КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471189 томов
Объем библиотеки - 689 Гб.
Всего авторов - 219759
Пользователей - 102129

Впечатления

vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Colourban про серию Малахольный экстрасенс

Цикл завершён.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Малов: Смерть притаилась в зарослях. Очерки экзотических охот (Природа и животные)

Спасибо большое за прекрасную книгу. Отлично!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Глаголь над Балтикой (fb2)

- Глаголь над Балтикой 1.73 Мб, 541с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Андрей Николаевич Колобов

Настройки текста:



Колобов Андрей Николаевич
Глаголь над Балтикой

Автор: Колобов Андрей Николаевич;

8-900-070-10-42

ank2002@inbox.ru

ГЛАВА 1



"Асама"!  "Асама" переве.." - заполошный крик  прорвался сквозь рев и лязг сражения в башню шестидюймовых орудий, но был безжалостно заглушен звонко грохнувшими оземь, еще дымящимися гильзами, вытолкнутыми из орудийных чрев. Сердце подпрыгнуло, заходясь в сладостном изумлении от нежданной удачи и затрепетало, боясь спугнуть вспыхнувшую было надежду.

- Заряжай!!!

Бронебойные снаряды с лязгом вброшены в провонявший горелым порохом мрак казенников. Алчущая чужой смерти глубь зарядных камор жадно вбирает в себя тусклую латунь гильз. И так хочется крутануть штурвальчик, разворачивая оптику в сторону (неужели - перевернувшегося?!) "Асамы", броненосного крейсера японского императорского, мать его через коромысло, флота, но нельзя. Наша цель - "Ивате", орудия уже готовы и некогда зыркать по сторонам.

- Три дальше! Четыре вправо!!!

Потные ладони гальванера[1] щелкают рубильниками, но гул послушных его командам электромоторов теряется в грозном рокоте боя. Башня сдвигается чуть вправо и одновременно стволы стопятидесятидвухмиллиметровых орудий чуть приподымаются и...

-БААААЩЩЩЩЩ!!!

Броня под плечом мичмана вздрагивает от сильного удара, а сквозь широкие амбразуры на комендоров[2] обрушиваются ледяные брызги. Стена воды, вознесенная рванувшим у самого борта снарядом, на мгновение перекрывает обзор. Но огромный броненосец, расталкивающий тяжелым корпусом свинцовые воды Цусимского пролива, идет вперед на двенадцати узлах и взметнувшийся к небу белопенный султан, перевитый огнем и дымом разрыва тяжелого японского "чемодана", медленно опадает - уже за кормой корабля.

Впрочем, в башне этого не видят.

- Мать честна! Двенадцатидюймовый...[3] - с плохо скрытым ужасом выдыхает кто-то из заряжающих. И надо сказать что-то ободряющее и ехидное, чтобы матрос себя вспомнил, ведь это его первый бой, но - язык прилип к гортани (ведь это и твой первый бой тоже). И некогда, опять некогда, потому что стволы шестидюймовок замирают, взяв верный прицел...

- Осколок, дура... не боись, - спокойный и чуть насмешливый голос. Это - Сойманов, точно Сойманов, если кто-то и может быть спокойным сейчас, так только этот широкоплечий и обстоятельный сибиряк, потому как...

- Залп!!!

Привычное, родное "я", заходилось в смертном ужасе, забившись куда-то вглубь.  В голове крутились несвоевременные, ненужные сейчас мысли. В страшной битве, где десятки бронированных гигантов с дистанции нескольких миль яростно крушили друг друга тяжеленными кулачищами бронебойных и фугасных снарядов, мичман чувствовал себя до ужаса беспомощным, уязвимым и лишним. Страх, ощущение неминуемой и скорой гибели, казалось, окончательно парализовали ум, от былой решимости "не посрамить" не осталось и следа. Но мичман с каким-то осоловелым изумлением и будто со стороны наблюдал, как неведомая ему часть сознания взяв управление его телом, выглядывает теперь падения своих залпов, высчитывает поправку к наводке, подает команды матросам...  И вот - башня чуть дернулась, вбирая в себя энергию отдачи орудий и два сорокакилограммовых снаряда устремились в свой первый и последний полет. Руки будто бы сами доворачивают оптику и голова чуть склоняется, глаза, не отрываясь и не мигая, следят - будет ли попадание, или шестидюймовые снаряды вновь бессильно вспенят воду невдалеке от кажущегося таким близким врага?

Серость низких туч, серость волн и сливающаяся с ними серость борта вражеского крейсера. Но вдруг, посреди этого промозглого единообразия прямо под мостиком чужого корабля, беззвучно, дымом и пламенем распускается алый цветок разрыва. Рука сама сжимается в кулак, в глотке клокочет торжествующий рык.

- Никак попали, Вашблагородь?!

Но почему так ноет плечо? Ведь это случилось позже, много позже, когда ночь укутала одеялом сумерек истерзанные остатки русской эскадры. Когда броненосец, вершина инженерного гения, утром восхищавший красотой своих неумолимо-тяжеловесных форм, превратился в закопченную, наполненную огнем, водой и человеческими останками развалину.  Давно уже смолкла шестидюймовая башня, разбитая и заклиненная двумя попаданиями японских снарядов и вернуть ее к жизни было нельзя.

Мичман и несколько черных от усталости и дыма матросов все еще пытались что-то сделать, сражаясь с одним из многочисленных пожаров. Но перед ними гудела стена огня, насмехаясь над бессмысленными потугами измученных двуногих противостоять вырвавшейся на волю, неукротимой стихии разрушения.  И боль пришла совсем не так, как сейчас. Очередной фугас угодил в самый центр пожара, и пламя прянуло во все стороны, но он не успел увидеть ничего этого. Раскаленный осколок скользнул вдоль черепа, полосуя кожу, но мичману показалось, что в лоб ему с разбегу ударил Исаакиевский собор. А затем воссиял ярчайший свет, и мичман погрузился в него с головой, не замечая ни второго осколка, раскромсавшего мышцы плеча, ни перекрученную сталь палубы, куда рухнуло его избитое тело. Так почему рука ноет сейчас? Еще не время... И вообще не время, ведь сны не могут терзать болью тело.

Николай открыл глаза, как это не раз с ним случалось, за секунду до того, как аккуратный, но настойчивый стук вестового в дверь каюты возвестил о необходимости вернуться из мира сонных грез в тусклое балтийское утро.

- Вашблагородие, так что четверть восьмого

- Ага, молодец Кузяков, вовремя разбудил. Как там насчет кофе?

- Извольте, Вашблагородь ! Горяченький...

- Ну спасибо, расстарался. Ступай теперь.

Кузяков, поставив кофейник на небольшой каютный столик, беззвучно растворился в воздухе, не забыв аккуратно притворить за собой дверь. Николай сел на кровати и, пользуясь отсутствием зрителей, не слишком элегантно, но от души потянулся и широко зевнул. Плечо заныло еще сильнее.

- Врешь, не возьмешь, - сквозь зубы буркнул Николай. Многие говорят, что старые раны нудят к дождю, или там к перемене погоды - но его плечо ныло по какой-то неизвестной науке графику. Оно могло год не напоминать о себе, а потом внезапно боль просыпалась совершенно ни к селу, ни к городу - посередь катания на льду или же на жарком, прогретом июльским солнцем пляже, с тем, чтобы спустя краткий срок замолчать еще на полгода-год.

Николай не чувствовал себя выспавшимся, он вообще любил поспать, но возвращаться в сегодняшнее сновидение решительно не хотелось.  Не сегодня, и вообще никогда.

Наяву он не смог бы вспомнить все перипетии сражения, ставшего роковым для русского флота. Грандиозное батальное полотно Цусимы разбилось на отдельные, не связанные меж собою эпизоды: вот строй японских броненосцев, тянущихся вдоль горизонта... Первое попадание в "Ивате" ...  Тело Федосеева на станине...  Залитые кровью рубильники и свои, скользящие в чужой крови руки, пытающиеся вернуть жизнь безнадежно разбитой башне... Но все, что происходило между немногими, сохраненными памятью картинами, казалось, навсегда растворилось в свинцово-серой пелене забвения. Такой же мутной, как воды Корейского пролива, где обрели вечный покой корабли второй и третьей Тихоокеанских эскадр.

Но так было наяву. А когда сон открывал двери прошлому и сознание погружалось в пучину кошмаров минувшей битвы, все было совсем по-другому. Сновидения показывали сражение от начала и до конца, без купюр, с дотошностью современного синематографа. Все, что он видел и испытал тогда, прокручивалось перед ним, и никакая, даже самая малая деталь не была упущена. И хотя обретенные воспоминания исчезали вскоре после пробуждения, Николай дорого заплатил бы за то, чтобы никогда больше не видеть всего этого.

Он поморщился, вспоминая, как просыпался в жарком поту, что не мог остудить даже холод японских ночей. Яркие, безжалостные сны преследовали его, пока не вышел срок плена, но и после возвращения в Россию Цусима нет-нет, да и напоминала о себе, впрочем, все реже и реже. И уже года три, как он был от этих снов избавлен - так с чего бы им было вновь возвращаться сейчас? Тени прошлого больше не рвали душу, но все-таки сон оставил за собой пакостный осадок.

Николай одернул занавеску, распахнул иллюминатор и подставил чуть припухшее со сна лицо прохладе морского ветерка. Это превосходное ощущение соленой свежести, да глоток горячего, густо-ядреного кофе помогли проснуться окончательно, оставив тягостные воспоминания далекому уже прошлому. 

По природе своей Николай никогда не был фатом, но со скамьи Морского корпуса усвоил - офицер Российского императорского флота обязан выглядеть безупречно. Привычно исполняя ежедневный обряд утреннего туалета, он размышлял об ожидающих его сегодня делах. Мыльная пена, взбитая помазком с шикарной перламутровой ручкой, легла ровным слоем на щеки и подбородок - Николай не носил бакенбард и бороды, оставляя лишь небольшие усы. В маленьком зеркале, прилаженном на крышку коробки с бритвенными принадлежностями, были хорошо видны высокий лоб, умные голубые глаза, в уголках которых прячется добрая усмешка, коротко стриженные черные волосы, чуть тронутые ранней сединой виски. И конечно же шрам, доставшийся ему на добрую память от подданных Микадо.

Руки привычно исполняли свою работу - бритва безжалостно расправлялась с отросшей за ночь щетиной, а мысли витали уже далеко. Николай вспоминал мелочи, которые предстояло ему сделать после подъема флага, затем еще раз прикинул, сколько займет времени предстоящая сегодня погрузка тяжелых снарядов.  Поскольку речь шла отнюдь не о приеме полного боекомплекта, а лишь о пополнении расстрелянных ранее практических боеприпасов[4], то дело не должно было затянуться. Это и хорошо, поскольку далее Николая ожидал превосходный и - кто знает? - быть может, даже слегка романтический вечер в обществе блистательной Валерии... и других ее почитателей.

Завершив бритье и смыв теплой водой остатки пены, он распахнул дверцы платяного шкафа. Кузяков, стервец, старался на совесть. Снежно-белые рубашки и накрахмаленные воротнички, черный с золотыми эполетами китель, сюртучные пары, брюки, фуражки, туфли и прочая, и прочая выстроились ровными, чистыми, идеально выглаженными, сверкающими и готовыми к немедленному употреблению шеренгами.

Одевшись, Николай еще раз придирчиво осмотрел себя. Результат был вполне безупречен - высокий, широкоплечий, подтянутый капитан второго ранга Николай Филиппович Маштаков двадцати девяти лет от роду выглядел представительно и авантажно, как и положено образцовому офицеру Российского императорского флота. "Слуга царю, отец солдатам", - хмыкнул про себя Николай, и глянул на часы. До поднятия флага - ежедневного утреннего священнодействия - оставалось еще четверть часа и торопиться было решительно некуда. Но кавторанг решил ожидать сие знаменательное событие на верхней палубе.

Суббота!

Солнца, увы, не видать. Своенравное и капризное светило не часто радует своим присутствием Финский залив от этого Балтийское море холодно и хмуро. Вот и сегодня - несмотря на то, что с рассвета минуло уже добрых три часа, небо затянуто тусклой грязно-серой пеленой, да и вряд ли теперь развиднеется, разве что к вечеру. Вроде бы тепло, но с моря задувает прохладный ветерок. Не то, чтобы слишком уж сильно, но такова его балтийская природа, что не успокоится, мерзавчик, пока не отыщет дорожку под казенный китель, не проберется сквозь белье к самому телу... Замерзнуть не замерзнешь, конечно - последние майские денечки на дворе, но все же и не разнежишься.

Впрочем, на верхней палубе нежиться было решительно некогда - шла большая субботняя приборка. Матросы старательно драили гладкое дерево палубного настила, швабры поскрипывали, воды не жалели.

За уборкой на баке приглядывал унтер-офицер, поигрывая щегольской серебряной дудкой на серебряной же цепочке. Матросы работали справно, однако дотошному унтеру дело было решительно до всего, и он не собирался пропускать ни сориночки. Так что благостная утренняя тишь нет-нет, да и прерывалась быстрой командой, иной раз сдобренной краткой, но емкой характеристикой того, кому эта команда адресовалось.

- Миронов, распротвоюмать якорем! У тебя глаза на заднице, или руки из нее растут? Не видишь штоль, сколько грязи под комингсом[5] оставил?!!

Служба исполнялась как должно, унтер-офицер внимателен и дело свое знает. Еще немного времени - и бак засияет отдраенной до блеска палубой. А если случится чудо и лучик солнца сможет пробиться сквозь толщу сумрачно-серого балтийского неба, тогда оттертая чистолем и ветошью, умытая водой медь сверкнет фейерверком прыгающих по надстройкам и башням солнечных зайчиков.

Николай окинул взглядом рейд. Буквально в паре кабельтов от него тяжело давила гладь морских вод чудовищная глыба флагмана Балтийского флота - линкора "Андрей Первозванный". Казалось, сам Посейдон, взмахнув трезубцем, подъял из недр морских исполинский кряж, вершина коего вознеслась над водами залива. Божественная воля увенчала ее тяжестью артиллерийских башен и изяществом решетчатых мачт.  

Линкор был прекрасен губительной красотой совершенного оружия. Низкий, но широкий, тяжелый даже на вид корпус вырастал из глубины морских вод, а гладкий борт казался выточенным из гранита. Из его середины поднимался прямоугольный, двухэтажный, отливавший броней каземат, замкнутый с носа и кормы мрачной тяжестью боевых рубок. Оба его этажа топорщились стволами орудий. В глазах рябило от могучих восьмидюймовок[6], чьи тяжелые снаряды могли крушить и ранить крейсера, и скорострельных пушек, способных выстроить непреодолимый частокол разрывов на пути атакующих миноносцев. Этого было мало: у каждого угла каземата красовалась башня восьмидюймовых орудий. .

Но даже и эта мощь терялась на фоне циклопического главного калибра - основного оружия линейного корабля.  Четыре огромных двенадцатидюймовых орудия попарно размещались в аккуратных башнях, расположенных в носу и корме. Их титанический силуэт лишь слегка скрадывался плавностью округлых форм. Но хотя размеры башен восьми- и двенадцатидюймовых орудий на глаз различались не так уж сильно, их мощь была несопоставима. Один снаряд орудий главного калибра весил без малого как три восьмидюймовых.

"Андрей Первозванный" лучился грозой и великолепием. Так же, как и его брат-близнец "Император Павел I", на палубе которого стоял сейчас Николай.  Но рассматривать "Павла" ему было решительно невозможно - линкор был настолько велик, что на нем не имелось места, откуда корабль можно было увидеть целиком. Разве что подняться на тяжелый марс[7] высоченной мачты, чтобы "с высоты птичьего полета", как любили выражаться мичмана, созерцать бескрайнюю палубу и мельтешащие на ней человеческие фигурки в черных кителях и белых форменках. 

Эти два линкора составляли сейчас основу морской мощи императорского балтийского флота. Еще два корабля того же класса стояли чуть поодаль - огромный, с заваленными бортами корпус ветерана русско-японской войны "Цесаревича" перекрыл выстроенную по почти такому же проекту, но не поспевшую к Цусиме "Славу".

Увы, этим список линейных кораблей Балтийского флота исчерпывался.

- Любуетесь, Николай Филиппович? Чуден гельсингфорсский[8] рейд при тихой погоде...-  раздался низкий, хрипловатый и слегка ехидный голос старшего офицера, Евгения Андреевича Дашнакова, известного всему флоту тридцатитрехлетнего холостяка, донжуана, весельчака и балагура.

- Доброе утро, Евгений Андреевич!

- Ох, что-то сомневаюсь я, что будет оно добрым. Потому как снилась мне сегодня беспросветная дичь: стоит посреди кают-компании бел-горюч камень, а я, в парадном кителе, прямо напротив него восседаю. Жду катера, дабы проследовать в увольнительную, а покамест катер не подошел - развлекаюсь доброю чаркой мальвазии. И вдруг, прям в иллюминатор, влетает чудо-чудное, диво-дивное - не то гербовый орел Государства Российского, но трехголовый почему-то, не то Змей-Горыныч в перьях, со скипетром и державою. Садится на бел-горюч камень и говорит прекрасным женским сопрано: "Не ходить тебе, пан Евгений, нонеча вправо, а о том, чтоб налево - в "Фению" там, али в "Варьете" - даже и не мечтай!". А затем продолжает командирским басом: "Ждет тебя служба царская, дорога дальняя...". И как восхохочет сатанински, как треснет, паскуда, скипетром по столу, что вся мальвазия мне прямо на парадный китель выплеснулась...  

Офицеры посмеялись

- Значит, Евгений Андреевич, подозрение имеете, что вместо le repos de dimanche (воскресный отдых) неугомонный старик нас снова в море потащит? Не знаю, не знаю.  Пути командующего неисповедимы, все мы под адмиральской дланью ходим, но зачем-сейчас-то? Только что отстрелялись ведь, и в высочайше утвержденный норматив уложились...

Дашнаков, прищурившись, хитро глянул на Николая и протянул:

- Вот не надо, дорогой Николай Филиппович, не извольте излишне скромничать! Кое-кто, конечно, отстрелялся по нормативу. А кое-кто, не будем в уважаемом собрании показывать пальцем, норматив-то и перекрыл. И ладно бы только норматив - но этот самый "кое-кто" осмелился переплюнуть результаты личного, его адмиральского величества, флагманского артиллериста с флагманского же броненосца, согласно высочайшему рескрипту нонеча линейным кораблем поименованного. Развелось, понимаете ли, юных дарований во флоте, никакого почтения к мэтрам... Так что старик вполне может, взъярившись, позвать нас к барьеру и истребовать реванша. Впрочем, - Дашнаков, потянул золотую цепочку и извлек на свет божий золотую, покрытую тончайшей гравировкою луковицу карманных часов, которую Николай про себя считал несколько претенциозной:

- Будем решать проблемы по мере их явления, а сейчас - три минуты до подъема флага. Пора!

И Николая подхватил и повлек вперед отлаженный ритм корабельной службы, в которой все, до самой последней мелочи взвешено, исчислено и предписано многочисленными уставами, и инструкциями, коих всякий уважающий себя офицер обязан исполнять "не щадя живота своего".  К девяти часам подошел буксир, нещадно чадя прозрачнейший воздух и волоча за собой тяжело нагруженную баржу с боеприпасом.

- Ну, боги войны, за дело!

Тяжеленные снаряды талями поднимали по одному и аккуратно опускали на палубу. Затем матросы, используя специальную снасть, катили их к погребам, на подъемники. Те, в свою очередь, принимали смертоносный груз и опускали снаряды и заряды в прохладный сумрак артиллерийских погребов. Работа требовала силы и аккуратности - ворочать трехсоттридцатикилограммовые стальные "свинки" было тяжело и небезопасно, так что унтера и фельдфебели не спускали глаз, проверяя надежность креплений, пресекая возможные ошибки.

К середине четвертого погрузка завершилась. Лихой буксир, разворачивая баржу к берегу, с особым шиком крутнул ее "на пятке" так, что корма плавсредства описала дугу в опасной близости от борта линкора. Явив тем самым удаль молодецкую, буксир, бодро попыхивая из трубы дымком, удалился восвояси под аккомпанемент веселого мата с "Павла".   

К радости Николая, сон старшего офицера оказался все же не в руку - 1-я бригада линкоров осталась на рейде, и ничто не должно было помешать прекрасному вечеру, предвкушение которого согревало сердце весь сегодняшний день. Бутерброд и кофе, душ, свежесть чистейшего белья, белизна манжет, французская вода, и - поскольку оставалось еще немного свободного времени - трубка великолепного английского табака.  Стрелки часов показали без четверти пять, когда одетый с иголочки кавторанг спустился на палубу катера. Не прошло и нескольких минут, как махонький кораблик отвалил от борта "Императора Павла I" и, набирая скорость, взял курс прямо на городскую набережную.

Несмотря на прохладный ветерок, усиленный движением катера, идти в каретку не хотелось, так что Николай остался на корме в компании молчуна-рулевого. Впрочем - как знать? Может матрос всем балагурам балагур, а только не слишком-то потравишь, когда офицер рядом.

Впрочем, Николай и не нуждался сейчас в собеседнике. Несмотря на бравый вид, с которым кавторанг мурлыкал себе под нос строчки популярного романса, исполняемого блестящей Варей Паниной[9]:

Забыты нежные лобзанья,

Уснула страсть, прошла любовь,

И радость нового свиданья

Уж не волнует больше кровь...  

Предстоящее свидание... тьфу ты, да какое там свидание! Всего лишь обычный светский прием волновал Николая так, будто он вовсе не зрелый мужчина и опытный моряк, прошедший огонь Цусимы и холод плена, а сопливый шестнадцатилетний гимназист. И кавторангу было крайне удивительно чувствовать себя неоперившимся юнцом.

Разумеется, в его жизни были и чувства, и женщины. Пара ничего не значащих юношеских влюбленностей (одной своей "пассии" безусый гардемарин открыться так и не решился, вторая, увы, не разделила его чувств). Затем - первая любовь, случившаяся в лучших традициях романтического жанра. Очаровательная молодая барышня, юный мичман, розы, полунамеки, алеющие щеки, томные вздохи, прогулки в саду и наконец-то!  Апофеоз, признание в любви - о чудо! Взаимность!  Череда немногих дней, наполненных до краев счастьем, жизнь в ожидании встреч с любимой, война, судьба-злодейка, назначение на эскадру, уходящую в бой - и обморок, слезы, клятвы вечной верности... А затем - коротенькое письмо, удивительным образом нашедшее его в японском плену: "Наши детские увлечения... Несерьезно... Выхожу замуж... Простите." 

Хитоми...

Возвращение на Родину. Было слишком много всего, чтобы успеть еще и влюбляться в кого-то.  Россию лихорадило революцией, а мичмана закрутило торнадо служебных комиссий, призванных разобраться и никогда не попустить впредь - из коих перипетий, впрочем, мичман вышел лейтенантом, да еще и с "Георгием"[10] на груди. Флот сотрясали ветры перемен, и хотя кораблей осталось прискорбно мало, на обучение теперь не скупились, гоняя оставшиеся крейсера и броненосцы по океанам и морям так, как никогда раньше. Это безумно нравилось Николаю, тем более что по его артиллерийской специальности теперь не просто поощрялось, но почти что вменялось в обязанность всякое новаторство и поиск эффективных методов стрельбы. И Николай ушел в службу с головой. Максимализм, свойственный молодости, яростное желание никогда не испытать больше горечи поражения, любовь к морю и артиллерии, острый и пытливый практический ум, а равно и возможность использовать его по назначению - все это гремучая смесь, особенно для молодого, перспективного, пролившего в бою кровь и отмеченного высокой наградой офицера! Особенно если (себе-то сознаться можно) офицер этот не так, чтобы совсем уж лишен известного честолюбия...  Командир 305-мм башни нового броненосца "Слава", затем учебный отряд, старший артиллерист нового крейсера "Адмирал Макаров", и вот - назначение старшим артиллерийским офицером на новейший и мощнейший боевой корабль Российской Империи. Точнее, один из двух мощнейших и сильнейших. А теперь еще и победа на последних стрельбах над флагманом Балтфлота!

И когда же тут было устраивать семейное счастье? Впрочем, Николай все равно находил время, влюблялся, встречался и... расставался.  Личная жизнь никак не хотела налаживаться за то немногое время, которое он мог ей уделить. Конечно, он встречался с женщинами, но найти ту единственную и неповторимую с которой только и можно было бы пройти по жизни вместе пока что не удавалось.

Но две недели тому назад, средь шумного бала..., впрочем, если по порядку, то дело было в Мариинском дворце (не питерском, но все же), где генерал-губернатор по случаю весны решил устроить ужин с танцами до упаду. Вообще говоря, для приглашения на такие приемы Маштаков покамест должностью не вышел. Да и происхождением тоже - отец Николая выслужил офицерский чин, что позволило мечтавшему о флоте отпрыску поступить в Морской корпус, но не делало Николая потомственным дворянином.

Впрочем, кавторанг[11] не слишком-то и рвался в сливки общества, однако его дела взял в свои руки старый друг, с которым вместе воевали в Цусиме и терпели японский плен. Девять лет назад невысокий, тогда еще худощавый, никогда не унывающий лейтенант Алексей Павлович Еникеев буквально вдохнул жизнь в подавленного пленом и ранением мичмана. Теперь же Еникеев заматерел, чуть-чуть раздался в талии, получил продвижение по службе и, пребывая в чине капитана первого ранга, командовал крейсером "Баян".

А еще Алексей Павлович весьма удачно женился, чего всячески желал и Маштакову - и искренне огорчался, что его друг никак не может составить себе партию. Посему сей блестящий каперанг взял за моду таскать Николая на всевозможные светские рауты, сватая ему гельсингфорсских девиц на выдание. Заходить во всякую дверь Еникееву было несложно - звание командира перворангового корабля уже давало известное положение в обществе, но в добавок к этому Алексей Павлович был еще и князем... А природная живость ума позволяла ему быть в курсе всех светских хитросплетений.

Так что если знакомство с Валерией и было случайностью, то случайностью весьма неслучайной.

Если губернаторский прием чем и отличался от обычной светской пирушки, так разве что размахом. В уголке громадной гостиной музыканты тихо наигрывали лирические мелодии, разогреваясь к приближающимся танцам. Вдоль стен стояли столы с вином и закусками - кое-где за ними сидели группы мужчин во фраках или мундирах и женщины изысканных нарядах. Другие такие же группы, с бокалами в руках фланировали по незанятому столами центру залы или же просто беседовали стоя. Николай, слегка ослепленный блеском множества нарядов, бриллиантов и очаровательных женских глаз, предпочел держаться поближе к чете Еникеевых, расположившихся за одним из столов. Разговоров вокруг было много, но кавторанг никогда не был любителем сплетен, пускай даже и великосветских - а ни о чем другом вокруг него и не говорили. Потому Маштаков предпочитал перешучиваться с Алексеем Павловичем и его миниатюрной, превосходно сложенной и очень острой на язык супругой Ольгой Васильевной. Для них Николай давно уже был другом семьи, с которым вовсе не обязательно придерживаться протокола.

Князь Еникеев наклонился к уху Николая и заговорил вполголоса:

 - Обрати внимание, дева в бордовом платье справа от тебя. Зовут Наталья, двадцать три года, очаровательна, безупречная репутация и не менее безупречное приданное - батюшка хоть и не миллионщик, но купец первой гильдии. Каменный дом в Гельсинки, квартира в столице, дом в Москве...

- ... Происхождение великолепное, росту в холке среднего, заезжена в городе, ходит под седлом и без проблем в поведении, - не удержался и продолжил Николай.

Еникеев жизнерадостно расхохотался

- А чего же ты хочешь, дружище- может быть, по форме светский прием и отличается от конных рядов в базарный день, но по сути-то одно и то же... Ой!

Чуть подпрыгнув на стуле, Алексей Павлович обернулся к Ольге с самым наисерьезнейшим выражением лица, после чего тихо, но старательно изобразив голосом читающего проповедь священника, протяжно возгласил: 

- Истинно говорю тебе, раба божья Ольга, жена - да убоится мужа своего! А коли не перестанешь щипаться сей же секунд - ждет тебя кара страшная и геена огненная!

В карих глазах Ольги плескался океан ехидства

-  От геены огненной, мой любезный и неугомонный муж, я убереглась в тот самый миг как дала брачный обет пребывать с Вами в горе и радости, пока смерть не разлучит нас. Не сомневаюсь, что за это испытание ждут меня райские кущи и причисление к лику святых еще при жизни. А вот кару страшную я тебе гарантирую прямо сегодня же, если ты, конечно, не прекратишь отпускать всякие скабрезные намеки о присутствующих здесь благовоспитанных барышнях. 

Еникеев, изобразив вселенскую скорбь возвел очи горе

- Николай ты слышал? Куда катится этот мир... Кстати, куда это ты засмотрелся?

- Скажите мне, о многомудрый и всезнающий князь Алексей, а кто вон та царица, что шествует по залу в окружении мужчин, рискнувших стать ее поклонниками и которую провожают завистливыми взглядами те, кому на это смелости не хватило?

Николай смотрел на утонченно-элегантную даму лет так двадцати пяти-двадцати шести, вокруг которой толпились сейчас несколько представительных мужчин во фраках.   

- Ууууу, Николай Филиппович, скажу я тебе... Губа-то не дура, как я погляжу. Ты сейчас, надо тебе сказать, довольно бесстыдно пялишься на Валерию Михайловну Абзанову. Состоятельная дева, которую язык не повернется назвать старой, красивая до одури, светская до кончиков ногтей, очи - пламенный огонь, сердце, увы, хладный лед. Сколько нашего брата из высшего света пало к ее ногам - не счесть. В том году ей предлагали руку и сердце известный питерский миллионщик и, если слухи не врут, некто, чьи плечи украшают контр-адмиральские эполеты... Отказала обоим, да и сейчас, насколько знаю, сердечного друга не имеет. Живет, когда в Гельсинки, когда в Питере, а когда и в Париже. В общем, кошка та еще. И, друг мой Николай, сказать тебе честно - не твой это типаж.

- А чего же так?

- Ты у нас персонаж героический и серьезный.  Тебе на роду писано жизнь прожить за Царя и Отечество, выслужить адмиральские орлы, в неравном сражении прибить всех врагов своей двенадцатидюймовой пушкой, и, конечно же, пасть во цвете лет, перед смертью завещав мне свой великолепный серебряный портсигар, на который я давно уже посматриваю с вожделением. Твой некролог в траурной рамке напечатают все газеты, о тебе будут писать книги, твой портрет украсит стены Морского корпуса, а гардемарины будут вдохновляться твоим примером. Ты станешь легендой, соответственно и жена тебе нужна будет, как и положено рыцарю без страха и упрека - добродетельная, любящая, верная супруга и ответственная мать многих детей.... А отнюдь не ветреная светская львица.

- Мне показалось, или ты только что прошелся грязными драгунскими ботфортами по белоснежной чести дамы?

- Чести дамы!  - фыркнула Ольга.

- Даже если бы Алексей построил всю команду своего крейсера и заставил бы ее отплясывать канкан на том, что ты поэтически назвал чем-то там белоснежным, урону ее "честь" не претерпела бы никакого.

- Нууу, милая, ты все же пристрастна. Мадемуазель Абзанова - известная прогрессистка и эмансипе, однако никто не упрекнет ее в непристойности... ОЙ! Да не щипайся же ты! - воскликнул князь. 

- Тогда что же, представишь меня ей? - поинтересовался Николай.

- Я - нет. Как ты мог подумать, как ты только мог хоть на секунду допустить, что я знаком с такой неблагонравной женщиной? - ответил ему Алексей Павлович, с преувеличенным опасением глядя на Ольгу Васильевну, изучающую мужа с задумчивым интересом. Так, вероятно, присматривалась Юдифь к Олоферну - перед тем как обезглавить его.  

- Однако я, кажется, знаю того, кто может. Но не уверен, стоит ли.

- Оооо, наконец-то мой муж изрек такое, к чему стоило бы прислушаться....

Алексей Павлович обратил свой пылающий взор на благоверную. Но Ольга в ответ лишь широко распахнула и без того огромные, исполненные святой невинности глаза, чуть приоткрыла изящный ротик, и всем своим видом демонстрировала покорное желание внимательно слушать или послушно внимать своему грозному супругу.

Николай не выдержал и расхохотался.

- Князь, Ольга, Вы великолепны! Клянусь серебряным портсигаром, на который положила глаз твоя светлость, мир еще не видел столь замечательной семейной пары.

- Я вовсе не возражаю, сударь мой Николай, чтобы Вы радовались нашему с Алексеем счастью, но в конце-то концов, когда Вы дадите повод радоваться Вашему? Сколько же еще Вы будете влачить холостяцкое существование?

- Милая Ольга Васильевна, а что же мне делать? Когда перед глазами столь превосходный пример семейного союза, трудно желать меньшего. И где прикажете найти подобную Вам женщину? Ведь Вы единственны и неповторимы, но уже составили счастье этому грубому морскому волку, чья неотесанность может поспорить разве что с его же доблестью.  

- Льстец!

- И ты, Брут!!! - взревел Алексей

- Ага, я. Так что брось меня, пресветлый княже, на растерзание без жалости. Представь меня госпоже Абзановой, и если великосветская львица не обагрит своих коготков моей горячей кровью, то тигры во фраках, что вокруг нее, уж непременно растерзают меня в куски.

- Вот ведь упрямец! И не отступится от своего, я уж знаю, - вздохнув, пробормотал Еникеев.

- Ладно, будь по-твоему. Побудь пока тут.

Спустя короткое время Алексей Павлович вернулся в обществе худощавого господина, тусклый и реденький венчик седых волос которого неопровержимо подтверждал многие лета, прожитые его обладателем. Господин подслеповато щурил на Николая выцветшие от возраста, добрые глаза, в которых, однако, все еще угадывался недюжинный ум.

- Вот этот молодой человек - Ваш протеже, князь? Что же, коль скоро Вы ручаетесь за его благонравие.... А, впрочем, никакого ручательства не нужно - я и сам вижу, что юноша добронравен и не испорчен нонешними излишествами. Так что же, пойдемте, Николай Филиппович, пойдемте - представлю уж Вас, как и положено в приличном обществе.

Приблизившись к частоколу фраков и мундиров, из-за которого едва угадывались теперь очертания белоснежного платья госпожи Абзановой, провожатый Николая воскликнул:

- Валерия, душенька, а поцелуй уже старика!

- Дядюшка? - две ближайшие к Николаю спины отдернулись в разные стороны так резко, словно кто-то распахнул двустворчатую дверь, и теперь ничто не отделяло Валерию Михайловну от Николая.

Образ стоявшей перед Маштаковым женщины воистину поражал воображение. Огромные голубые глаза. Пышные медовые волосы, уложенные в изумительную прическу. Лицо, черты которого почел бы за честь считать своим творением любой из величайших скульпторов древности. Высокая шея, очаровательная линия плеч, чуть полные руки, аккуратные кисти, длинные тонкие пальцы... безупречный стиль и ленивая грация пантеры.

Госпожа Абзанова сделала шаг и, положив руку в белоснежной перчатке на рукав старика, склонилась к его щеке, изобразив поцелуй. Тот с отеческой лаской оглядел свою племянницу с головы до пят.

- Хороша, девочка. Рад тебя видеть, не навещаешь ведь совсем старика. Понимаю, с молодежью тебе, конечно, веселее. Так что не буду отвлекать, а представлю-ка лучше вот этого молодого человека - капитан второго ранга, георгиевский кавалер Маштаков Николай Филиппович, желает засвидетельствовать тебе свое почтение.

От очаровательной улыбки на точеном лице Валерии Михайловны сердце ухнуло куда-то вниз и тут же рванулось к вершинам блаженства. Но за заученным движением губ кавторанг не заметил даже искорки интереса к своей персоне - госпожа Абзанова выполняла светскую повинность - не меньше, но и не больше. Просто такова уж была эта женщина, что бы она ни делала - все выходило у нее очаровательно...  И ничего, кроме глубоко спрятанной скуки не видел кавторанг в ее ясных, обращенных к нему глазах, когда зазвучало ее прекрасное сопрано:

- Рада знакомству, Николай Филиппович. 

- Почту за честь выразить Вам, Валерия Михайловна, мое глубочайшее восхищение. Я счастлив возможности беседовать с Вами, и не приходиться сомневаться, что сейчас мне завидует половина мужчин на этом приеме.

Соболиная бровь немного приподнялась

- Не сомневаюсь в Вашем уме, сударь, и полагаю, что Вы понимаете, сколько раз на дню я слышу о глубоком восхищении и неземной красоте. Однако Вы смогли меня удивить - большинство мужчин на Вашем месте сказали бы о зависти всех мужчин в этом зале, почему же Вы говорите только о половине?

- Второй половине мужчин уже не до меня - они сейчас безуспешно уверяют свои вторые половины, что вовсе не засматривались на Вас. А поскольку это не так, то им вряд ли можно позавидовать.

- Хм..., пожалуй, немного прямолинейно. По-моему, Вы очень прямой человек - Вы же видели, что я нахожусь среди моих caballeros, но Вас это не остановило - Вы не искали возможности быть представленным мне наедине.

- Такой возможности я мог бы прождать всю жизнь. Бриллиант прекрасен и благородный металл может только подчеркнуть его великолепие, но подлинное совершенство драгоценный камень обретает лишь в обрамлении, сделанном умелым ювелиром. Также и красота королевы, при всем совершенстве достигнет идеала, лишь многократно отражаясь в исполненных восхищения глазах. И потому мужское окружение для Вас естественно, как тепло для солнечного света.

Валерия Михайловна чуть прищурилась, глядя на Николая, но теперь в ее взгляде скользнула тень интереса.

- Вы и в самом деле полагаете, что женская красота достигает идеала только в окружении мужчин? Но посудите тогда сами - здесь я и мои любезные друзья. Я нисколько не хочу Вас обидеть, но Вы сами сказали, что такая картина идеальна - зачем же Вы стремитесь туда, где прекрасно и без Вас?

Тут Маштаков позволил себе легкую улыбку

-  Древние мудрецы говорили, что основа физического и духовного развития человека - в стремлении к совершенству. И если вышло так, что я увидел совершенство и стремление мое к нему необоримо, то как могу я игнорировать мудрость поколений?

Госпожа Абзанова тихо рассмеялась.

- Это уже тоньше! Но... необоримо, говорите? А не боитесь ли разочароваться?

Теперь уже Николай широко улыбнулся и процитировал:

"Мотылек сгорел?

Но важнее, что он решился,

Лететь на свет" (автор - А.Лобков)

- Прелестно! - госпожа Абзанова дважды хлопнула в ладоши.

- Вы японист?

- Не совсем так, но я почти год провел в Японии

- Неужели в плену?

- Совершенно верно.

- Что же, Вы меня заинтересовали. Сегодня, увы, мы не сможем продолжить беседу - к сожалению, мне нужно покинуть прием. Но..., пожалуй, я все же приглашу Вас. Обычно я собираю общество по вечерам... Приходите к семи, в субботу.

На этом Николай откланялся.

