись в легком поклоне, — что ты получишь всё, что нужно, великий.

…Воспоминания эти заставили новую горячую волну ненависти пробежать по жилам.

Его нежная девочка, его Эмма, маленькая копия матери… он сам, сам отдал её на растерзание кровожадному чудищу. Кровь дочери на его руках.

Но хуже всего то, что сохранить этот грех в тайне не удалось. Потрясение мага было столь велико, что он не сразу заметил неладное: нечаянным свидетелем судьбоносного разговора в коридоре у его покоев оказался их с Лидией сын.

Не по своей воле он увидел то, чего видеть не следовало.

Шестнадцать лет — непростой возраст, щедрый на категоричность и бунтарские выходки… А жаль. Эрик всегда был его любимцем, более всех похожим на отца и к тому же самым одаренным. Рука не поднялась оборвать эту яркую, столь многообещающую жизнь. Минутная слабость — и страшные последствия, неминуемая расплата за милосердие.

С тех самых пор лорд Эдвард окончательно зарекся поддаваться эмоциям.

Тот летний вечер перевернул всё в его жизни, разрушил устоявшийся было семейный уклад, и без того весьма далекий от идеала. Эрика пришлось взять под стражу, а мать, узнав о случившемся, помогла ему в сумасбродном желании бегства. Подумать только — инфант бежал, как преступник, под покровом ночи и сгинул где-то в её безднах. Разумеется, теперь ничто более не могло остаться прежним. Разумеется, узнавшая его тайну Лидия не могла быть оставлена в живых. Разумеется. Разумеется…

Он не мог проиграть ту битву. Но он проиграл.

Он потерял всех, кого любил когда-то.

Правитель побледнел и перевел взгляд из прошлого в настоящее: поздно. Альварх уже совершил свой последний ход и упивался победой без остатка, с искренней непосредственностью ребенка, в обличье которого находился. Севиллу было не спасти. Кажущиеся слабыми пальцы ящера пробили кожу её горла легко, как оберточную бумагу, и сцепились вокруг шейных позвонков.

Умирающая женщина задыхалась в безжалостной хватке, даже не пытаясь оказать сопротивление.

Умирающая женщина была прекрасна.

Кровавые стебли, извиваясь, густо росли из-под пальцев ящера, погруженных в нежную плоть, как в десертное ягодное суфле, ползли от шеи к груди и ниже, к соблазнительным изгибам бедер. У беспомощно подогнувшихся ног натекла уже целая рубиновая лужа. Севилла была еще жива и — о, ужас! — даже в сознании. Дракон полностью отпустил разум несчастной, позволяя осознавать агонию и сам сокровенный момент смерти. Пленительное юное лицо затуманилось страданием.

Лорд Эдвард сузил глаза, наблюдая. Увы, картинка будоражила его и приятно щекотала нервы. Запах крови растекался вокруг. Влажный, лакомый запах, который был притягательнее и слаще самого дорогого парфюма, который искажал саму человеческую природу мага. Он целиком заполонил сознание, быстро приводя его в измененное состояние. О, этот запах, будь он проклят. Он проникал со вдохом, просачивался в кровь, и что-то в ней отзывалось на низкий первобытный сигнал, на древний зов, пробуждая чуждую человеку жажду — наследство золотой драконьей крови. Чуждую человеку… К сожалению — или к счастью? — он уже не человек. Чудовище, нежить — только и всего.

О боги, с каким высокомерным презрением все эти годы осуждал он Карла, но сам — далеко ли ушел от оборотня?

Его маленькая Севилла умирала прямо на его глазах, а он… Черт побери, ему ведь нет до этого дела. Его заботит только тягучая, сахаристая патока её крови, похожая на подтаявший на солнце вишневый конфитюр.

Лорд Эдвард снова выдохнул, слегка искривив рот, так, что показались белые кончики зубов.

Больше он не чувствовал жалости. Больше он не был великодушным.

Сквозь это великодушие проступало нечто более древнее даже, чем кодексы чести, которые маг еще застал в силе и которые сам же повелел отменить. Инстинкты первых хищников, с которыми невозможно бороться.

Возможно, всё было бы проще, сумей он полюбить дракона. Но этого, конечно, не случилось. Не в природе лорда Эдварда было терпеть силу, находиться в зависимом положении. Да и вызвать ненависть, как водится, было гораздо проще, чем любовь. Хоть ящер и пытался поначалу, задабривая лучшими подарками и помогая во всём, чего бы только не захотел молодой заклинатель. Увы, к разочарованию Альварха, тот оказался неблагодарен и не помнил добра — как истинный монарх. Взамен человек не дал ему ни капли положительных эмоций. И тогда дракон сменил тактику.

Любовь, поклонение питали бы ящера постоянно, ненависть же была недолговечна и существовала временно, вспышками. С каждым разом спровоцировать эту вспышку было всё труднее. С годами человек стал равнодушен — почти так же равнодушен, как дракон. Конечно, подданным часто казалось, что правитель раздражен, но Альварх знал, что это лишь поверхностные эмоции, сердце же мага почти никогда не было затронуто. Лорд Эдвард и сам уже устал от этой тишины, и сам уже искал того, что выведет его из состояния непрерывной скуки. Даже если это будет что-то рискованное, действительно опасное.

Что-то совершенно ужасное, как сейчас.

Острота восприятия мага необычайно усилилась, и внезапно он смог четко увидеть энергетику светоносного существа, увидеть целиком — и осознать. На какой-то миг вместить, вобрать в себя то, что, как утверждали драконы, было вне понимания смертных.

Аура ящера была неоднородна, она состояла словно из неких лент. Ленты сплетались в диковинные узоры, прорастая в пространстве и времени и растворялись где-то на самой границе их слияния… Впрочем, нет, не растворялись — витком спирали они словно бы замыкались в самих себя, не создавая при этом самопересечения, что было, в общем-то, невозможно в обычном трехмерном пространстве.

Возможно, в мире старейшей расы существовало гораздо больше координат реальности.

Возможно, ящеры не просто видели, но и жили одновременно в прошлом, настоящем и будущем?..

Мысленным движением лорд Эдвард провел черту ровно посередине одной из энергетических лент, быстро разрезая её алмазным скальпелем магии, но, несмотря на поистине хирургическую точность, разрез ускользал, предательски уходил куда-то вглубь плоскости. Вместо того, чтобы разделиться на две части, лента вильнула и сделалась в два раза длиннее, приобретя откуда-то еще один виток. Так вот оно что! Энергетика дракона не имела внешних и внутренних поверхностей, непрерывно переходя сама в себя. Она не имела начала и конца. Вот в чем секрет.

Продолжая разрез, маг со жгучим любопытством естествоиспытателя наблюдал за тем, что произойдет. Получилась очень интересная комбинация колец: на сей раз лента была завита в диковинный узел, вновь удлинилась, но все еще оставалась единой. Она изменилась, но при этом осталась прежней. Осталась собой. Как же с этим прикажете бороться? Дело дрянь.

Альварх обернулся, нутром почуяв рискованные манипуляции.

Поймав пристальный взгляд человека, ящер неожиданно ласково улыбнулся, как демон-искуситель свободной рукой подзывая стража.

— Достаточно игр на сегодня, дитя, — вкрадчиво проговорил он. Ах, как страшен был этот невинный тон, эти невинные чистые глаза, которых следовало бояться больше всего на свете. — Подойди ко мне. Ты проиграл. Но я добр и приглашаю тебя разделить со мною сладость моей маленькой победы. Это то, что тебе нужно, чтобы не чувствовать больше усталость, никогда… даже используя «Властелин» каждый день.

Альварх говорил правду. Заклинатель и без того знал, что кровь поможет ему вернуть форму. Уникальная субстанция, концентрат жизненной энергии, кровь восстанавливала силы быстрее и проще всего. Но каждый раз лорд Эдвард чувствовал, что, прибегнув к методу старшей расы, на время теряет человеческий облик, хмелея от убийств. А потому избегал пользоваться им, насколько возможно.

Вот уже двадцать лет, что прошли с тех роковых событий, вот уже двадцать лет без Альварха он держал под контролем первородную жажду.

Но сейчас это было невозможно.

Драконьи глаза потемнели, почернели, в этот миг как две капли воды похожие его собственные — и кто бы не утонул в этих лукавых, смеющихся глазах.

Глава 2, в которой мысли преданных становятся почти крамольными и начинается новый день

В очередной раз за вечер премьер перевел взгляд на часы.

Стрелки предательски расплывались, смешивались в одно целое и вовсе таяли, а сам циферблат, лицо часов, превратился в бесформенное светлое пятно. Те же чудеса творились и с документами: с привычной тщательностью выведенные литеры рябили и жизнерадостно переливались разными красками, причем вся эта фантасмагория продолжалась перед усталыми глазами даже после закрытия век и легкого массажа переносицы.

Верный признак того, что сейчас далеко за полночь и работу пора заканчивать, пока та сама не прикончила его. Это и без часов ясно.

…В Ледуме шел дождь.

Дождь занавесил улицы прозрачно-серой пеленой, превратив город в тихий акварельный пейзаж. Аристократ всем сердцем любил Ледум, в особенности таким: безлюдным, загадочным, чуточку нереальным. В такие минуты Кристофер верил только в этот дождь: казалось, там, за границами видимого, за высокими дверями бесконечного дождя, нет больше ничего. Ночь и струи блестящей воды творили своё волшебство, и город тек, плыл куда-то, как одинокий корабль в открытом море, расправив звездные крылья парусов. И то, что ждало его впереди, терялось в холодном мраке.

Расползались по бумаге ветреные акварельные краски.

Кристофер вздохнул и, отложив неразобранное на завтра, отправился отдыхать, вновь оставшись наедине со своим сплином. Ночь — лучшее время для мыслей, воспоминаний и надежд. Ночь — худшее время, чтобы быть одному.

И как же он устал от этого одиночества.

По пути в опочивальню аристократ заглянул совсем ненадолго в комнату для размышлений: полюбоваться дорогостоящим аквариумом и успокоиться перед сном. Прекрасные рыбы всё так же плавали в серебряной воде, медленно шевеля темно-синими плавниками. Был ли какой-то смысл в их рыбьей жизни в неволе, и какой? Услаждать его взор?

Достаточно ли этого, чтобы быть смыслом чьей-то жизни?

Не только меланхоличное осмысление прожитого, но и предчувствие грядущей неотвратимой катастрофы тяготило премьера.

Как уже повелось в последние напряженные дни, мужчина очень устал, но стоило только переодеться и наконец лечь, как бессонница привычно принялась мучить его рассудок.

По натуре своей Кристофер был дипломатом. Говорят, для дипломатии нет ничего святого: во имя достижения целей она способна на многие неблагие средства. Но, во всяком случае, во все века дипломаты делали всё, чтобы не допустить войны. Не было людей миролюбивей их, ибо война обычно сулила мало выгод и много проблем. А потому неумолимо надвигающийся крупномасштабный военный конфликт всерьез пугал Кристофера, который категорически не любил и всеми силами избегал конфликтов. Это был не тот выход, который лично он предпочел бы, — конечно, если бы точка зрения придворного интересовала того единственного, кто здесь принимал решения.

Да и никто не мог повлиять на него: правитель будет делать только то, что посчитает нужным.

Как у дипломата, у Кристофера была только одна цель — мир. Сохранить пусть шаткий, пусть ненадёжный, но мир, который, как говорят, лучше всякой доброй войны.

Однако, нежелание лорда Эдварда искать мирные пути выхода из сложившейся непростой ситуации определенно будет стоить Ледуму больших жертв. За очередное упрямое решение правителя придется расплачиваться жизнями, средствами и стратегическими ресурсами, некоторые из которых могут оказаться невосполнимыми.

Бреония вновь погрязнет в болоте кровавых распрей! Как было в начале правления лорда Лукреция Севира, отца Октавиана. Едва придя к власти, тот тоже надеялся переломить ситуацию и призвать Ледум к вассальским клятвам прошлого, но не тут-то было. Премьер, разумеется, не застал той войны, но детально изучил ее по закрытым, правдивым источникам.

А самое страшное: блестящий ум дипломата подсказывал Кристоферу, что и новый конфликт окончится ничем. Все останутся при своем, и потери окажутся напрасными. Как выразился бы треклятый Винсент, чтоб провалиться этому занудному любителю шахмат, нынешние позиции ключевых фигур и пешек неминуемо сведут партию к пату.

Небольшие преимущества, которые получит в результате одна из сторон, не в счет — абсолютной победы не произойдет. Не в этот раз.

Премьер отчетливо понимал, что лорд Эдвард, при всем его колоссальном опыте в качестве суверена, не может не осознавать этого. Но премьер понимал также и то, что сей непреложный факт ни в малейшей степени не волнует и не остановит правителя. Политика его всегда была рискованной и агрессивной, являясь логичным продолжением характера и самой личности заклинателя.

Конечно, это не могло не привлекать в нем как в человеке, но как государственный деятель… Кристофер печально покачал головой. Как государственный деятель лорд Эдвард мог бы действовать гибче и мудрее, и за долгие годы экспериментов прийти наконец к тому, что политика должна быть безликой, бесцветной и напрочь лишенной эмоций. Мир — это вовсе не сцена, чтобы устраивать широкомасштабные театральные постановки в кровавых декорациях. Возможно, длительные переговоры и взаимные уступки гораздо скучнее обычных ярких выходок правителя, порой ставящих с ног на голову всю Бреонию, но в перспективе — гораздо эффективнее.

Тем не менее, Кристофер видел смысл в подобных действиях: он был ясен, как серп молодого месяца. Эта новая война, как и предыдущая, и та, что была до неё — лишь очередной шаг на пути к свержению дома Севиров, падению Аманиты и установлению тотального господства Ледума. Лорд Эдвард делал заготовки, которыми сможет воспользоваться в будущем, пусть отдаленном послевоенным периодом зализывания ран.

В отличие от всех остальных людей, правителю было некуда особенно спешить.

Но… не означало ли всё это только одно: лорд-защитник преследует корыстные интересы, — не интересы города, даже не интересы государства в целом… Кристофер едва не задохнулся от неожиданно овладевших им странных мыслей. Сами по себе они уже были преступлением, достойным высшей меры наказания.

И всё же эти мысли не желали уходить.

Экспансия власти Ледума и распространение личного могущества на всей территории Бреонии — вот тот алтарь, на котором уже приняли смерть многие тысячи, и который ожидает всё новых жертв. Цель высока — сделать из пограничного северного города центр человеческой цивилизации, но для правителя Ледума, как гласит девиз на его собственном гербе, «Ничего не слишком».

Однако на сей раз, возможно, в лице молодого правителя Аманиты он встретил достойного соперника.

Кристофер поднял голову и посмотрел вверх — с тех пор, как ему был пожалован титул премьера, герб лорда Эдварда с этим самым гордым девизом теперь нависал над кроватью аристократа, даже во сне напоминая об обязательствах. Ему стало дозволено надевать одежды с геральдическими лилиями, а также носить гербовые цвета, серебро и лазурь одновременно, но воспользоваться уникальным правом Кристофер пока как-то не решался. Всё-таки подобные фигуры и цвета для торжественных поводов… да и в последнее время всё чаще обращается он к строгой классике и простоте черного.

Глава службы ювелиров внимательно всмотрелся в две тесно переплетенные стеблями Белые Лилии Ледума, одна из которых выглядела совершенно нормально, в то время как вторая, нижняя, по каким-то скрытым причинам стремилась в обратном направлении. Будто прорастая сквозь верхнюю, необычная перевернутая лилия уходила корнями в небо.

Было что-то загадочное в подчеркнутом движении вспять. Развитие наоборот, объединение противоположностей, перетекание одного в другое — какой подлинный смысл тут заложен?

Тяжесть этих бледных гербов подавляла дух.

Нет, лорд Ледума никогда не остановится: он слишком жаден до власти, он… слишком в ней хорош. Словно древнее божество войны, лорд живет только ей одной, и не может насытиться кровью и плотью павших. Не сам ли он когда-то поднялся против заветов предков, против самих основ единого государства, продемонстрировав полное пренебрежение к законам? Не его ли стараниями конфедерация стала разобщена и раздроблена, а священная власть верховного лорда предана забвению? Разве таким образом должен был поступать преданный вассал и лорд-защитник, единственной обязанностью которого является забота о вверенных ему жизнях горожан? Он расколол единую когда-то Бреонию на части, а теперь пытается собрать её вновь, как цветную мозаику, — но уже под своей рукой.

Успех этих честолюбивых замыслов может обойтись им всем очень дорого.

Сам ужасаясь подобным крамольным рассуждениям, Кристофер порывисто поднялся с кровати. Сердце колотилось, изящные пальцы аристократа нервно подрагивали. Ничего не скажешь — удачная тема для раздумий выбрана перед сном! Не в его праве судить о мотивах и результатах поступков августейших господ. Лорды не могут творить беззакония! хотя бы потому, что само их слово немедленно становится законом, облекаясь в его непреложную силу.

Бессмысленность и размах предстоящего кровопролития по-прежнему удручали премьера. Но Кристофер был слишком дисциплинированным слугой, чтобы о его сомнениях стало известно хотя бы одной живой душе.

Серебряные лилии сверкали почти угрожающе.

Горький дождь Ледума всё так же тихо шелестел за стеклами, и в шепоте его чудилось какое-то зловещее предзнаменование.

* * *
Мало что соображая, Себастьян с трудом разлепил кажущиеся свинцовыми веки.

Против ожидания, ощущения боли или разбитости оказались весьма умеренными, даже смутными, раны успели закрыться, напоминая о себе только свежими нежно-розовыми шрамами, а в голове поселилось состояние удивительной пустоты и покоя. Перед глазами тоже постепенно прояснялось.

Итак, новый день таки начался, а это уже очень даже хорошо, оставалось выяснить детали. Он оказался не связан, однако ни оружия, ни личных вещей поблизости не было заметно. Желая осмотреться, ювелир осторожно приподнялся на локтях и повернул голову от стены, к которой прилегала его лежанка.

Увиденное сильно удивило его!

Неведомый спаситель сильфа сидел прямо тут, за гончарным кругом.

Из-под ловких рук его, по локоть вымазанных глиной, выходило нечто странное — настолько причудливо искривленное, настолько вызывающе абстрактное, отвергающее законы гравитации и трех остальных известных ученым на сегодняшний день фундаментальных типов взаимодействия, что мало походило на что-то, чему можно найти практическое применение. Глаза незнакомца были плотно закрыты, что, по всей вероятности, не доставляло тому ни малейших затруднений.

Как зачарованный, Себастьян некоторое время молча следил за мерным вращением деревянного круга, за плавными, грациозными движениями, формирующих неведомое произведение искусства. Эти руки… определенно, это были руки мага. Умелые движения пальцев были похожи на порханье крыльев бабочки: используя силу инерции, они бесконечно вытягивали и вновь сдавливали тестообразную текучую массу, похожую на шоколад.

— Здесь ты в безопасности, беглец, — едва нарушив тишину, негромко обратился хозяин, каким-то непостижимым образом прознав, что гость его пришел в себя. — Отдыхай спокойно.

Спокойно? Да уж, точнее и не скажешь. Чего беспокоится-то? После всего того, что уже с ним произошло, после того как он смирился с самой смертью, сильфа довольно-таки сложно было напугать или расстроить. Тем не менее, что-то в нем всё же настойчиво требовало прояснить ситуацию и восстановить последовательность событий — накануне и сразу после его несостоявшейся преждевременной кончины.

Пустое любопытство, не иначе.

— Ты ведь маг? — не вполне уверенно уточнил Себастьян. Казалось бы, всё ясно говорило в пользу этого предположения. Однако полное отсутствие драгоценных камней или хотя бы следов их недавнего пребывания здесь, которые, уж конечно, разглядел бы наметанный взгляд ювелира, изрядно настораживало.

Помещение выглядело чистым от какой бы то ни было магии минералов, можно даже сказать, стерильным.

— Не говори глупостей, — незнакомец добродушно рассмеялся. На вид он был молод, совсем еще юноша. — К границам Ледума меня привела глина. Практически у самых ветряков имеется замечательное месторождение редкой красной разновидности, почти без примесей. А я… обыкновенный гончар.

Кто он там, кто? Себастьян едва ли поверил своим ушам. Гончар?

А что, леса Виросы — отменное место для обустройства частной мастерской по производству керамической посуды. И Гильдия со своими занудными правилами не доберется, и конкуренции абсолютно никакой. С покупателями, правда, тоже негусто, зато и от работы не отвлекают… да и не может быть всё идеально. Вот абсолютно ничего подозрительного тут нет — самое что ни на есть заурядное положение дел, не так ли?

— И всё-таки ты используешь силу драгоценных камней, — ювелир был настроен довольно-таки скептически. Желания притвориться, сделать вид, что всё в порядке вещей, почему-то не возникало. — Я видел твоё мастерство своими глазами.

Хозяин чуть заметно нахмурил брови, на единственный миг, и лицо его вновь разгладилось.

— Ты ошибаешься. Ты, как и городские, уже потерял слух, — голос струился мягко, но в то же время тяжело, как будто шелк с искусно спрятанной металлической нитью. В голосе таилась едва различимая неживая прохлада. — Глина дивно поет — а я умею слышать. Земля тоже поет, но… земля жестока. Она не желает отзываться на зов. Земля, наверное, уже никогда не простит нам предательства, бегства за стены от матери-природы, которую мы предпочли отвергнуть и забыть. Камни же безмолвствуют. Я думаю, они просто спят… спят так крепко, что похоже, будто они мертвы. Очень, очень похоже.

Сказать, что Себастьян был ошеломлен таким вычурным ответом, значило ничего не сказать. Отлично! А то он уже начал было переживать, что все непривычно в норме. Но его удача, как обычно, при нем — единственный человек на многие мили пустынного пространства, и тот законченный безумец. Это и немудрено: должно быть, свихнулся здесь от одиночества и столь однообразного проведения досуга.

Однако сильф все еще не терял надежды разузнать хоть что-то не столь отвлеченное.

— Тогда что же случилось с инквизиторами? — аккуратно поинтересовался он, правда, без особенной надежды на адекватный ответ.

— Пустоши убили их, — кратко, но емко пояснил собеседник.

— Хм-м… всех?

— Всех до единого.

Так. Ну, уже лучше, уже ближе к истине. Если опустить яркую аллегорию с Пустошами, становится понятно, что незнакомец без всяких видимых сложностей расправился в одиночку с несколькими опытными и вооружёнными до зубов воинами-ликвидаторами. По крайней мере, самому ювелиру повезло чуть больше, и он до сих пор жив. Но почему?

— Зачем ты спас меня? — прямо спросил Себастьян, решив не утруждать себя выстраиванием завуалированных вопросов. С таким собеседником не хватало только ходить вокруг да около — чтоб окончательно запутаться в происходящем.

Назвавшийся гончаром прекратил монотонное вращение круга и открыл наконец глаза. В них оказалось темно и сыро, как в старом домашнем погребе. И так же недоставало свежего воздуха.

— Без всякой корыстной цели, если ты об этом, — хозяин оставил свою работу в покое и тщательно вытер пальцы влажным платком. Мягкая глина, к вящему удивлению сильфа, не расползлась, а застыла насмерть — в той форме, в которой застало ее последнее прикосновение. — Ни в каком виде не жду я благодарности, не намереваюсь запечь и съесть тебя на ужин или силой удерживать здесь для выполнения тяжелых работ. Ты гость, которому я безмерно рад, а потому рассчитывай в полной мере на моё гостеприимство. Ты покинешь это место, как только пожелаешь и окрепнешь достаточно, чтобы продолжить свой путь в диких землях. Что до спасения… о, что за громкие слова… забудь об этом. Так уж сложилось, что я не слишком-то люблю инквизиторов. Взгляды их чересчур категоричны, чересчур тверды. Если адепты святой службы преследовали тебя, значит, ты не вписываешься в рамки. Мне же интересно всё, выходящее за границы нормы. Норма — смерть для любого развития.

Ну что ж, кое-что начало проясняться и одновременно с этим запутываться. Весь облик незнакомца, его культурная речь ясно говорили Себастьяну, что тот получил хорошее образование и родился совершенно точно не на территориях Пустошей. Обитатели Виросы, лесные люди, выглядели совсем по-другому, да и мировоззрение их серьезно отличалось. Почему же загадочный спаситель его оказался в диких землях?

А самое главное, как удалось не приспособленному к борьбе за выживание уроженцу города уцелеть здесь в совершенном одиночестве? В округе полным-полно разной нечисти. Как бы ни был силен колдун, а это задачка не из легких. Сильф как никто другой знал опасности здешних мест.

Словно разгадав ход мыслей Себастьяна, гончар успокаивающе покачал головой, отчего сделалось только тревожней.

— Не беспокойся, беглец, в окрестностях необыкновенно тихо. Ни инквизиторы, ни дикие люди, ни нелюди — никто не приходит сюда. Ты в безопасности: здесь тебя не найдут. Никогда не найдут.

— Вот как? — аккуратно удивился ювелир, не зная еще, радоваться или печалиться этому обстоятельству. Отчетливо чувствовал он какой-то скрытый подвох. — И почему же никто не приходит сюда?

Собеседник его замялся на минуту, которая протекла мучительно долго. Хозяин явно раздумывал над чем-то, но всё-таки счел возможным ответить, и ответить правдиво.

— Предполагаю, это как-то связано с суеверными страхами пред Маяками, — неохотно признал он. — О них ведь ходит дурная молва.

Себастьян чуть было не поперхнулся.

Маяки, неразгаданная тайна Бреонии, будоражили воображение людей вот уже несколько сотен лет. Как известно, во внутренних границах человеческого государства не было моря, по крайней мере сейчас, однако имелись Маяки. И Маяки эти были всегда, насколько могли помнить люди. Иногда они встречались довольно редко, затерянные в дремучих чащобах Виросы, иногда стояли целыми группами, посреди необъятных необитаемых пустынь Пустошей. Кто создал их, когда и зачем, было совершенно неясно, но сейчас они были заброшены и пусты. Однако факт оставался фактом — все Маяки находились в рабочем состоянии. По какой-то причине каждую ночь в них зажигался свет, будто указывая направление неведомым морским путешественникам.

Источник энергии, бесперебойно снабжающий Маяки всё это время, обнаружить также не удавалось.

Естественно, такое положение дел создавало вокруг таинственных башен бурный ажиотаж, что ожидаемо породило всплеск научных и околонаучных теорий, исследований, экспедиций, а также создание живописных легенд и песен. Но, к сожалению, жизнь всех, кто побывал на Маяках, неминуемо изменялась, резко выходя из нормального русла, и почти всегда заканчивалась быстро и трагично, каким-нибудь странным несчастным случаем или скоропостижным уходом от болезни.

Мало-помалу стали поговаривать, что Маяки зовут вовсе не древние корабли, а ушедшие души, указывая им дорогу в иной мир. Устрашающая слава быстро закрепилась за странными сооружениями, и все живые существа во что бы то ни стало стремились избегать их, обходя дальней дорогой. Делать там было нечего.

«Побывать на Маяке» стало синонимом скорой, неотвратимой смерти.

— Мы что же, внутри Маяка? — почти без надежды на всякий случай уточнил Себастьян.

А всё-таки новый день оказался не так уж и хорош.

Глава 3, в которой делается ясно, что минуты слабости бывают у каждого

По обыкновению допоздна доводя дела до совершенства, Кристофер незаметно для самого себя уснул прямо за рабочим столом, уронив голову на руки.

Зато навязчивая жажда перфекциониста была утолена: почти все послания правителей других городов были внимательнейшим образом прочитаны и проанализированы, а необходимые ответы — подготовлены и в мелочах согласованы с лордом-протектором Ледума.

Воистину, идеал может — и непременно должен! — быть достигнут.

Однако, бессонница и напряженные размышления последних дней так утомили аристократа, что усталость наконец-то взяла своё. Серебристо-белое перо выпало из замерших, ослабевших пальцев, прочертив на листе неровную исчезающую линию, оставляя по пути крупные кляксы цвета индиго.

Неизвестно, сколько он проспал вот так, в неудобной позе, но тело уже успело затечь от долгого сидения, налившись пренеприятной тяжестью. Определенно, такой отдых было мало полезен, скорее, наоборот, заставлял чувствовать себя после пробуждения больным и разбитым.

…Вдруг странный громкий звук вырвал главу ювелиров из муторного забытья. Что-то разбудило его. Какой-то хлопок, будто чья-то безжалостная рука одним движением смела с поверхности стола все до единого разложенные в тщательном порядке рабочие документы.

Одним резким движением уничтожила весь его систематизированный, идеально организованный мир!..

Кристофер вздрогнул и раскрыл глаза, беззащитные, всё еще подернутые поволокой полудремы. Чуть приподняв голову, перевел взгляд вниз, оглядывая бессовестно перечеркнутые результаты долгого, кропотливого труда. Листы рассыпались и пришли в беспорядок.

Как непривычно видеть этот сущий хаос в его кабинете!

В прозрачно-синих глазах отразилось недоумение и почти детская обида, вместо гнева, который можно было бы ожидать в такой ситуации.

Эту самую обиду и увидел лорд Эдвард, когда Кристофер, наконец оторвавшись от горестного созерцания и анализа масштабов приключившегося бедствия, всё же посмотрел на вошедшего.

Но что случилось? Это, верно, сон?

Аристократ бросил быстрый взгляд на механические часы, которые скоро, по-видимому, будут являться к нему в кошмарах: стрелки почти сошлись на цифре четыре. Самое темное, самое тихое время ночи — час тигра. К этому часу обычно догорают свечи, но, хвала небесам, на столе премьера имелись яркие электрические лампы, которые позволяли кабинету не погружаться во тьму никогда, даже если люстра, как сейчас, не была включена.

Кристофер не любил темноту.

Однако, возвращаясь к происходящему, — оно казалось нереальным. Правитель Ледума действительно в его кабинете, собственной персоной? Стоит, опершись ладонями о край стола, теперь освобожденного от бумаг? Глядит так неожиданно пристально, словно изучает?..

Глава ювелиров боязливо округлил глаза, подобный трепетной серне в дремучих лесах Виросы. Как же долго он ждал, ждал того, кто не придет… как устал от этого ожидания, как был истощен, измучен, как и всякий идолопоклонник, не знавший верных молитв, чтобы призвать своё божество… и вот оно здесь. Но почему, да еще и в такой час?

И как давно уже лорд-защитник ожидает его пробуждения? Кажется, аристократ потерял дар речи, чтобы спросить, чтобы внятно сказать хоть что-то, а потому просто смотрел. Смотрел молча, открыто, игнорируя напрочь все строгие предписания этикета, как если бы дело и вправду происходило во сне.

Подавляющего психику «Властелина» не было на нем, а потому смотреть прямо в лицо лорду помешало бы только стеснение. Но сейчас, застигнутый врасплох где-то на границе, на самой тонкой грани яви и сновидений, Кристофер чувствовал себя не вполне обычно.

Такой же необычный вид имел и его ночной гость.

Удивительно, как хорошо выглядел правитель Ледума в этот поздний час. Он словно бы не нуждался во сне: обычно бледное лицо посвежело и наполнилось соками жизни. Несмотря на постоянное ношение платиновой диадемы с могущественным алмазом, несмотря на все тревожные события недавних дней, заклинателю удалось загадочным образом полностью восстановить ментальные и физические силы! Это произошло словно по волшебству, словно маг выпил какой-то тайный эликсир.

В эту минуту, во все глаза глядя на лорда-защитника, глава ювелиров и сам готов был поверить расхожим сплетням, что тот только что купался в отраве или пил кровь юных девственниц, похожую на терпкое молодое вино. Вон и губы правителя, чаще всего совершенно бескровные, сейчас подозрительно темны, словно после поцелуя.

Последнее предположение заставило Кристофера быстро отвести взор и вновь уставиться на неряшливо разбросанные по паркету бумаги государственной важности.

— Удивительно, — нервно запустив пальцы в волосы, вполголоса пробормотал он. — Как раз собирался заново перебрать их.

Светлые брови правителя Ледума удивленно поползли вверх. Не то чтобы лорда когда-то слишком волновали проблемы этикета, но не до такой же степени… это что — игнорирование? ирония? Он заинтригован. Может, приближенный еще не до конца проснулся?

Заклинатель машинально положил ладонь на рукоять дисциплинарного кнута, который всегда был при нем, удобно заткнут за поясом, и взглядом проследивший это движение Кристофер вдруг с ужасом осознал, что, как ни в чем не бывало, продолжает сидеть, меж тем как суверен Ледума, обладавший единоличной, неограниченной властью в городе, стоит перед ним!

Опомнившись, глава ювелиров запоздало поднялся. Ощущая болезненное покалывание в онемевших конечностях, склонился в долгом приветственном поклоне.

Движение лорда отнюдь не удивило Кристофера. В Ледуме были широко распространены телесные наказания, но правитель, разумеется, не имел привычки осуществлять их собственноручно. Вместе с тем, как говорят, с давних времен он умело использует кнут в качестве оружия в военное время, щедро наполняя тот силой алмазной магии. Сейчас же, в обычной жизни, излюбленное оружие частенько продолжало руку лорда во время разговора, когда он бывал недоволен, то есть практически всегда, или же нужно было указать на что-то рукояткой, как жезлом.

Вряд ли правителю придет в голову применить дисциплинарный кнут по прямому назначению… не так ли? Это самое ужасное орудие пыток, когда-либо выдуманное палачами. Удары его раздирают кожу, рассекают плоть до самых костей, подобно ударам обоюдоострого ножа… оставляют ужасные обширные раны. Молодой мужчина невольно поежился: он считал телесные наказания жестоким пережитком прошлого. Но, увы, без них было невозможно представить систему наказаний в Ледуме, да и в других городах Бреонии.

Тем не менее, одна только неявная угроза заставила Кристофера моментально сосредоточиться и попытаться реабилитироваться.

— Рад приветствовать вас, милорд… прошу, простите мне невольное промедление…

— Неужели? Не припомню, чтобы давал тебе позволение вообще раскрывать рот.

Глава ювелиров осекся. По долгу службы он сделался необыкновенно внимателен к этому голосу, улавливая самую ничтожную перемену интонации, чутко реагируя на малейшее изменение звучания. Придворный давно понял: в разговоре с лордом Ледума главное ведь даже не слова, а тон. А тон этот сейчас был так холоден, так подчеркнуто небрежен, что становилось ясно: правитель не в духе и нарочно желает уколоть его.

В привычно грубой манере речи как будто проскользнула даже какая-то уязвимость, которую Кристофер не мог пока понять. Такое было впервые и по-настоящему необычно. Как будто за пределами этой комнаты произошло нечто дурное, чего он не знал, нечто, что выбило лорда из колеи, несмотря на то что тот чудесным образом вернулся в прекрасную форму… в лучшую форму, которую Кристофер когда-либо видел.

И в таком-то состоянии правитель Ледума явился к нему? Ища, на ком бы сорвать сердце из-за собственной неудачи? Намереваясь отыграться на приближенном за какое-то свое поражение?

Плохо дело, коли так. Сердце аристократа застучало быстрее, что было совсем неудивительно. Хорошо зная вспыльчивую натуру лорда, Кристофер не мог не испытать страха.

Страх. Чувство, которое, вкупе с обожанием, мучило и томило, и рождало какие-то неведомые, странные порывы.

Что-то задрожало в горле, и Кристофер судорожно сглотнул, пытаясь взять себя в руки и трезво оценить ситуацию.

Если он изначально невиновен, невозможно в принципе вымолить прощение. Характер правителя далеко не сахар, и все же обычно тот склонен прислушиваться к обоснованным доводам и просьбам. Если же никакой вины на нем нет, то становится не о чем и разговаривать. Он будет наказан ни за что.

Просто потому, что такова воля лорда-протектора, спорить с которой он не мог… и никто не мог.

В ответ Кристофер улыбнулся, такою смирной своею улыбкой, которая, как он знал, нравилась лорду и, по-видимому, несколько смягчала его нрав.

— Мой повелитель желает силой взять то, что и так принадлежит ему безраздельно?..

Беловолосый только усмехнулся.

— Не стоит играть словами, Кристофер, — не отвечая, негромко проговорил он. Весь облик заклинателя являл собой раздражение пополам со скукой. Опасное сочетание. В темных глазах мерцала какая-то мутная жажда, которая льстила и одновременно очень беспокоила собеседника. — Я чертовски устал от игр.

Кажется, разговор не задавался.

Ох, и хотел бы он знать причины этого раздражения.

— Чего же вы желаете, мой лорд? — с величайшей почтительностью спросил придворный, впредь избегая поднимать глаза. — Я всецело к вашим услугам.

Правитель Ледума выпрямился и скрестил руки на груди, оставив в покое кнутовище. Россыпь белоснежных волос обрамляла его лицо, как самая лучшая белая яшма — благородная ледяная яшма без примесей, которая почти не встречается в природе. До этих волос, чей редкий цвет указывал на наивысшую чистоту крови, отчаянно хотелось дотронуться, перебирать их, как струны, но, разумеется, то было невозможно.

Вся высшая аристократия Аманиты поголовно носила аллонжевые парики, копируя облик «белых волков», но, что тут скажешь: копии они и есть копии. Дешевые фальшивки, бледные тени, которым никогда не сравниться с великолепием оригинала.

— Какая всё-таки сырая ночь сегодня, не правда ли, милорд? — с осторожностью заметил Кристофер, так и не дождавшись распоряжений. — И какой злой ветер, подумать только… на сердце отчего-то неспокойно.

— Вот как?

— А полночь стояла мрачная, такая, будто на улицы накинули парчовое покрывало… — аристократ с готовностью продолжил светский разговор ни о чем, видя, что лицо неудобного гостя как будто просветлело и взгляд стал капельку доброжелательнее. — Словно над целым городом раскрыли темный купол зонта. Как ни старался, а я не увидел ни единой звезды…

Правитель Ледума снисходительно сощурил глаза. За долгие годы лорд научился видеть придворных насквозь и было очевидно, что его попросту пытаются убаюкать, расслабить тихими несерьезными речами. Так заклинатель змей точными движениями флейты усыпляет бдительность кобры. Да, замысел был ясен, как на ладони, но всё же лорд Эдвард не стал разоблачать невинных ухищрений приближенного. Мягкий тембр голоса аристократа отчего-то успокаивал, и этого спокойствия сейчас отчаянно недоставало.

Севилла была мертва. Не хотелось и вспоминать, какое участие он сам принял в ее смерти и… как будто не хватало ее милого девичьего щебетания, почти заставлявшего отвлечься от тревожных мыслей. Теперь же он снова чувствует гнев, который не находит прямого выхода и выматывает его всё сильнее.

Каждый человек иногда чувствует непреодолимую потребность в понимании… может быть, даже в утешении. Но может ли кто-то в самом деле его дать?

Лорд Ледума медленно обошел вокруг стола.

— Я думаю, тебе следует привести себя в порядок.

Кристофер так и застыл, услышав это. Лорд недоволен его внешним видом? Его обвиняют в неряшливости? Мыслимо ли подобное?

Он наклонил голову, с недоумением оглядывая собственную одежду. Не может быть! Предательская лента премьера! Сбившись во сне, черный бант растянулся, расползся, нарушились его идеальные пропорции и, наконец, статусная лента уже едва держалась на горле.

— О боги… прошу вас, не смотрите. Это непотребство… не предназначено для ваших глаз.

Патологически склонный к порядку, Кристофер и помыслить не мог однажды появиться перед правителем в столь неподобающем виде. Перенести этот позор было совершенно невозможно.

Градус паники нарастал.

Лорд Эдвард помимо воли ухмыльнулся, откровенно забавляясь смешанными чувствами приближенного и ожидая дальнейшей реакции. Настроение его улучшалось.

Если честно, во время этой непростой беседы ноги Кристофера уже ослабели и подгибались, подкашивались от тягучего ощущения беспомощности, невозможности повлиять на события. Он давно опустился бы на колени, если бы сумел найти хоть одну объективную причину, которая оправдала бы такой порыв. Но напротив, это могло быть расценено как признание вины и только спровоцировать гнев. Так одно неосторожное движение факира подстрекает ядовитую змею напасть.

С правителем всегда непросто, уж такова его натура. В нем в избытке присутствовали качества силы, которых самому Кристоферу, напротив, недоставало. Разумнее всего было не нервировать лишний раз, не привлекать внимания. Но вот теперь, когда повод был подан, а сам лорд выглядел успокоившимся, Кристофер, кажется, с некоторым даже облегчением бросился к его ногам, принося извинения.

Властным движением заклинатель взял почти соскользнувшую с шеи черную премьерскую ленту и своей рукой завязал ее в тугой узел. Слишком тугой и не такой элегантный, какой сумел бы сделать сам Кристофер, но, право, был не лучший момент, чтобы жаловаться. Еще чуть-чуть, и лента вовсе упала бы на пол, чего ни в коем случае нельзя допускать!

Статусная лента не может касаться земли.

— Всем известно, что имя лорда оберегает премьера и дает ему власть почти равную, — прохладным тоном заметил правитель. — Разумеется, не только власть, но и ответственность. Отныне ты под защитой моего имени — и этим же именем ты приведен в опасность. Думаю, ты и сам хорошо понимаешь все риски и возможные последствия.

Конечно, Кристофер был не глупец и не мог не понимать, как сильно лорд-защитник подставил его, какие неравные условия навязал. Но услышать признание из первых уст было неожиданным, почти шокирующим откровением.

Возможно, даже более впечатляющим, чем то, что назначение скорее всего и вправду погубит его. Дарованная высокая должность может стать прямой дорогой в Рицианум, в случае если что-то пойдёт не так… если этим самым могуществом имени лорда злоупотребить.

— Лорд-протектор Ледума не имеет оснований сомневаться в преданности своего покорного слуги, — без промедления и с самым серьезным выражением заверил аристократ, и в словах его была известная осмотрительность. — Если позволите, преданность эту я докажу самой высокой ценой. Удостоиться вашего доверия — большая честь и большая радость! Жизнь моя принадлежит вам, милорд, вам одному. Используйте её, как будет угодно, прикажите — я буду повиноваться.

— Хорошо. Иного я и не ждал.

Конечно, других вариантов ответа здесь не было предусмотрено, в особенности, когда собеседник владеет языком дипломатии, в совершенстве, как сам черт. Но в какую точеную форму был облечен ответ! Слушать одно удовольствие. Лепет этих робких и одновременно пылких признаний почему-то приятен слуху.

Лорд Ледума всмотрелся в изящные черты собеседника — наружность аристократа казалась безупречной — и в эту минуту Кристофер как раз поднял глаза и снизу вверх тоже заглянул ему в лицо. Взгляд приближенного, ясный и кроткий, вдруг проник в сердце.

От неожиданности, а может быть, испугавшись этого, правитель едва заметно вздрогнул, и краткая судорога прошла по самым кончикам пальцев, унизанных знакомыми платиновыми перстнями. Случайность, дурная ошибка!.. — но ту же секунду алмазы расцвели опасным белым цветом, и незримая сила оттолкнула, отбросила коленопреклоненного аристократа в сторону и крепко припечатала к полу.

Щелчок этих пальцев всегда означал приказ — и для людей, и для драгоценных камней!

Заклинатель внутренне обмер, немедленно унимая яростные вибрации алмазов. Что за чертовщина. Действительно, лорд Ледума порой придерживался принципа «бей своих, чтоб чужие боялись», но в этот раз ничего такого не планировалось в культурной программе на вечер.

На какой-то краткий миг он как будто… потерял контроль? Невозможно! Совершенно невозможно. Но что-то и вправду задело его, вывело из состояния концентрации. Что-то было такое в прозрачном взгляде, нечто большее, нежели простое обожание своего лорда. Взгляд содержал в себе запретное, чего допускать нельзя.

Чувства, несущие слабость, никому из них непозволительно иметь.

Правитель перевёл глаза на жертву нечаянно вышедших из-под контроля эмоций. Тот по-прежнему лежал навзничь, опасаясь не то что подняться — даже пошевелиться или слишком глубоко дышать, рискуя навлечь на себя продолжение незапланированного магического спектакля. Лорд Эдвард вновь поневоле залюбовался совершенством этого запрокинутого лица, этого точеного профиля. Некстати увиденное чувство как будто пропало из синих глаз, теперь там стыл только страх и — покорность. На губах возникла бледная, какая-то терпеливая и понимающая улыбка.

Но как бы ни был проницателен Кристофер, а в этот раз, должно быть, даже он не сумеет понять, что же произошло, что он сделал не так и чем именно прогневил лорда.

И не должен никогда догадаться.

Приближенному следует твердо уяснить: он может сколь угодно преклоняться и угождать во всем, чего только не пожелает лорд, но всё равно останется по эту сторону его жестокости. И каждый раз придется испытывать ее на себе. По-другому не будет.

Правитель едва заметно скривился. Неужели снова игра? И строгость его — только карточный блеф? Происшествие заставило кровь неожиданно сильно пульсировать в венах, как бывало во время жажды.

Но, черт побери, как же много в жизни ненужной боли. Боли, которой не оплатить ни прошлых грехов, ни будущего покоя, но которую приходится причинять.

Лорд Эдвард слишком хорошо знал ее силу — боли не только и не столько физической, не оттого что вибрации алмазов прошли насквозь мощным разрядом электрического тока.

А той, которой лучше бы никогда не узнать и которая разбивает сейчас всё существо его приближенного.

Но всё же хорошо, что так вышло: в этот раз боль была необходима. Возможно, она убережет их, сохранит их обоих в безопасности.

Зная ревнивый характер Альварха, тот может захотеть отобрать и сломать новую игрушку. Не стоит раззадоривать высшего дракона, пока тот пребывает в городе.

В этот миг правитель почувствовал себя жестоким богом, которому слишком трудно угодить. Роль, которой он желал когда-то, и которая оказалась не так и сладка.

И всё же, он не знал ничего лучше этой роли.

— Почему не носишь на одежде гербовых лилий Ледума? — без единой нотки эмоций поинтересовался заклинатель, намереваясь уходить. И уже в дверях: — Ждешь особого приглашения?

Кристофер не осмелился подать голос, но лорд Эдвард не сомневался: уже завтра он даст нужные указания портным, в точности, как было велено.

Знал лорд и то, что на днях, скорее всего, придет сюда снова. Всё-таки придет, хоть делать этого и не следовало.

Глава 4, в которой не получается найти общий язык (а может и получается), а также без особого удовольствия пьют ром

Таинственный спаситель сильфа вновь молча принялся за своё занятие: в воцарившейся было ватной тишине чуть слышно зашелестел гончарный круг.

Внутренне холодея, Себастьян уже во второй раз оглядел ничем не примечательное помещение, в котором оказался не по своей воле, оглядел пристально, со значительно усилившимся интересом.

Итак, всё-таки он в Маяке!..

Что ж, приятного мало, а всё лучше, чем превращаться в питательный компост где-то в забытых Изначальным Пустошах на границе с Ледумом, как он уже было намеревался после предательски точных выстрелов ликвидаторов. Хотя… кто знает, лучше или нет. За последние пару суток он преодолел столько препятствий, но оказался, может статься, в худшем положении, чем был.

Незнакомец доброжелательно улыбнулся, заметив невольно округлившиеся при упоминании о Маяках глаза его гостя.

— Да-да, это тот самый Маяк, и ты сейчас находишься внутри. Впечатляет, не так ли? Но не спеши хвататься за сердце! Не беспокойся и продолжай отдыхать, постепенно восстанавливай силы. Суеверия не угрожают жизни, в отличие от твоих огнестрельных ранений, весьма скверных, должен заметить. Не сомневаюсь, каждый наслышан о проклятии Маяков, но взгляни на меня: я обитаю здесь вот уже скоро двадцать лет, и, как сам ты можешь убедиться, за прошедшие годы со мной не случилось ничего дурного.

Ну, с последним имелись основания поспорить, ой как поспорить… Не стесняясь, Себастьян вновь критически осмотрел собеседника с макушки до пяток. Это был приятного вида юноша со спокойным, чуточку отстраненным лицом. В чертах его была врожденная мягкость, и такую же очаровательную мягкость придавали облику каштановые, слегка вьющиеся волосы. Ориентируясь только на внешний вид, незнакомцу сложно было дать больше двадцати, да что там — и на двадцать-то он едва тянул. С рождения, что ли, скрывается в Маяке?

С другой стороны, размеренная манера речи и зрелость некоторых суждений с головой выдавали, что странный колдун уже не зеленый юнец, хоть всё еще и далеко не старик. Сохранилась в нем притом и определенная наивность мышления, вызванная, очевидно, длительным уединением и недостатком контактов с социумом: общество Ледума не успело испортить его. Как бы то ни было, постепенно, по размышлении, складывалось впечатление, что ювелир говорит со своим ровесником.

С очень подозрительным типом, который с ним, скорее всего, примерно одного возраста.

Хозяин коротко рассмеялся, кажется, взяв за привычку бесстыже читать мысли сильфа.

— На собственном опыте я пришел к выводу, — беззаботно откликнулся он, — что Маяки находятся вне привычного нам течения времени. Возможно, время — и вовсе условность. По всяком случае, в этом Маяке времени совершенно точно не существует. К примеру, сорванный снаружи цветок, если его принести сюда, никогда не завянет; фрукт не засохнет. Поэтому даже не спрашивай: я не сумею точно ответить, как давно ты находишься здесь. Может, пару часов, а может, и пару месяцев! Это нужно будет выяснять вне… во внешнем мире.

Чудесно. Сильф вздохнул. И сколько еще, спрашивается, подобных дивных сюрпризов ждет его впереди?

Какого черта он вообще приехал в Ледум и ввязался во всю эту историю с шерлом?

Конечно, хотелось вновь навестить святого отца, провести несколько мирных дней в церкви… всегда с теплотой вспоминал ювелир своё заветное, тайное место, вынужденный скитаться по всей Бреонии, добровольно наживая себе неприятности.

Но теперь… теперь ему больше некуда возвращаться из странствий. Всё кончено. По его вине мертв священник и пала, должно быть, последняя подпольная церковь в Ледуме, последний оплот старой веры в городе греха.

— А что, если в Маяках ничто не существует? — после некоторого раздумья рассеянно предположил наемник. — Даже мы? По крайней мере, в привычной нам форме.

Хозяин внимательно посмотрел на него и отвернулся. И от этого красноречивого, многозначительного взгляда на миг сделалось не по себе.

— Не торопи события, — уклончиво пробормотал юноша. — Очень скоро ты и сам увидишь всё, что нужно. Не желаешь ли побеседовать пока о чем-нибудь другом, о чем-нибудь более жизнеутверждающем?

— Как хочешь, — пожал плечами ювелир, мысленно подбирая легкую и нейтральную тему, вроде пресловутой классической погоды. Он честно старался, но имел мало опыта в пустых разговорах: на ум не шло ничего дельного. Что тут сказать — издержки профессии и жизни одиночки в целом. Но хозяин упрямо молчал, а потому приходилось болтать хоть о чем-то, что крутилось прямо сейчас в голове. И нельзя сказать, что то были совсем уж беззаботные мысли. — Что ж, будем надеяться, искажение времени не сыграет со мной злую шутку. Не буду врать, что меня так уж много держит во внешнем мире… пожалуй что и ничего, кроме чертова заказа, который должен быть исполнен в срок. Уже не уверен, что справлюсь, но, как и всегда, не хочется сдаваться без боя. А потому, оказавшись в Ледуме, надеюсь застать лорда Эдварда столь же живым и здоровым, каким видел его накануне… хотя это, конечно, не совсем удачный пример и совершенно не показатель того, что за нашей беседой в Маяке не пролетел незаметно десяток-другой лет…

Собеседник его, до сей поры полностью увлеченный своим медитативным занятием, неожиданно содрогнулся — всем телом, будто от удара ножом. Руки молодого мужчины дернулись, круг также мелко задрожал и остановился — резко, как-то сразу. Глина, такая покорная ему прежде, брызнула в разные стороны, как вода, испачкав и пол, и одежду. Основная часть её тут же начала оплывать и на глазах теряла приобретенную неустойчивую форму.

Себастьян с тревогой и удивлением покосился на колдуна. Ничего не скажешь, угадал с темой! Похоже, он сегодня в ударе. Пора заканчивать с болтовней, пока сам Маяк не обрушился на голову под тяжестью его неудач.

Однако, кто бы мог подумать: странное же воздействие оказало на отшельника одно только упоминание вскользь имени легендарного правителя Ледума. Казалось бы, нет имени, которое больше на слуху. Но видимое умиротворение моментально сменилось гримасой, которую ювелир, увы, не мог не узнать: в отшельнике жила застарелая ненависть. И ненависть была ему не к лицу.

Повисло напряженное молчание.

— Полагаю, ты ждешь объяснений, — слегка смутился хозяин, поняв, что скрывать или демонстративно не замечать собственную неадекватную реакцию просто глупо. Лицо юноши застыло и напоминало сейчас холодную маску, за которой более ничего нельзя было разглядеть. — Этот человек… лорд-протектор… он виновен в гибели моей семьи. Именно он причина моего изгнания из Ледума. Много лет назад я вынужден был бежать из города, так же, как и ты, спасая свою жизнь. В противном случае я был бы мертв. Думаю, этой информации более, чем достаточно, не правда ли? Ты удовлетворен, беглец?

Было очевидно, что, даже если и не удовлетворен, юноша не собирается развивать эту тему. Он будто заглянул в себя и сам был опечален увиденным. Что ж, заглядывать в себя не всегда бывает приятно.

— Меня зовут Себастьян, — памятуя о скрепленной клятвой договоренности с Маршалом, кратко представился наемник, желая сменить тему и одновременно избавиться от безликого обращения «беглец».

Конечно, одинокий отшельник, последние двадцать лет фактически просидевший в Маяке, вряд ли слыхал про знаменитого ювелира. Маловероятно, что, назовись он Серафимом, юноша взволнованно вскричит «Тот самый?!» и начнет расспрашивать о деталях последних сделок или захочет посмотреть редкостную коллекцию камней. Но осторожность, как говорится, никогда не помешает. Нередко это ценное качество помогало ему сохранить жизнь.

Гончар смахнул упавшую на глаза каштановую прядь, улыбаясь чуть иронично и снисходительно. Былое спокойствие довольно быстро возвращалось к нему. Юноша уже почти пришел в себя после кратковременной вспышки таящихся в сердце тяжелых эмоций, и глина, ожив, медленно потянулась к нему, тонкими струйками возвращаясь обратно, сливаясь в единый плотный комок. Черт побери, это была магия!

Магия без применения драгоценных камней. Магия самой стихии земли.

Ювелир впервые видел подобное.

— Удивлен? — едко спросил колдун. — Ты привык к городским магам, к заклинателям минералов. Но их магия — только воровство. Воровство у земли, жадное выкачивание выращенной в ее недрах энергии, воплотившейся в драгоценных камнях. Драгоценные камни — сгустки магии, высокий концентрат силы земли, но сила есть не только в них. Конечно, камни проще всего изъять и использовать… и выбросить, когда их энергия иссякнет. Все человеческие маги — воры.

Себастьян с любопытством слушал полные горечи слова своего спасителя. Конечно, ему было известно, что и земля, и деревья обладают своей особой энергией. Как сильф, он хорошо чувствовал дыхание жизни в Лесах Виросы. Но, как считалось, сила стихий была хаотична и не поддавалась контролю.

— Значит, Себастьян… славное имя, — задумчиво проговорил тем временем юноша, в противовес своим же собственным словам отрицательно качая головой, — но — мягкое. Мягкое и податливое, как глина. Мне почему-то думается, ты можешь быть иным. Омуты этих глаз слишком зелены, чтобы обмануться: они ведут по ту сторону мира. А исключительный цвет волос — напоминание о священной ярости серафимов, огненнокрылых посланников Изначального. Нет выше их в ангельской иерархии. Совершенные создания, они не знают ни гнева, ни милосердия, знаменуя приход тьмы, полной ужаса без веры. Закатные ангелы, они очищают пламенем… Ты что-нибудь слышал о них, Себастьян?

Ювелир, нахмурившись, молчал, в свой черед пристально глядя на собеседника. Что-то подсказывало ему, надо заметить, довольно неуловимо подсказывало, что сохранить инкогнито не удалось. Не прост назвавшийся гончаром, ох как не прост… И дело тут не только в противоестественной проницательности. Редкая для Ледума осведомленность в вопросах религии, запрещенные знания, которые обнаруживал загадочный отшельник, выдавали в нем не просто хорошее, а превосходное образование, получить которое мог только высший аристократ. Об этом же говорила и изысканная манера речи, сдобренная характерной старомодной учтивостью, и манера держать себя, полная вежливого достоинства. Нет сомнений — происхождение юноши безупречно.

Но почему же он сразу, без оглядки на последствия раскрывает карты? Что ему, в конце концов, может сулить подобное разоблачение?

— Уверен, ты часто сталкивался с необходимостью прятать эти свои волосы цвета огненного крыла, — не услышав ответа, вновь нарушил тишину хозяин. — Такие краски здорово усложняет жизнь добропорядочным гражданам, ведь так? Но известно ли тебе, что серафимы имеют несколько ликов? Понял ли ты сам себя… принял ли, что вас — двое?

Услышав это, наемник застыл.

Как это возможно — с первого взгляда незнакомец углядел двойственность его природы! Походя вскрыл его тщательно охраняемую тайну, раздрай, который творится глубоко в душе. Разворошил сверток сердца и ткнул его носом во многолетний внутренний конфликт, в котором совершенно не хотелось разбираться.

Себастьян непроизвольно сжал руки в кулаки. От резкого напряжения откликнулись смутной болью не зажившие до конца раны, давая понять, как сильно всё-таки было повреждено тело.

Что ж, это правда: введенные в заблуждение необычной религиозностью ювелира, люди прозвали его Серафимом — высшим ангельским чином Изначального.

Но разве соответствует он этому громкому имени, высокому званию практически святого? Разве он непогрешим? Разве оказался способен жить по строгим правилам морали, пред которыми преклоняется, которые сам, добровольно избрал в качестве духовного ориентира? Нет; всё только лишь притворство и самообман. И нет больше сил — и желания — тянуть эту непосильную ношу. Безукоризненность этого образа, которому сильф стремится, но не может соответствовать.

Он не имеет права строить из себя праведника, каковым на деле не является. Он пытался быть лучшим человеком, чем он есть. Он самозванец: убийца, вор и тот еще лицемер. Запятнанный кровавым багрянцем греха.

Больше того, не одним только врагам, но и близким он несёт смерть. С самого рождения он словно проклят! Именно в этом который год пытаются убедить полукровку инквизиторы. Но разве он виновен в том, душа его стремилась к свету? Разве он виновен в том, что оказался слишком слаб, чтобы следовать желаемому пути?

И самое неприятное, именно под именем Серафима совершает наемник все свои преступления. Словно перевоплощаясь в темное альтер эго, безжалостную версию себя самого, он достает из ножен клинки, на которых всегда остается кровь. Всё это слишком похоже на святотатство.

И всё же религия остается единственным местом, куда он может сбежать от боли.

— Не тревожься понапрасну, Себастьян, — колдун наконец разгадал причины повисшего напряженного молчания. — Я не принуждаю тебя выдавать свои страшные тайны, храни их, сколько пожелаешь. Но я высоко ценю искренность и не хочу никого вводить в заблуждения. Ты должен знать, что даже в такой глуши слыхали о подвигах прославленного ювелира. Я навожу иногда справки, что происходит в мире. И для меня честь встретить тебя и познакомиться лично.

— Благодарю за прямодушие, — с нервной усмешкой кивнул сильф. — Но вынужден заметить, что теперь мы находимся в неравных условиях. Ты знаешь обо мне многое, а я о тебе почти ничего. Открой мне хотя бы имя. Если нет причины таить его.

Незнакомец окончательно помрачнел.

— Мало кто в реальном мире находится в равных условиях, Себастьян. К сожалению, это не игра, где у всех одинаковое количество очков на старте. Даже прославленные шахматы, увы, плохо имитируют жизнь, давая соперникам абсолютно идентичные начальные позиции. Но, поверь мне, я не стремлюсь скрыть от тебя своё имя, — в размеренном голосе колдуна появились неожиданно жесткие, даже злые нотки. — К сожалению, имени больше нет. У мертвецов ведь не бывает имен, верно? А я — умер, похоронен и забыт.

— Ну, я в некотором роде тоже умер, — столь же мрачно отозвался ювелир, смекнув, что эту и тему лучше не затрагивать. Ох, не слишком ли много запретных тем для одного вечера? Это начинало утомлять. — По крайней мере, для мира.

— Тем лучше, — отшельник вновь закрыл глаза и невозмутимо возобновил прерванный процесс творения. — Тогда ты должен понять мои слова. Что же до имени… зови меня… хм… просто гончар.

Прекрасно. Еще одна ненужная тайна на его бедную голову. Себастьян покачал головой и повалился обратно на свою лежанку. Странный разговор неожиданно утомил и оставил в душе осадок вкупе с неясными тревожными предчувствиями. Глаза предательски слипались. Кажется, и в самом деле пришло время отдохнуть и восстановить наконец серьезно подорванные физические и ментальные силы. О сложившейся ситуации и дальнейших действиях он подумает после.

Неудобный собеседник также полностью ушел внутрь себя, сконцентрировавшись на своем магическом круге. Похоже, он не собирался больше отвлекаться на гостя.

— Хорошо, пусть так: гончар так гончар, — глядя в потолок, пробормотал ювелир скорее самому себе. — Не скажу, что люблю брать на себя обязательства, но так уж вышло, что в последнее время всё чаще приходится делать это, и не по своей инициативе. Знай и ты, что Серафим не останется в долгу. Ты спас мне жизнь, а я не забываю помощи. Я верну тебе свою благодарность, в том виде, в котором она тебе потребуется.

— Это слова чести, — одобрительно заметил колдун, так тихо, что чуткий слух сильфа едва разобрал его речь сквозь подступающий тяжелый сон. — Но остерегайся впредь произносить подобное: клятвы всегда заставляют пожалеть о себе. А ты слишком легко раздаешь обещания.

* * *
Уже не первый час Маршал бесцельно бродила по городу, по опасным закоулкам, по гулким пустынным улочкам, пытаясь хоть как-то отвлечься от противоречивых мыслей, которые вот уже пару дней занимали её без остатка.

Бутыль крепкого черного рома была опустошена и без жалости отброшена прочь, а дисциплинированный ум оставался всё так же кристально ясен, с завидной четкостью отмечая переливающиеся на языке острые нотки патоки и карамели. Ром был превосходен: пикантный вкус мягко обволакивал нёбо.

Впервые с убийцей творилось подобное безобразие, и, если опустить нудные детали, такое состояние духа крайне угнетало.

…Настоящий мастер подобен смерти.

И прежде, действительно, она была так бесстрастна и объективна, как сама смерть. И что же теперь? Какой позор!

Впервые она позволила своей жертве уйти. Добровольно провалила задание! Отпустила того, кто был помечен, как мишень, а значит, приговорен. Приговорен без всякой надежды на помилование, обречен невзирая ни на какие заслуги или достоинства, ни на какие личные отношения.

Это был жестокий путь, но в то же время простой и честный. Путь, не предполагающий исключений и лишних сомнений. И в прежние времена убийца твердо ступала по нему, свершая приговор, на исполнение которого иной раз не поднялась бы рука и у самого беспринципного и жестокого человека на земле, и не испытывала ни малейших угрызений совести. Ни эмоции, ни привязанности, ни мораль не могли сбить хладнокровный прицел, не могли отвратить ритуальную фразу, которая бессчетное количество раз была произнесена над бездыханным телом, душа которого уходила в вечность.

«Раздели со мной безмолвие».

Возможно ли, что она пожалела этого мужчину, своего старинного друга?

Нет, невозможно. Она не смогла бы так легко отвергнуть свою природу, свою сущность убийцы. Сами обстоятельства отвратили ее от необдуманного поступка, которого уже не исправить, когда прояснятся последствия. Обстоятельства, в которых было слишком много неизвестности, а потому опасности. Опыт подсказывал мастеру, что тут не стоит спешить.

За годы практики Маршалу доводилось принимать самые разные заказы, но подобный экзальтированный клиент попался убийце впервые. Вновь и вновь, как зеленые нефритовые четки, она перебирала в памяти мгновенья их единственной краткой встречи, мистифицированной, отмеченной плотным флером тайны. Не так давно ей прислали анонимный конверт, содержащий в себе письмо с подробностями заказа. Маршал почти не удивилась имени жертвы — Серафим. А ведь она предупреждала — зря он полез в это темное дело! Впрочем, она и не рассчитывала, что сильф послушает. Никто ведь никогда не слушает советов.

А ведь и плохой человек порой может дать хороший совет.

Убить ювелира требовалось не сразу, лишь только после получения особого сигнала, а до тех пор ни на миг не выпускать из виду. К письму прилагалась крупная сумма денег и крохотный темный камешек, который нужно было на время исполнения заказа постоянно носить при себе. Это было обязательным условием контракта, так как именно минерал должен был подать требуемый сигнал к началу операции.

Черт побери, она сразу догадалась, что заказчик нового убийства связан с покушением на лорда Эдварда. Но приславший ей камень был, похоже, неплохим психологом и понимал, что уставшая от многолетней службы убийца, практически официальный палач Ледума, посмотрит на это сквозь пальцы и не побежит сообщать куда следует.

Наконец сигнал был подан, и, возвращаясь после первого в жизни незавершенного дела, Маршал смутно ожидала какого-то продолжения истории.


…Вокруг царила чуткая предрассветная тишина. Ни единый звук не нарушал её, когда убийца неожиданно развернулась на каблуках и сделала несколько выстрелов в темноту. Пули прошли точно в области головы, там, где у нормального человека обычно располагается лицо.

Но у явившегося призрака вместо лица только серебрился туман.

— Заказ исполнен? — от полупрозрачной фигуры веяло пронизывающим, колючим холодом, всегда обозначавшим присутствие сильной магии. Голос был искажен расстоянием и определить, принадлежал ли он мужчине или женщине, было невозможно.

— Если Маршал берется за заказ, это значит, он уже исполнен, — сухо отчеканила женщина, неприязненно разглядывая парящий в воздухе, мастерски переданный образ. — Я та, что убивает.

А камешек-то, оказывается, не так прост… И место ему в ближайшей канаве. Пусть в следующий раз туда является, если шибко хочется. Фокусник, мать его, затейник.

— И всё-таки?

— Тот, о котором мы говорим, мертв, — не моргнув глазом, убедительно солгала убийца. — Я забрала его жизнь и отправила к Изначальному, к которому он так давно собирался. И ангелам можно обломать крылья. Умеючи.

— Тело?

— Как и было оговорено, выброшено в колодец подземного источника. Никаких следов.

— Надеюсь, что так и есть.


Маршал мысленно усмехнулась. Губа у заказчика была не дура. Если бы она и впрямь вознамерилась выполнить эту часть сделки, потрудиться пришлось бы немало.

Если говорить начистоту, понятия не имела убийца, как бы она это сделала. Хорошо, что авторитет ее так велик, так незыблем, что заказчики прямо-таки убеждены во всемогуществе Маршала.

Ну так в свое время она хорошенько постаралась, чтобы заработать этот авторитет.

Ледум, как и все человеческие поселения Бреонии, был построен на месте выхода на поверхность подземных вод, которые обеспечивали, по сути, саму жизнь города. Пресная вода являлась стратегически важным ресурсом. Пресная вода ценилась на вес золота. Немногочисленные общественные колодцы охранялись, как зеница ока, и доступ к ним был строжайшим образом регламентирован. Уж проще, в самом деле, пробраться во дворец правителя в старом городе, нежели туда.

Многие официальные здания, вроде Магистериума или Рицианума, да и неофициальные, типа «Шелковой змеи», уходили глубоко под землю и были соединены ветвистой сетью городских катакомб. У некоторых таких заведений был собственный подземный колодец, во избежание, так сказать, ненужных перебоев водоснабжения.

Ох, надо было быть большим шутником, чтобы додуматься сбросить в драгоценные чистые воды труп! Хотя там уж, не поспорить, его никто и никогда не найдет.

Но, помилуйте, стоит ли нелегальный ювелир, которого и так никто не будет искать, таких чрезмерных, таких чудовищных предосторожностей? Зачем и от кого прятать труп безродного бродяги так тщательно?

Было здесь что-то неприкрыто странное, что-то донельзя подозрительное. Но Маршал даже не хотела знать разгадки очередной опасной шарады. Любопытство вообще крайне вредная для здоровья привычка, а потому убийца была очень избирательно любопытна. Кроме того, вкупе со всеми сопутствующими неприятностями и рисками, обладание многими тайнами было обычно совершенно бесполезно. С практической точки зрения.


— Где и когда произошло убийство?

— Заказ был срочным, а потому, как и полагается, исполнен не позднее двух часов с момента получения, — четко отрапортовала убийца. — Южные задворки Ледума, практически самая граница города, старая заброшенная ветряная мельница. Рядом дивно цветет дерево сливы.

Фантом удовлетворенно кивнул.

— Будет лучше, если незначительный эпизод этот останется сугубо между нами, — мягко заметил он, постепенно растворяясь. Воздух специфически запах озоном. — Громкое убийство Серафима, возможно, и добавит исполнителю славы… как говорится, бессмертной славы… зато тихое исчезновение этого знаменитого персонажа поспособствует увеличению реальной продолжительности жизни. Это ясно?

О, а мы-то уже и до прямых угроз добрались. Чудно, чудно, а то со времен покойного лорда Альфреда никто почему-то не рисковал вот так грозиться и пугать. Аж ностальгическим чем-то повеяло.

— Ясно, — Маршал улыбнулась самой нежной, самой неотразимой из своих улыбок. — Более чем.

А в ледяных глазах женщины мерцала нетронутая сущим пустота, которую иногда называют смертью.

Настоящий мастер подобен смерти.

Глава 5, в которой объясняется нелюбовь правителя Ледума к зеркалам

Последние дни выдались более чем насыщенными.

Лорду Ледума никак не удавалось выкроить достаточно времени, чтобы вырваться в тайную сторожевую башню; меж тем окончание истории с Серафимом серьезно интересовало его. Убрался-таки незваный гость восвояси? А может, упорствуя в исполнении воли дракона, глупо… или героически, что, в сущности, одно и то же… пал от руки стражей? Такой исход раздосадовал бы правителя, не оставляющего надежд однажды прибрать уникального полукровку к рукам.

Иное даже не приходило в голову. Спору нет, наемник силен, но великолепный потенциал его не был раскрыт полностью. Справиться сразу с двумя живыми мертвецами Альварха — пока недостижимая мечта для ювелира.

Однако, несмотря на занятость, дольше затягивать с визитом было нельзя: сегодня в девятую сторожевую башню мага вело не столько праздное любопытство, сколько назначенная загодя встреча с королевой лис. Регулярно встречаясь с Саранде, лорд Эдвард получал интересующие его сведения о происходящих за городскими стенами событиях и, при необходимости, отдавал распоряжения. В мире оборотней Саранде была глазами и ушами, а также неофициальным вестником воли Ледума. На сей раз правитель ожидал подробнейшего отчета о взятии Ламиума, настроениях, витавших в обществе нелюдей и, в особенности, о действиях молодого Арх Юста на месте вожака верховного клана волков.

Всё это было крайне важно, но… мысли лорда-защитника всё крутились вокруг ювелира, вновь и вновь возвращаясь к их памятному разговору.

Увы, заклинателю был слишком хорошо знаком дракон, неизвестно за каким чертом отправивший к нему Серафима. Хитроумный дракон с разными глазами, в одном из которых чернело сразу четыре зрачка, что было чересчур даже для вечноживущих ящеров. Поговаривали, будто тот его «порченый» глаз видит не только прошедшее, настоящее и будущее, но и некие сокровенные измерения, недостижимые для осознания живущих, а потому почти всегда находящиеся в свернутом состоянии. Альтернативные реальности, альтернативные варианты развития событий.

— …Осанна лорду Ледума! Будь благословен правитель.

Маг круто развернулся на ступенях и в свою очередь чуть наклонил голову, небрежно отвечая этому гортанному голосу. По правде говоря, лорд Эдвард не был склонен к религиозности, и традиционное приветствие правителей Бреонии, представляющее собой подобострастное молитвенное восхваление, всегда изрядно забавляло его. По собственному убеждению заклинателя, он мог бы давно удостоиться анафемы, но уж никак не осанны.

— Я гляжу, Лиарху всё не дает покоя моя скромная обитель? — насмешливо протянул маг. Пальцы его шевельнулись, и этим ленивым, едва заметным движением черные алмазы-карбонадо, только что открывшие пространственный коридор из дворца, были приведены в боевую готовность. Конечно, скорее всего до необходимости применения силы не дойдет, однако правитель не привык полагаться на «скорее всего». — Он посылает сюда уже второго парламентера за последние несколько дней. Чем обязан вниманием?

От почти отцветшего сливового дерева неслышно отделилась смутная тень.

Скользя по белому ковру из лепестков, она приблизилась, по пути незаметно обрастая формой, облекаясь в живую плоть. И вот уже каждый разглядел бы высокую фигуру пришельца — угловатую, до невозможности худую. С головы до ног тот был облачен в черное, создавая впечатление довольно-таки мрачное. Пронзительные глаза и волосы цвета воронова крыла удачно довершали картинку, делая мужчину неуловимо похожим на городского палача, утомленного вдобавок избытком работы.

Дивная, сразу располагающая к себе внешность.

— Августейший правитель Ледума — тот, кто приковывает внимание всегда, — не стал спорить явившийся, церемонно поклонившись. — Кроме того, набросив на башню магическую вуаль, ты укутал ее прозрачными излучениями минералов и скрыл у всех на виду. Магия действительно отваживает лишние взгляды. Но в то же время, что совсем неудивительно, привлекает пытливые взгляды тех немногих, кто действительно может видеть. Однако, ты ошибаешься: я не парламентер, ведь война не объявлена и не начата… по крайней мере пока. Меня направил не Лиарх — я пришел по своей воле. Клянусь, великий не знает об этом спонтанном визите.

— Ты заинтриговал меня, Рэйв, — правитель закатил глаза. За долгие годы он так и не сумел привыкнуть к этой изнурительно дотошной манере ведения бесед. — И в чем же дело?

Рэйв принадлежал к малочисленному, овеянному страшноватыми легендами племени воронов. Вороны отличались от других старших рас тем, что не имели общего устроенного социума, по каким-то причинам предпочитая жить поодиночке. В племени полностью отсутствовали статусы и какая бы то ни было иерархия. Во все времена этих оборотней было очень сложно встретить, а в настоящее время они и вовсе практически перестали попадаться на глаза и тем более вступать в контакт. Лорд Эдвард начал даже всерьез сомневаться, остались ли еще загадочные отшельники в Лесах Виросы? Однако племя, если и вымирало, то очень неспешно: вороны жили долго, очень, очень долго — смерть не торопилась забирать их.

Кроме того, среди всех оборотней вороны считались наиболее опасными. Но их было слишком мало, чтобы представлять реальную силу, да и они всегда были равнодушны к играм за власть.

— А дело вот в чем: оба старших дракона находятся в твоем городе.

Да уж, завернул он пассаж! Выйдет забавно, если правитель в ответ всплеснет руками от изумления и горячо поблагодарит за новости. Не такой же реакции ожидает Рэйв, хотелось бы надеяться.

— Мне это известно.

— Не сомневаюсь в твоей осведомленности, Алмазный лорд, — хмуро отозвался пришелец, не отрывая от заклинателя странного неподвижного взгляда. — Не беспокоит ли тебя такой расклад?

Лорд Эдвард презрительно фыркнул. Что, конкурс на самый нелепый вопрос продолжается? Естественно беспокоит, черт его возьми, еще как беспокоит. Но чего добивается настырный ворон? К сожалению, даже сиятельный лорд Ледума не имеет реального влияния на драконов. Если бы был хоть малейший шанс, хоть единый рычаг, чтобы воздействовать на кого-то из этих двоих, он бы воспользовался им немедленно, но увы. Приходится мириться с существующим положением дел, вот и всё.

— Я питаю надежду, — подчеркнуто сухо отозвался правитель, надеясь уже перевести пространный разговор в какое-то практическое русло, — что визит этот будет кратким, как выстрел. И Ледум останется цел и невредим после посещения братьев.

Рэйв в ответ отрицательно покачал головой, так же демонстративно выражая несогласие. От довольно-таки резкого движения черные волосы оборотня даже не шевельнулись, будто в изобилии напомаженные, уложенные волосок к волоску. Сумрачный синеватый отлив и особенный блеск их выдавали излишне внимательному глазу старшую кровь.

— А вот я не уверен в этом, — внешне спокойно произнес пришелец, но в голосе послышались как будто недовольные интонации. — Отнюдь. Выстрел имеет обыкновение уносить чью-то жизнь.

— Дурная шутка, спутник.

Лорд Эдвард был знаком с вороном столь же долго, как и с самим Лиархом: эти двое были неразлучны. Вот уже много лет Рэйв являлся сателлитом, неизменно сопровождающим своего дракона. Как впоследствии узнал правитель, стражи оказались не единственными созданиями, полностью зависимыми от воли ящеров — помимо них существовала каста так называемых «спутников». Спутники встречались столь редко, что информация о них была сокрыта и не выходила за рамки узкого драконьего круга.

Как известно, для того чтобы стать стражем, нужно было умереть от руки ящера, а вот для превращения в сателлита — ровно наоборот. Ни много ни мало, требовалось защитить, спасти могущественного дракона от смерти! Как можно было исхитриться совершить такой подвиг, лорд Эдвард по-прежнему только гадал.

Возможно, в процессе перерождения — в то единственное время, когда дракон, чисто теоретически, бывал уязвим?..

Тонкости ритуала также были неизвестны заклинателю, однако спаситель, новоиспеченный спутник, делался неким хранителем духа дракона. Между ними устанавливалась неразрывная связь, вследствие чего сателлит приобретал ряд небесполезных способностей. Спутники становились верными помощниками дракона и ментальными управителями всех его стражей. В отличие от стражей, спутники сохраняли сознание и все личностные качества, но лорда Эдварда всегда коробило от их рабской преданности и добровольной подчиненности хозяину. Они как будто даже гордились своим положением.

Скорее всего, у дракона мог быть только один сателлит, по крайней мере, правитель никогда не встречал двоих сразу. Более того, имелись они далеко не у всех ящеров: Альварх, к примеру, прекрасно обходился и без спутника.

— Мне вовсе не до шуток, Алмазный лорд, — нехотя признал Рэйв, — мысли мои полны забот. Лиарх явился сюда не просто так: Игра совершенно вскружила голову великому.

— Значит, его привычки абсолютно не изменились, — лорд Эдвард начинал выходить из себя. — Привычки вообще умирают тяжело. Но какое отношение всё сказанное имеет ко мне?

— Самое прямое, — нетерпеливо пояснил оборотень, тоже понемногу раздражаясь. — В Ледуме становится небезопасно. Единовременный визит братьев не к добру: всем известны натянутые отношения между ними. Разумеется, формально Альварх никогда не нарушает правил, но, по существу, зачастую действует за рамками. Все мы знаем это, и все мы старательно закрываем на это глаза. Лиарха же не оставляет равнодушным такой неприкрытый вызов. Он задет за живое безответственным поведением, недостойным высшего. Не исключено, что в процессе Игры случится конфликт интересов… Честно признаюсь, меня не слишком-то беспокоит твоя судьба в этом случае, однако моё мнение не имеет никакого значения. Я обязан заботиться лишь об исполнении желаний Лиарха, которые в отношении тебя совершенно однозначны. Поэтому я прошу тебя заранее поразмыслить о том, чью сторону разумнее принять. Хорошенько, хорошенько поразмыслить — с холодной головой, приняв в расчет все выгоды и последствия.

— Ты лишился рассудка, Рэйв? — черт побери, ворону всё-таки удалось его ошарашить. — Или забыл, кто перед тобой? Ни ты, ни я, увы, давно не можем ничего выбирать. Мы — карты, которые уже разыграны и выброшены в отбой.

— Выбор есть всегда, — тихо и серьезно сказал оборотень. — Ты не обычная карта, и даже не припрятанная крапленая. Ты — джокер, который, как по волшебству, вновь и вновь оказывается в рукаве. Может статься, ты сыграешь ключевую роль в этой партии. Ты — неправильный страж, который никак не дает покоя Лиарху. Он это так не оставит. Просто подумай об этом. Не торопясь, на досуге, как говорится, но подумай.

— Это угроза?

— Нет. Конечно же, не угроза — добрый совет.

Странный это был совет. И вроде бы даже искренний, но… какой-то… скользкий. Лорд Эдвард почувствовал, что, решившись последовать ему, потеряет привычную опору под ногами. Расплывчатые картины невиданных доселе горизонтов неожиданно растревожили сердце.

— Не понимаю, о чем ты, — помолчав секунду, скупо проронил маг, отогнав опасные видения. Да, он был несвободен, и упрямые надежды на свободу по-прежнему мучили его. Но свобода та была недостижима, как луна. — Выбор сделан. Или ты и вправду считаешь, что Лиарх осмелится открыто выступить против Альварха? Осмелится оспорить право высшего дракона? Это невероятно, да и к тому же просто глупо: могущество Альварха не вызывает сомнений. Он сокрушит любого. Поверь мне, он сделает это, даже если понадобится убить единокровного брата. Лиарх избирает слишком кружные пути, пути же высшего — прямы и неизменно приводят к цели.

— Есть много способов получить желаемое, — сквозь зубы процедил ворон. В темных глазах его промелькнули злые красноватые искры. — И не всегда излюбленный тобою способ силы — лучший. Неясно еще, чей покровитель окажется могущественнее по итогам Игры. Как ты помнишь, именно Лиарх считается старшим по рождению. Он сам великодушно уступил титул брату, ибо безмерно мудр и свободен от бремени властолюбия.

Лорд Эдвард сдержал смешок. Ну, такова была нескромная версия самого Лиарха. На самом же деле, негласной причиной отречения послужил как раз-таки пресловутый «порченый» глаз не того цвета и с четырьмя зрачками. Сообщество вечноживущих оказалось не готово признать высшим собрата, имеющего подобные непонятные особенности. Ведь высший дракон должен представлять собою идеал.

— И будь я проклят, если знаю дракона, который избирает прямые пути, — сердито добавил Рэйв, углядев-таки, как непочтительно искривился уголок рта его собеседника.

— О, будь я проклят, если знаю дракона, свободного от властолюбия! — парировал правитель, не намереваясь продолжать сомнительную дискуссию. — Надеюсь, мы не станем сейчас меряться могуществами наших покровителей. Прошу, избавь меня от обязательных дифирамбов хозяину: здесь мне тебя не превзойти.

Правитель глумливо хохотнул, а спутник только нахмурился в ответ на эту маленькую пошлость. Чувство юмора было совершенно чуждо ему. И как только Лиарх терпит рядом с собой такого угрюмого типа, одержимого только своим безапелляционным обожанием? Зная игривый характер дракона, должно быть, с трудом.

— Тебе это кажется забавным? — почти с укором спросил Рэйв. — Но кто будет смеяться последним? Высший думает, что неуязвим, и в этом его слабость.

Лорд Эдвард внимательно посмотрел на него.

— Если хочешь сказать мне что-то, скажи это прямо, — голос мага прозвучал прохладно. — Ты знаешь, я не люблю говорить намеками и не терплю иносказаний. Мне начинает казаться странное: уж не задумал ли Лиарх заговор против законного высшего дракона?

— Не подменяй мои слова своими, — оборотень пожал плечами.

— Твои слова туманны. Объяснишься или мне так и придётся гадать?

Спутник вздохнул.

— Не всё возможно объяснить сейчас. Однажды, возможно, кто-то спросит тебя, на чьей ты стороне. Если будет задан такой вопрос, что ты ответишь?

Лорд Эдвард недовольно приподнял бровь: Рэйв вновь уклонился от комментариев. Настроение было вконец испорчено этой нелепой беседой.

— Если не собираешься переходить к сути, нам не о чем говорить.

— Так значит, ты отвечаешь отказом? — ворон уже надел маску безразличия, притворно утеряв интерес к разговору. — Очень жаль. Я жалею об этом уже сейчас, а тебе придется пожалеть чуть позже. Времени осталось мало. Что ж, по крайней мере, я честно предупредил тебя, лорд-защитник, и дал пищу для размышлений. А теперь я умываю руки. Берегись же и будь внимателен. Берегись!

С этими словами ворон поклонился еще раз и, крутанувшись на месте, быстро зашагал прочь. Лорд Эдвард некоторое время задумчиво смотрел ему вслед, до тех пор, пока спутник совершенно не скрылся из виду, а затем вошел внутрь ветряной мельницы. С первого же взгляда правитель понял, что произошло там.

Катастрофа! Девятая башня осталась без защитников — оба стража были убиты.

Пол был залит свернувшейся уже кровью: белые сапоги лорда-протектора немедленно окрасились в неприятный темный цвет. Стойкий запах разложения поднимался, как марево, и заглушал все царящие снаружи запахи весны. Несмотря на это, маг даже не поморщился. Этот характерный сладковатый запах не выносили многие, но лорд не был особенно чувствителен к подобного рода неудобствам. Более того, не раз он бывал на войне — на настоящей, большой войне — и любил её искренне, не идеализируя, любил со всеми недостатками.

Да, на войне всё ужасало. Но какая-то часть души вожделела этих ужасов, вожделела боли и крови. Какая-то часть души бесстыдно упивалась хаосом.

Глядя на обезображенные тела убитых, лорд Эдвард пришел в еще более дурное настроение, как практичный хозяин, лишившийся по собственному недосмотру пары дорогостоящих инструментов. Найти замену им проблематично и невозможно сделать в один день. Одновременно с этим, помимо воли заклинатель был восхищен мастерством ювелира. О, должно быть, то был великолепный поединок! Жаль, не довелось увидеть его воочию.

Выходит, всё-таки он недооценил сильфа. Одолеть в честном бою двух практически неуязвимых соперников — для этого недостаточно одного лишь умения. Здесь требуется дух, способный побеждать и без меча.

Однако рассуждать об этом не было времени — башню ощутимо вело. Маг чувствовал: драгоценные камни работают вразнобой, создавая противоречивые, разнонаправленные импульсы; рождают удивительную, по-своему прекрасную дисгармонию, которая с каждой минутой усиливается. Уж этого-то ювелир совершить никак не мог.

После смерти стражей кто-то другой вошел внутрь.

Кто-то рассекретил его тайную башню, единственный изъян, единственное слабое место в полностью герметичной системе защиты полиса. На этот риск пришлось пойти, чтобы оставить крохотную лазейку для встреч с оборотнями и позволить некоторым из них проникать в Ледум.

Башня была устроена таким образом, что оборотни могли войти в нее при помощи зеркал так, как если бы мельница находилась вне городской защиты. Лорд Эдвард создал в Ледуме маленький кусочек нейтрального пространства, не принадлежащего полису и не защищенного остальными восемью сторожевыми башнями.

Войти в девятую башню оборотни могли, если зеркала внутри не были закрыты плотной тканью покрывал. Впрочем, некоторые высшие оборотни умеют проходить и сквозь покрывала, но тем не менее, это серьезно задерживает их и вынуждает тратить силы. Именно поэтому все немногочисленные зеркала во дворце правителя в старом Ледуме были задернуты специальными занавесками, и ту же моду переняли многие подданные, не догадываясь, разумеется, о подлинном ее смысле — безопасности.

Итак, оборотни могли войти в башню, но выйти из нее в город — никак. Мощная, сложнейшая установка минералов, которую правитель тщательно проверял и настраивал каждые две недели, препятствовала этому.

Та самая установка минералов, которая сейчас была расстроена, как большой концертный рояль! Кто-то попытался производить манипуляции с его системой — и нарушил её слаженную работу.

Башня сделалась опасной. По сути, сейчас она — открытый портал, раскрытые ворота в его город! Всё здесь нужно срочно поправить, пока не произошло худшего. Найти изъяны и восстановить работоспособность установки, и как можно скорее.

Но тут заклинателя ждал второй сильнейший удар, который заставил кровь заледенеть в жилах.

Карл!..

Заветный узник его сумел сбежать, воспользовавшись сбоем в магической защите! Заклятый друг, который, как думал правитель, никогда не вырвется из его рук. Но камера оказалась пуста, и волк больше не сидел на тугой цепи.

Вот дьявол! Лорд Эдвард до крови закусил губу. Чертовы неприятности сыпались, как из рога изобилия.

Что ж, сегодняшнюю встречу с Саранде нужно отложить до лучших времен. И не то чтобы правитель не доверял лисице, нет. Совсем наоборот — был совершенно убежден в её неверности. Позиция королевы лис не вызывала сомнений — она с ним ровно до тех пор, пока это удобно клану и лично ей. Хитрая бестия тонко чувствует малейшие перемены в расстановке сил. Как только найдется более выгодный союзник, или же лорд Ледума оступится, предоставив возможность для удара — точный удар этот будет нанесен без раздумий.

Нельзя допустить, чтобы лисица прознала о временной слабости башни.

Нужно немедленно начинать восстановление системы, но прежде… Прежде стоит убедиться, что защитные зеркальные покрывала на месте, и никто из высших оборотней не успел побывать здесь за всё то время, что тайная дверь в город оставалась беспечно открыта. Не только логичная предосторожность, но и какая-то неведомая сила вязко тянула правителя вверх по лестнице, в помещение для встреч с нелицеприятными для людей гостями.

Там наверху… наверху совершенно точно никого не было, и — совершенно точно что-то было не так.

Что именно, заклинатель пока был не в состоянии понять. Тяготило присутствие чего-то чужого, инородного. Так неприятно тяготит слепого тепло от яркого света, который он смутно чувствует, чувствует кожей, но никогда не сможет видеть. Манящего света.

Распахнув дверь, лорд Эдвард оцепенел от открывшегося ему зрелища.

Отрубленные головы — звериные, птичьи, кажется, даже рыбьи — уставились на него раскрытыми круглыми глазами и смотрели, смотрели, смотрели… смотрели жутко, не отрываясь и не мигая. Безголовые тушки, конечно, валялись тут же, рядом, но больше всего мага впечатлили именно мертвые глаза принесенных в жертву несчастных животных, в которых ярко запечатлелась боль и инстинктивный страх умирания.

Посреди всей этой импровизированной мясной лавки лежало тело человека или, скорее всего, младшего оборотня, также обезглавленного. Основная жертва — и безмолвное обещание того, что будет сделано вскоре и с самим стражем.

На полу не оставалось ни клочка чистого места — от вида такого количества крови даже привычного ко всякому мужчине едва ли не стало дурно. На сей раз то была свежая, недавно пролитая кровь. Но всё же это была уже мертвая кровь, и, к тому же, кровь низших существ — она не пробуждала жажды, только брезгливость.

В его собственной башне осмелились провести отвратительный темный ритуал! В надежде поймать правителя Ледума на его же территории, когда он рано или поздно придет сюда снова.

Кровь самых разных созданий Леса смешалась в единую клейкую субстанцию и облеклась особой магической силой. Под кровью неясно угадывалась начерченные геометрические фигуры, в углах которых виднелись грязные потеки густо-черного воска — остатки горевших совсем недавно свечей. Попытавшись вдохнуть, лорд с ужасом осознал, что не может даже этого. Что-то темное мешало дышать. Маг больше не владел собой — тело падало, парализованное магией старших рас, древней силой, такой отличной от магии драгоценных камней. Всё произошло в какую-то неразличимую долю секунды.

Высокие, в полный рост зеркала вызывающе горели холодным белым светом. Конечно, на них не было теперь никаких покрывал.

Зеркальный капкан захлопнулся — намертво, не желая отпускать свою жертву.

Едва успев понять, что происходит, правитель Ледума уже пошатнулся и рухнул прямо на пороге. Ирония судьбы — на том самом месте, где не так давно был им пойман Серафим. На краткий миг заклинатель даже потерял сознание, и очнулся уже на земле. При этом внутреннее ощущение было таким, будто он не на пол в обмороке оседает, а опрокидывается, летит вниз головой сквозь бездонный узкий колодец, опасный магический коридор… куда-то в неизвестность. Проваливается беспомощно в кротовую нору, связывающую разные реальности и миры.

Открыв глаза, маг с сожалением убедился, что так оно и было.

Глава 6, в которой сожалеют об утраченном рае

Длинные белые пальцы бегло касались клавиш.

Звуки рождались нежные и одновременно тревожные — невозможно, невозможно сладкие.

Длинные белые пальцы касались чего-то внутри, чего-то сокровенного до дрожи. Касались небрежно, мягко, одними только кончиками, подушечками, дразня ощущением желанного, но неуловимого, пробуждая тоску о несбыточном. Россыпь нот невидимой тропинкой уводила прямиком к сердцу.

Кристофер знал: эта тихая мелодия нравится лорду Ледума, очаровывает правителя своей простотой. Она добавляет мягкости в выражение темных глаз, в которых аристократ понемногу учился читать, подмечая многое. Ох, но эту «простую» мелодию нужно было еще уметь сыграть! Сыграть, не нарушив, не повредив ломкого волшебства. Не исказив эфемерного совершенства звука, гармонии, готовой вот-вот рассыпаться от единственного неточного движения руки.

Сколько терпеливого труда, сколько длинных часов практики стояли за этой кажущейся легкостью!..

Сегодня, подняв крышку рояля для утренних занятий музыкой, премьер ненадолго задумался, намереваясь исполнить что-нибудь для души, а пальцы сами собою вдруг начали выводить эту чуткую мелодию, мечтательный ноктюрн правителя, так не похожий на него самого.

Но призрачные грезы музыки явились с особой болезненностью, созвучные внутреннему состоянию аристократа. Последними аккордами Кристофер заставил клавиши звучать нарочито громко, нестройно и вдруг, остановившись, тяжело уронил голову на предплечья. Чудная мелодия оборвалась диссонансом и — пронзительной тишиной. Ноты замерли ворохом бабочек, пойманных автором музыки в воздушный сачок… ярких бабочек, уснувших навсегда с наступлением холодных осенних дней.

Премьер не исключал, что пресловутая широта взглядов лорда-защитника Ледума, не дававшая покоя доброй половине Бреонии, могла быть продиктована не столько порочностью и необузданной страстью к наслаждениям (хотя и без этого, да простит его правитель, не обошлось), сколько вполне себе утилитарными мотивами.

Как глава службы ювелиров и практикующий маг, Кристофер скрупулёзно изучал принципы активности драгоценных камней, пользуясь всеми найденными источниками и собственными наблюдениями. С присущим аристократу педантизмом множество разрозненных знаний были по крупицам собраны, упорядочены, систематизированы и — тщательно записаны в личный гримуар. Какие-то сведения оказались уже давным-давно доказаны, какие-то только предстояло проверить: Кристофер всегда стремился довести дело до конца. А это значит, в данном случае стремился к полному пониманию механизмов человеческой магии.

Человеческая магия… сверхъестественная сила драгоценных камней оказалась только половиной большого дела. Как выяснилось, для того чтобы умело управлять этой силой, заклинатель должен быть настроен идеально точно, подобно музыкальному инструменту. Само тело его должно вибрировать эталонно, как камертон — иначе вместо музыки легко получить какофонию.

Настройка же заключалась в уравновешивании ментальной энергии.

Для обычного человека проблема не стояла так остро, точнее, о ней вообще мало кто задумывался всерьез, однако для мага не имелось задачи важнее. Притом задача эта была трудновыполнима.

Для доступа к магической энергии человеческий дух, запертый в клети смертного тела, нуждался в регулярных вливаниях как мужской, так и женской составляющих энергии. Взрастить их можно было внутри себя в результате длительной концентрации либо проще и быстрее — взять от других людей.

Достижение же постоянной энергетической устойчивости было невозможно в принципе: из-за расходования силы чаши весов непрерывно плясали, не приходя в равновесие надолго. Баланс был слишком хрупок!.. Эта напасть испокон веков портила кровь заклинателям, а потому все они из кожи вон лезли, чтобы удержать мужскую и женскую составляющие энергии приблизительно на одном уровне. Надолго остановить чаши весов в желанном состоянии покоя не удавалось, но требовалось хотя бы избегать сильных перепадов и особенно резких скачков, губительных для способностей мага.

Несмотря на всю порывистость и нелюбовь к длительным концентрациям, лорд Эдвард был слишком опытным боевым магом, чтобы не принимать в расчет двуликую природу мироздания. И, как известно, не брезговал обильно черпать из внешних источников, дабы внутренние не знали недостатка или застоя.

Однако сам Кристофер со временем пришел к выводу, что подобный подход — не лучшее решение проблемы. Нестабильность равновесия не позволяет энергетическим вибрациям набрать высочайшую частоту. Вдобавок, маг делается подвластным неким внешним факторам: любое событие так или иначе влияет на внутренний баланс, возбуждая одну или другую половину энергии.

Мужчина не однажды размышлял над всем этим. Особая мысль зрела в нем многие месяцы, даже годы, постепенно подтачивая стены осторожности и здравого смысла. И наконец овладела без остатка! Аристократ утвердился в идее, что великому заклинателю нужно равно очистить разум, дух и тело — и отсечь всё, что влияет извне. Полностью освободиться от пагубных желаний, пристрастий или зависимостей — и достигнуть абсолютного внутреннего совершенства. В этом случае будет открыт доступ к магическим энергиям немыслимой силы и частоты.

Это становилось возможным только если отрешиться от основополагающего постулата разделения энергии. Отказаться от самой идеи поиска предательски ускользающего баланса. Отказаться от бесконечной, безнадежной гонки за равновесием — призрачным, недостижимым… И, как бы ни было трудно, стать воплощением этого равновесия.

Стать сверхчеловеком.

…Говорят, в божественном райском саду Изначальный пребывал один, и долго так коротал свою вечность. Однако, питая интерес к разнообразию, однажды он разделился сам в себе и дал начало человеческому роду. Точнее, как с неудовольствием выразился бы премьер Ледума, положил начало бесконечным человеческим страданиям.

Так появился на свет человек — слабый, несовершенный, потерявший силу бога. Представитель самой младшей, самой неразумной из рас.

Мужчина и женщина, каждый — ущербная половина божества, утратившего божественную сущность.

Как ни старался, а Кристофер не мог понять старого культа поклонению Изначальному. Допустим, Изначальный — Творец, который создал людей, но, помилуйте, ведь он создал их несовершенными, с первых же дней обреченными на муки! Так ребёнок, родившийся с уродством, не имеет никаких шансов прожить полноценную жизнь. В представлении Кристофера всё это напоминало скорее издевательство, насмешку, чем действия заботливого и мудрого божества. Жестокий эксперимент, сотворенный исключительно от скуки.

Творение было подобно Творцу, но только наполовину. Кроме того, исчезло и свойственное Изначальному состояние наполненности, взамен подарив одиночество и неутолимую тоску по любви.

Людям был дарован путь. Непростой, тернистый, он предполагал свободу выбора и тяжесть всей ответственности за него. Любовь же… любовь отныне сделалась недостижима. Лишь соединяясь на краткий миг со своею противоположностью мог познать человек состояние блаженства и гармонии, которые были присущи Изначальному до разделения. В своем счастье человек становился зависим от других.

Единственным разумным выходом из тупика Кристоферу представлялось объединить в самом себе два полярно противоположных начала и вернуть божественную сущность. Таким образом человек мог бы подняться над своей однобокой, половинчатой природой: выйти за пределы прежнего «я» и превратиться в высшее существо. Таковыми, например, являлись драконы — сверхсоздания, не имеющие ни пола, ни возраста, чье безграничное бытие продолжалось и за пределами физического тела.

А может, и сам Изначальный был одним из могущественных древних драконов? Выжив из ума, он возжаждал новых ощущений и разделил когда-то единую энергию на две противоположности… Но, конечно, этого никто и никогда не выяснит наверняка.

Говорят, и сейчас драконы ходят где-то по земле и некоторые люди могут узнать их под личиной себе подобных. Мужское и женское сочетаются в ящерах, сплавляясь и растворяясь друг в друге; в этом горниле рождается совершенно особенная двуединую сущность, превосходящая сумму своих слагаемых.

Таким же путем надлежало следовать всем, ищущим совершенства.

Только так, соединив, сплавив воедино Солнце и Луну, можно достигнуть заветного и в то же время естественного для человека состояния бессмертия и всемогущества — тех самых, что были у них украдены! Когда сольются в священный сплав самородное золото и серебро, родится сердце, двойственное и одновременно единое; сердце благородное, подобное обоюдоострому клинку. Тогда противоположности наконец прекратят бороться, и между ними больше не станет различий. Мужчина и женщина, тьма и свет, материя и энергия, жизнь и смерть — всё будет одно.

Только так, без страха отринув условности, возможно достигнуть желанного идеала и одновременно с ним — глубинного понимания тайн бытия, практически неограниченной магической силы, которая не станет больше растрачиваться впустую. Перестав быть ущербной половиной, человек превратится в целое, сделается неуязвимым для страсти и похоти и — более не будет нуждаться в связи с себе подобными.

Человек сделается божеством!

Учитывая искреннюю любовь Кристофера к самому себе, вызвать которую доселе не мог ни один живущий, внутренняя свадьба с собственной сущностью казалась ему как нельзя более подходящим выбором.

Однако, воплотить прекрасные мечты в жизнь оказалось не так-то просто. Вся его многообещающая, безукоризненно стройная теория рассыпалась, как карточный домик, под одним только взглядом этого демона, страшного в своей холодной красоте; демона, которому невесть зачем однажды он заглянул в глаза! В тех глазах были бездны. Одного-единственного взгляда оказалось достаточно, чтобы аристократ позабыл о самолюбивых, дерзких намерениях. Один только кивок головы — и он готов спать у ног своего идола, есть у него с руки!..

Собственное одинокое величие уже не казалось столь притягательным.

Возможно ли вообще насладиться ослепительным райским садом в одиночестве, и уж не потому ли в конце концов Изначальный отказался от своей божественной сути? Кристофер постепенно начинал понимать причины такого удивительного самопожертвования. Увы, уже познал аристократ самые страшные, самые сладкие грани любви — жертвенность и верность. Острые грани, которые никогда не хотело знать, но о которые разбилось гордое сердце. Теперь же маг не обращал внимания на прежние свои желания.

С юношества он искал извилистые пути к совершенству и мог бы пожертвовать многим ради достижения благородной цели, но… в своих исканиях он опоздал. Совершенство уже существовало. Правитель Ледума являл собою это совершенство — как и все беловолосые, он был безупречен, создан для поклонения. Он воплощал собой всё, чего сам Кристофер только мечтал достичь. Очарованный, молодой маг готов был сделать для своего лорда всё, что угодно, предвосхищая желания прежде, чем те рождались. Какой-то неведомой, непостижимой властью правитель Ледума покорял сердца. Даже пороки его были абсолютны, сияя, как солнце.

Возможно, такова особенная черта всех «белых волков» — прирожденных повелителей, бунтарей, ломающих старые устои… лучших среди людей.

Беловолосые являлись в мир редко и сгорали ярко, обычно в пламени развязанных ими же войн. Цвет их волос возвещал чистоту крови, природный дар. Имя каждого из них вошло в историю, как имя величайшего героя. Их целью было словно всколыхнуть затянувшийся покой человечества, а после они уходили в вечность.

На лорде Эдварде система впервые дала сбой, и вечность неожиданно началась уже при жизни.

Мужское начало в заклинателе было столь сильно, столь активно, что это казалось почти аномалией. Но чтобы компенсировать слишком большой перекос, беловолосый должен был целенаправленно вытягивать из внешней среды энергии куда больше, чем того требовалось для любого другого заклинателя. И лорд Ледума впитывал чужую энергию, как губка, используя ее для преобразования мира.

Увы, чтобы уравновесить избыточную жесткость, обычной женской мягкости было уже недостаточно. Для компенсации требовались жертвы большие, чем те, о которых следует упоминать в приличном обществе. Жертвы, высвобождавшие огромные объемы энергии: покорность абсолютная, отвергающая данное природой право доминировать; покорность в страдании или даже в смерти.

Ожидать иного от «белого волка» было бы так же неразумно, как ожидать растительной диеты от хищника. С рождения беловолосые обладали особой харизмой, позволяющей им пленять сердца большого количества людей. Умом Кристофер понимал это, но ничего не мог поделать. Противиться этой власти было выше его сил.

С тех пор пустотелые стеклянные бусины дней были заполнены воском событий, эмоций, лиц… всё напрасно. Воск только лишь имитировал внешнее сходство с блистательным царственным жемчугом. Весьма отдаленное сходство, которое дразнило и смутно раздражало.

В дверь осторожно постучали.

Точно в установленный час Патрик принёс и аккуратно установил на столике серебряный поднос. Чайный сервиз сиял тончайшим белоснежным фарфором; дымящаяся курильница источала клубы сладковатого ароматного пара. Кристофер с комфортом устроился среди подушек на невысоком диванчике и приготовился отдохнуть душой.

Многие всерьез полагали, будто глава службы ювелиров не пьёт ничего, кроме красного сухого, но это было не так. Во-первых, знал он толк и в хорошем коньяке, хоть и не имел привычки дегустировать «напиток лордов» столь же часто. А во-вторых, имелся ещё один напиток, и вовсе не алкогольный, который занимал особенное место в педантичных привычках аристократа — конечно же, чай.

В Ледуме было слишком прохладно для выращивания чайных деревьев, но в южных городах Бреонии с наступлением ранней весны уже начался долгожданный сезон сбора и обработки заветных листочков. По специальному заказу их увозили в северную столицу в тот же день, как обработка была завершена. Знаменитый золотистый нектар «Рассветные грезы», впитавший утренние облака и туманы самых высоких заповедных гор, обладал, по слухам, способностью снимать любую усталость и даровать душевный покой. А это то, чего так не хватало.

Кристофер наслаждался процессом и предпочитал никому не доверять проведение этой изысканной церемонии. Дважды вдохнув аромат засушенных листьев, собственноручно разогрел он кипятком питьевую чашечку с блюдцем и тут же быстро слил воду. Затем с удовольствием приступил к первой заварке чая: горячая вода едва изменила цвет, превратившись в прозрачный настой с чуть заметным зеленовато-желтым отливом. Свежесть и ощущение едва расцветшей весны волнами заполнили комнату. Первая заварка — самая рафинированная, с самым утонченным вкусом, который далеко не каждый в состоянии оценить.

Глава службы ювелиров приоткрыл крышечку и аккуратно отодвинул чаинки от того края чашки, от которого намеревался отпить. Тепло напитка приятно согревало руки. Наконец, откинувшись на мягкую спинку, он сделал первый маленький глоток. Как того предписывали правила этикета, аристократ изящно прикрывал крышечкой рот, хоть и был в комнате один. Чаепитие было не обыкновенным утолением жажды, а временем для расслабления и медленных размышлений. Кристофер очень любил это медитативное время, проводимое наедине с самим собой.

Это был его чай с тишиной.

Неловко сознаться, но премьер был страшно рад неожиданному исчезновению обласканной вниманием милорда Севиллы. Хотя в душе и шевелились тревоги и смутные подозрения об истинных причинах этого исчезновения, правитель был теперь на некоторое время свободен от посторонних связей. Мысль об этом наполняла всё существо молодого человека постыдной, ревнивой радостью.

Конечно, Кристофер сознавал: лорд-защитник должен управлять своим сердцем так же твёрдо, как управляет полисом. Он не имеет права делать это сердце слабым. Но всё же привязанность к божеству росла день ото дня.

Правитель был требователен, груб и придирчив, и, разглядев искренность эмоций приближенного, полюбил наказывать его своей холодностью. Кристофер видел и это тоже, но душа его наивно отзывалась на каждое действие в этой жестокой игре.

Памятуя о симпатии к глупышке Севилле, обладавшей внешностью ангела чистой красоты, и известной склонности милорда протежировать никчемных, но милых и нежных созданий, Кристофер старался быть для мага таким, каким тот желал видеть своих протеже.

То же самое делала когда-то и госпожа Лидия, принимавшая давнее покровительство правителя Ледума. Проницательная женщина всячески избегала проявлять при своём господине силу характера и острый, аналитический ум подлинного учёного.

Да, он станет таким, как нужно — он терпелив. Он хорошо усвоил уроки и выучится быть таким, как прикажут, лишь бы оставаться подле своего божества. Лорд Эдвард не может терпеть рядом никого равного. Любой, кто попытается стать таковым, будет воспринят как соперник и уничтожен. Любое проявление собственного мнения будет воспринято как дерзость и искоренено. Любую чужую силу лорд Ледума немедленно захочет раздавить. Подобное никогда не будет прощено — и подобного следует остерегаться, как огня.

Пусть он никогда не сможет быть рядом, как равный, но как преданный служитель — он сможет.

Невесомая чашечка вдруг выскользнула из пальцев и… с жалобным звоном разбилась. Впервые с аристократом случился такой бестолковый казус. Чай был уже почти выпит, но, глядя на эти осколки, хрупкие, острые, сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Сердце было не на месте — уже разбитое и готовое разбиться снова, как этот благородный фарфор.

День не задался. С каждым обновлением воды по-новому раскрывается глубина вкуса и аромата чая. Вторая заварка — самая насыщенная, безупречная, но в этот раз до нее так и не удалось дойти. Вздохнув, Кристофер прервал церемонию и колокольчиком вызвал камердинера. Вышколенный слуга немедленно явился и в мгновение ока устранил последствия неприятного инцидента.

Премьер был изрядно расстроен случившимся, но не подал виду, не желая терять лицо. Однако, едва дверь за Патриком затворилась, он отпустил контроль, давая волю скопившемуся раздражению, злости на себя самого.

— Проклятье!.. — негромко выругался аристократ.

Он потерял всякий вкус к жизни — вот уже многие дни над ним неразрушимо царит гибельное влияние лорда. Чувства упрямо дышат в груди, истеричные, почти женские, заранее обреченные на мучения. Как мог он позволить им родиться? Как мог он позволить себе желать недозволенного, превратиться в невольника, полюбившего свои цепи?

Лорд Ледума самолюбив и им движут одни лишь амбиции, и прежде всего — амбиции политические. Уже необратимо расколота Бреония на две примерно равные части. Многие и многие устрашены падением Ламиума. Первые жертвы в ещё не объявленной войне оказались велики: мирные жители, солдаты, боевые маги — и даже многоопытный лорд-защитник города…

Что уж скрывать, Кристофер и сам был устрашен случившимся. Страх — старое, проверенное оружие правителя Ледума — всегда работал без осечки. Страх и выгода — вот те два рычага, которые двигали человечество вперёд. Сам же аристократ, имей он выбор, отдал бы предпочтение второму. Ресурсы Ледума велики, — но и они будут истощены войной такого масштаба.

Переговоры с Аманитой застопорились и окончательно зашли в тупик: напряжение между столицами не только выросло, но и достигло, кажется, своего апогея. Последовательно и сознательно разрушались последние связи. Возможно, он ошибался в текущем анализе ситуации, и партия шла вовсе не к классической патовой ничьей. На доске все ещё оставались ходы… однако, все они совершенно дрянные. То был цугцванг — безвыходное положение, при котором любые действия только вредят, только ухудшают позиции обеих сторон.

А верные Ледуму города меж тем один за другим подтверждают свою лояльность. Черт побери, процесс уже запущен, запущен его собственной умелой дипломатией. Возможно ли еще избегнуть всего этого, предотвратить катастрофу? Они на пороге тяжелейшего, длительного противостояния.

Они на пороге большой войны.

Мельком бросил он взгляд на правую руку, украшенную единственным строгим перстнем с темно-синим корундом. Подобно алмазам или рубинам, сапфиры также относились к могущественным камням первого порядка и слушались премьера лучше прочих. Кристофер помнил: любого теперь казнят за одно прикосновение к этой узкой руке, даже если она будет стянута тончайшей лайковой перчаткой. Но… аристократ хотел бы, чтобы правило верности работало в обе стороны.

Он хотел бы милости своего лорда только для себя одного.

Увы, по прихоти самой природы то было невозможно: сердце правителя Ледума никогда не успокоится, жаждая новых побед, как личных, так и военных. Должно быть, он сошел с ума, позволяя себе задумываться об ином. Иного не случится. Раз за разом идол его будет выбирать власть. Это то единственное, что приводит лорда Эдварда в восторг: возможность сломать чью-то волю, чью-то жизнь, возможность обладать безраздельно. Азарт завоевателя ведет его вперед. Да, это блестящий крючок, на который правителя можно попробовать поймать, но — надолго ли? До тех пор, пока взгляд его не привлечёт что-то новое?

И как скоро самому Кристоферу найдут замену? Как скоро его поклонением начнут тяготиться?

Дыхание всё учащалось, сделавшись глубоким, чуть хриплым, но не могло насытить жажду пылающей крови. Мужчина находился в сильнейшем эмоциональном возбуждении. Пламя сжигало кислород еще прежде, чем тот успевал раствориться. Воздуха катастрофически не хватало, легкие разрывались от боли, словно он оказался вдруг под толщей воды.

— Как угораздило меня дойти до такого? — слабо прошептал аристократ. — Невозможно жить в этом позоре, в этом бесчестии.

О, как хотел бы он остановить губительные процессы, повернуть их назад, но обратного движения не существовало во вселенной. Реки времени не текли вспять. Никогда.

Однако, что-то часто в последнее время стал он подвержен приступам болезненной меланхолии. Сам у себя в таком состоянии он вызывает презрение. Тут и до умопомрачения недалеко.

Всё это определенно не к добру. Кто знает, может, отец и впрямь помешался… и не без оснований был принудительно отправлен в лечебницу… Кристофер и сам уже начинал верить в это. Нет, такого развития допустить нельзя. Нужно смирить сердце, непременно взять себя в руки. Нужно сберечь достоинство, подобающее его высокому положению и не менее высокому происхождению. Нужно спасти хотя бы видимость, хотя бы осколки разбитой вдребезги гордости.

Усилием воли мужчина заставил себя отвлечься, по обыкновению нервно теребя высокие ажурные манжеты. На красивом лице бледным цветком расцвела мученическая улыбка.

Мечтательный ноктюрн вновь зазвучал, но лорд Ледума не был бы удовлетворен, услышь он его сейчас. Кристофер покачал головой: музыка — тот еще предатель. Душа была неспокойна, и, выдавая его с головой, музыка выходила не та. В ней проявился внутренний разлад. И вроде бы ноты привычные, верные, а падают слишком резко, неприятно царапают слух.

Но он продолжает. И мало-помалу мелодия сама успокаивает его: игра перестает быть нервной. Словно сдавшись под натиском этой гармонии, душа раскрывается и доверительно устремляется из своего футляра наружу. Уже спустя каких-то несколько минут очарование мелодии владеет молодым аристократом безраздельно.

Наконец вот оно, поймано ощущение: звук становится безупречен и чист, причудливые переборы клавиш — нежны. Теперь-то без труда угадывается его лирическая, хорошо узнаваемая манера.

Легко порхая по клавишам, ноты звенят, а белое кружево тягуче, стеклянисто стекает с рук.

Глава 7, в которой предоставляется возможность расплатиться по долгам чести

В ушах все еще стоял долгий звон, словно его оглушило грохотом близкого взрыва.

Лорд Эдвард даже не сразу понял, где очутился: всё вокруг непрестанно менялось, неприятно мельтешило перед глазами. Геометрия этого места опровергала все известные законы перспективы и правильных пропорций, напоминая изломанный сон шизофреника. Бред, где всё происходит шиворот-навыворот.

Аномальное течение времени мешало обыкновенному перемещению в пространстве. Человек несколько раз попытался встать, хотя бы просто встать, но безуспешно — вновь и вновь оказывался он на земле, как ребенок, делающий первые неуверенные шаги. Но лорд-защитник Ледума был опытным боевым магом и не намеревался сдаваться так легко. Разум его, привычный к постоянному анализу и решению нестандартных задач, упрямо искал — и наконец уловил испорченную логику движения в здешнем мире.

Обратном мире.

Чертова зеркальная ловушка притащила его в обратный мир!..

На первый взгляд мир казался плоским. От предметов остались лишь контуры, набросанные своенравной, небрежной, но, кажется, гениальной рукой художника. Эти слабые контуры пропадали и проявлялись вновь — и опять пропадали. Цвета были искажены и нестабильны: вся окружающая действительность расползалась, уплывала куда-то, непрерывно меняя очертания, формы, краски. Белоснежные одежды правителя неожиданно отразились иссиня-черными, белое облако волос также стало черным, как антрацит. Но преобладающим цветом в этом мире всё же был голубовато-серый — странный, призрачный цвет.

В конце концов лорд Эдвард поднялся на ноги и, оглядевшись, понял, что не один.

Что ж, этого следовало ожидать. Западня!

Саранде предала его.

Похоже, мир оборотней устал терпеть негласную власть правителя Ледума. И это несмотря на то, что за спиной его стоит могущественный покровитель, от одного только имени которого меняются в лице представители всех старших рас! Невероятно.

Должно быть, Альварх отсутствовал достаточно долго, чтобы страх понемногу успел притупиться. Кроме того, мало кому известно, что высший дракон уже возвратился, — а дерзкий вожак волков Арх Юст и вовсе был слишком молод, чтобы знать его лично.

Однако, как всё-таки хороша магия крови — всегда срабатывает безотказно. Защититься от неё практически невозможно, в особенности, когда за дело берутся столь достойные представители старшей расы. Человеческие маги и сами порой не брезгуют использовать в заклинаниях кровь, но лишь как вспомогательную субстанцию, помогающую сделать проклятье точнее и результативнее. Оборотни же совершили некий особенно сложный, редкостный ритуал: они призвали энергию боли и предсмертного ужаса жертвенных существ, а также силу сгоревших в огне ядовитых трав Виросы. Всё это позволило втянуть его в обратный мир прямо сквозь зеркальную поверхность залитого кровью пола, избегнув необходимости в сакральном часе крысы. Не очень-то чистые методы, но зато какие действенные.

Лорд Эдвард мимоходом отметил, что вожака вепрей среди заговорщиков нет. Неудивительно, зная их презрение к подобным хитростям: вепри никогда не устроили бы западни, предпочитая честный бой. Заклинатель порой думал, что они и вовсе неспособны на коварство, что, впрочем, компенсировалось поразительной физической мощью и выносливостью.

Все остальные же виновники события были на месте. Оборотни отражались в этом мире ровно так же, как и в реальном: шкура молодого волка серебрилась, как снег в полнолуние, а пышные наряды лис пламенели, как ржавая кровь. Только приглядевшись внимательнее, заклинатель смог заметить, что звериные фигуры всё же не совсем достоверны: подрагивают, как романтические фантомы, а сквозь плоть нет-нет да и просвечивает вездесущий голубовато-серый туман.

От этого липкого тумана по коже бежали мурашки. В нем, словно в каком-то мягком, податливом пластилине, возникали и тут же перетекали в другое состояние тусклые, нечеткие образы. Мерцали силуэты, похожие на отражения в покрытой мелкой рябью воде. Туман имел глаза и лица, а если прислушаться, то и голоса. Десятки, сотни, тысячи голосов. Туман пел — тихое гипнотическое пение заполняло собою весь этот удивительный непроявленный мир от поверхности и до дна. Разобрать его было невозможно, но то и дело правителю чудилось, будто он различает какие-то отдельные слова, смутно, подсознательно знакомые, слова ушедших древних языков и слова современные, но только произносимые наоборот. Они звучали, как заклинания.

Так и он сам оказался не до конца воплощен. Точнее, ощущение плоти напрочь отсутствовало. За долгие годы практики заклинателю были не в новинку измененные состояния сознания и тела. Однажды он познал даже саму смерть — и восстал из мертвых, вдохновленный силой золотой драконьей крови. Тем не менее, теперешнее состояние было совершенно особенным, не поддающимся сиюминутному осмыслению. Это была не жизнь, но и не смерть, не явь и не навь, а некое инобытие. Некий исходный материал, из которого лепилась привычная реальность.

С какой стороны ни взгляни, а в этом новом опыте не крылось ровным счетом ничего хорошего.

Однако самое интересное, похоже, только начиналось.

Нелюди терпеливо ожидали, не проявляя ни малейших признаков беспокойства. Заклинатель насторожился, уже смутно понимая в чем дело. Мысли его потянулись к алмазам, но наткнулись на абсолютную, гробовую тишину: верные камни не отвечали.

Выходит, помощи ждать неоткуда. Выбраться самостоятельно из обратного мира человек, пусть даже владеющий искусством магии, не в состоянии. Обратный мир полон энергии, но та никогда не облекается здесь в грубую форму материи. Здесь нет путей и направлений, времени и расстояний, нет ничего знакомого человеческому разуму. Здесь маг беспомощен, как младенец.

Судя по всему, сейчас его заставят заплатить за то унижение, которое накануне довелось пережить Арх Юсту. Дорого, очень даже дорого заплатить. Похоже, так дорого, что, отдав этот долг сполна, он рискует остаться банкротом.

Всё это чертовски напоминает конец.

Тусклые картины вращающимися вихрями всё проносились и проносились мимо, не замедляясь ни на миг, и от этой круговерти начинало уже покалывать в висках. Человеческий мозг не мог долго выдерживать творящуюся вокруг фантасмагорию, а потому попросту отредактировал окружающую действительность, отбросив всё, выходящее за рамки нормальности. Мозг приспособился, и обратный мир стал напоминать реальный, приобретя объем.

Лорд Эдвард подспудно задался вопросом, не было ли это признаком начавшихся необратимых изменений в психике? Не приведут ли они к помешательству, к разрушению личности? Фантастичность всего происходящего заставляла задуматься об этом. Однако вот он — проступает на глазах новый пейзаж.

То был хмурый зимний день, почему-то очень снежный, затянутый снегопадом.

Ветер. Много промозглого, сырого ветра. Не очень-то сильного, но, подхваченный им, снег летит прямиком в лицо, бессовестно застилает глаза. Ноги утопают по щиколотку в том же рыхлом снегу, а руки мерзнут без перчаток. Холодно!

А призрачный, просвечивающий иным туман по-прежнему стоит вокруг.

Интересно, в проявившемся из сюрреализма мире всегда царит зима, или же эта белая мгла просто вытекла наружу из его собственного остывшего сердца? Неужели это та же зима, что внутри. Слишком долгая, бесконечная зима, в которой не осталось надежд на тепло, почти не осталось воспоминаний о том, что когда-то было (казалось?) важным. Самые яркие краски прошлого выбелены до состояния прозрачности, выхолощены, выщерблены временем. Зимой забывают всё.

Зимой забывают вкус поцелуев любимых.

Но поразмышлять над вопросом смены сезонов в обратном мире — безусловно, любопытным вопросом — не удалось: нашлись задачи более насущные, решать которые нужно было незамедлительно.

Вздыбив шерсть на загривке, Арх Юст беззвучно понесся к нему по заснеженной равнине! Огромный зверь частично сливался с пространством, оставляя за собою длинный молочный след. Волк растекался на бегу, как клякса, в потоках хаотично меняющихся форм. Определить точную дистанцию было затруднительно, но с каждым мигом оборотень очевидно был всё ближе.

Маг глубоко вздохнул. Ну, кажется, началось так не любимое им драматическое представление. Актеры и зрители — все на своих местах, дан третий звонок к началу спектакля. Занавес!

Итак, что мы имеем? Оказывать сопротивление в предложенных обстоятельствах пожалуй что смешно — в схватке высший оборотень наверняка одолеет стража. Белый волк впечатлял. Мощное тело его размерами намного превосходило обычного зверя, движения были быстрыми и четкими… увы, даже более быстрыми и четкими, чем можно было ожидать. Нехороший знак.

Тем не менее, лорд Эдвард не намеревался просто стоять на месте и безропотно ожидать незавидной участи. Нет, смирение было не в характере мага: он будет бороться за жизнь до последнего. Он не может остаться навсегда в этом холодном снегу.

Или, по крайней мере, не может позволить нелюдю убить себя без труда.

В теле стража было довольно силы, чтобы расправиться с обыкновенным волком. О, этой грубой физической силы было, надо полагать, достаточно, чтобы голыми руками разорвать на куски даже рядового оборотня. Но — не чистокровного. Не представителя старшего рода. Не матерого вожака клана, тем более, когда тех сразу трое против тебя одного.

Как хорошо, что из оружия у него не только рефлексы стража. Рассчитывать на магию, к сожалению, не приходилось, механизмы тоже наверняка отказали бы. Но у заклинателя, по старой доброй привычке, всегда был при себе меч. А сталь, как известно, надежна и не подвластна фокусам с реальностями. Сталь — то единственное, что существует во всех мирах, не изменяя своей сути.

И, прежде чем волчьи клыки сомкнутся на горле и необратимо повредят позвоночник, клинок должен нарушить оскорбительную целостность сияющей перламутром шкуры. И это как минимум. Хочется верить, что рука его осталась тверда, как в те времена, когда меч был единственным средством самозащиты…

Приблизившись на подходящее расстояние, волк выгнул спину и немедленно прыгнул, взвившись в воздух ярким серебряным вихрем. Красота и изящество движений зверя ошеломляли, а от стремительности броска захватывало дух, однако… Прыжок оказался неточен. Достаточно было скользящего шага по дуге в сторону, чтобы уйти с линии атаки, и сильное тело оборотня пронеслось мимо, не сделав серьезной попытки задеть его. Лорд Эдвард едва заметно нахмурился. Свирепый нелюдь мог бы и достать противника, если бы захотел.

Но… он не хотел.

Вот даже как? Дьявол! Его довольно-таки непросто убить, и это большое преимущество в бою, но на сей раз сверхъестественная живучесть стража могла сыграть с ним злую шутку.

По спине пробежал холодок.

Правитель Ледума облизнул мгновенно пересохшие губы. Арх Юст решил поиграть с ним, как кот с мышью? Учитывая практически мгновенную регенерацию стражей, игра обещает быть долгой и увлекательной. А смерть соответственно — мучительной и непростой.

Что ж, предельно ясно, что расправа не будет короткой.

Как ни странно, вместо логичного в такой ситуации парализующего страха заклинатель ощутил мрачное удовлетворение — от встречи с достойным противником. Долгое общение с драконами, да и собственная предрасположенность к такому взгляду, приучили его рассматривать мир как игру, в которой было место только одному настоящему чувству. Только одно имело подлинное значение — наслаждение процессом, жажда и предвосхищение победы… азарт. Всё прочее — лишь декорации, созданные для развлечения простых обывателей. А что может быть волнительнее игры, в которой на кону стоит твоя жизнь? Заигрывание со смертью взбудоражило кровь: та застучала в ушах, как несмолкаемый грохот боевых барабанов, который в былые времена являлся неотъемлемой частью военных сражений.

Опасность придает жизни вкус.

Хорошо же, Арх Юст. Поиграем.

Оборотень уже развернулся, оттолкнувшись от земли легко и мощно. И вновь маг пластично уклонился — угрожающе-небрежный прыжок не достиг цели. Хотя действовать пришлось немного быстрее, уворачиваясь от оскаленных волчьих клыков, от страшных объятий длинных серповидных когтей.

Ситуация повторилась еще несколько раз, и с каждым разом всё рискованнее, всё опаснее. Волк двигался непринуждённо. Волк играл. Лорд Эдвард чувствовал растущее покалывание, тепло на всей поверхности кожи, словно его овевал горячий ветерок. В оборотне было много, слишком много непримиримой, пьяной ненависти. Ненависть текла через край. Мысленно усмехаясь, маг впитывал ее каждой порой. Белый волк источал энергию, сочился ею изобильно, как цветок сочится ароматом, нектаром для жадных пчел — пусть и несколько ядовитым, но сытным. Ненависть щедра, она рождает силу, которая, увы, слишком легко может использоваться против тебя самого. Любое взаимодействие давало возможность лорду Эдварду вытянуть эту силу, в особенности, такое тесное, такое страстное взаимодействие.

Танец их всё длился, и оба соперника до сих пор оставались невредимы. Узкий клинок продолжал находиться в ножнах: он был терпелив. Пока есть возможность бескровно избегать столкновения, ей полагалось пользоваться. Сталь не терпела суеты. Будучи раз обнаженной, сталь должна нанести удар и вдоволь напиться крови — иначе она будет опозорена и ослаблена этим позором. Второго шанса, скорее всего, не предвидится, а это значит, нужно дождаться наиболее подходящего момента.

Или создать его.

— Пресно играешь, мой маленький вервольф, ох как пресно, — тягуче, с издевкой процедил лорд Ледума, провоцируя оборотня на вспышку бешенства, потерю контроля и, как следствие, ошибку. Желательно роковую и легко предсказуемую, но тут уж какая выйдет, выбирать не приходится. Слова правителя сами собой преобразовывались здесь в чудовищную абракадабру, но, кажется, Арх Юст вполне понимал его. — Вот он я, и ты заставляешь меня скучать. Думал покрасоваться своим истинным обличьем? Увы, смотреть тут совсем не на что, кроме твоей постыдной нерешительности. Я так напугал тебя, что ты дрожишь до сих пор? Ну и ну.

Эти слова — опасное подстрекательство, но больше тянуть было нельзя. Ситуация назрела и требовала разрешения, как переношенное бремя под сердцем девицы. Бремя, с которым слишком тяжело ходить.

Белый волк ожидаемо отозвался рычанием — яростным, утробным — и, едва завершив очередной разворот, вновь бросился на противника. Голубой лед его глаз помутнел от гнева. На этот раз нападение вышло широким и энергичным, хоть и несколько смазанным: тяжелое тело оборотня приземлилось прямо перед ним. Правитель отшатнулся назад активнее, отметив про себя запальчивость и неаккуратность, свойственную самоуверенной молодости.

— Так лучше, — похвалил он весело и зло, в каком-то странном возбуждении. Бледные губы сложились в утомленную, мрачную складку. — Недурно! Уже больше страсти, хоть и по-прежнему неуклюже.

Лорд Эдвард особенно не тешил себя иллюзиями. Он был не настолько хорош в искусстве меча, чтобы справиться с настолько превосходящим противником. Кроме того, он не оборотень и всё равно не сможет сам выбраться из ловушки, вернуться из обратного мира в реальность. Но он обязан попытаться захватить врага с собой, не дать тому торжествовать!

Волк перестал кружить вокруг по широкой дуге и принялся кидаться на человека сразу же после очередного промаха, не оставляя ни мгновенья передышки. Ни стражу, ни ему самому долго не требовался отдых. Танец двоих сделался непрерывен и сложен. Человек и зверь решительно противостояли друг другу, споря в скорости, силе и ловкости, и совершенно увлекшись этим противостоянием. Размазывающееся пространство способствовало редкой красоте поединка и одновременно усложняло его: всё чаще противники были так стремительны, что сливались друг с другом в единое сплошное существо, и различить их было почти невозможно.

Однако, ничто не может длиться вечно. И вот движение мага оказалось недостаточно верным: на развороте когти волка вскользь полоснули его по плечу, оставив широкие разрезы на одежде и алые следы на теле. И в следующий раз уйти опять не удалось, и раны оказались уже глубоки и чувствительны — россыпью спелых брусничных ягод поплыли в воздухе брызги крови. Держась за распоротый бок, лорд Эдвард кубарем откатился по окрасившемуся снегу и, не обращая внимания на боль, торопливо поднялся на ноги. В последний раз. Больше встать не получится — впереди новый бросок, и он будет совершен в полную силу. Избегнуть или сбить эту волну невозможно.