- Ну и? - спросил его Алексей Павлович

- Тебя отвергли, я надеюсь? Нет? А, черт, по твоей сияющей физиономии, я вижу, что знакомство состоялось.

- Жизнь прекрасна и удивительна, князь! Я напросился в гости.

Еникеев вздохнул.

- Ну что же, смотри, ты вроде бы уже совершеннолетний. Иди, конечно, раз собрался, но постарайся не делать глупостей...сверх необходимого. А сейчас давай что ли выпьем - чую я, что ты только что вляпался во что-то очень нескучное.

- Не бери в голову, Алексей! Выигрывать, так миллион, ухаживать - так за королевой...

С тех пор Николай успел дважды побывать в гостях у Валерии Михайловны. В первый же свой "заход" его поразила резкая смена отношения - если при знакомстве госпожа Абзанова держалась отстраненно и весьма высокомерно, то теперь перед Николаем была любезная и открытая дружескому общению хозяйка. У Валерии Михайловны собиралось немаленькое общество, которое не было чисто мужским -  среди гостей были ее подружки со своими мужьями и кавалерами. С подачи госпожи Абзановой, уделявшей немало времени беседам с новым своим поклонником, Николай чувствовал себя в центре внимания. Неподдельный интерес Валерии Михайловны к его скромной персоне позволял бравому кавторангу рассчитывать, пускай и со временем, на большее. И сейчас, стоя на корме разъездного катера, Николай предвкушал грядущую встречу. Бытие казалась прекрасным, а будущее сулилось превосходными перспективами.  И кто бы смог увидеть в нем что-то плохое или недоброе? Увы -  у Высших сил своеобразное чувство юмора, так что эпоха Больших Неприятностей обычно приходит тогда, когда ее совсем не ожидаешь...


ГЛАВА 2



Гельсингфорс! Столица Великого Княжества Финляндского. Широко раскинул крылья державный орел, простирая власть российской короны над бесчисленными ее землями, градами и весями. Гельсингфорс не мог, конечно, тягаться с великокняжеским блеском Санкт-Петербурга и зажиточной роскошью Москвы, но все же сиял хоть и не самым крупным в размерах, но благородным и драгоценным бриллиантом.

В 1788 году от Рождества Христова, когда российская армия оказалась связана войною с турками, шведский король Густав III рискнул искать военного счастья на востоке. Вновь, как и встарь, застонала русская земля под тяжкой пятой шведских полков. Но в этот раз фортуна не благоволила неспокойному соседу Империи - на суше северяне были остановлены и биты, да и на море молодой русский флот продемонстрировал череду блестящих побед. Гогландское сражение, Эландский бой, Первое Роченсальмское и Ревельское[12], Красногорское и Выборгское - во всяком столкновении опытные шведские моряки терпели поражение и не достигали цели.

Планы о десанте войск на захват Санкт-Петербурга были сорваны, шведский флот нес тяжкие потери. Но во второй Роченсальмской битве военное счастье отвернулось от русских, и почти выигранная уже война завершилась не лучшими для России условиями Верельского мира. Тем и закончилось очередное, невесть какое по счету шведско-русское ратоборство, но Россия считала, что она достойна большего.

И потому, спустя 18 лет, многократно искромсанная мечами и саблями, расстрелянная пушками и мушкетами, попранная гренадерскими сапогами и копытами боевых коней, латанная-перелатанная статьями мирных договоров русско-шведская граница вновь затрепетала, чуя движение многочисленных полков. Морозным утром 9 февраля 1808 года, пространство от Фридрихсгама до Нейшлота ощетинилось вдруг штыками и 24 тысячи отборного русского войска двинулись вглубь Финляндии. Спустя 9 дней русский командующий Буксгевден вступил в Гельсингфорс, а 10-го марта без боя был взят Або - столица финского княжества. Шведы, не принимая решительного боя, оттягивали силы к Таммерфорсу, крепость Свеаборг была ими сдана вместе с пушками, большим припасом и 7,5 тыс пленных... Не тот нонеча пошел швед, ох не тот! Минуло чуть более месяца с начала войны, когда газеты всей Европы печатали декларацию Александра I:

"Его Императорское Величество возвещает всем державам европейским, что отныне часть Финляндии, которая доселе именовалась шведскою, и которую войска российские не иначе могли занять, как выдержав разные сражения, признаётся областью, российским оружием покорённою, и присоединяется навсегда к Российской Империи"

Так было сказано и так было сделано, хотя война тянулась еще год. Российская Империя приросла Великим Княжеством Финляндским, пусть и на условиях широчайшей автономии последнего. Александр I обещал сохранить финскую конституцию, законность и сейм, взамен же потребовал признания его Императорского величества, самодержца всероссийского, еще и Великим Князем Финляндским - и члены сейма принесли ему присягу. С тех пор управлял Финляндией русский генерал-губернатор, но с помощью местных властей, русский рубль в княжестве финском ходил повсеместно и невозбранно, но в магазинах продавали на марки и пенни, а налоги да сборы шли исключительно на нужды самой Финляндии... Вроде бы и Россия, а с другой стороны - заграница, не сразу и разберешь.

Однако же Гельсингфорсу русское владычество пошло только на пользу. Почти двести шестьдесят лет существовал город, до того, как Финляндия вошла в состав государства российского, но даже к тому времени оставался он совсем малым захолустьем, на четыре тысячи человек, а каменных домов в нем почти и не было. Однако самодержец всероссийский углядел в том поселении большое значение и повелел сделать сей град столицей Финляндского княжества. По слову государевому, учредили комитет реконструкции, под руководством военного инженера Эрендстрёма, коему вменялось в обязанность отстроить новоиспеченную столицу. На должность же архитектора пригласили опытнейшего Карла Людвига Энгеля, уроженца Берлина, до того работавшего в России и снискавшего себе почет многим строительством в Ревеле.

Вскоре центр города скрылся в строительных лесах, сквозь которые быстро проступали новые, невиданные ранее, но на удивление прекрасные черты молодой столицы. Монументальность камня гармонично слилась с рациональностью классического архитектурного канона.  Так родилась строгая, но не чопорная, спокойная, но не холодная, уверенная, но не навязчивая красота, более всего напоминающая архитектурные ансамбли Санкт-Петербурга.  Город быстро разрастался, принимая новые кварталы в объятия каменных мостовых, а количество столичных жителей перешагнуло уже стотысячный рубеж.

Тому немало поспособствовал Российский императорский флот. С 1720 года Кронштадт был главной базой балтийских эскадр, но стремление прикрыть горло Финского залива, не дать врагу запереть флот в "Маркизовой луже"[13] требовало базировать корабли ближе к выходу в море. Ныне новая база флота создавалась в Ревеле, а пока броненосцы, крейсера и эсминцы предпочитали стоять в Гельсингфорсе.

Необходимость оборудования флотских хранилищ и арсеналов, ремонтных мастерских, и прочего, что потребно действующему флоту, дало дополнительный толчок развитию города. Гельсингфорс по праву можно было бы назвать городом русских моряков - в любое время на его улицах можно было бы видеть черные офицерские кителя и белые матросские форменки. Само собой разумеется, что монеты и ассигнации казенного флотского жалования, проистекая из русских кошельков и бумажников в финские портмоне, также вносили немалую лепту в процветание города.  

И сейчас перед Николаем расстилалась восхитительная финская столица, во всем великолепии вечерней красоты.  Кавторанг любил этот город.  Когда служба позволяла сойти на берег, он частенько проводил целые часы, прогуливаясь по его улицам, останавливаясь лишь для того, чтобы перекусить в каком-нибудь небольшом кафе или ресторанчике. Но сейчас, конечно, он не мог себе такого позволить - время уже поджимало, а потому Маштаков быстренько оседлал "эгоистку"[14], невесть как затесавшуюся в ряды пролеток, всегда толпившихся на набережной в ожидании прибывающих с кораблей господ морских офицеров.

Оплатив положенную таксу и немного сверх того, дабы извозчик не спал за вожжами, Николай откинулся на сиденье, удобство которого много превышало его размеры. И, раз уж делать было все равно нечего, наслаждался видами аккуратно-чистых улочек Гельсинки, пока каурая лошадка, звонко цокая копытцами по каменной мостовой, везла его к большому каменному дому, в котором жила госпожа Абзанова.

Про себя Николай называл этот дом дворцом - выкрашенное светло-голубым, двухэтажное здание, с высокими узкими окнами и небольшим садиком перед фасадом, действительно чем-то напоминало маленький дворец сказочной принцессы. Увидев этот дом в первый раз Маштаков, чье детство и юность прошли хотя и в известном достатке, но без излишеств, был весьма впечатлен. Будучи склонен к размышлениям и вспоминая съемную квартирку, в которой жила его семья и он сам до поступления в Морской корпус[15], Николай не раз задумывался о том, каким должно было быть детство женщины, выросшей в таких хоромах? Кавторанг не был бессребреником и знал цену деньгам, но при этом умел не завидовать чужому богатству. Однако принадлежность, свою и Валерии к разным социальным слоям понимал вполне - блистательная дама света, живущая в роскоши и ни в чем не привыкшая отказывать себе с самого детства, и он... кто? Офицер, живущий на казенное жалование. Разумеется, разница в капиталах не казалась Николаю чем-то недостойным и никак не мешала ему оказывать всяческие знаки внимания Валерии Михайловне, но все же, но все же.... Николай никогда не стремился в свет и даже дружба с князем Еникеевым ничего не изменила в этом его намерении, однако теперь, вращаясь в обществе поклонников и друзей Валерии Михайловны, он оказался прямо в центре того, что ранее успешно избегал. И это заставляло Николая попервоначалу чувствовать себя... слегка не в своей тарелке. Впрочем, это ощущение быстро прошло - Николай уже имел в своей жизни возможность убедиться в том, что наследное дворянство не дает человеку отваги, богатство - доброты, а высокий чин - ума и потому не испытывал особого пиетета к "сливкам общества", предпочитая оценивать людей по их поступкам.

Короткая дорожка от калитки к парадному, мягкий звон колокольчика, гостеприимно распахнутая дверь, немаленькая передняя... на столике, рядом с платяным шкафом, где хранится верхняя одежда лежат всего пара тростей и - надо же! - парадная кавалерийская сабля с посеребренным эфесом и вычурным темляком.

- А-ха, Маленький Принц гостевать изволят, - пробормотал Николай в усы и прошел в гостиную.

Просторная и светлая комната впечатляющих размеров. Несколько картин на стенах, пейзажи и охота, ничего особенного, но симпатично. Диваны у стен, крепкий стол мореного дуба в окружении таких же стульев с высокими спинками и витиеватыми подлокотниками. В углу - скульптура, превосходная копия "Умирающего галла" прячется среди листьев комнатных растений, названия которых Николай не знал.

Но хозяйки нет, да и кроме худощавого мрачного молчуна Полесского, вечно пребывающего около небольшого буфета, превращенного в небольшой бар, гостей что-то...

- А вот и наш дорогой адмирал! - в углу комнаты, где диваны образовали полукруг, расположилась чета Федюшиных. Анастасия Георгиевна, милая полненькая женщина лет двадцати семи доводилась хозяйке подругой детства и потому постоянно бывала у Валерии Михайловны в гостях. Ее муж, статский советник Владимир Петрович, будучи куда старше Николая, взял за правило никогда не отпускать свою жену в гости в одиночестве.

 - Приветствую Вас, Владимир Петрович, и Вас, Анастасия Георгиевна! Рад видеть. Что-то сегодня гостей как-то...

- Да, задерживаются..., И Валерия Михайловна к нам еще не вышла, неудобно даже, честное слово! Кстати, Николай Филиппович, слышали последние новости? - обратилась к Николаю госпожа Федюшина.

- Откуда ж мне? В ночь на среду адмирал решил, что самое время нам немного потренироваться и тут же вывел бригаду в море.  Днем - артиллерийские учения, маневрирование скопом и побригадно, борьба за живучесть и прочее. Ночью, чтобы, упаси Господь, скучно не стало, из Ревеля ходили нам на перехват миноносцы. Двое суток пролетели в единый миг, даже и не помню, успел ли хоть раз до койки добраться? Ну а в пятницу, когда экипажи валились с ног - состязательные стрельбы и победный марш на рейд Гельсинки, где мы и встали вечером, под оглушительный храп тех, кто не на вахте.  Да и сегодня - приборка, погрузка боеприпасов, в общем - я только что с корабля и никаких последних новостей не знаю. А что такое?

- Вы не поверите, но прошел слух о том, что Большой театр собрался на гастроли.

- Неужто сам театр? Впрочем, я не удивлен. От знающих людей слышал, что состояние фундамента очень плачевно и театр может отправиться в путь-дорогу в любой момент. Помнится, лет пятнадцать тому назад, прямо во время спектакля, на гастроли отправилась стена зрительского зала. Правда слишком уж далеко гастролировать ей не удалось, но все же с места сдвинулась прилично, двери в средние ложи переклинило, так что зрителям пришлось выбираться через соседние...

- Ну какой же Вы, Николай Филиппович!  Все Вы моряки такие - Вам лишь дай повод посмеяться, своего не упустите. А я, между прочим, о высоком искусстве говорю, а Вы веселитесь!

- Ну что Вы, что Вы, дорогая Анастасия Григорьевна! Простите мне шутку, раз она оказалась неудачной. Однако же позвольте спросить - что Вам до того, что артисты собрались куда-то? Ну да, опять в Петербурге соберут полный аншлаг, но нам-то, провинциалам, что до этого? Или Вы на время гастролей полагаете быть в Петербурге?

- Да нет же, несносный Вы моряк! В том-то и дело, что гастролировать труппа собирается здесь, в Гельсингфорсе!

- О! - только и смог ответить Николай.

Сам он никогда не был особым театралом, да и только что рассказанную им трагикомическую историю о московском здании Большого театра узнал случайно, от князя Еникеева, который, оказавшись в Москве, как раз и смотрел спектакль в тот день, когда стена здания просела. В плену время течет медленно, и Еникеев, рассказывая всякие курьезные случаи, поделился и этим.   Но дело и впрямь было из ряда вон выдающимся - чтобы звезды императорского театра Москвы вдруг двинулись в такую глушь, каковою должен представляться им Гельсингфорс!

В разговор вступил молчавший до того Владимир Петрович:

- По-моему, моя дорогая Анастасия, Вам уже достаточно удалось поразить воображение нашего доброго Николая Филипповича, а ведь мы даже не расспросили его, как прошли учения! Даже мне, человеку сухопутному, лишь в малой степени интересующемуся флотом, понятно, что состязательные стрельбы - это не просто так, а ведь наш молодой друг - артиллерист! Как Ваши успехи, Николай Филиппович?

- Рискую показаться нескромным, но в этот раз флот превзошел самое себя. Несмотря на то, что после двух дней непрекращающихся экзерциций все мы, от матроса до командиров кораблей буквально валились с ног, стрельбы прошли как надо. По факту, мы отстрелялись ненамного хуже британского флота Канала[16]. Но у них в зачет обычно идут завершающие кампанию стрельбы, а у нас кампания только недавно началась. К тому же накануне стрельб, никто не выматывает англичан двухдневной муштрой.

- Но почему тогда Николай Оттович так бессовестно поступает с Вами? Надо же, а ведь на вид такой почтенный и благонравный мужчина, заслуженный адмирал...Что же он Вас держит-то в черном теле? - округлила глаза Анастасия Георгиевна:

Николай не удержался от улыбки

- Так это потому, любезная Анастасия Георгиевна, что его высокопревосходительство воевал и отлично знает, в каких условиях зачастую приходиться вести бой. Далеко не всегда враг даст время на то, чтобы отдохнуть и выспаться перед боем. Да и сражение может идти в течении нескольких дней. В общем, адмирал считает делом чести готовить флот так, чтобы мы могли падать с ног от усталости, но при этом выбивали бы положенный процент попаданий не хуже лучших флотов мира.

 - Значит, сейчас флот на высоте, - произнес Владимир Петрович, не делая ударения на слове "сейчас", хотя многие после Цусимы и до сих пор не упускали случая запустить шпильку флотским:

- Но это в целом, а как же Ваш корабль? "Павел", если не ошибаюсь, не так ли?

- Не ошибаетесь. И тут я вынужден хвастаться - вчера наш результат был лучшим по бригаде. Мы обошли даже артиллеристов флагманского "Андрея", а это, простите мое неумеренное бахвальство, кое-чего стоит.

- Ох, как здорово! Значит, Вам дадут ту прелестную амфору? Как великолепно, а Вы принесете ее сюда, посмотреть?

Николай не знал, плакать или смеяться. Обозвать переходящий императорский приз за лучшую стрельбу "прелестной амфорой" могла только женщина. Хотя, если разобраться - действительно, в основе-то амфора, разукрашенная якорями, стволами орудий, да российскими гербами. Тут скорее следовало удивляться тому, что госпожа Федюшина вообще помнит, как выглядит приз - а, впрочем... Ведь фотографии победителей состязаний за лучшую стрельбу печатают во всех гельсингфорсских газетах, и "амфора" на них всегда крупным планом.

- Нет, любезная Анастасия Георгиевна. Переходящий императорский приз достанется лучшему кораблю летом, когда будут проводиться специальные состязательные стрельбы по флоту.

Николай сделал заговорщицкое лицо:

- Но, если мне повезет, и призером станет "Император Павел I", я постараюсь под покровом ночи умыкнуть приз с почетного места в кают-кампании, и представить его на Ваш взыскательный суд, чтобы Вы могли сполна насладиться зрелищем!

- Ах, Вы опять надо мною смеетесь, Николай Филиппович!

В это время створки дверей, ведущих во внутренние помещения дома, распахнулись так резко, что отлично пригнанные и смазанные петли, не издававшие никогда ни звука, протестующе всхлипнули.  В дверях показался высокий и стройный молодой человек лет двадцати пяти в мундире штабс-ротмистра[17] кавалерии. Черные, курчавые волосы, непослушно спадающие на высокий лоб, черные глаза, правильные черты лица, уверенность в движениях, китель дорогого сукна, идеально сидящий на безупречной фигуре, ремни и сапоги превосходнейшей кожи, - буквально все в нем заявляло о достатке и аристократизме. Штабс-ротмистр буквально лучился тем особенным кавалерийским шиком, что на протяжении веков заставлял обливаться кровью бесчисленные легионы женских сердец. Один только взгляд на молодого человека пробуждал в памяти безупречные стать и выправку воинов кавалергардского полка его императорского величества, среди которых ему было бы самое место. Штабс-ротмистр был великолепен - однако сейчас его породистое лицо было бледно и неподвижно, а черные глаза полнили боль и ярость. Ни на кого не обращая внимания, глядя в одному ему ведомую точку, он широким быстрым шагом прошел прямо к бару. Казалось, даже веселый и наглый звон, что обычно издавали его серебряные шпоры, сменился сегодня сердитым и оскорбленным бренчанием. Офицер, не глядя, плеснул себе коньяк на три пальца и ахнул залпом, не закусывая. Вновь налил столько же и развернувшись вполоборота к Николаю, принялся мрачно цедить крепчайший напиток сквозь зубы.

Беседа Николая с Федюшиными прервалась - те во все глаза в изумлении уставились на штабс-ротмистра. "Ого!", - подумал про себя Николай: "Похоже, Маленькому Принцу досталось по-взрослому.  Хлестать "Фрапэн" как водку, не чувствуя вкуса... Неужто? Пытался объясниться с Валерией? И..."

В распахнутой порывистым штабс-ротмистром двери возник изящный силуэт Валерии Михайловны. Изысканное белое платье, не переходя тонкую грань светских приличий, тем не менее, превосходно подчеркивало неоспоримые достоинства ее фигуры, а черные жемчуга в золоте великолепно шли ее роскошным светлым волосам. Задумчивость во взоре, таящем загадку и легкая, чуть грустная улыбка, едва заметная тень сожаления на прекрасном лице...  Валерия Михайловна заметила Николая - и огромные зеленые глаза засияли, исчезли намеки на всякую грусть:

- О, Николай Филиппович, Вы уже здесь? Как я рада Вас видеть!

Штабс-ротмистр коротко зыркнул на Николая - но Господи, сколько же ненависти было в его глазах! Два бездонно-черных колодца, исполненных адской ярости и обещавших триллионы мучений едва ли не прожгли ему китель, но что было до того Николаю? Неподдельная радость и теплота, проявленные Валерией Михайловной, возносили его в тот момент на седьмое небо, и оскорбленные чувства того, кого Николай называл про себя Маленьким Принцем, его нимало не волновали. Да и вообще, блестящий штабс-ротмистр был Маштакову решительно несимпатичен.

Александр Петрович Стевен-Штейнгель, граф, потомок генерал-майора и гельсингфорсского коменданта Александра Христиановича Стевена, коему в 1825 году было дозволено принять герб, фамилию, и титул своего высокородного тестя Штейнгеля, был и богат и знатен. Граф обожал светские развлечения, а также кутежи и пирушки в лучших, а быть может, правильнее было бы сказать - в худших гусарских традициях. В уме и харизме Александру Петровичу отказать было нельзя, за словом он в карман не лез, по большей части ведомы были ему и рамки светских приличий, хотя неудержимый темперамент иногда... Но в то же время, привыкнув с детства к деньгам и титулу молодой граф перенял неприятную привычку смотреть на менее богатых или знатных людей свысока. Пускай, не нанося прямого оскорбления, но давая ощутить свое пренебрежение.

Подобные манеры не могли снискать графу уважение Николая.  Пускай Маштаков не богат и не знатен, но он - кавалер боевого ордена, проливал кровь за Отечество и провел целый год в плену. Так с чего бы какому-то расфуфыренному, не нюхавшего пороха мальчишке (Николай думал о нем именно так, хотя едва ли был старше графа более, чем на четыре года) смотреть на него сверху вниз? К тому же, привыкшему добиваться всего своим трудом Маштакову резали ухо сплетни о том, что свой штабс-ротмистровский чин граф Стевен-Штейнгель якобы получил отнюдь не за усердие по службе, но благодаря высокому покровительству неких заинтересованных в его судьбе лиц. Впрочем, тут претензий к молодому графу быть не могло - Николай честно признавал, что совершенно некомпетентен в вопросах кавалерийской службы, а слухи - что слухи? Трепотня, она трепотня и есть, и недостойно русского офицера судить на основании пустопорожней болтовни светских кумушек.

Тем не менее, ничего общего у Николая с этим молодым и много мнящим о себе кавалеристом не было и быть не могло. Сейчас же положение отягощалось еще и тем, что Маленький Принц был в фаворе у Валерии Михайловны, пока на горизонте не появился Николай. С появлением интересного и остроумного кавторанга звезда штабс-ротмистра на этом небосклоне резко склонилась к закату. Конечно же, Александр Петрович поглядывал на Николая волком. А сейчас он, похоже, решился объясниться с дамой своего сердца - и, судя по всему, остался совсем не рад ее ответу. Что, разумеется, ни в какой степени не могло расстроить Николая Филипповича.

Он смотрел в ясные, лучащиеся теплотой глаза Валерии растворяясь в них без остатка. Он болтал с ней о пустяках, произносил какие-то слова и фразы. Кроме Федюшиных появились другие гости, около Николая и Валерии Михайловны образовался кружок, вот все расхохотались - Николай выдал какую-то остроту, развеселившую общество, но сам он даже не смог бы вспомнить, что сказал.  Он наслаждался близостью Валерии, своими чувствами к ней и намеками на взаимность этих чувств, воспринимая как бесценный дар и смакуя каждую секунду ее общества.

- А что же Вы не рассказываете Валерии о своих заслугах, Николай Филиппович? Валерия, дорогая, представляете, наш дорогой капитан на соревнованиях по стрельбе победил самого адмирала, он самый лучший во всем флоте, представляете! Это так романтично... - прощебетала Анастасия Георгиевна.

Валерия Михайловна, вопросительно выгнув бровь, взглянула на Маштакова. Заметно было, что артиллерийская тема не слишком интересует госпожу Абзанову, однако те, кто смог добиться первенства в каком-то деле всегда возбуждали ее интерес. А сейчас к нему добавилась и радость за Николая...

- И что, господин капитан второго ранга, если бы Вы так стреляли в Цусиме, победа была бы на Вашей стороне? - чуть дрожащий от еле сдерживаемого напора чувств голос вернул Николая с небес на землю.

Кавторанг, чуть повернув и склонив голову, пристально посмотрел на Александра Петровича, незаметно подошедшего к их кружку и крутящего в руках уже третий (или же четвертый?) по счету бокал. Бледное лицо графа слегка порозовело от выпитого коньяка, и видно было, что удерживать себя в руках доставляет ему огромных усилий. "Неужто ищем ссоры?" - подумал про себя Николай. Как глупо. И совершенно нет никаких причин, по которым следует подыгрывать вышедшему из себя молодцу. А потому Николай Филиппович изобразил самое светское выражение лица, на которое был только способен, смешав в нужной пропорции внимание к собеседнику с легким сожалением о неуместности вопроса, на который он вынужден отвечать.

- Полагаю, что если бы мы так стреляли в Цусиме, флот микадо понес бы куда большие потери. Но разбить японцев имевшимися в нашем распоряжении силами все же не вышло - возможно, нам удалось бы свести дело к ничьей и пройти во Владивосток, хотя бы и с потерей нескольких кораблей.

- Ах, да, я ж совсем забыл - в газетах писали, что Ваши снаряды почти не разрывались при попаданиях. Кстати, про эти снаряды ходит прелестный анекдот: несмотря на Цусиму, адмиралы продолжали снабжать флот негодным огнеприпасом и только после того, когда оказалось невозможным подавить артиллерию взбунтовавшегося Свеаборга, до Адмиралтейства наконец-то дошло, что флоту требуются другие снаряды. Поражения от Японии прошли для моряков незамеченными, но вот когда не удалось расстрелять своих - заполошились, и деньги на перевооружение нашли сразу же - произнес граф. Но Николай совершенно не собирался поддаваться на провокации.

- Это не более чем анекдот, граф, возникший от непонимания артиллерийского дела. Некоторые наши снаряды действительно не взрывались из-за тугих трубок. В основном же разрывы были, но чрезвычайно слабые. Перед войной наши снаряды были специально облегчены, чтобы иметь высокую скорость и на малой дистанции пробивать больше брони, чем тяжелые. Однако драться пришлось на больших расстояниях, для которых наши снаряды оказались плохи - легкий снаряд быстрее теряет скорость, взрывчатки мало, разрыв слаб..

- Да? Право, не знаю, не специалист. Как я понимаю, специалистов в артиллерийском деле вообще мало, особенно на флоте... А Вы случайно не служили тогда на кораблях, обстрелявших Свеаборг?

- Господа, быть может мы все же сменим тему - попытался вмешаться в разговор, смущенный нетактичностью графа господин Федюшин.

- Не думаю, что присутствующим здесь дамам интересны такие военные особенности, а потому...

- Я задал Вам вопрос, капитан - отрубил штабс-ротмистр. 

Николай решил до поры не замечать вызывающего тона молодого человека.

- Когда Свеаборгская крепость взбунтовалась, я только что вступил в должность командира носовой башни броненосца "Слава". Но по мятежной крепости нам пострелять не довелось - начальство задержало броненосец, и мы присоединились к "Цесаревичу" и "Богатырю", когда все было уже кончено. Нехорошее это дело, стрелять по своим, но мятежники захватили тяжелую крепостную артиллерию и могли бы натворить таких дел, что... В общем, их нужно было остановить.

- О, да! - улыбка Анастасии Георгиевны вышла изрядно напряженной.

- Я как раз была тогда в Гельсингфорсе - Господи, страху-то натерпелись! Грохот стоял такой, что у нас даже оконное стекло растрескалось, и страшно-то как было!  А уж... - защебетала она и разговор уходил со скользкой темы, но штабс-ротмистр совершенно закусил удила

- Что Вы выкручиваетесь - стрелял, не стрелял, участвовал, не участвовал? Не можете ответить прямо?!

- Немедленно прекратите, сударь! Вы пьяны! - глаза Валерии Михайловны, казалось, метали молнии, но было в них и что-то другое. Удивление? Испуг? Жалость? Может быть, но что-то и еще, впрочем, это можно было бы обдумать и позже, а сейчас:

- Что за тон? Извольте объясниться, штабс-ротмистр 

- Я имею ввиду, - произнес граф Стевен-Штейнгель отчетливо, едва ли не по слогам:

- Что наш "доблестный" флот, не будучи способен справиться с азиатами, вполне преуспел в качестве подручных жандармской команды. А Вас даже и на это не хватило.

Воцарилась тишина, все словно окаменели. Николай не дрогнул лицом, хотя его будто бы обожгло морозом, а кипящий комок ярости грозил захлестнуть ставшее вмиг четким и ясным сознание. Сравнение морского офицера с жандармом было оскорблением.

Капитан второго ранга сделал шаг вперед, приблизившись вплотную к графу, и дамы вздрогнули, когда его спокойный, но звенящий стылым металлом голос разорвал воцарившееся было молчание:

- Извольте немедленно принести извинения.

Вокруг загомонили:

- Граф, что Вы делаете?!

- Это неприлично, сударь!

- Извинитесь, Александр Петрович!

- Извиниться?! - повысил голос штабс-ротмистр, сверля Николая ненавидящим взглядом:

- Перед кем?!! Перед этим... !!!

А дальше все произошло молниеносно. Граф Стевен-Штейнгель сделал резкое движение, будто бы собираясь плеснуть коньяк в лицо кавторангу. Николай, отреагировал инстинктивно -  защищаясь, вскинул ладонь, случайно угодив ею по руке, державшей бокал. Изделие именитых чешских стеклодувов, издав печально-мелодичный звон, выскользнуло из пальцев штабс-ротмистра и с грустным хлопком разбилось о паркет, коньяк же, выплеснувшись теплой волной, каким-то чудом никого не задел.

- А, дьявол! Я вызываю Вас! - воскликнул штабс-ротмистр:  

- К Вашим услугам, сударь. - только и осталось ответить Николаю.

- Полноте!

- Что Вы, господа! Что Вы! Успокойтесь! Мир!

- Не о чем разговаривать. Этот господин ударил меня - процедил сквозь зубы граф.

Первый раз Николай видел госпожу Абзанову вне образа олимпийской небожительницы.  Валерия Михайловна, поднеся кончики пальцев обеих рук к губам, с ужасом смотрела на Александра Петровича, а тот, сверкая глазами, казался сейчас дьяволом во плоти.

- Господа - слово взял неизвестный Николаю седой полковник, которого он и видел-то пару раз, то ли муж одной из ее многочисленных подруг, то ли какой-то родственник:

- Я старше Вас обоих по званию. И я требую, чтобы Вы как можно быстрее покинули стены этого дома. Суд общества офицеров определит способ удовлетворения чести, а пока я призываю Вас воздерживаться от визитов сюда до окончания Вашей ссоры. 

- Д-да, Вы правы, Максим Васильевич - Валерия Михайловна изо всех сил пыталась овладеть собой и у нее отлично получалось, потрясение выдавали лишь чуть дрогнувший голос, да тени тревоги во взоре прекрасных глаз.

- Господа, я буду рада видеть Вас...сразу же после того как Вы уладите это недоразумение - куда более уверенным голосом продолжала она, сделав ударение на слове "недоразумение"

Александр Петрович быстро взглянул на нее, но отвел глаза, хотел было что-то говорить, но тут же бросил.  Коротко и словно бы заискивающе усмехнувшись, отвесил неглубокий поклон и, не глянув более на госпожу Абзанову и ее гостей покинул общество. Следом за ним вынужден был откланяться и Николай.

Вот так и вышло, что долгожданный вечер обернулся форменным безобразием. Все изменилось так быстро и решительно, что к негодованию на задиру-графа примешивалось искреннее недоумение. Только что совершенно счастливый Николай наслаждался обществом прекрасной дамы, и будущее сулилось блестящими перспективами. Теперь дорога в уютный "дворец" Валерии Михайловны ему заказана, а сквозь грезы о грядущем вдруг явственно проступил неровный оскал освобожденного из плена плоти черепа.  Его ждет дуэль.  Ум все понимал, но сердце не желало мириться с внезапно обрушившимися изменениями, малодушно просясь назад, в прекрасное, но увы, навсегда ушедшее прошлое.

В общем, хотелось выпить.  

Как назло, желание не совпадало с возможностями - окружение совершенно не располагало. Николай, в расстройстве чувств, сам того не заметил, как ушел от "дворца" достаточно далеко. Фешенебельный район кончился, уступив место кварталам попроще и заведения здесь, увы, совершенно не годились для измученных душевными терзаниями кавторангов. Только что Николай прошел мимо аккуратненькой и чистенькой кухмистерской. И ощутил невольную зависть, увидев сквозь большое, чисто вымытое окно как двое мужчин - по виду служивые, хотя формы было не разобрать, увлеченно дули пиво из запотевших от холода бокалов. Пиво Николай любил... Но ноблесс, нечистые б его взяли оближ[18] - негоже капитану второго ранга наливаться пивком по соседству с нижними чинами.  Николай уже озирался в поисках экипажа, как вдруг обнаружил аккуратненькую вывеску вполне пристойного заведения.  

Интерьер ресторации не разочаровал - кроме общей залы имелось несколько отдельных кабинок, скрытых занавесями от нескромных глаз. Одну из них Николай немедленно занял, с удобством расположившись на маленьком диванчике за накрытым белоснежной скатеркой столиком. И, не сдерживая более души прекрасные порывы, потребовал у немедленно объявившейся крепенькой фрекен в белом передничке кальвадос. Для аперитива.

Прихлебывая маленькими глоточками крепчайший, распространяющий одуряющее-прекрасный грушевый аромат кальвадос пятилетней выдержки, Николай размышлял о сегодняшнем происшествии. Со штабс-ротмистром все ясно - влюбленный мальчишка, осел, не перенес сердечной раны. Напился, аристократическая моча в голову ударила, чуть нимб не скособочив, вот и полез искать ссоры и благородной дуэли. Но как понимать Валерию? А, впрочем, что тут сложного? Графу она, очевидно, дала отлуп, но дальше-то ситуация вышла из-под всякого контроля. Если нанесено оскорбление и сделан вызов на дуэль, то по правилам и обычаям оскорбителю и оскорбленному до поединка видеться не полагается. Договариваться о времени, оружии и месте - на то секунданты есть. Потому никак нельзя было Валерии свет Михайловне оставлять в силе приглашение бывать у нее в гостях для них обоих. Они могли случайно встретиться у нее дома и вышло бы неприлично: вот и пришлось выбирать, давать ли от ворот поворот обоим, либо одному из них. Что Валерия прогонит его, в такое Николай даже поверить не мог, да и с чего бы это? Но вот так вот, прилюдно, взять, да и отказать от дома графу - тоже не дело. Аристократ не из последних, это же скандал будет на весь Гельсингфорс. Так что иного выбора, как изгнать их обоих у Валерии не имелось и обижаться на нее за это глупо.

Николай тяжело вздохнул и, сделав очередной глоток, обнаружил, что его рюмка опустела, зато ощутимо посасывает под ложечкой. Плеснул себе еще на треть и, подозвав официантку, сделал заказ.

Плохо было то, что теперь неизвестно совсем, когда доведется увидеться. В этот момент Николай от души завидовал мушкетерам от любимого им Дюма. 

Как все у них было просто! "Я вызываю Вас, сударь!"; "Как Вам будет угодно, сударь!"; "Завтра в девять, на опушке?"; "Согласен, сударь!" Следующим утром все вопросы улажены и можно спокойно жить дальше... тому, кто останется жить, конечно. Сейчас все не так.

Ему придется доложить о ссоре своему командиру. Будет суд общества офицеров. Вообще говоря, суды эти есть при каждой флотской дивизии и в каждом полку российской армии, да только беда в том, что имеющимся судам его дело рассмотреть не положено.  Во-первых, в них разбирают только дела своей части, они же с графом не то, чтобы разных частей, а вообще один флотский, второй армейский, точнее - гвардейский. А во-вторых, там судят только обер-офицеров, а Николай, будучи капитаном второго ранга, имел штаб-офицерский чин. Так что пока начальство сформирует суд, пока его члены совершат дознание, пока суд вынесет свое решение, пока договорятся секунданты - времени пройдет немало. Может и недели, а может и месяц. Был анекдотический случай, когда дело об оскорблении разбиралось почти год. Николай зябко передернул плечами. Упаси Господь от такого, за столько-то времени Валерия Михайловна не то, что его совсем забудет, а того и гляди еще и замуж выйдет!

Мясо оказалось на удивление вкусным, и Николай, отсалютовав опустевшему блюду, проводил жаркое добрым глотком кальвадоса. Набил себе трубку британским табаком и подлил себе еще - не зря, ох не зря кальвадос считается превосходным завершением трапезы!

Смысла оставаться в городе не было никакого, хотя Николай давненько уже снимал махонькую холостяцкую квартирку, чтобы не быть привязанным к кораблю. Только что ему сегодня в ней? Лучше уж вернуться на корабль, хотя его увольнительная истекает лишь утром понедельника. Чем быстрее он доложится командиру, тем быстрее закончится эта дурацкая история с дуэлью. Однако взгляд на часы заставил Николая тихо матюгнуться - размышления под превосходнейшее грушевое бренди   отняли куда больше времени, чем ему казалось.  Так что успеть на последний вечерний катер уже не было никакой возможности.

- А может оно и к лучшему - обратился Николай к неверному отражению своего лица в мутном стекле бутылки.

- Завтра с утра съезжу к князю, попрошу его быть моим секундантом, а там уж и на корабль можно.

Отражение не возражало. Николай плеснул себе еще кальвадоса.


ГЛАВА 3



Несмотря на прискорбные события вчерашнего вечера, настроение было самое превосходное, а воскресный день определенно задался. Утром Николай проснулся, ощущая легкость во всем теле и лишь небольшой гул в затылке - впрочем не настолько уж он вчера и разгулялся, чтобы ожидать серьезного похмелья. С князем Еникеевым все получилось так хорошо, что лучше и быть не могло. Николай застал Алексея Павловича одного, Ольга Васильевна уехала проведать кого-то из своей многочисленной родни. Это было к лучшему - Николай вовсе не хотел смущать ее рассказом о случившейся ссоре.

Алексей Павлович, не прерывая друга вопросами, внимательно выслушал повествование друга. После чего, сохраняя всегдашнюю свою невозмутимость, выдал, не повышая голоса, удивительно длинную и сочную тираду: о роковых женщинах, влюбленных молокососах, кавалеристах, их лошадях, ослах и еще кое-каких парнокопытных. А затем перечислил столько необычайных способов вступления всех вышеперечисленных в интимные связи, что Николай, пару раз восхищенно хмыкнув, под конец уже хохотал в голос, утирая слезы. Особенно восхитил кавторанга способ приятного времяпровождения, коему, по мнению князя, регулярно предавались бравый кавалерист, не рассёдланный мул и полярный пингвин - самому Николаю, воспитанному в строгих нравах, до такого было вовек не додуматься. После этого князь угостил друга царским обедом. Великолепная снедь личного повара Алексея Павловича под пару бокалов доброго вина окончательно сняли всякое воспоминание о вчерашних излишествах.