Раны, нанесённые белым волком, стягивались неохотно, медленнее обычного. Как назло, ни одного лишнего мгновения на восстановление нет. Но раненый страж становится и опаснее, и яростнее, как раненый зверь. Настал час, когда нельзя полагаться ни на что больше, кроме старого клинка — и он готов вложить все силы в последний удар.

Шутки в сторону: кажется, на этом исключительное «везение» сегодняшнего дня наконец заканчивается. Время пришло: время извлекать из ножен сталь.

Время умирать.

Неужели?.. Или, может, наконец-то? И хватит ли сил убить перед смертью врага?

Всё это время Саранде и Менея, не меняя своих позиций, выступали молчаливыми наблюдателями этого красочного представления. Им достались места в первом ряду. Королева лис находилась от них с Арх Юстом справа, а ее брат-соправитель — слева, контролируя вверенные им области и готовые вмешаться в случае первой же необходимости. Однако, если вдруг такая необходимость возникнет, это покроет вожака верховного клана несмываемым позором. Не суметь в одиночку расправиться с человеком, обманом заманив того в обратный мир, откуда оборотни, вдобавок, черпают силу, — всё это серьезно потреплет его авторитет, и даст лисам дополнительный рычаг для манипуляций. Поэтому, скорее всего, Арх Юст не позволит им вмешаться.

Лорд Эдвард просто, но крепко выругался и положил ладонь на рукоять меча.

Его старый меч, знаменитый меч-призрак. Древний артефакт, в котором многие подозревали присутствие магии. Но клинок был из честной стали. Однако, мастерство создавшего его было столь велико, что плавно изогнутое лезвие казалось почти прозрачным, будто из светлого льда, а именная гравировка сияла узором тончайших трещин. Душа меча была сильна.

Внезапно некое слабое свечение на самой границе периферического зрения остро заинтересовало заклинателя. Не изменяя стойки, ни на один градус не поворачивая головы, маг чуть скосил взгляд и увидел возникший ниоткуда огонек, будто нарочно привлекающий его внимание. В обратном мире встречалось много необычного, но этот блуждающий огонек чем-то отличался от всего, что было тут. Он казался иным, словно появился извне, мерцая так призывно, так гипнотически, что мгновенно приковывал взор. Он выглядел точкой света в бесконечно длинном черном тоннеле… Точкой света!

Дневного, солнечного света реального мира.

Правитель почувствовал сильное волнение. Это был шанс. Обратный путь, дорога назад, точнее, едва заметная тропка, исчезающая в зыбкой болотной топи. Но откуда она взялась? И как до неё добраться, когда наперерез тебе вот-вот понесется разъяренный белый волк?

Ответ не заставил себя долго ждать. Из плотного тумана, из кружащегося снега неслышно выступил вперед еще один оборотень. Густая шерсть его оттенком походила на темную воду, и сам зверь был такой же текучий, гибкий, изменчивый. Величественно перебирая лапами, он сделал еще шаг вперед, и шерсть заиграла черненым серебром и благородным холодом опала. А вот он чуть повел головой вбок — и превратился в сгусток ледумского фабричного дыма, в клок седых волос бродяги, подернутых ветром и блеклой дорожной пылью. Под шерстью переливались мускулы, крепкие и эластичные, совсем не похожие на стальную плоть Арх Юста.

Итак, теперь волков было двое, и они смотрели друг на друга неотрывно и, кажется, с некоторым любопытством.

— Шарло!.. — чуть слышно выдохнул маг, вне себя от изумления. — Зачем ты здесь?

Глава 8, в которой приходится применить позабытые навыки

Конечно, все прочие тоже моментально заметили выход на сцену нового персонажа.

Он не мог не обратить на себя внимание.

И, судя по реакции оборотней, прибытие Карла вовсе не было запланировано заранее. Лисы напряженно замерли. Хищно выгнутые спины их стали похожи на натянутые тисовые луки, с которых в любую секунду готова сорваться стрела. Арх Юст замедлил перемещение и плавно остановился, по-видимому, оценивая происходящее. Сила по-прежнему была на стороне молодого вожака, однако, что же задумал пришелец?

Похоже, намерения Карла пока оставались неясными для каждого из них.

Лорд Эдвард также пристально наблюдал за обоими волками, с раздражением и некоторой опаской, не представляя, чего ожидать от дикой выходки заклятого друга. Что несет собой изменение установленного хода пьесы: непредвиденное появление нового зрителя — или всё-таки соучастника действа? Неужели в их маленький камерный спектакль для двоих без приглашения рискнет вмешаться кто-то третий?

Глупая, глупая и опасная импровизация.

Однако, давненько же заклинателю не доводилось видеть Карла во второй ипостаси! И, надо признать, тот был великолепен. Немного уступает размерами серебряно-белому волку, но в остальном — длительное заточение в подземелье девятой башни словно бы и не оказало на гордого зверя особенного негативного воздействия.

Определить силу оборотня по внешнему виду не так-то легко, особенно для неискушенного взгляда. Однако для вервольфов действовало одно общее правило: чем светлее оттенок шерсти, тем чище волчья кровь и тем, соответственно, крупнее и сильнее её обладатель. И хоть по сравнению с кипенной белизной Арх Юста Карл выглядел просто-напросто грязным пятном, это еще ни о чем не говорило — такое сравнение проиграл бы каждый. Поставь же его в один ряд с простыми нелюдями и не вызовет никаких сомнений: в жилах того оборотня, которого прикончил когда-то давно ушлый заклинатель из Ледума, текла чистая кровь вожаков — едкий токсичный щёлок.

Почуяв это, белый волк развернулся к собрату и глухо зарычал. На мгновение он будто позабыл о своей жертве. Человек перестал интересовать оборотня — явился тот, кто принадлежал к его роду; чужак, над которым необходимо было установить превосходство. В волчьей стае царило жестокое соперничество за место в иерархии, где каждый боролся с каждым, желая получить высокий ранг. Прапамять крови повелевала Арх Юсту решительно заявить о праве сильнейшего, приказать подчиниться — и не раздумывая принудить к этому в случае отказа.

То был «призыв повиновения» — требование демонстрации покорности. Волк, который услышит его, должен немедленно признать над собою власть призвавшего: поджать хвост и припасть к земле, униженно поскуливая, или и вовсе упасть на спину и открыть горло, не шевелясь до тех пор, покуда не разрешат.

Другим выходом было тут же вступить в бой, решившись доказать своё право на вольную жизнь когтями, зубами и хитростью. И скорее всего проиграть, так как правом призыва повиновения пользуются только законные вожаки или же высшие белые волки. Кровь белых волков требует доминирования так сильно, что те зачастую становятся вожаками, и лишь иногда — идейными одиночками, если чувство независимости их обострено до крайности. В любом случае, с чистокровными предпочитали не связываться и не испытывать на себе мощь их гнева. Обычно спорить выходило себе дороже — проще уступить, конечно, если нет амбиций самому становиться вожаком.

Однако, Карл тоже мог считаться чистокровным.

И, к немалому удивлению лорда Эдварда, и еще большему — самого Арх Юста, Карл не только не отреагировал на голос вожака верховного клана, но и — как будто одного игнорирования было мало! — ответил. Ответил сдавленным злым рычанием, похожим на отдаленный рокот грома. Звук был приглушен, но раздавался так низко и устрашающе, что кровь застывала в жилах.

На призыв повиновения он ответил таким же точно призывом повиновения!..

Заклинатель замер на месте, в первый миг не поверив своим ушам. Проклятье!.. Такому грозному голосу позавидовал бы даже прославленный герой знаменитого волчьего эпоса, в древности, по легендам, в одиночку растерзавший дракона. Лисы также оцепенели, пораженные в самое сердце дерзостью, а точнее сказать наглостью серого волка.

Карл, видимо, всё же выжил из ума в долгом заточении и утратил способность адекватно воспринимать действительность. Он подверг сомнению право Арх Юста быть главой клана! Подверг сомнению силу и доблесть белого волка, которые тот не так давно доказал наглядно, в ритуальном поединке одолев своего предшественника.

Лорд Эдвард печально покачал головой, вспомнив старого, матерого волка Арх Риста. Вот с кем никогда не было проблем. Во время его власти отношения Ледума и Виросы были чудо как хороши. Теперь же мир с волками в прошлом.

Происходило невероятное. Только что бывший узник его играючи бросил вызов новому вожаку верховного клана, вдобавок, на глазах у троих высокопоставленных свидетелей. Теперь, чтобы не утратить свой статус, Арх Юст обязан сразиться с ним и убить, другого выхода не было. Ставки в борьбе за высший статус максимальны. Всё это не укладывалось в голове… Нет, Карл, так дела не делаются.

— Тебе не победить, — неизвестно зачем пробормотал заклинатель, напряженно всматриваясь в заклятого друга. — О чем только ты думаешь, Шарло, черт тебя побери.

Загадочный светлячок тем временем призывно мигнул и взял чуть левее, плывя по волнам тумана. Пользуясь всеобщим замешательством, лорд Эдвард сделал несколько незамеченных шагов в том же направлении и вдруг задумался.

Стоит ли довериться Карлу?

Разумеется, нет. Ни в коем случае. Здравый смысл подсказывал, что оборотень, может, и выведет мага из этой умело расставленной ловушки, но снаружи почти наверняка будет ждать другая. Конечно, если ее успели подготовить… а может и не успели.

Тридцать четыре года — слишком долгий срок, чтобы прощать. Тридцать четыре года заключения, наполненных беспомощностью и одиночеством, унижениями и пытками — пытками телесными и психологическими. Тридцать четыре года лишения свободы, тянувшихся невыносимо долго во власти врага, ничем не ограниченной власти… Нет, видит Изначальный, это слишком долгий срок даже для того, чтобы позволить умереть быстро, и уж тем более — от чужой руки какого-то молодого, нахального выскочки.

Почти наверняка оборотень хочет отомстить ему сам, с чувством, с толком, с расстановкой.

Заклинатель невесело усмехнулся и твердо сделал еще один шаг вперед. Особенного выбора и времени на сомнения всё равно не оставалось — придется быть ведомым. Без помощи Карла он заперт на замок в этой живой, наполненной странными образами пустоте, заперт без всякой надежды на спасение. Впереди же маячила неизвестность, а значит — там могло скрываться всё, что угодно. Не обязательно смерть, хотя это и очень рискованное предположение.

Так или иначе, светляк должен вывести его наружу. Карл сейчас очень занят Арх Юстом, возможности преследовать его не будет… если волк вообще сумеет уйти живым. Даже любопытно, кто победит в этой схватке — расчетливость и опыт или горячность молодости?

Заметив его решимость, блуждающий в тумане огонек двинулся ощутимо быстрее, всё сильнее забирая влево. Таким образом он предусмотрительно отклонялся от Саранде и Арх Юста, но неотвратимо приближался к Менее. Лорд Эдвард уже почти бежал за ним и, конечно, подозрительные маневры его не могли дольше оставаться необнаруженными.

Лисы хищно ощерились и, не издав ни звука, бросились вдогонку. Принимать участие в битве за статус вожака они всё равно не могли — этот спор всегда решался в традиционном поединке один на один. Маг поморщился: простые, жестокие и немного наивные законы звериного мира… Мир людей был куда сложнее и намного интереснее.

И сейчас как нельзя более остро стоял вопрос о возвращении туда.

Увидев, что оба лиса со всех ног ринулись преследовать его, заклинатель чертыхнулся и тоже сорвался на бег. Таиться более не имело смысла. Рискнувшие вступить в грязную игру брат и сестра не могут не понимать, чем им грозит неудавшийся замысел, если жертва сумеет уйти из западни. Эти двое ни за что не упустят его, даже несмотря на то, что бесцеремонным вмешательством лисам придется отнять добычу у белого волка.

Но что тут поделать, если белый волк слишком упивался еще не взятой победой и в итоге не смог справиться сам?

Лорд Эдвард пренебрежительно хмыкнул. Опьяненный успехом, Арх Юст решил, что человек — легкая добыча, и во многом так оно и было. Лишенный главного своего козыря, могущественной магии алмазов, заклинатель оказался в обратном мире в крайне незавидном положении. И белый волк собирался наслаждаться своим трофеем долго, на глазах у свиты, намеревался длить удовольствие как только возможно.

Но всё-таки недооценивать противника — самая глупая из ошибок. В результате этой ошибки ситуация кардинально переменилась, и неизвестно теперь, как она разрешится.

Благодаря способностям стража, человек был способен передвигаться без устали очень долго, а после недавней кровавой трапезы тело и вовсе вышло на пик физических и ментальных возможностей. Лорд Эдвард мог бы поклясться, что бежал сейчас так быстро, как никогда прежде. За всю долгую жизнь мага обстоятельства впервые были настолько не в его пользу. Обстоятельства вынуждали правителя Ледума спасаться бегством, и яростный бег его был подобен движениям молодого гепарда, которые, как говорят, обитают где-то в жарких Пустошах на дальнем юге.

К сожалению, высокие остроносые сапоги лорда были крайне неудобны для пробежки по свежевыпавшему снегу — они глухо увязали в нем, проваливались почти до середины голенища, в отличие от лап преследующих его оборотней.

Светляк же продолжал проказничать, петляя вокруг да около и словно играя с заклинателем в салки. Лорд Эдвард был не любитель подобных забав, происходящих, к тому же, во всё более рискованной близости от брата Саранде. Конечно, если выбирать из двух зол, Менея всё-таки менее опасен, чем его знаменитая сестра. Однако, если сравнивать с тем же Арх Юстом — гораздо более стар, хитер и осторожен. Его не раззадорить, не спровоцировать на необдуманные действия, не поймать на эмоциях. И, разумеется, его не обмануть. Еще бы!.. Обмануть лисицу — примерно то же самое, что намочить воду.

Тем временем, принимая беспечный вызов Карла, Арх Юст без лишних угроз кинулся на дерзнувшего воспротивиться его воле. Карл ответил тем же, смерчем вливаясь в движение соперника.

Два тела сшиблись в головокружительном полете и на миг, казалось, недвижно зависли в воздухе, паря над заснеженной равниной. Увы, у лорда Эдварда не было времени лицезреть сей увлекательный поединок. Капризный маячок манил за собой, вёл сквозь незримые лабиринты серого киселя реальности, прочь, прочь из этого кошмара… Однако Менея, который был ближе всех, уже практически настигал его. Он приближался быстро и страшно, как лесной пожар. Движения лиса были с трудом различимы, он словно летел, не касаясь поверхности земли даже подушечками лап.

Наглый светляк, будто нарочно издеваясь, вдруг резко развернулся. Это заставило лорда Эдварда повторить разворот и последовать за ним. Всё так же увязая в мягком снегу и чувствуя себя последним дураком, маг устремился практически в обратном направлении — навстречу брату Саранде, которая, между прочим, двигалась сверхъестественно быстро и уже ненамного отставала от Менеи.

Подобно фанатично настроенному самоубийце, который с пугающим рвением стремится окончить свой земной путь, заклинатель сам спешил навстречу своей смерти!

Что ж, ускользнуть от этих двоих всё равно бы не удалось. Кажется, блестящий план Карла всё же не сработал… хотя попытка была достойная. Но вот перед ним уже возникло первое, по-видимому, непреодолимое препятствия в лице Менеи, и заклинатель взялся за рукоять меча.

Древний клинок был совершенен, способный рассечь надвое парящий в воздухе лепесток вишни или даже самый тонкий человеческий волос. Сейчас об этом мало кто знал, но когда-то давно лорд Ледума усердно обучался особому, не имеющему подобных искусству внезапной атаки.

В дни юности правитель был вспыльчив, ещё более, чем сейчас. Из-за этого изъяна характера, несмотря на чистоту крови беловолосого, ему с трудом удавалось удерживать концентрацию. Чтобы постепенно выработать в себе необходимую каждому заклинателю способность, пришлось прибегнуть к помощи искусства, требующего едва ли не большей сосредоточенности, чем искусство магии, и которое могло спасти жизнь в тех ситуациях, когда камни оказывались неэффективны, использованы полностью или же их не было под рукой.

То была известная лишь немногим техника мгновенного поражения противника одним ударом. Причем удар этот должен наноситься из ножен, с изначально убранным клинком, и быть искренним, как удар сердца. Именно этого верного мгновения атаки терпеливо искал заклинатель в своём танце с белым волком, но так уж случилось, что наступило оно сейчас, и неотразимый удар по прихоти судьбы достался Менее.

Это была красивая и при этом очень эффективная техника. В единственный конкретный момент времени требовалось применить концентрированные силу, скорость и точность, превосходящие любое движение атакующего. Слабость же техники заключалась в том, что, если удар не достигал цели или все-таки был отражен, второго шанса можно было не ждать.

Удар не являлся обыкновенной атакой, в него вкладывалось великое множество усилий и ментальной энергии, растратив которые понапрасну, на долю мгновения остаёшься оглушен и беззащитен. И именно этой краткой доли мгновения почти всегда достаточно, чтобы умереть. Наблюдая прискорбные последствия таких ошибок, лорд Эдвард чётко уяснил: сильный, но не смертельный удар всегда несет смерть тому, кто его нанёс.

Он видел эту смерть лицом к лицу не раз — и сам не единожды бывал ее лицом. Тем самым бледным, бесстрастным лицом, которое последним видят глаза уходящего в лучший мир.

Итак, час пробил. Заклинатель с похвальной точностью отделил нужный момент, выцепил его как рыбу из вёрткого, стремительного течения времени, и молниеносным движением обнажил клинок. Меч-призрак, освобождённый, сверкнул улыбкой плотоядной и злой. Меч спал в драгоценных ножнах так долго, так сильно хотел он пить. Меч был одержим кровью так же, как и его хозяин.

Всё произошло в какие-то доли секунды. Не снижая скорости, даже и не пытаясь уклониться, маг бросился под ноги брату Саранде. В это же самое роковое мгновенье огромный лис прыгнул. То было очень даже кстати, ведь в полете зверь уже не мог остановиться или слишком сильно изменить траекторию. Нацеленные в горло лорда Эдварда зубы клацнули над самым его ухом и мертвой хваткой вцепились в плечо. Длинные лисьи когти кровавыми узорами располосовали плоть, защищенную одной только тонкой, густо расшитой серебром материей.

Но и бросок человека пришелся удачно: чудовищная сила инерции с обеих сторон помешала Менее в последний момент избегнуть столкновения. Оборотень со сдавленным рычанием напоролся, как на рожон, на выставленный вперед меч-призрак. Полупрозрачное лезвие рассекло снег, туман и ветер — и вошло глубоко в плоть зверя.

Удачное стечение обстоятельств в который раз спасло правителя Ледума! Сама судьба оказалась на его стороне. Поняв это, с удвоенной энергией заклинатель продолжил начатое и, вцепившись в липкую от крови рукоять меча, распорол лису брюхо до самого хвоста. Узким и изящным клинком он орудовал, как тесаком.

В мощных движениях лорда не оказалось головокружительной красоты, обыкновенно характерной для стражей, или, тем более, полукровки Серафима, на поединок которого заклинатель так желал посмотреть. Даже намека не было замечено. Лорд Ледума дрался без жалости и без правил, действовал, словно потрошитель в мясницкой лавке: просто, грубо и — чертовски эффективно. Ошметки мяса и капли крови разлетались далеко в стороны от скользящего в страшном танце лезвия. Отблески его сияния то и дело прорывались сквозь падающий снег.

Неудержимой склизкой волной внутренности лиса хлынули наружу, будто под умелой рукой мясника. Кажется, заклинатель способен был не моргнув глазом ловко освежевать эту тушу, содрать яркую рыжую шкуру, как перчатку.

Два тела сцепились и кубарем покатились по земле, заливая друг друга кровью. Желтые глаза Менеи были совсем близко. Заклинатель мог легко заглянуть в них и увидеть, как они цепенеют и гаснут, как некий внутренний свет уходит из капель темного янтаря.

Кто бы мог подумать, что инстинкты воина, после стольких лет отсутствия практики, оказались всё еще живы. Зверь был силён — но ранен, ранен насмерть!

Повреждения, которые получил лис, были несовместимы с жизнью, даже учитывая невероятную живучесть высших оборотней. У всего имеется свой предел. Нельзя успешно регенерировать, когда твои внутренние органы кровавой кашей вываливаются из брюшной полости, а в сердце, застряв во всё еще защищающих его разломанных ребрах, уперлось острие клинка — бледного изогнутого клинка.

Менея умирал… нет, не умирал — лис был уже мертв!.. и судорожная предсмертная хватка его жгутом скрутила человека.

Задыхаясь под тяжестью мертвого тела, лорд Эдвард тщетно пытался освободиться от не в меру крепких объятий. Острый запах вытекающей звериной крови ударил ему в лицо… собственная кровь заклинателя также сочилась из ран, уже достаточно серьезных, чтобы регенерация заняла какое-то время. Кровь стража смешивалась с кровью оборотня, и уже невозможно было определить, где чья… Менея наконец ослабил хватку, и окровавленная пасть разжалась. Лисья голова бессильно завалилась набок, сползая с плеча человека: труп будто улыбался ему последней зловещей улыбкой. Крупными хлопьями падал снег, заметая их обоих.

От кровосмешения лорду вдруг сделалось очень дурно. Будто насквозь пропитался он чужой кровью, едкой алой щелочью.

Маг почувствовал слабость и дрожь в руках, переходящую в озноб во всем теле. Обычный человек неминуемо был бы заражен и несколько суток умирал в муках, если бы в вены попала кровь нелюдя. Но гораздо более сильная драконья кровь в жилах стража действовала как противоядие, вытесняя, отторгая всё чужеродное. Драконья кровь представляла собою универсальный целебный эликсир от любого яда, панацею — лекарство от любой болезни. Никакая инфекция не могла бы выжить в этом огненном горниле, выдержать священный жар, в котором плавилось само золотое солнце.

Немного времени отдыха, и страж опять будет, как новенький.

О, если бы только это время было!

…Реальность неожиданно начала меняться.

Саранде уже добралась до них и мгновенно почуяла смерть. Лисица взвыла, тявкнула как-то пронзительно и коротко, и с диким визгом бросилась на заклинателя. То было слепое бешенство матери, которая защищает единственное дитя; защищает, не осознавая до конца того, что оно уже мертво.

Хищная морда лисицы, лицо разъяренной женщины с высокими острыми скулами… два этих облика внезапно слились в восприятии в чудовищную ритуальную маску, сменившую цвет и разбухшую от немыслимого количества крови — застарелой, давнишней, и совсем свежей крови.

Обезумевшая демоница жаждала мести! Заклинатель оцепенел и неожиданно сбился с дыхания от силы этой жажды.

В следующий миг в глазах потемнело и откуда-то вновь появилось знакомое уже ощущение стремительного падения. Словно из колодца или какой-то черной норы маг шумно вывалился наружу, в ослепительно яркий, божественный свет! Который каких-то пару мгновений спустя оказался всего лишь тусклым ледумским днем.

…А в ушах еще долго, ох и долго отдавался истерический визг Саранде, королевы лис, потерявшей единокровного брата и соправителя.

Смерть сегодня прошла слишком близко, но всё-таки миновала его. Токсичная кровь оборотня шипела и дымилась на одежде, как блин на раскаленной сковороде, разъедая ткань и открытые участки кожи. Даже не отследив момент, когда совершил это, правитель машинально связал две точки пространства и телепортировался во дворец в старом Ледуме.

Едва оказавшись в безопасности, маг почувствовал резкий упадок сил и, более не сдерживая слабости, рухнул на пол, как подкошенный. Заклинателя трясло — от ярости, от требующего колоссальных затрат энергии процесса регенерации, от всего напряжения пережитого.

— Проклятье, — отдышавшись, едва слышно проговорил лорд, не имея сил подняться. На титульных, когда-то белоснежных одеждах не осталось ни единого чистого участка, меч весь, от изукрашенной рукояти до самого острия был в ядовитой щелочной крови. Кровь медленно стекала с клинка, и он вновь становился прозрачен, как лед. — Грязные лесные твари осмелились предать меня!..

— Нет, — внезапно возникший рядом Альварх в мгновение ока понял, что произошло.

Опустившись на колени подле своего стража, дракон с тревогой склонился над ним, оценивая состояние. Золотые спирали волос тяжело свисали прямо перед глазами правителя, но тот, слишком взбудораженный, не обращал на это внимания. Нахмурившись, мальчик протянул руку и одним бережным прикосновением унял сильнейшую нервную дрожь, восстанавливая скачущий баланс энергии. Выражение лица Альварха не сулило ничего хорошего — настолько, что человек даже не смог прямо посмотреть в это миловидное лицо и отвернулся — чувствуя, однако, успокоение.

Темные солнца глаз сияли неприятным металлическим блеском. Темные солнца, способные испепелить любого.

— Напав на моего стража, они предали меня, — тихо, размеренно и зло закончил Высший дракон. — И деяние это не останется неотмщенным. Оборотни дорого заплатят, дитя моё, за свой мятеж.

Глава 9, в которой намереваются совершить очередное убийство, а также ищут оправдание милосердию

Сквозь круглую линзу монокля с упоением полубезумного ученого глава особой службы рассматривал им же самим созданное произведение искусства.

Пустую стену знаменитого кабинета в Рициануме украшала широкая, размашистая схема. Ценный смысл оной остался бы загадкой для любого постороннего взгляда, однако Винсент, по всей вероятности, находил в ней бездны логической связности.

Всё текущее дело было каким-то ненастоящим, нарочно сфабрикованным. Эта почти вызывающая странность не давала канцлеру покоя. Вот уже долгое время он тщетно пытался найти подлинный мотив покушения — с помощью которого обычно непозволительно просто и быстро вычисляется преступник — однако здесь… здесь всё было не так однозначно. Будто умелая рука оставшегося в тени режиссера исподволь управляла спектаклем. Сам спектакль был поставлен мастерски, а актеры исполняли свои роли, даже не подозревая о том, — но от этого не менее блистательно.

За годы службы под руководством действительного тайного советника было раскрыто предостаточно дел, но нынешнее — отличалось от всех прочих. Исходя из того, что удалось выяснить Винсенту, реальные шансы, что покушение в конечном итоге достигнет предполагаемой цели, оказывались ничтожно малы.

Почерк преступника был необычен. По крупицам собирая и записывая информацию, которая казалась ему важной, канцлер пришел к некоторым выводам. Неизвестный определенно был магом достаточно высокого уровня. Он не мог не понимать, что защитный камень во что бы то ни стало отведёт беду от хозяина: в этом суть, естество чёрных турмалинов! Всерьёз возлагать надежды убийства на эти мирные камни представляется какой-то шуткой, не более чем шалостью, в особенности, если речь идет о легендарных, наиболее сильных оберегах «Глаза Дракона». Уверовать в подобный нелепый просчет человека, столь тщательно продумавшего всё остальное, было решительно невозможно.

Любопытная теория продолжала развиваться и в конце концов привела главу особой службы к мысли, что громкое покушение на правителя Ледума изначально и не несло в себе цели убийства. Истинные задачи преступника были иными. Возможно, устрашить и вынудить лорда-защитника стать более осторожным или, наоборот, спровоцировать на плохо обдуманный шаг; возможно, подтолкнуть пересмотреть позицию по какому-либо вопросу, например, политику противостояния с белой столицей или же внутреннюю городскую политику. Вариантов много.

Но совершенно точно его не собирались убивать.

Вероятнее всего, убийца не планировал также и гибель младшего сына лорда. Здесь в точный расчёт его вмешалась роковая случайность.

Более не оставалось сомнений в этом странном преступлении: оно было фальшивкой. Преступление разворошило, заставило встрепенуться мирно спящее осиное гнездо, и осы посыпались из него, жаля всех без разбора.

Покушение было триггером — спусковым крючком для чего-то большего.

По природе своей оно напоминало первое движение маятника, доселе пребывающего в покое. Им словно запущен в действие некий механизм, и вся система выведена из равновесия. Продолжая параллели с драматургией, можно сказать, что покушение было лишь завязкой, начальной стадией пьесы, породившей основной конфликт. Но маятник продолжает раскачиваться, колебания его всё ускоряются, всё усиливаются, а это значит — и развитие, и кульминация, и эпичная развязка еще ожидают их впереди. Принимая во внимание размах действа, в качестве подмостков, скорее всего, выступит не только Ледум — вся Бреония.

Эти аллегории очень понравились канцлеру. Размышляя над ними, он продолжал рассеянно черкать на гладкой серой стене, и из-под кисти главного следователя сами собой выходили чертежи, формулы и дифференциальные уравнения, описывающие различные случаи гармонических и нелинейных колебаний маятника.

Внезапно взгляд коршуном соскользнул по ним в пустоту и остановился. Вот же он, вероятный ключ к разгадке! Строгое лицо Винсента будто просветлело. С чего он, черт побери, взял, что маятник будет смещаться по синусоидальному закону? С чего он решил, спрашивается, что система начнет стремиться к равновесию, к возвращению в изначальную точку? Природа любит, когда восстанавливается гармония, но по естественному ли пути развивается движение здесь? Возможно ли, что действие первоначального импульса таково, что спровоцировало рождение хаоса? Если это так, система примется демонстрировать хаотическое поведение, и траектория движения маятника станет почти непредсказуема.

Тут увлекательнейшие рассуждения были прерваны, да еще как: внезапно, беспардонно, на самом интересном месте, когда цепкий разум канцлера уже почти ухватил мысль, чья же это рука качнула злополучный маятник, и чего добивался неведомый злоумышленник…

Под самым сердцем пришел в движение его личный карманный предсказатель. Алмазный секундомер, подарок лорда-защитника, предупреждал об опасности звуком мерного хода.

В недоумении Винсент сунул руку за пазуху и вытащил маленький механизм наружу. Стрелки, которые за мгновенье до того совершенно точно стояли, сейчас безнадежно спешили по замкнутому кругу. Циферблат показывал смерть: до нее оставалось уже не более шести минут. Но как такое возможно? Здесь, в Рициануме, который славится своей неприступностью? Убийцы — в самом сердце его подземных владений?..

Однако это ново!

Оставив начатое как есть, глава особой службы немедля поднялся на ноги и переключил внимание на новую задачу. Прежде всего, используя давно отработанную схему, следовало сменить местонахождение. Не ждать. Уйти отсюда, уйти куда угодно, не сидеть на месте, на котором через пять с половиной минут должен застать его костлявый проводник в лучший из миров.

Размышляя над дальнейшими вариантами, канцлер практически выбежал из кабинета и решительным шагом направился по хорошо знакомым лабиринтам коридоров и лестниц. Кратчайшим путем устремился он наверх, к выходу из тщательно охраняемого комплекса, избегая встречаться с постами стражи и с кем бы то ни было. Сейчас — впрочем, как и всегда — он не доверял никому.

Уже почти выбравшись из здания, Винсент снова глянул на циферблат. Поразительно, но стрелки как ни в чем не бывало продолжали своё флегматичное движение. Не торопясь, но и не замедляясь ни на миг, они продолжали заколдованное перемещение. Оставалось всего три минуты. Это значило, что он никак не влияет на момент своей скорой смерти, словно она неизбежна. Канцлер сдвинул брови. Своими действиями он не отдаляет и не приближает трагическую развязку, а идет точнехонько к ней.

Своим уверенным четким шагом, которого так боятся подчиненные, ступает прямиком к смерти!

Что же это? Может быть, он отравлен? Каким-нибудь хитрым ядом отдаленного действия? Нет, исключено. Вода, пища, одежда, всё, с чем контактирует глава особой службы, — абсолютно всё проходит строжайшую проверку, граничащую с паранойей. Сам Рицианум почти стерилен.

Тогда что? Магия? Тоже маловероятно. Алмазы, в изобилии вставленные в секундомер, помимо всего прочего скрывают от постороннего глаза его энергетику и экранируют любое прямое магическое воздействие. Какие еще варианты? Полторы минуты на то, чтобы сделать верные выводы. Полторы чертовых минуты. Цейтнот!

Проходя мимо зеркала, краем глаза Винсент заметил, что с тем что-то не так. Ну самую малость.

Зеркало не отразило его.

Резко остановившись, глава особой службы вернулся на пару шагов назад и встал прямо перед полированным зеркальным полотном, оправленным в аскетичную раму из старого черного дерева. Ничего не изменилось: поверхность оставалась такой же матовой и непрозрачной, словно покрытая слоем столетней пыли. Отражения не было.

Однако уже в следующую минуту всё стало иным. Там, за зеркальным стеклом, за проступающей трупными пятнами наводкой оловянной амальгамы происходило что-то неправильное.

Канцлер пригляделся внимательнее, вплотную изучая поверх монокля, и вздрогнул от неприятной неожиданности: из зеркальной бездны на него смотрели чужие, но в то же время очень знакомые глаза, которых ни с чем нельзя было спутать… можно даже сказать, до боли знакомые.

Нечасто приходится видеть такие — зловещие глаза «цвета драгоценных камней»! Они встречаются у лишь некоторых заклинателей как побочный эффект чрезмерного использования магии. Мраморные глаза человека, или вернее сказать, нелюдя, которого канцлер не мог не узнать. И да, маленькое дополнение: которого вот уже тридцать четыре года как не должно было быть в живых.

Неужели оборотень не погиб! И… явился за расплатой?

Долго же он ждал, лелея месть за разоблачение давнего заговора, которое в те годы столь удачно возвысило и сделало Винсента главой особой службы.

Но времени удивляться, не верить своим глазам или разгадывать этот любопытный парадокс не было. Сорок пять секунд. Зеркало отчаянно зарябило. Очертания призрака прошлого становились всё отчетливее, всё зримее, всё осязаемей. Не дожидаясь, когда гнусно скалящаяся в предвкушении крови физиономия станет совсем реальной, канцлер резко ударил в неё кулаком. Что ни говори, а удар у него, как и у всех агентов под его началом, по долгу службы был поставлен прекрасно.

Однако против всех законов физики зеркало не разбилось, а ощущения были такими, будто вместо стекла под рукой оказалась раскаленная на солнце бетонная стена. Не раздумывая пока и над этим тоже, Винсент вскинул элегантную повседневную трость, и та с сухим щелчком раскрыла свой секрет: из деревянного ложа явился на свет потайной клинок, смоченный редким ядом. Так-то оно вернее будет.

Дело сдвинулось с мертвой точки. После первого же удара зеркало чуть треснуло по краям, после второго — постепенно померкло и почернело, превращаясь в бездонную чашу, заполненную первозданной тьмой. Еще несколько сильных ударов, и стекло наконец разбилось, раскололось совершенно беззвучно на несколько крупных тяжелых частей, которые медленно сползли на пол.

Конечно, канцлер не знал всех этих магических тонкостей, но интуитивно нашел единственно верный способ спасения. Разорвать зеркальную связь с обратным миром могла только сталь.

Хладнокровная борьба с призраком в зеркале происходила считанные секунды, но Винсенту показалось, что протянулась целая вечность. В этот раз пришлось пройти буквально по лезвию ножа… Но всё же — опасность минула, по крайней мере, на какое-то время.

Стрелки остановились.

Действительный тайный советник недовольно дёрнул уголком рта, мимоходом рассматривая сильно обожженную правую руку. Ткани омертвели и даже частично обуглились, будто конечность неосмотрительно сунули в открытое пламя. Но подобные мелочи жизни мало заботили Винсента: маги исцелят повреждения очень быстро. Нет, совсем не о том были сейчас все его мысли. Мертвец в зеркале… Вот значит как.

Канцлер категорически не верил в воскресение мертвых, а следовательно, придется признать, что его провели, как ребенка. Лорд Эдвард сознательно ввел его в заблуждение, заявив о смерти заговорщика Карла, могущественного заклинателя и оборотня, имеющего статус чистокровного.

Намереваясь вернуть трость в обычное безобидное состояние, Винсент нахмурился и помрачнел еще пуще прежнего: тайное, добротно исполненное оружие было испорчено. Клинок оказался зазубрен и испещрен сетью мелких ветвистых трещинок, словно вот-вот рассыплется; с острия крупными каплями стекала черная кровь. Брызги этой же самой дурной крови обильно, как грязь на одежде простолюдина, покрывали титульное канцлерское платье.

Яд быстро прожигал крепкое сукно, печально известное мундирное сукно оттенка маренго, которого боялись и ненавидели все инакомыслящие Ледума.

* * *
— Как удается тебе, Эдвард, заставлять заклятых врагов спасать тебя от смерти? — певуче рассмеялся Альварх. Волосы, светлые как солнце, упали ему на глаза. — Как удается обращать ненависть в любовь? В темную, извращенную зависимость, парадоксальную природу до конца и не осознать. Что это — влияние особой харизмы беловолосых? Раскрой мне свой секрет.

В ответ правитель скривился — ему было не до словесных пикировок. Веселье также казалось неуместным: угроза витала в воздухе, сгущалась вокруг с каждым днем. Угроза была уже почти осязаема, словно облако плотного дыма, в котором невозможно ориентироваться и идти к цели; в котором невозможно свободно дышать.

А он до сих пор не знает врага в лицо! И уязвим, уязвим в этой дымной неизвестности.

После возвращения из девятой башни прошло уже несколько часов. Лорд Эдвард успел отдохнуть и отчасти вернуть самообладание, хоть чувство гнева всё еще тлело в глубине его сердца. Восстановив силы, правитель тщательно привел себя в порядок и переменил одежды. Вновь гордо, ослепительно-белым засияло холодное серебро герба с трехлепестными лилиями.

Полученные от Арх Юста и Менеи раны затянулись без следа, и довольно быстро. Даже магию минералов применять не пришлось — священная магия драконьей крови сделала за заклинателя всю работу.

Всё это время Альварх был рядом. Хоть ящер и не тревожил его, правитель чутко ощущал пульсирующее присутствие высшего дракона во дворце. Возможно, тот опасался оставлять своего стража, не убедившись наверняка в безопасном и благополучном исцелении.

Кроме того, как и предполагал правитель, у высшего имеется к нему кое-какой разговор.

— Никакого секрета здесь нет, — не поддержав настроя, мрачно пояснил маг. — На свою голову я сам научил Карла такому взгляду на месть. Я научил его, что смерть сама по себе — недостаточна, чтобы считаться достойным возмездием; что обидчик должен страдать долго.

Хм, а высший ожидает его в Западных покоях не без удовольствия. На столике — початая бутыль вина, благоухают блюда с сезонными сладостями и фруктами. Вероятно, зачаровал кого-то из слуг и велел подать, тут уж ничего удивительного. Удивительно другое: нечасто случается, чтобы Альварх прикасался к обычной еде, пусть даже и изысканной. Что еще за повод?

Небрежно оглянувшись через плечо, дракон бросает на него взгляд. Хищные пальцы лениво теребят широкое тулово бокала, уже практически пустого.

— Давно не пробовал я хорошего ледумского, — одобрительно заметил белокурый ангел. — Слышал, из двух зол выбирать всегда стоит красное.

Правитель мысленно усмехнулся. Вкус ящера был безупречен — не преминул выбрать лучшее вино. Кристофер также предпочитал этот сорт, и в последние несколько лет употребил массу усилий на его культивацию. Глава службы ювелиров в частном порядке оказывал покровительство талантливым виноделам, дабы те не переставали совершенствовать вкус.

— Тебе тоже не помешает немного красного нектара, — невозмутимо посоветовал Альварх, смакуя напиток. — Последние события, должно быть, вконец расстроили твои нервы. Ты потратил довольно ментальной энергии и вновь утомлен.

Лорд Эдвард не употреблял алкоголь, но, разумеется, догадался, о каком именно нектаре ведется речь. Поэтому он ничего не ответил.

— Пусть ты не любитель вина, — развел руками ящер, помолчав секунду, — но что насчет закусок? Говорят, черный шоколад исцеляет меланхолию.

Со всё возрастающим удивлением наблюдает правитель за Альвархом, подмечая в нем мягкость, игривость даже, которой прежде не было и следа. Возможно ли, что физическое тело ящера оказывает какое-то смутное воздействие на манеру поведения? Тело созревает, и вместе с телом меняется и характер?

Когда молодому магу довелось впервые повстречаться с высшим, тот находился на пике своего воплощения. Беловолосый был высок ростом, выше обычного человека, но даже ему приходилось смотреть на дракона снизу вверх — то был могущественный, властный мужчина, не терпящий своеволия. Свободолюбивому заклинателю тяжело приходилось рядом с ним. Ближе к перерождению дракон и вовсе стал невыносим, издергав человека своей непомерной строгостью.

Сейчас же, в теле совсем еще мальчишки, он оказался немного легкомысленным и даже самую малость ветреным. В этом воплощении он вел себя скорее как избалованный младший брат, оставаясь, разумеется, всё таким же опасным, только ещё более непредсказуемым.

Правитель отлично знал, что с лучезарной этою улыбкой дракон может обратить дни его жизни в ад, если захочет.

— А всё-таки, как я слышал, жертва в конце концов привязывается к своему мучителю, — ящер спрятал глумливую ухмылку в новом глотке вина. — Может, дело в этой нездоровой привязанности?

— Ты преувеличиваешь, как и всегда, — сухо проронил заклинатель, видя, что мальчик начинает понемногу тяготиться его молчанием. — Думаю, ненависть сбежавшего узника сделалась столь сильна, что не дала ему смириться с мыслью, что меня посмеет прикончить кто-то другой — и тем самым украдет у него расплату. Карл был бы очень разочарован таким исходом, а потому вмешался. Как оборотень, он будет жить еще долго, так что нет причин торопить события. А для мести и подавно нет срока давности: многие предпочитают вкусить это блюдо холодным, когда будут полностью подготовлены.

— Многие, — вздохнул дракон, продолжая выжидающе смотреть на человека. — Но ты не из их числа, дитя, — ты не любишь медлить. Почему же ты думаешь, что твой волк любит? Месть всегда вовремя. Не обязательно ждать десятки лет, дожидаясь, когда блюдо остынет.

Он оставил опустевший бокал и приблизился в несколько неторопливых шагов.

— Каковы бы ни были мотивы волка, ты должен уяснить одно: ты обязан ему жизнью. Ты был бы чертовски мертв теперь, если бы не Карл. Использовав магию крови оборотней и жертву Менеи, он вернул тебя в привычное измерение, за что ему большое спасибо.

— Жертву Менеи? — раздраженно уточнил заклинатель.

— Да. Я так и сказал.

— Я слышал. Но что это значит?

— Это значит, вы с ним отлично сработали в паре, — дракон фыркнул от смеха, — и так слаженно! По сути, был исполнен тот же ритуал, что призвал тебя в обратный мир. Ты использовал в качестве жертвоприношения высшего оборотня, а Карл, получив доступ к колоссальной высвободившейся энергии, сумел перенести тебя обратно.

— Не слишком ли рискованно было надеяться на эту жертву, ставя на кон мою жизнь? — с тяжелыми нотками проговорил маг. — Выходит, не убей я каким-то чудом младшего брата Саранде, Карлу не удалось бы вытащить меня оттуда?

— Разумеется, — чуть снисходительно улыбнулся Альварх, накручивая шелковые прядки на палец. Губы его потемнели от вина. — И никому бы не удалось. Ритуал должен оставаться неизменным, ровно таким же, чтобы сработать снова. Выход всегда там же, где и вход. Нужно было принести равную по крови жертву, но ты превзошел самого себя.

Мальчик чуть задрал голову и посмотрел лорду Ледума в глаза.

— Вопрос в другом: что будешь делать, когда объявится твой кредитор? Боюсь, он больше не запишет в долг. Он выставил тебе счет и захочет получить своё.

— Какой еще к черту счет, — внезапно разозлился правитель. Чтобы успокоиться и не видеть гостя, маг сделал несколько порывистых шагов по направлению к окну. — Я не брал у него жизнь взаймы. И с чего ты взял, что Карл появится вновь? Не спорю, он один из опытнейших магов Бреонии и как оборотень давно набрал силу, но все же… Для битвы с беловолосым вожаком, даже если бы тот был один, он слишком стар и слаб!..

— Чтобы победить — да, — легко согласился ящер. Радужные глаза внимательно следили за человеком. Тот нервно перемещался по комнате из стороны в сторону, подобный дикому зверю в клетке. — Но чтобы выжить — в самый раз. Не списывай своего дружка со счетов, он далеко не так глуп, чтобы ввязываться в безнадежную драку. Менея мертв, а Саранде не стала бы рисковать своей рыжей шкуркой, вмешиваясь в священный поединок. Кроме того, и Саранде, и сам Арх Юст пока молчат о случившемся и об исходе схватки. А это значит, Карлу удалось уйти. К тому же, ничто не мешало Карлу полакомиться парой-тройкой твоих подданных — и стать моложе и сильнее. Ты так долго держал волка на диете, что позабыл, на что тот способен. Позабыл, что он не травоядный и вовсе не твой домашний питомец.

Лорд Эдвард поджал губы. Незачем было напоминать, что по его городу, как ни в чем ни бывало, разгуливает голодный хищник. И без того Карл ни на минуту не выходит из головы. Как бы озадачить этой проблемой еще и Винсента?

Как приказать разыскать того, кто давным-давно должен был разложиться в земле?

В щекотливое же положение он себя поставил. Много лет назад лорд Эдвард сам сообщил канцлеру, что убил оборотня, и велел закрыть дело. Лорд не может отказываться от своих слов. Лорд не может показывать слабость, не может потерять лицо. Кроме того, зная радикальную честность главы особой службы… сокрытие столь важных фактов может всерьез травмировать канцлера.

— Но Карл оспорил право Арх Юста на доминирование, — холодно напомнил маг, мысленно возвращаясь к предмету разговора. — Пока это право оспорено, Юст не может считаться Архом — полновластным вожаком верховного клана. Он непременно должен убить бросившего вызов, даже если для этого придется гоняться за наглецом по всей Бреонии. Даже если Карл до сих пор не убит, у него наверняка прибавилось множество новых забот. Достаточно много, чтобы отложить мщенье на какое-то время.

— Тем не менее, как и Арх Юст, он еще вернется, — размеренно продолжил беседу Альварх, мягко, но настырно выводя её в прежнее русло. И складывалось неясное, гаденькое ощущение, что чего-то хитроумный ящер не договаривает. — И я вновь спрашиваю, что ты намерен делать тогда.

— Я верну его назад, — сквозь зубы процедил правитель, раздраженно смахнув молочно-белую прядь со лба, — или убью. Уже давно следовало бы сделать это…

— Нельзя, — решительно запретил дракон. Чистый голос его прозвучал непривычно низко, а лицо в один миг приняло бесстрастное выражение: ласковую улыбку словно стерли с него мокрой тряпкой. Смеющиеся глаза потемнели, как небо перед грозой, непрерывное мельтешение зрачков остановилось. — Не искушай судьбу. И без того вмешались вы двое в установленный порядок событий и изменили то, что было начертано! Последствия пока непредсказуемы.

— О чем это ты? — едва не поперхнулся лорд Ледума. — Смерть была так вероятна?

— Фактически неотвратима, — пожав плечами, нехотя признал ящер. — Ловушка оборотней, подготовленная безукоризненно, должна была увенчаться успехом.

— Славные новости, и как вовремя! Так какого дьявола ты не предупредил меня заранее, Альварх?

Дракон ответил далеко не сразу, задумчиво глядя куда-то прямо перед собой.

— Я не имел бы права вмешаться, но речь сейчас не о том, — вполголоса произнес он наконец. — Увы, не сразу заметил я, какая опасность тебе грозит. Всё намного серьёзнее обыкновенной попытки убийства. Разрозненные нити злого рока оказались найдены и умело сплетены в сеть. Блестящие, яркие нити, спрятанные среди серого полотна ничтожно малых вероятностей. Нарочно сплетенные, нарочно спрятанные. Конечно, вся эта тонкая, деликатная работа была произведена не сразу — за время моего отсутствия в мире. Тот, кто сделал это, как известно, лучше меня разбирается в скрытых причинах и следствиях… Ты ведь знаешь, о ком я, не так ли?

Лорд Эдвард знал.

Знал он и то, что даже драконы не могут отвратить злой рок — должное произойти обязательно, во всех бесконечных вариантах.

О боги, нет ничего хуже, чем оказаться уловленным в сети злого рока. Эти сети прочны.

Это значит, острый меч судьбы будет и дальше нависать над ним, пока рок не свершится. До той самой поры правитель Ледума — в постоянной опасности, на волосок от насильственной смерти.

— Неужели так сложно перестать впутывать меня в свои треклятые Игры? — вяло и даже как-то устало огрызнулся маг, прекратив беспорядочно расхаживать взад и вперёд.

Лицо его было бледнее обычного.

Глава 10, в которой спорят о неотвратимости судьбы

— Не воспринимай сказанное как приговор, — голос коснулся слуха мягче кошачьей лапки: острые когти втянуты.

Доводилось ли когда-либо прежде слышать от высшего дракона слова, сказанные столь благосклонным, почти извиняющимся тоном? Как ни старался, правитель Ледума не мог припомнить такого небывалого случая. Тем не менее, в теперешней ситуации слов было крайне мало, чтобы утешить.

— Фактически, злой рок был создан искусственно, и почти наверняка он не столь… неотвратим.

Лорд Эдвард молчал. Несмотря на видимое спокойствие, сознание мага до краев захлестывала ярость, а сердце грызло самое ненавистное из чувств — бессилие изменить что-либо.

Бессилие, которое хуже смерти.

Альварх осекся. Ясно видел он расцветающие в ауре заклинателя цветы эмоций, манящие броские цветы, но не мог вкусить их горький нектар. Увы, не для него буйствовали ядовитые краски. Не на него направлены были желанные стрелы эмоций — они расходовались вхолостую… утекали вместе с драгоценной ментальной энергией, запасы которой вновь предстоит восполнять.

Ментальные силы правителя Ледума неизменно впечатляли, но в то же время заставляли дракона всерьез досадовать на характер мага, тратящего их так необдуманно, так неэкономно. Так вздорно, как сорит деньгами транжира, сущий мот.

Это нужно остановить! Он должен успокоить человека.

— Исход не предопределен, — вслух продолжал размышлять Альварх, бросая обеспокоенные взгляды на собеседника, — иначе это не может считаться Игрой. Возможно, вмешавшись, Карл взял на себя часть тяжести твоей судьбы. Возможно, в нем, как в футляре, надежно спрятан теперь кусочек твоей смерти.

Правитель по-прежнему не реагировал. Дурные новости оглушили его, застали врасплох. Нужно было время, чтобы, что называется, переварить их, примириться с ними.

В непростом же положении он оказался, а может статься — в безвыходном? Что ж, по крайней мере, ясно теперь, кто стоит в самом центре водоворота последних событий: тот, с кем человеку невозможно бороться. Сопротивляться воле дракона было подобно тому, как пытаться выстрелом сбить полуденное солнце. Такой противник был не по зубам даже лорду Ледума. А потому ему оставалось только яриться и этими самыми зубами судорожно скрежетать.

Как же выяснить, кто станет оружием в невидимой руке врага: Карл, Арх Юст или Саранде? Или и вовсе — лорд Аманиты Октавиан Второй Севир?

Кто сумеет дотянуться до него сквозь все преграды и свершить роковой приговор?

— Едва очнувшись ото сна, я заметил, что будущее Ледума не просматривается ясно даже на самое ближайшее время, — вынужден был признать ящер. — С первого взгляда это показалось связанным с грядущей масштабной войной, но теперь… прояснились истинные причины.

Лорд Эдвард слушал, слушал долго, но терпение его имело границы даже во время разговоров с Альвархом. И оно иссякло.

— Ты ведь не сможешь спасти меня, так? — заклинатель наконец снизошел до ответа. — Это ты пытаешься сказать?

Своей звериной интуицией беловолосый и сам почувствовал, узнал в какой-то момент боя тяжёлую поступь судьбы — время умирать. В тот самый момент, когда явился Карл и отвлёк на себя внимание его палача.

Ангельской внешности мальчик посмотрел на него почти испуганно. Но уже в следующее мгновенье на прелестное лицо вновь было наброшено выражение невозмутимое и безмятежное.

— Эдвард…

— Хватит юлить, — отмахнулся маг, не давая закончить фразу. Опустившись в кресло, он стиснул резные подлокотники из красного дерева — неосознанно и с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Хватит осторожно ходить на цыпочках вокруг да около. Двадцать лет Лиарх по нитке конструировал реальность, которая вот-вот обрушится мне на голову. Нет никаких шансов, что он где-то ошибся. Признай, на сей раз хитроумный ублюдок взял нас обоих за горло…

— Довольно! — дракон самую малость повысил голос. Надо заметить, повышал голос он столь же чертовски редко, как и делал его доброжелательным. Но — лорд Ледума упорно не хотел ничего замечать. — Возьми себя в руки. Это Игра, а значит, шанс одержать верх есть у каждой из сторон. А я — я никогда не проигрываю и не желаю знать вкус поражения. В этот раз особенно.

Он выделил последнюю фразу, выразительно глядя на своего стража.

…Недавняя сцена всё еще зримо стояла перед глазами, слишком яркая. Видеть заклинателя у своих ног, окровавленного, обессиленного неравной борьбой — картина произвела неожиданно сильное впечатление. Не просто видеть, но знать, знать: кто-то другой посмел сотворить это, кто-то другой посмел тронуть его стража. Удар по самолюбию оказался чувствительнее, чем того ожидал сам Альварх. Повторения нельзя допускать. Нельзя дозволять оборотням подобные дерзкие выходки!

Этот человек принадлежит высшему дракону: он будет страдать, он будет истекать кровью только по желанию хозяина, и ни по чьему другому. Даже если этот другой — его собственный старший брат.

— За всем этим стоит Лиарх, — сквозь зубы бросил правитель, — который тоже никогда не проигрывает.

— Верно, — бесстрастно подтвердил мальчик. — Как известно, Лиарх считает тебя «неправильным» стражем. Навязчивая мысль засела у него в голове и вот уже много лет не дает старшему брату покоя. Он никак не может смириться с тем, что я пошел у тебя на поводу и создал стража, каких не бывало прежде. Брат уверен: само твоё существование противоречит фундаментальным догматам, взламывает законы жизни и смерти.

Хоть он и не подал виду, а слова лорда задели высшего. Испокон веку они с Лиархом вели свою вялотекущую Игру, лениво покусывая друг друга исключительно от скуки. Но на сей раз брат переступил границу. Он зашёл далеко: очередной удар достиг цели и оказался чувствителен. Удар проник сквозь крохотную щель в сияющих доспехах, в единственное уязвимое место — смертного, которого дракон не сумел защитить.

— Лиарх сам, своими руками взламывает законы, — хмуро возразил заклинатель, покачав головой. — Он лично направил в девятую башню ювелира. Тот сумел убить стражей — и таким образом вся дальнейшая цепочка событий сделалась возможной. Именно Лиарх нашел и вытащил эту цепочку из бесконечного множества пространства вариантов! Ничего не случилось бы без личного вмешательства великого.

— Подобное опрометчивое раскачивание баланса определенно не пройдет без последствий, — задумался ящер. — Старейшинам это не понравится. Очень не понравится.

Альварх говорил о старейшинах драконов. Насколько знал лорд Эдвард, все они сейчас могли считаться старейшинами: новых драконов не появлялось уже очень давно. Конечно, какие-то из ящеров были старше и влиятельнее, какие-то младше и слабее, и голоса их были неравны.

— Как будто мнение старейшин будет иметь какое-то значение для планов Лиарха! — взвился заклинатель, постепенно выходя из себя. — Ты должен покончить с ним. Прежде чем он измыслит и приведет в действие новую вероломную ловушку.

Изящная бровь мальчика недоверчиво выгнулась.

— Не забывай, ты говоришь о моем брате.

— И что с того? — правитель чувствовал всё большее раздражение и уже не мог контролировать ни эмоций, ни даже слов. — Расписываешься в собственной слабости? Не думал, что доживу до этого дня.

— Ты требуешь, чтобы я в обход вердикта старейшин свершил расправу над своим старшим братом? — ледяным тоном уточнил высший. — Ради… тебя?

— А ты и вправду веришь, будто Лиарх затеял всю эту историю, чтобы заполучить такую мелкую сошку, как я? Чтобы уловить какого-то незначительного человека великий дракон сплетал сети злого рока целых двадцать лет? Нет, абсолютно невозможно! Я лишь мозолю ему глаза, а главная цель манипуляций — это ты…

Сощурившись, мальчик бросил один-единственный краткий взгляд и отвернулся. Медленно подошел к залитому солнцем стрельчатому проему окна. Заходящее светило вызолотило его силуэт теплым контровым светом. Заклинатель отчего-то запнулся, на полуслове оборвал свою обличительную тираду.

Нет… не просто запнулся — физически он не мог продолжать говорить!..

Подобное было намного быстрее, чем успокаивать словами. Следуя букве их договора, Альварх даже вскользь не касался сознания мага, но природа особой связи дракона со стражами была такова, что тот был способен управлять телом любого из них так же легко, как своими собственными пальцами. При необходимости и находясь достаточно близко, древний ящер мог руководить стражем, как марионеткой.

Внешне тотальный контроль дракона никак не угадывался. В такие минуты маг чувствовал себя тряпичной перчаточной куклой, натянутой на чужую руку. То были странные ощущения. Осознание того, что каждый твой вдох, каждый выдох происходят с чьего-то разрешения, просто потому что тебе это позволяют, может быть весьма травматичным, особенно для непокорных натур.

Зная, насколько разрушительное воздействие несет такой опыт, ящер тут же отпустил человека. Почти никогда не пользовался он этим средством, что делало эффект поистине сокрушительным.

— Брат вовсе не считает тебя мелкой сошкой, — мягко выдохнул дракон, ощущая, как человек отвлёкся от мыслей о Лиархе, и тонкая струйка старой ненависти лениво потекла в него. — Напротив, по каким-то причинам он склонен преувеличивать твоё значение.

Если бы мог, правитель Ледума немедленно и с удовольствием вышвырнул бы его в окно, на фоне которого по-прежнему угадывался лишь изящный мальчишеский силуэт, обрамленный сияющим ореолом. В окне разгоралось живописное пламя заката, и вся комната окрасилась в те же приятные глазу тона. Альварх улыбнулся.

Поняв настроение светоносного существа, лорд Эдвард откинулся на высокую спинку кресла и с некоторым трудом сумел вернуть себе и выдержку, и контроль над ментальной энергией, как это и полагалось заклинателю его уровня.

— Правила Игры существуют не по прихоти драконов, дитя, — вздохнул высший, и в льющемся пьяным медом голосе зазвенели стальные нравоучительные нотки. — Мироздание не так-то легко обмануть, и пытаться сделать это — чревато. Сложная система жизни способна к саморегуляции и поддержанию естественного баланса. Непросто изменить узоры в священной ткани бытия. Если что-то слишком сильно сместит баланс, мироздание само отрегулирует это, и самым жёстким способом.

Они находились в Западных покоях высочайшей резиденции. В этот час из окон открывался великолепный вид на вечернюю зарю — в те дни, когда город не был залит доверху дождём или туманом. В такой день, как сегодня. Кровавой кляксой закат растекся в половину неба и выглядел даже немного зловеще.

— Брат спутал нити судьбы и сплел сети злого рока искусственным путём, — не поворачивая головы, пояснил Альварх. — Система против такого вмешательства, она очевидно пытается саморегулироваться, исправить вносимые извне коррективы. Лиарх направил в башню ювелира — да, это спровоцировало ловушку оборотней. Но это же самое и освободило Карла, который тебя из ловушки вытащил. Может статься, мой брат перехитрил сам себя.

Восстановив самообладание, лорд Эдвард предусмотрительно молчал и слушал эту маленькую лекцию.

Невольно вспомнился ему недавний эпизод с Рэйвом. Сейчас, задним числом становилось ясно: ворон наверняка знал о зеркальной ловушке в девятой башне. А значит, знал и его хозяин. То было бесспорным доказательством причастности, которое можно вынести на суд старейшин и добиться для Лиарха законного наказания… Но по каким-то причинам заклинатель не мог переступить через себя и рассказать о неслучайной этой встрече. Сообщать о разговоре со спутником не хотелось, словно их связывал очень странный, сомнительный секрет, который может запятнать и самого лорда-защитника.

— Ты полагаешь, брат посмеет восстать против меня, но подобное немыслимо. Он никогда не нарушит священные законы иерархии. Такого не случалось прежде.

— Так уж и не случалось? — с сомнением протянул маг. — Выходит, ты правишь драконами с сотворения мира? И не бывало другого высшего, которого кто-то предал… возможно, даже ты сам?

— Думаю, ты ошибаешься в выводах, дитя, — не отвечая, сдержанно произнес ящер. — Это решение я приму, когда придёт время.

Лорд Эдвард поднял руки, давая понять, что не желает больше спорить.

— Твой брат большой плут, — сказал он только. — Разберись с тем, что он натворил на тонких планах реальности.

— Мне нужно внимательно изучить все комбинации замысла Лиарха, чтобы найти уязвимости, — с тяжелыми нотками согласился дракон. — Будь пока осторожен. Не усугубляй положение, не лезь на рожон. Нужно затаиться и выждать немного. Бездействие должно стать твоим следующим ходом.

— Ну уж нет, — без раздумий отрезал правитель. — Бездействие мне не с руки: не в моем характере прятаться.

Белокурый мальчик обернулся и внимательно посмотрел на собеседника. На лице его мелькнуло и исчезло взволнованное выражение.

— Не упорствуй, — тихо предупредил он. — Каждое твоё действие сейчас — трепыхание бабочки в паутине, только крепче стягивает сеть. Власть, репутация — забудь про них. Это то, что можно потерять и вернуть. Жизнь — единственное, чего вернуть нельзя. Не принимай никаких решений и не делай ничего, выходящего за рамки повседневного.

— Лиарх играет со мной, как кошка с мышью, — недовольно фыркнул маг, — и имеет конкретную цель. Игра его, хоть и не очень честная, а верная. Не скрою, неизбежность известного исхода устрашает меня. Но я не могу допустить, чтобы в моей жизни появился страх перед фатумом. Если я запущу его в своё сердце — я уже проиграл. Это исключено. Я буду действовать, как и планировал, как будто ничего не произошло.

В конце концов, не рассчитывает же ящер, что лорд Ледума станет отсиживаться во дворце, дожидаясь, пока он разберется с махинациями своего помешанного на Игре брата.

— Тебе следует пропустить ход, — с силой воскликнул Альварх, — и вытерпеть период бездействия! Обещаю, в этом случае я смогу защитить тебя.

Правитель с изрядной долей скепсиса пожал плечами.

— Ты сам знаешь: Большая Игра не прерывается. Не стоит пропускать ходы.

Ящеру совсем не понравился этот боевой настрой. Он подошел и встал вплотную к креслу, в котором вальяжно устроился человек. Золотые глаза были холодны и темны.

— Неужели одной смерти тебе показалось мало? — лорд Эдвард услышал недобрые нотки. — Не теряй головы, дитя.

— Великий изволит сыпать остротами?

— Всего лишь скучная проза жизни. Так каковы же планы бесстрашного правителя Ледума?

— Я найду Карла, — сухо процедил заклинатель, — и верну обратно в его персональный ад. Или вырву из груди волчье сердце.

Мальчик только покачал головой.

— Я так не думаю.

— Но нельзя просто позволить Карлу безнаказанно разгуливать на свободе, — упрямо возразил лорд Эдвард. — Он опасен.

— Ты так переживаешь, что он оказался на свободе. Словно это не худшее, что может случиться с непробужденным разумом.

— Я ни за что не допущу этого, — с нажимом повторил маг, глядя прямо в лицо дракону. — Волк не должен быть свободным.

Альварх снисходительно рассмеялся.

— Почему тебя так волнуют условности, дитя? Что есть свобода? Нет более лицемерного и лживого человеческого слова. С точки зрения пчелы она свободна, но с точки зрения пасечника — пчела лишь собирает для него мед. На своём уровне сознания каждый из них по-своему прав. Не нужно пытаться постичь больше, чем нужно для спокойной жизни — этот путь ведёт к разочарованию. Довольно предаваться романтическим глупостям. Слабому разуму требуются четкие рамки, строгий контроль. Человек нуждается в ограничении просто чтобы переносить бытие. Дай человеку подлинную свободу, и он с радостью повесится сам. Свобода — тяжкий выбор и самое тяжкое бремя. Нужно быть благодарным, если кто-то несёт его за тебя. Так что оставь Карла в покое. Поверь, он будет достаточно страдать и без твоих хлопот.

— Ты предлагаешь мне спокойно сесть и ждать, пока мимо поплывут трупы моих врагов?

— Если уж говорить начистоту, тебе будет жаль, если Карл погибнет, — проронил Альварх, вновь по-своему направляя разговор. — Как-никак он твой старый друг.

— Это не так, — желчно усмехнулся заклинатель. — Мы не друзья. Вынужденную близость палача и жертвы сложновато назвать дружбой. В теплых и доверительных отношениях наших всегда существовал неприметный нюанс, о котором никто из нас не забывал: он был заключенным, а я — тюремщиком и причиной всех его злоключений. Это связь, круто замешанная на ненависти. А ненависть изредка бывает помехой доброй дружбе.

Дракон никак не отреагировал на эти двусмысленные слова, в которых угадывались слишком явные намеки и параллели.

— Тогда называй это враждой, если так тебе больше нравится, — безучастно разрешил он, не изменившись в лице — на нем продолжала сиять улыбка. — Нарочитой враждой, которая граничит с дружбой. Тем не менее, ваши отношения продолжаются уже длительное время, даже по меркам оборотней. Вы были знакомы еще до того рокового заговора, в котором он потерпел поражение. И может, волк будет играть с тобой, но ты собираешься играть вовсе не с ним, а с самой смертью. Ты всегда любил рискованные забавы. Подозреваю, в глубине души ты даже рад, что Карлу удалось освободиться. Он добавит немного специй в однообразно глянцевые будни хозяина жизни: развлечет тебя новыми интригами и покушениями.

— Что за чушь? — досадуя, правитель закатил глаза. — В последнее время и так слишком много желающих развлечь меня подобным образом. Я что, похож на одержимого смертью?

— Вы с ним стоите друг друга, — ящер привычно уклонился от ответа, — и оба не любите отступать. Тем не менее, вряд ли он сразу же вцепится тебе в горло. В конце концов, жажда мести — смысл его жизни, всё, что у него есть. Вот и ты не торопи события. К тому же, безвременная кончина оборотня не оставит тебя равнодушным, ведь так?

— Может, ты и прав, — криво ухмыльнулся лорд Эдвард. — Но никогда еще эмоции не мешали мне делать то, что необходимо.

— Как раз в этом у меня нет сомнений, — медвяный голос дракона затекал прямо в сердце, прохладной, острой струйкой ртути. Он бередил в душе смутные воспоминания о прошлом, в котором ради выживания приходилось порой жертвовать многим. — Потому я и говорю с тобой столь терпеливо, и призываю не усугублять положения. Связь, возникшая между вами случайно, — сакральная обрядовая связь. Пока жив Карл, я полагаю, никто другой не сможет забрать твою жизнь: она спасена волком и принадлежит ему. Продолжая действовать вопреки, ты погубишь себя, а меня сделаешь уязвимым: твоя смерть уронит мой престиж. Ты не только особенный страж, Эдвард, помни, ты — живой символ моего могущества.

— Я польщен. Так значит, и жизнь дракона принадлежит сателлиту? — неожиданно предположил правитель, донельзя заинтригованный услышанным. — Именно поэтому вы так с ними носитесь?

— Это к делу не относится, — отчеканил Альварх, кажется, немного смутившись: вопрос был внезапен. — И ты не прав. Связи дракона и сателлита гораздо прочнее, сложнее… не забивай себе голову чужими тайнами, дитя.

Лорд Эдвард сообразил, что дракон не настроен продолжать тему, и правдивых ответов он не добьется, по крайней мере, сейчас. Хотя вопросы были весьма любопытны.

— Так значит, — подвел итог маг, — ты пытаешься уговорить меня отказаться от принадлежащего мне по праву?

— Разумеется, нет, — дракон небрежно заправил за ухо выбившуюся золотистую прядь. — А ты что, услышал какие-то просительные интонации?

Человека аж затрясло от этих, кажется, кротких слов, по обыкновению имеющих двойное дно. Альварх не уговаривал. Альварх приказывал. Пока замысловато, усиленно ласково, оборачивая приказы в мягкую обертку советов… но не стоит доводить ящера до необходимости прибегнуть к прямому принуждению.

Лучше притвориться, будто идет полноценный диалог, раз уж оставлена крохотная лазейка для самолюбия.

— Ну хорошо, — скрепя сердце сдался правитель Ледума, после пары минут молчания примирившийся с навязываемой ему идеей. Дракон всё равно не отстанет, не оставит в покое, пока не добьется своего. — Как следует поступить мне, чтобы не нарушить проклятых правил Игры? Отказаться от инициативы? Позволить волку свершить свою месть? Смиренно ждать, пока он откусит мне голову — что ж, чудная перспектива!

— Ты ведь жив только благодаря Карлу, — укоризненно напомнил ящер. Однако же, с видимым удовлетворением кивнул он в ответ словам человека: те пришлись по нраву. — Я понимаю, это не по твоей части, но… попробуй найти компромисс. Помни: убей его, и будешь убит сам. А потому, Эдвард, — ты и пальцем его не тронешь! Оборотень должен жить, а с ним вместе и ты. Ты слышал моё слово.

Глава 11, в которой строят планы на будущее (в надежде, что то наступит), а также воскрешают преданные забвению секреты

Закат за окнами уже догорел, и комната померкла вместе с ним, постепенно погружаясь в полумрак.

Желая развеять невеселую атмосферу, Альварх по очереди обошел несколько напольных светильников на высокой подставке и, наконец, зажег их все. Из-под абажуров полился неяркий электрический свет, рассеянный и приглушенный цветным стеклом.

— Теперь, когда мы наконец успокоились, — мальчик очаровательно тряхнул золотыми кудряшками, — и поняли друг друга в непростом вопросе, осталось обсудить последнее… но — немаловажное.

Он сделал паузу, прежде чем начать. Кусочки стекла мерцали и переливались всеми цветами радуги, смягчая яркое, слепящее глаза сияние ламп. Дракон с интересом отметил некоторые новые решения в нынешнем оформлении интерьеров. Когда он бывал тут в последний раз, абажуры было принято делать из плотной ткани и украшать оборками или бисером, да и сами стойки были гораздо менее причудливых форм.

Занятно. Всё-таки человеческая раса более всех прочих склонна получать эстетическое удовольствие от жизни… хоть живут они и меньше старших рас.

— Слышал, оборотни сорвались на тебя не просто так, — вновь этот голос, подобный горькому меду, заставляющий цепенеть — и как только умещается он в хрупком мальчишеском теле?.. — Говорят, будто ты прилюдно унизил нового вожака волков, главу верховного клана, хранителя драконьего имени? В присутствии глав других великих кланов? Это… правда?

— Да, — безразличным тоном ответил лорд Эдвард. — Именно так я и сделал. И сделаю ещё, если потребуется.

— Отменный способ наладить контакт, должен заметить… заручиться поддержкой и верностью нового знакомца. Уверен, ему крепко запомнилось твоё гостеприимство.

— Плевать я хотел на этикет. А на впечатления Арх Юста — тем более.

Было видно, что лорд Ледума устал от бессмысленной полемики и продолжает отругиваться уже машинально, безо всяких эмоций. Дракон сквозь пальцы смотрел на эту дурную привычку и таким образом в какой-то степени поощрял человека говорить всё, что вздумается, не таясь и не накапливая невысказанное недовольство.

— Не сомневаюсь, — ящер вновь приблизился к столику и наполнил красным еще один бокал. Ароматное ледумское широким мазком опрокинулось в резной хрусталь. — Кроме того, ты нарушил условия вашего тайного договора и уничтожил энное количество оборотней в Ламиуме.

— Лес рубят — щепки летят, — лениво пожал плечами заклинатель. — В Ламиуме была битва! Или за годы перемирия оборотни позабыли, что это такое? Я никогда не говорил, что все они вернутся домой в целости и сохранности. Так или иначе, волки обязаны подчиняться — в противном случае будет война.

— Будет война, — покачав головой, спокойно подтвердил высший. — И ты сам спровоцировал ее.

Правитель Ледума только поморщился и развязно закинул ногу на ногу.

— Что ж, выходит, мир созрел для новой войны. Вот и славно.

— Погоди, Эдвард, не торопись с выводами. Твоя гордыня тебя сгубит. Как и всегда, ты слишком склонен увлекаться и забывать об осторожности. Хватит угрожать всем войной: щекотливые вопросы можно решать и по-другому.

Обогнув столик с закусками, мальчик опустился во второе кресло, прямо напротив собеседника, и не спеша сделал глоток. Вязкими потеками потянулось светлое северное вино; несколько отставших капелек приклеилось было к стенкам бокала, не желая скатываться вниз, но всё-таки стекая — неохотно, медленно.

— Не соглашусь, — заклинатель недовольно приподнял брови. — По-другому решать нельзя: звери понимают только силу. Впрочем, слабость не дает плодов и в случае с людьми.

— Так покажи им мягкую силу, — дракон смерил его острым, цепким взглядом. Зернышки тройных зрачков подрагивали в такт вибрациям голоса, снисходительно и как будто лукаво. — Силу, которую нельзя разбить вдребезги другой силой. За время перемирия оборотни расплодились и вновь стали сильны. Арх Юст вынашивает поистине честолюбивые замыслы: он намерен объединить все кланы против твоего негласного владычества. Ты станешь их общим врагом, наперекор которому они с радостью начнут дружить. Хочешь одновременно сражаться с крепкой коалицией Аманиты и совместными силами Пустошей во главе с чистокровным белым волком? Именно сейчас, когда магическая система защиты города ослабла? Шикующий, утопающий в роскоши Ледум потянет ли колоссальные расходы? И готовы ли горожане потуже затянуть пояса?

Лорд Эдвард скривился, но, за неимением достойных аргументов, счел за лучшее промолчать.

— Девятую башню нужно срочно запечатать снаружи, — сухо добавил дракон, прищурившись. — Внутрь тебе уже не войти и не настроить заново минералы. Но, даже запечатанная, башня станет слабым звеном. Сам «Властелин» теперь, в случае серьезной атаки, не удержит от распада эту порченую цепь. Слишком много больших проблем, Эдвард! Слишком много грубых ошибок. И на сей раз всё это целиком и полностью твоя вина.

— Как и всегда, — огрызнулся маг, — кругом виноват только я один!..

И, после непродолжительного раздумья:

— Ты поддержишь меня?

— О, с какой надеждой ты это сказал, — вновь воздевший бокал Альварх едва пригубил душистое ледумское и ухмыльнулся самым уголком нежных, изящно обрисованных губ. — А ну повтори-ка еще раз.

Правитель поднял глаза на светоносное существо и нечаянно перехватил устремленный на него взгляд. Нечеловеческий, солнечный взгляд этот притягивал и удерживал внимание, как магнит.

— Не считай грехов, если думаешь разделить их со мной. Ты же поддержишь меня, великий, — так ведь?

— Готов поспорить, что да, — со вздохом признался мальчик. — Я не могу отречься от своего стража: подобное подорвет мой авторитет. Тем самым я вынужден буду косвенно подтвердить обвинения брата в том, что ты опасен для баланса. Тем самым я также покажу старейшим, что ты делаешь всё, что только заблагорассудится, и я не могу тебя контролировать. А я ведь могу, не так ли?

Он особо выделил последние слова: в них проявилась неприятная тяжесть.

— Что ты хочешь услышать? — поинтересовался заклинатель как будто с иронией. Но дракон с удовольствием отметил в ответе изрядную долю осмотрительности, которая, к сожалению, так редко брала верх в этом раздражительном, переменчивом характере. — Ты знаешь, что можешь всё. Твой контроль — удавка на моем горле. Прочность ее я никогда не рискну проверить.

— Хорошо. Но важно, чтобы это знали и остальные старейшие, — ящер отвел взгляд и в глубокой задумчивости посмотрел куда-то в пустое пространство перед собой. — Может, брат и прав на твой счет: война — твоё призвание. Ты ведом силами, которые призваны лишь разрушать.

— Разве не эти самые силы должны действовать одновременно с силами созидания? — хмыкнул маг. — Иначе никакого хваленого баланса не будет и в помине.

Мальчик рассмеялся и действительно как будто повеселел.

— Не нужно подводить под свои затеи мощную философскую базу. Просто помни своё место. Я помогу тебе, но каждая уступка имеет цену. В сложившейся ситуации виновен ты — а вовсе не Арх Юст. Но как бы ни был ты виновен, я должен вступиться за тебя, ведь Арх Юст и дальше будет настойчиво искать расплаты.

— Сколько слов, — правитель закатил глаза. — Я устал их слушать. Ты накажешь его или нет?

— За нападение на стража?.. — с серьезным видом дракон взялся за подбородок. — Предлагаю действовать изящнее: потребуем от Юста мертвое тело Карла. Раз уж мы не видели исхода поединка, только труп бросившего вызов претендента может послужить неоспоримым доказательством победы, достаточным для удержания статуса. В противном случае Юсту придётся оставить стаю. По законам волчьего племени он будет изгнан — с позором и без права возвращения. До конца жизни белому волку придется скитаться по Пустошам… не много ли это лучше смерти? Юст в полной мере познает, как низко можно пасть. Как падет любой, даже обладатель самой сильной крови, если встанет у меня на пути. Устроит ли тебя такой расклад, лорд Ледума?

— Вполне, — говоря откровенно, заклинателя даже немного настораживала столь активная позиция, которую занял ящер в этом конфликте. Альварх хочет укрыть его своим могуществом, как плащом. Как будет он расплачиваться за такое содействие?.. — Рад, что ты решил начать своё возвращение в мир с показательной порки. Все уже и заскучали тут без тебя.

Дракон фыркнул, оценив шутку.

— А до тех пор, — он поднял вверх указательный палец, мягко призывая к вниманию, — пока тело претендента не будет предъявлено общественности, законность титула окажется подвергнута сомнению. Никто не посмеет выполнять приказы вожака, чье право не подтверждено исходом священного поединка. По истечении срока защиты титула место главы верховного клана станет свободным, и любой сможет претендовать на него.

— Разумеется, за исключением этих двоих? — оперев голову на руку, как можно более небрежно уточнил лорд Эдвард.

Альварх молча кивнул.

— Многие волки боятся тебя, их не удастся так просто поднять на бунт против власти Ледума. Кто бы ни был новый вожак, а ему не обладать харизмой белого волка, необходимой для этого. Лисы тоже впечатлились гибелью Менеи больше, чем того хотелось бы Саранде. Ты совершил грандиозный подвиг: руки твои обагрены кровью младшего соправителя клана лис, одного из старейших оборотней Бреонии. Лисы устрашены и полны ненависти, Саранде осталась у власти одна. Ей нужен новый утвержденный соправитель — чтобы принимать любые решения, в особенности касающиеся войны. Таким образом, ближайшее время оба клана будут в политическом смысле парализованы и не смогут досаждать тебе. Поздравляю. За это время уж постарайся исправить ситуацию с Аманитой. Не ввязывайся пока в войну. Не опрокидывай накрытый для трапезы стол.

Последние фразы лорд Эдвард ожидаемо пропустил мимо ушей.

— Но ведь сам факт вызова нужно еще доказать, — с сомнением отозвался он. — А если Саранде решится на обман? Будет её слово против моего.

Улыбка сбежала с лица ящера.

— Лисица скажет правду, — мальчик поджал губы, — и подтвердит твои слова. Из-за медлительности и глупой бравады Арх Юста погиб ее любимый брат. Королева лис не простит. Ни его, ни тебя. Но первым она разберётся с волком, поскольку его положение сейчас сделалось очень шатким, а до тебя ей пока не добраться. Если же нет, придётся прибегнуть к чрезвычайным мерам: суду и дознанию, которые проведёт дракон. Саранде никогда не пойдёт на это и не станет упорствовать, ведь она не хочет лишиться рассудка.

Лорд Эдвард с удивлением выслушал эти слова. Высший дракон готов прямо вмешаться в политику оборотней, чтобы защитить его? Это неслыханно. Прямое вмешательство, а тем более дознание, которое Альварх в случае необходимости намерен учинить, станет настоящим скандалом. Такое случалось крайне, крайне редко.

Как известно, дракон развяжет язык любому и заставит открыть самую постыдную тайну. Солгать ментальному контролёру невозможно: взгляд его просвечивает сердце насквозь. Но разум некоторых сильнее прочих, а духовные силы велики. Таких почти не встречалось среди людей, но изворотливые высшие оборотни могли попытаться утаить правду, спрятать ее где-то в глубинах двойственного подсознания. В этом случае требовалось ментальной пыткой сначала сломить сопротивление жертвы, лишить ее воли и взломать замки психической защиты.

Эта жестокая процедура и называлась дознанием. Она проводилась в присутствии высокого суда, в случае если дракон не был удовлетворен ответом и желал доподлинно выяснить истину. Дознание являлось намного более травматичным контактом, нежели обыкновенная телепатия, которой не чинят препятствий. Потому что войти в открытую дверь и вышибить ту силой — это совсем не то же самое. Драконья воля сминала защиту и чаще всего необратимо повреждала рассудок, вытряхивая из него всю необходимую информацию, как вытряхивает грабитель монеты из кошелька, чтобы потом выбросить его в канаву.

Все старшие расы давно уяснили — противостоять дракону нельзя. Решиться сделать это мог бы разве что только такой безрассудный, отчаянно самоуверенный тип, как Арх Юст. Воистину, рожденному белым волком — море по колено.

— Ненадолго я покину тебя, дитя, — в голос Альварха вплелись смутные нотки печали. — Я должен встретиться с Саранде, а после — уйти в концентрацию и поразмышлять над непростым пасьянсом, который раскладывает старший брат. Пока наше соперничество действительно не зашло… слишком далеко.

За дверями покоев отчетливо послышались чьи-то быстрые шаги, затем раздался стук — отрывистый, требовательный, так не похожий на тихое, тактичное поскрёбывание личных слуг или единственный легкий удар Кристофера.

Лорд Эдвард нахмурился. Черт побери, что там еще произошло? С недавних пор не слишком ли часто глава особой службы пользуется своим исключительным правом являться к нему без вызова? Не останавливает канцлера и тот факт, что он и так встречается с правителем каждое утро для обязательного доклада. И, между прочим, до этого самого доклада оставалось подождать уже совсем немного, каких-то несколько часов.

Должно было случиться что-то действительно важное, если не нашлось никакой возможности сделать это.

— Приношу самые глубокие извинения, милорд, за столь поздний, а быть может, слишком ранний визит, но мне доложили, что правитель еще не закончил дела, — вошедший поклонился и зачарованно посмотрел на «пустое» кресло — прямо на Альварха, а точнее сказать, сквозь него, отметив про себя неожиданное головокружение.

Вообще-то канцлер от природы обладал отменным здоровьем. Ему не были свойственны подобные физические недомогания, но сегодняшнее Винсент скрепя сердце списал на немолодой уже возраст и сказавшееся напряжение недавних событий. А что еще ему оставалось делать? Предположить, что это результат ментального воздействия высшего дракона, который мастерски скрывает своё присутствие, находясь от него в двух с половиной шагах?

Для такого смелого вывода даже глава особой службы Ледума был, увы, недостаточно проницателен.

— Что у тебя, Винсент? — правитель окинул явившегося не вовремя визитера долгим взглядом. — И почему ты в таком виде?

Форменное серое платье главы особой службы и в самом деле выглядело прискорбно, самым что ни на есть неподобающим образом: мятое, грязное, заляпанное подозрительными темными брызгами и прожженное сразу в нескольких местах каким-то едким раствором. Канцлер, конечно, знаменит своим пренебрежением к внешнему виду и маловато внимания уделяет одежде, но это уже перебор. Для встречи с правителем Ледума следует одеваться иначе. Даже тому, чьим именем пугают маленьких детей… да и взрослых, что уж там, тоже.

— Еще раз прошу простить меня, милорд, — Винсент, кажется, ничуть не смутился. — Пришлось принести в жертву необходимость придерживаться формальностей, отдав всё время без остатка расследованию дел государственной важности. Кроме того, спасение собственной жизни немного отвлекло вашего покорного слугу от вечерней смены туалета.

— Тебя снова пытались убить? — без особого интереса внес ясность заклинатель. Подумаешь, новость. Впрочем, последнее покушение на главу особой службы совершали год, а то и все полтора назад — желающих угробить его значительно поубавилось, после стольких-то неудач. Недоброжелатели наконец начали трезво оценивать свои шансы или же просто смирились с этим обязательным злом, почти уверенные, что действительный тайный советник первого ранга рано или поздно преставится сам. — Ты кого-то подозреваешь?

— Нет, мой лорд, не подозреваю, — канцлер выразительно кашлянул. — В подозрениях нет нужды, потому как я видел убийцу своими глазами. Но, к сожалению, у меня появились веские основания не доверять им в полной мере.

— Ближе к делу, Винсент, — прохладно поторопил лорд Эдвард, начиная терять терпение.

— Я видел убийцу своими глазами, — бесстрастно повторил действительный тайный советник. — Видел так же обыкновенно, как видят отражение в зеркале: то был мертвец. И для покойника весьма бодрый.

Канцлер пристально вглядывался в лицо правителя и — тотчас подметил мелькнувшее в темных глазах выражение. Никто другой не обратил бы внимания, не придал бы значения, но глава особой службы умел вытягивать информацию буквально из воздуха. Порою по долгу службы ему попалась сложные подозреваемые, те, что наотрез отказывались идти на контакт. Даже боль не всегда могла возыметь действие: некоторых упертых фанатиков не удавалось разговорить и самыми жестокими, самыми изощренными пытками! И это притом, что в арсенале особой службы имелись — и периодически применялись — воистину ужасные методы дознания.

Молодые следователи в таком случае опускали руки, однако у Винсента рано или поздно говорить начинали все. Кроме того, канцлер многое мог выяснить уже из самого молчания в ответ на вопросы, правильно интерпретируя мельчайшие косвенные признаки, к примеру, биение сонной или поверхностной височной артерий, микродвижения зрачков или незначительные изменения в линиях рта, которые всегда выдают истинные чувства.

Вот и сейчас. Спору нет, правитель Ледума неплохо владеет собой, но некоторые реакции — или их отсутствие — невозможно скрыть полностью. Кратчайшая доля мгновения, на которую глаза лорда изменились, прежде чем взгляд снова стал непроницаемым, изобличила его! И открыла канцлеру правду, если в той еще приходилось сомневаться.

Правитель Ледума сам дал ему необходимую реакцию — реакцию на произнесенные туманные, слишком невероятные слова, которые неминуемо пришлось бы пояснять в случае, если бы лорд Эдвард не был в курсе дел.

Увы, он был в курсе.

Глава 12, в которой демонстративно проявляют недовольство, а также удивляются быстрому течению времени

Было совершенно очевидно: правитель Ледума тотчас понял, о каком именно мертвеце говорит глава особой службы.

Да, маг был удивлен, но не невинным удивлением непричастного, — скорее, застигнут врасплох как преступник. Карл оказался жив. И об этом лорд-защитник знал, знал всё это время, и был ошеломлен лишь тем, что канцлеру вдруг стал известен его многолетний обман. Он был ошеломлен как человек, чью темную тайну раскрыли и беззастенчиво сунули ему же под нос.

— Эдвард, да твой цепной пес тебя же и допрашивает! — всплеснув руками, Альварх залился звонким восторженным смехом. — Да еще как грамотно: вывел на искренность на раз-два. Ай да Винсент, ай да молодец!..

Правитель и сам уже понял это — как и то, что канцлер его поймал. Несколько длинных, бесконечных секунд утекли прочь, успели растаять без остатка. Слишком поздно, чтобы ко времени задавать вопросы, уместно разыгрывать недоумение… паршивый расклад.

Лорд чувствовал досаду и желал бы сорвать свой гнев. Но придется всё-таки сделать вид, что ничего не произошло, и попытаться сохранить лицо.

— Какой еще к черту мертвец, — ледяным тоном процедил беловолосый, не поддержав веселого настроя дракона: тот продолжал откровенно посмеиваться и хлопать в ладоши. Заклинатель терпеть не мог, когда его просчитывали наперед, рассчитывали как уравнение. — Что за дикие мысли? Ты, верно, переутомлен от чрезмерных умственных усилий… а то и вовсе повредился в рассудке, раз заводишь такой разговор.

— Увы, и сам я, милорд, прихожу к тем же неутешительным выводам, — невозмутимо согласился действительный тайный советник. — Других вариантов здесь, разумеется, и быть не может. Учитывая вскрывшиеся факты, боюсь, ваш покорный слуга едва ли способен справиться с возложенными на него обязанностями. Вам ведь не нужен безумец во главе особой службы, не так ли? А потому вынужден сей же час подать в отставку с поста.

С этими словами Винсент сделал долгий и низкий поклон, положенный в подобных ситуациях, и, выразив таким образом почтение, протянул правителю официальный рапорт. Серая гербовая бумага была скреплена знаменитой треугольной печатью — бледной, почти прозрачной.

Призрачная печать особой службы Ледума: как резко контрастирует нежный цвет экрю с жуткой славой, которой овеяны такие документы!

— Ну нет, с тобою так играть нельзя, — снова смеется Альварх из своего кресла, забравшись в него уже с ногами. — Для опасных игр ты слишком азартен, дитя.

Лорд Эдвард же, склонивший голову на бок, в этот миг напоминает готовую атаковать хищную птицу. С растущим раздражением возвращает он канцлеру пристальный, немигающий взгляд. Что это, бунт на корабле? Кажется, подчиненный его и в самом деле раздосадован, рассержен даже, хоть и держит себя в руках, внешне ничем не выдает мыслей — лицо привычно спокойно. Но всё-таки глава особой службы глубоко уязвлен: именно этим тщательно спрятанным чувством вызвано демонстративное прошение об отставке.

И если уж и в самом деле ворошить прошлое, Винсент был оставлен в дураках не потому, что оказался глупее правителя, а лишь потому, что поверил его словам, позволил себе роскошь не проверять их. Доверие — то, за что был он наказан, и чего можно было отныне не ждать никогда.

Конечно, всё это можно было понять. Видят боги, правителю даже жаль было в один миг лишиться этого кредита доверия, но… подобное поведение недопустимо и должно быть пресечено. Канцлер, похоже, возомнил себя уникальным обладателем права на всезнание, меж тем как оно не доступно даже драконам. Нужно уметь проигрывать, Винсент, и проигрывать с достоинством: иногда и ты совершаешь промахи. Мертвец, говоришь? Именно так. И почему же ты так удивлен — мертвецы известны своей злопамятностью.

Даже не глянув на текст, лорд Эдвард вскинул ладонь, будто отмахиваясь, и лист бумаги в руках Винсента сам по себе оказался разодранным на мелкие клочки. Едва шевельнув мизинцем, с мрачным удовлетворением заклинатель швырнул их прямо в лицо канцлеру. В последний момент не удалось удержаться и от совсем крохотного энергетического импульса: холодные струи энергии, в мгновение ока высвобожденные из-под кончиков пальцев, разъяренными белыми змеями кинулись к собеседнику. Узкие ленты многослойно закрутились вокруг горла и вздернули тело вверх, с легкостью приподняв над паркетом. В шее что-то хрустнуло.

Ледяные потоки подхватили человека и, протащив через всю комнату по направлению к выходу, прямо-таки впечатали в стену. От сильного удара монокль выпал, и стекло дало трещину. Обрывки прошения об отставке беспорядочно парили в воздухе, словно большие хлопья снега. Канцлер медленно сполз на пол и остался лежать, переводя дух и постепенно приходя в себя. Благоразумно воздерживался он от движения, как и совсем недавно делал то же Кристофер.

Благоразумие это имело свои причины. В былые времена правитель Ледума подчас не был способен контролировать гнев, и некоторым приближенным пришлось жизнью заплатить за его несдержанность. Не потому, что позволили себе дерзость — больше по случайному стечению обстоятельств. В настроениях своих лорд бывал переменчив, и милости его боялись едва ли не сильнее, чем немилости.

Несмотря на то, что потери контроля случались крайне редко, предпочтительно было не рисковать. Сила мага была велика: даже просто находиться рядом с лордом-защитником, пребывающим в дурном расположении духа, считалось опасным. Вибрации минералов чутко откликались на эмоции хозяина и могли вызвать у окружающих приступы удушья или эпилепсии, а то и вовсе остановку сердца. А уж фокусировка внимания на чьем-то неосторожном слове, движении, взгляде — в таких обстоятельствах почти всегда фатальна.

Потому-то единственная вертикальная морщинка, в минуты гнева пролегавшая между бровями правителя, неизменно приводила придворных в священный ужас, заставляла застывать, как кроликов перед удавом. Эта гримаса выдавала опасность зримее нюансов звучания голоса или выражения глаз, правда, и появлялась она лишь тогда, когда могущественный заклинатель уже становился по-настоящему взбешен.

Продолжения не последовало. Беловолосый поднялся из кресла, неторопливо прошествовал ближе и жестом разрешил встать.

Не поменявшись в лице — то сохранило бесстрастие вырезанной из камня отполированной ритуальной маски — глава особой службы вытянулся в струнку, подчиняясь приятной его сердцу дисциплине, и выжидающе посмотрел на мага. Нет уж, он не произнесет ни слова без прямого вопроса — не хватало еще пуще прежнего вывести заклинателя из себя.

— Я не принимаю отставку, — раздельно проговорил правитель, на случай если Винсент до сих пор не понял его мнения по данному вопросу. — Это всё, что ты собирался сообщить?

— Нет, милорд, — не моргнув глазом отозвался действительный тайный советник. К удивлению мага, канцлер не торопился убраться вон, на что ему так недвусмысленно намекали. — Позвольте отнять еще немного времени. Я незамедлительно запросил данные у городской стражи, и, увы, мои смутные подозрения полностью подтвердились. За минувшие трое суток в самых разных частях Ледума были найдены восемь человек, умерщвленных особо жестоким способом, больше всего напоминающим то, как если бы их разорвал дикий зверь. Разумеется, это не цепь случайных совпадений — случаи определенно связаны между собой. Трупы, или то, что от них осталось, позволяют установить, что все они были мужчины. И, если сиятельному лорду угодно знать, я выяснил также, что при жизни убитые обладали некоторым внешним сходством: все они были молоды, по описанию хороши собой, имели светлые волосы и выразительные глаза темных тонов.

Лорд Эдвард помрачнел. Что ж, этого следовало ожидать: Карл снова должен был начать убивать. Возможно, в глубине души ему и самому отвратительна звериная сторона своей натуры, но иначе он уже не может. Тем не менее, ни в коем случае нельзя позволять убийства в городе. Никто из старших не смеет охотиться на территории Ледума: это запрещено.

И какого черта волк выбирает в качестве жертв людей, отдаленно напоминающих бывшего тюремщика? Случайная прихоть или, как уверяет Альварх, и в самом деле одержимость? А может, незамысловатое сообщение о том, что ждет вскорости его самого?..

— Надеюсь, это не было предано огласке? — с тяжелыми нотками вопросил правитель.

— Нет; конечно же, нет. После падения Ламиума оборотни — тема особенно животрепещущая. Никому не нужны паника и пересуды о том, как нелюдь оказался в городской черте. Мало ведь кто знает, сколько их тут на самом деле.

Заклинатель невесело усмехнулся. Это правда: оборотней, а по большей части полукровок, в Ледуме было немало. Нужно ведь и изгоям куда-то деваться. К тому же, всеми отвергнутые создания готовы были есть у него с руки за спокойствие и безопасное небо над головой. Но эти не убивали — по крайней мере, не так нахально и явно; не чаще, чем обычные люди.

— Поставь в известность Инквизицию, — тихо распорядился лорд Эдвард, — появилась работа по их части. Пусть призовут самых опытных собратьев из Пустошей. И пусть будут очень осторожны: совладать с высшим оборотнем всё равно вряд ли удастся. Твоим агентам и не думать ввязываться в драку.

— Будет исполнено. Однако… — Винсент хитро прищурился, серые глаза блеснули затаенным лукавством. — Столько жертв за такое короткое время! Восемь здоровых, находящихся в расцвете сил мужчин. Волк долгое время был лишен питания: очевидно, весьма продолжительный срок кто-то удерживал его в заточении.

В раздражении правитель едва не заскрежетал зубами. Канцлер что, совсем страх потерял? Этому механическому человеку и в самом деле чужды любые проявления эмоций? Увидев после захода солнца в зеркале мертвеца, многие умерли бы от разрыва сердца еще прежде, чем тот попытался бы их убить. А Винсенту вон — хоть бы что. После этого еще для верности связался с городской стражей, провел небольшое расследование, состыковал факты, а потом явился к своему лорду требовать объяснений!

В некотором роде это даже восхищало.

— Выходит, этот кто-то проделал за тебя твою работу, — скрестив руки, фыркнул заклинатель. — Кажется, я должен спросить тебя, как получилось, что организатор заговора, особо опасный государственный преступник, до сих пор гуляет на свободе, угрожает режиму и сеет смерть среди мирного населения? И что с последним покушением? Вот уже две недели, как погиб мой сын, а мы до сих пор не знаем личность убийцы. Я жду ответы на все эти вопросы.

Лорд Эдвард обернулся и только сейчас заметил, что Альварх исчез. Это одновременно и обрадовало, и встревожило. Почему-то правителю казалось: близятся времена, когда ему очень пригодилась бы помощь дракона.

— Вы совершенно правы, милорд, — канцлер церемонно поклонился. — По неопытности с моей стороны было непростительное упущение: я завершил расследование и закрыл дело, не увидев своими глазами тело фигуранта. Прежде чем удалиться, позвольте задать еще один бестактный вопрос. Ответ поможет избежать бесполезной траты времени, размышляя над тем, что уже известно доподлинно. Для анализа требуется как можно более полная информация. Скажите, должен ли я включить Карла в список подозреваемых по новому заговору, или же мы имеем основания полагать, что он непричастен?

Некоторое время лорд Эдвард молчал, прежде чем ответить.

— Он непричастен, — сухо раздался голос мага. — По крайней мере, до сей поры совершенно точно был непричастен. Однако нет сомнений, что волк не останется в стороне. Его нужно найти. И помни — мы ищем не просто свихнувшегося от голода оборотня. Мы ищем одного из сильнейших магов Бреонии, обладающего, к тому же, звериной жестокостью и изворотливостью.

Глава особой службы понимающе кивнул.

— Всё ясно. Что ж, позвольте откланяться, милорд.

— Ступай, — разрешил заклинатель. — Скоро у тебя будет еще один подарок из прошлого. И наконец ты сможешь довести до конца это старое дело.

Ничем не выражая любопытства, канцлер еще раз поклонился и уже собирался уходить, как вдруг взгляд правителя вновь скользнул по его вконец испорченному форменному платью. Черт побери! Это ведь не просто грязь. Серая ткань прожжена насквозь, но кое-где на границах сохранились частицы свежей, едва засохшей крови — жгучей крови оборотня! Её совсем немного, но для пришедшего в голову замысла будет довольно и нескольких капель. Если собрать их аккуратно… В глазах мага мелькнуло странное задумчивое выражение, не предвещавшее ничего хорошего.

— Постой, — живо окликнул он. — Оставь-ка мне это.

С этими словами маг почти сорвал с изумленного канцлера сюртук и скоро выпроводил неудобного визитера вон.

Дверь за ним недвусмысленно захлопнулась.

* * *
Проснувшись, Себастьян не обнаружил своего спасителя рядом. Место за гончарным кругом пустовало, и вся округлая комнатка без хозяина выглядела какой-то сиротливой.

Ювелир осторожно встал на ноги, подвигался, придирчиво оценивая физическое состояние. Кажется, всё в пределах нормы: не сказать, что чувствует себя особенно отдохнувшим, бодрым и полным сил, но невероятная живучесть, свойственная сильфам и другой лесной нечисти, помогла затянуть серьезные раны.

Не самый плохой расклад, учитывая полученные повреждения, но без передышки положение может усугубиться: организм ослаблен безостановочным потреблением ресурсов. По-хорошему, ему требуется настоящий, полноценный отдых.

Хоть убей, Себастьян не помнил, когда в последний раз принимал пищу, но сей факт не вызывал беспокойства: отчего-то не хотелось ни есть, ни пить.

Вместо этого отчаянно тянуло на свежий воздух: в Маяке пахло сыростью, прелой землей и мхом. Поразмыслив, ювелир принял решение выйти наружу и осмотреться, заодно размять застывшие от бездействия мышцы. Может, и гончар где-то поблизости отыщется.

Едва покинув влажное чрево Маяка, сильф остолбенел на пороге: вокруг стеною стояла тьма. Любопытно — почему-то он не заметил этого, когда был внутри. И первое, что немедленно бросалось в глаза — луна. Бледное светило совершало свое небесное путешествие среди звезд, которые были хорошо видны за пределами городов. Но главным было не это.

Мрачную ночную реальность Виросы освещал обращенный к земле налитый, идеально круглый лунный лик. Луна была тучной и спелой, тяжелой, какой бывает в дни осеннего урожая. Луна успела вызреть для жатвы, больше того — луна этой жатвы ждала, ждала своего острого серпа.

В последний раз, когда видел Серафим серебряный диск, в ночь накануне убийства святого отца и безоглядного бегства из Ледума, левый бок светила был немного скошен, и едва начинались двенадцатые лунные сутки. Сейчас же, если глаза его не обманывают, совершенно очевидно наступили пятнадцатые.

Полнолуние!

Это означало, что между двумя событиями, по ощущениям между вчера и сегодня, куда-то делось три дня. Три чертовых полных дня! Возможно ли, что он проспал в Маяке всё это время?!

…Кстати о Маяках.

Себастьян обратил взгляд назад, с внезапно ожившим интересом рассматривая свое случайное прибежище. Сильф родился и долгое время прожил в Лесах Виросы, но впервые находился в непосредственной близости от загадочного, овеянного недоброй славой сооружения. Прежде всего, озадачили размеры Маяка: ювелир довольно долго спускался вниз по металлической винтовой лестнице, а потому был уверен, что сигнальная башня сравнительно высока. Однако это оказалось не так: маяк едва ли достигал нижней трети исполинских деревьев Виросы, и выглядел даже каким-то игрушечным.

И почему так пугают людей, да и не только их, эти на вид безобидные конструкции? Ювелир вот не ощущал ничего дурного. Возможно, это просто следы исчезнувших когда-то в прошлом неведомых цивилизаций, которые не несут в себе никакой опасности. Последние уцелевшие следы, которые еще не стерло время.

Характер поверхности Маяка немедленно привлек внимание сильфа. Прикоснувшись рукой к неведомому темному минералу, он ощутил его спокойную прохладу, уверенно перетекавшую через ладонь внутрь тела. Какая своеобразная фактура! А цвет — черный, будто проросший изнутри волокнами гипсово-белой плесени. Поразительно, но знаменитый ювелир не узнавал этот строительный камень, обладавший не только магнетической красотой, но и столь невероятной прочностью, что само дыхание столетий не коснулось его. Если делать предположения, то могла быть какая-то редкая горная порода, залегающая так глубоко, что добраться до неё не представляется возможным. Или уже исчерпанная.

В любом случае, неудивительно, что Маяки манили к себе целые орды исследователей: камень обладал скрытой магической активностью. Она казалась незначительной, почти необнаружимой, но чуткое восприятие ювелира позволяло различать мягкие вибрации диковинного минерала, ощущать кожей излучение — вроде бы слабое, однако пронизывающее насквозь.

Меж тем кругом установилась необычайная тишина. Ветер, перебиравший где-то в вышине переплетенные ветви деревьев, словно струны, вдруг замолк. Негромкие звуки лесной жизни тоже отдалились на самую границу слуха, отошли на второй план и пропали. Себастьян подспудно почувствовал перемены и хотел было насторожиться, но не успел: уже в следующий миг лес залился странным мерцанием.

Маяк зажег свет.

Глава 13, в которой приоткрываются тайны Маяков, а прошлое вновь без спросу врывается в события дня сегодняшнего

Итак, древний Маяк ожил.

Неожиданное событие переполнило душу сильфа противоестественным, жгучим восторгом, заставляя позабыть о том, о чем только что размышлял, да и обо всем на свете. То было состояние, похожее на транс, на неописуемый религиозный экстаз. Запрокинув голову, ювелир смотрел и смотрел на мистическое свечение, в мгновение ока заполнившее и переполнившее притихший лес. Прозрачное море деревьев текло и колыхалось, как дым.

Первое время свет от Маяка был каким-то прерывистым, будто надломленным. От частого мерцания у Себастьяна даже разболелась голова, но странная боль эта, накатывающая волнами, пульсирующая в такт вспышкам, оказалась почти приятна. В глазах начало рябить: сияние всё усиливалось, нарастало, выходя на новый уровень, и — наконец слилось в непрерывный ореол, окутавший изголовье башни.

Ореол этот был зелен, как водная мята, а распространившийся повсюду свет имел прозрачно-серый с желтизной оттенок хризолита. Себастьян с изумлением заозирался вокруг. Не только цвет, но и тонкий аромат мяты просочился в заросли, делая ночь пронзительно свежей. Ощущение опьянения проходило, однако глаза продолжали бесстыже обманывать сильфа: пейзажи Виросы постепенно таяли, растворялись в мятном тумане. И вот реальность исчезла, как дым, — только зелёное серебро луны по-прежнему блестело над головой.

Вода. Никогда прежде Серафим не видел столько воды. Словно святые Изначальные Воды, из которых Создатель сотворил жизнь и всё сущее, хлынули ниоткуда и вольготно разливались вокруг! Святые Изначальные Воды, которые Создатель сам впоследствии увел из своего мира, разгневавшись на его бесчисленные пороки. Туман обретал фактуру, обрастал формами. Туман облекался в призрачную плоть иного… смутно знакомую плоть.

Что за чертовщина тут происходит? Ювелир никак не мог собраться. Бешеным галопом мысли пустились вскачь, пока вдруг не остановились — резко, будто наткнувшись на непреодолимый барьер.

Полночь открылась, как старая рана.

Из туманного прибоя появилась женщина. Из рук её, напоминавших тонкие гибкие ветви, росли неземные цветы — полупрозрачные, сотканные словно из белого марева. Волосы развевались. Глаза, похожие на ручьи, зеленые в сумраке древнего леса, отдавали обманчиво мягкой прохладой — способной успокоить разгоряченную плоть и незаметно, исподволь принуждающей застывать сердце. Ничто в плывущей к нему хрупкой фигуре не напоминало человека, всё было невозможным, невообразимым, но, тем не менее, Себастьян немедленно узнал её.

— …Моник? — почти обреченно выдохнул он.

И, заглянув в ее глаза, не обнаружил там ничего, кроме пустоты.

— Я принимаю тот образ, который ты в состоянии вместить и воспринять, не повредившись в рассудке, — фантом заговорил размеренно и монотонно, почти механически, однако голос этот был слишком дорог ювелиру, чтобы оставить равнодушным — до судорог дорог.

Вновь всколыхнул он воспоминания, которые так и не были похоронены. Воспоминания, которые задевали за живое… по-прежнему задевали, несмотря на прошедшие десять лет.

— Когда-то принимала я образ женщины по имени Моник, — хладнокровно добавило видение.

Моник. Моник, которую можно бесконечно вспоминать, но возвратить… возвратить которую нельзя.

— Зачем ты здесь? — от этого разговора Себастьяну сделалось тревожно. Вид некогда близкого, любимого человека причинял сильную боль.

Все эти годы чувство вины без жалости изводило его. И заслуженно — он действительно был виновен. И он отдал бы всё, чтобы было иначе, чтобы выменять ее на любые блага, на саму свою жизнь, но… со смертью и временем сложно спорить. Это сросшиеся спинами уродливые близнецы, смотрящие в разные стороны и — являющиеся одним.

— Никто не приходит сюда случайно, — не отвечая напрямую, продолжил мучить его фантом. — Свет Маяков влечет тех, чьи души заплутали в пути. Здесь существует несуществующее. Здесь может происходить то, что не произошло, или то, что не произойдет никогда. Не стоит относиться к этому слишком серьезно. Но и совсем упускать из виду тоже не стоит.

— И всё-таки — зачем? — чуть слышно прошептал сильф, не в силах оторвать от нее глаз. — Для чего ты пришла?

Для чего, если их скорбную чашу судьбы он уже выпил сам, выпил в одиночестве, веря, что ей ничего не досталось… что любимая не узнала боли. Ведь не узнала же?

— Неужели Серафим не знает ответов? — в свою очередь вопросил фантом. Бесстрастный голос его ранил, как если бы Моник, прежняя, живая Моник была сердита. — Не ты ли сам звал меня, ожидал этой встречи столько лет? И вот наконец я здесь. Тебе и в самом деле нечего сказать?

Пришло странное осознание: несмотря на абсолютную эмоциональную невыразительность, отстраненность этого голоса, звук его имел не только отчетливый цвет, но и форму. Удлиненные фигуры, чуть угловатые, но по-своему грациозные, вереницей потянулись перед глазами; светло-синий цвет слов оказался невыносимо холоден.

Некоторое время Себастьян молчал, заполненный образами по самую макушку, ошеломленный внезапно открывшимися новыми органами чувств. Возможно ли, что это какие-то другие, незнакомые грани чувственного восприятия сильфов? Сколько еще непознанного предстоит открывать в самом себе?

— Моник… — за прошедшие годы ювелир размышлял и сожалел столь о многом, что сейчас, получив наконец возможность излить душу, с огромным трудом подбирал слова. — Я потерял тебя так внезапно, так рано… Не знаю, был ли шанс спасти тебя тогда… увы, я предпочел бежать. Прости.

На противоестественно спокойном, безмятежном лице женщины бескровным цветком расцвела улыбка. Чуждая пониманию улыбка, от которой ювелир внезапно почувствовал себя не в своей тарелке, а выстраданные, сокровенные признания прозвучали как будто даже… неуместно.

— Не казни и не мучай себя, Серафим, — чинно ответствовал призрак, не обращая внимание на смущение собеседника. — Рождаясь, души остаются вне Изначального, и это единственная причина всех скорбей мира. Возвращаясь же в лоно Творца, мы пребываем в состоянии чистой энергии, подобно миражам. Страсти, которые терзали дух во плоти, больше не властны над нами.

От образа веяло потрясающим душевным безмолвием: глаза, невозмутимые, безучастные, ужасающие, смотрели прямо в душу, словно весь он был из прозрачного стекла.

— Во плоти можно только искать, но находить — лишь в духе, — пояснило видение, помолчав немного, но так и не дождавшись ответа собеседника — тот был слишком подавлен. — Разлука с тобой не разбила мне сердце — я соединилась с чем-то большим, чем ты. Это не должно печалить тебя. Всякие эмоции, всякие эгоистические привязанности конечны: их сменит бесконечность. Бесконечность омоет усталые сердца живою водой блаженства, и всякие страсти станут просто словами, ведь страсти — лишь суррогат любви, которую от рождения желаем обрести мы все. Спасибо, что освободил мою душу из долгого драконьего плена. Я растворилась в покое пустоты, которая не имеет начала и не имеет конца. Я равно полюбила жизнь и смерть. И теперь я одинаково ценю каждого человека или животное, цветок или даже камень, как проявление Творения. Ты должен радоваться за меня, живущий.

Фантом говорил и говорил, и тени сотен чужих голосов мельтешили в воздухе вокруг него, будто рой гудящих пчел над истекающим нектаром цветком.

— Всё это чертовски правильно, — с неожиданным ожесточением бросил Себастьян, до глубины души потрясенный услышанным. Это были слова из Песни Преданности. Это были слова из Белой Книги, которой он верил, которой служил столько лет! которую знал наизусть. Но, видит Изначальный, почему же священные строки не приносят утешения, почему же ранят они, разят как клинок, обращенные против него самого? Почему рвут без жалости тончайшие кружева души? — Правильно, но от того не менее больно. Должно быть, я всё еще слишком жив… или слишком человек. Истина непомерно горька для меня.

— Однажды она станет слаще мёда, — почти пропело видение, бесплотным маревом колыхаясь пред глазами. — Это вершина, куда рано или поздно должен добраться каждый. Приди к осознанию, когда будешь готов, Серафим, ощути Истину сердцем. В своё время. В своё время, которое нельзя ни отдалить, ни приблизить.

— Прости, но не сейчас, — помимо воли на глаза навернулись злые слезы. — Я по-прежнему помню… твой голос, твой смех… даже маленькие ямочки на щеках, которые делали взгляд чуть менее строгим. Понимаю, для тебя всё это не имеет значения теперь… ты забыла. Но я не могу отречься. Я буду помнить — за нас обоих. Клянусь, Моник, я буду помнить тебя! И ты будешь жить, ведь память — это и есть бессмертие.

Почти растаяв в тумане, видение обернулось. Глаза его, как показалось Себастьяну, на краткий миг приняли человеческий вид, и в них мелькнула искра узнавания. Черт побери, ювелир готов был поклясться: где-то на самом дне этих промерзших насквозь чужих глаз, под незыблемым льдом вековечного знания, стынут боль и осколки памяти — которых уже нельзя собрать. Вспыхивают и пропадают неверные отражения прежней жизни, ныне укрытой покровом забвения.

— Я любила тебя, Себастьян, — ювелир едва разобрал последние слова, напоминавшие шелест ветра в высокой траве. — Но меня больше нет.

Серафим сглотнул стоящий в горле желчный ком и нашел в себе силы улыбнуться. Улыбка вышла не очень-то убедительной, но ювелир надеялся, что она поможет сделать печаль хоть чуточку более светлой. Присутствие духа требовалось, как никогда. Это был конец, конец.

— Я тоже любил тебя, Моник, — ответил он уже пустоте. — Прощай.

Пройдена без возврата черта, за которой заканчивается старая тоска. Время стирает всё.

Как жестока, как болезненна Истина — и как правдива.

Серебряно-зеленая луна казалась нереальной, будто нарисованная нетвердой рукой ребенка. От этой круглой луны в полнеба невозможно было оторвать глаз. Отчего-то напомнила она сильфу особое, идущее изнутри сияние зеленого взгляда матери, который та обратила на него один-единственный раз, оставляя их с Альмой на попечение отца. Этот диковинный, нечеловеческий взгляд глубоко врезался в память.

Луна шевелилась, будто что-то внутри растягивало ее в разные стороны, луна пугающе набухала, наливаясь неведомыми соками. Тонкая оболочка, казалось, вот-вот лопнет, не в состоянии удержать высокого прилива энергии.

К тому времени странности уже стали делом привычным. Запрокинув голову, ювелир во все глаза уставился на свихнувшееся ночное светило, уже почти не удивляясь творящейся фантасмагории, как вдруг луна соскользнула с невидимого небесного крюка и ухнула куда-то вниз.

От наблюдения за страшным падением у Себастьяна перехватило дыхание: что-то словно оборвалось в нем самом, что-то, натянутое до предела, и это принесло даже некоторое облегчение. От удара о землю злополучная полная луна треснула, распространяя вокруг хмельной аромат брожения, и покатилась прочь, цепляясь за корни и ветви деревьев, растекаясь по земле абсентовой плесневелой зеленью. Нахлынувшая зеленоватая волна разом вымыла из души все чувства: луна распадалась и растворялась в самой его крови!

Однажды, пару лет назад, Себастьяну и в самом деле довелось попробовать абсент — с Маршалом. Встреча в одном из притонов Ледума прошла довольно весело: полынный напиток поэтов горел ярким пламенем, сахар таял в причудливой форме посеребренной ложечке и постепенно стекал в стаканы. Маршал зазывно смеялась, требовала мелко колотого льда и чистой ледяной воды, при смешивании с которой изумрудный абсент моментально мутнел, словно по волшебству становясь белым и облачным. В горячем виде напиток обжигал горло и напрочь лишал дыхания, а его токсичные пары рождали необычные эффекты.

В общем, окончание вечера полностью стерлось из памяти. Наутро убийца исчезла без следа, а ювелир, очнувшись в гостинице, весь следующий день провалялся без дела с тошнотой и жуткой головной болью. С тех самых пор он и зарекся когда-нибудь впредь снова пить с Маршалом.

Невероятно живой, из плоти и крови, образ убийцы искоркой вспыхнул в памяти. И почему он вдруг снова вспоминает своего персонального демона, в такой-то момент?..

Как бы то ни было, нелепое пьяное воспоминание положило конец иллюзии. Земной образ опасной подруги стал тем якорем, что вытянул сознание Себастьяна из сумеречного состояния обратно в реальный мир. В реальный мир, в котором он без чувств лежал на прохладной сырой земле, а волосы цвета кленовых листьев нимбом рассыпались вокруг головы.

— …Серафим! Серафи-им!! Приди же наконец в себя. Прекращай бредить…

Крепкая рука гончара, трясущая его за плечо, силой вырвала сильфа из власти кошмарных галлюцинаций. Кажется, его еще и по щекам били, судя по тому, как чувствительно те горят. Твою же мать.

— Ну что?.. — мигом начал допытываться юноша, заметив, что Себастьян пришел в себя. Голос колдуна охрип от волнения, в нем проявились мягко вибрирующие, настойчивые интонации, которые показались ювелиру смутно знакомыми. — Что ты видел?

— Странный сон, — коротко буркнул ювелир, щурясь и хмуро глядя в раскинувшееся над ним яркое небо. В глазах его еще отражались серебряные призраки иного. — Старый, старый сон.

Хм, он действительно был снаружи, но от исчезнувших пейзажей не осталось и следа. Не было ни тьмы, ни магической полной луны, стоял обыкновенный белый день. Ветры снова проснулись и переговаривались в вышине — беззаботно, будто ничего и не произошло. А оно… произошло?

В чем можно быть уверенным до конца, когда имеешь дело с Маяком?

— Не позволяй ему утянуть тебя снова. Борись! Иначе ты пропал: Маяк заставит вечно блуждать в туманных лабиринтах памяти, внимая неверной музыке бездн.

— Послушай, а всё это… правда? — сильф попытался сфокусировать взгляд на лице нависающего над ним юноши. — Всё, что случается тут? Правда — или гипнотическое воздействие Маяка?

Внимательно посмотрев на него, гончар смолчал. Похоже, у него не было ответов.

Себастьян глубоко вздохнул и отвернулся.

— Что ж, — твердо сказал он, поднимаясь на ноги, — пора и честь знать. И без того задержался я слишком надолго. Спасибо за помощь, но мне нужно идти.

— Что тебе в самом деле нужно, так это покой, чтобы окрепнуть. Покуда тебе не хватит сил… покинуть это место.

— Дольше оставаться я не могу, — упрямо повторил Серафим, не обращая внимание на двусмысленность сказанного. — Я должен был увидеть сон до конца, но теперь… время уходить.

Решительным, слегка нетвердым шагом ювелир направился к Маяку, на ходу с усилием потирая виски. Что-то как будто подталкивало его в спину: нужно спешить, скорее! Нужно торопиться собрать вещи и бежать отсюда со всех ног. Состояние было какое-то ошалелое, чумное, в крови горела лихорадка.

Маяк притягивал, как магнит.

— Попробуй, если сумеешь, — покачал головой гончар, печально глядя вслед сильфу. — Тебя ждут бескрайние сны.

«…Время уходить».

Уже не в первый раз слышал он те же слова.

* * *
Закончив с утомительным выяснением принципов работы новых бомб «Камелия», оказавшихся весьма непростыми, правитель Ледума поднялся из-за стола и молча направился к выходу.

Профессор Мелтон торопливо последовал за ним, с нетерпением ожидая момента, когда сможет наконец остаться в одиночестве. Ножевые раны воспоминаний кровоточили особенно сильно после непредвиденной встречи с оборотнем. Смотреть в лицо лорду-протектору было невыносимо сегодня: смущение, боль и сожаления терзали глупое старое сердце, которое, к тому же, не желало подчиняться уговорам здравого смысла и неистово — где-то у самого горла — колотилось от липкого страха разоблачения.

— Когда он приходил к вам, профессор? — вдруг, не оборачиваясь, спокойно осведомился боевой маг. Уже практически на самом пороге он неожиданно остановился, небрежно заложив руки за спину.

Хотя в вопросе и не прозвучало конкретное имя, глава Магистериума сделался смертельно бледен, немедленно догадавшись, о ком именно идет речь. Отпираться бессмысленно: откуда-то лорду Ледума сделалось известно о недавнем ночном визите Карла. Подсознательно Мелтон догадывался, нет — безусловно знал, что это произойдет, но разум отказывался верить в неизбежность катастрофы, до этой самой дрянной минуты продолжая надеяться на лучший исход.

И вот надежды разбились — о жесткие, острые края реальности.

— Три дня назад, — чуть слышно ответил он, чувствуя, как ноги и голова становятся ватными.

— Почему вы предали меня? — так же тихо спросил лорд Эдвард. — Почему вы снова предали меня, когда я простил вам столь многое?

Повисло молчание, пару минут которого Мелтон с пользой употребил на то, чтобы собрать воедино оставшиеся душевные силы, платком вытереть пот со лба и наконец сглотнуть засевший в горле нервный комок, который всё никак не хотел растворяться.

— Если позволите быть откровенным, милорд, я удовлетворю ваше любопытство, — решился ответить профессор, и голос его прозвучал с достоинством и твердостью. — Я честно выскажу всё, что явилось причиной моих нервных расстройств. Я хотел бы сказать это давно, но не смел. Я решительно ненавижу вас, ненавижу всеми фибрами души, последние двадцать лет — особенно сильно. И я был рад, да, несказанно рад, увидев, что мой старый друг Карл жив. Несмотря на то что мерзавец этот отродясь не говорил мне правды и всегда стремился лишь использовать в личных целях, я снова помог ему, надеясь, что этим доставлю вам хоть какие-то неприятности.

— Ценю вашу искренность, профессор, — желчно похвалил маг, обернувшись, — это первый шаг к доверию, которого нам так не хватает. Не скрою: меня бесконечно удивляет то, что вы продолжаете принимать меня за врага, тогда как причина вашего застарелого недовольства давным-давно перестала существовать. Однако я спешу разочаровать вас: единственным человеком, которому вы доставите неприятности своим опрометчивым поступком, окажетесь вы сами. Надеюсь, вы не рассчитываете впредь на снисхождение?

— Разумеется, я понимал, на что шел, — с вызовом подтвердил профессор.

Хотя храбрость никогда не значилась в списке достойных черт его характера, знакомая всем мальчишеская бравада помогала хоть как-то держать себя в руках. Мысленно, в самых ярких красках ученый уже представлял себе, как грубо с него срывают мантию со знаками различия, как заковывают в кандалы, бросают в черную бездну камеры…

— Прекрасно, — лорд Эдвард быстро прервал поток этих безрадостных фантазий. Губы его презрительно дрогнули. — По правде говоря, мне плевать на ваши ко мне чувства, как бы трепетны и пылки они ни были. От вас, профессор, мне достаточно одного: вашей светлой головы. Вашего поистине блестящего ума, вновь и вновь обеспечивающего науку Ледума передовыми достижениями! Но перейдем к главному: будете ли вы продолжать серьезную работу после случившегося? Отвечайте правдиво, без утайки. Мне стало известно, что прошедшей ночью в рабочем кабинете вы жгли какие-то бумаги. Должен ли я расценивать это как демарш?

— Вы правы, я сжег последний неоконченный труд, чтобы после моей смерти он не попал не в те руки, — запинаясь, но не без некоторой гордости подтвердил старый ученый. — Без моих записей наука будет идти до этого еще лет десять-пятнадцать, не меньше.

— О, это поистине героический поступок, — неожиданно развеселился правитель. — Вы возомнили, что умрете, да еще и, может статься, от моей собственной руки? Черт вас побери, на мне что — маска опереточного злодея? Может, пора уже начинать соответствовать этому зловещему амплуа?

— Как посчитаете нужным.

— Вернемся позже к вашим подвигам во имя науки. Зная Карла, уверен, оборотень не мог удержаться от угроз. Что он велел передать мне?

Глава Магистериума всерьез смутился.

— Не думаю, что осмелюсь повторить эти в высшей степени безумные, злые слова, — испуганно заметил он.

— Не заставляйте меня просить дважды.

— Он клятвенно пообещал, милорд, — тут Мелтон вздохнул, — что спустит вашу кровь, смешает с молоком и горьким медом, сварит ваше сердце и съест.

К крайнему удивлению ученого, правитель только усмехнулся.

— Больной ублюдок! — сквозь смех пробормотал лорд. Никогда прежде профессору не доводилось видеть его в столь снисходительном настроении. — Однако, узнаю любовь к гастрономическим изыскам: Шарло всегда был подлинным ценителем деликатесов. Вот она, благодарность за то, что я сохранил наглецу жизнь! И вы решились помочь оборотню освободиться после того, как он произнес такие дерзкие угрозы?

— Нет, — растерянно пробормотал Мелтон, — Карл сказал это уже уходя.

— Однако вы посмели открыто смотреть мне в глаза. Впрочем, после того как вы проделывали этот трюк все эти годы, я не удивлен.

Взгляд правителя неожиданно застыл, обращаясь в прошлое, к единственному, похоже, светлому чувству, которое довелось ему испытать за долгую жизнь. К чувству, которое было очернено, отравлено и до неузнаваемости изуродовано отсутствием взаимности.


— …Мне чрезвычайно льстит высочайшее внимание милорда. Это большая честь для любой из нас, но… вынуждена прежде признаться кое в чем. Я не смею вводить лорда-протектора в заблуждение и обязана открыть правду.

Молодая госпожа была красива. Красива особой, неяркой красотой — сдержанной и не бросающейся в глаза, но пленявшей сердце сразу и без остатка. Возвышенная, благородная простота ее поражала вернее, чем стрела, и привлекала множество поклонников, включая достойнейших граждан Ледума. Многих, о, многих притягивал в ней источник чистой, незамутненной энергии. Сама же девушка не обращала на естественную популярность никакого внимания, всецело отдаваясь обучению наукам в Магистериуме.

В тот день впервые она была облачена во всё белое, непривычное, ослепительное, и только причудливо завязанная на горле черная лента примы выбивалась из общей палитры.

— В чем дело? — правитель чуть приподнял бровь, рассматривая стоящую перед ним женщину, которой пожалован был столь высокий статус. Женщину прекрасную, как ангел во плоти.

И, видят боги, не такого ответа он ожидал.

— Я люблю другого человека, милорд, — потупившись, громко выдохнула Лидия, кинувшись в эту откровенность как в омут — с головой, не раздумывая. Иначе бы просто не хватило решимости. — Боюсь, я не сумею полностью потушить это яркое пламя в сердце.

— Это предполагает какие-то сложности? — раздраженно пожал плечами маг.

Женщина удивленно подняла на него глаза, в которых засветилась недоверчивая надежда.

— Я предполагала, милорд, вам это может показаться недопустимым. Но если я ошибалась, я с благодарностью исполню доверенную мне роль. Я буду счастлива служить на благо нашего города, я буду преданна вам и произведу на свет наследника, но… умоляю, простите мне эту дерзость!.. дозвольте мне… не любить вас.

— Как глупо, — холодно отрезал правитель, покачав головой. Длинные белые волосы ниспадали тяжелой волной и почти не шевельнулись от этого движения. — Я не знаю любви, моя госпожа. И вам рекомендую выбросить из головы насквозь лживые фантазии церковников.

Однако как же он был уязвлен! Уязвлен настолько, что так и не смог простить.

Не смог простить признания, сделанного из добрых побуждений наивным, неопытным сердцем, желающим честности. Признания, которым было перечеркнуто всё с самого начала.

Наскоро закончив аудиенцию, лорд Эдвард быстрым шагом покинул приемный зал, ненавидя себя за ту боль, которую причинил ему этот краткий, навечно врезавшийся в память разговор.


Ведь пламя всё же было и в его душе. И пламя жгло, жгло их обоих долгие семнадцать лет, пока правитель не решился наконец одним ударом прекратить мучения любви, выродившейся в сущий кошмар.

Профессор Мелтон с изумлением и страхом смотрел в глаза лорду, в которых, как ему показалось, на миг увидел он знакомую боль. На один-единственный миг, не больше, но и того было достаточно, чтобы чуткое сердце дрогнуло и оттаяло. Общность старой боли до некоторой степени примирила, даже сроднила двоих мужчин.

— Хорошо, милорд, — тихо проговорил ученый, — будь по-вашему. Я продолжу служить вам… точнее, служить на благо науки, Магистериума и нашего города. И по памяти восстановлю уничтоженный труд.

— Я надеялся на это, профессор, но не стал бы требовать, — со свойственной беловолосым проникновенностью в голосе произнес лорд Эдвард, не переставая удивляться про себя, до какой степени могут быть сентиментальны люди, даже умнейшие из людей. Длительное общение с Альвархом многому научило его — и многое в нем изменило. Драконьи повадки прилипчивы, как иные мелодии.

Время стирает всё, и ледяное озеро любви — навеки расколотое озеро. Волны не тревожат более водную гладь, как не тревожит ушедшее его собственную замерзшую душу. Ничто не шевельнулось в ней, ничто. Мог бы он сам прежде поверить в подобное? Однако это так.

— Я понимаю ваши чувства и… прощаю вас, — да, и это снова наглая ложь. Всего лишь слова, которые произносить так несложно. Гораздо сложнее — на самом деле прощать, но лорд Ледума вовсе не намеревался никого прощать, как тому учила Белая Книга. Нет, напротив: все, кто когда-либо перешел ему дорогу, будут наказаны, и наказаны максимально продуманно и жестоко. — Будьте благодарны за великодушие и оставьте ворошить былое: поздно пытаться согреть могильные плиты. Поверьте, я знаю наверняка — в моей фамильной крипте уже достаточно саркофагов. Вы ведь, конечно, слышали о последней трагедии? Ради обеспечения вашей безопасности и ограждения вас от нежелательных посещений, я вынужден принять некоторые меры предосторожности. Не беспокойтесь, это чистая условность. Вам ведь всё равно, где работать, не так ли?

Глава Магистериума не успел ответить.

— Доброго дня, профессор, — дверь распахнулась, и возникший из-за спины правителя Винсент предупредительно улыбнулся. От этой белозубой улыбки в исполнении главы особой службы кровь стыла в жилах. — Наш разговор, к сожалению, прервали… хм… как помнится, тридцать четыре года назад, по независящим от нас обоих причинам. Я рад, что их удалось наконец устранить. Я не забыл ни единого вашего слова и буду счастлив продолжить беседу. Мои люди немедленно сопроводят вас в камеру… ох, простите великодушно, в ваш новый кабинет в Рициануме, где мы обеспечим вас всем необходимым для ваших научных трудов.

— Надеюсь, штатные маги особой службы хорошо знают своё дело, — лорд Эдвард чуть повернул к нему голову, — и, что бы ни случилось, смогут поддерживать жизнь в теле профессора. На благо Ледума он должен быть с нами ещё очень долго.

— Не волнуйтесь об этом, милорд, — заверил действительный тайный советник. — Ещё ни один человек не умер в Рициануме без моего распоряжения.