- Иэхх, говорил же я тебе, друг Николай, что не доведут тебя до добра ухаживания за светскими львицами. Теперь, конечно, ничего уже не поделать - однако ты держался как должно, да и попытку плеснуть в тебя коньяком графу засчитают за оскорбление действием, так что оскорбленным все же будешь ты. Значит, за тобой и выбор оружия и прочие преимущества. В общем, все совсем не плохо, могло быть и хуже.

Разумеется, совершенно излишне говорить о том, что князь согласился принять на себя обязанности секунданта Николая. Обсудив все нюансы, друзья расстались - Алексею Павловичу предстояло нанести сегодня визиты, ну а кавторанг отправился на корабль.

Воскресение лучилось солнечным светом. Еще вчера низкие облака неподкупной стражей вечной осени затягивали свинцом небо, а сегодня вдруг развиднелось. Море казалось гигантским зеркалом - вчера, отражая в себе серость туч, оно было мрачным и неприветливым, сегодня же воды Балтики вдруг обрели яркую синеву летнего неба, распростершегося от горизонта до горизонта. К четырем часам разъездной катер, лихо вспенив небольшую волну, подошел к борту "Императора Павла I". Вскочили и вытянулись в струнку дневальные на шлюпках, отдавая честь подошедшему кораблику. Николай, отсалютовав флагу и испросив разрешения дежурного офицера, легко перепрыгнул с танцующего на волнах катерка на трап и взбежал на ставшую ему родной палубу.

Дежурил сегодня Щербинин, высокий и худощавый лейтенант, чье невозмутимое, но чуточку... да чего уж там, совершенно лошадиное лицо служило вечным объектом остроумия мичманов, когда им казалось, что их никто не слышит.

 К их глубокому сожалению и запоздалому раскаянию, лейтенант обладал абсолютным слухом и не выносил намеков о своей внешности. А о чувстве юмора Щербинина ходили легенды. Он никогда не переходил границ дозволенного в приличном обществе, никогда не допускал даже намека на оскорбление. Однако оплошавшему мичману надолго гарантировались "аление ушей" под гомерический хохот окружающих офицеров при всякой встрече с лейтенантом. Николай, сам шутник не из последних, как-то в кают-компании попробовал было сойтись с Щербининым в диспуте острословия - и был бит как швед под Полтавой, хотя окружающие и сочли, что он проиграл достойно. Ну а сейчас, когда все формальности были соблюдены, ничто не мешало Николаю перекинуться парой слов с лейтенантом.

- Приветствую Вас, Евгений Владимирович! Что новенького на вверенном Вашему неусыпному бдению броненосце?

- У нас, Николай Филиппович, тишь, гладь да Божья благодать, слава тезке Вашему, святому Николаю-чудотворцу.  А вот у адмирала после обеденного отдыха большое шевеление случилось, да так и продолжается.

И верно - ясно видно было с палубы, как на стоявшем поодаль "Андрее Первозванном" что-то происходило. На глазах Николая все противоминные орудия правого борта вдруг почти синхронно начали движение, меняя прицел и целик, а затем замерли, выцелив ведомую только им точку. Какое-то время все было спокойно, а потом слитное движение стволов повторилось. Вослед им вдруг зашевелились и восьмидюймовки, пришли в движение башни...

- Слухи такие, Николай Филиппович, что адмирал не стерпел Вашего успеха на прошлой стрельбе. А потому повелел всех артиллеристов "Андрея" приковать якорными цепями к орудиям, и не давать им водки до тех пор, пока не выбьют лучший процент, чем наш "Павел".

- Хмм, тогда мне на некоторое время лучше будет затаиться - за такие воскресные экзерциции господа артиллеристы нашего флагмана вряд ли воспылают ко мне братской любовью.

- Я бы сказал, господин капитан второго ранга, что удобнее всего Вам было бы спрятаться в каюте нашего командира. И чем быстрее - тем лучше

- Это почему же, любезнейший Евгений Владимирович?

- Да потому что старик требовал Вас к себе, как только поднимитесь на борт - жаль вот только не сообщил, для какой надобности, так что, увы, подсказать ничего не могу.

 Ну что же, к командиру, так к командиру. Повода для выволочки вроде бы не наблюдается, хотя старик на то и старик, что может, не чинясь, и за малое прегрешение такой фитиль вставить - неделю будешь ходить, словно аршин проглотивши. Хоть и кавторанг.

Командир "Императора ПавлаI" Петр Воинович Римский-Корсаков сидел за столом, просматривая какие-то бумаги.

Высокий лоб, зачесанные назад волосы, крупный прямой нос и роскошные густые усы при небольшой бородке. Взгляд больших, чуть навыкате глаз, как всегда пронизывающий и строгий.

В ответ на уставное приветствие Николая, командир только махнул рукой

- Без чинов! Присаживайтесь, Николай Филиппович.

И зычным голосом своему вестовому

- Ваганов! Не пускать никого, покамест не разрешу!

Капитан первого ранга Римский-Корсаков пользовался среди подчиненных непререкаемым авторитетом. Он принял командование "Императором Павлом I" когда тот еще только строился и, будучи опытным моряком, настоял на многих улучшениях его конструкции. Командир относился к броненосцу, как своей любимой женщине и знал корабль досконально. Бог знает, каким образом это удалось Петру Воиновичу, но не желая разлуки с милым его сердцу броненосцем, с 1911 г он успешно избегал производства в следующий чин и соответствующее ему назначение командиром Владивостокского порта. Ну а для экипажа Римский-Корсаков был образцом лермонтовского "слуга царю, отец солдатам" - снимал стружку нещадно, деря три шкуры с провинившегося, но в обиду никогда своих не давал. Командовал и учил строго, панибратства не допуская, но карал только по делу, никогда не забывая жаловать за добрую службу - опять же без фамильярности.

И потому у Николая полезли глаза на лоб, когда Павел Воинович извлек из стола пару серебряных стопок и бутылку доброго коньяка, которого самолично налил себе и кавторангу.

- Удивлены, Николай Филиппович? Ладно, не буду томить - вызов на Вас пришел. Служили Вы, гоподин капитан второго ранга с честью, счастлив был иметь на моем корабле столь выдающегося канонира. А теперь Вам, молодому и талантливому, не миновать-стать старшим артиллерийским офицером...

Командир не смог удержаться от театральной паузы

- ... линейного корабля российского императорского флота "Севастополь"

Командовать артиллерией новейшего, могущественного дредноута... Это был предел мечтаний артиллериста и душа кавторанга возликовала, в единый миг воспарив в эмпиреи. Однако к понятной радости Николая примешивалась не только естественная грусть о сослуживцах "Павла", с которыми ему предстоит теперь расстаться, но и немалая толика изумления.

- Удивлены, Николай Филиппович?

- Павел Воинович, я счастлив оказанному мне доверию, но... почему "Севастополь"? Ведь он уже ходил на ходовые испытания! Неужто ему до сих пор не был назначен главный артиллерист?

- Правильный вопрос, Николай Филиппович. Ладно, расскажу уж все как есть. Но - не отлынивайте, давайте уж, выпейте со стариком. -  Петр Войнович усмехнулся

- Как там шведы говорят? Дин скооль, мин скооль...

- Алля вакра фликорс скооль![19] - автоматически закончил тост Николай, выпил залпом и вновь обратился в слух.

- Как Вы наверняка знаете, из четверки наших дредноутов "Севастополь" и "Гангут" максимально близки к готовности и завершают испытания, а вот "Полтава" и "Петропавловск" будут готовы к ходовым вряд ли раньше августа.   Поэтому первая пара, конечно, получила артиллерийских офицеров еще несколько месяцев тому назад.  Вас же, кавторанг, собирались пристроить на "Полтаву" - там как раз начинается приемка артиллерийской части, к ней бы Вы и поспели. Но надо же такому случиться, что назначенный на "Севастополь" офицер слег вдруг тяжелобольным. Поэтому в последний момент все переиграли. Так что расставаться нам все равно пришлось бы, весь вопрос был лишь в том, на какой именно дредноут Вы попадете.

Капитан первого ранга помолчал, а потом вновь разлил коньяк по рюмкам.

- Действовать Вам придется быстро - Вы нужны на "Севастополе" еще вчера. Завтра прибудет офицер Вам на замену, но на передачу дел у Вас всего пара дней - во вторник отправляетесь в Кронштадт, вступать в должность. На поезде трястись нечего - пойдете на "Добровольце", он как раз уходит на профилактику. Вы и без меня понимаете, как важно Ваше присутствие на новом линкоре - там дел невпроворот... Так что давайте повторим, да и не буду Вас больше задерживать!

Тут только Николай вспомнил о своем деле

- Господин капитан первого ранга...

- Я же сказал, Николай, без чинов!

- Простите, но я вынужден обращаться официально, - и Николай рассказал о вчерашней ссоре и вызове на дуэль. Римский-Корсаков слушал, не задавая вопросов, а в глазах его медленно разгорался огонь еле сдерживаемого гнева.

- М-мушкетеры, в гроб, в закон, в полторы тыщи икон, божью бабушку и загробное рыдание! Нашли время дуэлировать! Неужели неясно, что сейчас некогда, нельзя этим заниматься! Германец в такую силу вошел, англичан и тех уже страх берет! Тринадцать дредноутов, да еще в достройке, да линейные крейсера, а у нас что?  Четыре "Севастополя" к Рождеству и столько же "Измаилов" к шестнадцатому году, и то - по плану! А если будут строить как всегда, так и к восемнадцатому не поспеют! У них двадцать броненосцев, а у нас четыре, не считая старья учебного отряда! Случись война - каждый человек на счету будет! А Вы свой талант - да на дуэль?!

Капитан первого ранга махнул рукой, остывая - потом вскинул уже обе руки в извиняющемся жесте

- Ничего не говорите, Николай Филиппович. Все я понимаю, в том, что произошло, вины Вашей нет. Просто... Эх, ладно. Отправляйтесь-ка, голубчик, в Кронштадт, пока суд да дело - глядишь и придумаем что-нибудь. С другом Вашим, князем, уже говорили, как я понимаю? Он готов представить Ваши интересы?

- Да, Петр Воинович.

-  Это хорошо, это превосходно. Может, и удастся как-то решить, не доводя до крайнего...

Из командирской каюты Николай вышел в изрядном смущении - столько человеческих эмоций от Петра Воиновича он не видел за все два года службы под его началом. Представить себе Римского-Корсакова в роли доброго дедушки - да такое и в голову бы никогда не пришло, а вот поди ж ты.  Однако эмоции эмоциями, а дел впереди предстояло сделать неописуемое количество, причем - в самый сжатый срок.

Двое суток пролетели в единый миг. Привести в порядок отчетную "бухгалтерию" было несложно, поскольку кавторанг старался содержать служебные бумажки в порядке. Офицера, прибывшего ему на замену Николай не знал, но за недолгое их знакомство тот показался кавторангу с лучшей стороны. Спокойный, дотошный, дело вроде бы знает - полдня выпытывал расспросами, внимательно присматривался к лейтенантам-командирам башен, матчасть облазил сверху-донизу... В общем, во вторник Николай на его счет сомнений уже не испытывал - передал артиллерию в бывалые руки и все у "Павла" будет хорошо.

С Кузяковым тоже все прошло как по маслу - своего вестового Николай ценил и ни за что не хотел бы оставлять его на "Павле". Впрочем, в российском императорском флоте к таким прихотям относились с пониманием, переводя вестовых на новое место службы вместе с офицерами. Так что и здесь особых сложностей не возникло.

Разумеется, наносить визиты кому бы то ни было, совершенно не было времени. Поэтому пришлось написать несколько писем, известить друзей и знакомых о своем переводе. И если коротенькие записки сослуживцам никакой сложности не составили, то над письмом Валерии Михайловне кавторанг просидел глубоко заполночь. Николай вдоль и поперек мерил небольшую свою каюту быстрыми шагами, замирал неподвижно, откинувшись в кресле, складывал из листка бумаги оригами, загрыз до смерти перьевую ручку, однако все это не принесло удовлетворительного результата. Выходило то слишком сухо, то слишком фривольно, то неостроумно, то просто глупо. В конце концов, отчаявшийся кавторанг, поняв, что Муза сегодня объявила ему полный афронт, сел за стол и не думая о стиле, слоге и прочих премудростях эпистолярного жанра написал:

"Милостивая государыня, дорогая Валерия Михайловна!

Спешу сообщить, что вынужден по делам службы покинуть Гельсинки. Завтра я направлюсь в Кронштадт, принимать должность на новейшем линкоре "Севастополь" - это большая честь для меня. Глубоко скорблю об известных событиях, не дающих возможности засвидетельствовать Вам свое почтение перед отъездом. Сердце мое обливается кровью от того, что теперь не имею надежды даже случайно, издали увидеть Вас. Моя отлучка продлится месяц, а может быть и больше, до тех пор, пока корабль, на котором я теперь буду служить, не присоединится к остальному флоту на рейде Гельсингфорса. Молю Господа о том, чтобы ко времени моего возвращения удалось уладить все вопросы, ибо я ничего не желаю более, как вновь заслужить Вашу благосклонность и вернуть данное когда-то мне позволение и честь навещать Вас.

Остаюсь Вашим преданнейшим слугой

Капитан второго ранга Маштаков Н.Ф."

Но все в этом мире когда-нибудь кончается - закончилась и предотъездная суматоха. Под вечер вторника все дела на "Павле" были улажены. Небольшая прощальная пирушка в кают-компании, где добрые слова и неумеренные пожелания удачи и всяческого благополучия сопровождались вполне умеренными возлияниями, также подошла к концу.  Кавторанг, в сопровождении верного своего Кузякова покинул корабль, пряча предательскую слезу. Взяв извозчика, заехали еще на квартиру - забрать кое-какие вещи, да и в добрый путь!

Неожиданно хлынул стеною ливень и пришлось поднять складной верх экипажа. Махонькие оконца залило водой, так что Николаю, любившему посмотреть на город, не было видно ничего, кроме широкой спины возницы. Крупные капли дождя усердно били в тент и тот грохотал барабаном апокалипсиса, перекрывая даже цокот копыт промокших насквозь, но безропотно везущих экипаж лошадок. Впрочем, когда Николай, в компании своего вестового, двух больших чемоданов и матросского сундучка выбрался из экипажа на мокрый гранит набережной Южной гавани, дождь уже почти кончился.

Вдоль набережной расположились узкие, хищные тела миноносцев. Слева в стройный ряд стояли доцусимские старички, но и более современных корабликов послевоенной постройки рядом с ними было немало, а прямо перед Николаем красовался умытый весенним ливнем "Доброволец".

Корабли этого типа нравились Николаю - низкий борт, не выше чем у старых трехсотпятидесятитонников[20], вдруг, ближе к носу, поднимался высоким полубаком[21], а маленькая рубка и почти игрушечный мостик были, тем не менее, куда крупнее и удобнее чем у довоенных миноносцев. Мореходность "Добровольца" много превосходила корабли предшествующих ему типов. Нос и корму "Добровольца" украшали могучие четырехдюймовые орудия Обуховского завода, способные пустить на дно любой вражеский "дестроер"[22] буквально за несколько попаданий. В русско-японскую о таких пушках офицеры-миноносники даже мечтать не смели. Длинные, массивные стволы новейших артсистем, установленных на низких тумбах, распростерлись над палубой, казалось, что орудия эти слишком велики для маленького миноносца, но это была лишь видимость.  Они выглядели много более внушительно, чем три новых, восемнадцатидюймовых торпедных аппарата, являвшихся главным оружием корабля. Но не только оружием единым.... В то время как старые миноносцы щеголяли частоколом коротких труб, дым из которых стелился так низко, что зачастую скрывал корму, мешая расчетам торпедных аппаратов и пушек, "Доброволец" украшали две высоченные и очень широкие дымовые трубы, отбрасывавшие дым далеко от палубы. В целом корабли этого типа выглядели крупнее и массивнее старых миноносцев, но наклон труб и мачт, будто бы заваленных к корме порывом ветра, придавал ему стремительный вид.

Им цены бы не было во время русско-японской войны. Выходя под покровом сумерек из гавани Артура, "добровольцы" могли бы сеять смерть среди японских дозорных кораблей, прикрывать свои главные силы, заставляя вражеских миноносников выстилать собственными телами путь к русским броненосцам и крейсерам. 

Но увы, эти миноносцы опоздали родиться, а теперь они уже устарели. На морях правила бал турбина, а новопостроенные русские миноносцы все еще, по старинке, оснащались паровыми машинами. Один на один "Доброволец" мог, пожалуй, пересчитать шпангоуты любому кайзеровскому миноносцу, но он не мог ни догнать, ни уйти от него. Новые германские турбинные крейсера - и те ходили быстрее, окончательно вычеркнув "добровольцев" из разряда современных кораблей. Их место должны были занять новые турбинные эсминцы на котлах с нефтяным отоплением, они уже строились, но покамест в составе флота находился лишь один корабль этого типа - эскадренный миноносец "Новик". 

Все это Николай, разумеется, знал, но все равно питал к "Добровольцам" какую-то иррациональную привязанность, хотя сам никогда на них не служил. Вот и сейчас он задержался, любуясь ладными формами маленького кораблика. Остановился, постоял немного на набережной, глубоко вдохнул свежий, напоенный грозой и запахами моря воздух.  И только сейчас, стоя на мокрой каменной мостовой, Николай не просто понял, но почувствовал, ощутил всем своим существом, что еще одна страница его жизни прочитана до конца и перевернута под шелест затихающего дождя. Впереди его ждет что-то новое, в чем-то хорошее, а в чем-то нет, но - другое. И это было по-своему хорошо.

Откуда-то из-под кормовой надстройки "Добровольца" вынырнул мичман и быстро зашагал к махонькому, всего на четыре ступеньки трапу, переброшенному с палубы миноносца на гранит Южной гавани. "Дежурный, наверное, от дождя прятался" - подумал Николай, а юный мичман уже улыбался кавторангу во все свои тридцать два белоснежных зуба.

- Вы, наверное, капитан второго ранга Маштаков? Николай Филиппович?

- Да, это я, здравствуйте и прошу разрешения подняться на борт

Мичман окликнул некстати высунувшегося из люка матроса

- Петров! Ну-ка подсоби с багажом! И проводи вестового господина капитана второго ранга к Чурикову, он определит.

Сам же повел Николая по узкой палубе в корму, где они спустились в кают-компанию, а там уж представил его командиру миноносца - до появления гостя тот играл с ревизором в шахматы. Познакомились.

Николай сидел на диванчике, прихлебывая горячий чай и находил обстановку уютной и даже милой. Конечно, после огромной кают-компании линейного корабля махонькое помещеньице "Добровольца" с низким потолком могло бы вызвать приступ клаустрофобии. Почти половину кают-компании занимал овальный стол, оставляя между собой и стенами совсем немного пространства, куда втиснулись диваны и стулья. Но большое зеркало над столом создавало иллюзию, что помещение больше, чем есть на самом деле. В уголке удалось найти место для какой-то зелени, а на стене в рамочках висели фотографические карточки экипажа и самого миноносца, гордо режущего морскую волну. Подвешенная над столом двухламповая люстра наполняла кают-компанию мягким, уютным светом.

Кавторанг сам настоял, чтобы командовавший миноносцем старший лейтенант не прерывал шахматной партии, а теперь с интересом наблюдал, как черная ладья при поддержке слона и нескольких пешек загоняла белого короля в угол, из которого не было выхода. В конце концов ревизор тяжело вздохнул, и аккуратно уложил своего короля поперек клетки - положение было безнадежным. Николая интересовали шахматы, но играл он не так часто, как ему хотелось бы и практики было маловато: тем не менее, предложение сыграть принял с удовольствием.  Пока расставляли фигуры, по столу пробежала легкая дрожь - заработали машины и миноносец отвалил от набережной.

А на доске кипела битва. Увы, Николай еще в самом начале допустил трагический промах и теперь его белой гвардии приходилось туго. Почти все фигуры еще оставались в игре, но опытный противник так зажал кавторанга, что тому ничего не осталось, как только уйти в глухую оборону. Теперь старлей весьма успешно навязывал кавторангу размен ферзей, но это было смерти подобно, ибо после такого размена исчезала всякая надежда перехватить инициативу. Тут Николаю показалось, что он нашел необычное, хотя и весьма рискованное решение - его ход заставил командира "Добровольца" одобрительно крякнуть и всерьез задуматься. Но радость Николая была недолгой - в несколько ходов старлей не оставил камня на камне от задуманной кавторангом комбинации, правый фланг белых рухнул, погребая под собой ладью, и Николай, смеясь, капитулировал, отказавшись от реванша.

В кают-кампании становилось шумнее и веселее - подходили офицеры, с которыми Маштаков еще не успел познакомиться. Подали легкий ужин, почаевничали. Но больших посиделок устраивать не стали - утром миноносец должен был прийти в Кронштадт, а там всех ждали многочисленные дела. Поэтому спать легли рано, и последнее, что слышал кавторанг перед тем как провалиться в сон - ритмичный перестук машин идущего в ночи миноносца.


ГЛАВА 4



Тихий и ровный гул электромоторов убаюкивал, даря ощущение покоя. Но тут же загрохотало, лязгнуло, ударило по ушам. Из провала адским чертом вынырнуло широченное рыло зарядника и, смирив свой разбег, замерло у открытого затвора двенадцатидюймовой пушки. Рванулся вперед прибойник, долженствующий вбить снаряд в камору, да только никакого снаряда не было. А когда толстенный железный стержень отпрянул назад, задев крышку медного ящика, из того не выпало шелкового картуза[23] с порохом.  Резкие, злые движения стального механизма, долженствующие зарядить изготовленное к бою орудие, пропадали втуне. Впрочем, так и должно было быть.

Два дальше! Шесть вправо! - выкрикнул лейтенант. 

Вновь загудели электродвигатели, башня шевельнулась, начав доворот к цели, но закончить его не успела. Николай резко кивнул, подав знак не сводящему с него глаз кондуктору, тот повернул рубильник, и башня замерла.  Николай повысил голос

- Сильный взрыв, лейтенант тяжело ранен. Пархоменко, принимай командование!

Рослый, широкий в плечах кондуктор с коротким ежиком волос пшеничного цвета, быстро зыркнул на "волею начальства, преставившегося" командира, но теряться не стал:

- Перейти на ручное!

Вызванные из перегрузочного и рабочего отделений матросы, схватившись за розмахи, заработали быстро и споро - башня медленно продолжила вращение. Раздухарившийся Пархоменко продолжил:

- Проверить предохранители! Попов, главная цепь, Сидоренко, вспомогательные!!

Но если Попов "со всех четырех" бросился исполнять приказанное, то второй матрос замер в растерянности. Кондуктор побагровел и, пробормотав под нос что-то эдакое, заорал:

- Вон туды давай, не видишь, ящик взад тебя! Да куда полез, фефела! Правее смотри, правее...

Не выдержал, подскочил сам, распахнул металлическую дверцу - увы, вместо цепи вспомогательного тока на враз побуревшего Пархоменко смотрели какие-то вентили, ветошь и смазка.

Так опозориться перед собственным лейтенантом в присутствии старшего офицера - это нужно было суметь. Кондуктор быстро взглянул в сузившиеся глаза своего командира и, не увидев в них ничего для себя хорошего, совсем было пригорюнился. Его багровое лицо пошло бледными пятнами, обретя сходство с вываленной в муке брюквой. Однако Пархоменко все же взял себя в руки, чем заслужил молчаливое одобрение Николая. Вернувшись на место и проверив показания приборов, кондуктор доложил о готовности к открытию огня.

- Отбой!

- От орудий отойти!

Николай внимательно и во всех подробностях изучил переносицу командира башни и задумчиво произнес:

- Лейтенант, оживайте.

Лейтенант Иванов-третий глубоко вздохнул и одернул китель:

- Пархоменко, ко мне!

А когда ставший совсем белым кондуктор подошел, лейтенант наклонился к нему и полушепотом, дабы матросы не слышали, произнес:

- Пархоменко! Ты когда лево от право отличать научишься, а? Это в старых башнях предохранители вспомогательного тока расположены по правую руку. А в этой башне они СЛЕВА, и если ты мне еще раз такой цирк покажешь - я те сено-солому к рукам прикручу, верблюд астраханский!

Кондуктор тяжело сглотнул, а лейтенант уже вглядывался в показания приборов и говорил вслух

- Та-ак, целик выставил правильно, а прицел...  прицел наврал на одно деление. А скажи-ка мне, Пархоменко, почему ты, чтобы перейти на ручное, не отправил посыльного к противоминному калибру?

- Так ведь... вашскородь... у нас же по упражнению вместо них матросы рабочего и перегрузочного!

- Верно. Но в настоящем-то бою их не позовешь, им своих дел хватит, снаряды с полузарядами внизу кантовать. Надо будет вызывать из плутонгов[24], поэтому в следующий раз обязательно отправь кого-то посыльным. Так, учение закончено, сейчас матчасть повторять будем... А ты, Пархоменко, обязательно с Поповым подработай.

- Дозвольте доложить, вашскородь, он же правильно полез главную цепь проверять...

Иванов-третий тяжело вздохнул.

- Где расположены предохранители главной электроцепи - это он знает. Только не дошел он до распределителя.  Прибило его зарядником первого орудия, понимаешь? Куда он, козел горный, поверх выхода из подачной трубы[25] сунулся? Там же как раз пушка заряжаться должна была. Ну-тко, процитируй-ка мне статью сто двадцать семь "Правил артиллерийской службы" за нумером два?

Кондуктор вытянулся в струнку и отбарабанил:

-  Прежде всего следует перед каждым человеком прогнать близ расположенные механизмы, чтобы он, по незнанию, не подвергся бы опасности. Особенно это важно в отношении...

- Соображаешь. Вот и позанимайся с Поповым дополнительно.

Николай выбрался из башни. Ситуация была решительно абсурдной - за такие "подвиги" на броненосцах кондуктора разжаловали бы в юнги и более к артиллерии на пушечный выстрел не допустили. А здесь - ничего не поделаешь, всем им, от него самого и до последнего матроса приходится учиться заново.

Капитан второго ранга бросил взгляд на титаническое сооружение, внутри которого он только что находился.

Конечно, двенадцатидюймовые пушки были и на старых броненосцах. Но... это были совсем другие пушки! Нет, кое-что общее у них конечно было. Например, затвор - и там и там одного типа, поршневой. Но на старых пушках гидравлика открывала замок четырнадцать секунд, здесь же - электричество выполняло ту же работу всего за четыре. А снаряды? В русско-японскую стреляли облегченными 331,7-килограммовыми снарядами, содержащем всего 5,3 кг взрывчатого вещества. А сейчас бронебойные снаряды в 471 кг, и почти тринадцать килограммов взрывчатки внутри! Да не пироксилин, а тринитротолуол! И это - бронебойные, у фугасных вес взрывчатки и вовсе за шестьдесят килограмм...

Впервые увидев огромные, почти метр с четвертью в длину снаряды, Николай мысленно присвистнул. "Эх, нам бы такое да в Цусиму" - была первая мысль, а вторая: "Наверняка, каждый ветеран, увидев это чудо, подумал то же самое".

Но ладно бы только снаряды. На дредноутах типа "Севастополь" стояли невиданные ранее трехорудийные башни, где каждая пушка способна была делать два выстрела в минуту! В Цусиме раз в полторы минуты стреляли.  Иными стали не только пушки, но и механизмы подачи, охлаждение погребов и прочее, а еще имелось много такого, чего на старых броненосцах и вовсе не было.

Все это было ново, современно, убийственно-эффективно так что сперва Николаю казалось, что он попал в артиллерийский рай. Но имелась у этого рая и оборотная сторона. Ведь было как? Матрос, поступая на флот, проходил обучение на одном из кораблей учебного отряда. Корабли, конечно, в учебке не новые, но их устройство было более-менее сходно с тем, что стояло на вооружении боевых эскадр. Так что матросы прибывали на броненосцы и крейсера флота вполне подготовленными, а там их уже ждали кондукторы, фельдфебели и офицеры, отлично владевшие вверенным им оружием. Поэтому подтянуть новичков не составляло особого труда.

А здесь? Да, тот же Пархоменко - из старослужащих, сколько лет флоту и артиллерии отдал, и Николай ни секунды не сомневался, что старые башни кондуктор знает отлично.Ведь ошибка его в том и заключалась, что полез он туда, где электрокабели на старых двухорудийных башнях стоят. Подвел кондуктора рефлекс, отработанные до автоматизма действия - за что ж его ругать-то? А сколько времени нужно, чтобы кондуктор старые рефлексы забыл и с новой башней освоился? Вот то-то и оно. Офицер, конечно, должен его учить, какие разговоры, да только что сделаешь, если и командиры свои башни сами впервые видят?

Хотя тут у лейтенантов имелось преимущество перед Николаем - их-то на линкор пораньше назначали, было хоть немного времени с устройством башен ознакомиться, чертежи полистать, да и во время сдачи-приемки тут наверняка куча инженеров находилось, учили, всегда подсказать могли, если непонятно что-то. А Николай прибыл с опозданием, и о новом оружии, выходит, знал даже меньше собственных подчиненных.

Да и просто знать - мало. Нужно еще до автоматизма отработать действия на всякий, могущий возникнуть случай, нужно добиться слаженной работы десятков человек, обслуживающих башню. А башен таких на линкоре четыре. Поражающая воображение мощь... если находится в умелых руках.  Но сейчас назвать имеющиеся руки умелыми не позволил бы себе даже самый завзятый оптимист.

И ведь башни - это еще не все оружие линкора. Есть еще противоминный калибр - шестнадцать стодвадцатимиллиметровых орудий в восьми плутонгах. Конечно, с ними проще - уж чего-чего, а казематной артиллерии во флоте предостаточно, это людям понятно и знакомо, но учить-то все равно нужно! А дальномерные посты? А управление огнем? Николаю казалось, что, хотя бы с этим ему будет проще, чем с остальным. По слухам, на дредноуты ставили систему Гейслера, каковую кавторанг изучил досконально еще на "Императоре Павле I". Однако же и здесь его ждал сюрприз - Гейслер действительно имелся, но Николай в первый же день обнаружил, что техники устанавливают что-то еще. Как выяснилось - новейшие приборы Поллэна. Даже самое поверхностное знакомство с возможностями новой техники открывало такие перспективы, что захватывало дух, но... это тоже требовало самого пристального изучения! А в сутках всего двадцать четыре часа.

За два года службы на "Павле" Николай привык к тому, что он и его артиллеристы обеспечивают боеспособность корабля - огромный броненосец готов был постоять за себя в любой день и во всякий час. "Севастополь", покамест, был решительно не готов, а понимание того, как много предстоит изучить и сделать, а главное - сколько времени это займет, вгоняло в тоску. Пройдут еще многие и многие месяцы самой интенсивной учебы, прежде чем новейший дредноут станет по-настоящему боеспособным.

"И кем же тогда должен чувствовать себя командир линкора?" - с сочувствием подумал Николай: "Я тут с ума схожу со своей артиллерией. Механики турбины впервые видят. У машинных команд - новые котлы ...  А командир - за всех в ответе".

"Первый после бога", надо сказать, Николаю понравился сразу. Командир, поблагодарив за рапорт, не стал задерживать своего нового старшего артиллерийского офицера, дав ему сутки на то, чтобы пообвыкнуться на новом корабле, быть представленным в кают-компании, да познакомиться хотя бы с частью своих подчиненных. А потом пригласил к себе.

Когда Николай вошел в шикарный командирский салон, Анатолий Иванович Бестужев-Рюмин стоял, заложив руки за спину, около своего письменного стола. Прямо над столом висела наградная золотая сабля, коею каперанг награжден был за доблесть, проявленную в сражении в Желтом море.   А перед столом сидел невысокий человек, по виду - сущий гражданский.

Чуточку мальчишеское лицо, темные волосы с аккуратным пробором, большие глаза, внимательный и чуть дурашливый взгляд из-под густых низко посаженных брови и шикарные, пышные усы.

- Знакомьтесь, господа. Николай Николаевич, представляю Вам капитана второго ранга Маштакова Николая Филипповича, нашего нового старшего артиллерийского офицера. Николай Филиппович, перед Вами - корабельный инженер, полковник Николай Николаевич Кутейников, главный строитель нашего "Севастополя"

Скрепив ритуал знакомства рукопожатием (рука у кораблестроителя оказалась на удивление крепкой) Кутейников произнес басом, которого Николай никак не мог бы ожидать от человека его комплекции

- Тезка, значит... Что же, будем знакомы!

- Я попросил Николая Николаевича помочь Вам войти в курс дел. - продолжил Анатолий Иванович и, заметив недоумение Николая продолжил:

- Конечно, господин Кутейников - очень занятой человек, но все же мы с ним свели знакомство еще в Артуре, где Николай Николаевич виртуозно подвел кессоны "Ретвизану" и "Цесаревичу".

При этих словах маленькие чертики заиграли в уголках глаз корабельного инженера, он с легкой усмешкой, чуть покровительственно прищурился и махнул рукой - какие пустяки, мол, дело-то житейское. Николай же смотрел на него с внезапно проснувшимся уважением - да и как иначе можно было отнестись к ветерану осады Порт-Артура, человеку, придумавшему как отремонтировать подорванные японскими минами броненосцы без постановки в док, которого в Артуре не было!

-  Я понимаю Ваши сложности, Николай Филиппович. Вы не участвовали в приемке артиллерии и, разумеется, не сталкивались ни с чем подобным раньше. Но важность Вашего заведования невозможно переоценить! Поэтому я позволил себе убедить Николая Николаевича помочь Вам -  по старой дружбе, конечно.

- А Вам, дорогой Николай Николаевич, хочу сказать, что и Николай Филиппович, несмотря на юный возраст, успел повоевать, командуя башней шестидюймовых орудий в Цусиме.

- Шестидюймовой? - переспросил Кутейников, и не дожидаясь ответа обратился к кавторангу:

- "Орел"? Или "Олег"?

- "Бородино" - чуть склонив голову, ответил Николай. Кутейников сделался много серьезнее и, не сводя глаз с кавторанга, беззвучно вытянул губы так, будто хотел присвистнуть. Теперь в его взгляде сквозило нешуточное уважение и... понимание? Сочувствие?

- М-да. Ну что же, молодой человек, почту за честь. Давайте не будем отрывать командира от важных дел, пойдемте, да и приступим, пожалуй.

Следующие три недели пролетели в единый миг. Николай изучил расписание учений, составленных его предшественником, и хотя нашел его весьма толковым, все же договорился со старшим офицером о некоторых преобразованиях. Во время занятий, если только не требовалось его присутствия на мостике или в боевой рубке, он всегда находился в башне, плутонге или на дальномерном посту - и таким образом мог оценить, насколько качественно проводят занятия его лейтенанты. С утра и до вечера Николай сбивался с ног, организовывая и проверяя хозяйственные и прочие работы, каковых было предостаточно, посещал занятия с нижними чинами, наблюдал за учениями, вместо послеобеденного отдыха возился с бумажками, разбирая записки и рапорты. Затем частенько собирал своих лейтенантов, гонял их до седьмого пота, натаскивая в управлении стрельбой. А вечером садился за чертежи и схемы, разбираясь в устройстве новейших механизмов, и вот здесь-то помощь Кутейникова оказалась неоценимой. Конечно, Николай Николаевич никак бы не мог постоянно заниматься с кавторангом лично, да и нужды в том особой не было. Но, выполняя просьбу Бестужева-Рюмина, главный строитель убедил помочь самого начальника проектного бюро, которое и проектировало башни "Севастополя". А иногда бывал и сам, так что между двумя Николаями вскоре возникла симпатия, и даже что-то вроде дружбы.

Казалось, что Кутейников знает весь огромный корабль до последней заклепки, он мог дать ответ практически на любой вопрос сходу, практически не задумываясь. Корабельный инженер более всего походил не на главного кораблестроителя, но на любящего отца, который знает все о своем чаде. Он задолго до начала строительства линкора принимал участие в его судьбе, он присутствовал на закладке. Он видел, как вырастал, раздаваясь ввысь и вширь гигантский корпус, как тяжкие бронеплиты крепили его борта, как сияло солнце на четырех огромных винтах, не вкусивших еще соленой стихии моря. Он был повитухой при родах величественного дредноута, когда тот, сойдя со стапеля, впервые вспенил гладь морских вод.

Он был при нем неотлучно и позже, когда палубу корабля украсили тяжкие башни и аккуратные надстройки, борта ощетинились стволами многих орудий, когда вознеслись ввысь стройные мачты и линкор обрел свой неповторимый, рационально-грозный силуэт. И он не просто был, а направлял, указывал, распоряжался и контролировал, создавая и творя могучего исполина, коему предстояло бронированной грудью своей отстаивать интересы Российской Империи на бескрайних морских просторах.

Когда у Николая ум заходил за разум от бесконечных схем и таблиц, Кутейников отодвигал бумаги в сторону, откидывался на спинку кресла и, обрезав кончик сигары и прикурив ее, пускал вверх обязательное колечко табачного дыма. Вечная усмешка куда-то уходила из его глаз, сменяясь душевным теплом, когда он рассказывал Николаю историю проектирования и создания своего линейного корабля.

- Когда его высокопревосходительство Авелан Федор Карлович после Цусимы вынужден был подать в отставку, преемником его должен был стать Бирилев Алексей Алексеевич, адмирал. Да только вот не сложилось, человек предполагает, а Бог располагает: заболел Бирилев сильно, так что пришлось ему в Европы на воды ехать, здоровье поправлять. Вот уж не знаю, каким бы морским министром сделался Бирилев. Как я слышал, адмирал он справный и достойный, но только в министерском кресле нужна особая распорядительность. Ну а Диков Иван Михалыч, дай Бог ему здоровья, что вместо Бирилева назначен был морским министром, этой распорядительностью обладал. Флот встряхнул, системный подход ввел, генеральный штаб учредил, чтоб сперва концепцию придумать и уж под нее корабли строить, а не так как раньше, когда строили без системы и порядка. К тому же и товарища себе подобрал толкового. Походил Иван Константинович в товарищах морского министра, пообвыкся, а когда пришло время Дикову на покой, сам морским министром стал. Хотя было известное беспокойство, что Воеводского поставят. А Григорович, доложу я Вам, Николай Филиппович, это голова! Лучшего министра и желать сложно. Флотское дело знает туго, производство и финансы превзошел, а уж в Госдуме выступает, что твой Цицерон.[26]

Так вот, любезный Николай Филиппович, эта парочка крепко уперлась, чтобы линкоры наши получились в лучшем виде, лучше, чем у других держав. Тут ведь как? Устроили англичане военную революцию со своим "Дредноутом"[27], который в одиночку мог с тремя броненосцами сразиться, ну да то Вы и сами лучше меня знаете. Так что, конечно, сперва проектировали корабль с оглядкой на английский "Дредноут", чтобы такой же был. А морякам и того мало, аппетит-то во время еды приходит: вместо десяти двенадцатидюймовок подавай двенадцать! Скорость в двадцать один узел плоха, давай двадцать три! Бронепояса в десять дюймов недостаточно, даешь двенадцать! А ведь еще три года назад ходили на броненосцах с четырьмя двенадцатидюймовками, на семнадцати узлах, восемью дюймами брони прикрывались и не жаловались. Но вот построили англичане свой "Дредноут" - и понеслась душа в рай...

Сперва хотели в двадцать тысяч тонн уложиться, как у англичан, но не вышло, конечно, с улучшениями-то. Скрепя сердце, дали двадцать три тысячи тонн, а больше ни-ни - экономия. Все равно не получается корабль, хоть плачь.

Начали тогда думать, от чего отказываться, и совсем уже решили броню уменьшить, только тут уже Диков вмешался самолично. И то сказать - для защиты от старых пушек, быть может девяти дюймов брони и достаточно было, а от новейших-то? У нас Обуховский завод эвон что спроектировал, Вы уж извините старика, Николай Филиппович, но в сравнении с тем, что на "Севастополях" стоит, пушки Вашего "Павла" - ерунда, плюнуть и растереть. Вот Диков и сказал, что о будущем думать надо, потому как орудия все сильнее и сильнее становятся, и конца краю этому не видно. А дредноут не на день строится, а на долгие годы, потому картонным быть не должен. В общем, оставили на линкоре двенадцатидюймовую броню[28]. И решили тогда Диков с Григоровичем: флоту нужен такой дредноут, чтобы двенадцать пушек главного калибра имел, и броню двенадцатидюймовую, и чтобы ходить мог 23 узла. А сколько он при этом весить будет, то дело десятое, в бою пушки, скорость и броня нужны, а за экономию на размерах мы всю русско-японскую кровавыми слезами умывались. Будет дороже - значит, так тому и быть, Государь одобрит, с Государственной думой как-нибудь решим вопрос. И ведь решили! Такую программу представили, все по полочкам, какие задачи решать морской силе нужно и сколько и каких кораблей для того потребно. В общем, не устояла Дума перед таким-то напором, выделили деньги, хотя и немалые, надо сказать...

...А как строили! Как строили! До того самые большие броненосцы балтийские, "Андрей" с "Павлом", по восемнадцать с половиной тысяч тонн весу имели. А новые линкоры - все двадцать шесть, и даже больше! Все перестраивать пришлось, новые стапели, новые цеха, мастерские - эх, вот это было дело!

Так говорить Николай Николаевич мог часами, однако ж видя слипающиеся глаза Маштакова, тушил свою неизменную сигару и откланивался.

- Пойду я, Николай Филиппович, а Вы давайте, голубчик, спать. Дел завтра ох как много будет...

В общем, все было прекрасно, если бы не... Трусом Николай не был. Но ожидание дуэли все же беспокоило его, хотя и не мешало вкладывать все силы в любимое дело. По большей части кавторанг даже не помнил о "поединке чести", некогда, да и незачем, слишком много нужно было обдумать и сделать.  Мысль о будущей и неизбежной схватке свила, конечно, себе промозглое гнездышко где-то в глубине души, но Николай, отгородившись делами, не позволял ей часто выползать оттуда.  

Мешало другое - выкраивая время между работой и сном Николай написал и отправил целых четыре письма Валерии, но в ответ не получил ни одного. Такое небрежение и раздражало, и нервировало. Да, Николаю отказали от дома в связи с дуэлью, да, это было правильно, но черкнуть хотя бы пару строчек Валерии Михайловне приличия не воспрещали! За три недели уж хоть одно письмо могло бы дойти, чай не во Владивостоке линкор стоит, а всего лишь в Кронштадте, от Гельсинки всего ничего. А может, все же было письмо от Валерии, да закралась какая-то ошибка в адресе? Впрочем, на душевные метания времени тоже не хватало, однако были ночи, когда Николай не мог заснуть едва ли не до первых петухов...

Впрочем, сколь веревочке не виться, а конец будет. Линейный корабль "Севастополь" завершал все потребные испытания и проверки, что требовали его присутствия в Кронштадте. Как было объявлено в кают-компании, огромный дредноут должен будет вскоре присоединиться к действующему флоту: по распоряжению адмирала, 30 июня "Севастополь" и его брат-близнец "Гангут" должны были бросить якоря на рейде Гельсингфорса. А там уж разберемся и с судом офицерской чести, и с милягой-графом, и с дуэлью, а значит можно будет заглянуть на огонек Валерии...

Но, черт возьми, до тридцатого числа еще целая неделя! Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, а в минутах считать и совсем тошно.

Стоит ли удивляться, что "Баян", входящий в Кронштадт, показался Николаю истинным даром Судьбы? Встреча с князем, старым другом, новости из Гельсинки, а быть может - кто знает - весточка от Валерии?


ГЛАВА 5



Улыбающийся Алексей Павлович встретил старого друга прямо у порога своих апартаментов. Едва Николай успел переступить комингс командирского салона, как его кисть жалобно хрустнула, угодив в узкую, изящную, но неимоверно сильную ладонь его лучшего друга.  Несмотря на свое, отнюдь не богатырское сложение и немного лишнего на талии, в остальном князь Еникеев был жилист и вынослив, а мощь его рук давно вошла в поговорку. Алексей Павлович это знал и силу свою держал под контролем, никогда не позволяя себе причинить боль излишне крепким рукопожатием. Лишь будучи чем-то расстроен или возбужден до крайности, князь мог нарушить это обязательство, но не стоит и говорить, что подобное происходило крайне редко. Однако же произошло, и Николай ощутил противные, липкие щупальца тревоги - случилось что-то нехорошее.

- Какими судьбами, князь?

- Да вот... правая машина застучала, что с ней случилось - одному Посейдону ведомо, так что пойдем на завод.  Пусть господа инженеры разбираются, что там такое с ней - ясным и веселым голосом произнес Алексей Павлович, избегая при этом смотреть Николаю в глаза.

Подхватив кавторанга под руку, князь проследовал с ним к столу, где и усадил гостя, сам же устроился, напротив.

- Выпьешь?

- Да я-то может и не стал бы, но тебе явно не повредит. Что случилось, Алексей? Ты на себя не похож.

Князь крякнул и достал пару чарок с початой бутылкой своего любимого "Фрапэна"

- Неужели так заметно? Николай, за новости, которые я тебе привез, в стародавние времена меня бы посадили на кол.

- Валерия?!

- Тьфу!!! Да все в порядке с твоей дамой, насколько я знаю, живехонька и здоровехонька, чего б ей сделалось-то. Ты вообще о чем-то, кроме своей зазнобы думать в состоянии?

- Могу, конечно.

- Тогда давай за встречу. И... не буду больше ходить вокруг да около. Суд не признает тебя оскорбленным, друг мой, и это просто хуже некуда.

У Николая словно двенадцатидюймовая пушка с плеч свалилась, и он в голос расхохотался. Князь смотрел на него с недоумением.

- Значит, суд решил, что неотесанный моряк унизил бедненькую, невинную овечку Стевен-Штейнгеля? О, времена, о нравы! - кавторанг патетически закатил глаза, сопроводив свои слова маленьким глоточком "Фрапэна".

- Рыдают ангелы, презрев жестокосердность судей! Господи, Алексей, и из-за этой малости у тебя такой похоронный вид? И я и граф знаем о том, что произошло, знаем, чем это должно закончиться. Так какая разница, кто из нас назначит условия дуэли? Ну сам подумай, много ль счастья выбирать откуда стреляться - с пятнадцати шагов, или с двадцати? А такой манер, где шансов выжить не будет у обоих, наш душка-граф не выберет, помяни мое слово. Не будет ни "дуло в дуло"[29] ни "через платок"[30]. Граф хочет устранить меня, это да, но лишь для того, чтобы вернуть расположение Валерии.  Он, возможно, не прочь меня прикончить - но сам-то он хочет остаться в живых!

- Ты даже не понимаешь, до какой степени ты прав, - мрачно ответил Николаю князь:

- Граф Стевен-Штейнгель действительно чертовски хочет жить. Настолько, что он вообще не собирается подвергать свою драгоценную шкуру сколько-нибудь серьезному риску. Николай, ты не будешь стреляться с штабс-ротмистром - чуть отстраненно и как-то механически говорил Алексей Петрович, а затем в его интонациях прорезалось глубочайшее презрение:

- Этот трусливый ублюдок выбрал сабли.

Алексей Павлович не мог не воздать должное кавторангу - Николай не выдал своих чувств ни словом, ни жестом, лишь зрачки слегка расширились, да тугой струной сжались губы. Увы, все что мог сейчас сделать князь для своего друга - это налить ему еще. Что он немедленно и сделал.

 - Я возражал. Говорил, что это не дуэль, а убийство - сводить в бою профессионала сабельного боя и человека, едва ли помнящего с какой стороны нужно браться за клинок. Но ты же знаешь сам, что неумение владеть оружием дуэльный кодекс не волнует, к тому же кто-то разузнал про твое юношеское увлечение фехтованием. В общем... в общем дело такое, друг мой. Официально суд еще не состоялся - не все формальности соблюдены, тебе и графу не зачитали решение, что-то там еще по мелочи. Но графа вызвали по службе в Питер, все знают, что и ты в Кронштадте. Когда Вы оба окажетесь в Гельсинки - одному лишь Богу известно. Потому приговорили так - если будет на то твоя воля, дело может быть отложено до соблюдения всех формальностей. Ты имеешь на это полное право. Но участники суда сочли тебя виновным в ссоре, это решение ими принято, и оно останется неизменным. Если ты не хочешь тянуть, тогда суд считается завершенным, дуэль разрешена и может состояться в любое время по твоему усмотрению.  У законников претензии к тебе и графу не будет.

Николай взял княжескую хрустальную чарочку и согрел ее в ладонях. Не торопясь, поднял на уровень глаз. Рука не дрожала, а коньяк и в самом деле превосходен - в лучах пробившегося через иллюминатор света он казался тягучей квинтэссенцией солнечного тепла. Затем кавторанг поднес чарку к губам. Одновременно вдохнул теплый хмельной аромат и "положил" маленькую капельку изысканного напитка на язык. 

Вкус был изумителен, капля коньяка, казалось, потихоньку разогревала изнутри сама себя - почувствовав, что благородный напиток вот-вот обожжет язык, кавторанг позволил ему скатиться в горло.

- А что по этому поводу думает граф? - спросил Николай.

- Граф, само собой, согласен и считает, что тянуть не нужно. Он, вероятно, уже в столице, и оставил мне адрес своего секунданта. Так что организовать дуэль будет несложно.

- Ну что же..., наверное, он прав - ни к чему оттягивать неизбежное. Я все еще могу рассчитывать на тебя?

- Николай. Я, разумеется, исполню все необходимое. Но! Ты когда в фехтовальном зале был в последний раз, а?

- Давненько.

- Именно что - давненько - вдруг в глазах у князя заплясали маленькие чертики

- А дай-ка я на тебя посмотрю.

- Прямо сейчас, Алексей?

- Почему бы и нет? У тебя нервы играют от таких новостей, хотя по тебе и не видно, и коньячку ты выпил. Так что хуже, чем сейчас у тебя состояние на дуэли точно не будет. Вот и посмотрим, на что ты способен.

Николай против воли улыбнулся

- Алексей, ты решительно невозможен. Я только-только прибыл к тебе в гости, и тут же ты тащишь меня звенеть железом. Что подумают о нас твои офицеры?

- И с каких это пор ты стал обращать внимание на мнение окружающего тебя общества? Неужто госпоже Абзановой удалось открыть тебе глаза, и ты наконец-то заметил, что живешь не на Луне и вокруг тебя есть люди, к мнению которых стоит иногда прислушаться?

Улыбка Николая стала куда более естественной

- И это ты мне говоришь, отец ангарды?

В ответ Алексей Павлович лишь самодовольно улыбнулся.

Все дело в том, что князь Еникеев обожал сабли. Именно так - не интересовался, не ценил и даже не любил - обожал. Решительно непонятно было, как с таким пристрастием Алексей Павлович оказался на флоте, а не в кавалергардах, но факт остается фактом - князь всегда и во всякой ситуации находил место и время для занятий сабельным фехтованием.

До войны это было легко - увы, русские морские офицеры в массе своей отнюдь не помирали на службе. Бывали, конечно, длительные походы, кругосветки и учения, но, в общем, всего этого никогда не было так много, чтобы всерьез помешать хобби Алексея Павловича. Князь изыскал возможности для тренировок даже в японском плену. А вот после возвращения в Россию, господа офицеры, в полном соответствии с заветом Степана Осиповича Макарова, были "в море - дома, на берегу - в гостях". Алексея Павловича, на собственном опыте познавшего, к каким последствиям приводят пробелы в боевой подготовке, такой порядок вполне устраивал.  За исключением одного - в море фехтовать и негде и не с кем. Князь вынужденно мирился с подобным положением дел, страдал молча, а на берегу доводил себя до исступления, пытаясь, как он говорил, "восстановить форму".

Ситуация изменилась, когда Алексея Павловича назначили командовать легендарным "Баяном" - самым знаменитым крейсером балтийского флота.  Построенный незадолго до русско-японской войны во Франции с тем чтобы "нести разведочную службу при эскадре, не переставая в то же время быть боевым судном", "Баян" получился небольшим, изящным, прилично бронированным, хотя и не слишком быстроходным кораблем.  Мощью своей он подавлял любой бронепалубный крейсер, уступая большинству броненосных.

В грянувшей войне корабль проявил себя выше всяческих похвал, став, пожалуй, лучшим крейсером Порт-Артурской эскадры.[31]

Вспомнить хотя бы дело 31 марта 1904 г, когда погиб миноносец "Страшный", нарвавшись на целый дивизион японских дестроеров. Рванувшийся ему на выручку "Баян", выйдя к месту боя, сходу расшугал японскую мелочь, остановился и спустил шлюпки для спасения выживших моряков. Но тут из туманной дымки появились силуэты японских крейсеров. Один, два, три... шесть. Загрохотали орудия.  Рядом с "Баяном" вздыбились фонтаны разрывов, но крейсер не мог дать хода - как было бы тогда поднимать шлюпки? "Баян" оставался на месте до тех пор, пока не были закончены спасательные работы. Лишь дождавшись баркасы со спасателями и спасенными "Баян", весело перестреливаясь с наседающими японскими крейсерами, отступил к Артуру.

Историю дерзкого крейсера едва не прервала японская мина, на которую он случайно наткнулся, возвращаясь после очередного обстрела японских позиций. Но... видно удача тянется к доблести, иначе вряд ли возможно объяснить, почему смертельный заряд не сработал как должно. Вместо того, чтобы проломить громадную дыру, испоганив борт на протяжении многих саженей, "Баян" едва поцарапало, обошлось даже без подтоплений. "Оборонила Царица Небесная!" - говорили матросы и офицеры с ними вполне соглашались.

А затем - бой в Желтом море, когда первая тихоокеанская эскадра попыталась прорваться во Владивосток. Сейчас просторную кают-компанию "Баяна" украшало огромное, во всю стену полотно, запечатлевшее наиболее драматический момент того сражения - прорыв сквозь боевые порядки японских отрядов, когда русские крейсера оказались зажаты с двух сторон. Стоит ли говорить, что головным шел "Баян" и флаг командующего крейсерами контр-адмирала Рейценштейна трепетал на его на фалах?

Десятки снарядов вздымали тонны воды к небесам, и белоснежные султаны медленно оседали в кипящие пучины. А среди водных столбов, осиянные умирающим светом клонящегося на закат солнца, шли вперед русские крейсера, изрыгая огонь и смерть на оба борта. В нескончаемом дыму хорошо видны были разве что языки пламени, рвущиеся из жерл орудий, пробитых бортов и горящих палуб - но и их укутывал пороховой дым и чад пожаров, иной раз совершенно скрывая корабль из вида. И когда дымную пелену, в которой едва угадывался силуэт русского крейсера, разрывали пополам вспышки яростного огня, не сразу и понятно было, дал ли крейсер очередной залп, или же взорвался, получив смертельный удар?

И этот прорыв стал звездным часом "Баяна". Именно его восьмидюймовый снаряд угодил в носовую башню японского броненосного крейсера - флагмана шестого боевого отряда "Якумо".

Чудовищный взрыв подбросил бронированную крышу башни, обрушив ее на ходовую рубку. Пятнадцатиметровый язык пламени прянул в потемневшие небеса, из амбразур полыхнуло огнем, будто сам дьявол в клубах адского жара высунулся из-под палубы японского корабля. Спрессованный взрывом воздух тугой плетью вбивал барабанные перепонки вглубь черепа даже на мостике "Баяна", а уж что творилось   на "Якумо" не хотелось и думать. Окутанный дымом крейсер выкатился из строя, его судьба повисла на волоске, но... несмотря на то, что огневеющую рану рванули новые взрывы (детонировали снаряды на элеваторах подачи боеприпаса) все же ему посчастливилось уцелеть, хотя, конечно, о продолжении боя нельзя было и думать.

Прочие корабли японского шестого отряда не рискнули противостоять русским крейсерам и отступили, прикрыв огнем своего искалеченного флагмана.  Русские вырвались, и дорогу им преграждал один-единственный корабль. Так случилось, что на крейсере японского императорского флота "Сума" еще в начале боя произошла авария в машине. Командир боевого отряда, куда входил этот крейсер, не пожелал связывать себя тихоходом и приказал ему держаться позади своих кораблей, но теперь одинокий "Сума" оказался аккурат по курсу русских крейсеров. Рейценштейн же с курса не сворачивал, направив "Баян" прямо на японский крейсер - и вскоре русские снаряды превратили "Сума"в пылающую развалину. Агония не затянулась и вскоре лишь немногочисленные головы выживших моряков покачивались на волнах там, где "Сума" обрел свой последний приют.

Прорыв под огнем превосходящих сил неприятеля, потопленный "Сума, искалеченный "Якумо" ... Несмотря на то, что получивший большие повреждения "Баян" не имел надежды пройти во Владивосток и вынужден был интернироваться в Сайгоне, его послужной список считался образцовым. Гордый и стремительный силуэт "Баяна" можно было видеть по всей Российской империи - на страницах газет и журналов, на открытках и картинках, популярностью "Баян" уступал разве что "Варягу", но больше - никому. Служить на этом крейсере было большой честью, а уж командовать..., впрочем, Николай всегда считал, что назначение князем заслужено.

Конечно же, образцовая служба и порядки, заведенные первым командиром героического крейсера, а ныне вице-адмиралом Виреном Робертом Николаевичем приобрели характер традиций и соблюдались неукоснительно. Один из таких обычаев зародился из того, что крейсер всегда должен был быть готов поднять адмиральский флаг - в Порт-Артуре "Баян" считался флагманским кораблем эскадры крейсеров, хотя часто действовал как обычный крейсер, водительствуемый лишь своим командиром.

На крейсере имелись адмиральские апартаменты - не только салон, но и большая адмиральская столовая и это помимо офицерской кают-компании. Согласно традиции, адмиральские помещения содержались в готовности принять командующего в любой момент, чтобы даже морскому министру не стыдно было поселиться в них, взойди он на корабль.  И вот эту-то традицию князь Еникеев решился оспорить.

Он отписал на имя командующего балтийским флотом следующие соображения: в войну "Баян" был лучшим крейсером артурской эскадры, но сейчас он - старейший в бригаде. И понятно, что флагманским кораблем "Баяну" уже не быть никогда.

Но крейсер невелик размером и тесноват - особенно после того, как установили дополнительную восьмидюймовую палубную пушку. И потому капитан первого ранга князь Еникеев покорнейше испросил разрешения перестроить адмиральский салон и столовую по своему усмотрению.  

Как всегда, в таких случаях, завязалась оживленная переписка, но в конце концов князь все же смог отвоевать адмиральские апартаменты под свои нужды. Из столовой решено было сделать помещение для прооперированных раненных и ухода за ними - дело благое, но как наилучшим способом оборудовать такое помещение? Очевидно, что оно не должно быть загромождено мебелью, ведь на пол предстоит укладывать носилки с пострадавшими. А потому адмиральская столовая опустела, только вдоль стен оставлены были шкафы для медикаментов и прочего медицинского материала. 

Вот так на крейсере появилось большое и, в общем-то пустующее помещение - так почему бы на невоенное время не приспособить его для чего-то интересного и полезного, например - под фехтовальный зал? Тут правда возникла другая проблема - как бы ни был он хорош, а только быть ему бесполезным, если заниматься в нем некому. Но князь и тут проявил макиавеллевское коварство. Неизвестно, сколько ящиков "Фрапэна" споил Алексей Павлович офицерам штаба, но теперь преимущество при зачислении на "Баян имели те офицеры, кто хорошо фехтовал, или хотя бы проявлял стремление научиться этому делу.

Адмирал, когда узнал об этом самоуправстве князя, хохотал до слез. Штаб привычно съежился в ожидании громов и молний, но в этот раз обошлось без шпицрутенов - фон Эссен и сам любил пошутить с комплектованием экипажей. С легкой руки адмирала на миноносце "Бдительный" служили офицеры исключительно с фамилией "Петров", на "Бурный" собрал Ивановых...  А над муками лейтенанта Курочкина с "Лихого", которому Эссен в командиры назначил старлея Куроедова сочувственно веселилась половина Балтфлота. Так что "мушкетерство" князя Еникеева сошло ему с рук, а за переделанным в "медицинский" фехтовальный зал помещением закрепилось прозвище "Ангарда". Именно туда сейчас и отправились Николай с Алексеем Павловичем.

Менее чем через полчаса князь, с бесстрастным, но совершенно каменным лицом, снова разливал коньяк по чаркам. Говорить, в сущности, было не о чем.  Николай сливал поединок после пятого-шестого удара, и то лишь тогда, когда уходил в глухую защиту, а любая его попытка атаковать приводила к немедленной "гибели".

- Может, потребуешь изменить оружие, Николай? Такое право у тебя есть.

- Толку-то. Взять отвод я могу только один раз. Ну, граф сменяет сабли на шпаги и что? Шпагу я вообще в руках не держал.

- М-да.  - князь смотрел на Николая и в глазах его плескалось...переполняло то, чему кавторанг не мог подобрать никакого названия.

- Слушай, а может... Ну сломай себе что-нибудь, попросишь замену, а я...

- Алексей!!!

- Извини.

Пауза, молчание...Князь ахнул кулаком по столу.

- Но что-то же можно сделать!

- Все так плохо?

- Честно? Хуже некуда. Я знаю графа, видел, как он фехтует. И, не буду врать, мне самому опасно выходить против него. Но у меня все же есть шанс, а вот у тебя...

- Ладно, ясно. Ну давай, за удачу

- Она тебе понадобится.

Разговор явно не клеился, но что тут можно было сделать? Николай буквально выжал из князя обещание исполнить обязанности секунданта и организовать дуэль в самое ближайшее время. И откланялся - ему физически больно было видеть мучения друга.

До встречи с князем Николай совершенно не комплексовал по поводу грядущего поединка. Дуэль среди офицеров были не только разрешённой, но в определенных случаях даже обязательной, и попытка уклониться от нее каралась отставкой. "Душу - Богу, жизнь - Отечеству, честь - никому!" Но... да, дуэльный кодекс допускал три вида оружия - пистолеты, сабли и шпаги, однако же общепринятым способом решать вопросы чести были именно пистолеты.  За двадцать лет, прошедших со времен издания правил об офицерских дуэлях, таковых было более трех сотен - но холодное оружие было выбрано лишь трижды!

Николай и думать не мог, что его вопросы чести будут решаться иным способом, нежели парой древних огнестрелов.  Да только, выходит, напрасно - граф переиграл его, и что теперь оставалось делать?

Полагая неизбежной схватку на пистолетах, Николай не задумывался особо о ее результатах. Согласно все тому же кодексу, дуэлировать полагалось на незнакомом и не пристрелянном оружии, с которым даже мастер пулевой стрельбы легко мог дать маху. И это давало шанс даже неважному стрелку: если ты не совсем уж лопух, то по большому счету все решат удача и Бог.

Иное дело - хладная сталь, тут все зависело от искусства боя, но вот его-то Николаю явно не хватало. Капитан второго ранга кое-что смыслил в саблях, но... не против такого врага.

Впрочем, что толку плакать по убежавшему молоку? Разве можно укорять себя в том, что недостаточно времени уделял сабельному бою? Ведь Николай никогда не стремился стать великим фехтовальщиком, это не было его призванием и профессией, а всего лишь развлечением и хобби. Нельзя подстелить соломку во всяком месте, где можно упасть. Да и законы подлости никто не отменял - будь даже Николай великим мастером клинка, кто мог бы гарантировать что его не вызовет на дуэль первоклассный стрелок? И все его фехтовальное искусство оказалось бы тогда бесполезным. Упрекать себя в неготовности к поединку было просто глупо: так сложились обстоятельства и нужно было принять это, как данность.

Разъездной катер доставил кавторанга на линкор и Николай вернулся в свою каюту. Скинул туфли и китель. Ужинать не хотелось, да и поздновато уже, а вот немного выпить, на сон грядущий, пожалуй, было можно. И куда там Кузяков, стервец, запропастился?

- Здесь я Вашскородь.

Николай удивленно взглянул на вытянувшегося в струнку вестового. Неужели он произнес свою мысль вслух? Однако, нервишки-то пошаливают...

- Вот что, голубчик, расстарайся-ка мне пару пивка похолоднее, да побыстрее - завалюсь я сегодня баиньки пораньше.

К тому моменту, как добывший пива Кузяков постучался в дверь каюты кавторанга, Николай успел переодеться, открыть иллюминатор, а теперь неспешно и обстоятельно завершал процесс наполнения трубки любимым своим британским табаком. Сопроводив первую затяжку добрым глотком "Шиттовского", Николай откинулся на спинку мягчайшего кресла... Такой роскоши как мягкое кресло, кстати, в его каюте на "Павле" не водилось.

И вдруг то, что французы называют "déjà vu" накрыло кавторанга с головой.  

Как и тогда, Николай был влюблен. Как и тогда, Николай получил назначение на новейший корабль, чем был несказанно горд. Как и тогда, его ожидала встреча с врагом, куда более умелым, чем он сам, и хотя на сей раз оружием станут не пушки, а сабли, но уклониться от боя невозможно, а шансы на победу призрачны.

И еще кое-что роднило чувства того давнишнего мичмана, уходящего в поход к далеким японским берегам и умудренного опытом кавторанга, прихлебывающего сейчас белопенное пиво и созерцающего закат сквозь сизый дымок "кэпстена".  Во-первых, ощущение того, что смерть, великая нищенка, опять бродит где-то рядом, а во-вторых...тот мичман так и не смог почувствовать броненосец, на котором шел в бой, своим домом. Могло быть так, что в грядущем сражении броненосец пойдет ко дну, и мичман погибнет вместе с ним. Или что мичман будет убит, а броненосец уцелеет, или же мичман останется жить, а броненосец погибнет.  В любом из этих случаев кораблю и человеку предстояло расставание.  

Сейчас дредноуту ничего не грозило, но шансов сохранить за собой должность и эту каюту у Николая почти не было - даже если он не погибнет, а будет тяжело ранен на дуэли, дредноут не будет ждать его выздоровления. В мире неспокойно, линкор должно срочно ввести в строй, так что на "Севастополь" будет направлен другой старший артиллерист. Почему-то мысли о том, что Николаю почти наверняка предстоит покинуть прекрасный боевой корабль, царапали душу даже сильнее, чем возможная гибель на дуэли.

А впрочем...  маленький шанс сохранить текущее статус-кво у него все же есть. Николай не стал говорить об этом князю - засмеял бы, или счел кавторанга сумасшедшим. Но все же, но все же...  Уже когда Николай засыпал, укрывшись легким одеялом, в голову пришла мысль, что, пожалуй, шансов у него будет все же поболее, чем у русской эскадры в Цусиме.

Или нет?


ГЛАВА 6



Руки и спина казались совершенно ватными, и наоборот - в ноги и затылок словно кто-то щедро плеснул свинца. Усталость, неразлучная спутница, искательно глянула в глаза, обняла за ноющие плечи и тихо шепнула: "Зачем ты здесь? Вспомни, какая мягкая кушетка в твоей каюте, приляг, расслабься, ни о чем не думай..."

Все это вздор. Даже утром, даже если хорошо спал, что случалось с ним не слишком часто, все равно приходилось вставать совершенно утомленным и разбитым. Усталость давно стала неизбывной, и преодолевать ее удавалось только за счет кипучей, бившей через край энергии, коей некогда отличался адмирал.  Только вот ее источник давно иссяк. Энергичный и сильный лидер исчез, словно растворившись в водах Атлантики и Индийского океана - изо дня в день, по капле. Но эскадра нуждалась в стальной воле, ведущей ее на восток, и если таковой в наличии не имелось, ее следовало хотя бы изобразить.  Только где было взять на это силы?

Адмирал находил их в ярости. Часто испытывая приступы бешеной злобы, он не изливал свой гнев на подчиненных ему офицеров, но и не противился ему, используя злую силу на преодоление охватившей его апатии. Гнев толкал его вперед, заставляя, как и встарь, обращать внимание на каждую мелочь, позволяя мучить экипажи вверенных ему кораблей нескончаемыми учениями и работами. Чтобы темное пламя ярости, полыхавшее в нем, не слабело, он скормил ему по кусочкам собственную душу, специально растравляя в себе обиды и боль. Он знал, куда ведет этот путь и понимал, что в самом лучшем случае, даже если ему суждено уцелеть, он останется лишь выгоревшей дотла оболочкой некогда сильного и любившего жизнь человека. Но что ему с того? В глазах своего окружения он оставался энергичным, уверенным в себе воином и командиром, за которым стоит идти в огонь и воду. Только это и имело значение.

Адмирал не срывался на собственных подчиненных. Но эмоции, в коих черпал он силы, никак нельзя было скрыть от людей, с которыми он находился бок о бок месяцами. Он видел, как избегают его офицеры, читал в их глазах не только верность и повиновение, но и страх.  Только что было делать? Уж лучше пусть боятся, чем видят на мостике безвольную амебу в адмиральских эполетах. На нем был долг, который он не мог исполнить, но адмирал бессилен изменить что-либо, а в том, что так вышло, была и его вина.

Злость привычно толкнулась в виски. Будь прокляты эти умники из-под адмиралтейского шпица, снарядившие и отправившие в бой эскадру, не имевшую надежды одержать верх над неприятелем! Будь прокляты те, кто настоял на скорейшем выходе кораблей, не дав им, как следует, совместной подготовки и артиллерийских учений! "На помощь первой тихоокеанской идете, выручать наших в Артуре", говорили они и в этом как-будто был какой-то смысл - объединившись, эскадры смогли бы пересчитать шпангоуты броненосцам микадо. Да что там, он и сам так думал. Но куда было гнать, после того как корабли первой тихоокеанской задохнулись в ловушке Порт-Артура?! Вместо того, чтобы отозвать обратно вторую тихоокеанскую эскадру, которую вел адмирал, ее "усилили" третьей "эскадрой", под командованием Небогатова - старинный броненосец "Николай I", ровесник эпохи броненосных таранов, и три броненосца береговой обороны учебно-артиллерийского отряда - каждый размером меньше крейсера и с вполовину расстрелянными орудиями.

Но и тут оставалась еще надежда на то, что корабли второй эскадры бросят якорь где-нибудь в Камрани, дождутся и встретят бронепаноптикум Небогатова, и...  останутся на месте. Готовая к походу и бою эскадра, об истинной боевой ценности которой японцы не догадываются, могла бы стать грозным аргументом дипломатических баталий, а под угрозой генерального сражения, которое могло склонить чашу весов на сторону Российской империи, не грех было заключить с микадо приемлемый мир. 

Пустое.

Когда его корабли бросили якорь у Мадагаскара и стало известно о гибели Порт-Артурской эскадры, многократно обращался адмирал в Петербург, объясняя, что четыре негодных к эскадренному бою корабля не увеличат его мощи.  Что с медлительными "самотопами" Небогатова пройти во Владивосток будет много сложнее, чем без оных.  В ответ он получил недвусмысленное указание - задачей вверенных ему сил является, отнюдь не прорыв во Владивосток, но овладение Японским морем!  Адмирал писал: "С имеющимися в моем распоряжении силами не имею надежды восстановить преобладающее положение на море. Моя единственно возможная задача -- пройти во Владивосток с наилучшими судами и, базируясь на него, действовать на сообщения неприятеля". Это был тот максимум, который он мог еще сделать. А от него требовали победы в генеральном сражении!

Получив эту телеграмму, адмирал едва смог сохранить бесстрастное выражение лица.

- Ступайте, голубчик, я сам напишу ответ, -  сказал он лейтенанту, ведавшему секретной перепиской, но видать в голосе прозвучало что-то такое, что заставило молодого офицера ретироваться едва ли не бегом...

...И тут же в стену адмиральского салона ахнул, расколовшись на части, тяжелый морской бинокль.

Горячая, всепобеждающая ярость захлестнула адмирала с головой. Большинство лучших его броненосцев были едва закончены постройкой, не сплаваны, и хотя артиллерийские учения велись до самого выхода из Либавы, этого было мало, совсем мало! А ведь он сам, сам настаивал на том, чтобы вывести эскадру пораньше! Ему казалось, еще был шанс прийти на выручку своим в Артуре...

А если и нет, встать на Мадагаскаре, дождаться аргентинских крейсеров, покупка которых должна была вот-вот состояться, да парохода "Иртыш", который должен был доставить второй комплект снарядов на эскадру. Тогда можно было и сплаваться, обучиться совместному маневрированию, еще подтянуть комендоров. Но кто же знал, что вместо снарядов "Иртыш" доставит лишь уголь, а вместо новейших кораблей, построенных для Аргентины и Чили в Европе, адмирал получит "самотопы" Небогатова?!

Должен был знать. Ведь не первый год служил Отечеству, ведь знал, как делаются дела под адмиралтейским шпицем, мог догадаться, что ничего хорошего не будет - но не внял голосу предчувствий. А когда понял, то...растерялся.

Честь моряка и адмирала требовала вести флот вперед, хотя бы и в последний бой, ведь мертвые сраму не имут. Но что толку с его чести, если результатом такой битвы станет разгром и проигрыш войны? Совесть кричала о том, что нужно сознаться, объявить на весь мир о недееспособности эскадры. Тогда, конечно, его карьера была бы окончена, а история заклеймит его трусом и предателем. Однако люди, вверенные его командованию, останутся живы, корабли - целы. Но что если он сгустил краски? Что, если Хейхатиро Того[32] вдруг допустит какую-нибудь фатальную ошибку?  Что, если у него все же есть какие-то шансы, которых он пока не разглядел? Ведь тогда он действительно будет предателем, не оправдавшим доверия Государя Императора, дальневосточной армии и всего русского народа!

Адмирал разрывался между честью и совестью. Едва ли не впервые в жизни он не знал, как ему следует поступить.  И вместо того, чтобы сделать какой-то выбор, смалодушничал, отложил решение на потом, в надежде на то, что в Петербурге все же одумаются, отзовут эскадру, не бросят тысячи моряков на убой.  

И за эту слабость, за неспособность принять какое-то решение, адмирал ненавидел самого себя. У него всякая вина была виновата, так почему он должен судить себя менее строго, чем паркетных адмиралтейств-мерзавцев?!

Петербург не одумался.

Адмирал знал, с каким страшным врагом предстояло ему схватиться. Еще будучи начальником Главного Морского штаба, он начал сбор информации о том, как сражаются японцы и даже позднее, уже получив под командование вторую тихоокеанскую эскадру не оставил этой привычки. Он сумел добиться рапортов командиров кораблей, участвовавших в сражении в Желтом море, когда первая тихоокеанская предприняла-таки попытку прорваться во Владивосток. И когда адмирал читал этих рапортов, его волосы вставали дыбом от ужаса.

С точки зрения довоенных требований, русская эскадра стреляла не слишком хорошо, но и не так, чтобы совсем плохо. Но на каждый нашедший свою цель русский снаряд комендоры Хейхатиро Того отвечали тремя! 

А ведь адмирал отлично знал старое присловье: "Врет как очевидец". Он знал, что дыры от японских снарядов, поразивших русские корабли, пересчитаны точно.  Понимал и то, что доклады о попаданиях в броненосцы Того, вероятно, изрядно преувеличены, потому как в бою всегда кажется, что враг получил больше, чем на самом деле. Тогда выходит, что на каждое русское попадание приходилось где четыре, а где и все пять японских?! А ведь Того явно не сидит сложа руки в ожидании его эскадры, он наверняка школит своих комендоров, шлифуя их мастерство до полного совершенства...

Адмирал взялся за подготовку своих артиллеристов всерьез с самой Либавы. И сейчас, первые же артиллерийские стрельбы, учиненные во время "Великого Мадагаскарского Стояния" показали, что его усилия не пропали даром и вторая тихоокеанская стреляет получше первой. Впрочем, фитили все равно получили все, на критику адмирал никогда не скупился. Да, комендоры обучены неплохо, но для того, чтобы сражаться с японцами, нужно было стать лучше, намного лучше! И адмирал не давал своим отдыха, устроив Большие Маневры с эволюциями и стрельбой: в упражнениях израсходовали все учебные болванки, которые были на его кораблях. Получалось неплохо, но адмирал оставался недоволен, хоть и он теперь видел свет в конце тоннеля - после того, как придет и будет израсходован второй комплект учебных снарядов, его корабли должны были стрелять так, как никто и никогда не стрелял в русском флоте, и, быть может, даже получше японцев.

А потом пришел "Иртыш" и выяснилось, что никаких других снарядов, кроме тех, что имелись на кораблях эскадры нет. И не будет. Потому что какому-то идиоту подумалось, что лучше отправить второй комплект во Владивосток, куда поездом они придут в целости, а на корабликах-то, паче чаяния, и утопнуть ведь могут!

На кораблях погружен был полный боекомплект и двадцать процентов сверху, а практических снарядов не оставалось совершенно.

Упражнения комендоров без стрельбы были полезны, но всерьез повысить качество огня не могли. Конечно, проводили стволиковые стрельбы - когда в пушку крупного калибра устанавливался малокалиберный орудийный ствол и выстрел производился малым снарядом. Потом, глядя на попадания и с поправкой на разную баллистику пушек, прикидывали результат. Адмирал никогда не доверял стволиковым стрельбам, почитая их малоэффективным чудачеством, но что ему еще оставалось делать? При помощи рабочих с плавмастерской "Камчатка", удалось снять и приспособить для таких стрельб немало сорокасемимиллиметровых пукалок, украшавших боевые марсы и мостики броненосцев и крейсеров. Стрельбы проводились постоянно - с тем, чтобы многим количеством добиться хоть какого-то качества.

Когда эскадра прибыла в Камрань, адмирал отправил свой последний протест в Санкт-Петербург, в тайной надежде на то, что его наконец услышат. Увы - инструкции оставались все теми же. От адмирала и вверенной ему эскадры ждали чуда.

Адмирал объявил общий сбор командиров броненосцев и крейсеров.