Лорд Эдвард бросил на канцлера подчеркнуто укоризненный взгляд, и тот немедленно поправился, сохранив на лице тошнотворное сочетание улыбки и стального, лишенного всякой жалости взгляда:

— Ах да!.. Чувствуйте себя как дома, профессор.

Глава 14, в которой наступает полнолуние

Как у всякой кошки, у Маршала в запасе имелось не менее девяти жизней.

Однако сие вовсе не означало, что ими можно разбрасываться направо и налево, транжирить и проматывать до нитки, словно доставшиеся без труда капиталы богатых родителей. Маршал не сомневалась: всё, чему не ведешь счет, заканчивается слишком быстро и, черт побери, слишком невовремя. В своей жизни уже не единожды испытывала она судьбу, и каждый следующий раз грозил стать последним.

В конце концов и кошачьи, эти грациозные хищники, обречены на смерть.

Смерть… Такие, как Серафим, фанатичные приверженцы старой веры, говорят, что смерти нет. Наверное, от этого становится чуточку легче жить, легче примириться с неизбежным. Но Маршал твердо знала обратное: для всего живого есть только смерть.

Люди приходят из небытия и возвращаются в небытие. Жизнь — всего лишь миг между двумя вечностями, царственными вечностями несуществования. Краткая передышка, дарованная единственно для того, чтобы осознать блаженство пустоты, воскресить в сердце неутолимую тоску по ней. Вспомнить жажду бесконечного покоя, к которому стремится всё воплощенное. Вспомнить — и уже не суметь забыть, не суметь перестать желать… не суметь избегнуть.

«Раздели со мной безмолвие».

Даже горы рассыпаются, устав от иллюзорности материального воплощения.

Неведомым шестым чувством, звериным чутьем, не раз выручавшим убийцу, Маршал ощущала опасность. Пока сложно было установить, откуда именно она исходит, откуда бесстыже лезет она, но то, что находиться в Ледуме становилось всё рискованнее, не вызывало сомнений. Приняв заказ на убийство Серафима, убийца по доброй воле сунула нос в это темное дело, от которого — вот ведь ирония судьбы! — сама же увещевала старого товарища держаться подальше. Сохранив ювелиру жизнь и нагло солгав оставшемуся инкогнито заказчику, увязла в нем еще глубже.

А где коготок увяз — недолго и всей кошке пропасть.

Совершенно очевидно — пришло время отойти от дел, позволить себе небольшой отдых. В этом нет проявления слабости, напротив: полезно порой удалиться от мира, очистить сознание от мыслей, которых за последние дни сделалось слишком уж много. Мельтешение в голове вредно: оно способно сбить прицел, в решающий момент вынудить совершить глупейшие ошибки. И вот до чего дошло — был оставлен в живых приговоренный к небытию! Это немыслимо и это с нею впервые. Нужно избавляться от подобных оплошностей подчистую.

Какими бы верными ни были собственные выводы, верность их не имеет значения. Когда дело доходит до исполнения заказа, несмотря ни на что, смерть должна взять своё. В этот миг убийца не личность, а лишь орудие, бесстрастный инструмент, священная рука судьбы.

Орудия не рассуждают. Орудия не сожалеют. Орудия не чувствуют.

Убей — вот то слово, которое слышит она чаще всех прочих слов.

Убей — вот то слово, ради которого она живет.

Убей. Вот её призвание, предназначение, оправдание всему… смысл её существования.

Убей! Вот то единственное, что она умеет и в чем достигла вершин мастерства, единственное, что доставляет подлинную, самую высокую радость.

Она убивает.

Таков ее путь, Путь Безмолвия. И нужно как можно скорее вернуть утерянное состояние незамутненности, чтобы ни малейшее колебание разума не могло нарушить совершенства внутренней пустоты.

Изящные трамвайчики, сверкая новенькими металлическими боками, спешат на вокзал с разных концов Старого Ледума. Только-только завершилось строительство и проложены линии, народ в совершенном восторге. Она и сама прокатилась с удовольствием: на всем пути следования огромные дорогие витрины сияют, как серебряные зеркала, которыми можно бесконечно любоваться и разглядывать своё отражение. На самом вокзале привычно шумно и оживленно, возможно, даже больше, чем обычно. Желанное небо всё так же затянуто облаками, но свежий ветер истончает их и заставляет истаивать на глазах. Того и гляди, весеннее солнце одарит город небрежно упавшим лучом.

Медленно, но верно продвигается очередь. Взгляд Маршала механически цепляется за окружающих, оставляя на них насечки, крохотные, понятные одной убийце метки, позволявшие классифицировать и разложить объекты по строго маркированным ящичкам памяти.

Ей приходится ждать со всеми, и довольно долго — за минувшие дни власти значительно усилили контроль и резко сократили количество рейсов. Возможно, этот — и вовсе последний, отсюда и ажиотаж, и тщательно скрываемое волнение толпы. Ползут упорные слухи о войне. Неделю назад официально было объявлено военное положение и введен строгий комендантский час. А это значит, над северной столицей в любой момент может быть установлен режим закрытого неба.

Ожидающие вылета нервничали и жалобно поглядывали друга на друга, словно ища поддержки у случайных товарищей по несчастью. Большинство из них были гражданами Аманиты, и вовсе не хотели в эти смутные времена застрять в Ледуме с непредсказуемыми последствиями. Саму убийцу перспектива грядущей войны нисколько не беспокоила: помилуйте, это сущие мелочи жизни. Просто нужно было совершить то, что она уже не один раз успешно проделывала прежде — исчезнуть. На месяц-другой, полгода или, если потребуется, даже год… неважно. Она бежит налегке. Время не имеет большого значения, ведь это такая же условность, иллюзия, как и многое в мире. Время теряет власть по мере того, как растушевываются и стираются границы внутреннего я.

Вот и ее черед.

Протянуть проверяющему идеально сделанные поддельные документы и честно приобретенный билет. С вежливой, в меру очаровательной улыбкой кивнуть работникам на весьма скромный багаж, оставив при себе объемную и броскую дамскую сумку, битком набитую косметикой и оружием. Да-да, это ручная кладь, сэр. Обычные женские мелочи, вы знаете, без них в полете никак.

Подобрав пышные юбки, хищными острыми каблуками впиваясь в плоть взлетной площадки, воин пустоты с кошачьей легкостью спешил к дирижаблю, готовому отправиться прочь из Ледума.

* * *
Нет ничего вернее проклятий на крови, особенно когда в чернильном небе болтается податливая полная луна. Невозможно избежать такого проклятия, будь ты хоть маг, хоть высший оборотень, хоть то и другое сразу.

К сожалению, кровь представителей старших рас сильна: к ней довольно-таки сложно воззвать и еще сложнее подчинить себе, прежде всего, если имеешь дело с чистой кровью. Ритуалы на крови отнимают до обидного много ментальных сил, но иногда можно позволить себе заплатить откровенно завышенную цену, чтобы добиться своего.

Лорд Эдвард смахнул со лба предательские капельки пота.

Несмотря на усталость, он был удовлетворен. Для правителя Ледума не бывает невыполнимых задач, — тем более, когда дело касается любимого друга. Точнее, не бывает невыполнимых задач для «Властелина», гордо сияющего в диадеме лорда. Воистину, этот могущественный камень — самый драгоценный из даров Альварха.

— Ну что же, Шарло, посмотрим, что ты скажешь на это, — задумчиво проговорил заклинатель, хищно вглядываясь в горящую белым пламенем кровь, которую, между прочим, довольно утомительно было соскребать с сукна и очищать от прилипчивых волокон казенной серой ткани.

Собирать нужное количество пришлось буквально по крупицам! Лорд-протектор уж и не вспомнит, когда доводилось заниматься такой в прямом смысле слова грязной работой. Возможно, что и никогда. Но он выполнил её охотно, почти ревностно, с фанатичной прилежностью лучшего ученика, которого и без того всем ставят в пример, но который в честолюбии своем желает получать еще большее восхваление.

Когда с приготовлениями было покончено, пришел черед серьезно задуматься над содержимым проклятия. Самое простое и одновременно действенное — убить. В общем-то, примитивная кровавая магия рассчитана прежде всего на убийство, и подавляющая часть ритуалов совершается на смерть. Вот только Альварх плел что-то невразумительно-угрожающее про странные вселенские связи, глобальные закономерности… и буквально вырвал у заклинателя обещание решить дело чести иначе. Нельзя нарушать слово, данное дракону. Да и что скрывать — Карла и вправду не хочется убивать, тем более на расстоянии, даруя легкую смерть. Но Мелтон опрометчиво развязал оборотню руки, в прямом и переносном значении: теперь зверь будет охотиться и убивать в Ледуме. Что ж, он поступит с обоими так, как и полагается записному злодею, коим они его представляют.

Похоже, нашелся неплохой способ решить возникшую дилемму — наказать беглеца и не окровавить при этом рук.

— Прости, старый друг, но время игр прошло, — на узком лице заклинателя серебряными бабочками плясали отблески магического огня. — Нужно было позволить Юсту прикончить меня — или сделать это самому, раз уж судьба вручила счастливую возможность. Ты просчитался. Как и обещал, я не трону тебя даже пальцем: серпом молодого месяца перережу я тебе глотку.

Лорд Эдвард в нетерпении поднял глаза на небо, и в эту самую минуту оно наконец наступило — полнолуние. Луна набрала полную силу, а вместе с нею и во всех драгоценных камнях сила хлынула через край.

Прозрачный пламень тотчас опал, пожрав всю до последней частички свежей крови. Проклятие совершилось. Проклятие тонкой струйкой пролилась в прохладный весенний воздух: вкусив кровь, «Властелин» на мгновение окрасился алым.

Когда загаданное случится, Карл останется жив и здоров, но очень скоро волку отчаянно понадобится помощь. Тогда-то правитель Ледума найдет его и защитит от невзгод. В свою очередь великодушно избавив от смерти, хотелось бы верить, лорд сполна возвратит нечаянно возникший долг.

После этого с оборотнем можно будет не церемониться: предаваясь власти хозяина, побитой собакой тот вновь будет ползать у его ног, не смея поднять головы выше уровня лодыжек. А если прежде Карл смекнет, в чем дело и решится убраться — что ж, туда ему и дорога. Конечно, за стенами волку будет сложнее помочь, но, по крайней мере, правитель избавится от голодного зверя в городе и неприятных, связывающих обязательств перед ним. Альварх должен остаться доволен бескровным и, в общем-то, мирным решением.

Запечатанное силой полнолуния, проклятье уже начало прорастать, как горчичное зернышко — только плоды его будут ядовиты. Теперь ничто в мире не сможет снять или отменить его, ничто — даже смерть заклинателя. Уже скоро, Шарло, ты почувствуешь неладное и будешь выть, выть не таясь, захлебываясь собственным звучным голосом, выть бессильно и яростно. Тебе снова и снова будут сниться твои звери — большие и сильные молодые волки. Будут сниться их острые когти, клыки, тяжелые мягкие лапы, жесткий мех. Но волки не примут тебя. Свободные, они никогда не примут такого, как ты… такого, каким ты станешь — калеку. Волки безжалостны и полны презрения к любой слабости.

И вой не вой, а луна будет лить свой холодный серебряный свет. Луна будет литься в волчьих глазах, в узких вертикальных зрачках, литься тягуче и сладко, как отравленная вода Виросы.

Белая луна достигла сегодня своего апогея. И с каждым последующим днем она будет понемногу убывать, таять, чернеть… до тех самых пор, пока в ночном небе не останется только смутно угадывающийся силуэт — круглый незрячий глаз, бессильный разглядеть хоть что-то, творящееся на грешной земле. Таков закон, таков древний цикл. Таков процесс жизни, который необратим и оттого особенно страшен. За пиком силы следует пик бессилия.

И с каждым новым восходом луны, по капле утрачивающей себя, Карл будет терять нечеловеческое зрение, с помощью которого способен видеть даже то, что скрыто. Постепенно станет утрачиваться резкость, четкость, острота — до тех самых пор, пока над головой не поднимется темная, слепая луна.

В тот сакральный миг волк полностью ослепнет вместе с нею.

* * *
Бессонница сделалась уже закономерностью, досадной закономерностью.

Она начинала оставлять на челе характерные следы усталости, насилу исчезающие поутру и категорически неприемлемые для премьера.

Сегодня же ко всем прочим причинам ночного бодрствования, будто и без того их было недостаточно, добавилась новая. Уже за полночь открыв заветную дверь спальной комнаты, Кристофер едва не лишился чувств прямо на пороге.

На низком стеклянном столике у изголовья кровати сияли белые лилии.

Весенние лилии так восхитительно ароматны — они просто созданы для украшения опочивальни. Но вот незадача — Кристофер с трудом переносил слишком сильные запахи. Конечно, аристократ всем сердцем любил лилии Ледума, но иногда любовь может сделаться невыносимой, не так ли?

За целый день приторно-сладкий аромат успел пропитать помещение насквозь, как липкий крем пропитывает слои торта. Тяжелый запах в ночи будил в душе какие-то тревожные, мучительные чувства, он въелся в стены и плотные портьеры, прилепился к драпировкам, просочился в нутро атласных подушек, в расшитые серебром полотняные простыни. Он был повсюду. Густой одуряющий запах этот будто прилип к коже, покрыл ее непроницаемой пленкой. Даже укрывшись с головой, Кристофер различал, как пряный аромат развязно лезет под покрывало, заползает под кожу, беззастенчиво проникает внутрь. Неясные волнения заполняли самые сокровенные глубины существа — и медленно, но неотвратимо растворяли, как смесь кислот растворяет металл. Невнятные, но совершенно неотвязчивые, ощущения не давали покоя.

Как известно, ярко-белая лилия являлась главным символом лорда Ледума. Изысканный и откровенный цветок был изображен на его вензеле, личном гербе и гербе города, а одна такая лилия всегда дивно цвела в кабинете правителя, придавая рабочей атмосфере малую толику раскрепощенности. Известно также, что символом лорда Аманиты считалась темно-красная, рубиновая роза.

И, как роза и лилия спорят меж собою за звание госпожи всех цветов, как рубин и алмаз соперничают за титул самого могущественного среди драгоценных камней, так испокон веку Аманита и Ледум яростно и самозабвенно делили власть над Бреонией.

Воистину, знаки и символы порой говорят громче слов.

Противостояние рубина и алмаза, пламени и льда. Извечное соперничество двух столиц… будет ли этому конец? Будет ли достигнуто равновесие?

Принесенные по приказу правителя, гербовые лилии очевидно символизировали его благоволение, что должно было, по-хорошему, обрадовать премьера до полусмерти. Но успевший близко узнать лорда аристократ не торопился с радужными выводами.

Если убрать подоплеку политического официоза, на языке цветов белая лилия означала связь с божественным и проявление его в человеке: чистоту, невинность и целомудрие. Это были общеизвестные, имеющие широкое хождение трактовки, а получившему отменное образование Кристоферу были знакомы и другие, не столь прекраснодушные и позабытые теперь смыслы. В древние времена лилия являлась олицетворением притворства и вероломности, порока, скрывающегося под маской добродетели и почти неотличимого от нее.

Была и другая версия, совсем невероятная. Издавна язык цветов использовали для тайного выражения чувств, в тех случаях, когда о них нельзя или нежелательно было говорить открыто. Возможно ли, что лилии — присланы от чистого сердца в качестве… извинений? Нет, уж в это совершенно невозможно поверить. Кристофер вдруг ощутил, как сердце болезненно сжалось в груди. После того, как правитель так долго изводил его своей холодностью, любой жест от него казался очередной какой-то насмешкой.

Так какое же значение имел в виду лорд Эдвард? Оставалось лишь теряться в догадках.

А может и вовсе, зря он задумался о языке цветов так глубоко, и правитель послал их лишь с тем, чтобы сообщить, что желает видеть официальную лилейную вышивку на одеждах своего премьера? Ну так он уже отдал все распоряжения портным.

Время приблизилось к четвертой страже: вот-вот начнется большой час быка. Нет, уснуть решительно не получалось. Да что там, просто находиться рядом с цветами не получалось: кровать утопала в их аромате. Жестокий, властный аромат этот скрывался под изысканным пологом, собирался под широким ниспадающим покрывалом из муслина. Ядовитые лунные лилии лишали разума. Ядовитые лунные гербы лишали воли, леденея прямо над его головой.

Вздохнув, Кристофер поднялся и накинул вечернее одеяние из черного шелка. Серебряная вышивка змеилась по тонкой ткани, длинные ажурные полы небрежно волочились за аристократом по полу, словно шлейф. Наборный художественный паркет из редких сортов дерева бессовестно скользил под ногами, как в лучших танцевальных залах. Мягкая обувь на каблуке позволяла в полной мере почувствовать легкость и невесомость, насладиться приятным ощущением свободы движения.

Достав металлический портсигар, одну за одной премьер курил тонкие, ломкие сигареты, кусая длинный янтарный мундштук. Снова и снова отдаваясь дурной привычке, пытался он перебить вездесущий аромат цветов горьким табачным дымом, кутался в его большие змеиные кольца, но всё напрасно.

Ночь уже пошла на слом, а Кристофер так и не сомкнул глаз и почти сошел с ума от головной боли; стало отчетливо ясно — нужно что-то делать.

Набухшие снежной белизной цветы светились в полумраке. Будто насмехаясь над его страданиями, они магнитом притягивали взгляд. Вытащив высокие стебли из прозрачной вазы, аристократ распахнул створки стеклянных дверей, которые вели на просторную террасу, и вышел из насквозь прокуренной спальни на воздух. Пронзительная ночная свежесть мгновенно протрезвила его, выветривая из головы привязчивый цветочный хмель и ноющую боль в висках. Однако, ощущение отравления осталось.

Вдруг, поддавшись внезапному порыву, Кристофер наклонился к перилам и охапкой выбросил злосчастные цветы наружу!.. с сожалением наблюдая, как они растворяются в темноте, споря в красоте со звездами.

Ночь оказалась удивительно светла, что было для Ледума редкостью. Абрикосовая луна висела над городом, хорошо обозреваемым с высоты дворцовых башен, и мягкий свет ее сочился сладостью. Серебряное свечение заливало город до краев, как черненую чашу. Наступила самая середина лунного месяца — пятнадцатые лунные сутки, священный час полнолуния. Скоро, совсем скоро луна пойдет на ущерб, но сейчас… пришло особое время. Мистическое время, когда влияние ночного светила на драгоценные минералы, да и на все субстанции, включая кровь, особенно сильно.

Большинство заклинателей в такие периоды испытывали небывалый душевный подъем и прилив энергии. Большинство нелюдей также становились сильнее. Кристофер же всегда бывал болен в эти дни. Тем не менее, против обыкновения, сегодня маг не ощущал ни лихорадки, ни слабости: внутри было светло и тихо, словно установилась наконец некая гармоничная связь, словно чей-то одинокий голос попал в унисон великому хору. Полная луна неспешно плыла по венам, восходя по скрытым меридианам к самым вершинам сознания. Полнолуние созревало и крепло. Полнолуние происходило в его крови.

Поддавшись гипнотическому очарованию светила, одинокий созерцатель и не заметил, как утекло время. От тяжелого дурмана не осталось и следа, но и сон как рукой сняло.

Премьер нервно повел плечами и пожалел, что не захватил с собой чего-нибудь теплого: весенние ночи обманчиво ласковы. Вот и теперь — неизвестно почему сделалось зябко. Нужно вернуться в комнату, улечься и попытаться уснуть.

Обернувшись, Кристофер вздрогнул от неожиданности и замер в потоке света. Красота бледного лица в обрамлении чёрных как смоль волос казалась театральной, почти невозможной — и гость его откровенно залюбовался этой контрастной красотой.

Лорд Эдвард часто посещал главу службы ювелиров в рабочем кабинете, но впервые снизошел заглянуть в его личные комнаты. Правитель явился совершенно бесшумно и молча стоял за его спиной, залитый тем же серебряным сиянием: пряди волос струятся, сатиновые лунные блики бесстыдно играют на них; молочно-белая кожа будто светится изнутри. Весенняя луна цветёт и надвигается.

Суверен Ледума не посчитал нужным обозначить своего августейшего присутствия. И только едва уловимое движение воздуха, легкий холодок, подобно слабому электрическому разряду пробежавший по кончикам пальцев аристократа, выдавал совершившееся перемещение.

Следовало немедленно склониться в глубоком поклоне. Однако, памятуя недавнюю свою нерасторопность и неприязненную реакцию лорда, Кристофер опасался, что подобного приветствия окажется недостаточно, чтобы исправить ситуацию и деликатно сгладить углы. А Кристофер был признанный мастер сглаживать углы.

Второй раз испытывать терпение лорда, и без того весьма короткое, аристократу совершенно не хотелось. А потому он решился немного нарушить регламент и простерся перед вошедшим в земном поклоне, по всем правилам складывая руки. Таким образом принято было выражать сожаление и просьбу даровать возможность исправить ошибки.

Это был традиционный поклон, соединённый с извинениями.

Так полагалось приветствовать лорда простолюдинам, если тем когда-нибудь доведётся попасться ему на пути. Такого ритуала потребовал лорд Октавиан Второй Севир от всех остальных правителей городов на приближающейся церемонии, где он должен вступить в права верховного лорда.

Так пресмыкается змея, не имея возможности когда-нибудь подняться с земли.

Это было уже не формальное приветствие — преклонение слабого перед сильным, демонстрация высшей, абсолютной степени покорности. И Кристофер в полной мере прочувствовал унижение этой позы, с благоговением касаясь лбом прохладного пола.

Глава службы ювелиров всегда чутко угадывал настроение лорда, и в этот момент проявить подчёркнутое раболепие показалось как нельзя более уместным. Кристофер опасался какой-нибудь внезапной сцены, новой вспышки гнева. В характере правителя с тревогой замечал он не только раздражительность и властолюбие, но и изрядную долю мстительности. Стоило однажды вызвать неудовольствие лорда, и вернуть обратно его расположение было практически невозможно, хоть и жизненно необходимо. О, как боялся он досадить своему божеству, потерять его переменчивую привязанность! В сердце своём возвел он тайный культ. В сердце, полном преданности и почти религиозного экстаза.

Однако, кумир его молчал. Кристофер был знатоком этикета и совершенно точно знал, что лорд удерживает его в позе покорности дольше, чем следует. Гораздо дольше, чем того предписывал устав. Ему уже следовало либо принять предложенный знак раскаяния, либо отказать, если тяжесть содеянного велика, и одних только извинений, даже самых почтительных, недостаточно.

Но правитель молчал! а неловкость и острота ситуации нарастали. И премьеру как будто слышалось — или только казалось — смутное дыхание стоящего над ним.

Утомившись от волнительного ожидания, Кристофер перестал отсчитывать про себя время и как будто даже привык к такому положению тела. Долго сохранять напряжение было физически невозможно: когда оно достигло апогея, когда растворилось вместе с последними осколками гордости, аристократ утонул в собственном смирении.

— Довольно.

Захлебнувшись этим голосом, он выпрямил наконец спину и с благодарностью принял протянутую лордом руку. А надо сказать, лорд нечасто подавал руку для поцелуя, и это, несомненно, можно было расценивать как знак его милости. И Кристофер очень надеялся, что повелитель Ледума действительно смягчился.

Угрожающе переливались на пальцах боевые алмазы — верные камни-убийцы. В поздний час лорд Эдвард был без «Властелина» и полностью безоружен, но с этими камнями он не расставался никогда. Прозрачные лезвия силы, лишившие жизни многих — после последнего инцидента касаться их губами являлось равносильным тому, что целовать плеть, которой был выпорот. Но таково было желание гостя, и Кристофер, забывая дышать, склонил голову и осторожно поцеловал опасные белые перстни.

Грани были остры и окрашены энергетикой крови. И привкус этой чужой крови оставался на губах, сладковатый, терпкий, тошнотворный. Казалось, еще немного, и губы тоже начнут кровоточить, порезавшись об убийственную остроту.

В глубине камней что-то шевельнулось. Чувствуя движение магической силы, Кристофер пришел в ужас, но не осмелился прервать поцелуй. Как всякий практикующий маг, он имел устоявшиеся предпочтения в минералах и почти всегда останавливал выбор на сапфирах. По природе своей синие корунды были совсем иными: благородные, спокойные… вовсе не такие нервные, своевольные и агрессивные, как их прозрачные собратья, которые вдобавок плохо поддавались контролю.

Алмазы осветились изнутри, чуть ярче, будто с любопытством. Должно быть, впервые за долгую службу их знакомили с кем-то, кого не требовалось убивать. Кажется, камни уяснили желание хозяина и запомнили слепок ауры того, которому нельзя причинить вред.

Это было первое прикосновение к живому человеку с тех самых пор, как ему была пожалована чёрная лента премьера. О, и как же истосковался он по прикосновениям. Не удивительно, что дыхание немедленно сбилось, а сердце отозвалось смущенным трепетом. И он целовал алмазные перстни и отдающие им жестокие приказы пальцы, целовал до тех пор, пока лорд, удовлетворившись, не отнял руку.

— Как дымно, — лениво замечает правитель, едва раскрывая рот. Четко очерченные губы плотно сомкнуты, что придает лицу выражение строгое и недовольное.

— Мне прекратить курить и табак тоже? — чуть слышно вопрошает Кристофер, обращаясь будто к самому себе.

Лорд, хмыкнув, глядит на него со смешанным выражением насмешливости и сомнения: уж не изменяет ли ему слух?

Поймав этот взгляд, премьер поднимается на ноги и опускает глаза.

— Что привело вас, милорд, в такую холодную ночь?

Глава 15, в которой ведут философские беседы и заглядывают в самих себя

Поразмыслив и немного уняв сердцебиение, Кристофер добавил, дабы не оставалось ни единого шанса оказаться понятым неверно:

— Ваш покорный слуга счастлив принимать вас — всегда, когда это угодно милорду.

— Разве? — скупо проронил правитель, глядя на него со строгостью, скорее всего напускной, но в два счета заставившей сердце вновь начать колотиться. — Как я погляжу, ты был увлечен луной.

Темные волосы аристократа, всегда аккуратнейшим образом уложенные и схваченные бантом, в этот миг падали свободно, блестящим каскадом рассыпаясь по плечам. Застать Кристофера в подобном виде можно было разве что перед самым отходом ко сну. Сейчас же… негоже оставлять волосы распущенными и выглядеть небрежно пред августейшим гостем. Досадуя на случившуюся неловкость, мужчина потянулся было собрать их, но правитель только поморщился.

— Оставь как есть, — он отрицательно покачал головой.

Что и говорить: не очень-то уместно приводить прическу в порядок сию же секунду, учитывая, что и шелковые одежды премьера весьма далеки от стандартов официальной аудиенции.

— Прошу извинить меня, милорд, — глава службы ювелиров смущенно отвел взгляд. — Мне не спалось, а город прекрасен, как сказка, в сакральную ночь. Но вы, разумеется, затмеваете собою и солнце, и полную луну, взошедшие одновременно.

От пышной метафоры лорд Эдвард демонстративно закатил глаза.

— Такая любовь к изящной словесности, — вполголоса заметил он, — наводит на мысли, что ты метишь не в политики, а в поэты.

Аристократ виновато развел руками, про себя оценивая последствия возможных вариантов ответа.

— Милорд склонен к снисходительности, — с кроткой улыбкой возразил премьер. Кажущаяся сущей безделицей лёгкая светская беседа заставляла с осторожностью подбирать обороты. — Напротив — мне следует просить прощения за косноязычие, ибо в присутствии вашем я теряю слова.

Кристофер, конечно, лукавил: относясь к самой верхушке правящей элиты, он получил первоклассное образование и был, в частности, выучен искусству риторики и стихосложения. В конце концов, вовсе не благодаря красивым глазам сделал он стремительную блестящую карьеру.

Если бы такова была воля его покровителя, аристократ вполне мог бы служить Ледуму и на литературном поприще. Но лорд Эдвард уделял преступно мало личного внимания искусствам, предпочитая экономику и большую политику, периодически выливающуюся в маленькую победоносную войну.

— Дипломат не может позволить себе роскошь косноязычия, — спокойно парировал он, смерив собеседника оценивающим взглядом. — Может, напрасно я возложил на тебя надежды?

Кристофер прикусил язык. Туше! — эту маленькую словесную пикировку он проиграл.

Проиграл быстро и вполне ожидаемо, ибо кто в своем уме решится превзойти лорда Ледума?

— Возьму на себя смелость предположить, что милорд недоволен ведением дипломатической переписки?

— По правде сказать, придраться здесь не к чему, — правитель усмехнулся. — Даже слишком красиво, на мой вкус, для сухих официальных бумаг. Будь осторожен: начитавшись высокой поэзии, жить в грубом прозаичном мире становится совершенно невозможно, ведь так?

— Поэзия — не слова на пыльных страницах книг, — учтиво заметил премьер, — она пронизывает все сферы жизни. И в привычный регламент возможно привнести малую толику красоты.

Кристофер действительно старался разглядеть проявления красоты во всем. Он был уверен — в противном случае, задавленные рутиной, смятые бесконечно повторяющейся обыденностью, люди быстро превращаются в отработанный материал. Шаблонный мир нестерпимо скучен — и одновременно смертельно опасен: он побуждает остановиться в развитии. Чтобы избегнуть застоя, всякое дело следует совершать так, чтобы захватывало дух, а сердце исполнялось жгучим ощущением восторга. Чувствовать близкий предел и знать: лучше ты не сможешь… по крайней мере, сегодня и сейчас.

— Я тоже предвзят на красоту, но в океане серости ее капля, — правителя не слишком-то увлекали философские речи, а потому он незамедлительно и довольно резко сменил тему: — Ответь мне, как долго еще ты сможешь пребывать на грани?

Кристофер с легким беспокойством всмотрелся в точеные черты лорда-протектора, но на сей раз, увы, ничего не сумел прочесть в бесстрастном, непроницаемом выражении лица. Что-то изменилось в поведении его покровителя. Премьер чувствовал это изменение так остро и ясно, как чувствует пес малейшие нюансы в настроении хозяина. Жизненная необходимость и годы наблюдений выработали в нем этот, бесспорно, полезный навык. Обладая им, находиться рядом с правителем было не так уж и сложно: лишь неотрывно следуй за изменчивой кривой его мысли да предугадывай желания — прежде, чем те облекутся в жесткую форму приказов.

Конечно, далеко не всегда этот трюк удавалось проделать без просчетов.

— Меня привлекает то, что находится за ней, милорд, — осторожно уточнил премьер, решившись преступить границы предписанной сдержанности. — То, что спрятано за горизонтом. Или хотя бы возможность подобраться к нему вплотную — так близко, как только возможно.

— Многих будоражит запретное, — пожал плечами лорд Эдвард, приблизившись на совсем небольшой шаг. Ослепительная тьма его глаз завораживала. Тьма отсвечивала призрачной синевой, сбивая границы между черным и белым, ложным и истинным. — Но немногие на самом деле готовы встретиться с ним лицом к лицу.

О, Кристофер мог бы добавить — и еще меньше тех, кому известно кое-что важное: встретиться лицом к лицу недостаточно. Предельно близкое на самом деле — недосягаемо; это максимальный, непреодолимый рубеж удаления. Луч вселенной замыкается в круг — в точке, которая есть одновременно и начало, и конец. Быть предельно близким к полюсу значит быть разделенным с ним целой вечностью, значит стремиться к недостижимому.

Он мог бы сказать всё это, но промолчал, и лорд неторопливо продолжил свою игру в шарады:

— Обратная сторона луны всегда сокрыта от любопытных глаз, утопая в непроглядной тени.

— Тень пугает, мой лорд, — выдохнул в ответ аристократ, — но формирует объем и придает акценты. Именно тень очерчивает силуэты и контуры, а светлые стороны гораздо выгоднее выглядят на фоне темных. И существуют ли вещи, безусловно светлые или темные?

Он вновь замолчал, не договорив, что мир не исчерпывается взаимоисключающими характеристиками. Как и живущие в нем по случайной прихоти судьбы, многогранные, многомерные, но страшащиеся познать себя, взглянуть внутрь… и обрести нечто большее. Печально, когда душа стиснута условностями.

— Это опасные мысли, Кристофер, которые приводят к опасным выводам, — тихо отчеканил маг. — Стоит ли игра свеч?

От одного звука его голоса сознание уплывало куда-то, словно от дымного глотка опиума или крепчайшего алкоголя.

— Подобно древнему дракону, милорд, вы говорите сегодня загадками, — повинуясь взятому им тону, церемонно отозвался Кристофер, отступая на такой же крохотный шажок. — Осмелюсь ли я разгадывать их?

— Если осмелишься, ответы останутся меж нами, — ласково посулил лорд, предостерегающим жестом запрещая двигаться. Фаворит его послушно остановился. — Так какие же тени скрываются в твоей душе?

Правитель стоял лицом к террасе. В глазах его отражались полные луны — слишком томные для невинной весенней ночи.

Премьер не успел ничего произнести. Любые сомнения разбивались как волны об острые камни этих глаз.

С острых камней беспомощно опрокидывается он в лунные озера, захлебывается чернильной, чуть кровавой водой. Едва впустив, полынья немедленно стягивается, смерзается прямо у него над головой, отрезая пути отступления. Здесь царит зима.

А бледные луны всё так же искрятся, беззаботно покачиваются в ночной воде, горные озера заполнены до краев пронзительной, сводящей зубы свежестью. Жестокая судорога жгутом скручивает конечности одинокого пловца, готового пойти ко дну.

Мгновение не застыло, но растянулось, продолжая длиться и длиться, и казалось, не прервется уже никогда.

Намотав на руку статусную ленту, правитель вынудил молодого аристократа склонить голову и проследовать вглубь комнаты, на коротком поводке утягивая на соблазнительно прикрытое полупрозрачным балдахином ложе.

Кристофер молча потянул за витой шнурок, позволяя плотному внешнему пологу упасть. Глава службы ювелиров не имел привычки опускать его, так как питал неприязнь к замкнутым пространствам, напоминающим клетки, но сегодня это показалось ко времени. Завеса из нанизанных на нити бусин отозвалась деликатным шорохом, смыкаясь за его спиной, и, поймав многозначительный кивок правителя, аристократ шагнул за ним в муслиновое облако внутреннего полога. Не чинясь, милорд уселся на край широкой кровати, прямо в ворох смятых бессонницей серебряных простыней. Разумеется, премьер не смел заходить так далеко и почтительно опустился на пол подле его стоп, замерев, точно под гипнозом.

Положив ладонь на затылок, беловолосый принудил его податься навстречу — и по-хозяйски уложил голову приближенного себе на колено. Унизанная перстнями рука лениво коснулась щеки, по скуле соскользнула под подбородок, заставляя поднять на него глаза и постоянно искать зрительного контакта. Добившись этого, узкая длань лорда продолжила было свое самовольное путешествие, медленно очерчивая грациозную линию шеи, но там и остановилась: пальцы властно оплели горло.

С совершенно обыденным видом проделав всё это, заклинатель опустил на свою жертву нечитаемый взгляд, ощущая, как пульсирует под его пальцами кровь, как движется сильно и ритмично, разнося по важнейшим артериям гулкие, встревоженные удары сердца.

От этого взгляда Кристофер вздрогнул, как от разряда электрического тока, так и не сумев удержать судорожный, прерывистый вздох, — словно опасался, что воздуха может не хватить. Голова слегка закружилась. Но, принужденный к неудобной позе, он продолжал всё так же преданно глядеть в глаза своему божеству и не мешал тому смаковать ничем не разбавленную медовую сладость власти. Такую приторную что, в конце концов, она начинала горчить, и щипать язык, и холодить нёбо… и, черт возьми, бесстыже пьянить их обоих.

Как известно, лорд-защитник питает слабость к тотальному контролю, а значит, следует удовлетворить его особые пристрастия. Все эти правоподтверждающие жесты — их нужно просто стерпеть. Хорошо изучив характер своего высочайшего повелителя, Кристофер не питал излишних иллюзий: тот всё равно сделает с ним, что хочет, возьмёт своё — угрозами или силой, так почему бы не отдать ему это по доброй воле, сохранив достоинство? Лошадь можно заставить слушаться словом или кнутом: так или иначе, итог один. Разве не закономерно при таком раскладе желание подчиниться?

Кристофер боялся кнута и предпочитал не доводить дело до насилия. Лишние слова, метания, крики — сопротивление может только раззадорить. Сопротивление вынудит правителя впасть в раж и наказать его, как наказывают шпорами непонятливое животное. Как жестоко наказывает он за малейшую провинность всех, кто по долгу службы имеет с ним дело, держа в ежовых рукавицах весь высший свет Ледума.

Премьер же должен выполнять свой долг безупречно, быть источником удовольствия, а не раздражения. В конце концов, его должность предполагает такие обязанности.

Однако, дышать становилось всё труднее, перед глазами уже расплывались разноцветные пятна. Хоть лорд-защитник и едва сжал пальцы, а рука его была тяжела.

Хвала богам, правитель хорошо знал, как далеко может зайти. Не дожидаясь, пока приближенный на его руках потеряет сознание от недостатка кислорода, заклинатель разжал хватку. Кристофер тут же низко опустил голову, скрывая сбившееся дыхание и невольно охвативший сердце страх. Страх, мелькнувший в прозрачных глазах слишком отчётливо, чтобы правитель мог его не заметить.

Но лорд не остался равнодушным, проведя это маленькое испытание смирению: безропотное принятие его воли наполнило душу ни с чем ни сравнимым удовольствием.

— Мой повелитель, — чуть слышно обратился глава службы ювелиров, с усилием выровняв наконец дыхание. — Дозволено ли вашему покорному слуге дотронуться до августейшего лорда-защитника Ледума?

Конечно, для этого следовало испросить разрешения. Одно дело, когда правитель касается сам или приказывает сделать что-то — подобное считалось выражением милости и расположения, получив которые, полагалось выразить благодарность и не просить большего. Совсем другое дело — проявить собственную инициативу. Этакая дерзость была, естественно, строго запрещена и в обычной обстановке предусматривала высшую меру наказания.

— Да, — кажется, правителя позабавила столь официально оформленная просьба — в условиях столь вызывающе неформальных. В ответе его прозвучала улыбка. О, как хотел бы Кристофер на самом деле увидеть эту улыбку, вызвать ее, но жестокие, бледные линии губ складывались в лучшем случае в усмешку, а обыкновенно — в усталую или недовольную гримасу. — Я дозволяю.

Впрочем, всё же знал он один проверенный способ заставить эти губы расслабиться.

— Счастлив служить милорду.

С восторгом и страхом ребенка, которому выпал шанс погладить дикого зверя, он немедленно воспользовался разрешением, оставляя на белых одеждах длинные дорожки поцелуев.

Лорд Эдвард чуть переменился в лице. Он снова удивлен смелости и порывистости начатой с ним игры. Подумать только, на коленях перед своим божеством — но на лице столько подлинного, природного достоинства, столько гордой красоты, что чистым поклонением этим хотелось любоваться, как произведением искусства, как дорогим украшением.

Что и говорить, царственная манера держаться — заслуженное наследство древней крови. В эту самую минуту правителю вдруг вспомнился отдаленный предок молодого аристократа, благородное лицо которого уже почти истерлось из памяти.

И кто бы мог предположить, что так причудливо свяжутся нити судьбы.

Кристофер действительно знал толк в удовольствиях: в тех из них, которые можно было купить. Для лорда он мог бы восстановить в памяти и воспроизвести любое обслуживание, с каким ему доводилось сталкиваться в клубах развлечений, любую изощренную технику… но всё казалось не тем, что нужно. Никогда прежде не случалось ему так по-настоящему интимно, так доверительно касаться кого-то — руки подрагивали. После бешеного галопа его бедное сердце замерло и, кажется, пропускало удар за ударом.

Правитель и сам был более чем искушен: вряд ли стоит рассчитывать удивить его чем-то, помимо искренности. Подумав о тех людях, что угодливо раздвигали перед лордом Ледума ноги, Кристофер почувствовал болезненный укол ревности и презрительно поджал губы. Их было немало, но всех влекло высокое положение, титул, а не подлинное величие личности.

Нечасто возможно оказаться так близко к лорду-протектору. Пользуясь моментом, премьер позволил себе осторожно всмотреться в строгий лик своего божества: агрессивная красота его пронзала сердце, как клинок. Породистые, чёткие линии скул, непроглядно-черные глаза, подобные черным звёздам. Волосы смутно мерцают в темноте, прозрачные, как лёд, чистые, словно белая яшма. Драгоценные волосы, до которых так хотелось дотронуться, но Кристофер знал, что подобное недопустимо: ему никогда не позволят подняться с земли и протянуть к ним руки.

Лорд Эдвард задумчиво поглядел на своего фаворита. О боги, да мыслима ли вообще подобная деликатность, будто тело его — святыня из хрусталя? Однако, новизна впечатлений неожиданно захватила и увлекла. Никогда не думал правитель, что столь невинные прикосновения и поцелуи сквозь одежду могут ощущаться настолько бритвенно остро, настолько чувственно и нежно. Наверное, дело здесь было не форме, а в содержании.

…Первое робкое тепло ненароком просочилось в безупречную белизну дня. Кажется, хрупкая весна оказалась сильнее зимы, лютой, казавшейся бесконечной зимы, конец которой все-таки пришел.

И прожита эта зима, прожита до самой последней минуты — он больше не войдёт в неё. Старый лед ломался, трескался и сходил; постепенно стаивала стылая корка, незаметно утекала в песок.

На поверхности ледяных озер показались остовы давно утонувших кораблей.

Сердце, подобное омуту со стоячей водой, сердце, которое не назовешь чутким… сердце, скованное холодом, вдруг всколыхнуло застенчивое дыхание весны.

Вот уже двадцать лет нет Лидии. После смерти примы не думал он, что с тем же чувством сможет на кого-то другого надеть статусную черную ленту.

Он ошибался.

В груди сделалось тесно: будто шевелится внутри какое-то неясное, смутное волнение. Не от плотских ласк, пусть и изысканных, не от того, что он может телесно обладать этим удивительно красивым человеком. Премьер отличается исключительной красоты наружностью, с этим не поспоришь. Но людей — и нелюдей — что принадлежат ему, было достаточно в большом Ледуме; среди них несложно найти и лицом привлекательных настолько, чтобы удовлетворить самый взыскательный вкус и любовь к прекрасному. Здесь же таится нечто другое, будто выходящее за пределы потребностей тела. Что-то, наполненное иным цветом, окрашенное в иной тон. Как глоток терпкого вина посреди унылой трапезы, как неожиданный яркий штрих в бесцветной серости зимы.

Привычная плотская любовь, преходящее увлечение, порыв… забава?.. нет, он был намного больше всего этого.

Глава 16, в которой снова черпают силу полной луны

На протяжении многих десятилетий лорд-защитник Ледума получал от подданных один только страх — и устал питаться этим холодным страхом.

Страх тянулся ему вослед длинным тяжеловесным шлейфом, липкой паутиной чужих переживаний, мыслей, слов, которые тысячи и тысячи людей день за днем устремляли к нему, как молитвы. Все эти беспрерывные эманации мало-помалу изменили природу беловолосого заклинателя, изменили саму его ауру, сделав ее формы необыкновенно острыми и устрашающими.

Подобно живому божеству, подобно древнему дракону, правитель вкушал нектар человеческого поклонения и в конце концов сделался его заложником. Отныне одно только появление лорда-защитника Ледума вселяло ужас в сердца, и те вновь и вновь отдавали эмоции, питая его той же самой энергией: страх перед ним нарастал, как снежный ком.

В целом, правитель отнюдь не был против такой мощной подпитки. Но как же тягостна, как удушлива темная энергия страха.

Конечно, Кристофер тоже боится его, но не только страх стынет в прозрачных глазах. Вкупе с привычным страхом в сердце аристократа как будто дышит какое-то трогательное, кроткое доверие. Доверие, которое отчего-то хочется оправдать. Хоть в глубине души лорд Эдвард и знает, что не сумеет этого: ненавидя постылую энергию страха, он уже не может на самом деле без нее обойтись.

И разве не прекрасен Кристофер даже в своём страхе, являя собой образец безупречной преданности?

По широкому поясу из белой парчи вьется узор серебра. Уже принявшийся было развязывать его молодой аристократ вдруг замер на середине движения — на бледном лице проступил тревожный румянец. Как этим тугим поясом, сердце его было связано красивым, счастливым послушанием. Но правитель спросил, какие тени скрываются в его душе, а он ничего не ответил. Был ли то риторический вопрос?

Кристофер и вправду желал бы, чтобы меж ним и его лордом не было впредь никаких недоговоренностей. В этот самый миг аристократ готов был открыть всё, что есть у него на сердце, поведать без утайки все секреты, которые только спросит с него его покровитель.

Видят боги, он больше не хотел хранить секреты.

— Милорд, могу ли я отнять несколько минут вашего внимания? — не выпуская из рук серебряный пояс, приглушенно обратился глава службы ювелиров. — Мне нужно признаться вам кое в чем.

Лорд Эдвард вздрогнул: в такой момент Кристофер собирается пуститься в какие-то таинственные откровенности?

Ох и неприятные же ассоциации рождало у него это нежелательное намерение. Практически дежавю: помимо воли всплыл в памяти давний неловкий разговор с Лидией, начинавшийся точно так же, один в один. Из-за чертовых белых одежд он что, похож на священнослужителя былых времен? Почему всех так и тянет исповедоваться в грехах, которых он вовсе не желает знать?

Как ни крути, а ничего хорошего из этого отродясь не выходило. Излишняя честность — опасна и достойна только сожаления.

— Довольно с меня признаний, — раздраженно пробормотал заклинатель и, протянув руку, просто-напросто запечатал собеседнику рот.

Тотчас распознав пролившийся в словах холод, аристократ поступил, как и полагается превосходно вышколенному слуге: заметив перемену в настроении гостя, он заметно упал духом, но не посмел настаивать. Однако, неприязненная реакция лорда определенно спасла его от рискованной тяги к искренности, свойственной многим возвышенным натурам и погубившей когда-то Лидию.

Помедлив, лорд Эдвард продолжил, глядя на него в упор с неопределенным выражением:

— Я хочу слушать твой голос, даже если слова твои — ложь, — темные глаза чуть сузились, однако тон остался спокойным. — Ты будешь рядом до тех пор, пока говоришь то, что я желаю слышать.

До тех пор, пока нежное сердце напоминает цветок, который так и хочется сорвать. Нет, лорд не желал знать ничего сверх этого, не желал знать ничего, что могло бы привести к разочарованию. Это единственное правило фаворита, которое не следовало нарушать.

Спеша подчиниться воле правителя, Кристофер приник губами к зажимающей ему рот ладони.

— Простите меня, — сокрушенно произнес аристократ, пытаясь выровнять голос и спрятать дрожащее в нем огорчение от допущенной ошибки. Наконец оставив в покое пояс, он сложил руки в молитвенном жесте. — Подобного более не повторится.

Кажется, лорду Эдварду пришелся по душе такой ответ.

— Продолжай, — ободряюще мягко велел было он, как вдруг роковая случайность окончательно разрушила приятные обещания этого позднего рандеву.

Прорезав ночную тишь, за окнами взревел гром.

— Что за черт, — рявкнул лорд, и лицо его исказила гримаса ярости — разительный контраст по сравнению с расслабленным выражением каким-то мгновением ранее.

Следующая произнесенная заклинателем фраза оказалась сплошь непечатной, так что Кристофер аж зажмурился от ее вызывающей грубости и мигом вернулся с небес на грешную землю.

Без церемоний оттолкнув приближенного в сторону, лорд Эдвард кинулся к выходу на террасу. Проклятье! Судя по всему, не только он один воспользовался изобильными ресурсами полнолуния для проведения ритуала.

Ничего не понимая, премьер растерянно обернулся вслед правителю, и уже в следующую секунду воочию узрел причину внезапно охватившего его бешенства.

Черной стеной на Ледум обрушился дождь.

Капли косыми росчерками заполнили воздух; мрачное небо, казалось, потемнело еще сильнее от продолжающих сгущаться грозовых туч, которые в один момент сокрыли луну. Увы, то был не обыкновенный ливень, к которому жители города уже сделались привычны. Как и лорд Эдвард, Кристофер сразу же угадал в нем искусственную природу, разглядел быстро остывающие следы мощной, филигранно исполненной магии.

Ночной дождь был вызван руками человека!

Принимая в расчет особенно неустойчивое состояние погоды в Ледуме, такое вмешательство было строжайше запрещено и чревато экологической катастрофой. Попытки же ликвидировать последствия спровоцируют еще большее раскачивание и без того нарушенного природного баланса.

Разрушить хрупкое равновесие легко, на восстановление же могут уйти годы.

Однако, как бы ни был талантлив неведомый заклинатель, а вызвать дождь такой силы извне невозможно: сторожевые башни не пропускали внутрь никакой магический импульс. Это означало только одно — дерзнувший преступить запрет правителя Ледума притаился где-то здесь, в его обожаемом городе.

Риск, расходящийся с представлениями о нормальности, даже самыми запредельными.

Не сразу Кристофер осознал весь ужас происходящего. А когда смог наконец осмыслить, без слов закрыл лицо руками, мечтая незаметно исчезнуть, раствориться, оказаться где угодно, только бы не стать свидетелем праведного гнева правителя, который последует неминуемо, как рассвет.

И в самом деле — высокая волна гнева в мгновение ока захлестнула и переполнила чашу его сердца. Магическая энергия живо проклюнулась из алмазов, прорастая белесыми стеблями силы, словно набухшие соком весенние почки: диковинные узоры стремительно оплетали ауру боевого мага. Яркой вспышкой развернулось защитное силовое поле. Драгоценные камни моментально включились в работу, и вот уже всю комнату целиком заливает испускаемый ими холодный свет.

Кристофер сразу понял, что видит пред собою: боевое неистовство, которого давно уж не замечали за правителем. Глава службы ювелиров худо-бедно научился переживать дикие вспышки раздражения, свойственные лорду Ледума в обычной жизни, но как справиться с этим?

Находиться в спальной комнате стало смертельно опасно.

В этот миг Кристоферу, конечно, хотелось бы защитить себя, но гораздо больше того — защитить самого лорда от гнева, впустую растрачивающего ментальную энергию, изнуряющего, разрушающего его сердце до основ. Беловолосые рождены для битв и склонны давать волю неконтролируемой ярости, иногда даже за пределами поля боя — что и случилось. Хоть в данном случае премьер Ледума хорошо понимал и всеми фибрами души разделял этот гнев: кто-то посягнул на святая святых, посмел осквернить заветный город, любимое детище лорда!

Камни чувствовали ярость хозяина и были готовы атаковать немедленно, но не видели цель.

Истинная цель была сокрыта где-то там, в лабиринте ночных улиц, и ее еще нужно было отыскать. В личных покоях же, кроме Кристофера, более не было никого. Осознание вариантов развития событий вызывало инстинктивное желание ринуться прочь из опочивальни, но умом премьер понимал — и пытаться не стоит. Почуяв движение, алмазы обязательно атакуют и в два счета убьют его.

Холодное бледное пламя стояло стеной. Колыхалась слепая ярость, за которую лорда Ледума и прозвали белым демоном. Это было состояние полной утраты контроля, состояние, в котором не осознаешь себя, а сила высвобождающейся ментальной энергии сметает всё на своём пути.

Белый демон во всей его красе — вот то, чего аристократ не хотел бы наблюдать воочию никогда, никогда. Рассудок беловолосого затмился, пав под натиском ярости: гнев исказил черты лица и превратил его в маску из резких теней. Кристофер в жизни не видел ничего страшнее этого лица. Он рассмотрел лишь краешек силы боевого мага, но и того было достаточно, чтобы понять весь размах бедствия.

Столкнувшись с демонической ипостасью заклинателя, любой обратился бы в бегство или оцепенел от ужаса, но Кристофер отлично знал, что обе стратегии погубят его. Тише всего в самом центре урагана, безопаснее всего — рядом.

Алмазы не атаковали, но активные излучения их уже сами по себе были губительны для всего живого, а прежде всего — для человеческой психики. Хвала всем богам, лорд защищён мощной подавляющей аурой; Кристофера же излучения пронизывали насквозь, не встречая преград.

Он осторожно поднялся на ноги, чувствуя, как раскалывается голова, как сумасшедшие излучения алмазов прошивают волокна мышц до кости. До лорда всего-то несколько шагов… слишком далеко. Перед глазами заплясали хороводы звёзд.

Не в силах сохранять нормальное положение тела, аристократ согнулся пополам и, кое-как переступая ногами, насколько было возможно приблизился к заклинателю. Поднял руку и, замирая от ужаса, погрузил ее в белое сияние. Защитное поле алмазов на миг замерло и — упруго подалось, позволяя проникнуть внутрь пульсирующего, переливающегося серебряными лентами кокона. Вне себя от радости, аристократ бросился на колени и провинившимся котёнком прильнул к ноге владельца, уткнувшись лицом в бархатистую белую шагрень высокого сапога.

Правитель не обратил на это никакого внимания: будто не заметил, но зато и не отстранился. Вдохновившись нейтральной реакцией, Кристофер чуть выпрямил спину и, в поисках заступничества, приобнял заклинателя за пояс.

Вокруг плескалось жуткое живое серебро.

Лорд был не в себе, но, к большому счастью, алмазы и в самом деле запомнили его и на сей раз не тронули. Подумать только, легендарные алмазы-убийцы не причинили вреда! Должно быть, правитель поставил жесткие установки относительно него, после недавнего случая в кабинете.

Оказавшись в относительной безопасности, премьер невольно залюбовался сияющими в белых перстнях камнями, из которых направляющая воля боевого мага без жалости выжимала энергию. К ярости, к резкости правителя Ледума всегда примешивалась трепетная нотка удовольствия, Кристофера же пугали любые проявления силовой агрессии. И почему же страшное неистовство это так застит ему белый свет? Несмотря на то, что утонченная душа аристократа всегда сторонилась грубости, решительно отвращалась от насилия, что-то неудержимо влекло его к лорду, и тот был желанен — желанен именно в этом качестве. Парадокс, но именно яростной своею силой был он притягателен, как сам бог, а точнее — как демон.

Но ярость иссушала его сердце, и ярость нужно было остановить.

— Лорд Эдвард, — по имени тихонько окликнул Кристофер, приподнявшись и как можно осторожнее потянув его за рукав. И, осекся, тотчас поправившись на официальное: — Лорд-защитник!..

Звук голоса возымел какое-то магическое действие: заслышав его, белый демон повел головой и мрачно глянул вниз. Приближенный весь дрожал у его ног, подобный хрупкой стрекозе, которая трепещет крыльями, доверчиво опустившись на ладонь. Небрежно наброшенное шелковое одеяние распахнулось и благополучно сползло с левого плеча, открывая взгляду изящные очертания.

Так что же это, доверие — или все-таки страх? Для страха имеются основания, но чем оправдать доверие?

Или всё это — не более чем самообман?

Тесно прижавшись к его бедру, молодой аристократ терпеливо ждал, пока боевой маг придёт в себя.

Глаза заклинателя приобрели осмысленное выражение. Неожиданно почувствовал он какой-то ресурс, с помощью которого мог обуздать самозабвенный гнев. Безумие это длилось, кажется, целую вечность, а в реальности — какие-то считанные минуты.

— Хватит скулить, — глухо сказал он и с ленцой коснулся чуть приоткрытого рта.

Кристофер замолк и без слов принял новое хозяйское прикосновение, на сей раз не отстранённо-формальное. Сияющее жидкое серебро перестало уже стекать с кончиков пальцев заклинателя, но они всё еще были холодны, как лед. Своим дыханием отогревая белый мрамор этой руки, Кристофер послушно разомкнул уста, уступая чужому желанию играть с ним, как вздумается; впуская внутрь чужие пальцы и позволяя своему божеству делать всё, что только придет в голову. Нет, он не смел помешать этим пальцам свободно бесчинствовать, лаская их так изощрённо, так старательно, как только способен, пока страшная гримаса, наконец, окончательно не сошла с лица правителя.

Лорд Эдвард смотрит на него с выражением утомленным, пресыщенным даже, но вполне благосклонно, любуясь чувственным изломом линии рта. Этой доверчивой слабости он почти не может противостоять. На какой-то один миг правитель хочет сделать его своим маленьким секретом, спрятать, сохранить от чужого зла и, если получится, даже от зла, которое скрывается в его собственной душе.

Но возможно ли это? И всё же — тревожит, не оставляет в покое дурное предчувствие беды.

Мягко отстранившись, лорд Эдвард направился в сторону стеклянных дверей. Едва открыв их, заклинатель нахмурился и плотно сжал губы, немедленно пожалев о том, что сделал. Шаги его на миг застыли.

То был не совсем дождь, как подумалось было вначале. Ритмичные стаккато падающих капель заполнили повисшую тишину, но это было еще не всё: вместе с холодным ночным ветром в комнату ворвался очень специфический, легко узнаваемый запах. Запах резко ударил ему в нос, пробуждая в жилах пламень драконьего золота.

Кровь!

Прохладный воздух наполнился запахом свежей крови.

Это только слово, что «свежей», на деле же никакой свежести и в помине не осталось. Неведомый заклинатель в один миг обратил воду в кровь, и свежесть весенней ночи сменилась терпким гемоглобиновым ароматом.

Кристофер тоже почувствовал нечистый запах. Глаза его расширились: на радость церковникам Аманиты с небес на них лилась не вода… Да, вовсе не привычная, пусть и отравленная химикатами вода. Премьер Ледума не удержался от гримасы отвращения: этот стойкий, вызывающе животный аромат, похожий одновременно на запах сырого мяса и на кисло-соленый запах ржавой воды, вызывал у аристократа едва сдерживаемый рвотный рефлекс. Однако, сложно было не признать высокое мастерство автора фокуса. Чертов маг, способный на подобное, должен быть весьма искусен и иметь в распоряжении могущественные камни первого порядка.

Его непременно нужно найти и схватить.

Стремительным шагом лорд Ледума вышел на открытую террасу и пристально вгляделся в ночь. Титульные белые одежды на глазах начали намокать и окрашиваться пурпуром, будто диковинные красные цветы расцветали на них один за одним.

Как символ праведного гнева Изначального, на город греха низвергались потоки сумеречной крови.

Глава 17, в которой предаются противоречивым страстям

Видя, что произошло с Церковью в Ледуме, уцелевшие священнослужители Аманиты и остальных городов конфедерации вынуждены были действовать сообразно изменившимся обстоятельствам.

После длительных кровопролитных конфликтов с магами, двух расколов и окончательного падения авторитета Старой Церкви, святым отцам пришлось смириться с тем, что отныне они влачат жалкое существование в полном распоряжении лордов. Пытаясь заручиться поддержкой власть имущих и хоть как-то улучшить своё положение, главные церковные идеологи радикально пересмотрели древние тексты, изменив официальные трактования в угоду нуждам заклинателей.

Как это часто бывает, учение раскололось в самом себе, распавшись на дух и букву.

К каноническим Песням Белой Книги добавился целый ряд более поздних апокрифов с поучениями и наставлениями в мирской жизни, а также с подробнейшими, неукоснительными для исполнения инструкциями. По сравнению с классическими толкованиями современное учение было значительно ужесточено: стараниями нынешних святых отцов Изначальный постепенно превратился из любящего Создателя в беспощадного Судию, без жалости наказывающего за проступки. Основной идеей новой церковной доктрины стало обязательное страдание, основной целью — смерть во искупление грехов, смыть которые отныне допускалось только кровью.

В общество Аманиты, и без того тяготеющем к чопорности и подчеркнутой религиозности, нередкими явлениями сделались Акты веры — театрализованные и полные фанатизма представления, включавшие в себя торжественные массовые шествия, богослужения, выступления церковных пропагандистов, а также публичное покаяние грешников. Для взращивания и поддержания в населении должного религиозного пиетета, в конце сего богоугодного действа проводилась эффектная церемония четвертования, а при стечении особенно большого количества зевак ее заменяли на гораздо более медленную и красочную казнь тысячи разрезов. Жертвами обыкновенно становились Искаженные, в отсутствие нелюдей в одиночку несущие тяжкое бремя ереси.

От старой практики принародного сожжения на костре в какой-то момент и вовсе было решено отказаться, как от неистинной, заменив ее кровавыми ритуалами. Таким образом, очистительный огонь остался вотчиной обособившейся Инквизиции, а Новая Церковь узаконила теорию об искупительной силе крови. Теперь спасение заблудших душ обязательно должно было происходить через кровопролитие.

Неудивительно, что после столь удачной актуализации учения Белой Книги простых смертных трясло от ужаса при одном только упоминании имени Изначального, а толпа моментально подхватывала громкие лозунги проповедников, призывающих громы небесные на головы жителей Ледума и персонально лорда Эдварда — именуемого религиозными фанатиками не иначе как белым демоном.

Кристофер искренне недоумевал, как после подобного обращения к дикости в столице язык поворачивался возводить напраслину на просвещенный Ледум и его суверена. Конечно, аристократ понимал подлинные причины, но сердце его было уязвлено несправедливостью этих обвинений. Власти нашли для населения отдушину — удобный и безопасный выход агрессии, которая неминуемо скапливается в озлобленных угнетением, скованных страхом душах. Так Ледум был признан мрачным обиталищем греха, источников всех бед и несчастий человечества, фактически официальным представительством ада на земле.

И вот, как ни смешно признать, сбывались наяву зловещие пророчества святых отцов. Город кровоточил.

Происходящее с трудом укладывалось в голове. Кристофер встал на ноги и с отвращением передернул плечами, почувствовав себя эмбрионом в тесном чреве матери — скользким, липким, беспомощным. На душе и мутно, и муторно. Какой же эффект всё это произведет на горожан? В Ледуме частенько шли дожди, но вот кровавых до сих пор не бывало. Как бы ни приключилась поутру ненужная паника.

Однако, если лорд так и продолжит как ни в чем не бывало стоять на открытой террасе, то очень скоро промокнет до нитки. Премьер со вздохом покачал головой: подобное совершенно недопустимо.

Привычный к дождливой погоде, Кристофер питал слабость к редким коллекционным зонтам. Как и все в этом городе, аристократ уделял большое внимание столь необходимым аксессуарам и держал несколько великолепных экземпляров прямо здесь, в личных покоях — на случай, если во время дождя захочется выйти на террасу. Каждый зонт был уникальным произведением искусства: изготовленный по специальному заказу, он многое мог сказать о высоком ранге своего владельца и его утонченном вкусе.

И вот теперь один из них как можно скорее следовало предложить лорду Эдварду!

В спешке премьер не позабыл, тем не менее, выбрать наиболее соответствующий случаю: подходящий правителю как по статусу, так и по стилю, а также гармонирующий с цветом титульных одежд. В итоге в руках его оказался большой церемониальный зонт самой тонкой работы, украшенный прихотливо, но в то же время не вычурно. Несомненно, в считанные секунды он будет бесповоротно испорчен кровью, зато послужит достойной защитой августейшему лорду Ледума.

Кристофер без промедления шагнул за порог, раскрывая над головой правителя квадратный в основании купол ослепительно-белого шелка. Ниспадали оборки и длинные складки, окантовывающие края, — они немедленно скрыли лицо заклинателя от глаз своего фаворита. Тот, однако же, и не думал заглядывать внутрь, склонившись чуть позади в почтительном полупоклоне. Уже в следующее мгновенье с ажурной бахромы обильно закапала кровь.

Никогда прежде аристократ ни над кем не держал зонта и беспокоился, как бы сделать это должным образом, в наиболее обходительной манере. Если быть до конца откровенным, он вообще крайне редко держал зонт своею рукой, особенно такой громоздкий и тяжелый, — на этот случай у господ имелись слуги.

Лорд вдруг обернулся и внимательно посмотрел на приближенного.

— Ты боишься? — очень странным голосом спросил он, наблюдая, как гладкие волосы премьера намокают, а по лицу, подобные слезам, медленно ползут крупные алые капли. — Боишься всей этой крови?

Как известно, Кристофер был страстным поклонником чистоты, на дух не перенося малейшую неопрятность, не то что грязь. Несмотря на эту своего рода манию, большой купол зонта, разумеется, был распахнут только над лордом, сам же премьер оставался чуть позади, под этим нечистым дождём.

— Мой повелитель проницателен, — аристократ выглядел слегка сконфуженно: вопрос застал его врасплох. Темные ресницы дрогнули и, замявшись, приближенный опустил глаза. — Я… не боевой маг и непривычен к виду крови…

Кристофер имел множество талантов, но утончённой натуре его решительно не подходило ремесло боевого мага — путь убийств, путь грубого насилия.

Премьер смешался, но только на один миг. Как потомственный аристократ, он был приучен держать лицо, приучен «вкушать горькое» — с вежливой улыбкой справляться с трудностями. Делать то, что следует, даже если это не по нраву, и не подавать виду.

— Я должен извиниться, милорд. Поведение вашего покорного слуги совершенно недопустимо.

Усмехнувшись, правитель одним движением притянул его ближе, позволив укрыться рядом с собою под ажурным куполом.

— Не нужно страха.

Перехватив длинную, сделанную из сапфира рукоятку, лорд Эдвард устроил зонт повыше и поудобнее. Последовавший за этим жестом Кристофер и не подумал убрать свою руку, чтобы не оказалось ненароком, что суверен города самолично держит над ним зонт.

До чего же неловкая и опасная ситуация!

— Если такова воля милорда, я повинуюсь ей.

Двое посмотрели друг на друга.

Время остановилось. Тьма стояла вокруг — полночь текла, полная крови. Белоснежный холст над их головами окрашивался мазками краповой гуаши, пальцы тесно сплетались на рукояти. В багровую тьму тонкой струйкой вливался аромат надушенных волос премьера, слабый, ломкий, как стебли засохших осенних трав. Знакомые нотки мускуса и лимонной вербены. Смутно примешивались они к плавающему в воздухе густому запаху крови, угадывались где-то на самом пределе обоняния.