- Нас ждет битва - без обиняков начал он

- Мы немало упражнялись в маневрировании. Успехи налицо. Если по выходе из Либавы, корабли наши представляли страшную опасность для самих себя, так и норовя пропороть борт соседу при простейшем перестроении, то теперь мы можем идти кильватерной колонной и делать повороты последовательно, не боясь потерять при этом половину эскадры. - сарказма в его голосе было столько, что его можно было бы мазать на хлеб вместо масла

- Что до артиллеристов - им повезло меньше. Или нам с ними повезло меньше - как посмотреть. После стрельб у Мадагаскара, глядя на которые надорвала от смеха животики вся рыба в бухте Носси-бэ, возможности погонять комендоров как следует почти не было, за исключением нашего беспримерного сотрясения воздуха мелким калибром. А нас ждет умелый и опытный враг. И потому - сообщаю Вам, что после двухдневной подготовки мы проведем двухнедельные артиллерийские учения. Время у нас есть - Небогатов раньше не подтянется, а уйти без него нам не дадут. Вопросы?

- Ваше превосходительство, а чем же мы будем стрелять-то целых две недели? - раздался голос командира "Осляби", капитана первого ранга Бэра.

Сардоническая улыбка заиграла на адмиральских устах

- Для того, чтобы напомнить нашим артиллеристам с какой стороны должно заряжать орудие, мне ничего не жалко. А потому приказываю, для нужд объявленных мною учений использовать...

Адмирал не мог удержаться от интригующей паузы

- Двадцать пять процентов штатного боеприпаса к орудиям.

Это было... настолько неслыханно, что привыкшие к субординации офицеры загомонили, как первокурсники морского корпуса

- Как?

- Стволы расстреляем!

- Чем же нам потом воевать-то?!  

- Чем воевать?! Потом?!! - адмиральский рык перекрыл все голоса:

- Не будет никакого "потом"! Государь император повелел нам овладеть Японским морем! А это значит, что у нас есть два варианта - или мы тайно прокрадемся во Владивосток, а уж оттуда дадим генеральное сражение японскому флоту, или же Того перехватит нас и мы примем бой где-нибудь около Японии. Хоть так, хоть эдак - нас ждет генеральное сражение с броненосцами микадо.

- И чем бы оно ни кончилось, корабли наши будут сильно повреждены, а отремонтироваться во Владивостоке не выйдет - нет там ни мастерских, ни доков, ни рабочего люда в достатке. Потому, чем бы ни закончилось сражение, оно будет решающим, определит исход войны на море, а следующего не будет.  Значит, беречь снаряды незачем - лучше уж к бою подготовиться получше.

Офицеры потрясенно молчали.

Две недели окрестности Камранга оглашал гром артиллерийской стрельбы - над водой звуки разносятся далеко. Стреляли, разбирали ошибки, чинили щиты, снова стреляли. Адмирал не был удовлетворен результатами, молча согласившись со случайно подслушанной им фразой старшего артиллерийского офицера "Суворова", лейтенанта Владимирского:

-  Девять женщин за месяц дитя не родят.

Адмирал грустно усмехнулся невеселой шутке, но распекать офицера не стал. Петр Владимирович, конечно, был прав - обучение комендоров дело долгое и последовательное, тут кавалерийским наскоком много не добьешься. Но все же стреляли заметно лучше, чем в Носси-бэ и куда лучше, чем в Либаве. У адмирала даже зародилась надежда, в которой он вряд ли мог сознаться себе сам: нет, не победить, но хотя бы уберечь эскадру от разгрома в бою, пройти во Владивосток, хотя бы и с потерей нескольких броненосцев. В то, что эскадре удастся пройти во Владивосток совершенно без боя, адмирал не верил. Хейхатиро Того располагал сотнями разведчиков - миноносцы, вспомогательные крейсера, авизо[33], транспорты и мелкие суда, вплоть до совсем малых каботажников и даже джонок. Все они могли надежно перекрыть любые пути русской эскадры. И потому адмирал, не мудрствуя лукаво, повел свои корабли самым кратчайшим путем, через Цусимский пролив.

Тигру в пасть сунулись под вечер. Ночь прошла спокойно, однако с половины пятого утра характер японских радиограмм резко изменился. Похоже было, что японцы передавали какое-то сообщение на север, с корабля на корабль. Неужели все же обнаружили? Подозрение стало уверенностью, когда без четверти семь обнаружили смутный силуэт какого-то судна, вскоре опознанного - примерно на 50 кабельтовых справа от колонны русских броненосцев шел "Идзуми" - маленький, древний и тихоходный японский крейсерок. Все же самураи странные люди - зачем было отправлять почти на верную смерть одинокий кораблик, неспособный ни за себя постоять, ни уйти от русских крейсеров? В том, что главных сил японцев поблизости нет, адмирал был уверен - корабли Хейхатиро Того пользовались радио вовсю, а на русских кораблях внимательно слушали эфир. Опытный радиотелеграфист по силе сигнала сможет определить расстояние до передающей радиостанции - но пока на русских кораблях не слышали ничего похожего на переговоры большой эскадры.

Адмирал задумался. С одной стороны, следовало поберечь силы - крейсеров у него немного, а хороших и вовсе два: "Олег" да "Аврора". С ними в крейсерском отряде числились старички "Мономах" и "Донской", жутко тихоходные, хоть и с современной полученной по модернизации артиллерией. Из разведочного отряда только "Светлана" была еще ничего, "Алмаз" - яхта, с десятком мелкокалиберных пушек, "Урал" - просто вооруженный лайнер.  При броненосцах адмирал оставил "Изумруд" и "Жемчуг" - небольшие, быстроходные и вполне современные, но очень уж слабые артиллерией крейсера, на которых хорошо вражеские миноносцы гонять, но вот с тем, что покрупнее лучше не связываться.

Крейсерскому отряду предстояло защищать транспорты, поддержать его могла разве что "Светлана", а навалятся на эти пять крейсеров все вражеские бронепалубники, числом побольше дюжины. У японцев, конечно, тоже старья навалом, но, когда воюешь вдвоем-втроем против одного, это не так страшно. Поэтому, с одной стороны, крейсера следовало беречь, а с другой... Экипажи измучены долгим переходом и ожиданием, перенапряжены, и раскатать сейчас японца, пусть маленького и слабого, но зато на глазах всей эскадры - какой это будет радостью, как поднимет боевой дух! А он в бою не последнее дело...

Погода была той еще мерзостью - резкий, порывистый ветер гнал с севера крупную зыбь, а горизонт таял в серой мгле. "Идзуми" удалось рассмотреть с пяти миль, а в семи милях спокойно могли пройти все двенадцать броненосных кораблей Того и Камимуры, и с русской эскадры их бы не заметили. Тут и там густился туман, сокращая и без того малую видимость почти до нуля.   Что, если "Идзуми" - лишь головной крейсер, а там, в свинцовой мгле таится целая эскадра?

Но тут доложили - по другому борту сигнальщикам удалось различить "Мацусиму", кажется, "Чин-Иен". Дальше были там еще силуэты, опознать которые не удалось. Это шел отряд старых кораблей японцев, куда входил и "Идзуми"

- Заблудился он, что ли? - ни к кому, конкретно не обращаясь и глядя на "Идзуми" весело спросил командир "Суворова" Игнациус.

Похоже на то. Скорее всего "Идзуми" шел в одиночку, быть может - в дозоре, а при попытке сблизиться со своим отрядом обнаружил, что на его пути оказалась вся русская эскадра. Адмирал решился:

- Крейсерскому и разведочному отряду - атаковать "Идзуми"! - коротко распорядился он

Атаковали и раскатали, ввиду всей эскадры, и крики "Ура!" долго перекатывались с корабля на корабль. Но адмирал, вспоминая эту "победу" кривился, как от сильнейшей изжоги.

Крейсера Энквиста проскочили под кормой замыкающего "Нахимова" и рванулись вдогон японцу - но только "Олег" и "Аврора", потому что "Донской" и "Мономах" безнадежно отстали. С разведочного отряда приказ адмирала разобрали только на "Светлане", но и на ней чего-то замешкались, повернули на противника не сразу. На "Идзуми", завидев догоняющие его два больших крейсера, попытались ускориться, рванули вперед, насилуя машины и выбрасывая из труб клубы черного дыма. Однако продолжали двигаться параллельно основным силам русских. Это адмирал оценил - кто бы там ни командовал японским крейсером, в мужестве ему не откажешь, он до последнего хотел удерживать русскую эскадру в поле зрения.

С "Олега" начали пристрелку, давшую недолеты, "Идзуми" ответил. Расстояние быстро сокращалось и вот... на баке "Олега" распустились пламенеющие лепестки разрыва. Второе попадание. Третье... А "Идзуми" все еще шел невредимым.  Наконец-то наперерез японскому крейсеру выкатилась "Светлана", отчаянно сигналя ничего не замечавшему "Уралу" и окуталась дымом выстрелов. Только теперь, похоже, на "Урале" поняли, что происходит нечто необычное. 

"Идзуми", видя что дела его совсем плохи, наконец-то отвернул от эскадры, и открыл огонь на оба борта по "Олегу" и "Светлане". Русские крейсера еще довернули, сокращая дистанцию, наконец-то пошли попадания. Но даже сейчас "Идзуми" умудрялся успешно огрызаться, и несмотря на то, что по нему стреляли уже три крейсера, ни терять ход ни тонуть пока не собирался. Еще один снаряд ударил в борт "Олега", корма "Светланы" окуталась дымом взрыва!

- Сигнальте на "Жемчуг", пусть поможет - буркнул адмирал.

Как это ни удивительно, ситуация роковым образом поменялась, когда в бой вступил "Урал". Открыв огонь, он сразу же добился попадания в боевую рубку "Идзуми", отчего японский крейсер будто потерял управление, зарыскал на курсе, сбивая наводку собственным комендорам. Это позволило "Олегу" и "Авроре" подойти еще ближе, и тут уж для японского крейсера было все кончено.

На броненосцах гремело "Ура!", адмирал, пытаясь сохранить невозмутимое лицо, грязно матерился вполголоса. 

- Вчетвером едва-едва уделали недомерка, и сами притом пострадали немало!

Остальные японские корабли слева в бой не сунулись, и это было правильно - их дело наблюдать, а не лезть в баталию с броненосцами неприятеля. Вопрос о том, не послать ли на них крейсера отпал сам собой - по "Идзуми" было ясно, что если даже Энквисту и удастся добиться успеха, то большой кровью, которая пока была не нужна. А ко времени, когда "Олег", "Аврора" и прочие, покончив с вражеским крейсером, вернулись на свои места в строю, к японцам подошло подкрепление - быстроходные "Читосе", "Кассаги", "Ниитака" и "Отова", кроме того, проступили силуэты "Хасидате" и, кажется, "Акицусима". Итого - восемь крейсеров и старый броненосец. Энквисту это не по зубам, даже если поддержать его всеми прочими крейсерами эскадры, но, быть может, имеет смысл бросить в бой главные силы? Даже не считая "самотопов" Небогатова, сведенных адмиралом в третий броненосный отряд, семь броненосцев и броненосный крейсер, которые он сам вывел из Либавы, вполне могли бы раздавить идущих слева японцев. Быстроходные "собачки", конечно, убегут.  Но "Чин-Иен" и три "Мацусимы" имеют хода не больше русских броненосцев, так что...

Но для того, чтобы бросить в бой главные силы, следует сменить походный порядок на боевой, сбить из двух походных колонн одну, а потому адмирал скомандовал перестроение.

Правая колонна главных сил - первый и второй броненосные отряды увеличили скорость с девяти до одиннадцати узлов, медленно обгоняя идущие в левой колонне "самотопы" третьего боевого отряда. Когда расстояние между ними стало достаточным - на фалах взвились сигнальные флаги, и корабли Небогатова вступили в кильватер шедшему последним "Нахимову". Теперь все двенадцать русских броненосных кораблей шли одной колонной и были готовы к бою. Как раз доложились радиотелеграфисты - удалось расслышать переговоры главных сил Объединенного флота Того. Японцы очень неосмотрительно добавляли ко всякой радиограмме название корабля, с которого она была дана, шифровать же почитали нужным только текст. Таким образом, корабль, давший радиотелеграмму, назывался сам, по силе сигнала можно было определить расстояние до него, а география цусимского пролива давала направление - Того мог быть только впереди и нигде больше. И был он покамест весьма далеко, даже со всякими скидками на неточность "радиотелеграфического дальномера", в ближайшие два часа его ждать не приходилось.

Адмирал отправил крейсера назад, прикрывать плетущиеся в хвосте колонны транспорты, а сам взял чуть левее, с тем чтобы сократить дистанцию до врага. После потопления "Идзуми", напряженная атмосфера в боевой рубке разрядилась и сейчас офицеры штаба откровенно зубоскалили: наверное, впервые в морской истории огромные и тяжелые броненосцы главных сил пытались "тихо и незаметно" подкрасться к легким вражеским крейсерам. Это почти удалось, но, когда дистанция сократилась до 39 кабельтов, японский флагман начал что-то сигналить. Ждать больше было нельзя, и "Князь Суворов" рявкнул передней башней шестидюймовых орудий. Тут же вспышки выстрелов изукрасили левые борта русских броненосцев.

Японцы не приняли боя. Их комендоры, конечно, ответили огнем, но крейсера немедленно исполнили поворот "все вдруг" на 90 градусов влево - развернувшись кормой к опоясанной вспышками залпов колонне русских броненосцев, японские крейсера дали "самый полный вперед" и быстро разорвали дистанцию. Что, впрочем, не спасло "Чин-Иен" от большой плюхи - когда корабль почти полностью скрылся в серой туманной мгле, неожиданно корма его во все стороны полыхнула пламенем. Что в него попало, и какие повреждения он получил было неведомо, но фейерверк вышел знатный. Настроение поднялось еще выше - офицеры с жаром спорили, кто именно достал старый японский корабль и к каким последствиям это привело. Сошлись лишь в одном, что пинок под зад вражина получил отменный. Как будто наблюдались и другие попадания в японские крейсера, но на этот счет что-либо, определенное сказать было трудно.

Японцы отступили, но не ушли, их практически не было видно. Но похоже на то, что с их стороны видимость все же была лучше - то и дело вдалеке мелькали неясные силуэты, видать крейсера все же продолжали наблюдение за русской эскадрой.

Какое-то время так и продолжалось. В одиннадцать двадцать с "Суворова" приказано было: "команде обедать посменно". Самое время - в ближайшие полтора часа броненосцы Того не ожидались, зато потом станет жарко. Тогда Бог весть, когда удастся перекусить, да и удастся ли?

Адмиралу кусок не лез в глотку. Утреннее дело встряхнуло, вырвав из лап болезненной апатии, к которой он был склонен последнее время, но адреналин уже выветрился из крови без остатка, и возбуждение спало, уступив место привычной усталости. Ему удалось поднять настроение экипажам и это неплохо, но где-то впереди ждали своего часа главные силы Того - с ними дело будет совсем другим. Он вновь вызвал радиотелеграфистов и уточнил расстояние до флагмана Хейхатиро Того - броненосца "Микаса"[34].

Судя по всему, японский флотоводец не спешил русским навстречу. Он, вероятно, решил ожидать русских в узости между островами Цусима и Окиносима. Это было разумно. Лучшим способом разбить флот врага считалась "палочка над Т" - охват головы вражеской колонны, когда она, следуя перпендикулярно вашему строю, утыкается прямо в его середину. Флотоводец, выполнивший этот маневр, получал огромное преимущество. Все его корабли будут вести бой полным бортом, концентрируя огонь на головном корабле врага и тем самым быстро выбивая один вражеский корабль за другим. В то же время у неприятеля часть кораблей в хвосте колонны оказывалась слишком далеко, чтобы сражаться, а тем, кто все же сможет стрелять по противнику, наполовину закроют обзор собственные, впередиидущие корабли. "Палочка над Т" почти гарантировала разгром вражеского флота, но в открытом море, где противник не имел ограничения в маневре, ее не так-то легко было "поставить". Иное дело - форсирование узостей. Тут японский адмирал, установивший наблюдение за русскими кораблями, знал о них все - курс, скорость, дистанцию. И, зная это, легко мог в нужное время перегородить пролив своими кораблями так, чтобы русские головные уткнулись прямо в центр японского строя. Если же русские сами развернулись бы строем фронта поперек - что ж, извещенный об том японский адмирал мог бросить свои корабли вдоль пролива так, чтобы обрушить массированный огонь на один из флангов русского фронта. И помешать этому, в общем-то было нельзя. Адмирал немало поломал голову, пытаясь придумать какое-то противодействие, но не выдумал ничего и в конце концов пришел к выводу, что решать придется на месте.

В 12.05 эскадра довернула к NO 23. Курс - на Владивосток! Радиотелеграфисты сообщили, что главные силы японцев совсем неподалеку, контакта можно ожидать в ближайший час. Ну а их крейсера и так продолжали болтаться поодаль.

В 12.20 прямо по курсу обнаружилась широченная полоса густого тумана.

- Превосходно - буркнул адмирал

- Сейчас войдем в эту муть и будем в ней, как слепые, пока не уткнемся прямо во фронт Того.

Но что можно было сделать? Развернуть главные силы эскадры строем фронта адмирал не рискнул. Слишком велик шанс, что пока эскадра блуждает в тумане, японцы обрушатся на фланг, где пойдут "самотопы" Небогатова и раскатают их в тонкий блин еще до того, как основные силы сообразят, что вообще происходит. Если же туман рассеется, задача для японцев еще и упростится. С другой стороны, идти и дальше кильватерной колонной - самый верный способ подставиться под "палочку над "Т"" и разгром.

В конце концов, адмирал принял половинчатое решение. Первый броненосный отряд, четыре лучших броненосца эскадры - "Князь Суворов",

"Император Александр III", "Бородино" и "Орел" он приказал развернуть так, чтобы эти корабли вместе с флагманским броненосцем второго броненосного отряда (точнее - большим броненосным крейсером) "Ослябя" образовали единый фронт. Остальные корабли должны были и дальше следовать в кильватер "Ослябе". Если японцы развернут свои силы во фронт поперек пролива, адмирал сможет встретить их огнем пяти своих лучших кораблей. Если Того бросить часть своих сил, например отряд Камимуры во фланг русской эскадре - что же, там их встретит не только музей "самотопов", по попущению Господнему поименованный третьим броненосным отрядом, но и вся мощь второго броненосного - "Ослябя", два старых, но крепких броненосца "Наварин" и "Сисой Великий" и броненосный крейсер "Адмирал Нахимов". Этого будет вполне достаточно, чтобы обломать зубы шести броненосным крейсерам Камимуры. Но если Того бросит все свои силы на второй и третий броненосные отряды - останется только петь отходную... Только что тут еще-то придумать можно?

Адмирал отдал необходимые распоряжения.

Пошло перестроение. Вначале как будто все шло хорошо - флагманский "Князь Суворов" повернул вправо, за ним, как по ниточке, ворочали "Император Александр III", "Бородино" и "Орел". Теперь следовало завершить маневр - поворот "все вдруг" на прежний курс, и фронт будет образован. Но... На "Александре", следовавшем за "Суворовым" не разобрали сигнала, решив, что ворочать нужно не "все вдруг", а последовательно, ну а на "Бородино" и "Орле", которые начали было выполнять маневр правильно, вообразили, что ошиблись, и бросились вослед "Александру". В результате, вместо строя фронта, главные силы русской эскадры оказались в двух параллельных кильватерных колоннах - первый броненосный отряд в правой, второй и третий отряды - соответственно в левой. Адмирал в бессильной ярости созерцал происходящее, офицеры притихли. Да и было с чего - запороть несложное, в общем, перестроение практически ввиду неприятеля! 

- Пока нашему табору ничто не угрожало, нам еще удавались хотя бы простейшие маневры - ни к кому конкретно не обращаясь, промолвил адмирал:

- Но стоило только заслышать, что японцы рядом - пошли кто в лес, кто по дрова. Передайте "Александру" мое полное неудовольствие!

Неожиданно туман кончился, и эскадра вышла на "чистую воду".  Оказавшиеся неподалеку японские крейсера, как видно пытавшиеся пересечь курс русских кораблей, (но зачем? неужто думали набросать мин?!) шарахнулись в сторону. 

В боевой рубке - тишина. Вот-вот покажутся броненосцы Того, а эскадра не в боевом строю. Старшие флаг-офицеры нет-нет, да и поглядывали на адмирала - какие будут распоряжения?

- А никаких, - злорадно сообщил адмирал:

- Пусть японцы поломают голову, за каким это рожном мы перестроились в две колонны, и как мы в них собрались воевать.  Мне, кстати, и самому это безумно интересно.

А с другой стороны, подумал адмирал, обратное перестроение в одну колонну займет не менее двадцати пяти минут. Даст ли нам Того это время?

- Передайте первому броненосному отряду - механикам быть готовыми дать полный ход!

В 13.20 справа по курсу показались главные силы японского флота, шедшие не более чем на 7-8 узлах.

Почти тут же они начали ворочать вправо, на пересечение курса русской эскадры. Интересно, зачем? Чего хочет Того? Готовится ставить "палочку над "Т""? В этом, как будто был смысл - к тому моменту, как русские корабли перестроятся в боевой порядок, они как раз уткнутся в центр японского строя. А если...

И тут детали головоломки, которую безуспешно пытался сложить адмирал, неожиданно пришли в движение и встали на место, обрисовав решение - четкую картину завязки боя.

- Первому отряду, держать ход четырнадцать узлов!

- Четырнадцать, Ваше превосходительство? - переспросил Игнациус. И немудрено - до этого, опасаясь поломки машин, адмирал никогда не приказывал ходить быстрее одиннадцати.

- Четырнадцать!

Того видит сейчас идущие на 9 узлах две колонны русских. И он ждет, что мы вот-вот начнем перестроение. Но если вместо того, чтобы пытаться слить две колонны в одну, просто ускорить правую колонну, первый броненосный отряд, чтобы он выдвинулся вперед? У Того сейчас отвратительный ракурс для наблюдения, он скорее всего не заметит этого.  Он будет думать, что мы все еще не начали перестроения, что нам все еще требуется почти полчаса для того, чтобы выстроиться в боевой порядок. И как только он увидит, что мы не успеем, что мы упустили отпущенное нам время, он перейдет на левую сторону и рванется нам навстречу. Он обрушится на нашу левую колонну, на второй и третий броненосные отряды, которые, конечно же, станут легкой добычей его броненосцам! Он нанесет удар всей мощью Объединенного флота по части наших сил, когда четыре броненосца первого отряда не могут поддержать своих огнем - и все, победа, можно считать, будет у японцев в кармане![35]

Вот только нашим, принявшим строй уступа отрядам, понадобится для перестроения как бы ни вдвое меньше времени, чем полагает японский адмирал. И Того, рванувшись вперед, увидит не старые броненосцы второго и "самотопы" третьего отрядов, а грозную боевую линию, ведомую четверкой лучших броненосцев Российской империи. Что тогда ему делать? Продолжать сходиться на встречных курсах? Но у Того только четыре настоящих броненосца, остальные восемь - пусть большие, пусть быстроходные, но все же только броненосные крейсера, их защита слаба и не удержит двенадцатидюймовые снаряды русских кораблей. Мы же в хлам измочалим его арьергард!

Громады броненосцев первого отряда медленно, но верно набирали ход. Пятнадцатитысячетонный броненосец - не орловский жеребец, способный с места в карьер рвануть скорой рысью. Но первый отряд все же обгонял левую колонну, флагман которой, "Ослябя", оставался теперь позади. Купятся ли японцы на нашу приманку? Все решат минуты, если броненосцы Того рванутся вперед, стремясь быстрее занять позицию слева от русской эскадры - значит купились, если же нет... А если нет, выходит, что все равно нас ждет "палочка над "Т"", но черт побери, мы хотя бы попытались!

Адмирал опускал тяжелый цейссовский бинокль лишь тогда, когда совсем затекала рука, но он не пропустил того момента, когда "Микаса" рванул как пришпоренный, выбросив из труб клубы черного дыма. За ним, ускоряясь, покатились вперед остальные японские броненосные корабли. Неужто?!

На фалах "Суворова" взвился сигнал: "Второму отряду вступить в кильватер первому отряду"

Адмирал ухмыльнулся. После перехода едва законченных постройкой и не прошедших полного цикла испытаний новейших броненосцев из Либавы до Цусимы, им опасно было давать четырнадцать узлов. Бог знает, что могло бы произойти с машинами. Но риск себя оправдал, машины не подвели. Адмирал ясно видел, что "Ослябя", даже сбросив скорость, едва-едва успевает пойти в кильватер "Орлу". Если бы адмирал скомандовал обычный, одиннадцатиузловый ход, первый отряд не успел бы выдвинуться достаточно далеко и броненосцам второго отряда, чтобы присоединиться к первому, пришлось бы ломать строй или даже вовсе останавливаться. Вместо кильватерной колонны получился бы привычный адмиральскому глазу, но совершенно недопустимый сейчас бардак.

Адмирал видел, как корабли Объединенного флота перешли на левую сторону его строя, вот "Микаса" довернул влево - теперь эскадры сближались почти на тридцати узлах. Но русские корабли уже завершали перестроение, интересно, когда же это заметит японский командующий?

Заметил, кажется. На "Микасе" подняли какой-то сигнал и... Японский флагман начал разворот влево, "последовательно", ложась на обратный курс!

Того не распознал уготованную ему ловушку, а теперь пришла пора платить, и адмирал надеялся взять с японцев хорошую цену. Особого выбора, впрочем, у японского командующего теперь не было. Он мог бы пойти вперед, расходясь с русской эскадрой на контркурсах, подставив тем самым свои слабозащищенные броненосные крейсера под удар многочисленных десяти- и двенадцатидюймовых пушек русских броненосцев, что грозило японцам неминуемой гибелью. Или же отворачивать, но как? Поворот "все вдруг" в пределах досягаемости русских орудий был чрезвычайно опасен уже хотя бы тем, что Того рисковал вовсе утратить управление боем. Оставался только поворот последовательно, что Того и исполнил, но...  Но это означало, что в течении долгих пятнадцати минут японские корабли будут проходить последовательно одну и ту же точку поворота, и пристрелявшись по ней, русские смогут обрушить град снарядов на каждый проходящий сквозь нее корабль. А у японцев смогут воевать только уже прошедшие поворот корабли, они же будут мешать тем, кто еще только идет к повороту...

Стрелки хронометра показали 13.47

- Дистанция?

- Тридцать кабельтов, Ваше превосходительство![36]

Адмирал сорвал с головы фуражку, размашисто, истово перекрестился

- Бить по головному!!! Огонь!

"Микаса" только заканчивал разворот, когда загремели первые залпы русских пушек.

Адмирал внимательно смотрел на маневры японского флагмана. Все же умен Хейхатиро Того, ох, как умен! С одной стороны, конечно, попал японский адмирал впросак, чего тут говорить.  А с другой...  Четверть часа преимущество будет за русскими. Но так ли велико это преимущество, как могло казаться? Слишком остер курсовой угол на японские броненосцы. По "Микасе" пока могут наводить пять-шесть русских кораблей, но сейчас, после разворота, японский флагман идет на пересечение курса русской эскадры, так что в скором времени стрелять по нему смогут только два-три идущих впереди броненосца и то не из всех орудий.  "Самотопы" третьего отряда и вовсе, наверное, не могут вести огня - слишком далеко. А потом японцы завершат разворот и... и все же получат свою "палочку над "Т"", хоть и немного скособоченную. Тогда ничто не сможет спасти эскадру от разгрома. Вопрос лишь в том, смогут ли русские артиллеристы вмазать за четверть часа японцам так, чтобы решить исход боя? Четыре броненосца первого отряда, набрав четырнадцатиузловую скорость, неудержимо накатывались сейчас на петлю, в которую завязался строй японских кораблей.

Броненосцы Фёлькерзама и Небогатова не поспевали за первым отрядом. Адмирал стремился подойти к японцам как можно ближе, дабы дать лучшие условия своим артиллеристам, но не разорвать при этом строй. Нужно было, не теряя управления эскадрой, дать всем двенадцати русским кораблям обрушить на врага максимум огня.

 Ни в Мадагаскаре, ни в Камрани он и не мечтал отработать эскадренную стрельбу так, чтобы его броненосцы могли бы слаженно бить по одной цели - куда там! Счастье, что хоть индивидуальную стрельбу подтянули, и то хлеб. Зная это, адмирал вбивал в головы своих подчиненных:

 - В бою свято блюдете мои указания, стреляете в того, на кого укажу. Но! Мне некогда будет тыкать пальцем каждому кораблю, в кого ему стрелять. Поэтому мои сигналы скажут вам приоритетную цель. При-о-ри-тет-ну-ю! А не единственную. Это значит, что по возможности следует бить по указанному мною японцу, но если его плохо видно, или еще что-то - не швыряйте снаряды напрасно. Бейте тогда броненосец или крейсер, которого Вы видите хорошо и сможете поразить. Вы сами должны принять такое решение и бить по тому японцу, который ближе всего к Вам, или которому Вы можете нанести максимальные повреждения - упрекать за это не буду. 

И, похоже, все-таки вбил. Видно было, что вокруг японского головного, "Микасы" падает немало снарядов, но еще большее их количество обрушивается в точку поворота, которую последовательно проходят японские корабли. Не видно было только одного - попаданий... от которых уже вовсю сотрясался "Князь Суворов".

Японцы открыли огонь на пару минут позднее, но теперь каждый их корабль, проходя точку поворота, препоясывался вспышками выстрелов и окутывался клубами дыма. Все больше и больше японских пушек били по русским кораблям, сначала шли недолеты... перелеты... а потом первое попадание взметнуло столб воющего пламени неподалеку от первой трубы "Суворова".  И дальше удары японских снарядов следовали один за другим.

Четверть часа истаяли, забрав с собой вспыхнувшую было надежду.  Оба японских отряда, составлявших главные силы, завершили разворот, но русской артиллерии так и не удалось выбить ни одного корабля. Четыре броненосца и два броненосных крейсера Того и шесть броненосных крейсеров Камимуры, выстроившись в линии, обрушили на русских лавину... Но что это?

У Камимуры в строю не шесть, а только пять кораблей. "Асама", вывалившись из строя и имея крен на левый борт, начал описывать короткую циркуляцию, словно собака, стремящаяся поймать свой собственный хвост. Да неужто?!!

Черта ли увидишь сквозь неширокие прорези боевой рубки? Адмирал не утерпел и, не слушая взволнованных возгласов, выскочил на мостик.

Первый боевой отряд Того уже подрезал курс русских и "палочка над "Т"" японскому командующему все же удалась. Броненосные крейсера Камимуры заканчивали разворот, но сейчас по ним била почти вся эскадра, так что японцам нужно было срочно уносить ноги. Уж слишком близко подпустили они к себе русские броненосцы. Адмирал обернулся, чтобы бросить взгляд на колонну своих главных сил  - и застыл, не в силах оторвать глаз от открывшейся ему картины.

Вид "Князя Суворова" более всего напоминал уголок ада, где всюду правили бал разрушение и смерть. Некогда чистая, отдраенная палуба завалена была горящими обломками, дальномерные и сигнальные посты сметены, кормовая рубка пробита, а вокруг нее валялось что-то, до боли напоминающее бездыханные тела. Огонь тут и там рвался наружу, глодая остатки надстроек, лееры сорваны, с переломанных рей свисали остатки такелажа. У ближайших пожарных кранов никого не было и лишь кровавые разводы на палубе служили мрачным указателем судьбы их расчетов. Броненосец еще не был разбит, его башни изрыгали огонь, но разрывы японских снарядов сотрясали его один за другим.

Видно было, что "Александр III" и "Бородино" также получили попадания, но серьезных повреждений они, кажется, не имели. А вот над "Ослябей" поднимался черный дым - флагману второго отряда досталось крепко. Адмирал, казалось, уловил расчет японцев - они выцеливали флагманов, концентрируя на них огонь и лишь изредка отвлекаясь на прочих. Всякие надежды на лучший исход, если они и были у адмирала, развеялись по ветру. Если японцы смогли нанести столько ущерба, пока преимущество позиции было у русской эскадры, что же они сотворят с нами сейчас?!

Адмирал опустил глаза и вздрогнул - рядом лежал труп сигнального кондуктора, и он едва не стоял в луже темной крови. Принимать решение нужно было немедля, японцы зажимали в стальные тиски голову русской колонны, но что можно было сделать?

Прямо идти нельзя - раскатают. Взять правее, и лечь на курс, параллельный японскому? А толку? Японцы впереди, они все равно будут наседать на броненосцы первого отряда, расстреливая их по очереди. И ничего с этим не сделать, скорость Объединенного флота выше и раз уж они вышли в позицию "палочки над "Т"", теперь их оттуда не стряхнешь. Но если... Адмирал ринулся в боевую рубку.

По обе стороны от штурвала лежали тела.

- Берсенев и рулевой кондуктор, - ответил на невысказанный вопрос Игнациус:

- Наповал.

Боль кольнула сердце. Адмирал уважал и ценил своего флагманского артиллериста, хоть и не упускал случая пройтись по его заведованию, но сейчас на скорбь не было времени.

Решение было простым и эффектным, хоть от его последствий хотелось выть в голос. Идти вперед не имело смысла - японские корабли, заняв позицию "палочки над "Т"" играючи сокрушили бы русскую эскадру. Поворот направо тоже мало что давал. Но вот поворот налево...

С одной стороны, казалось, что адмирал поставит свою эскадру в те же условия, в которых четверть часа тому назад был японский флот. Теперь уже русские броненосцы должны были последовательно проходить одну и ту же точку, и японские комендоры получали все те преимущества, которыми до того пользовались русские артиллеристы. Вроде бы так, да не совсем. В начале боя Того вынужден был отвернуть прочь, так что русские броненосцы приближались к точке поворота его кораблей, теперь же японские корабли уходили от точки поворота русской эскадры, разрывая дистанцию. Зато адмирал, ворочая свою эскадру влево, и пройдя под кормой Объединенного флота, сам ставил "палочку над "Т"" броненосным крейсерам Камимуры. Головной "Князь Суворов" должен был разойтись не далее, как в пятнадцати кабельтовых с концевым японской колонны "Ивате", к тому же курс русских броненосцев проходил теперь мимо подбитой "Асамы". Это станет Via Dolorosa[37] русской эскадры - сперва надо идти почти в лоб на линию крейсеров Камимуры, а в это время Того повернет первый боевой отряд влево и зажмет русскую эскадру между островом Цусима и строем своих броненосцев. Выхода не будет. Но выхода нет и сейчас, а так... Так будет шанс заставить японцев заплатить настоящую цену за их грядущую победу.

- Поворот три румба влево!

Хейхатиро Того не разочаровал адмирала. Как только на "Микасе" заметили новый курс русской эскадры, японские броненосцы тут же покатились влево. Адмирал проведет свой флот под кормой колонны Камимуры - и тут же на "Суворов" обрушится шквал бортового огня шести лучших японских кораблей. Что ж, семи смертям не бывать...

Уже не на чем было поднять сигнал "Бить по концевому", но адмирал рассчитывал на то, что его командиры сумеют сложить два и два. В бой вступали доселе молчавшие башни правого борта, вбивая во врага и море вокруг него десятки тяжелых снарядов. Страшные, озаряемые огнем нескончаемых попаданий силуэты русских броненосцев надвинулись, целясь оттоптать пламенеющим своим сапогом хвост колонны замешкавшегося японского адмирала. Платя сразу и за все, за гибель "Варяга" и "Рюрика", за первую тихоокеанскую эскадру и за падение Порт-Артура, за все потери и неудачи этой злосчастной войны и за грядущий японский триумф, они всаживали снаряд за снарядом в "Асаму" и "Ивате". С грохотом ломалось железо, и над обреченными русскими и японскими кораблями в голос выл исхлестанный плетьми неукротимого пламени ветер.

Бестрепетно шли вперед русские моряки, не прося пощады, но и не давая ее никому, щедро выстилая свой смертный путь телами японских воинов.  Вот перевернулся "Асама", не в силах более сопротивляться нарастающему крену, осел на корму, да так и тонул "Ивате", сотрясаемый многочисленными внутренними взрывами. А затем "Суворов" пересек курс уходящих от него на всех парах крейсеров Камимуры, и вышел прямо под дула всех шести кораблей первого боевого отряда Того. Горизонт прянул в лицо адмиралу вакханалией адского пламени.

"Палочка над "Т"" была, наконец, поставлена.

 "Суворову" оставалось жить совсем немного, но адмирал не собирался терять ни секунды отпущенного ему времени. Ложиться на параллельный курс было бессмысленно, отступать - некуда и незачем. Оставалось только одно - снова атаковать, идя прямо на противника. Конечно, его флагману конец, но быть может "Суворов" сможет гибелью своей проложить путь идущей за ним эскадре?!  

Адмирал отдал приказ и груда пылающего металла, в которую превратился его флагманский броненосец, в последний раз изменила курс и двинулась прямо на противника.

И вдруг... вся усталость, страшное бремя ответственности, неподъемным грузом давившее на плечи осыпались невесомой трухой и адмирал, впервые за много месяцев вздохнул полной грудью. 

Не о чем стало волноваться и переживать - больше от него не зависело ничего.  Он сделал все, что мог и вышло не так уж плохо. Пусть те, кто идет следом, сделают больше, если сумеют. Адмирал вознес молитву Господу за всех кто, остался верным долгу перед Государем и Отчизной, кто бестрепетно шел за ним от Либавы до Цусимы.

Казалось избитая, окровавленная, пылающая и закопченная линия русских кораблей исторгла слитный стон, когда "Суворов" выкатился из строя, не в силах больше вести за собой эскадру. Рванулся вперед "Жемчуг", в тщетной попытке спасти, снять уцелевших, но поздно - от очередного удара детонировал погреб правой носовой шестидюймовой башни. Страшный взрыв потряс флагман, пламя поднялось выше уровня давно уже рухнувших дымовых труб, а затем клубы пара и дыма укутали обреченный корабль.

Но все же скупая Судьба напоследок расщедрилась, вручив адмиралу свой прощальный дар. Броненосцы Того изуродовали до неузнаваемости "Суворова", и не было живого места на идущем за ним "Александре". Но русские уже почти прорвались, готовясь проскочить под кормой первого отряда Объединенного флота и допустить этого Хейхатиро Того никак не мог. Вновь взвились сигналы на фалах "Микасы" и японская эскадра синхронно развернулась "все вдруг", обгоняя русские корабли. Идея проста - временно разорвать дистанцию, отойти, а чуть позже вновь обрушиться на голову русской колонны. Но в момент поворота головные русские броненосцы отделяло от японцев не больше двадцати - двадцати пяти кабельтов, а на таком расстоянии русским бронебойным снарядам не было преград.

Триста тридцать килограмм закаленной стали проломили броню кормовой двенадцатидюймовой установки "Фудзи": и тут же детонировал пироксилин, хлестнув раскаленными осколками по казенникам орудий, людям и пороховым зарядам. В башне корабля всегда изрядно пороху - шелковые картузы, бывает, рвутся, тогда их уже нельзя использовать по назначению. Но комендорам не всегда есть время спустить в подбашенные отделения рваные картузы, а уж о том, чтобы подметать просыпавшийся порох и речи идти не может. "Фудзи" уже час вел интенсивный бой, так что просыпавшегося пороху было изрядно. Теперь же все это вспыхнуло, куски пороха огненными брызгами прянули во все стороны, достигли погребов...