Молчание повисло между ними почти зримо — серебристой кружевной вуалью, которая непременно должна быть сорвана. Но как решиться сорвать ее? Как решиться на откровенность?

И нужно ли, если главное ясно без слов.

Десять тысяч зимних ночей кряду не были так холодны, как сегодняшняя — и десять тысяч летних не были так горячи. Ночь словно бы и вовсе не наступала никогда прежде — сакральной ночью зерна чувств прорастали обильно и скоро, брошенные в жирный чернозем полнолуния.

Пусть остановится это мгновение, пусть будет вечно!..

Но, увы, идиллии не суждено было продлиться хоть сколько-нибудь долго: с каждой секундой лорд Эдвард чуял, как внутри набирает силу чудовищный хищный зверь. И с каждым вдохом сладкого кровяного воздуха он утрачивал над зверем контроль.

Наконец, не в силах больше смотреть в лицо своего фаворита, лорд перевёл взгляд вниз, загипнотизировано наблюдая, как пьянящий багряный дождь наполняет прозрачную вазу города.

— Это и в самом деле кровь, — в глубоком голосе его проявились бархатистые, отчего-то пугающие нотки. — Не иллюзия, не густое вино, не подкрашенная реагентами вода, а самая настоящая, реальная кровь. Как смог заклинатель добиться такого потрясающего эффекта?

Премьер задумался совсем ненадолго.

— Скорее всего, — предположил он, быстро проанализировав ситуацию, — маг использовал в качестве образца жертвенную кровь. Это могло быть крупное животное, а скорее всего нелюдь — кровь представителей старших рас намного более энергетически насыщена.

— Нет, — решительно отрезал правитель. — Разве возможно скрытно совершить в городе такой непростой и к тому же запрещенный ритуал? Разве возможно в полевых условиях не только расшифровать, но и воссоздать индивидуальный информационный код, заложенный в субстанции, которая считается материальным продолжением духа?

— Вы правы, это выглядит совершенно невероятным… — быстро согласился Кристофер. — Разве только… этот заклинатель очень опытен. И он… он использовал в ритуале свою собственную кровь.

— Думаю, всё так и есть, — лорд Эдвард плотно сжал губы. — Справедливость твоих догадок подтверждает то, что это — живая человеческая кровь.

Как бы ни был прекрасен момент единения, а запах крови, в котором, словно в плотном красном облаке, оказались мужчины, мучил их обоих, но по-разному. В душе правителя этот запах пробудил первородную жажду. Неведомый заклинатель, конечно, не мог знать этого, но случайным образом ударил в единственное слабое место правителя Ледума. Проклятый драконий недуг в любой момент мог взять над ним верх, и лорд Эдвард изо всех сил пытался справиться с ним, подавить жажду крови, пока дело не зашло слишком далеко.

Для аристократа же запах оказался настолько сильным, что тот с непривычки готов был того и гляди потерять сознание. Почувствовав особо сильный приступ дурноты, Кристофер всё же вынужден был выпустить из руки драгоценную рукоять зонта и прислониться к своему визави. Запах комом встал у него в горле, мешая совершить вдох. Премьер с ужасом подумал о том, во что превратится город поутру, когда свежая кровь свернется и неизбежно начнет гнить. Ледум заполонит дух разложения и смерти, невыносимый, приторный запах тлена… кошмар!

— Прошу прошения, что затрудняю моего лорда, — лицо аристократа побелело, как полотно, не потеряв ни на йоту в красоте. Он с усилием выпрямился и, бормоча извинения, отнял руки от груди правителя.

Темный взгляд вновь полоснул по нему, вскользь, не более. После чего лорд Эдвард развернулся и без разговоров втолкнул приближенного обратно в чистоту и безопасность спальной комнаты.

Оказавшись внутри, аристократ с благодарностью перевел дух, вместе с тем пристыженный собственной недостойной слабостью. А правитель, кажется, вновь без затруднений проникал в тайные его помыслы и страхи:

— Подай мне винный кубок, — почти с жалостью бросил маг.

Кристофер не заставил просить себя дважды: он был рад услужить и хоть как-то реабилитироваться. Большой серебряный кубок, из которого аристократ имел обыкновение пить перед сном знаменитое ледумское вино, как раз всегда был у него под рукой.

— Прошу вас, — с поклоном он протянул сосуд правителю и некоторое время ждал, пока тот обратит на него внимание.

Лорд Эдвард же молча взирал куда-то вдаль. Кромешная тьма под зонтом скрадывала до поры выражение его глаз. Наконец правитель повернулся к растерянному приближенному, и, будто только заметив, лениво взял кубок из его рук. Лицо лорда было спокойно: следы недавнего гнева совершенно изгладились.

Однако Кристофер смотрел в это лицо не менее испуганно, и на то имелись веские причины.

— Милорд?.. — голос его пресекся на полуслове.

Аристократ совершенно точно знал, что правитель Ледума ни при каких обстоятельствах не прикасается к спиртному и не употребляет дурманящих средств. Однако, в эту самую минуту премьер готов был поклясться: он различает в прищуренных темных глазах характерные признаки опьянения.

Видят боги, Кристофер и впрямь решил бы, что правитель Ледума пьян, если бы только это не было невозможно!

С головы до ног перепачканный кровью, лорд лишь отдаленно походил на человека: силуэт его на фоне глубокого чёрного неба скорее напоминал демона во плоти. Ослепительно-белый цвет одежд осквернен, замаран алыми разводами; серебро волос потемнело, а в глазах появилось странное — и страшное — выражение, которого аристократ до сей поры не видел.

Радужки словно отсвечивали бликами, которые давал неведомый, сокрытый внутри источник. Недавнее светлое чувство круто смешивалось в них с жаждой завладеть, с желанием обойтись дурно. Как завороженный, лорд уставился на шею своего фаворита, на острые, четко обрисованные под тонким шелком линии ключиц. В венах его плескался дурманный коктейль жестокости и силы.

Кристофер чувствует этот взгляд — цепкий, тяжёлый, он заставляет нервничать. Достаточно мельком глянуть в затянутые мутной поволокой глаза, и становится ясно — лорд хочет быть с ним жестоким. Что-то здесь было неправильно, что-то пошло не так, но аристократ никак не понимает причины.

И если во время обычных вспышек гнева он мог увещевать лорда кротостью, мог заклинать его тихими ласковыми словами, то теперь возникали серьезные сомнения, что покровитель его преклонит к ним слух. В горле пересохло, и премьер замер пред ним, как кролик перед удавом, не смея поменять положение.

В какой-то миг почудилось даже, что он, ни много ни мало, окончит этой чудной ночью свой жизненный путь. Что стоящий напротив него демон вцепится в него ледяными когтями, разорвет горло и вдосталь напьется крови, — которая и стынет, и пламенеет в жилах. В жилах, каждую из которых аристократ ощущал и ненавидел столь остро, как ненавидит случайный путник смертельно опасные монеты в кошельке, глядя на направленный на него нож ночного разбойника. Столь велика была жажда, мерцающая в глазах правителя Ледума, что каждую из этих жил фаворит его мечтал надежно спрятать сейчас.

По жилам холодным медом потек страх. Оцепенев от смутного восторга, Кристофер смотрел на явленную ему инфернальную сторону души правителя. Необычный блеск обычно матовой поверхности черного льда изобличал нечеловеческую природу, безжалостную сущность зверя. Такую отталкивающую — и такую неудержимо притягательную. Кошмарное очарование этой… твари… заслоняло собой всё: страх, осторожность, слабый голос разума… всё.

Впервые аристократу изменило самообладание. Точнее, взять под контроль эмоции худо-бедно удалось, но плоть не выдерживала уже череды психических перегрузок: отступив на шаг, он вдруг поскользнулся в сгустках крови, похожей на вязкий пластилин.

Мгновение растянулось. Пошатнувшись, премьер попытался было удержать равновесие, но ноги предательски дрожали в коленях. Напрочь запутавшись в полах одежд, в длинных просторных складках, Кристофер неловко шлепнулся на пол, не отрывая от лорда смущенного взгляда.

Ей-богу, в этот миг аристократ и сам готов был поверить россказням, будто своим бессмертием правитель Ледума обязан ничему иному, как ваннам с кровью новорожденных младенцев, принимаемым не реже двух раз в неделю. Разумеется, помимо обязательного стакана теплого молока с медом перед сном. Ну а как иначе удаётся сохранить нетленной эту ослепительную, сияющую молодость — вызов, брошенный в лицо целому миру? За сотни лет нисколько не изменились его чеканные черты.

Кристофера очень тревожили рождающиеся в нем желания. Те самые, которых сначала боятся, отвергают с презрением, а после, позабыв о достоинстве и более не принадлежа себе, просят ещё. Уже вожделел он, чтобы сбылись все темные, все сокровенные преступления, уже предчувствовал падение. И главное из желаний было — доставить удовольствие своему лорду.

Когда-то аристократ думал, что горд, но нет… он оказался вовсе не таков. Он более не в силах и помышлять о себе, мечтая раствориться в запретном, тягучем яде чужого блаженства. Всё существо его до самозабвения отдавалось этому пылкому порыву.

Требовательные, гордые сердца разбиваются страшнее прочих, разбиваются вдребезги — и становятся преданными навек, ведь любовь — самая беззаветная жертва.

Страдание и блаженство — две острые грани одного клинка, застрявшего у него в сердце.

Полную силу этого клинка ему еще предстоит испытать на себе — и покориться ей.

Скоро, уже совсем скоро он будет принадлежать своему лорду без остатка — так, как никогда никому не принадлежал. Он будет метаться под тяжестью чужого тела, прижатый лицом к холодному шелку простыней, изнывая от жестокости сладостной пытки, но одновременно — выгибаясь ей навстречу с покорностью.

С покорностью не природной, но выученной, с покорностью, которую была ему привита.

Он заливается стыдливым румянцем, едва помыслив об неприличном, темном блаженстве, но в глубине души знает, что будет благодарить и просить не останавливаться… нет, не просить — молить, как молится преданный своему божеству, униженно, слабо — если только позволят ему раскрыть рот. Если же нет — закусывать туго скрученный в узел жгут волос и скользкий, сбившийся от чувственного танца переливчатый шелк. Закусывать крепко, как вбитый глубоко в глотку кляп, позволяя наполняющей рот слюне пропитывать его и вязко стекать из уголка губ, чтобы ни в коем случае не издать ни звука, чтобы бессловесно принимать силу — силу, которую так отчаянно хотелось познать.

Все эти откровенные желания отразились в прозрачно-синих глазах. Отразились так отчетливо, что лорд Эдвард едва сдержал себя, чтобы для острастки не ударить приближенного по лицу, усилив и без того захлестывающие его страх и обожание.

Завтра все взгляды вновь будут обращены на это красивое лицо — он не может оставить на нем следы. И без того его репутации уже не опуститься ниже: всей Бреонии известно, как белый демон обращается со своими любовниками. Не всегда это было правдой, но мягкосердечная Лидия и в самом деле не избежала печальной участи. Больше того, последней приме довелось удостоиться особой его жестокости — так же, как и особой его любви.

Воистину, не зря шептались, будто расположение лорда Ледума гораздо страшнее его равнодушия.

Лорд Эдвард отставил кубок на широкий лепесток витых перил. Отбросив зонт в сторону, шагнул вперед и наклонился к своему фавориту, который, по-видимому, уже плохо сознавал происходящее. Подняв его на руки, правитель без малейших затруднений прошелся со своей ношей сквозь всю опочивальню и швырнул ее в пышное облако серебряных простыней.

Усевшись рядом, он сцапал край статусной ленты и с силой потянул на себя. Кристофер слабо удивился: черный бант нет нужды поправлять, на сей раз тот завязан безукоризненно. Тем не менее, аристократ податливо последовал за рывком, как марионетка за нитью в руке кукловода.

Нарядный узел распался, обнажив будоражащую белизну шеи.

Дыхание мага делается прерывистым: судорожный, нервный вдох, удлиненный выдох. На скулах играют желваки. Как же тревожит изгиб этой белой шеи: голубая жилка бьется под тонкой атласной кожей, дрожит от движения крови так трепетно. Глаза правителя, кажется, стали ещё темнее: темнота разлилась за пределы радужек, заполнив всё видимое глазное яблоко. То был взгляд дракона, потерявшего контроль из-за жажды: жадный зверь внутри рвется убивать.

Наклонности лорда были хорошо известны, а потому, видя ленту в его руках, Кристофер чуть подался навстречу, сложив ладони вместе, словно не возражая, что ему придётся непременно быть связанным и принять наказание. Так ребенок, обжегшись раз, вновь доверчиво тянется к огню.

— Нет, — отшатнувшись, внезапно севшим голосом произносит маг.

Он будто опомнился на мгновение, уличенный этой простой покорностью в преступлениях, которые ещё не были совершены.

Жажда крови слишком сильна! Она расцветает в самой сердцевине его существа, в пульсирующем сплетение нервов, на смутной трепещущей грани между допустимым и непоправимым… она заслоняет глаза. Высокая волна поднимается и — с запасом перехлестывает последние заслоны разума.

Правитель так любит контролировать других, но не в состоянии контролировать самого себя. Правитель так любит власть, но не имеет ее в самом важном.

— Не смей… — шипит лорд на вдохе заметно охрипшим голосом. — Удержи меня!

Но соблазн уже сушит ему рот.

О боги, да как удержать ему себя самого? Стоит признать: он заблудился в этой кровавой тьме, он потерял ориентиры.

Заклинателю не хватает сил. В запале человек не может усмирить зверя: сердце колотится, поводья предательски пляшут в руке. Не только эта комната — весь его город наполнен одуряющим клейким запахом, от которого никуда не деться, от которого не спрятаться нигде. Золотая драконья кровь с готовностью отзывается на зов и жаждет кровавой жертвы.

Правитель не контролирует больше силу пальцев: лента премьера петлей затягивается на горле его фаворита. Последним усилием взяв себя в руки, лорд сдирает несостоявшуюся удавку и, тяжело дыша, стаскивает приближенного с кровати на пол.

Кристофер и сам не знает, чего просит от него. В преданности аристократа есть что-то от религиозного порыва священнослужителей прошлого, готовых принять пытки и даже смерть за свою веру. Но этому не бывать.

Нет, эта изысканная спальня не станет местом экзекуции, о которой он впоследствии пожалеет.

Нет, завтра Кристофер вновь будет тихонько играть для него любимый задумчивый ноктюрн.

Нет, всё будет по-прежнему… ничего не будет разрушено.

…Неужели не понимает глупый мальчик, в какие темные бездны зовет его? Бездны, в которых остались столь многие, из которых всё труднее выбираться ему самому. Бездны, в которые он снова хочет вернуться, вернуться на этот робкий зов. В сердце сдвинулось что-то, неподконтрольное. В душе, что долгие годы покоилась под чёрной водой равнодушия, зародилось тягостное предчувствие. Быть беде.

Лавина, сорвавшаяся с вершины горы, не остановится на полпути.

Но может быть, есть тот, кто в силах ее остановить?

Впервые в жизни снимая все внутренние барьеры, лорд Эдвард мысленно призывает своего дракона, обращается к хозяину священной крови, которая контролирует его тело.

Неизвестно, услышал ли его Альварх, но жажда убийства вдруг ослабела. Правитель всё еще чувствовал себя как хищник, перед самым носом которого размахивают окровавленным куском мяса, но в то же время не стремился разорвать его прямо сейчас.

Кристофер вздрогнул под прикосновением его руки: чернильные пряди волос в беспорядке упали на лоб. Смиренно преклонив колени, аристократ склонил голову, и на глаза его приятной тяжестью легла черная повязка.

Та самая роковая, болезненная зависимость, что возникла без спросу, со временем выросла в нечто большее. Будет ли лорд ласкать или наказывать — он с наслаждением подчинится, он примет его волю с благодарностью, последует за ней до конца, до самого дна водоворота. Возможно, это неправильно, постыдно, грешно — ему всё равно. Правитель Ледума стал единственным центром тяжести, ядром его мироздания.

Против ожидания, лорд Эдвард не связал его, не обездвижил, а только лишил зрения, оставив ждать в темноте. В темноте, скрывающей щекочущее нервы присутствие зверя: прекрасного дикого зверя, приручить которого нельзя.

Почти бегом правитель вернулся на террасу. Ливень был интенсивным, при этом кратковременным: таинственный маг не собирался быть разоблаченным. Продержись заклятие ещё хоть немногим дольше, и его тут же вычислили бы. Но — в тщательно рассчитанный момент упали последние капли, и ночь затихла. Дождь закончился, в воздухе повис кровавый туман.

Большой серебряный кубок, однако, уже был заполнен доверху: тёмная жидкость густо переливалась через края. Ее было более чем достаточно, чтобы осуществить ритуал поиска. Более, чем достаточно — даже слишком много.

Содержимое кубка манило. Покуда драконья кровь хозяйничает в теле стража, он не в состоянии противиться силе жажды.

И он уступил ей, поднимая кубок к небесам, словно произнося демоническую здравицу. В конце концов, это была кровь Севиров, могущественнейших магов Бреонии, чей славный род когда-то дарил миру и беловолосых… давно, ещё до его появления на свет. Лорд Эдвард не знал, кто устанавливал правила, но, по-видимому, в мире мог пребывать только один беловолосый: пока он был жив, следующему не давали рождения.

Кровь скопилась в уголке рта и тонкой дорожкой стекала по подбородку.

Лорд Эдвард шагнул в комнату, как в пропасть, улыбаясь и бессознательно хватаясь за кнутовище, которого, как назло, не оказалось на месте — накануне он предусмотрительно не взял с собой никакого оружия. Правитель вспомнил — он хотел быть с ним нежным. Но нет, ни в каком виде не желал он больше нежности, не желал проявлять снисхождения.

Верхнее платье всё в крови, промокшее насквозь. В досаде правитель Ледума срывает его и отшвыривает в угол, но и на нижней рубахе уже проступают пурпурные кляксы. Заклинатель взбудоражен и зол, как черт: его глаза — черный оникс, лицо — бледный узкий клинок. Ярким пятном алеют губы, окрашенные цветом крови.

Видят боги, он не собирался связывать запястья, где под молочной кожей сливались узорами благородные синие венки. Не собирался, но, поддавшись очарованию этой затеи, дернул небрежно повязанный вокруг горла высокий фуляровый платок. Скомкав свободный узел, он стянул с шеи винного цвета шелк и со знанием дела скрутил в тугой жгут. Легкая струящаяся ткань в мгновение ока превратилась в его руках в подручное средство, каким при необходимости связывают пленных на войне. Этим вервием, будто тонкой красной лозой, тут же были оплетены и опутаны изящно заломленные запястья.

Некоторое время правитель со смешанными чувствами созерцал по его прихоти стоящего на коленях фаворита, связанного, с черной повязкой на глазах и вдруг спросил — медленно, роняя слова, как золотые монеты:

— Кстати. А где лилии, которые велел я послать тебе?

Не дожидаясь ответа, тягучим движением лорд Эдвард намотал волосы приближенного на кулак, а пальцы другой руки протолкнул глубоко в дыхательное горло, резко, будто натягивая перчатку.

Грубость эта не встретила сопротивления. Никто и никогда не смел быть с представителем высшей аристократии не то что грубым — хоть сколько-нибудь неучтивым, и непривычная бесцеремонность в обращении буквально парализовала его. От неожиданности Кристофер поперхнулся, но рефлекторное глотательное движение оказалось заблокированным и вызвало судорожный кашель.

— Тише, — холодно приказал лорд, нахмурившись. — Надо терпеть.

Слыша голос, который почти не мог узнать, Кристофер затих, боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь снова закашляться и вызвать раздражение. Он был слишком устрашен, чтобы получать удовольствие, но, раз уж лорду-защитнику нравится наказывать, ничего не поделаешь — он примет и это, примет его пристрастие к жестокости в любовных играх. Слезы выступили на глазах, но черная повязка услужливо впитала их и скрыла от взгляда его мучителя.

Пальцы в глотке мешают дышать, мешают сглотнуть слюну, требовательно упираясь в стенки. Алмазы в белых перстнях чувствительно царапают слизистую. Как застрявшая в горле кость они не позволяют издать никакого звука, кроме придушенных стонов.

Руки были символом могущества боевого мага. Едва взглянув на них, по одной только форме пальцев, по манере держаться, опытный противник мог понять, чего ему стоит ждать в бою. Руки лорда Эдварда в желании власти были так же ненасытны, как и сам этот человек, рождённый единственно, чтобы побеждать.

— Твоё тело бьет дрожь, — пробормотал он со снисходительностью своевольного тирана. Глубокий голос заклинателя обрёл недостающую ему мягкость. — Полно, разве я не запретил тебе чертов страх… я тебя не обижу.

От этих ласковых слов в исполнении белого демона мороз продрал по коже не хуже, чем от угроз. Определенно, правителю нравится видеть его… наказанным?

Кристофер и сам не ожидал от себя такого, но полученный жесткий урок оказался в определенном смысле приятен. Остро ощущал он моральное удовлетворение мага, и то просачивалось в его собственное сердце, отдавалось успокоением и трепетной ноткой радости.

Лорд Ледума медленно вытащил и вытер мокрые пальцы о щеку аристократа — белую, как цветы жасмина.

Накопившуюся пену слюны инстинктивно хотелось сплюнуть на пол, но, подчиняясь какому-то наитию, Кристофер проглотил ее — всю до последней капли. И, слыша шорох распускаемого пояса, вновь послушно раскрыл рот.

Заметив это, лорд Эдвард усмехнулся и, не желая оправдывать ничьих ожиданий, одним движением вздернул приближенного с колен. Прекрасно очерченные губы, чуть тронутые краской вожделения — он поцеловал их властно, заставляя откинуть голову и выгнуться в его руках в дугу. Это был поцелуй принуждения, каким утверждают права, каким наказывают и лишают воли.

«Утоли мою тоску».

Кристофер почувствовал привкус крови на поцеловавших его губах.

Глава 18, в которой находится пропажа, а клин пытаются вышибить клином

Себастьян вдруг поймал себя на том, что судорожно мечется в душном полумраке.

Уже не первый час бесцельно расхаживая из стороны в сторону, пытался он отыскать что-то чертовски важное, что-то без конца ускользающее.

Внутренняя реальность распадалась на части, внешняя — периодически не соответствовала самой себе. И обе эти реальности, чтоб им провалиться, решительно не сходились краями.

Проклятье… да чем же он занят? Как вкопанный, ювелир застыл посреди круглой комнатки, стараясь стянуть воедино предательски расползающиеся лоскуты мыслей. Ах да — вещи! Собрать вещи. Уйти. Всё предельно, кристально ясно, проще некуда. Продолжим?..

Стоп.

Почему так растянулись сборы? В общем-то, наемник странствовал налегке. Вот он, вместительный походный рюкзак, похоже, даже не распакованный с момента прибытия. Взял и — вперед.

Но… куда это, собственно, «вперед»?

Себастьян поморщился, отчаянно пытаясь сосредоточиться. Что-то было не так: усилие отозвалось в голове тупой болью, какая бывает, когда пробуешь включить в работу давно не задействованную, затекшую конечность, — но та уже онемела и почти атрофировалась от безделья. Мозг словно отвык функционировать, в хаотичном порядке выдавая путаные обрывки образов, рваные клочья сказанных когда-то фраз.

Разбитые витражи воспоминаний никак не желали складываться в цельную картину, и это Себастьяну совсем не понравилось. Однако кое-какую информацию, хоть и с большим трудом, всё же удалось выудить. Ювелир ужаснулся, едва заглянув в этот омут памяти: рука сама собой потянулась к дорожному скарбу и замерла. Страшное чувство уже виденного пронзило сильфа насквозь.

Дежавю.

О Изначальный! Возможно ли это? Неужто он сошел с ума или и впрямь застрял в бесконечном повторении одного и того же кошмара? Чертовщина!

Наемник вздрогнул, только сейчас заметив в проеме зловещий, смазанный темнотой силуэт человека. Тот молча наблюдал из черного провала двери. Бог весть, сколько времени.

— Всё это много раз случалось прежде, не так ли? — хрипло спросил Серафим, пугаясь звучанию собственного голоса. Именно так, по его глубочайшему убеждению, должны были говорить душевнобольные. — Как давно я здесь?

— Когда я вошел, снаружи начались шестнадцатые лунные сутки, — невозмутимо отозвался гончар, по-прежнему не торопясь заходить внутрь.

Отчего-то Себастьян не удивился. Воистину, здесь и быть не могло по-другому. Здесь ощутимо пахло безумием. Безумие было разлито повсюду, как мятный сироп на пряничной глазури… мятный сироп… кажется, даже стены пропитаны им насквозь.

— Где мои клинки? — запоздало спохватился ювелир. Прикосновение к верной стали — вот что всегда возвращало уверенность. — Верни их.

Тень в дверном проеме промолчала и даже не шевельнулась.

— Сегодня же… — Себастьян быстро поправился, — сейчас же я должен уйти.

— О, за минувшие дни ты пытался сделать это уже не единожды, — натянуто улыбнулся колдун, ступая на порог, — по три, по четыре, по пять раз за сутки… по правде сказать, я сбился со счета После этого порой пытался резать вены, в бреду забывая о дивной регенерации сильфов, и щедро напоил Маяк кровью.

Он чуть помедлил.

— Твоя Моник, должно быть, сущая дьяволица, коли довела тебя до такого.

Ювелир рассеянно бросил взгляд на запястья, перечеркнутые неровными линиями свежих шрамов. Те были похожи на нити нежного кораллового бисера.

— Нет, — твердо заверил мужчина, вздохнув. — Она была ангелом. Демоны скрываются лишь в моей собственной душе.

Он вдруг осекся, обратив внимание на странный, невозможный в Маяке звук. Шелест.

Приглушенный, чуть слышный, хрусткий шелест капель: в Маяке шел дождь.

Тихонько, неслышно накрапывал, моросил даже, незаметно смывая с души застарелую грязную накипь. Ювелир поначалу оторопел, пристальнее вглядываясь в зыбкие движения. Воздух был прозрачен и колок, словно кристаллики льда в осенних лужах. Дождевая вода на глазах густела, стекленела и превращалась… превращалась в сияющий свет.

Маяк был пьян его кровью.

Себастьян даже не хотел знать, видит ли всё это его спутник. А может быть, тот видит нечто совсем иное? Реальность, прежде незыблемая, казалась просто дымом, изменчивым дымом, скользящим над недвижно-спокойной поверхностью воды.

— Я прошел испытание, — тусклым голосом произнес Серафим. — Я обескровлен, но… я отпустил прошлое. Надеюсь, это очистило меня.

Откуда-то из самых глубин существа поднималась тишина. Ничем не нарушаемая кристальная тишина, как если бы никаких посторонних звуков не существовало во вселенной. Как если бы всё наконец умерло. Тишина поднималась всё выше, выше самых высоких трав, скрывавших метания его больной души.

Тишина поднималась, как рассвет.

— Возможно, оно еще не отпустило тебя, — вкрадчиво предположил колдун, всё так же не двигаясь с места. — У прошлого тысячи лиц, а у Маяка — тысячи дверей, тысячи этажей и комнат, не только полузабытого, полусгнившего былого, но и непрожитого, несбывшегося. Выбраться наружу отнюдь не просто, как может показаться. Наши надежды и страхи часто играют с нами, играют… злые шутки. Не так-то легко избавиться от них.

С мягкой улыбкой ювелир покачал головой.

— Прости, гончар, я всего лишь безродный бродяга, — приглушенно отозвался он. — Дикое перекати-поле. Вкусившего горечь судьбы изгнанника не удержать на месте: душа моя принадлежит дороге. И я — ухожу.

— Я вовсе не пытаюсь удерживать тебя, так же, как и Маяк, — с нервным смехом возразил колдун. — Держишь себя тут только ты сам. По своей собственной воле прикованы мы к Маяку, и не тоскуем об ином.

— Понимаю, — спокойно согласился Себастьян. — Маяк дает то, что ищешь, утоляет болезненную жажду…

Он пристально посмотрел на отшельника, пытаясь разглядеть в темноте выражение его странных глаз.

— И что же он дал тебе?

Простой вопрос. Но ответ был озвучен не сразу. Отнюдь не сразу.

— Маяк дает любые знания, которые нам нужны, — наконец отозвался чуть слышный голос. — Он дал мне постижение сокровенной силы земли. Обретение этой силы и понимание как ее использовать.

Затворник снова замялся.

— И, конечно, моих собственных призраков прошлого в придачу. Ну да это… это уже пустяки… Я сейчас же схожу за твоим оружием.

С этими словами он поспешно исчез в непроглядном чреве Маяка.

Вот как? Маяк хранит знания?

Это уже интересно. Не это ли самое происходит сейчас с ювелиром? И что же за знание пытается передать Маяк, так настойчиво, назойливо даже? С издевкой подталкивая разыскивать вещи, и без того не спрятанные, находящиеся на всеобщем обозрении? Что за тайну намерен он раскрыть?

Серафим ненадолго задумался, машинально теребя завязки злосчастного вещевого мешка.

Единственный секрет не давал ему покоя и мучил все эти дни, один-единственный секрет, бесцеремонно вторгшийся в жизнь и потянувший за собой все прочие злоключения. Секрет, ставший проклятьем, чужой секрет, с которого всё началось.

Бессмысленные, несвязные фрагменты мозаики безостановочно крутились в голове, не давая покоя даже во сне. Подсознательно Серафим не прекращал думать о заказе, поистине ставшем для него роковым. Причины, мотивы, возможности преступления, а самое главное, его последствия — всё это не раз проходило перед внутренним взглядом сильфа. Действующие лица замысловатой детективной истории мешались, как колода игральных карт в руках умелого игрока, но чаще прочих перед глазами почему-то стоял озаренный дивным светом лик дракона… хитро прищуренные разноцветные глаза, нездешние, будто знающие нечто большее… изогнутые в насмешливо-снисходительной улыбке губы… губы, честно шепчущие ответы, которых он не сумел понять.

Похоже, карты были тасованы и розданы знатным шулером. И почти наверняка они бессовестно крапленые. С каждым ходом надежда выиграть становилась всё более призрачной, но вот схватить наглеца за руку… чем черт не шутит.

Чуткие пальцы настойчиво шарили среди аккуратно сложенных личных вещей, и наконец освободили из тесного плена заветный кофр с коллекцией драгоценных минералов. Ювелир помнил расположение камней наизусть и без труда сразу открыл нужную ячейку с перстнем. «Глаз дракона» уставился на него исподлобья, мрачно поблескивая в полумраке. Себастьян в свою очередь не отрывал взгляд от острых граней, тщетно пытаясь разглядеть в них искомую разгадку.

Игра. Великая непостижимая драконья игра, в которой бессмертные выступали одновременно не только постановщиками и зрителями, но и искусными лицедеями.

Проклятый черный турмалин, канувший словно сквозь землю, и против всех правил упрямо не откликающийся на зов… Оборванный ритуал поиска, будто в насмешку указующий Себастьяну на самого себя.

Дракон подло не уточнил насчет камня. Конечно же, ящер знал наверняка, какой именно шерл нужен ювелиру: для этого не нужно было подбирать слова и нагромождать объяснения. Вопрос, который сильф задал в своем сердце, был ясен и прост.

И ящер не мог солгать в Игре.

«Черный турмалин… находится у тебя».

Чувствуя невероятное облегчение, Себастьян расхохотался от очевидности этой разгадки, которая не бросилась в глаза только из-за вызывающей, неприличной дерзости, в которую попросту невозможно было поверить сразу. Так мысленно хохотал, должно быть, и сам древний дракон, наслаждаясь своим восхитительным ответом, повергшим ювелира в шок и уныние. Ответом, который так поразительно был похож на неправду, на изящную остроумную шутку, каламбур, на попытку уйти от вопроса. Ответом, который обязательно истолкуют превратно. Ответом, который априори не воспримут всерьез.

О Изначальный, до чего же он был недалек, до чего слеп!

Но теперь-то всё ясно, как белый день: автор преступления больше не вызывал сомнений. Восторг открытия, долгожданного, с таким трудом выношенного озарения переполнил ювелира до краев. Он разве что не заплясал на месте, торопясь проверить свою ослепительную догадку, в которой не сомневался уже ни на йоту.

Одну за другой Серафим вскрывал и вскрывал сиротливо пустующие ячейки.

Наконец, очередная ячейка громко щелкнула, повинуясь нетерпеливому движению пальцев. Звук этот раздался как выстрел, прозвучавший во исполнение приговора.

Торжествующему взору сильфа явился точь-в-точь такой же минерал, какой был извлечен наружу каких-то пару минут назад. Затаив дыхание, Серафим во все глаза глядел на потерянного близнеца, поблескивающего у него на ладони. Он держал перстень аккуратно, как бабочку, словно боялся, что тот вновь бесследно исчезнет. Но шерл и не думал пропадать, переливаясь беспечно, лукаво и весело, будто смеясь над непроходимой глупостью незадачливого ювелира.

Итак, дракона не в чем было упрекнуть. Ящер сказал правду: оба прославленных «Глаза дракона» находились у него.

* * *
Кристофер медленно прошел из кабинета в комнату для отдыха и обратно, прошел совершенно бесцельно.

Аромат горького кофе и карамели тянулся за ним, как шлейф, ажурный и почти осязаемый, черный шелк волос волнами растекался по плечам. Много, слишком много кофе за сегодняшнее очень раннее утро. И хуже того — тот не принес ожидаемого эффекта.

В последнее время ничто уже не могло доставить ему то удовольствие, что доставляло прежде. Всё лишилось вкуса и запаха. Совсем, совсем ничего не было в состоянии заменить желаемое… то, чего он так страстно жаждал.

Непреодолимая тяга к опиуму не давала аристократу покоя ни днем, ни ночью. Незаметно для самого себя он всё увеличивал и увеличивал количество сигар в день, которое позволяло чувствовать себя хорошо. Эта невинная привязанность позволяла избавиться от страхов и постоянного нервного напряжения, хотя бы на время достичь состояния покоя. Тут уж не до эйфории, которая имела место поначалу.

Но лорд Эдвард запретил ему даже такую незначительную малость! И этот запрет, несмотря на всю свою тягость, помог Кристоферу осознать, какое место опиум на самом деле занимает в его жизни. Каким болезненным, почти невыносимым оказался простой отказ от него. Какой мучительной, серой и тоскливой стала жизнь.

Он был болен. Он стал много молчать, тревожно и отстраненно, в ответ на доклады и отчеты, прежде чем отдать приказ или хотя бы отпустить. Улыбки его стали так холодны и небрежны, что напоминали скорее плевки в лицо. После того, как аристократ был назначен премьером, его немедленно стали бояться — и это вместо того, чтобы, как прежде, приходить в экстаз от дивной, чарующей красоты! Подумать только: подчиненные дергались от его взглядов, как от пощечин. Поверхностные и грубые люди. Кристофер почти возненавидел их за это, хоть и знал, что калек нельзя обвинять в их увечьях.

И всё же он обвинял, обвинял без жалости и пощады. Пока только в собственной душе, но раздражение, пусть не озвучивая своей истинной причины, всё равно выплескивалось наружу, и раз за разом всё сильнее. Всё чаще в высоких кабинетах Ледума стали поговаривать, будто он будет жесток, будто он непременно будет похож на своего лорда. Глупцы. Разве власть может быть больше красоты? Разве что-то в мире может быть больше красоты?!

Он остановился перед зеркалом, придирчиво разглядывая отражение.

Минувшей ночью лорд взял всё, что пожелал взять.

Кажется, в ушах до сих пор звучит его приглушенный голос и дыхание.

Как и предполагал аристократ, контакт с беловолосым оказался истощающим: компенсируя собственный дисбаланс тот вытягивал энергию, подобно дракону. Говорят, высшие ящеры, эти живые божества, могут полноценно питаться эмоциями. Что ж, хочется надеяться, чувства его оказались для лорда Эдварда сладки. Его собственная же ментальная энергия временно пришла в упадок и нуждалась в восстановлении.

Кристофер вздохнул и с особой тщательностью замотал шею премьерской лентой, пряча от посторонних глаз наливающиеся чернотой бесстыдные следы — память о тяжести страсти правителя. Словно сгустки темноты проступали они, растекаясь по молочной белизне кожи, набухая, словно полные яда укусы змеи.

Но, видят боги, он готов был вновь упиться, вновь захлебнуться этим ядом.

Сила чувств была избыточна, она доходила до предела. Кристоферу стало страшно. Какой-то последний обломок гордости, а может, здравого смысла, не давал окончательно раствориться в сумеречном состоянии. Эта болезненная зависимость в конце концов погубит его.

Он должен был во что бы то ни стало сохранить себя. Он должен был заглянуть в бездонную бездну и отразиться в ней — оставшись самим собой.

Но он не смог.

Он переступил черту, и бездна утянула его и поглотила.

Человек полюбил бога — может ли быть участь более жалкая, чем эта? Долгие годы Кристофер полагал, что безразличен правителю. Нет, не полагал — совершенно точно лорд-защитник Ледума не обращал на него внимания больше, чем полагалось по службе. Невозможно поверить, что вдруг это стало не так. Невозможно всерьез надеяться на что-то большее, чем сделаться очередною его игрушкой.

Чуть подрагивающими руками премьер извлек из ящика стола небольшую коробочку и, поколебавшись немного, открыл крышку. Солнце еще не поднялось из-за высоких городских стен. Тусклый свет ламп ломал изящный профиль аристократа, коверкал бледные, дрожащие костяшки тонких пальцев. Безжалостный электрический свет, делающий прозрачно-синий взгляд почти черным. Внутри его секрета оказался небольшой стеклянный цилиндр с металлическим конусом, на который была насажена игла.

Медицинский шприц для инъекций.

Кристофер тяжело перевел дух. Черт побери, пора признаться хотя бы самому себе — он не справился с зависимостью. Он не справился вообще ни с одной своей зависимостью. Он не владеет самим собой, своим телом, своими желаниями и страстями, что уж говорить о чем-то большем!

Он наркоман.

Не так давно официальная медицина Ледума, скрепя сердце, признала само существование наркомании — сильной психической и физической зависимости от наркотических веществ, алкоголя или табака. И уж совершенно недавно наркомания была признана не просто модной пагубной привычной господ высшего света, но болезнью, приводящей к постепенной деградации личности. Способа лечения до сих пор не изобрели, хотя год за годом недуг и приобретал в Ледуме массовый размах. Искать лекарство было бы равносильно тому, чтобы признать болезнью сам образ жизни города, который едва не кичился своей порочностью.

О последствиях этой порочности не рекомендовалось говорить вслух, а тем более бороться с ними.

Однако, в экспериментальных лабораториях Магистериума всё же велись разработки, и первые исследователи-энтузиасты решили попробовать вышибить клин клином. Им удалось получить из опийного мака вещество более сильное, чем сам опиум! Оно являлось не только сильнодействующим болеутоляющим, но и должно было, по задумке экспериментаторов, быстро подавить зависимости от всех более слабых веществ и — привести к их полному исцелению. Для достижения максимального результата, вещество рекомендовалось вводить внутривенно каждый день в одно и то же время и ни в коем случае не превышать дозу.

Всё есть яд и всё лекарство… Лечи подобное подобным… Здравый смысл давно отучил Кристофера верить в подобные утопичные идеи. Но ничего другого, увы, у него не оставалось. Он должен был попробовать этот новый способ.

Неверной рукой аристократ вынул блестящий шприц из ложа, в котором драгоценные минералы обеспечивали игле стерильность, и быстро набрал необходимое количество раствора морфина. В узком прозрачном цилиндре вязкая жидкость быстро приобретала приятный глазу оттенок янтаря. По консистенции она напоминала ртуть, прекрасный жидкий металл. Чуть тронув поршень, Кристофер позволил первой капле лениво стечь по сияющей игле, предотвращая попадание в кровь случайного пузырька воздуха. Черт побери, а в этом был какой-то свой извращенный эстетизм.

Но, в конце концов, он прибегнет к уколам лишь временно. Он преодолеет зависимость и откажется навсегда от дымного змея опиума.

Премьер Ледума закатал рукав и приготовился ввести иглу в локтевой сгиб.

Глава 19, в которой преподносят неожиданные подарки

Уже после полудня правитель Ледума вдруг почувствовал необычайно высокий уровень чужой энергии — дракон снова был здесь.

Кожей ощущалось пульсирующее присутствие повелителя старейшей расы. Белокурый мальчик ожидал его в тронном зале, с комфортом устроившись на алмазном престоле. Сложив ногу на ногу, он игриво закинул их прямо на широкий подлокотник. Поздний день догорал. За окнами только-только начинали спускаться прозрачные весенние сумерки. В приглушённом свете было особенно хорошо заметно, как стройное тело высшего ящера окутывает смутное золотистое свечение. Так сияла драконья аура — жаркий ореол духовной силы распространялся далеко вокруг, постепенно размешиваясь в пространстве.

Убийственная аура, если быть откровенным.

С самого момента основания дворца тронный зал оставался в неизменном виде, храня славное очарование прежних дней. Стены были украшены массивными полотнами знаменательных событий прошлого, величественными батальными сценами. Сияли серебром гербы. Солнце свободно лилось сквозь цветные наборные стекла мозаичных витражей.

Стража на входе находилась под ментальным контролем дракона — они никого не пропустят внутрь без его разрешения.

Лорд Эдвард с удивлением покосился на гостя — его хорошенькую голову обвивал венок из живых роз. Ярко-красные цветы рождали неприятные ассоциации с «Сердцами Бездны» в знаменитой диадеме правителя Аманиты.

— Мы не в Лесу, Альварх, — поморщился правитель Ледума. — Что ещё за венки?

— А разве смотрится дурно?..

И вновь этот голос. Не голос — чистый мёд. Маг рефлекторно дёрнул уголком рта, увязая в нем без надежды освободиться.

— Дикие розы Виросы — разве не свежи они, разве не соблазнительны? Едва расцветшие, юные цветы.

В эту минуту мальчик и вправду был очень красив в цветочном венке: струящийся из окон свет мягко высвечивал нежные очертания лица. Однако, неясно, какое чувство вызывал он больше — очарование своею красотой или тошнотворный, исподволь подступающий к горлу страх.

— Этим цветам здесь не место.

Альварх только рассмеялся и, отвернувшись, оставил этот выпад без ответа.

— Слышал ли ты расхожую легенду? — задумчиво произнес он. — Говорят, если лорд Аманиты подойдёт к розовому кусту, тот расцветет для него. Алые розы выступают символом того, что правителю старой столицы благоволит сам Изначальный.

Лорд Эдвард пренебрежительно фыркнул.

— Бредни церковников. Всё так же абсурдны и исполнены раболепия, как и прежде.

— Но не лишены своей прелести, — дракон хитро прищурился. — А что насчёт тебя? Лорд Ледума может заставить лилии раскрыться по приказу?

— Цветы не цветут по приказу, — не поддержал шутливого настроя заклинатель. На лице его застыло ледяное выражение.

— Конечно цветут, — не поворачивая головы, Альварх чуть приподнял бровь.

— Это не то же самое. Они цветут иначе, когда не знают принуждения.

— Вот как? Не ожидаешь подобной душевной чуткости от того, кого называют белым демоном.

— Должно быть, — пожал плечами правитель, — но противоречия здесь нет. Мне известно: придёт время, и цветы распустятся сами. Тем не менее, ожидание утомляет меня, и я обыкновенно не жду… сними проклятый венок.

Дракон вновь проигнорировал это требование, повторенное с ощутимым нажимом.

— Я знаю, ты ненавидишь Лес, — вкрадчиво заметил он, — но некоторые цветы всё же нравятся тебе. Лишь алым розам не повезло уродиться фамильными цветами дома Севиров. По этой причине они — единственные цветы, которые тебе запрещены.

Действительно, немыслимо, чтобы лорд Ледума надел одежды, расшитые гербовыми розами Севиров, или хотя бы вот этот невинный цветочный венец. Подобной демонстрацией он объявил бы всему миру о том, что открыто претендует на престол Аманиты. То же самое верно и в отношении белых лилий Ледума: ни один правитель Бреонии не посмеет надеть их, если только не желает навлечь на себя гнев лорда Эдварда и, как следствие, войну с северной столицей.

Упоминание запрета подействовало как красная тряпка на быка, но заклинатель постарался удержать себя в руках.

— Решил преподать мне урок геральдики? — процедил он сквозь зубы.

— Самое большее — урок цветоводства, только и всего. Не нужно бояться цветов. Они не виновны, что стали символами давнишней вражды. Может быть, однажды ты сможешь надеть эти розы, сделать их своими, подтверждая право на власть. Конечно, если проявишь терпение и дальновидность, — он сделал выразительную паузу и намеренно растянул следующую фразу, — которых я пока не вижу.

Лорд Эдвард, хмурясь, сжал губы.

— Что-то не так, Альварх? Довольно бросать мне намёки и говорить обиняками. Скажи прямо, чего хочешь.

— Не ищи встречи с Севирами, — дракон наконец удостоил своего стража взглядом. — Не вступай в бой, не смей рисковать жизнью без моего позволения. Это приведёт к беде.

— Я так понимаю, весь этот отвлеченный двусмысленный разговор навеян водами кровавого дождя, алого, как твои розы?

Альварх вздохнул.

— Ты ведь знаешь: когда дойдёт до ключевых событий, я не смогу вмешаться прямо и изменить их. Впрочем, как и мой брат.

— Только на это и вся надежда.

На лице ящера мелькнуло и исчезло странное выражение.

— Ты слишком дорого мне обходишься, Эдвард, — чуть склонив голову на бок, мальчик оперся о второй подлокотник. Слова его прозвучали в иной, гораздо более жесткой тональности. — Мне наскучило брать ответственность за твои ошибки, беспрерывно решать твои проблемы. Как будто это я у тебя в услужении, а не наоборот. Может, выразишь мне благодарность, ради разнообразия?

Надев привычную маску безразличия, заклинатель молча кивнул. Прохладным телом змеи чистый и приятный голос дракона обвивался вокруг него, в кольцах живого золота становилось всё более тесно и неуютно.

Слово проплыло по тронному залу, одно-единственное тяжеловесное слово:

— Подойди, — скомандовал мальчик.

Маг нехотя приблизился, поднялся на возвышение и, не дожидаясь дальнейших понуканий, стал так, как и полагается стоять перед высшим драконом. Могущественный лорд Ледума преклонил колени перед своим собственным троном: левая рука прижата ладонью к груди, правая — ко лбу, пальцы собраны в особую фигуру. Кое-как заставив себя изобразить этот церемонный жест приветствия, он с раздражением опустил взгляд и уставился на пару вышитых золотом туфель.

Мальчик наклонился к нему и, поправив упавшую на глаза прядь, подчеркнуто медленно накрутил на палец блестящее серебро.

— Как люблю я эти волосы — они белее света звезд. Зачем ты снова обрезал их? Глупый обычай. Ты не должен ни по кому надевать траур: беловолосые выше человеческих законов. Беловолосые не принадлежат миру.

Альварх крайне редко прибегал к прямому принуждению, а потому сердце заклинателя заполнила невольная тревога. Обыкновенно высшему дракону не требовалось так грубо подчёркивать своё превосходство, тыкать носом в незыблемость статуса, который и без того не мог быть подвергнут сомнению.

Правитель Ледума чрезвычайно болезненно реагировал на подобные демонстрации силы.

— Волосы вырастут снова, — апатично отозвался он. — И уже почти не осталось тех, по ком я мог бы надеть новый траур. Беспокоиться не о чем.

Лорд Эдвард был единственным человеком, который, в силу их договора, не подпадал под ментальное влияние дракона и не оказывался естественным образом загипнотизирован, как любой другой представитель младшей расы.

Нередко Альварх проявлял снисходительность и позволял заклинателю вести себя с ним и говорить так, как только вздумается. Дерзость в манерах стража выходила из ряда вон и в какой-то степени забавляла ящера.

Кроме того, Альварх хорошо изучил свободолюбивую натуру беловолосого, дар и проклятие крови. Уже сам факт зависимости от кого-то оказывал сильнейшее воздействие на его психику. Если же давление увеличить, человек не выдержит: под натиском воли дракона он не согнется и будет сломлен.

Ужасная натура, неукротимая природа беловолосых — сражаться и побеждать. Невозможность же победы — равно как и невозможность смерти как избавления — серьёзно угнетает их дух. Приспосабливаться они не умеют.

Белого волка можно поймать и посадить в клетку, но это не сделает его верным псом. Белого волка можно искалечить или даже убить, но не подчинить своей воле. Тем не менее, Альварх не хотел лишаться великолепного, гордого зверя, да и кто в своем уме станет ломать принадлежащую ему редкую драгоценность?

Сломать — слишком легко, а потому оба частенько делали вид, что не замечают истинного положения вещей, и один из них не принадлежит другому.

— Жаль, я не успел посмотреть, как они отрасли с тех пор, как погибли Эрик и Эмма. И прекрасная Лидия, конечно же.

Ящер рассчитывал вызвать гнев, ткнув в проверенное больное место, но, к его удивлению, человек остался спокоен, даже равнодушен.

— Действительно, жаль, — бесстрастно проронил он. — Полюбуйся пока на портретах — последний закончили совсем недавно.

— Правда? Что ж, хорошо.

Альварх сощурил глаза. Прошло чуть более двадцати лет с тех пор, как он бывал в Ледуме в последний раз. Он ушел после казни примы, забрав с собою инфанту. Что ж, уже двадцать лет, как нет в живых Лидии, неудивительно, что ресурс старой любви иссяк. Лимит ненависти тоже, похоже, исчерпан.

Круг замкнулся.

В этом сильном сердце не осталось и памяти прежних чувств, не осталось сожалений. Значит, нет больше крючков, за которые можно вытянуть столь желанные эмоции.

Однако, всегда есть еще кое-что, чем страж может его насытить.

— Ты позволишь? — с преувеличенной учтивостью спросил дракон, вновь надеясь разозлить мага.

— Да, — голос раздался сухо, с прохладцей. — Утоли свою жажду.

Презрительный тон ответа был слишком не закрыт, слишком не замаскирован, чтобы остаться необнаруженным. Таким тоном нельзя говорить с драконами. Таким неосторожным тоном можно только усугубить своё положение, но лорд Эдвард едва ли уловил опасную перемену настроения своего собеседника.

Мальчик коротко рассмеялся и небрежно, одною рукой начал расслаблять, расстегивать мелкие пуговицы, длинной дорожкой сверкающие на высоком вороте лорда-протектора.

Пальцы путаются в серебряных завязках титульных одежд, в сложном кружеве нижней рубахи. Изящные пальцы эти венчают отточенные остро коготки. Лорд Эдвард знает: раны, нанесённые когтями дракона, практически не заживают, а потому предусмотрительно не совершает резких движений и вообще — практически не дышит. Страж не может перечить желаниям дракона. Альварх снова смеётся. Алые розы покачиваются в его волосах.

Если бы хотел, дракон мог бы разорвать, сдернуть всё лишнее одним рывком, но ему, очевидно, нравилась эта возня. Наконец, распотрошив многослойный наряд, ящер склонился к освобожденной от ткани шее, и дыхание его первым коснулось молочно-белой кожи.

Приоткрыты золотому взгляду скульптурные рельефы мышц. Под кожей призывно пульсирует ток сияющей крови. Альварх задерживает вдох, завороженный зовом жажды. Первородный драконий недуг снедает его: пульсации крови он видит так ясно, как если бы человек был из стекла. Дракон чуть медлит, продлевая щекочущий нервы момент, и, в конце концов, приникает к излому шеи, точно определив место выхода к поверхности крупной артерии.

Призывая всё отпущенное ему богами хладнокровие, лорд постарался отрешиться от происходящего и терпеливо переждать всю эту нарочитую выходку. Но, вместо ожидаемой боли от прокуса хищных зубов, маг ощутил лишь робкое, нежное прикосновение совсем еще юных губ.

Поцелуй дракона?

Это было что-то новое. Правитель поднял глаза и с растущей тревогой посмотрел на светоносное существо. Мальчик мягко улыбнулся ему, показав аккуратные, очень острые зубки. Запустив руку в золотистые локоны, он нащупал на стебле одной из роз длинный шип и незаметным движением сделал крохотный прокол на указательном пальце.

Вернув руку обратно, внимательно посмотрел на результат.

Лорд Ледума тоже заметил, что случилось, и слегка побледнел. Дыхание тут же перехватило, будто что-то ударило его в грудину: сердце забилось вразнобой. Правитель словно оцепенел, темные глаза расширились и застыли.

Воцарилась мёртвая тишина.

Лениво выползли несколько капель крови, и ранка тут же затянулась без следа. Тонкий, благородный аромат просочился в воздух вместе с этими крупными каплями, пробирая до мурашек.

Альварх протянул руку и дотронулся до лица своего стража, размазывая светоносную кровь по высокой, резко выступающей скуле. Размазывая темное золото по белоснежному алебастру кожи.

Лорд Эдвард потрясенно наблюдал за его действиями. Сердце продолжало колотиться. Это было подобно тому, как выбрасывать и топтать дорогие, изысканные пирожные перед самым носом тех, кто голодал и много дней не видел даже ссохшейся корки хлеба.

Крайние формы желания и бессилия сводили с ума.

— О чем думает мой страж? — бархатным голосом поинтересовался высший. — Тебе как будто неприятно?

Неприятно? Так поступать со священной кровью просто кощунственно. Это не обыкновенная смертная кровь, это сила, магия, энергия в чистом виде!

Но, очевидно, ящер скорее позволит священной крови пропасть втуне, чем даст ее человеку.

— Приказывай, великий, — послышался в ответ непривычно тихий, безо всяких интонаций голос мага.

Альварх удовлетворенно прищурился. Конечно, теперь-то заклинатель переменил нахальный тон. Это капитуляция.

Но — капитуляция не безоговорочная, а потому она не будет принята. Человек пытался спрятаться от него за той единственной формальной фразой, которую дозволялось произносить лишённым разума стражам. Укрыться за ничего не значащими картонными словами, чтобы не тронули, затаиться за последним рубежом, за которым, как говорят, «лежачих не бьют». Нет. Не выйдет. Он вытащит его оттуда, выцарапает из белой скорлупы, как беззащитного моллюска из раковины. И съест.

— И что же мне приказать? — мальчик капризным движением поправил тяжёлое золото волос. — У меня нет для тебя приказов.

— Значит, я могу идти?

Альварх в который раз подивился силе духа и выдержке заклинателя. Человек не собирался сдаваться на его милость. Он просто не умеет сдаваться. Глупое упрямство — особенность беловолосых, но в какой-то степени это даже восхищало.

— Можешь, конечно, — лениво проговорил ящер. — Я ведь ничего не запрещаю. Однако помни, дитя: всё позволено тебе, но не всё полезно. Тебе нужно научиться контролировать себя. Выйдя от меня в таком состоянии, ты непременно не сумеешь сдержаться и в своём раздражении убьёшь кого-нибудь… да вот хотя бы нового своего премьера. Но бояться нечего: это ведь не тот человек, из-за которого стоит обрезать белые волосы? Тебе на него плевать, не так ли?

Лорд Эдвард устало прикрыл глаза. Не стоило всё же вчера приходить в личные комнаты Кристофера. И зачем только он сделал это. Неужели, когда в сердце своем призывал он дракона, тот действительно услышал? Нетрудно представить недовольство высшего, которого призвали посреди любовной игры. Не это ли главная причина сегодняшнего дурного настроения?

— Так, — не без заминки ответил правитель. — Мне плевать на него.

— Неужели?

— Да. Я совершенно в этом уверен. Но с каких пор тебя интересуют пешки?

— Мне показалось было, что пешка сегодня проснулась ферзем.

Лорд Эдвард окинул дракона взглядом, и ему совсем не понравились заплясавшие в медовых глазах чертенята.

— Ненавижу, когда мои вещи трогают, но тебя, конечно, это не касается. Бери, если хочешь, и забавляйся.

— Что ж, я рад, что ты не думаешь, будто сможешь защитить кого-то от меня.

— Я не совершаю глупые ошибки дважды.

Мальчик подпер щеку рукой и внимательно посмотрел на заклинателя.

— Ты сделался вдруг таким покорным, — с деланным сомнением протянул он. — Совсем не осталось козырей? Или выучился наконец блефовать? Что ж, прекрасная драма. Я готов аплодировать.

— Ты, должно быть, шутишь, Альварх, — помолчав, безупречно ровным голосом ответил маг. — Возможно ли лгать высшему дракону, глядя прямо ему в лицо? Возможно ли иметь от него секреты?

— Пожалуй что нельзя, — благодушно согласился ящер, по-прежнему разглядывая коленопреклоненного человека. — И я не буду дознаваться и уличать, а просто поверю тебе. Научись наконец ценить моё доверие.

На сей раз лорд Эдвард промолчал, не найдя слов.

— Я не стану встречаться с твоим премьером. Будь благодарен.

Помимо воли заклинатель почувствовал облегчение. Однако он не собирался давать дракону это понять.

— Нет преград твоим желаниям, — хладнокровно возразил он. — Что бы тебе ни понадобилось, бери всё, что нужно.

— У меня уже есть человек, чтобы развеять уныние.

Лорд Эдвард поднял глаза и спокойно посмотрел на дракона.

— Если этому человеку следует развлечь тебя, скажи, чего хочешь.

— Как же скучно это выверенное, сухое благоразумие, — мальчик обиженно поджал губы. Голос его царапнул слух. — Ужасно скучно.

Что ж, нескольких капель оказалось недостаточно, чтобы свести человека с ума. Он не любит повторяться в играх, но иногда это может быть забавным.

Дракон отстраняется и лезвием когтя делает надрез на запястье. Рана открывается. Кровь течет по пальцам и тяжёлыми крупными жемчужинами падает вниз.

Сила царственной крови гипнотизирует мага, по мановению руки лишает рассудка. Он смотрит и смотрит на нее, неотрывно, он не может отвести взгляд. И в то же время смотреть невыносимо, невыносимее любой пытки.

И если вид обычной крови пробуждал в страже агрессивную жажду, то кровь дракона вызывала оглушающее, парализующее благоговение.

Звучание голоса. Яркость взгляда. Золотая кровь сокрушает волю, затмевает разум. Жар ее плавит алмаз души, как кусок весеннего льда.

Губы вдруг стали чужими и почти против воли вымолвили:

— Прекрати, — словно со стороны услышал маг свой собственный голос. — Остановись.

— В чем дело? — Альварх насмешливо сощурил глаза.

— Ты разрушишь меня без остатка.

— Я вознес тебя на вершину мира и могу забрать всё, что я тебе дал. Хочешь, чтоб я говорил с тобою языком ультиматумов?

— Я не понимаю причин твоего гнева, — едва слышно прошептал заклинатель. Слова давались ему с трудом. — Ты искушаешь меня тем, чему я противиться не в силах. Но и получить это я не могу.

— Почему же?

— Ты знаешь почему. За глоток твоей крови я уже отдал всё, что у меня было, есть и когда-нибудь будет. Больше мне нечего предложить великому владыке драконов.

— А может, я буду добр и дам ее тебе… просто так?

— Уверен, нет ни малейшего шанса, что это случится.

— Как ни странно, есть.

Лорд Эдвард ничего не ответил, но Альварх вздрогнул от полноводного потока эмоций, направленных точно в него, как острие клинка. Наконец-то! То были эмоции высшего порядка: обожание и восторг, искаженные властью драконьей крови вплоть до слепой одержимости.

Эмоции беловолосых всегда находились на максимальной величине. Но всё же сила любви этого закрытого сердца намного превосходила силу его ненависти. Конечно, она не принадлежала на самом деле дракону — то была чужая, ворованная любовь. Пока еще слишком слабая, чтобы ее защитить и, возможно, даже до конца осознать. Умелый манипулятор, он вытащит наружу и поменяет объект этой любви.

Ничто не укроется от мысленного взгляда высшего дракона — он препарирует этим взглядом, как самым острым скальпелем. И сейчас он потребует — и обязательно заставит — отдать то, что предназначено не ему.

«Кого бы ты ни возненавидел — ты будешь ненавидеть меня».

Черт побери, глупо сопротивляться мастерству абсолютного ментального контролёра. Высший сумеет вскрыть любое сердце — даже с секретом, даже с двойным дном. Даже особенное сердце «белого волка», малейшее движение которого он видит так отчётливо, как движение алого карпа в прозрачной осенней воде. Решительное и прямое, это сердце не умело молчать.

— Я выучил тебя наизусть, — снисходительно усмехнувшись, говорит Альварх, золотым солнцем вставая над ним. Но человек уже не слышит его.

Все эти годы дракон не мог насладиться обожанием своего стража. Правила их Игры запрещали зачаровывать и оказывать ментальное влияние, внушать фальшивые эмоции, наполняя сознание болью или блаженством.

Однако сейчас новая любовь уже жила внутри и пока ещё никому не была отдана. В этот раз он получит ее — в обмен на блаженство, в обмен на могущество, которые подарит золотая кровь. Ничто в мире не сравнится с эйфорией, которую несет в себе золото, ей нельзя противостоять.

Круг замкнулся — и начался сначала.

«Кого бы ты ни полюбил — ты будешь любить меня».

О, как же сам он изголодался за время вынужденного воздержания. Уже само предвкушение пьянит и заставляет забыть о границах. Похоже, оба они получат сегодня самый сладкий нектар. Дракон подспудно задумался, не станет ли концентрация золотой крови в жилах заклинателя слишком высока. В стремлении защитить своего стража, в стремлении во что бы то ни стало уесть Лиарха, не преступит ли он каких-то границ… имеет ли всё это такое уж большое значение?

Какое странное ощущение, будто каждый из них обманывает другого. Как будто каждый отдаёт что-то очень ценное за одну только лишь горсть призрачных обещаний.

Но иногда так хочется обмануться, поверить в самый бесстыдный обман.

Дракон приникает к порезу на запястье, как будто собирается сам вкусить собственную кровь. Но нет: отлипнув от ранки, ящер влажно улыбается и чуть приоткрывает губы. Острые, блестящие кровью клыки обнажены: благородное золото вязко стекает с их кончиков.

Заклинатель зачарованно смотрит на дракона: рот его полон светоносной крови.

Изящной окровавленной кистью Альварх поманил стража к себе и, взяв его голову в руки, через поцелуй напоил золотым эликсиром бессмертия.

Кровь наполнила теперь уже рот человека. Обжигающая энергия растеклась по жилам, в мгновение ока вводя заклинателя в экстатическое состояние.

В обычно ясном взгляде дракона лорд Эдвард увидел поволоку: золотые глаза затягивались полупрозрачной плёнкой третьего века. Редкий признак приближения высшего градуса удовольствия.

Великий желает продолжения?..

Слыша голос в своей голове, ласковый и протяжный, лорд Эдвард встал и одним аккуратным движением сгреб юношу в охапку, как тряпичную куклу, не отрывая взгляда от истекающей кровью руки. Продолжая удерживать, опустился на алмазный престол с живой ношей на руках.

— Ты действительно хочешь этого, великий? — услышал Альварх откровенный вопрос.

Знакомый голос раздался глухо и недопустимо близко — где-то над самым его ухом. Повелительный голос, который хотелось впустить в себя. Лорд Ледума одним движением собрал рассыпавшиеся по плечам локоны: волосы дракона золотились и текли в его руках. В ответ белокурый ангел успел только выдохнуть и прикусил язык, чувствуя, как сильно его оттягивают за волосы, как заставляют гибко изогнуть спину и открыть чувствительное горло.

«Я слишком тебя избаловал, дитя. Делай уже, что хочешь. Но — заставь меня позабыть скуку».

Венок соскользнул и упал правителю под ноги. С большим удовольствием лорд-защитник Ледума раздавил самую крупную розу каблуком.

— Ты позволишь?

Самодовольный смешок. Альварх удивился этой внезапно подпущенной шпильке — повторенным с тем же бестактным выражением его собственным недавним словам. Но лорд Эдвард не был бы самим собою без подобных насмешек. У любви его была жестокая натура. Даже улыбка его была жестокой, напоминая звериный оскал, даже во взгляде остро проявлялась жестокость.

Смакуя вручённый карт-бланш, заклинатель не торопился. Он крепко сжал окровавленное запястье, выворачивая его с силой. Кровь продолжала вытекать, аромат расползался по тронному залу, дивный аромат, какого не было в их мире.

«Ты захотел зажечь меня жаром своей крови? Что ж, я буду гореть».

Ухватив поудобнее узкое запястье, он потянул юношу на себя. Альварх расслабленно последовал за властным движением, нимало не заботясь о безопасности. Что это… такое… боль? Он почти не помнит ее пряный вкус. Легко доверяясь своему стражу, дракон откинулся назад, зная, что ему не позволят упасть. Руки, держащие его, были крепки — крепки силой, которую дал он сам. Эта сила завораживала.

Золотые глаза сияли ярко — древние золотые глаза с тремя зрачками, которыми смотрят жестокие боги.

По какой-то неведомой причине темные глаза заклинателя в эту минуту казались живым отражением драконьих, также наполнившись золотом до краев.

Абсолютная власть развращает абсолютно.

Глава 20, в которой сбрасывают личину

Сквозь узкую прорезь окон, плотно занавешенных тяжелыми портьерами, Лукреций Севир задумчиво наблюдал за жизнью города.

Волосы старшего из Первого Дома Аманиты были столь же черны, как и у его царственного брата, лишь одна-единственная седая прядь, выбиваясь, падала на высокий лоб. Здесь, в городе всех свобод, можно было обойтись без опостылевшего парика, и Лукреций наслаждался непривычными ощущениями.

Амиантовое небо Ледума висело над самой головой, из грязновато-белого постепенно становясь серебристым. Изменчивое небо этого чужого, враждебного города непостижимым образом завораживало советника и наводило на размышления.