Страшный взрыв разбросал куски брони и стволы могучих орудий уткнулись в палубу. Огромный столб пламени рванулся на десятки метров вверх. Несколько минут "Фудзи" быстро садился кормой, а затем вдруг резко повалился на левый борт и перевернулся. Все закончилось очень быстро, корма ушла под воду, нос задрался, и почти стоймя ушел в пучину.

Адмирал видел гибель "Фудзи" до самого конца, и глаза его пылали еле сдерживаемым торжеством. А затем... страшный удар потряс боевую рубку "Суворова", что-то сильно толкнуло адмирала, и внезапно мир вокруг него изменился.

Адмирал замер, оглушенный тишиной: звуки битвы, растворились в серой хмари подступившего небытия. Он тряхнул головой, но предметы и вещи расплывались, словно стремясь избегнуть взыскующего адмиральского взора. Что случилось? Кто все эти люди вокруг? Почему они лежат в таких странных позах? Откуда здесь огонь, и почему так жарко? Что такое липкое течет по лицу, отчего намок китель? Но вдруг пелена упала с адмиральских глаз, и корабельная сталь перестала быть преградой его взору.  Он видел огонь, затопивший его корабль, его взгляд пронзал толщу морских вод, различая мягкое, уютное дно...

- Идем! - ревели языки всепобеждающего пламени

- Идем! - тихо шептали свинцовые волны

А затем к адмиралу склонилось прекрасное женское лицо, и он залюбовался его точеными чертами. Мягкая рука обвила его шею, как же хорошо... только плечи пронзило могильным холодом.

- Идем! - ласково шепнули полные, цвета спелой вишни губы.

Зиновий Петрович Рожественский посмотрел во тьму, плескавшуюся в пустых глазницах незнакомки.

И широко, счастливо улыбнулся.[38]


ГЛАВА 7



- И приснится же эдакая дрянь! - пробурчал себе под нос Николай, сопроводив сие глубокомысленное замечание доброй затяжкой душистого английского "Кэпстена".

В самом деле, если раньше сны о Цусиме возвращали кавторанга в его же собственные воспоминания, то сегодня впервые ему привиделось совершенно другое - как будто дух его встал за плечом командующего русской эскадрой, да еще и чувствовал все мысли погибшего адмирала. Николай ни на йоту не верил в спиритизм, оттого было интересно - что же на самом деле ощущал тогда Зиновий Петрович, а что домыслило за него спящее сознание кавторанга Маштакова?  Впрочем, все это не более чем досужие размышления, ответа на которые никогда не будет. Адмирал, не оставивший свой флагман, спал вечным сном на дне Корейского пролива, не оставив после себя никаких дневников или записей.

Удивительна была масштабность батальных полотен, привидевшихся Николаю - сам-то он, хоть и участвовал в сражении, но видел немногое и уж точно ничего такого, что снилось ему сегодня. Он командовал одной из шестидюймовых башен правого борта и просидел в ней, ничего толком не разглядев, всю завязку боя. Он не мог наблюдать гибели "Асамы", сосредоточившись на стрельбе по "Ивате", но вид осевшего на корму по самую верхнюю палубу японского броненосного крейсера, по которому он вел огонь, остался одним из немногих радостных воспоминаний давно отгремевшей битвы. 

К сожалению, на этом хорошие воспоминания заканчивались. Следующее, что увидел Николай - гибель "Князя Суворова", превращенного огнем японцев в огневеющую руину.  Его изломанные очертания, еле различимые в клубах иссиня-черного дыма, сильный взрыв... Огромный, охваченный огнем корпус повалился на правый борт, перевернулся и быстро ушел в пучину.

Эскадру повел вперед "Александр III", но ему и до того уже прилично досталось, а передышек японцы не давали.

Ненадолго отступившие корабли Того вновь обрушились на голову русской колонны, и поделать с этим было уже ничего нельзя. Теперь корабли Объединенного флота, пользуясь превосходящей скоростью, появлялись впереди эскадры и сосредотачивали свой огонь на головных русских броненосцах, разрывая дистанцию всякий раз, как только создавалась угроза попасть под концентрированный огонь русских кораблей. Это была беспроигрышная тактика - медленно, но верно японцы выбивали один русский броненосец за другим. К вечеру эскадра потеряла "Александра III", следующий за ним "Бородино", на котором находился Николай, оказался совершенно избитым, а почти вся его артиллерия была приведена к молчанию. Досталось и последнему из четверки броненосцев первого отряда - "Орлу", но его повреждения не были фатальными и боеспособности корабль не потерял. То же можно было сказать и о флагмане второго отряда "Ослябе", хотя корабль и прилично сел носом. Контр-адмирал Фёлькерзам[39] сперва порывался выйти в голову колонны, чтобы вести эскадру - но из-за принятой воды "Ослябя" сильно отяжелел и не мог развить полного хода. Неугомонный Дмитрий Густавович попытался пересесть на крейсер "Изумруд", с тем, чтобы тот доставил его на головной броненосец, но сделать этого не удалось.

В сумерках дуэль бронированных гигантов завершилась, однако теперь над русской эскадрой нависла новая угроза - в сгущающемся мраке, со всех сторон скользили многочисленные и смертоносные силуэты японских миноносцев. Они были не слишком опасны днем, когда тяжелому кораблю несложно отогнать узкие и собранные, казалось, из одних только машин и торпедных труб кораблики. Но в темноте они обретали способность губить самые большие броненосцы.

Фёлькерзам наконец-то вывел "Ослябю" в головные и теперь вовсю командовал эскадрой, да только что ему было делать? Спасти от вражеских миноносцев могла только удача и вера в то, что впотьмах курсы русских броненосцев разойдутся с японскими флотилиями: но шансов ускользнуть от десятков быстроходных кораблей не было.  Они знают, что русская эскадра идет во Владивосток и не пропустят ни пяди морского пространства, перекроют все пути...

И в этом Фёлькерзам увидел свой шанс. Вместо того, чтобы идти во Владивосток, на север, Дмитрий Густавович повел избитую эскадру на юг и провел ночь, маневрируя на малом ходу между островами Ики и Окиносима. Искать его там командирам японских миноносных флотилий не пришло в голову, но был в этом маневре и другой расчет.

Фёлькерзам понимал, что хотя "по очкам" русские выиграли сегодняшнюю схватку, потеряв два броненосных корабля против трех японских, но второго такого боя его эскадре не пережить. "Ослябя" и "Орел" недолго продержатся против сосредоточенного огня японских пушек, а затем начнется избиение старых кораблей второго и третьего броненосного отрядов и все, что они смогут сделать, так это умереть с достоинством. С другой стороны, маниакальное упорство, с которым русские весь день шли на север, наверняка заставит японцев думать, что и ночью они с курса не свернут. А это значит, что Того наверняка расположит свои главные силы там, где по его расчетам могли бы оказаться русские утром - чтобы встретить их и довершить дело, имея в запасе полный световой день. Скорость русской эскадры ему известна, и японский адмирал будет ждать корабли Фёлькерзама где-то между островами Оки и Дажелет.  Но Дмитрий Густавович не собирался подыгрывать Хейхатиро Того и не повел эскадру на заклание.  Его план заключался в другом.

Уйти на юг из-под удара японских миноносцев и оказаться к утру совсем не там, где ждет его Того. С рассветом же снова взять курс во Владивосток.  Конечно, избежать боя с главными силами Объединенного флота нельзя, но можно попробовать оттянуть неизбежный поединок до вечера, возможно, это даст шанс, потеряв еще несколько кораблей продержаться до наступления темноты. И тогда - идти во Владивосток. Опасаться вражеских миноносцев будет уже не нужно. Они сегодня за ночь и за завтрашний день уголь пожгут так, что понадобится бункеровка[40], придется бежать в родные пенаты.

Идти во Владивосток сейчас - смерть. А так, быть может, прорвется хоть половина эскадры...  Узнав адмиральский план флагманский механик чуть не упал в обморок - угля для такого маневра, в общем, хватало, но только при условии, что в грядущем бою дымовые трубы броненосцев сильных повреждений не получат. А если будет как на "Бородино", у которого обе трубы напоминали ситечко, то тяга в котлах упадет, расход угля подпрыгнет до немыслимых величин, и эскадра замрет, подобно парусникам прошлого в штиль, на полпути к Владивостоку. "Бородино", кстати, в любом случае придется тащить на буксире. Но Фёлькерзам оставался тверд в своем решении.

Рассвет не принес добрых известий. Из десяти русских кораблей главных сил к утру осталось только восемь - куда-то пропали два броненосца. Их судьбу узнали много позднее: "Николай I" нашла японская торпеда, от этого он сильно потерял ход, отстал от эскадры и к утру пошел ко дну.  "Наварин" потерялся еще раньше и также был подорван японскими миноносцами.

Теперь главные силы эскадры составляли изрядно побитые "Орел" и "Ослябя", старый и невеликий размерами броненосец "Сисой Великий", да еще более старый броненосный крейсер "Нахимов" с древними пушками. Их могли поддержать три броненосца береговой обороны, третьего броненосного отряда, но боевая ценность этих корабликов стремилась к нулю. Один лишь "Микаса" был крупнее "Сенявина", "Апраксина" и "Ушакова" вместе взятых. Единственный козырь этих "броненосцев" - новые десятидюймовые пушки главного калибра, были сильно изношены еще до выхода с Балтики, а после вчерашнего сражения и вовсе расстреляны почти до предела, сильно потеряв в дальности, точности и скорости стрельбы.  Так что поддержки от них следовало ожидать в основном моральной, а "Бородино" не мог оказать даже и таковой - все орудия главного и среднего калибра, за исключением одной шестидюймовой башни, были приведены к молчанию. Транспорты, сопровождавшие эскадру, исчезли без следа. Вместе с ними пропали и все крейсера, за исключением "Изумруда".

Фёлькерзам повел остатки эскадры во Владивосток и, в общем, его план сработал, как он того и хотел - главные силы японского флота перехватили его только четырем тридцати пополудни. Увы, остатки русских сил это не спасло. Меньше чем через 40 минут после начала боя "Ослябя", не в силах справиться с поступлением воды, вышел из строя, повалился на левый борт и затонул, еще около часа понадобилось японским комендорам, чтобы совершенно разбить "Орел", хоть тот не покинул место головного русской колонны.

Однако японцы чувствовали, что добыча ускользает из рук, сумерки были не за горами, так что на долгое маневрирование с выбиванием русских головных по одному времени не было. И Хейхатиро Того, презрев возможные потери, яростно атаковал остатки второй тихоокеанской эскадры. Он сошелся с ней едва ли не на пистолетный выстрел и обрушив всю мощь орудий на потрепанные русские корабли.

Вскоре все было кончено. "Сисой Великий" потопили артогнем, "Адмирал Нахимов" добили торпедами, "Орел" же, исчерпав возможность продолжать бой, но оставаясь еще на плаву, сам открыл кингстоны. Лишь трем кораблям главных сил русской эскадры повезло ускользнуть в ночь. "Ушаков", получивший повреждения и севший носом, отстал, а на следующий день героически сражался с перехватившими его крейсерами и погиб. "Сенявину" и "Апраксину" удалось-таки пройти во Владивосток, где их уже ждала пятерка прорвавшихся крейсеров: "Алмаз", "Изумруд", "Олег", "Аврора" и "Жемчуг". Увы, не считая нескольких миноносцев, это было все, что осталось от второй и третьей тихоокеанских эскадр Российской империи.

Правда и японцам сильно досталось. Понеся тяжкие потери в первый день сражения, Объединенный флот, тем не менее, не добился победы. К вечеру второго дня русская эскадра была уничтожена почти полностью, но только чудом можно было объяснить, что главные силы Того убереглись от потерь. Двенадцатидюймовый снаряд пробил башню "Токивы", взрыв должен был детонировать хранящиеся в ней боеприпасы, но... снаряд не разорвался. Еще один двенадцатидюймовый, проложив себе дорогу сквозь сталь и броню, вошел прямо в кочегарку флагмана Камимуры - броненосного крейсера "Идзумо". Сработай взрыватель как должно, котел взлетел бы на воздух, и этого наверняка хватило для сильно избитого русскими снарядами корабля, но - взрыва опять не последовало. Главным силам Объединенного флота сильно повезло в этом бою.

Но все же русские моряки смогли добыть еще один трофей. Еще до того, как потрепанные корабли Фёлькерзама вновь сцепились с врагом, старый броненосный крейсер "Дмитрий Донской", заблудившийся ночью, а теперь шедший в одиночестве во Владивосток оказался перехвачен шестью крейсерами адмирала Уриу.  Русский крейсер принял безнадежный бой и... умудрился подержаться до ночи, подбив к тому же два вражеских крейсера. Уже в сумерках японцы бросили в атаку миноносцы, но успеха не достигли, а "Дмитрий Донской" еще и потопил одного из своих "загонщиков". Конечно, самого "Дмитрия" это не спасло - избитый крейсер, достойно сражавшийся при столь неблагоприятных обстоятельствах, получил повреждения, с которыми никак не мог справиться. Ночью он затонул у острова Дажелет, правда лишь после того, как его покинула команда.

Уриу не знал о гибели "Донского" и готовился с утра возобновить сражение с упорным русским, однако вынужден был отослать подбитые "Дмитрием Донским" "Отову" и "Наниву". В "Отову" попал всего один снаряд - но так неудачно, что крейсеру пришлось возвращаться в порт, куда он и пришел к утру, а вот "Нанива"...

Старому крейсеру сильно досталось еще в первый день сражения, когда японские корабли изо всех сил стремились прорваться к русским транспортам. Но крейсера Энквиста не спали, и "Нанива" серьезно пострадал. Однако не в японских традициях было выходить из боя, пока существовала возможность нанести урон неприятелю. Крейсер не ушел в базу, когда следовало, а теперь несколько попавших в него снарядов с "Донского" привели к закономерному финалу - несмотря на все усилия экипажа, крейсер медленно, но верно проигрывал борьбу за жизнь и затонул, не дойдя до родных берегов каких-то полтора десятка миль.

Флагман Того, знаменитый "Микаса", на котором японский адмирал бессменно провел всю войну получил в первый день сражения почти полсотни попаданий всякого калибра. Броненосец был сильно поврежден, и Того испытал нешуточные сомнения, стоит ли ему и далее участвовать в сражении.  Но если моряки "Нанивы" не захотели покинуть строй, то что же было говорить об экипаже флагманского броненосца? Отправить их домой, означало нанести им несмываемое оскорбление, да и сам Того настолько привык к своему кораблю, что оставить его сейчас казалось совершенно немыслимым. Он начинал эту войну на "Микасе", и должен был закончить ее на ставшем родным мостике. Только гибель одного из них могла разлучить адмирала с его флагманом.

Сперва все шло по накатанной - нащупав вчера верную тактику, Того вновь выбивал русские головные, не подставляясь под удары противника и почти не неся ущерба. Но когда солнце склонилось к закату и Того, не желая отпускать остатки русской эскадры, сошелся с ними накоротке, корабли Российского императорского флота в последний раз обагрили свои клыки кровью. Ничего уже нельзя было изменить, но раскалившиеся русские пушки, перед тем как навеки захлебнуться стылой морской волной, до последнего выцеливали японский флагман. Хейхатиро Того это уже не волновало, стоя на чудом уцелевшем крыле мостика своего броненосца он созерцал павшее величие одной из величайших морских держав мира и наслаждался делом рук своих. Сейчас, на пике его величайшего триумфа, ему было все равно, жить или умереть - он выполнил свой долг перед Императором и Отчизной, и сделал это хорошо. Больше никакая обязанность не держала его на этом свете и если богами предначертано ему пасть сейчас, то память о его деяниях навечно пребудет в сердцах сынов Ямато. Что еще мог желать для себя воин?

Но адмирала не тронул ни снаряд, ни осколок, чего нельзя было сказать о его флагмане.  Хотя вчерашние пробоины удалось заделать и частично выкачать воду, но сегодня, от сотрясений залпов и попаданий все заделки расшатывались и разваливались, так что море вновь проложило себе дорожку во чрево броненосца. А затем, в самом конце сражения, фугасный двенадцатидюймовый снаряд нырнул под бронепояс "Микасы" и его взрыватель сработал как полагается.

Спасательные партии выбивались из сил, но "Микаса" медленно и верно прибавлял в осадке, словно не желая бросать в мрачном одиночестве холодных вод сражавшиеся под его водительством и погибшие под сенью его флага корабли. Хейхатиро Того мог это понять - так же как и он сам, его броненосец полностью оправдал все возложенные на него ожидания, так же как и он - исполнил свое предназначение. Так для чего ему теперь цепляться за жизнь?

Но адмиралу было жаль свой корабль. И пока внизу усталые матросы в мокрой, пропахшей гарью и потом одежде, стоя по колено в ледяной воде, из последних сил подводили пластыри и крепили подпорки, он ласково провел ладонью по искореженному металлу, словно ободряя свой, вконец измученный броненосец.

И "Микаса" дошел, хотя и погрузившись почти по самые порты шестидюймовых орудий. Осиянный честью и славой великой победы входил он гавань Сасебо, под приветственные крики и аплодисменты собравшихся на берегу зрителей.  Но слишком многое пришлось вынести флагману на своих стальных плечах, и несмотря на всю самоотверженность экипажа, поступление воды уже нельзя было контролировать.  Броненосец тонул, и не оставалось ничего иного, как только выбросится на прибрежную отмель.

 - Все-таки русские сделали это - произнес британский офицер Пэкинхем, всю войну бывший наблюдателем при японской эскадре. Сейчас он стоял, облокотившись на леер и глядя с мостика "Асахи" на огромный, нелепо накренившийся корпус "Микасы".

По его лицу скользнул быстрый взгляд раскосых глаз Номото Цунаакира.

- Слишком мало осталось тех, кто сможет насладиться этим успехом, - произнес он, и Пэкинхэму показалось, что в беспристрастном и не терпевшем никаких эмоций голосе командира японского броненосца, вдруг послышалось... Сочувствие? Англичанин с интересом взглянул на собеседника, но тот, как и всегда, являл собою высеченную в граните невозмутимость.

Битва закончилась, второй день цусимского сражения обернулся для русского флота трагедией. Но почти ничего из этого Николай не увидел и знал только по рассказам других людей. Вечером первого дня его ранило в голову, да еще и перебило руку, потому неудивительно, что ночь, когда Фёлькерзам уклонялся от многочисленных японских миноносцев, молодой мичман провел в беспамятстве.  Утром он пришел в себя, но был слишком слаб и вскоре снова уснул.

Из блаженного забытья Николая вырвали звуки боя. Голова его была перевязана, раненную руку охватил крепкий лубок. Оглядевшись, Николай увидел, что лежит не в лазарете, и это было как раз понятно. Там сейчас и для тяжелораненых места не хватало, вот и унесли в кубрик по соседству.  Медперсонала никого не было видно, но мичман чувствовал себя лучше, а потому встал и пошел искать себе занятие.

Следовало бы сперва доложиться оставшемуся за старшего на корабле офицеру, но Николая сильно мутило, и он никак не мог пройти в боевую рубку - всякий раз ему преграждали дорогу то заклинившая дверь, то огонь, то искореженная переборка. Голова соображала плохо, а корабль совсем обезлюдел. Николай, пробираясь по выгоревшим коридорам, встретил только нескольких матросов: двое тащили на носилках раненного, а один просто промчался мимо мичмана неведомо куда. Николай окликнул бегущего, но тот либо не расслышал, либо не счел нужным останавливаться. Мичману осталось только пожать плечами, отчего резкая боль прострелила сломанную руку и двинуться дальше.

По "Бородино" вроде бы не стреляли особо, по крайней мере, попаданий и близких разрывов "чемоданов" слышно не было. Самому броненосцу вести бой было давно уже нечем, однако в носу корабля, что-то еще огрызалось. Тогда мичман, оставив попытки найти себе командира, направился на звуки выстрелов. С большим трудом доковыляв до носового каземата семидесятипятимиллиметровых орудий, Николай узрел воистину эпическое, достойное кисти Айвазовского[41] зрелище.

Иссеченные осколками, покрытые гарью стены. Три орудия совершенно разбиты, от одного и вовсе ничего не осталось, кроме жалких кусков станины, да разбросанных повсюду бесформенных кусков металла. Видать, достало его тяжелым снарядом - кусок борта напротив остатков пушки выломан, осталось только сделать неосторожный шаг и сразу окажешься в бурлящей морской воде, под бортом искалеченного броненосца. Ободранный, местами вспучившийся пол каземата был грязен, залит непонятно чем, завален латунными гильзами так, что едва ли было место пройти, ни на что не наступив. В воздухе стоял удушливый запах горелого пороха, и еще какой-то на редкость противной дряни. В общем, каземат являл собой картину полного, абсолютного разрушения, запустения и хаоса.

И среди всего этого ада сновал взад-вперед один-единственный матрос, с черным от сажи лицом, в окровавленной, во многих местах продранной форменке, размеренно, как автомат, подтаскивая снаряды и заряжая единственное уцелевшее орудие. 

У прицела, пригнувшись, суетился офицер. Совершенно прокопченный и черный, словно африканский негр, с непокрытой головой, он, скаля белоснежные зубы и что-то рыча под нос, бил в белый свет как в копейку. Прямо над его головой змеилась огромная трещина, скорее даже дыра с неровными, скрученными краями. Пыльные лучи вечернего солнца падали на орудие и стрелка, выхватывая их из полумрака разрушенного каземата и придавая открывшейся мичману картине флер совершеннейшей фантастичности.

В офицере-арапе Николай с трудом узнал вахтенного начальника броненосца, лейтенанта князя Еникеева. Этого офицера молодой мичман не числил среди своих друзей - Николай лейтенанта совершенно не интересовал, а в тех редких случаях, когда им доводилось переброситься пару слов, князь Еникеев держался холодно и официально. Мичман и не навязывался, но сейчас, конечно, было не до личного - глянув в амбразуру, мичман увидел два японских миноносца.

- Алексей Павлович! Лейтенант! Князь!! - попытался обратиться Николай к офицеру, но тот, войдя в воинственный раж, ничего не замечал вокруг себя.

- Прекратите, Алексей Павлович! Дайте мне, Вы же не артиллерист!  - крикнул едва ли не в ухо Еникееву мичман, и попытался схватить того за рукав. Но лейтенант отмахнулся, не глядя, да так что угодил ребром ладони Николаю прямо поперек губ. В ушах зазвенело, зашитая вчера рана полыхнула огнем, и Николай со стоном привалился к переборке, в который раз почувствовав соль крови на языке.

Однако матрос его узнал

- Вашсковородь, это же мичман Маштаков из четвертой башни! - крикнул он. Но лейтенант, дико сверкая белками налитых кровью глаз, не слышал сейчас никого. Тогда матрос, отложив снаряд в сторону, схватил офицера за руки.

- Кто?! Запорю, сволочь!!! - взвыл Еникеев, завернув тираду, от которой покраснел бы и пьяный боцман. Однако взгляд его постепенно очистился.

- Маштаков, это Вы? Что с Вами? - и, уже обращаясь к матросу:

- Да все я уже, все, отпусти.

- А Вы, вашсковородь, обратно драться не начнете? - с сомнением спросил матрос.

- Господи, Николай, это я Вас так, что ли?!!  - ужаснулся наконец-то пришедший в себя лейтенант:

Мутные пятна, застилающие взор мичмана как раз разошлись настолько, что он вновь начал различать вещи вокруг себя. Теперь ему досаждали только маленькие сверкающие звездочки, крутящие невообразимый хоровод перед глазами, но это было терпимо, и Николай улыбнулся:

- Руку мне сломали японцы, если Вы об этом - и едва ли не впервые за все время знакомства увидел одобрение и сочувствие в глазах князя.

- Вы можете наводить, мичман? Не могу прибить гада, вроде и рядом, а не возьмешь, так и крутится, макака склизкая!

Николай встал к орудию.

А дальше все было совсем плохо и зыбко. От грохота выстрелов и жуткой вони голова вскоре совсем разболелась и шла кругом, но Николай наводил и стрелял.  Быть может, он даже попал в кого-то, но ручаться не стал бы. А потом броненосец сильно тряхнуло и пол резко ушел из-под подкосившихся ног. Пушка, до этого верно служившая мичману, вдруг встала на дыбы и со страшной силой ударила стальным казенником поперек груди. От такого афронта Николай совсем растерялся и утонул в серой хмари беспамятства, однако сквозь проблески сознания чувствовал, что его куда-то волокут. Он плавал в океане блаженства, и ему было изумительно хорошо, но потом резкий и мокрый холод вырвал его из прельстительного ничегонеделания. Броненосец куда-то исчез, Николай лежал посреди моря на здоровенном куске древесины. Князь, кажется, держался за импровизированный плотик, на котором дрейфовал сейчас мичман, потому как совсем рядом от лица Маштакова из воды торчала голова Еникеева. Николай от всего сердца улыбнулся этой голове и вновь погрузился в забытье.

Разбудила его встряска и фонтан обрушившейся на него воды. Наверное, где-то неподалеку упал снаряд, а может и что другое случилось, кто знает? К счастью, мичмана не сбросило с плотика, а вот с Еникеевым дело было плохо: глаза князя закатились, руки разжались, а голова, бессильно лежащая на бревне около локтя Николая, на его глазах соскальзывала в пучину. Почему-то этого ни за что нельзя было допустить, и Николай изо всех сил ухватил воротник лейтенанта. Так их и подобрали японцы - раненный, лежащий на обгорелом куске шлюпки мичман, в полузабытьи сжимающий здоровой рукой ворот своего оглушенного товарища.

Кроме них двоих с "Бородино" не спасся никто. 

Это известие надолго ввергло мичмана в самую черную меланхолию. Николай выбрал судьбу морского офицера, прекрасно зная о том, что ему, быть может, не суждено умереть от старости. Костлявая подстерегает офицера в бою, да и безо всякой войны на море бывает всякое, и все это Николай отлично понимал.

Но, конечно же, юноша не был готов к беспощадной бойне Цусимы. Никому невозможно изготовиться к первому в своей жизни бою, к грохоту орудий и взрывов, визгу осколков, пламени пожаров, истерзанным телам, своей и чужой крови. Первый бой неумолимо делит жизнь на "до" и "после", и души тех, кому посчастливиться пережить его, навечно заклеймены огнем и сталью, что несет война на своих мертвых, изъязвленных гноем крыльях. Это тяжкая ноша и кто-то ломается навсегда, другие же, пройдя горнило первого сражения, становятся настоящими воинами.

Николай не сломался. Горечь разгрома и поражения тяжким грузом давила сердце, но с этим он справился. А вот гибель своего экипажа пережить оказалось намного труднее.

Беспощадная память брала Николая за руку и вела галереями воспоминаний - туда, где из увитых траурными лентами рамок, взыскующе смотрели на него павшие друзья и сослуживцы. Николай не мог ничего забыть. Снова и снова он видел, как хмурит брови его начальник, старший артиллерийский офицер Петр Евгеньевич Завалишин - лейтенант никогда не курил и не одобрял этой привычки, но и не ругал дымящих мичманов, лишь неодобрительно качая головой. Как, гуляя в Камрани, восхищался яркими цветами заморских птиц старший штурман Чайковский 1-ый, и как сверкали его глаза, когда одной из этих милых пташек удалось сделать свое черное дело прямо на эполет Борису Илларионовичу. Как смешно морщил лоб мичман Протасьев, с которым Николай частенько сиживал за чаем и доброй шахматной партией. Как ругал нерадивых старший офицер Макаров 2-ой, и как смешно при этом тряслась его борода. 

Все они обрели вечный покой в холодных объятиях чужого моря, найдя свой последний приют во чреве погибшего броненосца. Они стояли крепко и бились до последнего, вписав на скрижали чести свои имена, но никому не возложить цветов на их могилы. Останки броненосца сделались для экипажа склепом и надгробием в вечном сумраке морских глубин, куда нет хода ни пешему, ни конному. Одна лишь пучеглазая рыба проплывет мимо затонувшего корабля, не отличая творение рук человеческих от подводной скалы... 

Вскоре по выходе из Либавы, Николай сильно сдружился с поручиком Харитоновым. Что Владимир Георгиевич был всего лишь механиком, от которых воротили нос иные, почитавшие себя белой костью флотские офицеры, на это Николаю, сыну выслужившего офицерский чин моряка, было плевать с высокого клотика. Зато поручик всегда был весел, отличался неуемным оптимизмом и обладал удивительным даром поднимать настроение окружающим, заражая их своею жизненной силой. Они простились незадолго до начала сражения.  Владимир Георгиевич, прямо и чуть насмешливо глядя в глаза мичману, крепко сжал его руку, и цитировал Шекспира, до которого был изрядный охотник:

"Не знаю, встретимся ли мы опять,

Поэтому простимся навсегда,

Прощай же навсегда, навеки, Кассий!

И, если встретимся, то улыбнемся

А нет, - так мы расстались хорошо."

И Николай против воли улыбнулся. А затем они разошлись по боевым постам - Николай отправился в свою башню, а за поручиком захлопнулась дверь машинного отделения -  с тем, чтобы больше уже никогда не открыться. До сих пор Николай отчетливо видел лицо своего друга - круглое, подвижное, всегда улыбчивое чуточку вздернутый нос, карие глаза, в уголках которых словно бы затаилась добрая насмешка.

И даже долгие годы спустя эти воспоминания причиняли мучительную боль. Против своей воли Николай вновь и вновь возвращался к загадке, на которую не будет ответа - как погиб его друг? Мичман не видел последних минут броненосца, в то время он находился в забытьи, но знал по рассказам, что перед тем, как затонуть, корабль перевернулся. Какой непредставимый ад разверзся тогда в машинном и котельных? Николай от всей души желал, чтобы для поручика все закончилось быстро. Но что, если его друг уцелел? Что, если вода не затопила отсеки полностью и уже после того, как броненосец, взметнув тучи ила, упокоился на своем смертном одре, в его недрах остались живые люди? Принять смерть от вражеского снаряда в бою и на своем посту, с честью выполняя свой долг - это одно. Но медленно умирать в холоде и мраке, не имея ни малейшей надежды на спасение, задыхаясь в спертом, сдавленном воздухе полузатопленного отсека?! Николая пробирал озноб, когда он представлял себе, какие трагедии могли твориться среди немногих выживших. Он упрекал и ругал себя за мнительность, но воспоминания и мысли возвращались, причиняя почти физическую боль.

А еще...  В плену Николая не оставляло ощущение потерянности и иллюзорности текущего вокруг него бытия. Мозг отказывался понимать, почему все они: капитаны и лейтенанты, мичманы и поручики, боцманы и кондукторы, простые матросы, все, кого он знал хорошо или видел лишь мельком - почему они теперь там, а он - все еще здесь? Раны мичмана быстро заживали, но он чувствовал себя человеком, опоздавшим на поезд собственной жизни. Его друзья веселятся, играют в "трик-трак" и распивают чаи с коньяком в прекрасных пульмановских вагонах, что везут их в светлое завтра.  А он остался стоять на пустом, продуваемом всеми ветрами перроне, на который никогда больше не заглянет ни один поезд и капли дождя текут по его лицу, а впереди его ничто не ждет. Окруженный призраками прошлого Николай все больше замыкался в себе.

Лейтенант Еникеев, Алексей Павлович некоторое время наблюдал за спасенным им мичманом, который, в свою очередь, спас его и сам. Он вовремя понял, что мертвый броненосец не отпускает юношу и взялся за Николая всерьез, встряхивая и тормоша его, заставляя снова почувствовать вкус к жизни. Это помогло - скорлупа, коею совсем было окуклился Николай дала трещину, мичман вновь почувствовал интерес к жизни. А дальше молодость взяла свое.

Раньше Алексей Павлович совершенно не обращал внимание на Николая - не потому, что мичман был ему чем-то неприятен, а просто потому что не было ему до молодого артиллериста никакого дела. Однако же бой совершенно изменил отношение князя к Николаю, теперь же, когда из всего экипажа уцелели они двое, сам Бог велел им держаться вместе. Узнав Маштакова поближе, князь чувствовал все большую симпатию по отношению к мичману, а Николай нашел в Еникееве умного, начитанного и веселого старшего товарища. Так было положено начало их дружбе, которая не прервалась и после плена, годы только укрепили ее, невзирая на то, что жизнь давно разбросала офицеров по разным кораблям.

Огонек погас, и Николай, тщательно выбив остатки табака из трубки, убрал курительные принадлежности в стол. После встречи на "Баяне" прошло уже три дня, и вчера он снова виделся с Алексеем Павловичем - князь сообщил ему, что условия, время и место дуэли согласованы с секундантами штабс-ротмистра.  Так что сегодня его ждет насыщенный и под завязку наполненный корабельными хлопотами день, а завтра... Завтра в восемь утра они с графом скрестят клинки.

Совершенно неожиданно, предчувствие неминуемой схватки вдруг оформилось в слова, обретя ритм хайку:

"Стократ благородней тот,

Кто не скажет при блеске молнии:

"Вот она наша жизнь!" (стихи Мацуо Басе)

Николай задумчиво пожевал губами, словно пробуя внезапно родившееся трехстишие на вкус. Получилось вроде неплохо... К черту. Стихосложения, воспоминания и нервная дрожь обождут до вечера, а пока - служба! В конце концов, он старший артиллерист мощнейшего линкора, или где?


ГЛАВА 8



Дабы не предаваться нервическому ожиданию неизбежного, Николай с головой нырнул в служебные хлопоты.

Церемония подъема флага завершилась без происшествий, да и откуда бы им взяться? После приборки приступили к занятиям, в этот раз Николай решил приглядеть за подготовкой расчетов противоминной артиллерии. Кавторанг в последнее время уделял все свое внимание главному калибру линкора, но противоминная артиллерия также важна, и манкировать ей ни в коем случае не следовало. Сегодня состоится очередная тренировка-обучение заряжанию палубных орудий, вот и посмотрим...

Тренировать расчеты собирались на верхней палубе и это было замечательно - погоды стояли отличные, светило небесное сияло совершенно нехарактерно для Петербурга, лаская своими лучами истосковавшийся по солнечному свету город. На бирюзовом небе - ни облачка! Легкий ветерок, теплая свежесть, запах моря... В общем, покидать нагретую солнцем палубу решительно не хотелось. Николай степенно, получая нешуточное удовольствие от прогулки на свежем воздухе, отправился на ют линкора, где, собственно, готовились сейчас к тренировке.

Человеку гражданскому такое учение могло бы показаться странным, мол, велика ли наука, суй снаряд в пушку, да стреляй. На самом же деле дело это было чрезвычайно важным и совсем не таким простым, как может показаться неискушенному взгляду. Расчет и орудие в бою должны работать единым механизмом, ошибки и сбои тут недопустимы.

Новейшие противоминные орудия линкора способны забросить свои снаряды на семь с половиной морских миль.  Эсминец может атаковать линкор торпедами с расстояния в милю, от силы полторы. Это значит, что под огнем миноносцу предстоит пройти всего лишь миль шесть-шесть с половиной, а на это ему и четверти часа не понадобится, потому как очень быстроходен. И за такое малое время нужно не только пристреляться по низкому, распластанному над водой силуэту, но еще и разбить вражеский корабль так, чтобы он потерял ход, а лучше бы и вовсе утонул.  А ведь эсминцы не атакуют поодиночке...

Достаточно одному номеру расчета допустить ошибку - собьется ритм, и тогда наводчик, вместо того, чтобы осыпать атакующие миноносцы градом снарядов, будет, кусая губы, дожидаться нерасторопных заряжающих.  А ведь ворочать двадцатидевятикилограммовые снаряды на качающейся палубе - дело непростое, тут можно и покалечиться ненароком, уронив снаряд или случайно подставившись под откат орудия. И не то плохо, что пострадает матрос, хотя и его жалко, конечно, а то, что расчет потеряет пару рук и темп стрельбы замедлится еще сильнее.

Вот поэтому заряжающих гоняют и в хвост, и в гриву, не меньше чем наводчиков. Сперва - индивидуально, отрабатывая с каждым номером правильные движения вплоть до полного осознания и понимания.  Затем приходит черед групповых учений "по приемам", когда каждое действие выполняется по команде кондуктора или офицера. И только когда всякая оплошность исправлена, и матросы до автоматизма отработали заученные движения - тогда расчету разрешается тренировать зарядку орудия от начала и до конца самостоятельно, без подсказок со стороны.

Для тренировок используется специальный прибор. Обычно орудие разряжается выстрелом - а вот если по каким-либо причинам пушку зарядили, а стрелять не стали, то разрядка превращается в танец с шаманским бубном диких северных народов, так как требует времени и специального инструмента. Это значит, что на боевом орудии отрабатывать учение заряжающих невозможно, потому-то и нужно другое приспособление. Казённик, как у обычной пушки, а ствола нет, как только зарядили, так специально приставленный матрос тянет за рычаг - и снаряд вместе с картузом скатываются по желобу вниз. Оттуда матросы несут их обратно к элеватору и можно заряжать прибор по новой. И можно как следует гонять расчеты, требуя от них выполнения паспортных семи заряжаний в минуту, а то и более.

Два таких прибора установили сейчас на палубе и готовили их к работе. Подошедший на ют Николай наблюдал, как седоусый кондуктор расчерчивал мелом на палубе положения ног расчетов при всякой команде - так и самому матросу и проверяющему сразу видно, правильно выполняется упражнение или нет.  В нескольких метрах от "орудий" организовали "элеватор", попросту уложив на палубу учебные снаряды с картузами.  

Затем около выстроились первые расчеты, по пять человек. Остальные толпились вокруг, ожидая своей очереди. Индивидуальную подготовку прошли все, сейчас же предстояло обучение "по приемам". 

По команде кондуктора "Товсь!" матросы заняли свои места. Замочный, чистоту ладоней которого заранее проверил кондуктор, замер в полушаге от орудия. Его правая рука зависла над рукоятью затвора, а левой он извлек из специального своего пояса снарядную трубку, держа ее как сигарету меж пальцев. Николай сразу отметил ошибку - трубку полагалось держать не двумя, а тремя пальцами, большой палец должен придерживать ее за поддон. Кондуктор открыл было рот, но матрос сообразил сам и поправился.

Снарядная трубка - штука тонкая, грязи не терпит, потому и важна чистота рук, а поскольку в бою заляпаться недолго, из кармана замочного торчит ветошь. Все по уставу.

Прибойничный стоит напротив казенника, на левой ладони - рукавица двойной парусины. В руках -  металлическая палка-прибойник, которую он держит двумя руками наподобие швабры, опустив ее обитым кожей утолщением-клоцем на палубу. Против замочного, по другую сторону казенника и лицом к нему стоит снарядный. Второй снарядный, во всем копируя первого, стоит от него в шаге позади. Картузные замерли рядом со своими снарядными, только что не соприкасаясь локтями, все было правильно.

Николай видел, как дернулся кадык первого снарядного... волнуется матрос.

Ничего, со временем выпестуем орлов и из зайцев.

 - К заряду!

 Замочный опускает правую руку на рукоять затвора и открывает его, левой рукой тут же вкладывает трубку и немедленно достает с пояса новую. Первый снарядный и первый картузный делают шаг вперед, а прибойничный поднимает свою палку-прибойник, держа ее теперь горизонтально, на уровне затвора.

- Снаряд, раз!

Первый снарядный вкладывает снаряд в казенник и сейчас же отступает полшага назад, а его картузный делает левой ногой выпад в полтора шага к тому месту, где только что стоял первый снарядный. Правая нога остается на месте, так что картузный слегка похож на фехтовальщика, пытающегося нанести укол. Прибойничный прикладывает клоц ко дну снаряда и сильным толчком левой руки вгоняет снаряд вглубь.

- Снаряд, два!

Первый снарядный делает еще шаг назад, и уходит за следующим снарядом. Картузный подтягивает правую ногу и замирает у разверстого замка, а прибойничный принимает первоначальное положение, вновь опустив клоц на палубу.

- Картуз!

Картузный вкладывает заряд и уходит влево.

- Замок!

Замочный закрывает замок и вскинув правую руку, кричит:

 - Товсь!!!

- Выстрел! - отвечает ему кондуктор.

Тут второй снарядный и его зарядный, простоявшие соляными столбами все предыдущее действо, наконец-то приходят в движение и синхронно делают шаг вперед, занимая место первого снарядного и его картузного перед началом упражнения. Как раз в это время возвращаются первые снарядный с картузным, и встают позади них... Матрос у прибора дергает рычаг, и учебный снаряд вместе с зарядом скатываются вниз, все готово к повторению упражнения, и вновь звучит команда кондуктора:

- К заряду!

И все повторяется снова и снова, пока расчет не произведет двадцать заряжаний, после этого на его место становятся новый - всего на линкоре шестнадцать стодвадцатимиллиметровых орудий, так что через каждый прибор следовало прогнать по восемь расчетов.

В целом Николай остался доволен увиденным - конечно же были ошибки и промахи, ну так на то и учения... Видно было что лейтенанты поработали не за страх, а за совесть, откровенных неумех среди матросов не было. И организация учения также заслуживала похвалы - кондукторы бдительны, не пропускали ничего, где соленым присловьем, а где и личным примером показывая матросам что они делают не так и как надо делать правильно.

Николай любил наблюдать за тренировками расчетов, любил смотреть, как неумехи-новички постепенно обретают отточенную грацию профессионалов. В этом деле не нужно спешить, зато важно видеть каждую погрешность, и не лениться останавливать процесс, объясняя не только проштрафившемуся матросу, но и всему расчету причины ошибки. И тогда, в настоящем бою, матросу некогда будет бояться, тело все сделает само, повторяя отработанные до автоматизма движения. Расчет орудия, действуя слажено и четко, станет настоящим конвейером смерти.

Против собственной воли Николай вспомнил юного мичмана из четвертой шестидюймовой башни броненосца "Бородино". Он бы очень напуган, чего уж там, поджилки тряслись от страха, но все же вбитое морским корпусом и тренировками умение превозмогало ужас битвы - мичман действовал, не задумываясь, и действовал верно. Так что пусть потеют расчеты, бой все окупит сторицей.

Учение закончилось, а там уже просвистали к вину. Николай не отказал себе в удовольствии вновь прогуляться по огромной, почти двухсотметровой палубе линкора и с ленцой наблюдал, как на баке организовалась матросская очередь за водкой. Вот и старший баталер - шагает важно и чинно, будто поп во время крестного хода. За ним бережно, словно икону, несут ендову "столового вина", Проголодавшиеся матросы прямо таки пьют его глазами, и Николай про себя хмыкнул - мало какой образ Николая Чудотворца или Божьей Матери удостаивался такого пристального внимания. Впрочем, что тут удивительного? Матросский завтрак - это чай, да хлеб с маслом, червячка, конечно, заморишь, но пуза не набьешь, а ведь после завтрака уже шесть часов прошло.

Ну а после чарки - обед, кормили на "Севастополе", как и на всем российском императорском флоте хорошо и сытно. Николай взял себе за правило иной раз заходить в кубрики в обеденное время, когда на металлических, покрытых линолеумом столах жизнеутверждающе возвышались баки с наваристым борщом. Суп был великолепен, ложка в нем замирала по стойке "смирно", словно наказанный матрос под винтовкой на шкафуте.  Груды выловленного из борща мяса ожидали своей очереди на заляпанным жиром столах. Тарелок и вилок матросам не полагалось, ели ложками из общего котла, к мясу же приступали по команде бачковых: "По мясам", предварительно порезав его складными ножами. Николай неоднократно убеждался в том, что баталеры и коки линкора дело свое знают туго и исполняют на совесть. Казенных харчей хватало на всех с преизлихом.

Но в этот раз кавторанг не пошел в кубрики с инспекцией - воспоминания о наваристом матросском борще пробудили чувство голода, да и нехорошо было бы опаздывать к столу в такой день.

Войдя в кают-кампанию, кавторанг обнаружил, что прибыл в числе последних. Офицеры линейного корабля, с комфортом расположились на диванах и креслах, расставленных вдоль стен, или стояли около, образовав небольшие кружки по интересам. Впрочем, иерархия просматривалась и тут -  мичманы тяготели к мичманам, лейтенанты образовали отдельное собрание прямо под гобеленом, изображавшим героический прорыв броненосца "Севастополь", в честь которого линкор и унаследовал свое овеянное славой имя. Старшие офицеры стояли чуть поодаль. В этом не нужно было усматривать особенности этикета, никто не помешал бы мичману присоединиться к лейтенантам, но равенство в звании в большинстве случаев означало и примерное равенство в возрасте, да и по интересам.   Слова многих разговоров сливались в негромкий гул, изредка прерываемый тихим смехом, когда кто-нибудь отпускал удачную шутку или каламбур.

Почти три десятка офицеров оставляли, тем не менее, еще немало свободного места. Посередине кают-компании расположился огромный стол, покрытый белоснежной скатертью, накрахмаленной и выглаженной столь тщательно, что ее краями, наверное, можно было бы резать краюху хлеба. Впрочем, из-за обилия закусок и напитков, цвет скатерти было не так-то просто различить.

Дверь распахнулась, пропустив старшего офицера "Севастополя", капитана второго ранга Беседина Александра Васильевича. Невысокий, но пухлый, с розовыми кругленькими щечками кавторанг важно прошествовал к центру кают-компании.

- Господа офицеры, прошу к столу! -  произнес он басом, какового вряд ли можно было бы ожидать от человека, более всего напоминавшего своим видом чистенького, толстенького поросеночка.

Все тут же пришло в движение - вестовые ринулись выдвигать отделанные черной кожей стулья, офицеры занимали свои места. Отец Филарет, перед тем как воссесть напротив старшего офицера размашисто перекрестил трапезу. Николай, в который уже раз возблагодарил Господа за то, что его место располагалось по другую сторону стола от батюшки - тот был чрезвычайно велик телом, настолько, что широкоплечий кавторанг решительно терялся на фоне его рясы, но кроме того обладал необычной и даже удивительной порывистостью движений. Вот и сейчас резкий замах его здоровенной руки, осеняющей крестом ломившийся закусками стол, заставил стоявшего рядом штурмана отшатнуться, прикрывая рукой голову в шутливом ужасе.

Николай не считал нужным распространяться о своей дуэли, рассказав о ней только тем, кому по службе положено было знать о его обстоятельствах - старшему офицеру и командиру корабля. Однако же сейчас выяснилось, что кают-компания в курсе происходящего.

Беседин встал, с рюмкой водки в толстеньких пальцах.

- Прошу внимания, господа! Совсем недавно на наш линейный корабль прибыл новый старший артиллерийский офицер, капитан второго ранга Николай Филиппович Маштаков, и я имел честь представить его кают-кампании. Хотя времени прошло совсем немного, уверен, многие из нас успели узнать его с самой лучшей стороны. Кипучая энергия, с которой Николай Филиппович взялся за столь непростое дело, как артиллерия новейшего дредноута, снискала ему большое уважение. Все мы наслышаны о военных заслугах Николая Филипповича, не сомневаюсь, что наши лейтенанты горды возможностью обучаться под наставлением кавалера ордена Святого Георгия... Николай Филиппович встречал любые превратности судьбы с присущим ему достоинством, как-то и должно русскому морскому офицеру. Завтра Николаю Филипповичу предстоит защищать честь российского императорского флота еще раз, так давайте же пожелаем ему удачи!

Скрипнули отодвигаемые стулья, офицеры встали. Николай оказался в самом центре внимания, все взгляды сейчас скрестились на нем. Это было для него несколько неожиданно, так что кавторанг почувствовал легкий прилив крови к щекам.

Сразу после обеда Беседин попросил Николая задержаться, тут же к ним подошел главный штурман, Виктор Сергеевич Дьяченков 2-ой.

- Простите за нескромный вопрос, Николай Филиппович, но где Вы собираетесь провести ночь сегодня? - ласково обратился к кавторангу Беседин.

- Это не секрет. Я полагал сегодня вечером покинуть корабль и переночевать в гостинице, - отвечал Николай и тут в разговор вступил Виктор Сергеевич:

- Николай Филиппович, но стоит ли Вам тратить время на какие-то гостиницы? Насколько я слышал, дело будет решаться в Лесном парке, и так уж вышло, что как раз неподалеку от него я снимаю квартиру. О нет, прошу Вас, не качайте головой - я холостяк, к тому же сегодня остаюсь на корабле, и Вы нисколечко меня не стесните. Прошу Вас, не откажите! - произнес Дьяченков протягивая связку ключей кавторангу. Николаю не оставалось ничего иного, как только поблагодарить сослуживца за проявленную заботу.

Затем слово вновь взял Александр Васильевич:

- Николай Филиппович, по соглашению с командиром корабля я готов предоставить Вам катер прямо сейчас, с тем, чтобы Вы могли бы как следует отдохнуть перед завтрашним днем. Дела подождут - ведь куда важнее, чтобы завтра Вы вернулись к исполнению своих обязанностей, чем все, что Вы успеете сделать сегодня!

Но от этого кавторанг попробовал отказаться:

- Позвольте поблагодарить Вас, Александр Васильевич, но я бы предпочел остаться до вечера на линкоре. Усталости я не чувствую, а чем же мне будет заняться в четырех стенах? Я лучше за своими присмотрю, как раз неплохо было бы с дальномерщиками повозиться.

Однако Беседин был неумолим:

- Дорогой Николай Филиппович, но ведь времени-то у Вас остается совсем немного! Пока отвезет Вас катер, пока из Кронштадта доберетесь до квартиры Виктора Сергеевича, а это не ближний свет, пока поужинаете, а ведь перед завтрашним Вам нужно лечь пораньше и выспаться как следует. Так что откладывать до вечера не надо. Ну а если Вы собираетесь еще возражать, тогда извольте рассматривать мое предложение как приказ, и немедленно приступайте к исполнению, не щадя живота своего, в точности, как Морским Уставом предписывается!

Смеющийся Николай в знак капитуляции поднял ладони вверх:

- Ну, если это приказ, тогда конечно, буду исполнять.

- Только зайдите перед отъездом к командиру, Николай Филиппович, он обязательно хотел Вас видеть.


ГЛАВА 9



Николай поднялся затемно, а его верный Кузяков похоже и вовсе не ложился. Завтракать кавторанг не стал - не хотелось, да и не дело это, принимать пищу перед сабельным поединком. Раны в живот чрезвычайно опасны сами по себе, но иногда есть шанс на излечение, а вот если кишечник полон еды, тут дорога одна - в землю. Предки это знали, потому и старались рубиться натощак.

Медленно текут минуты. Страха нет, хотя внизу живота ворочается что-то холодное, но тело и сознание охвачены удивительной и какой-то даже радостной легкостью. Каждый цвет удивительно ярок, каждый вкус - насыщен, а запах - отчетлив. Николай понимал, что все, что он видит и чувствует сегодня, вполне возможно происходит для него в последний раз, и потому впитывал происходящее вокруг, спеша насладиться отпущенным ему бытием. Каждая мелочь имеет значение - взгляд выхватывал такое, на что в обычной жизни никогда не обращаешь внимания. Жить здесь и сейчас, находя удовольствие в каждом мгновении своего земного существования - как же это прекрасно!

Теплая вода, мягкая белоснежная пена, ласковое прикосновение острейшей бритвы к коже - что бы ни случилось, офицер российского императорского флота должен выглядеть безукоризненно. Затем пришел черед одежды. Николай решил, что слишком много чести будет штабс-ротмистру, чтобы надевать ради него парадную форму и ограничился обыкновенной береговой строевой. Но и она, стараниями Кузякова выглядела великолепно.

Рубашка с манжетами такой белизны, что хочется отвести взгляд на что-то менее яркое. Брюки черного сукна, отглаженные до совершенства, что, если бы уронить на них наилегчайшее пуховое перышко, так оно, того и гляди распадется надвое, словно упало не на брючную стрелку, а на лезвие лучшей дамасской стали.  Черный китель с золотыми пуговицами и золотой же вязью по стоячему воротничку, такой же черным ремень с золотой пряжкой. На плечах - желтые погоны с двумя черными полосами и тремя пятиконечными звездами. На золоте пуговиц - якоря, на золоте ременной пряжки - двухглавый орел. Черные туфли и черная же фуражка. Все - в идеальном состоянии, словно костюм еще даже не выносили из ателье, ни пылинки, ни соринки...

И, конечно же, сабля, с белым темляком. Парадная - для дуэли она не годится, оружие, которым собирается сражаться кавторанг, он повезет с собой.

Николаю вспомнился разговор с князем.

- Я понимаю, Алексей, что раз уж граф у нас оскорбленный действием, условия дуэли назначит он. Но вот о чем я тебя очень прошу: присмотрись, прояви дипломатию и попробуй уговорить его на два условия. Первое - чтобы дуэль велась неподвижно. А второе - на собственном оружии.

Алексей Павлович изрядно удивился.

- Николай, я понимаю, что тебе есть резон просить графа о неподвижной дуэли, я бы и сам тебе это советовал. Если Вы будете вести бой, не сходя с места, так это, конечно же, отнимет у него некоторые преимущества, потому что двигается он заметно лучше тебя. Но зачем ты просишь о собственном оружии? Я понимаю, что тебе будет удобнее работать своим клинком, но подумай, какое преимущество ты даешь графу! 

- И все же, Алексей, я настаиваю на своей просьбе.

Князь только пожал плечами.

- Ну что ж, друг мой, я попробую. Но... Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Николай глубоко вздохнул и улыбнулся:

- Дорогой Алексей, я тоже очень на это надеюсь.

Николай сбежал по старой уже деревянной лестнице вниз, вызвав к жизни целую симфонию жалобного древесного поскрипывания, хотя, вообще говоря, и квартира, и дом были вполне приличны. Он вышел на улицу, на брусчатке прямо перед воротами во двор его уже ожидал экипаж. Николай договорился с возницей еще вечером и тот не подвел, приехал вовремя и, натянув фуражку на самые брови, ожидал сейчас офицера, позевывая в свою окладистую бороду.

Николай кивнул ему и устроился на сиденье, а его вестовой Кузяков, разместив шашку и взятую им сумку с кое-какой медициной да сменой одежды для Николая, занял место рядом с кавторангом. Убедившись в том, что пассажиры устроились с комфортом, возница задумчиво пожевал губами и несильно тряхнул вожжи - вороная лошаденка цокнула копытами по мостовой, увозя Николая к месту грядущей схватки.

Дуэль должна была состояться в укромном месте Лесного парка, неподалеку от Выборгского тракта, так что экипаж вскоре покинул городскую застройку. Почти тут же впереди зазеленели деревья, а там уже возница свернул на утоптанные парковые дорожки, и вокруг них зашумела свежая зеленая листва. Вчера погода была изумительной, солнце сияло в безоблачном зените, сегодня же сумрак уходящей ночи превратился в серое, промозглое утро. Низкие грязные облака затянули небо, солнца видно не было, а вода небольшого пруда, мимо которого проехала пролетка, выглядела совсем черной и мерзостно холодной. Это развеселило Николая: надо же, во всех романах дуэли происходят именно так - стылое небо, бессолнечное осеннее утро...

Еще только вороньего грая не хватает, успел подумать кавторанг. И тут же черная птица, сидевшая на ветке, под которой как раз проезжал экипаж, вдруг громко каркнула во все воронье горло. Уставилась на Николая умным и черным глазом. Кузяков истово перекрестился

- Оборони нас царица небесная, накаркала, скотина паскудная...

Возница бросил на Кузякова задумчивый взгляд через плечо, но не сказал ни слова. Он и сам чем-то напоминал Николаю ворона - крупный и черный, с большим крючковатым носом, он словно большая птица нахохлился на своем сидении.   

 Но Николай, в отличие от большинства моряков, не был суеверным, эту черту он унаследовал от отца, который часто говорил ему:

 - Есть только одна плохая примета - если безлунной полночью пьяная черная кошка разобьет зеркало полным воды ведром, то это к неприятности. Все остальное - к деньгам и удаче!

Не прошло и трех минут, как экипаж выехал на поляну, где должен был состояться поединок. Кажется, все уже в сборе - потянув за серебряную цепочку, Николай извлек из кармана луковицу часов. Время было без четверти восемь, так что он не опоздал, а значит никаких претензий к нему не было и быть не могло.

Человеку свойственен страх. Тем более - перед первой в твоей жизни дуэлью. Тем более - если твой противник куда сильнее, чем ты. Страх - это естественная и нормальная реакция, но подавлять его нужно уметь, ибо бесстрашным зовут не того, кто ничего не боится, а того, кто понимает все, но тем не менее делает то, что должно.

Игла смертного ужаса уколола Николая прямо в сердце, когда он увидел фигуры секундантов на поляне, но затем эта игла истончилась и растаяла. Страх исчез, испарился, сменившись сосредоточенностью и готовностью к драке. Все чувства сейчас обострились, и, ступая на грешную землю, Николай ощущал как бурлит, заполняя его естество, предвкушение предстоящей схватки.

Кроме него с Кузяковым на поляне было еще пятеро.  Конечно же здесь присутствовал друг и секундант Николая, князь Еникеев, с донельзя мрачной физиономией спешащий встретить вылезающего из экипажа кавторанга, а с князем - судовой доктор с "Баяна". Невысокого роста, маленький и кругленький, он был хирургом от Бога и Маштаков с удовольствием раскланялся с ним. Секундант графа, дородный и кряжистый офицер, изучал сейчас Николая, и во взгляде его не было и намека на какие-либо человеческие чувства. На противоположном краю поляны над тюками суетился какой-то человек - наверное, слуга штабс-ротмистра.

А вот и граф Стевен-Штейнгель собственной персоной. Этот был уже готов к бою - сбросив сюртук, он стоял в одной лишь белой рубашке с широкими рукавами, слегка выставив вперед правую ногу и уперев руки в боки. Но его живописная поза задиры и дуэлянта категорически не вязалась с бледным лицом, темными кругами под глазами, и каким-то неестественно вымученным, хотя и решительным блеском во взгляде. 

"Ты смотри-ка!" - подумал про себя Николай: "А ведь графенок-то наш, похоже, провел сегодня бессонную ночь...К чему бы это, интересно знать?"

Коляска и экипаж, на котором приехали граф и секунданты, вместе с их кучерами стояли поодаль.

 -Здрав будь, Николай - произнес подошедший к нему князь и, внимательно оглядев друга крякнул:

- Вижу, что выспался и готов. Молодец!

- Здравствуй, Алексей. Что тут у нас?

- Все готово. Трава сухая, нога скользить не будет, места мы разметили с Петром Васильевичем - Алексей Павлович кивнул на секунданта штабс-ротмистра.

- Противник твой, словно конь застоявшийся, только что копытом землю не роет. Уж не знаю, что его так разволновало, но он как будто малость не в себе.

- Так ему же и хуже. И что, можно начинать? - спросил Николай, попутно снимая фуражку и китель, заодно уж избавляясь от цепочки часов-луковицы - сражаться полагалось в рубашке, причем в карманах дуэлянтов ничего быть не должно.

Князь Еникеев смерил Николая еще одним долгим, испытующим взглядом.

- А пожалуй, что и можно. Готовься. 

Приготовления не заняли много времени - Николай завершил разоблачение, отдав одежду Кузякову, в то время как князь с секундантом графа осмотрели их оружие. Видимо, проблем не возникло, так как сразу после осмотра секунданты вручили шашки их владельцам.

Теперь следовало занять позицию. По правилам неподвижной дуэли каждому сопернику разрешены выпады и отступления, но левая нога при этом должна оставаться неподвижной. Поэтому дуэлянты, заняв удобную им дистанцию, вбили каждый небольшой колышек и привязали к нему левую ногу - если колышек будет выдернут или бечевка лопнет, это будет означать нарушение правил и проигрыш дуэли.

- Господа! - обратился к Николаю и графу его секундант:

- К моему глубочайшему сожалению, офицерский суд чести вынес решение о поединке, поэтому я не могу предложить Вам окончить дело примирением. Позволю себе напомнить правила. По указанию секунданта "En garde"[42], Вы принимаете удобные для Вас стойки. Затем секундант спрашивает Вас о готовности "Êtes-vous prêts?" - давать ответ не нужно, но, если Вы неготовы, Вы должны топнуть ногой или поднять оружие вертикально вверх. Если в течении двух секунд после вопроса "Êtes-vous prêts?" никто из Вас не подает такого знака, то по хлопку в ладоши Вы начинаете поединок.

-  Поединок продолжается до результата, но, если секундант считает необходимым прервать бой, он дает команду "Halte!", по которой Вы обязаны прекратить поединок. Если кто-то из Вас будет ранен, то секундант прервет поединок до тех пор, пока раненный не будет освидетельствован присутствующим здесь врачом. В случае, если врач посчитает возможным продолжение поединка, секундант вновь подаст сигналы "En garde!" и "Êtes-vous prêts?", после чего по хлопку ладоней поединок возобновляется. Во всяком другом случае, когда секундант прервал поединок, он возобновляется тем же способом.

- Есть ли у Вас какие-то вопросы?

Николай отрицательно помотал головой.

- Нет.

- Нет, - процедил граф сквозь зубы.

- Что же, тогда - к делу. En garde!

Граф, небрежно салютовав Николаю, поднял клинок в классическую позицию - рука, держащая оружие, чуть согнута, лезвие параллельно земле, на уровне глаз, острие смотрит в лицо кавторангу.

"Что же, самое время всем нам немного удивиться", - подумал про себя Николай и, не глядя, протянул назад левую руку. Кузяков не дремал, и в ладонь кавторанга немедленно лег туго свернутый комок материи.

Все присутствующие на поляне с широко раскрытыми от удивления глазами наблюдали, как Николай встряхнул белый комок и как он развернулся в белую матерчатую ленту, которую кавторанг и повязал поверх брючного ремня. Но это было только начало - Николай, не вынимая собственный клинок из ножен, засунул его за матерчатый пояс. Левой рукой он придержал ножны так, чтобы шашка располагалась почти параллельно земле, при этом рукоять его оружия смотрела в грудь графу. Правая рука Николая осталась вытянутой вдоль тела, он даже не прикоснулся к эфесу.

После этого кавторанг встал в классическую фехтовальную стойку - правая нога вперед, колени слегка согнуты, спокойно глядя в глаза графу Стевен-Штейнгелю, острие клинка которого пребывало на расстоянии вытянутой руки от лица Николая, и даже меньше.

Один только князь понял, что происходит и скорчил Николаю зверскую гримасу. Остальные же смотрели на кавторанга едва ли не открывав рты.

- Halte! - воскликнул Петр Васильевич, секундант графа.

- Господин капитан второго ранга, по-моему, Вы не поняли условия поединка. По команде. "En garde!" извольте обнажить клинок и встать в позицию, как это сделал Ваш соперник!

- Спасибо, господин ротмистр, но я принял нужную мне позицию.

- Но... но как это, Вы даже не взялись за клинок!

- Так что ж с того? Ведь правила этого не запрещают?

Ротмистр, помявшись, признал, что нарушения правил дуэльного кодекса в этом нет.

- Тогда за чем же дело стало? - мило улыбнулся ему Николай.

- Но Ваша лента...

-Это пояс. Я обязан выйти на дуэль, не имея ничего в карманах, но пояса правила не регламентируют.

- Но ножны...

-Слово чести, я не собираюсь использовать их в бою. Но если граф мне не верит, то может взять свои, я не возражаю.

- Ну... это... - только и смог вымолвить ротмистр и, разведя руками, воззрился на графа Стевен-Штейнгеля. А тот и вовсе не смотрел на своего секунданта, не спуская глаз с Николая, и в его черных зрачках медленно разгорался гнев.

-  En garde! - повторил Петр Васильевич

Николай снова принял ту же позу. Ротмистр подождал немного, словно надеясь на то, что капитан второго ранга одумается и вынет-таки оружие из ножен. Этого не произошло, и Петр Васильевич чуть дрогнувшим голосом подал следующую команду:

- Êtes-vous prêts?

Николай молчал. Граф секунду пристально смотрел ему в глаза, но потом не выдержал, топнул ногой и поднял шашку вверх.

- Черт Вас подери, капитан, что за балаган Вы тут устраиваете?!

Тон Николая мог бы проморозить до дна средних размеров озеро:

- Держите себя в руках, граф. Если я сделаю что-то такое, что идет в разрез с правилами дуэльного кодекса, секунданты меня поправят. А от Вас я больше не желаю слышать ни единого слова.

Бешенство вспыхнуло в глазах штабс-ротмистра... и погасло, смытое каким-то иным чувством, для которого Николай не мог подобрать названия. Граф кивнул своему секунданту и тот в третий раз повторил

 -  En garde!

Штабс-ротмистр вновь замер, направив острие своего клинка прямо в лицо Николаю. А кавторанг продолжал стоять как стоял, только спокойно и чуть насмешливо смотрел ему прямо в глаза.

- Êtes-vous prêts?

Николай молчал и граф тоже. Но через секунду лезвие шашку графа едва заметно дрогнуло, и штабс-ротмистр тряхнул головой:

-  Да чтоб вас! - буквально выплюнул он и опустил клинок вниз.

 Ротмистр чуть не подавился, а Николай ощутил страшное желание прикрыть глаза, дабы торжествующий блеск не выдал его раньше времени.

Похоже, он рассчитал правильно. Сам по себе вызов и участие на дуэли не были для графа чем-то зазорным - дело чести, и ни один блюститель светских правил никогда ни в чем его не упрекнет. Хотя обстоятельства вызова все же были несколько сомнительны, но репутация графа не претерпела никакого урона. В выборе холодного оружия, тоже претензий быть не могло - граф в своем праве оскорбленного, но...

...но все же какой-то шепоток за его спиной уже мог бы возникнуть - кто-то наверняка обратил бы внимание на то, что граф "постеснялся" выбрать пистолеты[43], на которых противники были бы равны и предпочел клинки, где у морского офицера против кавалергарда не было никаких шансов. Вообще говоря, это тоже ничего не значило - поболтали бы да и забыли, мало ли сплетен ходит в свете? Ха, да свет из них состоит более, чем наполовину. Но вот если бы к этому добавилось еще известие о том, что граф заколол человека, который даже не извлек оружия из ножен - вот тут последствия для его репутации уже могли возникнуть, причем весьма недвусмысленные.

Но самое главное было не в этом. В конце-концов граф действовал по закону, и секунданты это подтвердят, никто и никогда не бросит обвинения ему в глаза, ну, может будут шептаться по углам, так ведь это не доставит особых затруднений штабс-ротмистру. Плевать он хотел на чужое мнение.

Настоящая загвоздка для него в том, что одержав такую победу, граф не имел никакой надежды вновь возвысить себя в глазах госпожи Абзановой. Благосклонности дамы можно добиться, поразив ее воображение, совершив что-то неординарное, а какое будет впечатление от хладнокровного убийства?

При этом граф уверен в своем превосходстве - и правильно уверен, так что с того, если он немного подождет, опустив клинок, пока неумеха-моряк не соизволит, наконец, обнажить свой? Конечного результата это все равно не изменит.

Так, или примерно так должен был думать граф - по мнению Николая.

- Êtes-vous prêts? - повторно спросил ротмистр. Ответа не последовало. Граф продолжал стоять, опустив клинок острием в землю, Николай также не менял своей позы.

Петр Васильевич в недоумении пожал плечами, и тогда князь Еникеев хлопнул в ладоши.

Свистнула сталь.


ГЛАВА 10



Николай, в рубашке и брюках валялся на кровати, забросив обе ноги на деревянную спинку. Постельное белье собрали еще вчера, а вот с выдачей чистого что-то не заладилось, так что ночевать пришлось на голом, не первой свежести соломенном матрасе. Что до валика с песком, который заменял здесь подушку, оставалось только обернуть его собственным пиджаком, поскольку никакой иной наволочки найти было нельзя.  

Впрочем, эти неудобства не слишком беспокоили Николая. Он лежал на спине, заложив обе руки за голову и отрешившись от всего тварного мира.  Взор его с легкостью пронзал плохо оструганные доски, из которых был составлен не слишком высокий потолок, и блуждал в неведомых здесь эмпиреях. Лицо Николая являло сосредоточенность, коей восхитился бы сам Махасаматман Будда, случись он поблизости. Без долгих духовных практик, медитаций и мантр расставался мичман с иллюзией мира, растворялся в путях Нирваны и погружался в такие глубины созерцания, что любой буддийский монах возрыдал бы от зависти. Ни колючий матрас, ни жесткий подголовный валик не были тому преградой, и только сильнейший зуд в лодыжках не давал мичману окончательно заплутать в надзвездных путях мироздания.

Прошлым вечером и ночью комарье совсем озверело, двинув в бой бесчисленные, алчущие крови легионы. Летучие эти твари шли понизу, предпочитая кусаться за щиколотки, и было любопытно - неужто им хватало разумения атаковать там, куда не сразу дотянется рука? Такая избирательность неприятна сама по себе, но корень зла заключался в ином: вместо обычного жала, положенного всякому уважающему себя комару, эти словно были вооружены миниатюрными дайкатанами, от которых никакое белье не служило защитой. Так что старый барак одного из многочисленных храмов Киото превратился в поле брани, где регулярно-звонкие шлепки по телу перемежались эпитетами, оставляющими чувство законной гордости за богатство родного русского языка.

Теперь вчерашние укусы чесались немилосердно, но Николай почти не обращал на это внимания.  Он пережил трагедию Цусимы и плена, чему в немалой степени способствовал веселый темперамент его нового друга Алексея Павловича.  Да и здоровье шло на лад, японские медики оказались толковы и компетентны. Но третьего дня Николай получил письмо о разорванной помолвке, что вернуло юного мичмана в пучины черной меланхолии, из которых он только что выбрался....

Кроме него в бараке никого не было, когда из-за порога раздались голоса

- А где Ваш юный друг, князь? Неужто опять уснул с открытыми глазами?

- Бросьте, Арсений. Каждый имеет право немного похандрить.

- Немного - быть может, но Ваш протеже предается грусти с утра до вечера. Что у него случилось? Эх, не та нынче молодежь пошла, нету в ней огня и душевной стойкости ...

- Ну, Арсений, это Вы совсем зря. Вы просто не видели юношу в деле, а я, смею заметить, видел. "Душевно нестойкий" был контужен, ранен в голову и руку, ослаб до такой степени, что его штормило, как утлую лодчонку одиннадцатибалльным ураганом. А он удрал от коновалов и пошел воевать. Наводил орудие в полуобмороке, но как наводил! Залепил атакующему нас миноносцу прямо под рубку, что тот был вынужден отступить несолоно хлебавши, и больше уже к нам не совался.  

- Да ладно, Алексей Павлович, я ж шутя, Вы знаете

Потрепанная жизнью циновка, по замыслу хозяев изображающая дверь изогнулась, пропуская князя

- Мичман Маштаков, а ну-ка подъем! Все самое интересное проспишь. Турнир, между прочим, через пять минут, так что если ты немедленно не соберешься, то я на него опоздаю.

Алексей Павлович обладал удивительным даром с легкостью извлекать мичмана из любых пучин его размышлений, игнорировать князя было невозможно, так что Николай против воли слабо улыбнулся:

- Это одна из самых странных угроз, которые я когда-либо слышал.

- Странная? То есть ты готов обречь своего лучшего друга, боевого товарища и мудрого наставника на проигрыш в состязании, потому как невыход на бой мне зачтется за поражение? А заклад? Бутылка худшего в моей жизни, но лучшего коньяка, который только можно было достать в этой каре Господней, под названием Киото - ее тебе тоже не жаль?! - закатил глаза в притворном ужасе князь, после чего принял донельзя официальный вид:

- Ну что же, вот тебе тогда другая угроза - если ты немедленно не соизволишь принять вертикальное положение и не отправишься в сад, завтра днем, мой юный друг, придется тебе фехтовать со мной сорок минут без ограничения.

Николай деланно застонал:

- Ладно, господин лейтенант, сэр, твоя взяла. Иду.

В саду было уже все готово. Десятка четыре зрителей расположились на принесенных сюда циновках вокруг ристалища - небольшого круга, где поправлял сейчас защитные одежды казачий есаул.

Если у веселого и остроумного князя и можно было найти какой-то недостаток, то имя ему было - фехтование.  В госпитале Сасебо, стоило только князю вспомнить о своем коньке, как он немедленно хмурился и начинал многословно жаловаться на жестокую злодейку-судьбу. Мало того, что весь поход второй эскадры он был лишен своего любимого развлечения, так еще угодил в лазарет - а и после выхода из оного, князю все равно не светило, потому как в плену ни опытного фехтовальщика-партнера, ни снаряжения найти будет нельзя. В общем, если что-то и могло раздражать Николая в лейтенанте Еникееве - так это неуемное стремление страдать и жаловаться всякий раз, когда тот поминал сабли. И хотя это случалось не так уж часто, но все же изрядно надоело мичману. В конце-концов, еще в госпитале Николай обещал князю, что если тот сможет раздобыть клинки и защиту, то он сам станет ему партнером - князь слегка просветлел лицом, но узнав, что мичман ограничился стандартным обучением фехтованию в Морском корпусе, а потом лишь изредка заглядывал в фехтовальный зал, снова приуныл.  

А потому совсем неудивительно, что за подарок в лице офицеров-кавалеристов князь Еникеев громогласно возглашал хвалу Господу с утра до вечера и с вечера до утра с самого их прибытия. Совершенно неясно было, какие превратности судьбы загнали плененных в Манчжурии господ офицеров на Хонсю, но факт остается фактом - когда, две недели тому назад, Алексей Павлович, Николай и другие флотские офицеры были, по завершении их лечения, переправлены из госпиталя Сасебо в Киото, на пороге храма их встретила небольшая группа "старожилов", которые, впрочем, и сами прибыли недавно.   

Волею судеб первое препятствие на дороге страсти лейтенанта было преодолено, князь нашел себе отличных партнеров по занятиям. Оставалось раздобыть снаряжение, но с этим возникла немалая проблема. Японцы не старались зверствовать чрезмерно, офицерам разрешено было покидать пределы храма и совершать прогулки днем, а также заходить в местные заведения, но на фехтовальные принадлежности их терпимость не распространялась.  Японцы не делали особой разницы между настоящим клинком и деревянным, который тут называли "боккэн" поскольку и деревянным мечом вполне можно было убить человека. Комендант объяснил это князю, и рассказал, что один из величайших японских фехтовальщиков, Миямото Мусаси, нередко выходил на поединок, вооруженный боккэном против настоящей катаны, и все же многие его соперники расстались с жизнью. Тем не менее, князю каким-то образом удалось убедить коменданта, что ему, как потомственному дворянину, невыносимо без меча, пусть даже и деревянного, и тот в конце-концов пошел ему навстречу, разрешив приобрести защиту и "боккэны".  

Теперь князь располагал всем необходимым. У него было снаряжение и хорошие партнеры для тренировок, а уж с местом тем более проблем не возникло. Храм, в котором разместили пленных, имел большой сад, вполне подходящий для прогулок и найти в нем уголок для фехтования не составляло труда. Особых развлечений в плену не предвиделось, так что спустя какое-то время в "фехтовальный клуб" потянулись и другие офицеры. Занятия проводились регулярно, собирая немалое количество народу: кто-то приходил тренироваться, а кто-то - просто поглазеть на учебные поединки. Дошло до того, что посмотреть на фехтующих приходили даже японцы, впрочем, они не были частыми гостями.  

А вот казачий есаул, как ни странно, присоединиться к "фехтовальному клубу" не пожелал. Это возбудило в Алексее Павловиче нешуточный интерес, и он взялся всячески переубеждать казака, но не преуспел в этом.  В конце-концов, князю удалось уговорить есаула на один бой, прельстив его невесть откуда взятым и оттого чрезвычайно ценным коньяком.

Стоит ли говорить, что известие о предстоящей схватке стало сенсацией, и пленный народ собрался посмотреть, чем кончится дело? Кое-кто даже делал ставки - хотя фаворитом был князь, зарекомендовавший себя первоклассным фехтовальщиком, но все же некоторые рассчитывали сорвать куш, надеясь на казацкие ухватки.

К их глубокому разочарованию, сенсации не произошло. Князь элегантно парировал мощные, но не слишком сложные атаки противника, хоть и видно было, что ему непросто выдерживать тяжелые удары. Сам же Алексей Павлович нападал стремительно, изощряясь в обманных финтах, и хоть есаул блокировал неплохо, но общий перевес все равно остался на стороне лейтенанта. Победу князя отметили аплодисментами, хотя публика осталась несколько разочарованной. От боя казака с фехтовальщиком все ожидали большего, а вышло так, что даже некоторые учебные бои "фехтовального клуба" получались зрелищнее.

Князь и есаул пожали друг другу руки, а зрители поднимались с циновок, тихо переговариваясь между собой - Николай же обратил внимание на четверку японцев, заглянувших посмотреть поединок. Двоих из них мичман знал - это были служащие храма, один из которых исполнял обязанности садовника, а вот другие... были весьма необычной парой.

Молодая девушка, вряд ли старше двадцати лет. Конечно же азиатское, но чистое, и весьма привлекательное по европейским меркам лицо. Большие карие глаза, которые так легко представить сияющими и смеющимися, но веселья нет, а есть только спокойный, внимательный, и ничего не выражающий взгляд.  Волосы цвета воронова крыла уложены в хитрую прическу со множеством шпилек и живым белым цветком. Стройное тело скрывает неяркое кимоно дорогой ткани. Видна только белоснежная шея, да еще из-под длинной, спадающей до земли полы выглядывают подошвы деревянных сандалий-гэта. Изящный веер в еще более изящных пальчиках. И - совершенно ничем не примечательный пожилой японец-слуга, тихая тень при сиятельной даме...

Эту парочку Николай видел и раньше - старик и девушка присутствовали иной раз на тренировках, сидели поодаль, наблюдая за фехтующими, но кто они, откуда, и зачем приходят сюда - никто не знал. С ними пытались заговорить, обращаясь на английском или французском, да только без толку - на всякое обращение следовал короткий поклон и ничего более.

Похоже, мичман загляделся на японку больше того, чем допускали приличия, а девушка заметила это - она вдруг пристально посмотрела прямо в глаза Николаю. Молодой человек смутился за свою бестактность, почувствовал, как кровь приливает к щекам и отвел взгляд. А когда он снова рискнул посмотреть на незнакомку, та уже скрылась в летней зелени сада, вместе со своим провожатым.