Аманита была другой: насыщенно-синего цвета столичный небосвод словно бы вышел из-под кисти романтичного пейзажиста. Спору нет, он был выписан великолепно, но с годами однообразная торжественность понемногу начинала угнетать. Пышная атмосфера Аманиты, её сияющие белоснежные здания, будто вырезанные из праздничной фольги, строго расчерченные сети улиц, — вся эта безукоризненность не оставляла возможности совершить ошибку и быть прощенным.

Ледум был мягче — и снисходительнее. Приглушенные тона городских пейзажей убаюкивали и давали ощущение странной нереальности происходящего. Здесь было позволено перевести дух, сбросить с плеч груз непрерывного напряжения, ответственности и обязательств. Здесь было позволено жить. Просто жить, а не исполнять свой долг перед обществом, семьей, Церковью… черт знает кем еще. Жить полной, непредсказуемой, неправедной человеческой жизнью — и умереть, не пожалев ни о чем.

Здесь было позволено всё.

Люди… люди здесь иные, это правда. Общество Ледума, отравленное свободой и оттого мучительно интересное, невольно приковывало взгляды. Конечно, общество Аманиты также было безнадежно больно, но в его недугах, слишком хорошо знакомых и привычных Лукрецию, не осталось привлекательности новизны.

После пролившегося ночью демонического дождя город проснулся чуточку растерянным, но спокойным, очаровательным в своем высокомерии. По улицам меланхолично плыл туман, похожий на бархатистый серебряный дым. Мостовые, тротуары, дома — Ледум парил в воздухе, не касаясь земли, переливаясь в приглушенном утреннем свете. Туман сгущался, скрадывая очертания и цвета, потихоньку начинало моросить. Помимо воли Лукреций представил, какая истерика случилась бы в такой ситуации в столице — сколько было бы брошено громких лозунгов, угроз, сколько было бы собрано внеочередных собраний разномастных комитетов и, конечно же, пресловутого непогрешимого Сената. Ледум же лишь холодно глянул, словно поверх голов недоброжелателей, — глянул глазами цвета февральского льда. И как ни в чем не бывало продолжил свой странный, похожий на танец, путь.

Лукреций был поражен. Воистину, лорд Эдвард выдрессировал своих людей не хуже служебных псов: те кидались только по команде.

Ледум был молод, — моложе многих пограничных городов и гораздо моложе Аманиты, — и обладал своей неоспоримой притягательностью. Город жил особой, скрытой от глаз обывателей жизнью. Словно душа убийцы, город был полон чудовищ. Неведомые темные сущности, мистические существа, обитающие в легендах, заключенные в страшных снах, — все они были здесь. Каждый темный угол, дом, каждый мрачный, похожий на колодец, двор таил здесь свои секреты, которых даже не хотелось знать. И всё это сливалось в некую единую шевелящуюся энергетическую массу — тысячеликую, тысячетелую… ужасающую и одновременно неуловимо манящую.

Лукреций вынужден был признать: в этот молчаливый северный город можно влюбиться — и потерять голову. Метафоричный язык его, тихий шепот, звучал так отлично от рассудочного слога столицы. Город был пасмурен и сумрачен, ясно давая понять, а правильнее сказать — мягко намекая, что сделает тебя несчастным. Несчастным настолько, что будешь оглушен этой болью и попросту не сможешь противиться, не сможешь добровольно отказаться от нее.

Ледум, ледяной алмаз севера. Что, во имя всего святого, делает этот город с душой человека? В какой-то момент советник неожиданно ощутил его как живое существо: различил хищное дыхание, почуял незримые прикосновения прохладных ласковых пальцев, от которых по коже побежали мурашки. Город-призрак, Ледум был весь из черно-серого льда. За спиной он двигался крадучись, как кошка, и застывал при взгляде: стойкое ощущение того, что вокруг происходит что-то, чего не успеваешь увидеть, упорно не желало покидать советника. И чуть плывущие линии зданий в первый миг после того, как резко обернешься и взглянешь назад — всё это лишь укрепляло в мысли, что скоро он станет здесь параноиком.

Итак, этот город опасен, — слишком опасен, чтобы оставаться надолго… тем более, что миссия его наконец-то с успехом завершена.

В холодном Ледуме только-только зацветает миндаль, а в благословенной Аманите уже дождём осыпаются ароматные цветы груши. Его место там, рядом с братом: пора возвращаться домой.

За минувшие дни, прибегнув ко всем мыслимым хитростям и мерам предосторожности, Лукреций приблизился к каждой из восьми сторожевых башен и, призвав все свои умения, обстоятельно изучил прославленную магическую защиту Ледума. Действительно, система оказалась выстроена превосходно. Советник мысленно аплодировал мастерству лорда-защитника, сумевшего создать, без преувеличений, подлинное произведение магического искусства.

Однако же его собственное незаурядное мастерство и опыт позволили найти в системе если не изъян, то, скажем так, определенное уязвимое место, которое, при дополнительной подготовке, можно попробовать использовать. Обнаружить его оказалось не просто, но дело того стоило.

Магическая защита Ледума была очень гибкой. Она чутко реагировала на природу атаки извне: классифицировала импульс и заставляла нужные драгоценные камни блокировать его с минимумом затрат энергии. В этом была её сила и одновременно с этим — слабость. Как известно, чем сложнее система, тем более она хрупка, и тем проще ее разрушить.

Вероятно, должным образом сгенерированный импульс вызовет неравномерную нагрузку на установки минералов сторожевых башен, выбивая из строя самые слабые из них. Лукреций тщательно исследовал исходящие от башен излучения и наконец выявил эти ненадежные звенья. Ими оказались ирнимиты — яркие сине-сиреневые яшмы с характерными голубыми прожилками и пятнами, хаотично проявленными в общей вишнево-серой породе. Ирнимиты активизировались достаточно редко, да и в целом не были предрасположены к долгим периодам работы, так как принадлежали к непостоянной воздушной стихии. Природа энергии их была такова, что не требовалась слишком часто в отражении агрессии. В общем-то, это были не боевые камни.

Лукреций не сомневался, что Октавиану удастся придумать что-то, что заставит ирнимиты активно включиться в работу — и принять на себя большую часть нагрузки прежде, чем дежурные маги в башнях сообразят, что происходит. Октавиан умный и старательный мальчик, у него обязательно всё получится.

Внезапно во временное убежище его с улицы ворвался стылый ветер. Лукреций быстро обернулся, решив было, что дверь сорвана с петель, но это оказалось не так.

Похоже, у него гости.

— Карл? — советник удивленно приподнял бровь.

— Здравствуй, Лукреций, — холодно приветствовал оборотень. Резкий голос нелюдя раздражал слух, как неприятный шорох наждачной бумаги, которой прошлись по дереву. — Напрасно затеял ты игры в кошки-мышки с правителем, ох и напрасно. Он найдет тебя.

— Благодарю за предостережение, — пожал плечами Лукреций. — Но не это ли самое ты говорил мне сегодняшним утром, Карл? Я ведь прислушался и немедленно, сообразно твоим рекомендациям, сменил свое местонахождение.

— И тем не менее, я вновь отыскал тебя, — не слушая возражений, отчеканил гость. Голос его стал еще более раздражающим — теперь уже по стеклу с усилием провели металлом.

Советник Аманиты нахмурился.

— И о чем же это говорит?

— О том, что он тоже найдет, Лукреций. Его приведет твоя кровь, — волк демонстративно облизнулся, продемонстрировал внушительных размеров клыки, — рубиновая кровь Севиров.

— Не понимаю, — Лукреций с сомнением покачал головой. — Как такое возможно?

Допустим, обнаруживший его убежище Карл и вправду смог учуять запах его крови в круговерти ароматов Ледума. Это было объяснимо, ведь Карл исключителен: он сочетает в себе недюжинные способности заклинателя и высшего оборотня. Но каким же образом правитель Ледума сумеет повторить тот же головокружительный трюк? Лукреций не видел никаких объективных возможностей сделать это.

Пришелец криво усмехнулся.

— То, что ты совершил в городе, Лукреций, весьма впечатляет, — не отвечая, будто бы похвалил он. Однако голос оборотня, полный сарказма, не позволял поверить в искренность неожиданной похвалы. — Это было очень драматично и эффектно, — и очень глупо. Не спорю, тебе удалось привлечь внимание, но я бы не назвал это успехом. Ты привлек внимание того… кого не следовало бы… всем в Ледуме это известно.

— О, ну конечно же, сильнейшего боевого мага Бреонии, — с легкой усмешкой закончил за него советник. — Нашего легендарного повелителя алмазов, всемогущего белого демона, бессмертного лорда-защитника и всё прочее, прочее, прочее. Правителя Ледума, чьё имя потрясает всю конфедерацию!

— Именно, — коротко подтвердил нелюдь, уставив на него свои желтые глаза, испорченные вкраплениями посторонних цветов.

Лукреций выждал еще немного, но, видя, что гость ничего не собирается добавить, продолжил начатую мысль.

— Может ли быть, что страшная слава этого человека несколько преувеличена? — аккуратно предположил он. — Знаешь, Карл, многие жители Аманиты даже сомневаются в его существовании. А некоторые считают, что роль лорда Эдварда на протяжении десятилетий попросту исполняли несколько разных заклинателей — вот и весь секрет.

— Возможно, — как-то слишком легко согласился оборотень. — Даже скорее всего. Но ответь мне лучше, Лукреций, почему ты всё еще здесь? Разве не совершил ты всё, чего хотел?

— Я сделал даже больше. Но, сам понимаешь, после того, что я устроил, покинуть город будет еще сложнее, чем пробраться сюда.

— Собираешься затаиться и выждать, пока уляжется буря? — немного удивился гость. — Думаешь, твои кровавые фокусы вот так скоро позабудутся?

— Нет, — покачав головой, честно признал Лукреций. — Нисколько не сомневаюсь, что меня уже ищут и скоро найдут. Но если я попытаюсь бежать, найдут меня еще раньше. Я выиграю время и буду готов к приему гостей.

— Но как же данные, которые ты собрал? Разве не должно как можно скорее переправить их в Аманиту?

— Я уже передал их, Карл, — со странным выражением произнес маг. — Передал лично лорду Окатавиану.

— Вот как? — тусклым голосом протянул оборотень; глаза его потемнели. — Значит, вы всё же сумели установить канал связи.

— Разочарован? — рассмеялся советник, и в словах его послышалось плохо скрываемое торжество. — Да, мы сумели установить канал связи. Конечно, это было рискованно, но при должном уровне мастерства с обеих сторон — вполне возможно. Рядовые боевые маги Ледума всё же уступают в силе наследникам великого рода Севиров. Даже лорд Эдвард, как выяснилось, не может находиться одновременно сразу в нескольких местах и заниматься всеми делами лично. Из этого я делаю вывод, что всё-таки это один человек, а не тайное общество, управляющее городом от знаменитого имени.

Лукреций пристально смотрел в мраморные глаза оборотня, будто надеясь услышать от того слова подтверждения или опровержения, услышать хоть что-то в ответ на свою похвальбу, но гость упрямо молчал, и молчание это показалось как будто зловещим, даже угрожающим.

— Что ж… Думаю, на этом наш маленький спектакль можно считать оконченным, — подытожил наконец советник, прерывая неловко повисшую тишину. — Вы выяснили всё, что хотели, пришло время раскрыть карты. Не стану скрывать восхищения: великолепная личина! Какие достоверные подробности, какой точный оттиск энергетики. Должно быть, с объектом копирования вы знакомы близко: иллюзия его облика воссоздана безупречно.

Лицо Лукреция побледнело, но маг взял себя в руки и с усилием натянул вежливую улыбку.

— И всё же я чувствую, — он по-прежнему не отрывал от собеседника напряженного взгляда, — едва уловимо, но я чувствую… привкус пыли. Колючей алмазной пыли.

Гость не шелохнулся. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, только вот само лицо вдруг начало расплываться, как расплывается реальность перед глазами запойного пьяницы: терялась четкость контуров, менялась форма черт.

Это был трюк, фиглярский трюк. Театр теней. Из всех камней высшего порядка только алмазы способны на подобное.

— Я восхищен, — сухо заметил лорд Эдвард, когда последние лоскуты магической иллюзии расползлись, как морозный туман, — от твоей проницательности прямо-таки захватывает дух. Но ответь мне, Лукреций Севир, неужто ты и вправду нашел что-то стоящее? То, ради чего не жаль умереть?

Ледяные струи его голоса влились в комнату и разбили благостную атмосферу покоя теплого весеннего вечера.

— Клянусь, я предпочел бы сохранить инкогнито. Для чего ты разоблачил меня? Ты же понимаешь, теперь я при всем желании не смогу отпустить тебя с миром.

«Зачем только ты раскрыл меня».

Лукреций поежился от внезапного холода, с живейшим интересом оглядывая сбросившего маску человека. Слов, чтобы описать его, почему-то не нашлось — эпитеты и характеристики выветрились из головы, как случайный мусор. Осталось только одно слово, щекочущее, дразнящее, раздражающее нервную систему. Одно-единственное краткое слово: человек был опасен. Так опасен, что у советника тоскливо заныло где-то в глубине сердца, и резкой болью отозвалось в желудке. Так опасен, что эту опасность не могли скрыть ни спокойное выражение лица, ни тихий бархатистый голос, каким обычно и произносят самые страшные слова.

Так опасен, как не может быть опасен человек.

Лицо правителя выглядело ровно так же, как на первых монетах с его изображением, отчеканенных более трёх сотен лет назад. Кстати… а кто был сувереном Ледума прежде Алмазного лорда? Информация об этом как-то поистерлась из человеческой памяти, а самое главное, из официальных летописей.

Лукрецию немедленно вспомнились собственные самонадеянные слова, сказанные августейшему брату накануне их расставания: во всей Бреонии мало найдется заклинателей, способных справиться со старшим из рода Севиров. Что ж, то была не пустая бравада… но один из тех немногих способных, вне всяких сомнений, стоял сейчас перед ним.

Узкое лицо суверена Ледума было совершенно бледным, в волосах застыло сияние рассвета. Взгляд — не из тех, что можно выносить долго. На фоне безупречной белизны кожи рот казался кровоточащим разрезом, какие оставляет лезвие клинка.

Он и сам был подобен клинку. Точнее — серпу, готовому снять жатву. От руки его почти… что за странные мысли… почти хотелось умереть. Холодные острые грани отражались в темных глазах, словно осколки льда плавали в остывшей предзимней воде.

Под этим взглядом советник невольно похолодел. О Изначальный, неужели он настолько переоценил свои силы, точнее, недооценил силы хозяина здешних земель? С таким никому и никогда не сравниться. Явившийся к нему богоподобен… нет, скорее, он напоминает демона, белого демона, повелителя земного ада.

Одним своим видом беловолосый вызывал безотчетное желание подчиниться. Сила чистоты крови, механизм, созданный самой природой, работал безотказно, распространяя мощную подавляющую ауру. В животном мире оборотней такие считались непревзойденными, но у них, у разумных существ, должно оставаться право сознательного выбора.

Право решать самому, кому служить. Право выбирать разумом, не починяясь влиянию инстинктов.

— Правитель Ледума подобен зимнему солнцу, — безо всякого выражения откликнулся старший из рода Севиров. — Меньшего я и не ожидал от беловолосого мага: свет ваш сияет так ярко, что его невозможно скрыть под личиной. Более мне нечего сказать. Прошу вас, милорд, окажите мне честь — будьте моим противником.

Правитель Ледума скрестил руки на груди. Легендарные «Когти ворона» сверкнули на его запястьях мрачными отсветами бездны. В бою Лукреций Севир ему не соперник — можно и поговорить.

— Я так понимаю, не стоит даже предлагать другие, менее радикальные, варианты? — снисходительно ухмыльнулся лорд Эдвард.

— Разве я оскорбил вас чем-то? — советник с досадой сдвинул брови. — Не оскорбляйте и вы меня — предложениями, приняв которые я потеряю честь.

— Зато сохранишь жизнь.

— Вы понимаете, разумеется, что для меня ценнее. Как и для любого аристократа крови.

— Подобная принципиальность иссушает душу.

— А беспринципность губит ее.

— Не глупи, Лукреций, — глубокий баритон лорда зазвучал громко и властно. — Мы же с тобой практичные люди, я надеюсь. И мы не в Аманите, не в сияющем граде на холме… не на Острове Роз. Мы в Ледуме, а в Ледуме не играют в рыцарство.

Маг под ритуальной маской бросил на противника испытующий взор, но Лукреций ничего не ответил, только печально глянул на него.

Однако лорд Эдвард не торопился переходить к активным действиям. Разве не запретил ему Альварх вступать в бой с Севирами? Прямым текстом запретил: по какой-то неведомой причине дракону это казалось опасным, а значит, всеми силами поединка нужно постараться избежать.

— Я прожил достаточно долго, чтобы видеть воочию, как рассыпаются смешные кодексы, как тускнеют и покрываются ржавчиной блестящие идеалы. Я прожил достаточно долго, чтобы видеть, как будущее превращается в прошлое и перестает иметь значение. Я видел, как уходит всё, абсолютно всё, что казалось незыблемым. Хочешь, я открою тебе секрет бессмертия, Лукреций? Не нужно цепляться за приметы времени, не нужно привязываться к мимолетному. Иначе, едва его срок пройдет, ты и сам исчезнешь вместе с ним. Но что еще более важно для нашей беседы, знатным господам не обязательно придерживаться правил убогого мира низших людей. Правил, которые были придуманы лишь для одного: обмануть и удержать в узде простолюдинов. Честь, долг, грех… что там еще… всё перечисленное вовсе не краеугольные камни бытия. Увы, это просто слова, обозначающие понятия… — он сделал выразительную паузу и закончил хлестко, будто ударил дисциплинарным кнутом, — которых нет.

Лукреций заметно смутился от столь откровенных речей. В Аманите подобное было немыслимо, невозможно.

— Вы сами-то верите в то, что сейчас говорите? — в горле пересохло, и голос неожиданно стал хриплым. — Если это так, мне придется склонить слух ко всем низким россказням, что ходят о вас, что порочат вашу репутацию. Вы — человек, но, клянусь, вы походите на демона больше, чем сами демоны!

— Пусть будет так, — великодушно разрешил правитель. Во взгляде его виднелось безразличие. — Ты уже изложил мне сегодня парочку забавных историй, сочиненных на досуге любителями сплетен. В Ледуме каждый может говорить и думать всё, что хочет… или почти всё. Как видишь, я не запрещаю своим подданным маленьких вольностей.

— Чтобы закабалить их в большем? — понимающе кивнул Лукреций. — Блестящая стратегия. Но не утруждайте себя, я не стану служить вам: я клялся в верности другому. Я не предам Октавиана и не предам Аманиту, которой уготовано вновь обрести былое величие.

Лорд Эдвард мрачно воззрился на мага. На мгновение тому показалось, что беловолосый читает у него в сердце, как в открытой книге. Это ощущение совсем не понравилось советнику.

— А ты похож на отца, Лукреций, — помедлив, тяжело проронил правитель Ледума. — Однако старый лорд был… куда понятливее и сговорчивее.

— Я знаю, — нехотя подтвердил старший Севир, до глубины души уязвленный этими простыми словами. — Но, да будет вам известно, нынешний правитель Аманиты не таков. Он тот, кому предначертано стать верховным лордом. В нем жив фамильный характер Севиров.

Вновь вспомнив о брате, советник с растущей тревогой поглядел на правителя Ледума. Лорд Эдвард был трудным противником. Если говорить откровенно, с ним лучше было совсем не встречаться — ни в открытом бою, ни в закулисных политических интригах. Но война, увы, неизбежна. Со стоящим перед ним человеком очевидно невозможно прийти к согласию: ему можно только покориться, либо попытаться противостоять. Чем же может он помочь Октавиану победить в нелегком противостоянии?

Кажется, больше ничем. Но он должен, обязан помочь!

И он сделает это. Для Октавиана он сделает всё, что угодно.

Всё. Короткое, простое и страшное слово.

— Любишь брата? — отыскав нужный рычаг, лорд Эдвард удовлетворенно улыбнулся, и в голосе его проявились нотки какой-то пугающей сытости. — Может, хотя бы ради него согласишься быть покладистым, раз уж твоя собственная судьба нисколько тебя не заботит? Я оставлю его в живых. И может быть даже на троне.

— Блефуете, милорд, — не слишком уверенно огрызнулся Лукреций. — Нет у вас возможностей заполучить правителя Аманиты в свои руки. Он недосягаем — более, чем что-либо во всей Бреонии.

— Однажды он будет у меня в руках, — ледяным тоном отрезал лорд-защитник. — Я всегда получаю то, что хочу.

— Не в этот раз.

— Нет, — жестко возразил правитель Ледума, и пальцы его окутало призрачное голубоватое сияние, — именно в этот. Сегодня я заполучу тебя, а уже после, воспользовавшись тобой, как приманкой, младшего Севира. И клянусь, ты пожалеешь, что был неразумен и отказался сотрудничать добровольно. То, что я совершу с Октавианом, будет тебе в назидание. Прежде всего, наглого мальчишку нужно хорошенько выпороть…

От этих диких угроз Лукрецию окончательно подурнело. Нет, если бы он действительно стал лордом, то не сумел бы прекословить этому человеку. А Октавиан — он сможет.

Лорд Эдвард же криво усмехнулся, продолжая глумиться над ним.

— Только представь реакцию общественности на известие о том, что старший из славного рода Севиров пойман с поличным на шпионаже и подозревается в покушении на убийство лорда Ледума! Какой разразится скандал, какой появится славный повод для витиеватых упражнений дипломатов. Ты будешь тут же обвинен в развязывании междуусобной войны. А пока суть да дело, я прикажу посадить тебя в железную клетку — для развлечения народа на главной городской площади. Аманита не скоро позабудет такой позор!

— Теперь мне совершенно очевидно, что правитель Ледума стремится к абсолютному доминированию, — помедлив, тихо изрек Лукреций. — Но это прерогатива верховного лорда, лорда из дома Севиров. Таковы древние законы, и вы не посмеете попрать их…

— Я всё смею.

— Прошу прощения, — глухо возразил советник, с тяжелым сердцем готовясь принять бой, — но вы не получите меня живым, милорд. Никогда.

— Это мы еще посмотрим.

Глава 21, в которой события принимают трагический оборот

Первые магические импульсы сорвались с кончиков пальцев, подобные ледяным молниям.

Небрежные, лишенные всякой старательности движения заклинателя немедленно выдавали мастера: белая энергия алмазов текла обильно и застывала в причудливых формах прямо в полете.

По воздуху пошла мельчайшая рябь, словно водную гладь потревожил ветер. Лорд Эдвард четко направлял и корректировал подвластную ему энергию: она густо клубилась вокруг, грозя поглотить соперника. Не слишком удачно отразив первую же атаку, Лукреций скривился, задетый самым краем ледяной волны. Мешая уйти в концентрацию, мозг пронзила резкая боль.

По природе своей сила беловолосого и впрямь напоминала воду, тягучую ноябрьскую воду. Под пальцами подступающей зимы она замерзала на глазах и резала — резала, как сталь! — тусклыми светлыми лезвиями. Блокировать ритмично бьющие в пристань энергетические волны было довольно несложно, конечно, если не принимать в расчет их колоссальную силу.

А силы было не занимать: прилив вставал, полноводен и страшен.

Глядя в лицо правителю, советник понял, что тот отнюдь не торопится. Мастерство боевого мага было почти оскорбительным: лорд Эдвард с легкостью организовал постоянное давление, сопротивление которому заняло все силы противника и позволяло выжидать удобного момента для атаки, которая завершится не убийством, а пленением.

Убить легко. Использовать же подобную силу филигранно и не убить — вот что действительно сложно.

Лукреций сошел с лица. Горлом он чувствовал смерть. Горлом, в котором отчаянно трепыхался полузадушенный уже пульс, отдаваясь на языке мерзким привкусом крови. Правитель Ледума полностью захватил инициативу, принудив старшего Севира к роли обороняющегося — незавидной роли второго плана, которая заранее обрекала на поражение.

С каждым мгновением ситуация выходила из-под контроля.

И, во что бы то ни стало, ситуацию нужно было переломить!

Лорд Эдвард хмыкнул и снисходительно качнул головой, наблюдая за потугами соперника. В боевом медальоне Лукреция скрывались фамильные красные корунды Севиров, но не «голубиной крови», а прозрачные, водянистые, цветом напоминающие столь любимое Кристофером странно бледное вино — знаменитое вино, которое производили в Ледуме. И производили, из-за ряда особенностей, в очень небольших количествах.

Прихотливые и капризные, ледумские лозы требовали много внимания и кропотливого ручного труда. Но это оказался чуть ли не единственный сорт винограда, который в принципе мог выжить в здешнем прохладном климате и при этом, как истинный житель севера, наотрез отказывался приживаться в более комфортных землях.

В жарких краях, с жадностью вбирая солнце, чувствительный ледумский виноград быстро перезревал и делался вульгарно сладким, конфитюрным, теряя северное изящество. В условиях недостатка тепла, напротив, приобретался поистине точеный вкус и деликатный, мягкий аромат.

Вино выходило непростое, для ценителей.

В достаточной степени узнав характер приближенного, лорд Эдвард, кажется, догадался почему аристократ предпочитает именно этот, редкий и очень старый сорт: ледумское вино было известно особым послевкусием, сдержанным, но глубоким. Вкус не оглушал, не сбивал с ног, а утягивал за собой незаметно. Множественные слои, тонкие грани его раскрывались постепенно.

Красное вино было настолько прозрачным, что, глядя прямо сквозь наполненный бокал, можно было читать любимую книгу: смаковать, медитативно перебирать в тишине дорогие сердцу страницы…

Кристофер питал слабость к лиричному времяпрепровождению.

Увы, сам лорд Эдвард давно уже был лишён удовольствия употреблять что-то подобное, способное затуманить рассудок обычному человеку: ничто не могло опьянить стража, кроме крови. Яркий, насыщенный вкус и аромат её, как выяснилось, дарили блаженство, которое не могло дать никакое вино… но какого черта в самый разгар боя он думает обо всем этом?..

Итак, драгоценные камни Лукреция не имели того насыщенного плотного цвета с лёгким синеватым отливом, каковой полагался классическим образцам рубинов высшего порядка.

И всё же они были сильны.

Камни эти были так же непросты, как и ледумское вино.

Лукреций закрыл глаза, постаравшись сосредоточиться на внутренних ощущениях. Так присутствие беловолосого, деморализующее само по себе, меньше отвлекало и сбивало прицел его мысли. Поглубже зачерпнув из рубинового источника, маг разом выплеснул ушат энергии поверх раскинутых алмазами белых сетей. Отчаянная, почти безнадежная попытка — учитывая превосходную форму соперника, который, очевидно, просто забавлялся поединком.

Но, к немалому удивлению заклинателя, порыв этот был поддержан: щедро питая ее, в рожденную старшим Севиром волну вливалась чья-то посторонняя сила!

Широко растягивая энергию в стороны, Лукреций и его неведомый помощник сообща создали объемное пространство, которое теперь могли контролировать. Советник первого ранга почувствовал прошедший одновременно с появлением незнакомца мощный импульс, направленный столь бесконечно точно, что защитная аура беловолосого зарябила. Это вынудило его на время оставить свою жертву в покое и, заботясь о собственной безопасности, изменить фокус концентрации.

Чужая сила была иной, характерно отличаясь от силы правителя Ледума. По природе своей она походила на энергию земли — сумрачную, тяжеловесную, устойчивую. Черные струи ворвались в неподвижный серебряный омут, в котором медленно тонул, увязал, как в болоте, Лукреций Севир, — и разметали, выплеснули стылую воду прочь.

Оба боевых мага были сильны. Мысль их едва успевала воплотиться во что-то материальное, как вражеская воля уже вмешивалась в непрерывно меняющуюся, трансформирующуюся потоками сознания реальность. Это была игра на более тонком уровне: на снежных вершинах невоплощенного, непроявленного разума; на высотах чистой информации, где стоял звон самой первой, изначальной вибрации творения, не оформленной еще в звук. Темные и светлые струи силы взметались лентами вихрей, кружились стремительным танцем, сплетаясь в цепких, хватких объятиях.

Советник отнюдь не был чужд чувству прекрасного, но чувство прагматизма, похоже, всё же преобладало. Он не мог позволить себе упустить драгоценные секунды, просто залюбовавшись завораживающим зрелищем. Слишком безответственно. Слишком безрассудно.

На некоторые вещи нельзя смотреть, как бы хороши они ни были. В водовороте оглушающей, опасной красоты скрывается сама смерть.

Лукреций был далеко не дурак: сразу же ухватил он задумку своего спасителя, разгадал суть мастерски осуществленного отвлекающего маневра. Ресурсы лорда Эдварда на какое-то время оказались оттянуты удачно нацеленным ударом в спину, но этого было недостаточно. Правитель Ледума быстро разобрался в ситуации, и вот уже светлый вихрь, похожий на узкого змея, обвился вокруг темного собрата, как вокруг стебля, и принялся душить его кольцами мускулистого тела, выжимая клейкий лиственный сок.

Всего несколько мгновений длилось это поразительное противостояние, уже готовое закончиться абсолютной победой одного и разгромом другого, как Лукреций вдруг швырнул край тщательно сплетенного им заклинания своему неведомому союзнику, уповая на его реакцию и сообразительность.

И тот не подвел.

Подхватив опадающую кромку, маг бросил свою безнадежную битву и прочертил в воздухе замысловатую завершающую печать. В тот самый же момент, объединив усилия, они спеленали правителя Ледума паутиной нейтрального пространства.

Игра окончилась. Поверхность реальности успокоилась, вновь став похожей на зеркальную гладь, и оба заклинателя смогли наконец лицезреть вновь прибывшего.

Тот притягивал внимание, как магнитом, — и было отчего.

С первого взгляда становилось ясно, что Карл долгое время провел в заключении. В своих вкусах он отстал от моды лет на сорок! Хищная остроносая обувь, распахнутое пальто с широкими отворотами… на миг правителю Ледума почудилось даже, что он вернулся в прошлое, так зримо напомнил оборотень о прошедших днях.

Однако же, нелюдь не изменял себе: стильному и дорогому ретро, пожалуй, позавидовал бы и сам Кристофер, не заставший того красивого времени. И самое главное — на теле волка не было заметно никаких повреждений или отметин, никаких свежих шрамов. Судя по всему, схватка с Арх Юстом окончилась благополучно.

Лорд Эдвард криво усмехнулся: задушевный заклятый друг снова здесь. Опять, черт его подери. Кажется, оборотню полюбилось эффектно являться в самый разгар поединков и бесцеремонно вмешиваться в них… это походило на какую-то дурную шутку.

Лукреций разглядывал пришельца с не меньшим удивлением. Батистовая сорочка его нежданного союзника имела отложной воротник, щедро украшенный оборками и рюшами: будто собранное из лезвий, кружево казалось острым. Шнурованные манжеты венчали великолепные атласные банты. Сияющая белизна сорочки почти ослепляла и резко контрастировала с темным тоном штанов, в строгом крое которых не было ничего лишнего, — в костюме и без того доставало красивостей. Узкие туфли оказались украшены причудливыми разрезами, из-под которых виднелась яркая цветная подкладка и крупные бусины.

И, как будто всего этого было недостаточно, на радость ревнителям старых традиций лицо пришедшего украшал традиционный грим боевого мага — черными и белыми с серебром красками оно было превращено в мрачную маску волка. Глаза чуть светились, и в самом деле выдавая природу нелюдя. Особым образом заплетенные волосы спускались до самой поясницы.

Но что это — запястья и пальцы оборотня сплошь унизаны драгоценностями! Лорд Эдвард нахмурился: значит, не все свои тайники Карл раскрыл, будучи в заточении. Маленькая победа узника: камни отдыхали много лет, и они были стары и полны сил.

Лукреций покачал головой и мысленно закатил глаза. Чего только не происходит в Ледуме! Как экстравагантен, вычурен и эксцентричен этот странный город! И здешние обитатели ему под стать.

Тем не менее, маг под ритуальной маской явился как нельзя кстати. С некоторым стыдом Лукреций почувствовал облегчение, понимая, что поражение его отодвигается на некоторое время. Расстановка сил изменилась.

Вдвоем, действуя слаженно, им удалось создать особенное силовое поле, заблокировав активность любых находящихся внутри минералов. Это что касается плюсов. Из минусов — такое поле нестабильно и не позволяет творить заклинания внутри не только уловленной жертве, но и находящимся снаружи магам. Это было поле, стерильное от чародейства.

Впрочем, кажется, временное перемирие всех устраивало.

— Осанна лорду Ледума! — первым нарушил гробовое молчание оборотень, отвесив шутливый поклон.

Уголок алого рта правителя дернулся, но уже в следующее мгновение тот вновь натянул на лицо маску безразличия.

— И тебе не хворать, Шарло, — сузив глаза, холодно бросил лорд. — Все в сборе? Или господа великие маги кого-то еще позвали на подмогу?

Нелюдь картинно развел руки в сторону, словно принося извинения.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Эдвард, и в хорошей форме.

— Поверь, я рад этому не меньше.

— Не сомневаюсь, — волк со смешком ощерил клыки. — В нашу последнюю встречу выглядел ты не очень.

Беловолосый пренебрежительно фыркнул.

— Давно не встречал я ловушки нейтрального поля, — не отвечая, бесстрастно заметил он.

— Что ж, стало быть, противники милорда старомодны, — благодушно усмехнулся оборотень, но короткий смешок вышел каким-то колким. Что-то было в нем, что-то опасное, от чего делалось не по себе.

— Какого черта ты суешь нос куда не следует?

— Ты о поединке с Юстом? — как ни в чем ни бывало осведомился нелюдь, будто на заурядном светском ужине. — Не следовало вмешиваться, это верно.

Правитель Ледума сжал губы, с трудом пытаясь восстановить самообладание. Что же делать? Высший велел не реагировать ни на какие провокации, избегать любых нестандартных шагов… но вот перед ним и Карл, и Лукреций Севир — те, с кем дракон запретил встречаться. Они оба здесь, оба желают его крови. Воистину, иначе чем происками злого рока такие совпадения не назовешь.

Чем бы ни кончился бой, Альварх будет в ярости.

Что же, черт побери, делать!

— Ты знаешь, Эдвард, как лживы бывают люди, как часто они улыбаются одними губами, тая на сердце зло, — неожиданно вновь заговорил Карл. — Ты же откровенен. Глаза твои не скрывают истинного отношения: ты выше, ты знаешь что-то важное, чего не знаю я… ты снова оставишь меня в дураках. В твоих глазах — жестокая улыбка, которая бросала мне вызов все эти годы. Именно она не давала мне сдаться тогда, когда все другие причины уже не казались такими уж значимыми. Я хотел разгадать тебя, выпотрошить и вывернуть наизнанку. Я хотел заставить тебя перестать улыбаться.

— Не льсти себе, Шарло, — презрительно отмахнулся лорд Ледума, продолжая напряженно размышлять о том, как лучше разрешить ребус злой судьбы. — Ты всего лишь зверь, и место твоё на цепи. В этот раз тебе удалось порвать привязь, но не обольщайся, что не окажешься там снова. Запомни: ты принадлежишь мне, и я отучу ручного волка смотреть мне в глаза. Уже скоро я сделаю это.

— Я не помню оков, Эдвард, — возразил оборотень, и голос его был совершенно серьезен. — Я был свободен всегда.

— Всё-таки ты свихнулся, — язвительно рассмеялся беловолосый. — Сейчас я более чем когда-либо уверен в этом.

— Возможно. Я ведь спас тебе жизнь, зная, что благодарности ждать не стоит.

При этих словах правитель ощутил, как что-то шевельнулось внутри, будто натянулись незримые струны, готовые разрезать внутренности. Болезненно.

Вот о чем толковал Альварх: священные нити судьбы протягивались, прорастали прямо сквозь них двоих. Должно быть, подобным же образом связаны драконы и сателлиты. Теперь ясно, почему ящеры так пекутся о своих спасителях!

Не стоило и пытаться разорвать эти нити, нарушить рисунок полотна судьбы.

— Отнюдь, — быстро сказал лорд, чувствуя, как струны расслабляются, провисают, словно он ступил на шаг ближе к тому, с кем был связан. — Ты явился по мою душу, Шарло? Если так, я отдам тебе долг.

— Нет, — к безграничному изумлению Лукреция, с интересом наблюдавшего сей необычный диалог, тихо ответил волк. — Ты расплатишься, но не сегодня. Не так скоро и не так легко. Я хочу убивать тебя медленно. Я хочу забрать у тебя нечто большее, чем жизнь. Разве не сам ты утверждал, что смерть — всего лишь краткий миг?

Лорд Эдвард удовлетворенно кивнул. Что ж, Карл, это большая ошибка. Сама судьба дала тебе второй шанс, и ты вновь сделал не тот выбор. Проворонил последнюю возможность возмездия, и даже сам не понял того.

Оборотень помрачнел, словно предугадывая беду.

— Почему я уверен, что ты опять обманул меня?

Правитель Ледума заглянул ему в глаза почти с жалостью, одновременно пытаясь удержать внутри своё маленькое торжество, не дать ему выплеснуться наружу во взгляде или неосторожных словах.

— Быть может потому, что ты стал параноиком? — как можно более небрежным тоном предположил лорд.

Нет, нелюдь ничего не мог почувствовать. Только сегодняшней ночью, когда покажется первая ущербная луна, начнется действие проклятья. Тогда же и произойдут первые незначительные изменения. Карл что-то подозревает, но причиной тому не факты — его непревзойденная интуиция и то, что он слишком хорошо изучил своего врага.

Глаза же вервольфа по-прежнему переливаются сияющими цветами, выдавая нечеловеческую остроту зрения. Мраморные глаза по-прежнему видят его.

Скорее всего, в последний раз.

— Ты ничего не упускаешь, — невесело ухмыльнулся оборотень. — Но паранойя — единственный способ выжить в твоем плотоядном городе, тебе известно это не хуже моего. И всё же на сей раз ты чего-то не предусмотрел.

Лорд Эдвард в недоумении изогнул бровь.

— Полная луна всем нам придала сил, — охотно пояснил нелюдь. — Зрение моё удивительно обострилось, и знаешь, что я вижу, глядя на тебя? Ты будешь не рад услышать, но всё же я отравлю тебе последние дни: ты обречен. Кто-то позволил расцвести кровоточащим цветам смерти.

Интуит отчетливо видел эти цветы, чувствовал их пленительный, чуть горьковатый аромат. Так пахнет небытие. И темный взгляд мага ему под стать — дымный взгляд, в котором недостает пламени.

— Еще до наступления нового лунного месяца ты будешь мертв, мой лорд.

Правитель Ледума не поменялся в лице, хотя, по правде говоря, ему стало не по себе от подобного жизнеутверждающего пророчества. Обычно Карл не ошибался. Точнее, лорду Эдварду не было известно ни единого случая, когда бы выдающийся интуит ошибся, давая свои прогнозы.

Но ведь всё когда-нибудь случается в первый раз, не правда ли?

Не может же быть, чтобы проклятье, которое наложил правитель, и которое обострило чувства оборотня прежде, чем отнять их, по иронии судьбы помогло предсказать его собственную смерть?

Это было бы слишком нелепо, не так ли?

Но время разговоров и раздумий над сказанным прошло. Пользуясь эффектом, произведенным его словами, Карл резко изменил природу активности своих камней. Лукреций чутко уловил это изменение и мгновенно подстроился, действуя точно в унисон.

Беловолосый умело парировал обрушившуюся на него лавину сдвоенной атаки. Его враги здорово спелись, будто всю жизнь работали в связке. Однако, даже вдвоем они не смогут долго удерживать поле такой исключительной силы. Как минимум, для этого был нужен кто-то третий, а лучше всего, конечно, подошла бы пентаграмма. Лорд Эдвард уже мысленно чертил линии от одного мага к другому и провел их дальше, к предполагаемой вершине равностороннего треугольника.

Как и следовало ожидать, там находилось зеркало.

И не обыкновенное, а первоклассное магическое зеркало, в полный рост человека. Золотая рама его была украшена крупными темными рубинами, камнями Севиров, стекло отливало едкой плесневелой зеленью, отражая иное. Зеркало было старо, очень старо. В него заглядывало слишком много людей, чтобы оно могло остаться просто зеркалом.

Правитель задумался. Зеркало — самое слабое звено цепи, но почти наверняка здесь кроется ловушка. Попытавшись выбить зеркало, маг может провалиться в обратный мир, в котором в прошлый раз ему совсем не понравилось. Не исключено даже, что Карл собственной персоной является тем самым третьим участником, который, используя хитрости со временем, действует одновременно из реального мира и из его многомерного реверса.

Нет, связываться с зеркалом правитель Ледума не хотел. Этот вариант не годился, и подыскивать другие нужно было крайне быстро.

Магическая конструкция увеличивала силы каждого из атакующих в три раза, и пойманному в пространство их объединенных энергий приходилось туго. Лорду Эдварду удавалось сдерживать и развеивать магические эффекты, которые создавали двое его противников, но ощущения всё равно были такими, будто на грудную клетку, мешая дышать, наваливалось что-то тяжелое, будто сдавливали голову раскаленные прутья обручей.

Энергия стекала с кистей рук, с кончиков пальцев, подобная крупным дождевым каплям, и рассыпалась тысячами сияющих брызг. Зыбкий воздух дрожал и переливался всеми цветами радуги, звучал всеми возможными оттенками нот. Звук и цвет сплелись в единое целое, и словно бы никогда не существовали раздельно.

Признаться честно, бой был не из простых.

С одной стороны, призвав разрушительную мощь «Властелина», правитель Ледума мог убить любого из своих визави, мог убить, пожалуй, даже обоих сразу, ведь ни один камень не способен противостоять великому алмазу. Проблема заключалась в том, что ни одного из них он убивать не хотел. Лукреций был полезен исключительно живым, а Карла нельзя было трогать ни при каких условиях.

С другой стороны, «Властелин», самый драгоценный подарок Альварха, был наделён огромной силой, контролировать которую было нелегко и требовало больших затрат ментальной энергии. Лорд прибегал к использованию знаменитого минерала только в крайних случаях, обыкновенно обходясь верными алмазами в перстнях.

Сейчас же дело принимало крутой оборот: долгая пассивная оборона и выжидание чужих ошибок могли привести к просчету и пленению самого правителя, что было много хуже смерти. Лорд Ледума не может потерпеть поражение в магическом поединке! Никто не смеет превзойти его. Это позор.

Так рисковать нельзя.

Заклинатель замедлил дыхание и прикрыл глаза, входя в более высокую степень концентрации. Сложив пальцы в особую управляющую печать, лорд пробудил «Властелин», одновременно выхватывая из-за пояса оружие, которое помогало ему управляться с могущественным алмазом.

В следующий миг раздался свист и громкий щелчок — правитель Ледума резко взмахнул кнутом. Это порывистое движение — вместо привычных обтекаемых пассов руками — породило вспышку энергии настолько мощную, что окружающее пространство потонуло в ярко-белом сиянии. Вспышка болезненно ударила по глазам — оба противника были на время ослеплены.

Однако, когда белая лавина сошла, все трое остались на своих местах, и только у оборотня изо рта сочилась тонкая струйка крови.

— Ты пожалеешь, — в бешенстве шипит лорд Эдвард, словно дикий зверь, загнанный в угол, обманом запертый в клетке. — Пожалеешь!

Карл слишком хорошо знает беловолосого, знает его привычки и повадки. Кроме того, нелюдь подло пользуется своими преимуществами: он смотрит с изнанки, с оборотной стороны мира, он ясно видит все его швы. Видит — и без жалости бьет в эти слабые места, словно в сочленения тяжелых доспехов, которые невозможно проломить иначе — честным прямым ударом.

Самому же Карлу удалось создать красивую, гармоничную форму, которую почти невозможно атаковать. Ее можно только вырвать с корнем, опрокинуть, смести грубой силой «Властелина» — если призвать подлинную мощь камня и истратить на это ментальный лимит.

Малой кровью обойтись не получится.

— И это твой благородный поединок, сэр Лукреций Севир? — разъяренно бросил беловолосый, приняв наконец решение, которое, однако, весьма мало его удовлетворяло. — Таковы пресловутые представления о чести в Аманите?..

— Клянусь вам, милорд, я обескуражен не меньше вашего, — советник выглядел сконфуженным. — Как и вы, я понятия не имел о планах сэра Карла и устроенной им ловушке.

Старший брат Октавиана Севира не лукавил. Он действительно предпочел бы смерть, не умалявшую его достоинства, но сложившиеся обстоятельства не позволяли отказываться от помощи и прервать бой. На карту было поставлено слишком многое.

В голове советника уже вызрел план, который мог, при должной удаче, привести к падению Ледума и триумфу Аманиты. Лукреций ни секунду не сомневался: даже вдвоем они не справятся с легендарным белым демоном, если тот решится всё же использовать силу «Властелина», а потому раздумывал только над тем, чтобы жертвы не оказались напрасными.

И, кажется, он нашел способ обернуть дело в пользу Аманиты.

— Тебя это не извиняет, — отчеканил лорд Эдвард, и уголки рта его дрогнули. Не отрывая глаз от лица Лукреция, маг будто вбирал его в себя, как губка. — Сегодня кому-то из нас придётся умереть.

Советник вздрогнул и почувствовал, как пропускает атаку.

Атаку, которую не сумел разглядеть. Так змея совершает бросок, пока жертва парализована взглядом.

Приняв удар, Лукреций ошарашенно дернулся. Сквозь сердцевину позвоночного столба словно бы пустили ток и дали сильнейший электрический разряд. Только чтобы устоять на месте, заклинатель приложил колоссальные усилия, от напряжения закусив губу. Кровь предательски потекла по подбородку.

Советник был опытным боевым магом и провел немало успешных противостояний. Не раз его атаковали — в учебных боях и в реальных, самыми различными способами. Но чтобы так, применив некое расщепление стремительных потоков времени, — никогда прежде.

Лукреций Севир даже не успел понять, что случилось. Тело его словно прошло сквозь мельчайшую сетку, раздробившую связи между клетками и сами клетки на бесконечное количество частей. Разрезы были сделаны так аккуратно и молниеносно, что не оставили никаких внешних повреждений. Так клинок мастера рассекает свечу на несколько кусков, а та продолжает выглядеть целой — и ровно гореть.

До тех пор, пока её не подтолкнут легонько в бок.

Не отрываясь, Лукреций смотрит в глаза лорду Эдварду и понимает: что-то пошло не так.

Эти глаза улыбаются — вот о чем говорил Карл. Проклятые глаза улыбаются, а советник всё не может разгадать причину их безмолвной улыбки… как вдруг заклинателя осенило: лорд смотрит извне. Лорд смотрит извне, а он, Лукреций Севир, почему-то находится внутри наглухо запертого треугольника силы!

Он находится внутри, на прежнем месте лорда. Просто стоит, безвольно опустив руки, ощущая, как гаснут последние обрывки сигналов, достигающие искалеченного мозга, — прежде чем в него ворвется боль, которая выше, намного выше всяких пределов восприятия.

И да, черт, он уже мертв.

— Здесь… пыльно… — задыхаясь, едва сумел выдохнуть Лукреций, и в глазах его потемнело.

Комната стремительно заваливалась куда-то набок и рассыпалась, словно фигура из песка. В один миг лицо советника посинело, как бывает от удушья, изо рта потоком хлынула грязная кровь. Не только изо рта: глаза, нос, уши — всё кровоточило, изобильно и страшно.

А в следующую секунду тело человека распалось и растеклось по полу, превратившись в сплошную единообразную массу.

Глава 22, в которой видят то, чего не хотели бы видеть

Полдень вязко растекался над городом.

Небосвод столицы, похожий на яркий кианитовый купол, был неизменно безоблачен и высок. Солнце светило почти яростно, отбрасывая на стены из белого камня острые графитовые тени. В воздухе — ни дуновения ветерка, дрожит знойная дымка.

Аманита пульсирует как мираж, в такт биению сердца.

Лорд Октавиан Севир неподвижно стоял в сиянии, заливающем балкон малого зала для аудиенций. Приближался установленный час еженедельной супружеской встречи, на которой полагалось справиться о самочувствии находящейся в положении Альбии Лукреции Севиры и задать пару-тройку других формальных вопросов.

Несмотря на кровное родство, между супругами не было глубокой привязанности. Из-за юного возраста миледи и непомерного давления советников, последние пару лет настойчиво требующих наследника, правитель с самого начала испытывал к Альбии какую-то брезгливость, почти отвращение, как к женщине, однако оберегал и высоко ценил ее как дочь старшего брата.

Весна была в самом разгаре: палящие лучи доверху заливали город, и крыши сверкали, будто позолоченные. Пестро взвивались воинские штандарты с эмблемами частей и розами о пяти лепестках. А стремящиеся ввысь узкие полотнища хоругвей выдавали огромное количество храмов: Святая Церковь была сильна.

Аманита располагалась намного южнее Ледума. Неистовое золотое солнце царило тут большую часть года, а потому желанную прохладу приходилось искать, как в колодцах, в глубине мраморных дворцов. Особенно летом, когда воздух почти обжигал на вдохе, и даже ночами не спадал удушающий зной.

Неумолимо приближалась влажная летняя духота: уже сейчас от жары тяжело дышать полной грудью, а перед глазами то и дело расплываются радужные круги. Кажется, он мог бы захлебнуться льющимся сверху солнцем, если бы остался стоять еще хоть немного дольше, а потому правитель, чинно подобрав полы тяжелых одежд, прервал любование городом и вернулся внутрь.

Белоснежная Аманита велика. Но лорд Октавиан Севир до безобразия плохо знает свой город, поражающий воображение приезжих размерами и пышным великолепием. По большей части правитель ведёт затворнический образ жизни в окруженном розовым садом дворце, который не приличествует покидать без веских причин. А с управлением Аманитой, как известно, прекрасно справляется четко отлаженная бюрократическая система, младшие соправители-тетрархи и родовая знать. Его вмешательства почти и не требуется.

Октавиан задумался, вдруг остро представив себе целую жизнь под этим сияющим, безжалостным солнцем. Долгую жизнь в огромной, подавляющей величием Аманите с ее широкими мостовыми и строгими старыми идеалами.

Нет, одна мысль об такой судьбе невыносима… он словно заперт в золотой клетке. Видит Изначальный, рано или поздно он поменяет привычный уклад! Патриархальная Аманита будет потрясена переменами.

Внезапно Октавиан Севир испытал беспокойство.

Где-то на самом краю сознания начала навязчиво пульсировать мысль, которую лорд не мог игнорировать. Несмотря на то, что она ему совершенно не нравилась. Несмотря на то, что она была ему неприятна, неприятна до отвращения.

Правитель Аманиты спешно покинул малый зал и направился в один из личных покоев, где в одиночестве и в строго оговоренное время устанавливал контакт с братом, который тайно находился сейчас в стане врага. За время пребывания в Ледуме Лукрецию удалось собрать и передать некоторые любопытные сведения о системе магической защиты, и Октавиан дал приказ как можно скорее возвращаться назад.

И хотя после последнего сеанса связи было решено более не рисковать и прервать общение, Октавиана неудержимо тянуло сюда.

И предчувствие не обмануло правителя Аманиты.

На зеркало было наброшено тяжелое, вышитое драгоценными нитями покрывало, блокирующее большинство импульсов, но заклинатель немедленно уловил под ним сильнейшие, настойчивые магические вибрации. Лукреций снова вышел на связь, на этот раз абсолютно открыто, не таясь и не скрываясь.

Это… могло означать только одно.

Но Октавиан упрямо не желал знать, что это означает.

Широким жестом правитель Аманиты сорвал покрывало с зеркала и на миг оцепенел. Потрясенный открывшимся зрелищем, он погрузился в него с головой.

Бой шел недавно, но такие бои и не длятся долго. Опытному магу достаточно всего пары-тройки секунд, чтобы грамотно оценить противника, выявить в технике сильные и слабые места. Лорд-защитник Ледума, которого Октавиан узнал с одного взгляда, завораживал неожиданными ходами и решениями. Смотря со стороны, лорд Аманиты ясно разглядел реализацию поистине дерзкого замысла, но сумел бы он среагировать так же быстро, находясь внутри, в самой гуще схватки?

Увы, уверенности не было.

Лорд Эдвард использовал простой и в то же время весьма рискованный способ бегства. В том, что белый демон хотел именно сбежать, Октавиан не сомневался. Почему-то прославленный боевой маг откровенно избегал противостояния, будто боясь пролить кровь.

Кровь третьего участника, как уже очень скоро смог убедиться Октавиан, ибо кровь его родного брата пролилась — пролилась вся до последней капли.

Лорд Эдвард славился филигранной техникой телепортаций и, как говорят, почти всегда перемещался при помощи минералов, даже в пределах своего дворца. Вот и сейчас, он создал пространственный коридор — такой короткий, что оба его противника даже не заметили непрочных связей в нестабильном поле искрящего магией помещения. Конечно, переместиться за пределы ловушки правителю бы в любом случае не удалось, и попытку полноценной телепортации без труда засекли бы, но… пространственный коридор длиною всего около трех метров!

К стыду своему, Октавиан не знал, что такое возможно.

Три метра — максимально допустимая погрешность при перемещениях на большие расстояния, но никак не само перемещение. Лорд Эдвард только что вполне убедительно доказал обратное.

Впрочем, на этом он не остановился в своем пренебрежении к правилам: правитель Ледума совершил двойную телепортацию, при которой два объекта меняются местами, одновременно перемещаясь в разные точки пространства.

И всё бы ничего, да только такие телепортации невозможны.

Один пространственный коридор, два объекта проходят друг через друга. Теоретически — да, они всегда достигают точки назначения, только на практике почему-то распадаются на финише на атомы. Какие-то основополагающие связи оказываются разорваны.

Однако, как выясняется, всё не так однозначно. Лорду Эдварду вот удалось удержать структуру своего тела без искажений. Похоже, не в первый раз проделывает лорд такой фокус. Он прошел сквозь Лукреция, его несчастного Лукреция, как сквозь воду… и сразу после этого исчез в голубоватом сиянии новой телепортации.

Неужели правитель Ледума и вправду владеет легендарными «Когтями ворона», черными алмазами-карбонадо, специализирующимися на виртуозных пространственных перемещениях? Если так, острыми «Когтями ворона» Алмазный лорд в прямом смысле слова располосовал его старшего брата!..

Он убил Лукреция. Легко и непринужденно. Брата больше нет. Правитель Ледума забрал его, не оставив правителю Аманиты даже тела… он лишил старшего из рода Севиров достойного погребения.

Посреди тревожной тишины мужчина вдруг коротко всхлипнул, и по щекам его потекли слезы.

— Милорд Октавиан… Отец?! О Изначальный, что происходит?..

Не помня себя, Октавиан замолчал и в бешенстве отмахнулся от некстати вошедшей супруги, словно от назойливой мухи. С украшенных рубиновыми перстнями пальцев сорвались полупрозрачные, вспыхнувшие кармином искры. В глубоком шоке от случившегося, лорд даже не слышал слабого вскрика и звука падения легкого девичьего тела. Впрочем, несмотря на беременность, Альбия была совсем еще ребенком — хрупким и тоненьким, как весенний стебелек, поэтому то был скорее шелест пышных юбок, опадавших, как яркие кленовые листья.

Но Октавиан всё равно не слышал этого, как не слышал вообще ничего.

На его глазах брат истекал кровью.

На его глазах брат превратился в кровавое месиво.

Отвратительная, унизительная, жалкая смерть!..

Смерть, о которой не должны узнать. Никто, ничего и никогда.

— Хм-м… я так полагаю, милорд Октавиан Второй Севир? — откашлявшись, с той стороны зеркального стекла мрачно обратился оборотень. Он подошел ближе: четкое изображение нелюдя было бледным аж до синевы.

Правитель Аманиты выглядел немногим лучше. К стыду Октавиана, его тошнило.

— Меня зовут Карл, — оборотень нахмурился и несколько раз моргнул: в глаз будто что-то попало. Что-то неприятно зудело под веком и никак не желало выходить. — Возможно, вы слышали обо мне. Лорд-защитник Ледума, вероятно, в представлениях не нуждается. Лукреций Севир мертв. Это на случай, если вам было плохо видно, или от ужаса вы зажмурились и не имели удовольствие лицезреть, как ваш дражайший брат едва не выблевал собственное благородное сердце и скоропостижно превратился в мясной фарш. Фамильные драгоценности советника также не уцелели… в общем, никаких улик и доказательств его присутствия в Ледуме не осталось.

Октавиан молча слушал, не в силах вымолвить ни слова, ни звука. Непостижимое равнодушие охватило его.

— Я заберу магическое зеркало: нам стоит выйти на связь в самое ближайшее время. Я расскажу кое-что действительно интересное о системе защиты города. Существует девятая сторожевая башня, на которой лежат искусные чары сокрытия. Ваш брат так и не сумел найти ее, но я… я раскрою вам ее секрет.

С этими словами Карл мерзко осклабился, предвкушая долгожданную месть, и оборвал незащищенный, слишком опасный контакт.

Правитель Аманиты так и не успел ответить. Не мигая, он продолжал смотреть в плоскость своего зеленого зеркала, которое уже ничего не показывало, и с великим трудом осмысливал случившееся. Сердце молчало, заполненное странной пустотой, эмоции медлили.

Наконец, осознание краем коснулось психики, и Октавиана затрясло. Перед глазами продолжали стоять ненавистные белые гербы на титульных одеждах лорда Эдварда. «В равновесии» — фамильный девиз Севиров. Но, помилуй их всех Изначальный, как сохранить чертово равновесие? Нет, не выйдет теперь сделать это.

Совершенно очевидно, что сдержать экспансию Ледума политическим давлением, как представлялось прекраснодушному Лукрецию, не удастся. Этот город нужно уничтожить одним решительным ударом. Вырвать с корнем, как хищный сорняк, растоптать и выбросить прочь! Жертвы врага должны быть соразмерны его собственным личным потерям — а у него было отнято самое дорогое.

Правитель Ледума нанёс удар, который невозможно стерпеть, невозможно оставить без искупления.

В ответ он не погнушается залить кровью, окрасить багрянцем сияющую белизну лилейных гербов. Как суверенный город Ледум перестанет существовать в один миг. Северная столица рухнет, падет к ногам победителя!

Когда же Октавиан наконец обернулся, и без того мертвенно бледное лицо лорда-протектора исказила гримаса неподдельного испуга. Леди Альбия Лукреция Севира, дочь советника первого ранга и законная супруга правителя Аманиты, навзничь лежала на полу, не подавая признаков жизни. С единственной трогательной округлостью в области живота, девушка казалась такой беззащитной, такой ранимой, такой… родной.

Красивое, благородное лицо ее было подобно безмятежному лицу спящей — но в эту страшную минуту Октавиан смотрел не на лицо.

Полный отчаяния взгляд мужчины был прикован к воздушным тканям юбок, по которым угрожающе быстро расползалось темное, отвратительно влажное пятно. Оно было похоже на чернильную кляксу, безнадежно портившую весь безупречно оформленный документ.

Прижав руки к вискам, Октавиан Севир зашелся криком ярости и боли, наконец полностью утратив самообладание. Рассудок правителя помутился.

Промокшая ткань облепила тело, бесстыдно открыла глазу узкие девические бедра, по внутренней поверхности которых густо текла кровь.

* * *
На сей раз Серафим без труда покинул Маяк.

Видений и ожидаемых провалов в небытие не последовало. Даже как-то слишком просто, в самом деле — за последние дни он уже привык постоянно бороться с судьбой и преодолевать препятствия.

Сейчас было не так. Впервые за долгое время ювелир почувствовал себя по-настоящему свободным.

Вокруг стояла звенящая, почти оглушающая тишина… но так показалось бы только городскому жителю, привыкшему к грубым шумам, грохоту и плотному смогу, скрадывающему деликатные звуки. Обитатели леса услышали бы в этой тишине много полезного. Для чуткого же слуха сильфа лес шумел тысячами отдельных голосов.

Лес жил.

Однако, в окрестностях Маяка действительно было довольно тихо — жизнь инстинктивно сторонилась диковинных сооружений. Ни зверей, ни птиц — только неуемная растительность Виросы, которой всё нипочем, буйно разрасталась повсюду. Ровные стволы старых деревьев уходили куда-то в небеса, рядом с ними торопливо и мощно поднимался молодняк, лоснящийся от переполнявших его щедрых соков земли.

Себастьян расслабленно потянулся, ощущая в мышцах позабытую уже упругость и легкость. Такое же ощущение легкости поселилось в голове и груди. Гнетущие мысли наконец отступили, мягко растворились в окружающем полумраке. Что ни говори, а здесь был его дом. Здесь он, кажется, снова был молод и бесконечно беспечен, как в раннем детстве. Хотя, кого он обманывает… он не был особенно беспечен и в детстве. Ювелир невесело усмехнулся. Он не был беспечен ни одну минуту в своей нелегкой, мучительной жизни, за исключением, может, вот этой.

Темно здесь было всегда. Днем темнота была чуть прозрачнее, разбавленная разлитыми над кронами раскаленными белилами солнца, ночью же становилась непроницаемой. Сейчас стоял полдень, и лес не казался таким уж зловещим.

Времени оставалось совсем немного. Магическая энергия ночного светила шла на спад, начиналась последняя, четвертая фаза. Уже скоро завершится шестнадцатый лунный день — день активности могущественных зеленых изумрудов, камней первого порядка. Вновь исхудает полная луна, на глазах теряя манящие округлые формы.

Шаги ювелира были быстры и бесшумны. Преследователь уже почти не поспевал за ним, несмотря на то что сильф никуда не торопился. А если бы он перешел на бег? А если бы, призвав магию крови, растворился в воздухе — сладком, цветущем, манящем воздухе Виросы?..

— Кажется, пришло время отдавать долги, — ровным голосом произнес Серафим, остановившись.

— Точно.

— Я согласен, — кивнул ювелир, — коли таково твоё желание, я помогу тебе.

Колдун выступил из зеленоватого сумрака, как невесомый призрак, не потревожив ни одного листа. Тем не менее, сильф прекрасно слышал, как гончар идет за ним от самого Маяка, идет, упорно не желая верить в то, что гость и в самом деле способен покинуть заколдованное место.

Он ошибся.

Себастьян с удивлением оглядел собеседника: тот подготовился к походу на славу. Помимо превосходной дорожной одежды и обуви, совсем не походившей на прежнее тряпье, гончар был вооружен несколькими метательными ножами и превосходным мечом. Судя по драгоценно украшенным ножнам и рукояти, — фамильным и очень дорогим.

— Должен предупредить: если Маяк все эти годы не отпускал тебя, значит, ты по-прежнему не готов покинуть его. Маяк оберегает тебя. Ты должен уйти не таким, как пришел. Совсем не таким.

— Я знаю, — колдун устало прикрыл глаза. — Поверь, знаю не хуже тебя. Но я должен попробовать. Как я понимаю, ты собираешься вернуться в Ледум? Позволь показать тебе, как можно попасть в город, минуя сторожевые башни и избегнув ненужных неприятностей с Инквизицией и властями. Мне ведомы кое-какие секреты этого проклятого места.

Себастьян недоверчиво покачал головой. Гончар был полон сюрпризов, как шкатулка кокетки — модными украшениями.

— Скажи еще, что мы попадем прямиком во дворец правителя.

Гончар не ответил, и ювелир снова пошел вперед. Некоторое время они передвигались в многозначительном, но вполне дружелюбном молчании. Лес дышал вокруг, подстраиваясь под ритм их шагов.

— Что это такое, Себастьян? — вздрогнув от отвращения, вдруг спросил его спутник. — Двадцать лет я наблюдаю и не могу понять смысла такой жестокой, варварской казни. Или это какой-то религиозный обряд?..

На звук голоса ювелир обернулся и мельком глянул в лесную чащу, уже зная, что увидит. Взору его во всей красе предстала необычная для непосвященных, но часто виденная в юности картина.

Неподалеку от них на коленях сидел мертвец. Судя по всему, он умер совсем недавно, может, всего несколько часов тому назад. Человек был уже немолод, и смерть его представлялась довольно естественной, если бы не один нюанс: сквозь мертвое тело свободно, как сквозь рыхлый весенний снег, проникали гибкие стебли дерева, которое мертвец обнимал крепко, как молодую жену.

Молодые ростки уже вовсю заполонили внутренности, жадно поглощая питательные вещества. Паутина трав густо оплелась вокруг голеней и бедер, звездочки цветов усеяли начавшие седеть длинные нити волос. Особенно эффектно смотрелись синие плесневелые грибки на тонких ножках, которые прорастали прямо сквозь еще не успевшие вытечь глазные яблоки.

Однако Себастьяна это зрелище не шокировало. Наоборот, вызвало чувство спокойной, безмятежной радости.

— Ни то, ни другое, — понимающе улыбнулся сильф. — Всё гораздо проще. У лесных людей не бывает кладбищ. Леса Виросы не только позволяют им находиться под своей вековечной сенью, губительной для чужаков, они питают их всю жизнь, даруют пищу, воду и защиту. Деревья отдают свою плоть, чтобы у людей был кров и огонь, важнее которого нет ничего за пределами городов. Пустоши прекрасны, но безжалостны, и уцелеть можно лишь благодаря милосердию Виросы. Поэтому, когда приходит час, люди возвращают свою благодарность, соединяясь с деревьями. Они дарят своих мертвых Лесу. Земля, которая долгие годы была им домом, принимает тела и становится братской могилой. Все здесь живут в некоем высшем симбиозе. По сути, люди — неотъемлемая часть Виросы, такая же, как сами деревья, звери или птицы.

— Так значит, Лес стоит на крови? — брезгливо поежился гончар, по-прежнему не отрывая от умершего настороженных глаз. На лице его было написано непонимание и неприятие. Многое колдун пересмотрел в своей жизни за минувшие годы… многое, но не всё. Всё же память о городе была слишком сильна.

Память, которая отравила его.

— Нет, — отрицательно покачал головой Себастьян, — конечно же, нет. Здешняя земля вобрала много крови, это так. Но Вироса не нуждается в этом. Люди не смогут выжить без Леса, но не наоборот. Вироса стояла прежде, чем пришла человеческая раса, и будет стоять после нее. Вироса — единственное, что будет всегда.

— Спорный взгляд… — гончар неожиданно задохнулся, не успев закончить мысль.

Он словно захлебнулся внезапным сырым ветром и замолк.

Но что это? Всё тонет в странном неуловимом свечении, идущем откуда-то изнутри. Сильф сузил глаза, пристально всматриваясь в переплетения воздуха вокруг, и с замиранием сердца различил в них тончайшую зеленоватую нить. Блестящую скользкую металлическую нить, тянувшуюся откуда-то вне здешних четырех измерений.

Не думал ювелир, что когда-нибудь доведется увидеть такое. Но глаза не обманывали его: реальность менялась. Воздух, проникавший в легкие, в кровь, в мозг, воздух, составлявший подлинную его суть, сочился несуществующим, как старая рана сочится сукровицей.

А сильф всё смотрел и смотрел, и не мог насмотреться на это фантастическое откровение, как слепой от рождения человек, внезапно обретший заветное зрение.

И если бы он мог сейчас видеть себя со стороны, то был бы удивлен еще больше. Глаза сильфа, способные видеть больше глаз простых смертных, превратились в два зеленых моря. В два бушующих древних моря, наводящих ужас на моряков, которым не посчастливилось попасть в шторм. Взгляд пронизывал насквозь.

Ювелиру казалось, он вышел за границы, за пределы своего — своего ли?.. — тела. Далеко за. Дух его проявлял себя в иных сферах.

— О Изначальный! — изумленно воскликнул Серафим. Мысленно озираясь, во плоти он не поворачивал головы. — Я вижу их… Вот черт. Я вижу твоих призраков!

Глава 23, в которой замаливают чужие грехи и не признают собственные

Две тоненькие женские фигурки, похожие друг на друга, как мать и дочь, были странным образом деформированы, словно отражения в быстро текущей воде.

Полные отчаяния взгляды их погружались прямиком в душу, как нож погружается в масло. Длинные полупрозрачные волосы напоминали заросшие ракушками водоросли и заплетались в бесконечные косы вместе с травами и цветами, облаками и птицами. Серафим присмотрелся и с неожиданной неприязнью заметил, что всё того же зеленоватого оттенка платья явившихся надеты наизнанку.

Женщины были прекрасны — и одновременно страшны, страшны до истерики.

Потому что они были мертвы.

Покойницы не походили на умиротворенный, возвышенный и определенно бесполый фантом Моник — тот был чужд мирскому и совершенно непостижим. Они же выглядели как самые обыкновенные смертные, вдобавок испуганные. Их словно терзала боль, которая не могла утихнуть.

Серафим похолодел. Души женщин не были упокоены: их до сих пор раздирали мысли, пытали былые страсти и мучали воспоминания.

Они по-прежнему страдали.

Гончар внезапно ссутулился и весь как-то сник. Инстинктивно втянув голову в плечи, он будто попытался спрятаться и вдруг путано закружил практически на одном месте, спотыкаясь о собственные ноги. В этот момент колдун казался совсем ребенком, беспомощным, остро нуждавшимся в защите. Он был полностью дезориентирован, и ему срочно требовалась помощь.

Но кто, во имя всего святого, бы мог помочь ему сейчас?

Пленник Маяка потерянно завертел головой, обхватив ее обеими руками. Почуяв неладное, ювелир опрометью кинулся к спутнику, но, прежде чем он успел достигнуть цели, гончар всё-таки упал. Глаза юноши закатились, превратившись в белесые слепые бельма. Несчастного начала бить дрожь. Хриплый кашель и судороги сотрясали, ломали хрупкую оболочку тела, будто вознамерившись насильно достать оттуда съежившуюся от ужаса, забившуюся в самый темный угол израненную душу.

Душу, которая могла узнать полет, но которую лишали даже её тихой одинокой песни.

— Не уходи-и-и, — тем временем негромко затянули женщины, и плавные голоса их слились в пронзительно-тоскливое, берущее за сердце легато. — Останови-и-ись!..

Голоса их слышались отовсюду, будто со всех сторон сразу. Гончар оцепенел, парализованный жутким объемным звучанием, и изо рта его потекла какая-то слизь.

Чужие кошмары тяжелы. Себастьян впервые подумал, что Софии, должно быть, нелегко приходилось разбираться в его собственных путаных снах и воспоминаниях. Однако теперь он должен сделать то же. Не просто должен — он хочет, от всего сердца хочет помочь этому повзрослевшему маленькому мальчику, отравленному невыносимой болью прошлого. Отравленному, как и сам сильф когда-то — настолько, что даже весенняя красота цветущего мира не может исцелить его.

Но одного намерения недостаточно: только изнутри можно увидеть всё.

Нужно нырнуть в этот бред с головой — войти в сон, сплетенный из худших страхов пережитого. Нужно прорвать истончившиеся от времени грани иллюзий и сокрушить их тлетворную власть.

Глубоко вдохнув, Серафим закрыл глаза и вновь открыл их — уже вовнутрь. Путаясь в ставших вдруг чужими рукавах и карманах, надел мир на левую сторону.

Это было непривычно. Мир наизнанку, мир наоборот. Тонкий мир непроявленного, он был тесен, неудобен и странен.

Нужно было сложить крылья и камнем рухнуть вниз — в клейкие мутные воды, преодолевая невидимые течения, которые отвлекали внимание и незаметно относили в сторону… на глубину, в пучину этого кошмара, вслед за быстро погружавшимся телом товарища. Нужно сейчас же вытащить его оттуда! Прежде, чем юноша перестанет дышать. Прежде, чем сердце, голос которого сильф уже едва различал, умолкнет навсегда.

Вода была густа.

Вода была черна, как смола, и так же тяжела. Она давила со всех сторон, упрямо не пуская вглубь, но нужно было именно туда — до предела, до дна, до беспамятства… Вода наполнилась шелестом перьев, похожих на совиные, смятых и скомканных силой этой страшной воды. Вереницами стлались они за ним, как кровавый след тянется по снегу, как жаркий шепот обличает в темноте, но Серафим не желал, не имел морального права оглядываться. Он должен смотреть лишь вперед, зорко высматривая в бездне того, кто сам никогда из неё не выберется — пленника застывшего времени.

Маяк яростно сражался за свою жертву, и сам гончар выступал ему союзником в этой битве. Попав в крепкие узы Маяка, человек позволял ему тянуть из себя воспоминания, мысли, страхи, не притупляющееся годами мучительное чувство вины. Сетями Маяка тащил он боль прямиком в свои вены, трансформируя память в реальность, и реальность с грохотом обрушивалась на них, грозя погрести под собой, как океанские волны.

На какой-то миг ювелир усомнился в своей способности отличать правду от лжи, так достоверна и красочна была последняя. Иллюзии, навеянные Маяком, сильны, сотканные из плоти и крови пережитого. И кто вообще сказал, что прошлое менее реально, чем настоящее? Не из него ли произрастает, и не в него ли немедленно обращается, существуя лишь один миг?

Но в крови сильфа беззаботно звенел голос ветра, и он разметал сомнения с какой-то пугающей легкостью, словно игрушечные бумажные кораблики в тазу с водой.

Серафим проваливался в самого себя, как в пропасть, ощущая царящую внутри пустоту и вневременность. Ощущая, как прорастают сквозь тело звуки и краски — все бесконечные оттенки спектра. Ощущая, как тело распадается на мириады волокон воздуха, способного проникнуть даже сквозь самую плотную поверхность.

У него больше не было преград.

Когда всё было кончено, ювелир даже не почувствовал усталости. Хорошо это или плохо, он освободил своего нового друга, вырвал его из-под жесткой власти Маяка, снял психический контроль. Достигнут предел печали, пора выбираться на поверхность.

Пора возвращаться назад.

Серафим с силой тряхнул лежащего человека за плечи и несколько раз ударил по лицу, живо приводя в чувство. Проверенный способ — честная боль поможет разобраться, где реальность, где сон. Гончар застонал, слабо попытавшись вырваться, и в следующий миг послушно обмяк в руках товарища.

Наконец, сморгнув, юноша с трудом открыл глаза, чувствуя облегчение, что кошмарный сон из прошлого отступил.

Себастьян перевел дух. Глаза колдуна вновь оказались вполне человеческими. Правда, долгое время в них не было никакого осмысленного выражения, только, постепенно опадая, плескался пьяный багровый туман.

— Ты хочешь убить, — глухо произнес сильф, когда последние клочья этого страшного тумана расползлись обратно по душным закуткам памяти, из которых выбрались.

Это был не вопрос, не укор, и даже не констатация факта — откровенное признание, что намерения колдуна стали ему известны. В последнее время ювелир стал остро ценить доверие.

Гончар хмуро покосился на него и промолчал.

Серафим покачал головой, утешительно касаясь товарища.

— Я знаю, человека нельзя перестать любить только оттого, что он умер. Однако, не казни себя. Они мертвы — значит, никто и никогда больше не причинит им зла.

— Но зло не отомщено, — раздельно произнес колдун.

— Верно. Но месть никого еще не сделала счастливым.

— Счастье? Я давно не ищу его.

Наемник только развел руками.

— Что ж, если ты ищешь справедливости… ищи ее где угодно, но не в мести. Месть не принесет тебе мира и не поможет исправить ошибок прошлого.

— Я слышал, что знаменитый ювелир склонен к религиозности, а потому не удивлен твоим рассуждениям, — сухо заметил гончар, и горечь невысказанных чувств ясно сквозила в его голосе.

Серафим хотел было добавить еще что-то, но восставший перед глазами образ двух мертвых женщин не дал ему этого сделать. Кто он такой, в самом деле, чтобы лезть в душу с непрошенными советами и нравоучениями?

— Что ж, это не мое дело, и я не стану соваться в него. Позволь мне сперва исполнить мой долг — долг перед вами обоими, а после делай что хочешь. Я не стану ни помогать, ни мешать, ни отговаривать. Мнение моё останется при мне.

Гончар кивнул, с усилием поднимаясь.

— Это меня вполне устраивает.

— Но должен предупредить: будет непросто.

— Более, чем ты думаешь, — невесело усмехнулся колдун. — В Ледуме почти нет земли, совсем нет глины. Насыпные поверхности искусственных газонов и парков не в счет — почва там мертва, стерильна, она не имеет связей с живыми корнями Виросы. В каменном мешке Ледума я потеряю свою силу. Но я должен закончить это — так или иначе. Ты ведь не хуже моего знаешь, что такое долг.

Серафим знал.

— Это твой выбор, — глубоко вздохнул он, в свою очередь вставая на ноги. Сильф не собирался обсуждать случившееся, не собирался срывать со спутника его маску. Что было, то было. Главное, теперь он наконец свободен. — Значит, быть по сему. Но прежде чем мы отправимся туда, мне также нужно завершить одно неприятное дело.

Не тратя время на отдых, они вновь отправились в путь. Высокие деревья руками ветвей заслоняли небо, листва скрадывала яркий солнечный свет.

День обещал быть погожим.

* * *
Сгорбившись, лорд Октавиан Севир сидел у постели Альбии.

Напряженно, в мертвом оцепенении вглядывался он в осунувшееся лицо молодой девушки. Та по-прежнему не приходила в себя.

Высокорожденная аристократка крови, родная племянница и супруга… единственная дочь любимого брата, плод его плоти и крови. Что сказал бы Лукреций, узнав, какое зло совершил он с нею?

Прискорбно, но спасти младенца не удалось. Первая беременность Альбии закончилась трагедией, что могло поставить крест на ее способности выносить наследника в будущем, а следовательно, и на завидном положении правительницы.

Чем заслужила она подобную участь? Казалось, сама судьба с рождения благоволила девочке: красавица, умница, она появилась на свет в семье, чья слава затмит любой знатный род Бреонии, и стала законной супругой будущего верховного лорда. Альбия не знала невзгод всю свою жизнь вплоть до этого самого момента, который унес одновременно жизни отца и нерожденного сына, а также едва не отнял ее собственную.

Но, как ни странно, волновало Октавиана отнюдь не это. Волновало правителя Аманиты как раз-таки полное отсутствие волнения — собственное неожиданное равнодушие. Это было в высшей степени странно… нет, не просто странно, а страшно. Он словно застыл в оцепенении и никак не мог прийти в себя.

Поначалу лорд решил: привычка скрывать свои чувства пустила корни так глубоко, что даже наедине с самим собою не может он дать им свободу. Потом понял: нет. Действительно, большинство людей в Аманите глубоко несчастны из-за невозможности открыто выражать эмоции, жить не по инструкциям и регламентам, ограничивающим каждую сферу жизни.

Он же несчастен из-за чего-то совсем другого.

Конечно, его мучила боль от потери наследника. Но ребенок этот… хм… точнее сказать, плод… еще не успел родиться. Он не жил, а значит, не слишком страдал, умирая. Он даже не умер в прямом смысле слова, а просто упустил возможность появиться на свет. Вытащил несчастливый жребий.

И не было в этом абсолютно ничьей вины — иначе совесть, как и полагается, растерзала бы лорда… а совесть молчит. Да и мыслимо ли жить с таким камнем на сердце? Нет, конечно же нет, он не убивал собственное дитя — имела место случайность. Несчастный случай, злой рок, фатум и прочее, прочее.

В некотором роде, как ни жаль, Альбия сама виновата, ворвавшись к нему в такой неудачный момент и попавшись под горячую руку. Как будущей матери, ей следовало быть более осторожной и осмотрительной, следовало оберегать их дитя. Что и говорить, она еще совсем девчонка. А он… О чем еще мог он думать в тот час, кроме трагедии, которая разворачивалась на его глазах по ту сторону магического зеркального стекла, так близко — и так невообразимо далеко?

Возможно, подобное откровение звучало цинично, зато в полной мере передавало чувства лорда. Разумеется, он всем сердцем полюбил бы ребенка и сожалел, что судьба распорядилась иначе.

Но, увы, — он не успел полюбить.

Любовь не рождается в один миг, и один только факт отцовства не переворачивает жизнь, не обязывает любовь появиться по щелчку пальцев. Нерожденный сын не мог соперничать со старшим братом, которого Октавиан знал всю жизнь.

И что, что сказал бы Лукреций теперь? Простил бы? Продолжал бы слепо верить в избранность нынешнего лорда? Укорил бы или, наоборот, утешил и поддержал? Ему ведь и самому непросто… вся Аманита стала своему правителю темницей, и порой он искренне рвался из пут сомнительного высокого положения, не дающего подлинного могущества.

Октавиан вспомнил их последнюю эмоциональную встречу, краткие сеансы связи через зеркало и, наконец, страшную сцену смерти, которую не позабыть уже никогда. Лукреций пошел на это ради него. Он пожертвовал, абсолютно осознанно пожертвовал жизнью, отдал её, словно яркую безделушку, любимому младшему братику. Он совершенно точно знал, что не вернется из Ледума.

Проклятье, они… они оба это знали.

Да, пришел час признаться самому себе: в глубине души он не сомневался, что Лукрецию не пережить задуманной опасной экспедиции. И всё же правитель Аманиты согласился. Согласился, потому что желанная информация была слишком важна. Потому что успех сулил слишком многое. Успех давал серьезные преимущества в борьбе за титул верховного лорда, в борьбе за реальную власть над Бреонией.

Он позволил Лукрецию уйти на смерть только лишь затем, чтобы получить призрачный шанс удовлетворить своё властолюбие. Он разыграл этот гамбит хладнокровно, пожертвовав парой старших, ключевых фигур, чтобы обрести возможность перейти в атаку. Цель, кажется, на самом деле оправдывает средства.

Ну и кто он после этого? Законченный ублюдок, чудовище? Или и вправду — избранный стать повелителем всей Бреонии?

Если первое, это очень печально.

Если второе, тогда немногим лучше, зато дает большой простор для самооправдания.

Власть Аманиты ослабевает год от года, и плачевное положение нужно как-то исправлять. Война на истощение невыгодна столице: Ледум оказывает колоссальное давление на половину городов конфедерации — все они поддержат Алмазного лорда ресурсами и политическими интригами.

Нужно действовать по-иному, нужно играть по тем же бесчестным правилам, что и белый демон. В мгновение ока он фактически стер союзный Аманите Ламиум с лица земли — никто и опомниться не успел. С Ледумом нужно разобраться так же: одним быстрым и мощным ударом.

Будут жертвы. Но таков честный долг, который общество обязано выплачивать за защиту. Он избран небесами править этими безликими серыми массами, этими ограниченными, примитивными людьми, чьи жизни и смерти не должны тревожить сиятельного правителя Аманиты. Его кровь, как драгоценное вино, крепла и очищалась не годами, но столетиями, которые существует правящий род Севиров. Десять, двадцать тысяч простых человек не стоят даже волоса на голове такого, как он, рожденного для высшей цели!

Такого, как он, в чьей крови продолжают жить все великие лорды прошлого.

Нужно завершить дело, довести до конца, чтобы жертвы не оказались напрасными. Он построит чертов идеальный мир, построит — для Лукреция. В память о Лукреции. И он отомстит. Неужели мщение не дозволено ему? Неужели есть что-то, не дозволенное верховному лорду Бреонии?

Октавиан вновь посмотрел на супругу, и складки на лбу правителя разгладились, как не бывало, хотя взгляд сделался сосредоточен и тяжел. Всё в порядке. Всё так, как и должно быть. Брат не стал бы обвинять его ни в чем… просто не посмел бы. Лукреций сам отдал милорду свою дочь, как с радостью отдал бы всё, что имел. Лукреций правильно служил ему. И так должны поступать все добропорядочные подданные Аманиты… нет, всей объединенной под его рукой, послушной его власти Бреонии.

И более того — скоро они будут так поступать.

Скоро рухнут островерхие башни Ледума.

Глава 24, в которой рассказывается о погодных явлениях

Солнце медленно клонилось к закату.

Лорд-защитник Ледума находился в особенном месте — главной башне дворцового ансамбля, запечатанной и не используемой в обычных обстоятельствах.

То была центральная, «нулевая» башня, святая святых, и она являлась фокусом магической системы восьми сторожевых башен, расположенных на границе полиса.

Временами бросая хмурые взгляды на стеклянный купол крыши, правитель Ледума ждал удара.

Небо висело низко — набрякшее, готовое пролиться дождем. Птицы снялись со своих мест и вот уже битый час бестолково, с истошными криками кружили над городом. Черное воронье, дурной знак.

Птицы чуяли беду. По-звериному обостренным чутьём чуял ее и беловолосый. Он не был способен заглянуть в тайны будущего, подобно великому дракону, но почти зримо видел складывающиеся в эти самые минуты узоры судьбы. Нити злого рока блестящими змеями сплетались над самой его головой.

Истерящие птицы вдруг замолкли и резко легли на крыло: длинными чёрными нитями стаи потянулись прочь из города. Город готовился к дождю и к чему-то, надвигающемуся из неизвестности. Лорд Эдвард сдвинул брови и перевёл взгляд вниз, на стоящего перед ним навытяжку главу чрезвычайной службы.

— Объявить боевую тревогу, — ледяным тоном распорядился правитель. — Немедленно начать эвакуацию воинских частей и населения в подземные убежища, флота — в капитальные укрытия. В небе не должно остаться ни одного дирижабля!

— Обязан доложить, милорд, что ежегодные масштабные учения запланированы на седьмой лунный месяц.

— Срочно. Начать. Эвакуацию.

Фамильные ювелиры по приказу Кристофера облачили лорда-защитника в полный боевой доспех. Лорум сиял крупными, полными сил алмазами, наручи были тяжелы. Еще более грузно ощущался на челе могущественный «Властелин» — ключ, которым запиралась магическая система защиты.

— Так точно, милорд, — глава чрезвычайной службы быстро сориентировался в ситуации и подал незаметный знак помощнику.

— Остановить работу всех заводов, всех производств. Самое ценное переместить. Все учреждения, имеющие частные подземные убежища, обязаны открыть двери. Все — включая Магистериум и Рицианум. И пусть не тратят время на проверку наличия Искажения… я разрешаю брать всех.

Пронзительно взвыли электрические сирены, неприятные интонации их резали слух. Вместе с ними зазвучал и речевой сигнал, оповещающей об объявлении чрезвычайной ситуации и необходимости проследовать в укрытия. С завидной регулярностью звонкий голос повторял и повторял одну и ту же монотонную фразу — текст тревоги:

— Внимание! Внимание всем! Это НЕ учебная тревога!

Учёные Магистериума выяснили, что более высокие звуковые вибрации бессознательно помогают избежать паники и мобилизовать силы в экстремальных условиях, а потому голос, разносящийся из всех ретрансляторов, усиленный многократно магией минералов, был женским. Сирены тоже визжали на октаву выше обычного, и завывающие звуки, казалось, проникали прямиком в мозг.

Лорд Эдвард вздохнул. Решив расправиться с Лукрецием, он думал, что выбирает меньшее зло, но, кажется, просчитался. А может быть, в этой путаной игре попросту не осталось больше удачных ходов.

Конечно, правитель почувствовал, как отчаянным усилием Лукреций активировал открытый канал связи с Аманитой. И, конечно, он заметил мелькнувший в неверных туманностях магического зеркала лик врага… прекрасный, слишком молодой лик.

Этот единственный краткий взгляд перед телепортацией открыл заклинателю многое. Лорд Аманиты был молод, о боги, как же он был молод!

Молод и самонадеян, как и сам лорд Эдвард когда-то. И кровь его была так же горяча.

Оставаясь преданным слугой до последнего вздоха, Лукреций умышленно показал брату свою смерть, зная, что душевная мука поможет скрепить и сплавить воедино по-детски мягкие еще ткани сердца. Страдание способно закалить благородный металл воли. Именно в страдании порой получается выковать безупречный клинок характера, положенный действительно великому правителю.

Лукреций знал, что брат не сломается: справившись с болью, правитель Аманиты выйдет из неё только сильнее. И больше того: лишенным слабостей и изъянов, свободным от привязанностей к принципам или близким людям.

И, окрыленный вновь обретенной силой, он возжелает мстить.

То, на что невозможно решиться в обычном, уравновешенном состоянии сознания, в минуты душевных потрясений часто кажется единственным возможным выходом. Уж таковы люди. Лорд Эдвард и сам был хорошо знаком с тем, что бывает, когда сердцем овладевает гнев.

Вражда их приобрела личный характер. Ничто теперь не остановит скоропалительно принятого решения: никакие рассудочные аргументы здравого смысла, никакие опасения, трудности и неизбежные последствия. Против всего этого у Октавиана Севира будет единственный грубый, но сильный довод, последний прославленный довод лордов — война.

В Аманите опять нашивают на одежды кровавые розы, желая вернуть величие прошлого. Желая повторить победы и вновь сделать старую Аманиту центром цивилизованного мира.

Ведь победителей, как известно, не судят.

Чтобы избежать этого суда, лорд Аманиты обязан сокрушить Ледум одним ударом, явив Бреонии поистине неодолимую мощь — мощь, которой нечего противопоставить.

Лорд Эдвард не сомневался: отныне Октавиан не потерпит неподчинения, туманных политических игрищ и дальнейшего затягивания дипломатической волокиты. Новая война будет начата, и начата сегодня же.

И у этой войны будет искаженное гневом молодое лицо правителя Аманиты.

По большому счету, лорд Эдвард не имел возражений: война была ему по нраву. Война была в крови беловолосого, и он давно уж истосковался по ней. Чего бы там ни вызнал Лукреций, вряд ли советник сумел раскрыть секрет девятой башни, а без этого секрета им с братом не выиграть. Правитель Ледума не без оснований рассчитывал на крепость своих городских стен, на прочность не однажды проверенной в прошлом магической защиты. Взять Ледум штурмом невозможно! Его город неприступен.

Боевой маг чувствовал щекочущее нервы возбуждение перед битвой — священное время пришло. Время стойко держать удар и принимать шрамы. Время побеждать.

— …Внимание! Внимание всем! Это НЕ учебная тревога!

Меряя помещение широкими шагами, лорд Ледума подошел к окну: привычными маршрутами колонны жителей уже потянулись к ближайшему убежищу. Система оповещения и эвакуации была отработана годами, и, возможно, сегодня вновь пригодится по назначению.

В решающий час правитель Ледума был не один. Оценивающим взором скользнул он по спешно созванным заклинателям и высокопоставленным чиновникам, невольно выделяя среди них премьера. Как и всегда, безукоризненно элегантен. Будучи спешно оторванными от служебных дел, многие казались слегка взъерошенными, и только глава службы ювелиров выглядел так, будто провел последние пару часов перед зеркалом, специально готовясь к этому, в общем-то, незапланированному мероприятию. Возможно, он просто был безупречен всегда, подобный изображениям святых на древних иконах.

В конце концов, положение обязывает — ведь в любой момент правитель может посетить премьера или потребовать к себе.

Лорд Эдвард почувствовал смутное раздражение: при мысли о Кристофере вспоминались почти не завуалированные угрозы Альварха и то, что хитроумный дракон, по сути, заставил сделать с ним. Нельзя сказать, что случившееся было так уж и неприятно правителю, но сам факт того, что им манипулируют, приводил в холодное бешенство.

Премьер притягивал многие взгляды, бросаемые, однако, украдкой, дабы не нарушать приличий. Волосы аристократа были скреплены простой серебряной заколкой. Казалось, он просто заколол их на ходу, чтобы не мешались, но аккуратное положение каждой пряди выдавало кропотливый труд над эффектом легкой небрежности. Костюм как нельзя лучше подходил к разворачивающимся тяжелым, если не трагическим событиям: строгий, но изящный крой, выразительный черный цвет, к которому питает слабость Кристофер. Траур был ему к лицу. Траур как нельзя лучше подходил к печальным просиням его глаз.

Но рано еще надевать траур.

— Доложите обстановку, — в очередной раз ровным голосом велел лорд Эдвард.

Единственная круглая комната башни, казалось, была построена не из обычного строительного камня, а из драгоценного. Разнообразные минералы сплошь усеивали стены, по задумке создателя образовывая сложные ритуальные рисунки и составляя наиболее действенные магические комбинации. Помимо этого, по всему периметру зала располагались высокие темные зеркала, подобные тому, что использовал покойный Лукреций Севир. Помощники лорда-протектора по его команде установили и поддерживали через них непрерывную связь с восемью пограничными сторожевыми башнями.

— Без изменений, — немедленно откликнулся из зеркала смотритель одной из них. — По-прежнему спокойно, милорд.

— О боги… — голос другого ощутимо дрогнул. — Что за чертовщина… Смотрите сами. Передать информацию, собранную минералами, в центральную башню!

Лорд Эдвард внимательно всмотрелся в поплывшее над их головами сияние. Зыбкое мерцание, рожденное специфическими излучениями драгоценных камней, складывалось во что-то, что напугало бывалого боевого мага, опыт и мастерство которого позволили занять ответственный пост смотрителя сторожевой башни. Черт побери, тон его голоса совсем не понравился правителю.

Когда же, после двух-трех секунд томительного ожидания, искристые нити сложились наконец в изображение, стало совершенно ясно, почему заклинатель не смог справиться с эмоциями.

Картинку знакомых пейзажей Пустошей словно перечеркивал затейливый, витиеватый росчерк гигантского пера. Узкая извилистая воронка цвета сажи с проблесками алого протянулась от земли до небес. Целенаправленно и динамично двигалась она вместе с породившим её огромным грозовым облаком, оставляя за собой столб пыли, песка и характерную картину разрушения. Растрепанные пряди ветра, кудри бушующих вихрей тянулись вслед за чудищем, заплетаясь в инфернальные косы. Опрокинутые на девственную чистоту небесного листа, потеки насыщенных угольных чернил заливали обширные вересковые пустыни.

Смерч.

Магический, искусственным образом вызванный смерч.

Ну то есть это можно было бы назвать смерчем, если бы не поистине катастрофический размах действа, не характерный для этого редкого в окрестностях Ледума природного явления. В бушующий черный водоворот будто втягивалась сама окружающая реальность, бесследно исчезая в его скрученных безднах. Сильно разреженный воздух внутри воронки вращался невероятно быстро, а диаметр по самым скромным предположениям превосходил полторы тысячи метров. При этом скорость передвижения смерча всё возрастала, не оставляя сомнений, что вихрь максимальной мощности еще не сформирован.

И почему-то лорд Эдвард был уверен, что формирование его придется как раз на прохождение границ Ледума.

Проклятье, Октавиан и вправду был силён. Силён в своем праведном гневе, как чертов карающий ангел. Черно-алый смерч вольготно шагал по Бреонии, сметая всё на своем пути, набирая и набирая разрушительную мощь.

Немыслимо! И так непохоже на чопорную столицу. Средь бела дня правитель Аманиты решился на прямой удар без объявления войны, наплевав на все дипломатические условности! Он смеет играть не по правилам, тогда как лорд Эдвард был свято убеждён, что это его исключительная прерогатива.

Должно быть, многие камни Аманиты исчерпали сегодня свой ресурс, высвобождая такой объем энергии. Многие старые камни ушли навсегда и уже не обновятся с луной. Молодой Севир обезумел, если решился на такие жертвы. Не говоря уж о том, что грубым вмешательством в климатические процессы он спровоцирует экологическую катастрофу на всей территории конфедерации.

В то же мгновенье по защитной системе прошла дрожь: минералы будто сбились на долю секунды, но тут же вновь настроились на ритм. Правитель похолодел: девятая башня была раскрыта. Кто-то внутри города сорвал с нее печати, выбил тщательно спрятанное слабое звено, и в магической системе города появилась брешь.

Ирония заключалась в том, что лорд-защитник не только прекрасно знал о единственной уязвимости системы — он создал ее своими руками. Он создал девятую — лишнюю — сторожевую башню, с помощью которой в город могли входить нелюди… а теперь ее использует против него и Октавиан! Дрянной расклад, что и говорить.

С одного взгляда лорд Эдвард понял, что защита Ледума рухнет. Поле не выдержит — противник его сумел отыскать то крохотное уязвимое место, которое может их погубить.

Великолепно сконструированная, умело собранная цепь вот-вот рассыплется, погребая под осколками всё живое… Но это было слишком страшное, не оставляющее шансов предположение. Чтобы принимать на его основе решения, правителю требовалось мнение специалиста.

Человека, который никогда не ошибается.

— Свяжите меня с Рицианумом, — глухо приказал он, не отрывая глаз от уверенного передвижения смерча, всё расплывающегося, всё увеличивающегося в размерах. — Я желаю говорить с Мелтоном. Предоставьте профессору необходимые параметры для анализа.

Повеление было исполнено с живостью, только подстегнутой красочным, подкупающе достоверным изображением далекой беды, беснующимся под прозрачной островерхой крышей. Далекой, но с каждой секундой неотвратимо, неостановимо приближающейся.

Заклинатели закричали наперебой, озвучивая все получаемые данные, которые только могли иметь значение: поперечный диаметр, скорость течения воздуха внутри воронки, скорость перемещения самого вихря, точные координаты, разности внутреннего и внешнего давлений… Все эти хаотично поступающие параметры постоянно менялись, но для Мелтона, кажется, было несложно строить какие-то диаграммы и графики прямо у себя в голове.

— Насколько опасен для Ледума магический импульс извне, профессор? — лорд Эдвард наконец-то задал вопрос, который заботил сейчас не только его одного.

Мелтон задумался почти на минуту.

— Если хотя бы третья часть высвобожденной энергии будет пропущена башнями, — с каким-то отрешенным, чудовищным безразличием вымолвил Мелтон, выслушав все многочисленные показатели, — город будет уничтожен. От Ледума не останется камня на камне.

Лицо его как будто даже просветлело от страшных слов, словно старый ученый был рад скорой смерти всего живого — и себя самого в том числе. Рад смерти, как освобождению.

Однако, упадническое настроение продлилось совсем недолго. Будто вспомнив о чем-то, профессор нахмурился.

— Кажется, направление корректируется кем-то из города, — тихо заметил он. — Кто-то ведет его прямо на нас.

— Думаю, профессор, вы отлично знаете, кто это, — лорд Эдвард хотел было привычно съязвить, но почему-то не стал и только сжал губы. — Безумец готов пожертвовать жизнью, лишь бы и меня утянуть за собой. Не только меня, но всех нас.

Черт побери, прежде бесчинства и массовые истребления мирного населения всегда были по его части: Октавиан просто отбирает у него хлеб. А убийственная верность координат вопиюще указывает на то, что без помощи Карла тут снова не обошлось. Рукою оборотня был направлен точный удар… Предатель, гнусный предатель!..

Кто бы мог подумать, что волк всё же решится покончить с ним, решится навсегда разорвать их болезненную связь. Он осмелился привлечь в их многолетнее противостояние кого-то третьего… говоря откровенно, лорд был задет низостью этого поступка. Зря всё же он послушал Альварха и не убил вервольфа.

С другой стороны, зря он не послушал Альварха и убил Лукреция.

Проклятые драконьи Игры!

— Ох, Карл, друг мой… — едва слышно выдохнул Мелтон. — Он уничтожит наш город? И я тоже буду виновен в этом…

— Нет, — покачал головой правитель, утрачивая всякий интерес к происходящему вокруг — кроме злополучного привета из Аманиты. — Я не позволю этому случиться.

Итак, с научной точки зрения ученый однозначно подтвердил то, что было видно, в принципе, и невооруженным глазом: явленного Октавианом смертоносного могущества хватит, чтобы разрушить Ледум до основания, хватит даже с лихвой. Его достаточно чтобы стереть с лица земли три таких города. Ничего не скажешь, взял с запасом, чтоб уж наверняка!

Остановить поток такой мощи прежде, чем он достигнет города, никак невозможно. Но быть может, чуть оттянуть в сторону?.. Затрат энергии потребуется порядочно, но всё-таки меньше, и с чего-то нужно начинать.

С каждой минутой промедления смерч только приближается, а шансы их тают, как лед под лучами яркого солнца.

— Рассчитайте траекторию, — отчеканил лорд Эдвард. — Срочно! Как легче всего изменить её, приложив наименьшие усилия? Куда направить мне вектор движения?

Профессор напряженно замолчал, в уме просчитывая возможные направления приложения силы, и наконец выдал требуемые ответы.

— Вы… — правитель на миг замешкался, и уголок рта его дернулся, — говорите мне правду?

— Да, милорд, — Мелтон спокойно посмотрел ему в лицо, словно позабыв многолетнюю вражду. — Спасите Магистериум.

Боевой маг кивнул и перевел глаза на приближенных: все, как один, с готовностью взирали на лорда-защитника и ждали распоряжений. Правитель криво усмехнулся. Они не знают, что система защиты не выдержит удара и пропустит смерч внутрь. Они не должны видеть его беспокойство, видеть его… страх?..

Как там говорил Альварх? Мы живы, пока не утратим способность удивляться? Забытое, но яркое чувство.

— …Внимание! Внимание всем! Это НЕ учебная тревога!

Он молча прошел в центр зала и занял ритуальное место лорда-защитника. Часть магов Защитного круга немедленно встали на нужные позиции, образовав вокруг правителя две идеально ровных, накладывающихся друг на друга шестилучевых звезды.

Кристофер наблюдал за происходящим с тревогой и одновременно с пытливым интересом. По молодости своей никогда прежде не доводилось ему своими глазами видеть лорда-защитника, действующего с полной группой поддержки. В одиночку никаких сил не хватило бы, чтобы привести в действие все минералы дворцовой башни, а сейчас, похоже, потребуются именно все. Активировав их, из центральной башни возможно будет управлять магической системой города вручную.

Двенадцать — максимальное число заклинателей, которые могли работать вместе как единый организм, и все двенадцать в таком случае представляли собой дополнительный ресурс для одного.

Итак, включая доминирующего боевого мага, их была чертова дюжина.

Стать членом группы поддержки всегда являлось чрезвычайно почетным достижением. В неё избирались лучшие, но лучшие в строго определенном смысле заклинатели. Достаточно сильные и выносливые, но не обладающие особенно примечательными способностями и талантами. Лучшие среди вторых, способные отбросить индивидуальные амбиции и работать слаженно, как часть команды. Такие не хватают звезд с небес, зато стабильно выдают устойчивые средние результаты.

В их труде другого и не требовалось.

— Приготовьтесь, — просто сказал лорд-протектор, поднятием руки активируя Защитный круг. — Приготовьтесь к смерти.

Глава 25, в которой лицом к лицу встречаются со своею тенью

Напряжение было разлито в воздухе.

Все, кто обладал Искажением, не могли игнорировать этого тягучего, тоскливого предчувствия беды, которое заставляло бежать от опасности и зачастую спасало им жизни. Но на сей раз, похоже, опасность грозила целому городу: бежать было некуда, да и слишком поздно.

Узкая дверь за спиной без звука растворилась — и закрылась так же бесшумно.

— Неплохой особняк, и прямо за Второй стеной, — сухо похвалил ювелир, не торопясь проходить дальше порога.

— Мне хорошо платят за службу.

— Не сомневаюсь, — Себастьян покачал головой. — Нищенкой ты никогда не выглядела.

Некоторое время двое молчали: меж ними было только дыхание.

— Я знала, что ты придешь, Серафим, — не шелохнувшись, выдохнула наконец Искаженная. Голос прозвучал непривычно тускло и невыразительно: из него будто вымарали знакомые звонкие интонации. — Твои драгоценные камни запомнили меня, не так ли? Не только твои камни, но и твоё сердце. Поэтому я ждала.

Молодая женщина нехотя повернулась и глянула прямо в лицо незваному гостю.

— В самом деле? — коротко бросил сильф, успевший уже приблизиться — одним незаметным скользящим движением. — Зачем?

— В нашу первую встречу я видела смерть, — спокойно объяснила София и, помолчав, добавила: — У неё были глаза, окрашенные зеленью лесов Виросы.

О небо, как драматично. Ювелир даже не нашелся что ответить — можно подумать, он пришел убивать! Определенно, что-то не то с его репутацией.

Вот-вот увязнут они, как мухи, в липкой паутине объяснений. Этого совершенно не хотелось.

— Ты, верно, уже успел выяснить всё, — девица выразительно смотрела на него — в упор, не мигая. Золотисто-карие глаза мерцали ярко и призывно, немедленно завладевая вниманием. В мире будто не осталось ничего, кроме этих глаз. — Я… не совсем та, за которую себя выдавала… но афера переросла для нас обоих в нечто большее… правда?

Вот как, опять?

Невероятно.

Искаженная снова пытается зачаровать его, с сожалением понял мужчина. Он уже выучился определять тонкий момент ментального воздействия — и блокировать его. Сильф улыбнулся одними губами, чувствуя, как в сердце пролился холод. Притворство и шпионаж, предательство и убийство наставника, и вот теперь новые манипуляции разумом — что ещё должен вытерпеть он взамен на свою доброту? За то, что имел глупость помочь ей однажды? Сейчас, оглядываясь назад, Серафим понимал, что эпизод нападения, вероятнее всего, тоже был подстроен заранее — слишком уж гладко всё сложилось. Сцену разыграли как по нотам.

Она использовала его чувства для достижения цели.

По правде говоря, всё случившееся хотелось забыть, как страшный сон.

Девушка только вздохнула и поправила упавшую на глаза непослушную прядь. Словно в противовес его желанию, принялась изливать душу — пылко, со свойственным молодости жаром. Ювелир поморщился: намереваясь наскоро покаяться в свершенных грехах, Искаженная будто спутала его со священником.

Со священником, которого ей хватило совести убить, пускаясь в бега.

Сердце заныло.

— По нашим следам уже шли, — жалобно причитала девушка, — и Инквизиция, и особая служба. Мне пришлось бежать. Нельзя оставлять после себя ничего — никаких зацепок, следов, свидетелей… Нельзя, слышишь? Это закон, иначе не скрыться. Ты ведь прекрасно знаешь, Серафим, какова на вкус жизнь изгоя.

— Ты смеешь оправдываться?

— Не по своей воле я сделала всё это, — в нежном голоске Искаженной прозвучала растерянность. — Если бы у меня был выбор, я не хотела бы обманывать тебя… но не в моем положении выбирать. Поначалу это действительно было просто задание, а потом… потом я вдруг поняла — между нами есть что-то. Нечто большее, чем вся эта ложь.

Она пытливо всматривалась наемнику в лицо, ожидая ответа, но тот молчал, размышляя, как умудрился поддаться столь очевидной иллюзии.

Внезапно ювелир почувствовал себя очень уставшим — груз прожитых дней, груз многих неудач немилосердно давил на плечи. И почему она смотрит на него вот так, точно всё возможно? Точно будущее не в тысячу раз невозможнее того, что уже не случилось, что осталось навсегда в прошлом.

Между ними есть что-то… о чем это она, неужели о любви? Они ведь с самого начала договорились, что о любви не будет разговоров. Любви не бывает и не может быть в этом проклятом месте, в городе греха.

О Изначальный, как всё это неискренне, как неискренне! Как ни хотелось бы, а он не может поверить в неожиданные признания. Она не умеет любить — лишь хочет быть любимой. Как и все остальные.

Одних только слов недостаточно — их чертовски мало, чтобы исправить всю его безнадежно испорченную жизнь. Любовь оказывается делами, а вовсе не словами и не взглядами — даже таких бессовестно красивых, таких манящих глаз.

— Я лишь выполняла приказы, — словно бы смутившись, София наконец отвела взор. — Это было непросто. Ты должен признать, что я всего лишь жертва обстоятельств. Прошу, давай оставим все недоразумения в прошлом…

— Недоразумения? — ювелира покоробило столь легкомысленно выбранное слово. Оно бессовестно умаляло значение трагедии, делало смерть святого отца незначительным происшествием, не стоящим даже извинений, не стоящим признания вины. — Ты не имеешь права просить.

Себастьян старался быть непредвзятым, но его односложные ответы, кажется, только выводили собеседницу из себя. Возможно, она ожидала грубой, простой ненависти, которой легче противостоять, которую легче принять или хотя бы отвергнуть. Принимать же отстраненность подчас бывает слишком больно. А снисходительность ювелира, напротив, как будто унижала ее.

Молодость категорична и скора на выводы. София вспыхнула от сложных чувств, которые вдруг сдавили ей грудь.

— Женщина должна на голову превосходить мужчину, чтобы быть с ним на равных, не так ли? — с невольным вызовом вырвалось у нее. — А чтобы посмотреть сверху вниз — быть в три раза лучше! А если этой женщине еще и повезло уродиться с клеймом Искажения… В общем, мне многому пришлось научиться, чтобы выживать.

— Это я уже понял, — без тени улыбки произнес сильф.

— Да что может понять такой как ты, законник? — она продолжала сверлить наемника взглядом, в котором ровным пламенем разгорался гнев. — Мир никогда не был ко мне ласков. Да, теперь я могу позаботиться о себе, и верный способ сделать это — под маской беззащитности. Мужчины привыкли к беспомощным женщинам: такие не пугают и не настораживают их.

— Хватит, — тихо проронил ювелир и слегка нахмурил брови. — Я понимаю, о чем ты, но не я виновен в горечах твоей судьбы. И уж тем более не святой отец.

— Лицемер! — с каждым словом София распалялась всё больше. — Ты всё время лжешь! Думаешь, сумеешь провести Искаженную? Думаешь, я ничего не чувствую и не понимаю? Пускай я использовала тебя, но разве ты сам не делал то же самое? Ты не был искренен. Ни на секунду не забывал ты о своей ненаглядной Моник!.. А ведь живым людям невозможно соперничать с призраками: в нашей памяти они становятся идеальными, и любить их так легко. Гораздо проще, чем тех, кто рядом.

Вот оно что. Себастьян сжал губы. Кажется, спутница его решила, что лучшая защита — нападение. Этот слепой и яростный порыв ревности рисовал ее характер в совершенно новом, неприглядном свете. А ведь в какой-то момент он почти поверил. Поверил, что у них что-то могло случиться. Грустно. Даже нет, не грустно — слово, которое могло бы точнее описать его состояние, всё не приходило на ум.

Возможно, такое слово стоило бы придумать.

Хотя… сердце было разбито вдребезги так много раз, что, похоже, от него уже ничего не осталось. Грусти нечего терзать в его груди.

— Послушай, Серафим, святой отец погиб не из-за меня: он был обречён в силу обстоятельств. Мне жаль, но рано или поздно ту Церковь нашли бы. Ты не мог защитить его. Мир не вращается вокруг тебя и твоей боли! Мир живет по своим законам.

Сильф вздрогнул, будто очнувшись, и голос его прозвучал непривычно жестко:

— Кровь на твоих руках, София. Кровь человека, который был мне очень дорог.

Впервые за время встречи наемник назвал её по имени. Прежде сладкое, имя царапнуло гортань, как высохший черствый хлеб, который уже не стоило есть. Неприятное ощущение.

— Совесть твоя нечиста, и я хочу увидеть твоё раскаяние.

Черт побери, неужели сердце Искаженной совсем не знает стыда? Она убила единственного близкого человека, наставника, связь с которым значила для него так много. Убила походя, не задумываясь, какую рану нанесла.

— Конечно, всегда виновата только я одна, — желчно выпалила девушка. — А ты у нас непогрешим!

Глаза ее засверкали, как драгоценные коричневые опалы, делая Софию еще более привлекательной. Невероятно, насколько хороша собой была эта юная взбалмошная особа. Себастьян почувствовал было знакомое притяжение, вспомнил тепло и мягкость ее тела, ставшего уже почти родным, но — вовремя одернул себя. Всем в ювелирном деле известно: коричневые опалы приносят только несчастье, использовать их нельзя.

Кажется, Искаженная сообразила, что уникальные чары ее больше не действуют, и разозлилась не на шутку.

— Совестливый убийца! — язвительно рассмеялась девушка, никак не желая униматься. — Сколько еще смертей нужно, чтобы ты снял маску добродетельности и перестал прятаться за убеждениями, которых на самом деле не разделяешь? Сколько можно врать? Сколько можно воротить нос от самого себя? Тебе не хватает смелости признать: ты не человек. Ты почти… почти человек, но всё же ты никогда не поймешь нас и не станешь одним из нас. Среди человеческой расы тебе не место. Примирись со своей сутью, с темной природой нелюдя, и уходи. Уходи прочь! Ты чужак.

Ювелир нахмурился. Слова. Слова. Как много слов — в этом вся София. Даже сейчас она умудрилась устроить какой-то пошлый скандал, и разговор, которого он ждал с замиранием сердца, превратился в обыкновенное выяснение отношений, в свару бывших любовников.

Трагедия превратилась в фарс.

Была доля истины в словах Искаженной, этого нельзя не признать. Кто он, в конце концов, такой? Щепетильный вор, боящийся слишком запачкаться кровью? Бродяга, строящий из себя святого? Возможно, и так. Но кто дал ей право осуждать и презирать, не зная ничего о том, что привело его на этот путь.

Говорить не хотелось. Не хотелось ничего произносить вслух, формулировать, нагромождать бессмысленности и банальности. Не хотелось терять, ломать что-то и без того слишком хрупкое. Не хотелось пробовать на вкус эту тягостную боль, не хотелось входить в нее снова.

Значит, пора заканчивать самозабвенно делать всё вышеперечисленное. И без того пил он тоску большими, жадными глотками.

В Маяке он сумел отпустить прошлое, а сейчас пришел черед разобраться с настоящим.

— Честно говоря, ты тоже не совсем человек, — возразил Себастьян, помимо воли задетый ее словами, острыми, отобранными специально, чтобы ранить. Словами, что вошли в его сердце глубоко, как заточенные лезвия боевых звезд, которые так любила использовать Маршал — бесшумный воин смерти. — Я не верю в силу человеческой крови, которой бредит Альбер. Скорее всего, мутации Искажения — отдаленные последствия связей с другими расами, которым случайно удалось закрепиться. А значит, ты такая же полукровка, как…

— Я не такая, как ты! — отчаянно замотала головой Искаженная. Сердце ее колотилось: от крайней степени волнения, захватившего девушку, она дышала тяжело и прерывисто. — Да, Альбер дурак. Это подтверждает то, что он не сумел спасти нас, как и предсказывал мой бедный отец… Судя по информации, что стала мне известна, не менее девяти десятых Искаженных Ледума были найдены и казнены инквизиторами во время недавней резни. Это конец, конец всему! Они не заслуживали смерти, а ты… ты — мерзкая ошибка природы! Ты словно проклят, ювелир. Куда бы ты ни шел, повсюду тянется за тобою кровавый след. Посмотри на свои руки — на них кровь, кровь многих, ушедших в небытие. Ты знаешь это и сам, и потому тебе невыносима жизнь, которую ты ведешь, и невыносим ты сам. Я помогла тебе пережить еще немного дней, я стала твоим лекарством от реальности, может горьким, а может и сладким. Но я не стала Моник… и за это ты возненавидел меня. Возможно, ты не разделяешь любви и ненависти. Что ж, в таком случае, Моник ты ненавидишь еще сильнее…

Устав слушать оскорбления, Серафим молча занес левую руку, и — раздался отчетливый удар ладонью по лицу. София осеклась на полуслове: от хлесткой пощечины ее ощутимо повело, а в глазах застыло выражение непередаваемого изумления. Щека мгновенно порозовела.

Повисла пауза.

— Прости, мое время на исходе, — безо всякого выражения произнес Себастьян. Мысленно он был уже не здесь. — Я должен исполнить заказ прежде, чем будет слишком поздно требовать гонорар. Дело завершено. Осталось отдать камень и успеть предупредить заказчика прежде, чем он будет мертв… прежде, чем тот, кто намеревался убить его, попытается сделать это снова.

— Что? — красивые глаза девицы расширились и застыли — к удивлению примешался страх. Похоже, то были искренние, подлинные эмоции — такого потерянного выражения на прелестном личике сильф еще не видел. — Так ты… всё знаешь?

— Да, — как ни странно, ювелир не ощутил удовлетворения от такого эффектного разоблачения. Нет, не стоило приходить сюда. Какой он всё-таки глупец! — Я нашел подброшенный тобой шерл и сложил куски нехитрой мозаики.

Искаженная сошла с лица.

— Он опаснее, чем кажется многим… намного опаснее. Он уничтожит тебя.

— Он уже попытался, — невесело усмехнулся сильф, ощущая, как раненое плечо отозвалось тупой, противной болью — сустав всё еще не восстановился полностью. Маршал знала свое дело как никто: почти не целясь, она всадила пули с неприятной меткостью. — И выбрал для этой цели лучшего.

— И что теперь? — в горле Софии пересохло. Она старалась не смотреть ему в глаза. — Что ты намерен делать? Казнишь меня? Сдашь властям?

— То, что и сказал: я собираюсь выполнить заказ. Ничего больше.

— Тогда зачем ты явился сюда?! — яростным зверем взвыла молодая женщина. Пальцы её задрожали, как во время нервного припадка, ногтевые пластины побелели. — Зачем ты мучаешь меня? Зачем говоришь мне всё это?

И действительно — зачем? Кажется, ювелир и сам не знал ответа. О Изначальный, добро и зло — различить их подчас бывает непросто. Где проходит эта невидимая судьбоносная граница? Не иначе, как по самому сердцу.

Не иначе, как лезвием бритвы.

— Не знаю, — хрипло ответил Серафим, ощущая, как разрозненные лучи сознания безошибочно и четко сходятся в одной-единственной точке.

Единой точке, которая была полнее, и глубже, и больше, чем вся вселенная. Сильф уже хорошо знал это особенное состояние, однако легкость, с которой он пришел в него сейчас, удивляла. Та легкость, когда, после долгих и трудных лет практики, внезапно ты не только говоришь, но и думаешь на незнакомом языке. Та легкость, когда иллюзорные формы материи не могут более обмануть глаз, и перед взором величественно расстилается, предстает то, что единственно бытует реально. То, что вечно и не разрушается никогда, существует и не существует одновременно. То, против чего отчаянно восставала вся его человеческая сущность, и то, чего он не мог, не смел отрицать, как сильф.

Пустота.

Он делается совершенно пустым, как тогда, когда освободил дух Моник из плена физической оболочки.

Пора уходить, пока он снова не стал палачом. Ещё немного — и человеческая часть его сознания может быть запечатана.

— Я должен был увидеть тебя еще раз, — прохладный голос сильфа разлился шелковым кружевом, нечаянно выскользнувшим из рук. — Я хочу принять решение, глядя прямо тебе в глаза. Моё сердце спало в ледяной колбе десять мучительных лет. Но явилась ты и — вдруг сумела разбить чертов смерзшийся лед. Это оказалось больно, но и полезно. Конечно, я помню и то, что ты натворила в Церкви. Я пытался, и… я не смог тебя простить.

В полнейшем смятении чувств Искаженная хотела было сказать что-то, но не сумела произнести ни слова. Гордость её была слишком сильна, чтобы умолять мужчину. Гордость, которая не могла снести собственной ненужности.

— Я мог бы заботиться о тебе. Но ты не та, кто нуждается в заботе. Ты и сама понимаешь, что у нас нет будущего.

— Ты сам разрушаешь это будущее. Своими руками уничтожаешь то, кем мы могли бы стать. Не смей бежать снова!..

Какая-то часть его отчаянно хотела довериться: душа высохла, как растение, от многодневной жажды. Душа страстно желала ожить, желала живительной влаги, которая была способна исцелить его.

Но он не останется.

— Прости за то, что было. И за то, что могло было быть, — только и сказал Серафим.

— Да если бы ты знал, как невыносимо твоё насквозь фальшивое милосердие! — задыхаясь от обиды, София пыталась сдержать злые слезы, но те упрямо пробивались сквозь длинные ресницы и стояли в глазах, готовые вот-вот пролиться. Губы ее задрожали. Воистину, милосердие ранило сильнее, чем ранил бы честный гнев. — Ты ведь считаешь себя лучше остальных… самый самодовольный из праведников! Ты никогда не принимал меня всерьез, ты не дал мне ни шанса, как бы я ни старалась. Но всё же ты лучшее, что было в моей жизни… Знай же, как я ненавижу тебя за это, Серафим!

Ненависть? Теперь и до этой крайности дошли неверные чувства? А было ведь и нечто приятное в их краткой связи. Себастьян воскресил в памяти те самые, упоительные мгновения, и сердце его смягчилось. Вновь пленившись ею, мужчина рывком притянул Искаженную для поцелуя и ощутил на коже ласковое тепло чужого дыхания.

Губы замерли в миллиметрах друг от друга. Желая нежности, Себастьян поначалу осторожно коснулся их, но вот уже, войдя во вкус, жадно впился в эти полные сладости губы — в отчаянных попытках утолить жажду тепла человеческой половины своей души.

Но та половина, что принадлежала сильфу, по-прежнему оставалась равнодушна и холодна, не отреагировав на сердечный порыв. Непреодолимая пропасть была между двумя расами, и разлом проходил по самому его существу.

Он — словно сломанный клинок. Нет, ещё не сломанный, но уже не пригодный для боя. Глубокая трещина пролегала в самом сердце — роковой дефект происхождения. Раздерганная душа распадалась на две части.

Эта бездна слишком глубока, ее не заполнить. Сколько не лей в пустоту, а она останется пустотой. Маршал хорошо знала эту истину, и принимала ее. Почему же он не в силах принять эту другую половину себя? Потому, что она слишком неприятна и страшна? Потому, что происхождение полукровки напоминает о матери, которая никогда не любила их, которая обрекла их с сестрой на ужасную судьбу? Потому, что, перестав закрывать глаза на двойственность своей природы, он становится слишком несовершенен, становится тем, кого сам осуждал, и кого осуждает Церковь и Инквизиция?

София с радостью ответила на поцелуй и теперь обнимала его, но отчего-то ювелир был неспокоен в ее объятиях.

Что чувствует она на самом деле? И что он чувствует? Неужели так сложно это понять? Неужели Серафим и вправду неспособен отличить искренность от фальши? Как долго ещё будет он блуждать, как слепой, в этой кромешной неуверенности? Почему он не может просто любить ее или просто не любить? Почему она не может сделать того же? Говорят, у любви много разновидностей… но всё же подобные чувства болезненны и противоречат здравому смыслу.

— Я убила бы и твоего непутевого приятеля, Стефана, если бы он не исхитрился сбежать прежде, — вдруг доверительно сообщила Искаженная прямо ему на ухо. — Знаешь, мне кажется, этот пройдоха не так прост, как кажется.

Ювелир замер, пораженный циничностью и одновременно детским простодушием этого внезапного признания.

Искаженная прижалась к нему так крепко, словно вознамерилась не дать уйти никогда. Удержать, остановить, запереть в клети не знающий границ и преград порыв осеннего ветра. Очертить магический круг и войти туда вместе, на века. Сжать мир до размеров этого дома, этой комнаты — самой стать для него миром.

Да, он желал ускользающего, недоступного ему человеческого тепла, возможно, желал больше всего на свете, но… он не мог. Не мог войти в эту воду дважды. Это означало бы пойти против себя самого.

— Я боюсь, что не смогу простить тебя, — напряжение достигло апогея: нервы будто обнажены. Довольно долго сильф собирался с духом, прежде чем произнести следующую фразу: — Но еще больше боюсь, что смогу.

А прощать такое нельзя. Мертв духовный наставник — человек, в жизни никому не сделавший зла, человек, ставший самым родным. Тот, который принял полукровку таким, каков он есть, без которого Ледум опустел навек.

Весь чертов мир опустел, и не было нужды больше беречь свою душу от падения. Не перед кем держать ответ.

— Серафим…

Отстранившись, сильф резко разомкнул объятия и рывком выдернул из скрытой кобуры револьвер. Лицо его потемнело. Наемник оказался достаточно быстр, чтобы она ничего не смогла понять, не то что вскрикнуть или почувствовать боль. Два выстрела раздались слитно, как удары сердца, пули пропели, и — наступила умиротворенная тишина.

Серафим оборвал жизнь легко, как мелодию.

Молодая женщина не успела завершить фразу, не успела даже завершить выдох, как была мертва: лучистые глаза опустели, померкли, золотое сияние волос взметнулось и опало ворохом листвы на ветру. На губах ее инеем стыло последнее произнесенное слово — его имя.

С неприятным стуком тело опрокинулось на пол, похожее на тулово сломанной механической куклы — так неестественно изогнуты были конечности. Время будто приостановилось. На бежевых одеждах медленно, невыносимо медленно расцветали ярко-алые маки крови: один, крупный, — в области сердца, другой чуть пониже, в зоне солнечного сплетения.

— Внимание! Внимание всем! Это НЕ учебная тревога!

В гробовой тишине внезапно раздались визгливые звуки сирен и повторяющиеся речевые сигналы, объявляющие о немедленной массовой эвакуации. Что-то началось.

…Кровь, кровь, кровь. Это сделал он, вдруг вспомнил Серафим, глядя на дело собственных рук.

Он знал, что у Софии при себе был маленький карманный револьвер — тот самый, из которого был неловко убит священник.

На долю мгновения показалось даже, что короткоствольное оружие и вправду зажато в узкой ладони — но нет, конечно же, нет… ладонь была пуста, тонкие пальцы застыли, неестественно скрючившись, лихорадочно сжимая только призрачную горсть пустоты.

Он совершил казнь.

Себастьян испугался сам себе: почему-то не почувствовал он сожаления, одна только усталость привычно обреталась в сердце. Сильф полуприкрыл глаза — те налились нездешней бледной зеленью, и уже не теряли свой цвет. Взгляд приобрёл особое сияние.

Нет времени на скорбь и размышления — в городе творится что-то странное. Сирены истерично воют на улицах и зовут всех, кто хочет спасти свои жизни. Пора уходить.

О Изначальный, да что же это стало с ним? Как далеко отошел он от собственных духовных идеалов.

Что сказал бы святой отец?

Святой отец никогда не одобрил бы того, что он убил, совершая грех мести. Увы, возмездием не исправить ошибок прошлого и казнью преступника не вернуть жертву.

Он знал об этом и всё же снова выбрал совершить грех. По-другому было нельзя. Он снова виновен, но — должен сбросить с плеч груз чувства вины и идти вперёд. Он должен принять, что может поступать неправильно. Он должен позволить себе быть самим собой.

Переносить чувство вины было более невыносимо, и оно не коснулось сердца. Равнодушие заполнило его, достало до самого дна. То самое равнодушие материнской расы, с которым сильф боролся так долго, но — больше не хотел.

— О Изначальный, я искал Тебя много лет и не смог найти… Но Ты научил меня видеть руку Твою за каждым несчастьем. Своею рукой веди меня и впредь — я не желаю знать сомнений.

Серафим перевел взгляд на Искаженную и невольно залюбовался чуждой пониманию эстетикой смерти — страшной и… одновременно исполненной гармонии. Сердце билось ровно, по венам, по мышцам, по нервным волокнам струилась волной освежающая мятная прохлада, в темных ветвях души проникновенно и нежно пели ночные соловьи.

Подобно написанной приглушенной пастелью картине, полотно мира разворачивалось перед ним, а он лишь добавил немного чистого кармина. Яркие краски пугали, но при этом неизменно притягивали взгляд. Противоположности сплетались воедино, переплавляя антагонизм в нечто большее.

Словно ангел смерти, сильф склонился над убитой и поцеловал начинающий холодеть лоб. Поцелуй этот был чист и непорочен, как поцелуй священнослужителя.

— Глупая, глупая девчонка, — не своим голосом едва слышно прошептал Серафим. Рыжие пряди упали на лицо и скрыли проявившееся на нем выражение. — Что же ты наделала.

Вновь припомнив науку Маршала, наемник почти машинально сделал контрольный выстрел — аккуратная точка между бровями совсем не испортила красоты его феи. Кровь смыла печать поцелуя.

— Покойся с миром, София.

Рано или поздно время истекает для всего. Моник забрала у него одну половину сердца, София же взяла другую — и унесла с собой в небытие.

Серафим мягко закрыл ей глаза, сложил на груди изящные руки и прочитал нужную молитву за упокой души.

Что уж скрывать, не всегда вера его была незыблема. Порой священные страницы Белой Книги казались просто бумагой, но молитва всегда давала привычную благодать и успокоение разуму. Ювелир закончил ее прилежно, как и положено, — не зная, что лучшие палачи получаются из жертв.

За окнами продолжали надрываться сирены. Возникло отвратительное, тревожное чувство, будто, отвлекшись на личный визит, он только потерял понапрасну время и опоздал куда-то.

Безнадёжно, чудовищно, непоправимо опоздал.

Глава 26, в которой каждый делает что должно

Маги Защитного круга синхронно упали на колени и коснулись лбом пола, терпеливо ожидая, когда их ресурсы понадобятся лорду-протектору.

Правитель Ледума был мрачен. Мысленно проклинал он и Карла, и Лукреция, и братьев драконов, впутавших его в свои Игры бессмертных. Избрав для удара именно магический смерч, Октавиан Севир всё рассчитал верно: стихия воздуха, явленная столь мощно, первым делом выбьет из строя ирнимиты. Эти нежные сине-сиреневые яшмы, похожие на цветы гортензии, — их слабое место. Из всех яшм они были наиболее ёмкими, наполненными энергией для подпитки других, но, увы, совершенно не годились для защиты самих себя.

Небо над городом приобрело тревожный свинцовый цвет и набрякло, готовясь пролиться дождём. С юго-востока, со стороны древней столицы Бреонии, на них катился высокий вал штормовых туч, подстегиваемых смерчем, как кнутом.

Надеяться на дракона не приходилось. У Альварха больше не получится вмешаться, не покачнув радикально баланс, — время прелюдий прошло. Тот, кто еще сегодняшним ранним утром кормил его золотом с рук, не сможет отвести беду.

Черт побери, многое изменилось с сегодняшнего утра! Все предостережения Высшего сбылись и стали ясны, как день.

— Защитная система пытается отклонить внешний импульс, — оперативно докладывал меж тем смотритель южной сторожевой башни, на которую должен был прийтись первый удар. — Ирнимиты, лазуриты, опалы выходят из строя… аметисты крошатся на глазах. Рассыпаются даже топазы! Уже скоро поддерживать защиту смогут только высшие минералы. Ураган понемногу отклоняется, но недостаточно быстро. Скорость перемещения запредельно высока. Мы можем видеть смерч уже из окон!..

Беловолосый прикрыл глаза, бесстрастно слушая доклад, в котором смутно прорывались уже панические нотки. Смотрители башен не понимают, что происходит, почему не выдерживает прославленная система защиты. А лорд-защитник Ледума даже не может открыть им наличие бреши, образовавшейся по его вине. Бреши, достоверно разузнав о которой, правитель Аманиты и решился напасть.

Система сторожевых башен взломана. Тот тайный ход, что оставил в ней лорд Эдвард, чтобы иметь возможность беспрепятственно приглашать в свой город оборотней, сработал против него же. Вот-вот вся магическая система защиты посыплется, как карточный домик, у которого из основания выдернули одну карту. Рассчитывать на нее больше нельзя.

Сердце Кристофера пропустило удар. Напряженно вглядывался он в лицо своего августейшего повелителя, и различал на нем выражения, которые не сулили ничего хорошего. Неужели это конец? Неужели все они просто исчезнут спустя какие-то считанные минуты? Неужели Ледум, его гордый, прекрасный Ледум захлебнется в этом водовороте и исчезнет навсегда?

Неужели это последний раз, когда о