Остаток дня, можно сказать, удался. Алексей Павлович, прикупив заранее приличной снеди, устроил небольшой пикничок, зазвав на него проигравшего схватку казака. Коньяк осилили быстро, а там и есаул не ударил в грязь лицом, выставив какое-то японское пойло, так что посидели душевно. В компании Николай, по большей части отмалчивался, но лейтенант ораторствовал за двоих, и его недюжинное чувство юмора изрядно развлекло мичмана. Но все же Николай рано ушел в барак - прошлой ночью грустные мысли и комары долго не давали ему покоя, а теперь хотелось отоспаться.

Спалось крепко, а снилось что-то удивительно хорошее, хотя Николай и не запомнил, что именно. Но путешествие в мир ночных грез удивительным образом принесло юноше мир и безмятежность. Открыв глаза, мичман почувствовал себя едва ли не заново родившимся, исполненным душевного покоя и физических сил. Причем этим силам требовался какой-то выход.

Мичман сел в своей постели. На соседней койке, с головой завернувшись в одеяло, тихо похрапывал князь - что и неудивительно, ибо солнце еще не взошло. Офицеры вставали много позднее - куда им было торопиться в плену? Барак, в котором жил Николай, делился на отдельные двуспальные "комнаты" посредством тонюсеньких бумажных перегородок, так что слышимость была отличной. Но сейчас не скрипели полы под тяжестью шагов, не слышны были голоса, и не было никакого звука, что сопровождает бодрствование человека - барак крепко спал, наслаждаясь до срока объятиями Морфея.

Желание размять мышцы оказалось слишком велико, чтобы ему противиться. Мичман предпочел бы купание - выйти в предрассветное утро, с головой окунуться в прохладу тихих вод, а затем осторожно плыть, не нарушив благодатного спокойствия зеркальной глади ни единым всплеском. Плыть и наслаждаться зрелищем восходящего, дарующего миру новый день солнца, ласково обнимающего своими лучами медленно просыпающуюся землю...

Но увы, об этом можно было только мечтать - поблизости, куда разрешалось ходить русским офицерам, нигде нет озера или хотя бы большого пруда, подходящего для купания. Так что Николай привел себя в порядок и, прихватив боккэн, тихо выскользнул из барака.

Утренние сумерки уже не скрывали силуэты деревьев, но скользящие меж листвы тени придавали саду таинственный вид. Николай отправился по нахоженной тропинке, но не к месту занятий "фехтовального клуба" - свернул правее, на небольшую полянку, закрытую кустами почти со всех сторон.

Взяв боккэн на манер кавалерийской сабли, мичман приступил к упражнениям, отрабатывая финты, выпады, удары и уходы. Привычные, знакомые движения, но сейчас Николай почему-то получал от них особое удовольствие.  Печаль ушла, словно ее никогда и не было, тело слушалось на удивление хорошо, а когда дыхание стало слегка сбиваться и первые капельки пота увлажнили лоб, юноше захотелось поозорничать.

Несколько дней назад, во время прогулки по окрестностям Киото, Николай и его друг Алексей в компании двух других офицеров, видели выступление бродячего японского театра. Они подошли, когда представление близилось к концу, а потому суть спектакля уловить не смогли. Зато стали свидетелями завершающего поединка, в котором сошлись главный герой с главным злодеем. Пластика точеных движений актеров, чьи лица скрывал густой грим, восхитила Николая.  Несомненно, они были недюжинными фехтовальщиками, хотя, конечно же, работали совсем не в европейской манере. Николай знал, что у японских самураев есть своя школа фехтования, тем более интересно было увидеть ее - хотя бы даже и так, на подмостках уличной сцены.

И сейчас Николай попробовал повторить те движения и стойки, которые он видел на сцене. Ни для чего, просто так. Сперва он, чуть выставив вперед левую ногу вскинул деревянный меч над головой. Попробовал нанести пару ударов. Потом присел на широко расставленных ногах, так чтобы бедра были параллельны земле, взяв рукоять боккэна обеими руками и направив его "острие" в лицо воображаемому противнику. Господи, до чего ж неудобно-то, и как вообще можно сражаться из такой позиции? Однако японские парни на сцене как-то фехтовали, более того, умудрялись делать это красиво. Николай попытался вспомнить, как герой японской пиесы действовал из такой вот стойки. Сперва нанес тычок, оказавшийся обманным, затем перевод в рубящий удар, а потом крутнулся волчком вокруг своей оси и со всего маху едва не рассек колени неприятеля. В бою, учебном или настоящем, смысла в такой связке не было никакого. Мало-мальски опытный противник не простит разворота к себе спиной, но выглядело это красиво, так отчего бы и не повторить?

Первая и вторая попытки не привели ни к чему - тычок и первый удар вроде удавались, но как же он умудрялся так крутнуться-то из полуприседа? На третьей попытке Николай поскользнулся на влажной траве и рухнул на пятую точку, широко разбросав ноги и хохоча над своей неловкостью. А вот затем неожиданно пришло понимание, и следующая попытка как-будто удалась - тычок, удар, разворот, боккэн свистнул над нескошенной травой и Николай, едва не утратив равновесия, замер, распластавшись над травой.

Наградой ему стали негромкие, ленивые аплодисменты. Совершенно нежданные, а потому грянувшие громом среди ясного неба, они едва не заставили молодого человека подпрыгнуть выше собственной головы. Однако мысль о том, что он все же русский морской офицер, а не полоумное кенгуру, опередила инстинкт и Николаю, хотя и с огромным трудом, удалось сохранить невозмутимость. Он разогнулся, повернувшись на звук туда, откуда раздавались хлопки в ладоши и... кажется, все-таки вздрогнул.

На другом конце полянки, где стену высоких кустов рассекало могучее древнее дерево, у самых его корней сидела, опустившись на колени, та самая молодая японка, присутствовавшая на поединке князя с есаулом. Ее дышащее юностью и утренней свежестью лицо было, как всегда, невозмутимо...или нет. Намек на легкую улыбку и веселые искорки в уголках карих глаз вдохнули жизнь и наполнили очарованием изумительные, но доселе безжизненные в своей неподвижности черты. Неизвестная была прекрасна красотой самой природы, ее одежда, поза и плавные движения так сливалась с буйством зелени вокруг, что, если бы она не желала выдать себя, так мичман и ушел бы в неведении о ее присутствии.

- Это ж сколько времени она за мной наблюдает? - ужаснулся про себя юноша и, постаравшись скрыть свое замешательство, склонился в самом куртуазном поклоне, на какой только был способен.

 - Счастлив свидетельствовать Вам мое почтение, прекрасная леди, - произнес уже вслух Николай по-английски, совершенно забыв, что его собеседнице неизвестен этот язык. А когда вспомнил, то звонкий голос уже отвечал ему так, как не стеснялся бы говорить и сам Вильям Шекспир:

- Приятно встретить столь галантного джентльмена. Не будет ли излишней вольностью с моей стороны поинтересоваться, что заставило уважаемого русского офицера подняться еще до восхода?

- Это вышло случайно и мне захотелось поупражняться. Но - простите, я не представился. Мичман российского флота Маштаков Николай Филиппович, к Вашим услугам, - Николай вопросительно взглянул на японку.

Тихий смех

- Как вполне справедливо заметил мичман российского флота, мы не представлены. И...я, пожалуй, предпочту пока оставаться инкогнито. Подойдите пожалуйста, мичман, не слишком удобно беседовать через всю поляну...но Вы говорили об упражнениях. Я не знакома с русской манерой фехтования, мы здесь, в Японии, вообще мало знаем о русских. Поэтому мне было интересно смотреть на Ваши занятия. А что это был за прием, когда нужно сесть на землю, разбросав ноги? Он мне непонятен. Вы не могли бы повторить его? - с милой улыбкой произнесла девушка, и искорки веселья лукавыми чертиками танцевали в ее глазах.

"Да она смеется надо мною!", про себя подумал Николай. Тут бы ответить бы что-нибудь остроумное, да только, как назло, в голову совершенно ничего не приходит.

- О, это страшный русский прием. Он доступен лишь величайшим гениям клинка, и получился у меня совершенно случайно. Я с удовольствием показал бы его Вам, но моего мастерства не хватит для этого - Вы же сами видели, что при попытке повторить, я остался на ногах, не сумев завершить прием как должно - с улыбкой ответил Николай.

И вновь - смех, звонкий колокольчик.

- А Вы забавный, - промолвила она.

- На самом деле я всего лишь пытался повторить то, что увидел давеча в уличном театре.

- В театре? Но зачем? Неужели русские офицеры обязаны владеть актерским мастерством?

- Нет, конечно. Более того - на моей Родине актерство считается малопочтенной профессией. Все мужчины в России носят бороды, и никогда их не стригут, поэтому к старости приходится использовать ручного медведя, чтобы тот носил ее впереди владельца.  Чем длиннее борода - тем больше уважения к человеку. А если кто-то по несчастному случаю теряет свою бороду - про такого говорят: "Брит, как актер" - с самым наисерьезнейшим выражением лица ответствовал Николай.

- А где же в таком случае Ваша борода, господин Маштаков?

- Поскольку борода очень важна для нас, русских, мы не носим ее постоянно, а надеваем только по большим праздникам.

Незнакомка улыбалась, и Николай продолжил

- Я не понял того, что увидел на сцене. Мне рассказывали о том, что Ваши мастера фехтуют не так, как мы, русские или европейцы. Актеры на сцене двигались, как опытные фехтовальщики, но их приемы не подходят для боя.  Если бы они хотели изобразить настоящий бой - уверен, они смогли это сделать намного лучше. Мне захотелось повторить их движения, чтобы понять, как они сражаются по-настоящему, потому что то, что они показали... - Николай махнул рукой.

- Оооо, так доблестный мичман полагает, что виденное им ничего не стоит в бою?

- Конечно! Ну как можно сражаться так, раскорячившись!

- Быть может господин Маштаков покажет, как нужно правильно держать клинок? - продолжала улыбаться незнакомка

-  Но неужто Вам это действительно интересно?

-  Можете считать это моим капризом. Я слышала, что у европейских мужчин принято исполнять желания леди?

Николай, пожав плечами, встал в классическую стойку - ноги слегка согнуты, правая нога - вперед, сживающая оружие кисть - на уровне пояса, над правым коленом, острие оружия смотрит в лицо воображаемому противнику. Девушка смотрела на него с таким вниманием, и как будто бы даже восхищением, словно перед ней стоял не пленный офицер, а спустившийся с небес молодой бог. Единым, грациозным движением она начала подниматься с колен, и Николай восхитился ее...

... когда страшный удар едва не выбил боккэн из рук Николая.  Он не успел закрыться, но инстинктивно отступил - напрасно, потому что острие деревянного меча уже уперлось ему в подбородок.

- ... твою мать!!! - только и смог по-русски сказать Николай, ошалело глядя, как девушка, уверенно держа в руках боккэн отступает на шаг и коротко кланяется ему - ни на секунду ни сводя с мичмана, ставшего внимательно-настороженным взгляда. И все равно, чертики веселья так и прыгали в уголках ее карих глаз.

- Вы что-то сказали, Николай? Выражение Вашего лица и тон заставляют меня думать, что это было что-то... нехорошее. Неужели Вы ругаете слабую и беззащитную женщину? 

Николай заколебался на миг. Стыдно было сознаваться, что и впрямь позволил себе лишнее в присутствии дамы, но с другой стороны - не говорить же теперь, что он всего лишь выказывал свое восхищение первым лучам восходящего солнца!

- О, что Вы... я бы никогда себе этого не позволил. То есть, к стыду своему, должен признать, что я ругался - но исключительно на самого себя. Мне не следовало терять бдительности, к тому же я не заметил Ваш лежащий в траве боккэн. Как бы то ни было, прошу Вас принять мои самые искренние извинения...

- Ах, полноте, дорогой мичман! Но увы, я вынуждена прервать нашу, столь занимательную беседу. Как бы мне ни было приятно находиться в обществе столь галантного моряка и умелого фехтовальщика - я вынуждена покинуть Вас.

- Но... - только и произнес мичман. Ответом ему была полуулыбка и вскинутая бровь девушки

- Могу ли надеяться... увидеться с Вами вновь?

- Мммм... Иногда я прихожу в этот сад - до рассвета, так же, как и сегодня. Правда, не могу сказать, когда мне удастся прийти сюда снова. Если судьба будет благосклонна - то почему бы и нет?

Надо ли говорить, что юный мичман отныне вставал задолго до рассвета, тихой тенью растворяясь в зелени сада... и возвращался после восхода, не солоно хлебавши?

Третьего дня Николай, сидя на шелковистой траве полянки, уже ругался на чем свет стоит за то, что позволил водить себя за нос. Вспоминая свою беседу с очаровательной незнакомкой, ему казалось, что она лишь посмеялась над ним. Наверное, потешается и сейчас, представляя, как юноша дожидается ее в утренних сумерках...   Но все же и на следующее утро не удержался, и прихватив боккэн, отправился на заветную полянку - не столько надеясь на встречу, сколько... он и сам не понимал, чего именно. Тишина и ни ветерка, ни одного листочка не шевельнулось, когда на другом конце полянки возникла стройная женская фигура.

Николай ощутил радость, пополам с раздражением - он счастлив был видеть очаровательную незнакомку вновь, но совершенно не ожидал того, что девушка оденется как на праздник - сколь бы хорошо она не выглядела на поединке казака с князем, однако сейчас - много лучше. Кимоно (или как называется эта одежда у японок?) было выткано из очень дорогой материи, а сложнейшая прическа и вовсе казалась исключительным произведением искусства. Искусный макияж подчеркивал азиатскую красоту девушки. Так что мичман, мысленно открыв рот от восхищения, немедленно почувствовал себя гадким утенком - в этот раз, уже не ожидая встречи, он явился в тренировочном костюме, с боккэном под мышкой...

Впрочем, надо сказать, что большой разницы между его тренировочным и парадным костюмом не имелось - мундиры пошли на дно вместе с броненосцем, а одежда, в которой его выловили из моря, сильно пострадала и, конечно, никуда не годилась.  Ну а японцы не слишком-то расщедрились на гардероб пленным офицерам - выданная ими одежда была вполне удобной, но, конечно, отнюдь не блистала изяществом вкуса.

- О, я вижу Вы, господин Маштаков, прихватили с собой меч. Неужели Вы не простили мне моей маленькой шалости и жаждете реванша?

- Ну что Вы, конечно же нет. Не скрою, я был бы счастлив тренировочному бою с Вами, хотя совершенно не пойму, вежливо ли мне говорить Вам об этом.

- А что тут может быть невежливого?

- Ну... у нас, в России, женщины обычно не занимаются фехтованием, а потому просить о даму о сабельном бое было бы странно и глупо. Как я вижу, в Японии - другие обычаи, Ваше умение сделало бы честь многим фехтовальщикам-мужчинам.  Однако мне неизвестно, как в Вашей стране следует обращаться к женщине, владеющей искусством боя на мечах.

- С большой осторожностью, конечно... А то ведь можно совсем голову потерять - рассмеялась девушка и продолжила:

- Но я не хочу сегодня говорить о мечах. Давайте лучше поболтаем о пустяках!

- Как будет угодно очаровательной незнакомке - отвесил легкий поклон Николай.

Это было изумительное утро. Николай и его спутница медленно прогуливались по тропинкам сада и болтали обо всем и ни о чем одновременно. Хотя по большей части говорить приходилось именно Николаю - девушка изящно переводила темы, избегая расспросов о себе, но много интересовалась жизнью мичмана и обычаями в России.  Николай рассказывал, шутя и дурачась.  Он пытался хоть что-то узнать о своей собеседнице, но почти безуспешно. Единственно, что стало для него очевидно - девушка какое-то время провела в Европе, или же в местах, где много европейцев - ее английский был безупречен, а манеры - вполне светски. Но это и все, даже имя прекрасной собеседницы оставалось для Николая тайной. А вскоре первые лучи восходящего солнца осторожно коснулись ухоженной поросли сада, и они расстались. Но в этот раз ему удалось условиться о следующей встрече.

- Я смогу прийти послезавтра, в это же время, - сказала ему девушка на прощание.

Сказать, что Николай был заинтригован происходящим - означало не сказать ничего. Он был в совершеннейшем восторге от нового знакомства, его собеседница была весела и иронична, демонстрируя при этом недюжинный ум и удивляя Николая оригинальностью суждений. Нежелание его новой знакомой что-либо говорить о себе приняло характер милой игры, состязания умов. На прямые вопросы о себе девушка не отвечала, и задачей юноши было спрашивать так, чтобы заставить ее проговориться случайно. Или же спрашивать вроде бы и вовсе о другом, но получить ответ, который позволил бы что-то понять о прекрасной незнакомке. Видно было, что потуги Николая изрядно развлекают девушку.

Весь день он продумывал хитрые ходы и макиавеллевские вопросы, но... на следующей встрече совершенно не преуспел.

- Вы такой забавный, Николай - сказала ему перед расставанием таинственная прелестница:

- Вы пытаетесь узнать обо мне что-то. Но так... прямо! Надо мягче и тоньше. И дипломатичнее. Вы ведь в Японии, а в Японии вообще никогда нельзя доверять собственным глазам. Вам могут что-то показать, если Вы попросите. Но это никогда не будет тем, что Вы хотите увидеть. Это будет всего лишь тем, что Вам хотят показать, и только!

- Неужели у Вас все так запутано?

-  О да, можно сказать и так. Мы, японцы, любим интригу. У вас, европейцев, считаются добродетелью честность и сила, направленная на доброе дело. А у нас перехитрить врага считается не меньшей доблестью, чем победить его в бою. Обман в Японии - не порок, а достойное средство достижения цели, поэтому умение вводить в заблуждение ценится высоко. Мы привыкли скрывать свои истинные мотивы и искать двойное, тройное дно во всяком поступке.

- Но как это возможно? - спросил Николай:

- Вот, к примеру, взять Ваше посещение поединка неделю тому назад. Вы пришли, чтобы взглянуть, как сражаются европейцы, Вам это интересно, потому что Вы сами фехтуете. Что же тут может быть непонятного, где тут второе дно?

- Мне? Европейское фехтование? Николай, ну неужели Вы всерьез полагаете что юная леди не найдет себе более интересного занятия, кроме как наблюдать за потеющими, машущими палками мужчинами?

- Но...

- А Вам не приходило в голову, что смотреть на поединки приходила вовсе не я?

- ???

- Но Вы же видели, что я была не одна

- Но Ваш слуга...

- А с чего Вы взяли, что это был мой слуга? А вдруг это - мой престарелый отец, мастер фехтования, не имеющий сыновей и оттого научивший меня всему, что знает сам?

Николай замер с открытым ртом.

- Постойте... но будь это Ваш отец, он бы...

- Что? Выглядел бы по-другому? А если ему хотелось сохранить инкогнито?

 - Но что бы ему мешало тогда прийти одному?

- И все бы знали, что некий японец приходит смотреть на поединки. А так - ну кто обратит внимание на скромно одетого мужчину в летах, если рядом с ним - очаровательная юная девушка? Все будут смотреть на нее... а о мужчине вообще никто не вспомнит!

Николай совсем стушевался.

- Так...получается... Это был Ваш почтенный отец?!

- Кто же знает, о проницательный мичман? Уж точно не Вы - не так ли?

Тут девушка покинула Николая, свернув на узенькую тропку в зарослях кустов, исчезла, растворилась в едва дрожащей под легчайшим ветерком зелени. Замерла, потревоженная полой ее кимоно ветка, угас тихий смех, - Николай же оставался стоять, совершенно сбитый с толку.

Впрочем, следующая их встреча вышла и вовсе особенной.

Еще не дойдя до полянки, он заметил, как поверх высоких кустов взметнулось навершие клинка -  все произошло так быстро, что глаз едва успел уловить движение.  Николай скорее решил бы, что ему почудился этот стремительный, как бросок кобры, замах, но его слух уловил тот негромкий упругий шелест, что издает "лезвие" деревянного меча в руке настоящего мастера.

Неужто, кто-то из "фехтовального клуба" поднялся ни свет, ни заря? Или... Николай осторожно приблизился, и, привстав на цыпочки, заглянул поверх кустов. Оказалось - или.

Зрелище было... великолепным. Сегодня на девушке был какой-то другой наряд, совсем не похожий на то, что она носила до этого. Вместо длиннополого, с широкими рукавами кимоно, чем-то смахивающего на халат, но, тем не менее, отлично подчеркивающего обольстительную талию, на ней была широкая рубаха и нечто, изрядно напоминавшее широкую юбку. Все это сидело достаточно мешковато, скрывая соблазнительные линии женского тела, но в целом такой наряд куда более подходил физическим упражнениям.

На это стоило посмотреть, и Николай залюбовался точеной грации движений. Девушка то замирала на месте, как лань, заслышавшая подкрадывающегося к ней хищника, потом вдруг целеустремленно делала несколько плавных, стелящихся над землей шагов. В руках она сжимала боккэн, который сперва обманчиво замирал в изящных, но крепких ладонях, а затем вдруг, в неуловимый миг, обрушивался со страшной скоростью на воображаемого врага.

Точность и грация движений завораживали, это было сродни танцу - прекрасному и смертоносному... так могла бы играть пантера в своих родных джунглях, так двигался бы ирбис на заснеженных отрогах родных гор. Казалось, сама Япония обратила сейчас свой взор на Николая, явив квинтэссенцию себя, своей неведомой Европе культуры, во всей ее тысячелетней самобытности.  И мичман замер, боясь нарушить удивительную гармонию этого места, любуясь во все глаза открывшимся ему зрелищем

А девушка, похоже, завершала свой урок - подчеркнуто медленно вдвинула боккэн в такие же, деревянные ножны и коротко поклонившись неведомому партнеру, обернулась наконец к Николаю.

- Здравствуйте, мичман - улыбнулась она ему

- Что же Вы замерли на краю полянки?

- Боялся помешать - честно сказал Николай:

- Это было прекрасное упражнение и мне вовсе не хотелось вставать на Вашем пути.

Девушка дунула на выбившуюся из прически прядку, своевольно выпавшую на ресницы:

- Спасибо! - серьезно, без обычной шутки в голосе поблагодарила она мичмана.

- Ката - это упражнение не только тела, но и духа, и потому мешать исполняющему его - очень дурно.  Но - звонкий голос девушки обрел привычные Николю, шутливые нотки:

- К делу! Вы же не зря принесли свой меч, так давайте же начнем!

Так уж вышло, что и в первое и во второе их свидание, юноша имел при себе боккэн. Не то, чтобы Николай был особо суеверен, но все же (на всякий случай) прихватывал с собой японскую деревяшку и на следующие встречи, а зачем - он и сам толком не понимал. Невинная маскировка на случай, если кто из офицеров заметит его ранним утром? Талисман? Обычно, он просто прогуливался, придерживая деревяшку наподобие трости, которую несут в руке, не опираясь на нее. Но сегодня ему, похоже, предстоит воспользоваться боккэном по назначению

Следующие четверть часа показались Николаю вечностью скорости и боли. Он всегда считал себя неплохим фехтовальщиком, но сегодня его противница делала с ним все, что хотела.  Более всего это напоминало то ли избиение младенцев, то ли игру кошки с мышью - на фоне молниеносных защит и отточено-стремительных атак, в которых силуэт девушки буквально расплывался, выскальзывая из поля непривычного к такому зрения, движения Николая выглядели медленными и неуклюжими. Видно было, что его напарница сдерживала силу своих ударов, но бока, плечи и грудь Николая обжигал яростный огонь боли всякий раз, когда боккэн девушки бил коротким тычком или скользил рубящим ударом по его телу.

С другой стороны, Николай знал, что в поединке на одной только технике ударов и защит далеко не уехать. Нужно понять, как дерется твой противник, какие удары предпочитает, как защищается, в чем он силен и в чем - слаб. Подловить можно и мастера, если поймешь его стиль, ведь тогда он станет для тебя предсказуемым.

Сегодня Николай на своей шкуре почувствовал азиатскую школу боя. Она была и необычной, и непривычной для него, но все же мичман не узрел ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. Не было каких-то тайных приемов или чего-то столь изумительного, чему европейская наука сабельного боя не смогла бы противостоять. Он, конечно, проиграл этот бой. Но проиграл не потому, что европейское фехтование никуда не годилось против японского, а потому что сам он, как фехтовальщик, многократно уступал своей очаровательной сопернице. 

В какой-то момент, когда очередной тычок заставил вспыхнуть правую сторону груди пламенем боли, а чертовка, мастерски нанеся удар, в мгновение ока отступила, разорвав дистанцию и готовая к защите, Николай нашел в себе силы рассмеяться, отсалютовать девушке деревянным клинком и сделать шаг назад, прекращая поединок. Однако же его напарница что-то заметила

- Как Вы, мичман? - С тревогой спросила она. Николай постарался улыбнуться самым беззаботным и обворожительным образом, но пристальный взгляд карих глаз обмануть не смог. Девушка что-то прошипела по-японски себе под нос, и тут же перешла на английский:

- Простите меня. Мне следовало принести с собой защиту. Как глупо все вышло...- вырвалось у нее

- Ну что Вы, ничего страшного не произошло. Бывало и хуже - покраснел Николай. Получить тумаков от девушки - само по себе неприятно, но если эта девушка еще и жалеть тебя начнет...  Похоже, японка угадала причину, заставившую алеть щеки юноши и смутилась окончательно. Выглядела при этом девушка чудно, но Николай вдруг осознал, что их отношения висят на очень тонкой ниточке, которая запросто может оборваться в любой момент.

Кое-что о нравах японцев Николай все же усвоил, беседуя в госпитале Сасебо с врачами, владевшими английским языком. Самое страшное для японца - потеря лица, которая происходит, если японец прилюдно совершил какой-то неподобающий обычаю и его чести поступок.  В данном случае, можно сказать, что она заставила Николая потерять лицо - не тем, что победила его в бою, но тем, что выказала по отношению к проигравшему жалость, которая могла лишь унизить его. И, совершив предосудительный поступок в отношении Николая, "потеряла лицо" сама. "Если я сейчас брякну что-то не то, то мы расстанемся и больше не увидимся никогда", - шепнул мичману его внутренний голос и, похоже, был абсолютно прав.

- Вы блестяще фехтуете, куда лучше меня, и мне не следовало затягивать схватку. Но я ничего не мог с собой поделать - желание насладиться поединком оказалось превыше здравого смысла. В этом моя вина и я прошу у Вас прощения (Николай вовремя вспомнил, что если женщина не права, то самое лучшее, что может сделать мужчина - извиниться перед ней).  И... позвольте поблагодарить Вас за бесценный урок.   - здесь Николай склонился в поклоне по-японски - ладони на бедра, голова опущена так, чтобы лицо было параллельно земле.

Мягкая, нежная ладонь дотронулась до его волос

- Николай, никогда не кланяйтесь Вашему сопернику так, как Вы это сейчас сделали. Я коснулась Вас ладонью, но в ней мог быть клинок, а Вы бы ничего не увидели. Когда мы делаем поклон в начале и по завершении схватки - мы выражаем уважение. Но выразить уважение, не означает оказать доверие - я ведь говорила Вам, это совершенно разные вещи. Поэтому наши воины во время поклона не опускают глаз, они всегда смотрят на лицо противника. 

Николай молча склонился еще - на этот раз, не отрывая глаз от чуть порозовевшего лица своей учительницы.

- Я сожалею лишь об одном - что не обладаю мастерством боя моего старшего товарища, сражавшегося в поединке, который Вы видели. Полагаю, в этом случае я смог бы лучше развлечь Вас сегодня.

- О, он - прирожденный воин, - ответила девушка.

- Да, - подхватил Николай, радуясь возможности перевести разговор на менее щекотливые темы:

- Мой друг, князь Алесей весьма искусен в фехтовании, и, кажется, для него не существует лучшего подарка, чем добрая тренировка. Когда у него нет возможности заниматься, он сильно скучает и становится решительно невыносимым...

- Ваш друг? - чуть сморщив лоб, промолвила девушка

- Такой невысокий, жилистый....

- Да, да, это он.

- Но я говорю не про него, а про его соперника.

От удивления у Николая опять едва не отвалилась челюсть. Про себя он отметил, что крайняя степень изумления, похоже, становится привычным для него состоянием. Вслух же произнес:

- Похоже, мне никогда не понять Японию.

- Почему? - Удивленно глянула на него девушка:

- Конечно, Вы гайдзин, чужеземец по-нашему, хотя это слово у нас несет пренебрежительный оттенок, что-то наподобие варвара. Но Вы небезнадежны. Вот, к примеру, Вы искали поединка со мной, но не могли вызвать меня прямо. И вместо этого придумали хороший способ - не говоря ни слова, всегда брали с собой боккэн на наши встречи. Это был хороший намек на Ваше желание, которое Вы не могли выказать иным образом. Вполне по-японски. И я, в конце концов, не устояла - со смехом закончила она.

Николай с грустью понял, что за сегодняшние синяки он должен благодарить исключительно самого себя. 

- Но почему Вы считаете есаула настоящим воином, ведь он же проиграл в поединке? - спросил он.

- Это же очевидно, - ответила его собеседница и Николай с неудовольствием услышал нотки превосходства в ее голосе.

- Понимаете, мичман, есть бой... а есть - театр. И воин, и актер изучают одни и те же приемы. Но задача актера - показать красоту и искусство. Он не убивает на сцене, он лишь имитирует поединок так, чтобы зрители восхищались, и чтобы гадали, чем же все закончится. Актер услаждает взоры зрителей, это его профессия и талант. А воин - убивает. Это тоже искусство, это тоже красиво, но... это совсем другая красота. И другой путь.  Актер показывает красоту движений, он должен потешить публику, а воин должен убивать быстро - иначе убьют его самого. Актер выступает на деревянных подмостках и под навесом - воин обязан уметь убить врага хотя бы и по колено в грязи, под проливным ливнем. Воин умеет убить пешего и всадника, будучи сам на коне или на ногах. Или лежа в канаве. Актеру этого не надо - в театре лошадей и канав нет. Если вывести воина на подмостки театра и заставить сражаться по правилам актера, то воин может проиграть. Но в настоящей схватке актер не справится с воином.

- Ваш друг...  его не учили убивать. Его учили побеждать, когда под ногами - ровная земля, а противник скован правилами поединка. И сам поединок - понарошку, достаточно коснуться лезвием, и это считается за удар. А воин...  для воина нет правил. И легкий порез врага не остановит. Воин должен бить наверняка. Понимаете, мичман?

- Кажется, да - задумчиво произнес Николай. Интересно, не поэтому ли казачий есаул избегал "фехтовального клуба", и на поединок его пришлось заманивать коньяком? Николай против воли воскресил в памяти ту схватку...  А ведь действительно, выходило так, что практически каждый удар есаула стал бы смертельным, или, как минимум искалечил бы противника - будь это "всамделишный" бой. Вот только мичман не понимал этого, пока японка не взяла его за шкирку и не натыкала носом в, казалось бы, очевидную истину.

- Значит есаул - это воин. Интересно, мог бы я когда-нибудь стать... - продолжил Николай, и увидел, как на лицо его собеседницы налетело облачко озабоченности...

"Боги, ну что я опять делаю не так?" - вопросил себя мысленно Николай.  Впрочем, сообразил мичман, если бы он закончил фразу, как собирался: "...мог бы я когда-нибудь стать воином", то девушке, наверное, было бы трудно ему ответить. Ведь он моряк и воин, участвовал в сражении, и сказать ему "не сможешь" - вероятно, с точки зрения японца означает нанести ему оскорбление. А сказать "сможешь" ... Николай не был высокого мнения о своем фехтовальном искусстве и понимал, что такой ответ вряд ли будет правдивым.

- ...мог бы я когда-нибудь овладеть искусством боя на мечах, как есаул? - закончил он.   Судя по выражению лица девушки, вопрос был задан верно. Японка окинула его ставшим серьезным взглядом

- У тебя есть талант - после паузы ответила она.

- Но ты не развил его, когда было нужно. А сейчас уже поздно.

- Поздно? Но я же вовсе не... - тут мичман слегка замялся - ему казалось, что девушка несколько старше его, а признаваться в этом не хотелось

- Это когда же мне следовало начинать? Во сколько лет начали Вы?

- В четыре, - быстро ответила девушка и чуть закусила очаровательную губку - похоже, Николай только что узнал то, что ему знать не полагалось. Но... с четырех лет?!! Тогда понятно, откуда эта звериная грация и феерическая быстрота. Конечно, против такого противника Николаю не светило ни при каком раскладе...

- М-да... А нет ли какого-то хитрого, истинно японского способа справится с противником, который много сильнее тебя? - спросил юноша. Николаю казалось, что тон его был достаточно шутливым, чтобы дать понять - он говорит это только для продолжения беседы, но... Кажется его слова были восприняты серьезно, и Николай снова удостоился задумчивого взгляда японки.

- Может и есть, - промолвила она.

-Знаете что, мичман, давайте я расскажу Вам одну японскую... сказку. Если Вам это, конечно, действительно интересно.

Николай только кивнул - обычно его собеседница говорила мало, но сегодня, кажется, все изменилось, так что он промолчал и обратился в слух. Юноша и девушка, подхватив боккэны, покинули полянку, где состоялся их поединок и медленным шагом прогуливались по саду. Лучи восходящего солнца играли в тени ветвей, словно солнечные зайчики в церковных витражах. И тихой литанией звучал женский голос, столь прекрасный, что даже утренние пташки притихли, боясь пропустить хотя бы слово.

-  Давным-давно, когда Япония кипела войной властителей, не подчинившихся еще божественной воле Императора, жил мудрый самурай по имени Асано Кадзума. Он следовал путем Этикета Исэ-Рю, и таково было его умение, что для четырнадцатилетнего сёгуна Асикага Ёсихару не нашлось лучшего учителя. А когда сёгунат пал, мудрый самурай простым ронином пришел в город Татэока, где был призван на службу могучим кланом Могами.

Асано Кадзума верой и правдой служил клану. Он обзавелся семьей и у него родился сын. Но когда сыну исполнилось шесть лет, другой самурай Сакагами Сюдзэн, тоже служащий клану Могами, оспорил учение Этикета Исэ-Рю, которому следовал Асано Кадзума. Дело дошло до мечей и Асано пал.

Его малолетний сын не мог занять достойного места в обществе, пока не отомстит за гибель родителя. Но не это двигало молодым Асано Тамидзимару. Он искренне любил и чтил своего отца и всем сердцем желал смерти его убийце. Сын Асано Кадзума воспитывался при храме Хаясидзаки Кумано Дзиндзя, обучаясь искусству владения мечом. Молодой Асано не желал иной дороги, кроме пути самурая, он не мыслил себе иной доли и старательно учился мудрости предков, не жалея себя в постижении воинского искусства.

Настал день, и Асано Тамидзимару исполнилось 18 лет. В день своего совершеннолетия он получил новое имя - Хаясидзаки Дзинсукэ Минамото-но Сигенобу и право следовать туда, куда влекло его сердце. Два года потратил он на поиски убийцы своего отца и наконец-то нашел его.

Множество раз молодой Хаясидзаки представлял себе этот день, но никогда не думал, что час, когда он узреет своего смертельного врага, сокрушит все его надежды. Ибо Сакагами Сюдзэн был настолько опытным воином, что у юноши не было ни единого шанса победить его в бою.

И сын Асано ушел в сумрак ночи. Его жизнь потеряла всякий смысл. Юноша мог выйти на бой, соблюдя канон самурайской чести, но тогда он погибнет, а отец так и останется неотомщенным. Цель молодого воина не будет достигнута, а значит, дни его жизни не имели смысла. Отступление так же немыслимо. Выхода нет и нет спасения для чести, а значит, остается только оборвать нить обессмыслившегося бытия собственной рукой. 

Юноша вынес себе приговор, и готовился встретить свой последний рассвет. С первыми лучами солнца, он исполнит обряд сэппуку, как только и должен уходить из жизни самурай, чей меч не смог защитить его чести. В ожидании неизбежного, юный Хаясидзаки погрузился в медитацию дабы очиститься от посторонних и лишних мыслей. Но вместо примирения с неизбежным, он вдруг обрел понимание...

Жизнь самурая подчинена единственной цели - служению истине. Истина самурая - его честь. Все, что мешает служению истине, противоречит самой сути вещей, и должно быть исправлено. Когда что-то омрачает служение истине, нет места ни мести, ни злобе - нужно всего только исправить неверное, вернуть бытию гармонию и порядок. Что может быть естественнее?  Меч - душа самурая, слуга истины. Меч - это не ярость и разрушение, меч возвращает миру его красоту и справедливость. А потому истинный самурай не обнажает меч. Истинный самурай ОСВОБОЖДАЕТ меч.

Ранним утром Хаясидзаки бросил вызов убийце своего отца. Сакагами Сюдзэн посмеялся над ищущим смерти юношей, но отклонить вызов не пожелал, да и не мог бы этого сделать без ущерба собственной чести. Он согласился, и вышел на поединок как мясник, идущий забить глупого барана. Сакагами Сюдзэн не сомневался в своем искусстве, но не успел он положить ладонь на рукоять своего меча, как лезвие юного Хаясидзаки пропело погребальную песнь, прервав бытие его надменного врага. Так был отомщен Асано Кадзума.

-А теперь мне пора! - своим обычным голосом сказала красавица, улыбнувшись Николаю.

- А я так надеялся, что Вы покажете мне, каким образом мудрый не по годам Хасия...Хаясидзаки сокрушил Сакагами Сюдзэна.

- Это запрещено - удивила мичмана девушка.

- Нельзя обучать гайдзина нашему искусству. Мне жаль.

Весь день Николай мысленно нет-нет, да и возвращался к этой истории. Безусловно, очень колоритно и так не похоже на русские сказки. Николай считал, что о народе можно многое узнать о его сказаниях, и рассказ был интересен как отражение загадочной японской души, но не только.  Сразить врага до того, как тот успеет обнажить клинок... Это было необычно и пробуждало интерес.

На обед Николай чуть припоздал, а когда все же явился, то увидел, что друг его лейтенант и казачий есаул изволят вкушать "хлеб насущный с котлетою" за одним столом, и мичман к ним присоединился. Князь с есаулом непринужденно болтали, улучив момент, Николай поинтересовался у своего друга:

- Скажите, князь, доводилось ли Вам слышать о технике моментального извлечения клинка из ножен? Вот чтобы Ваш противник еще глазами хлопнуть не успел, а Вы уже могли бы нанести удар?

- Это фантастика, друг мой Николай, не бывает такого. А почему Вы спрашиваете?

Николай, как мог, пересказал историю Асано Тамидзимару.

- А, ну тут немного другое. Получается, что этот Ваш Минамото Се... Сиго... тьфу, черт, язык сломаешь с этими японскими именами, в общем, алчущий отомстить за отца юноша научился очень быстро извлекать клинок из ножен. Его враг просто не ожидал такого, и он не успел обнажить своего меча. Заверяю тебя, Николай, если бы самурай Сакагами вышел на поединок с уже обнаженным клинком, то у парня не было бы ни малейшего шанса. А Вы что думаете, Петр Васильевич?

- Верно говорите, Алексей. - подключился к разговору сидевший рядом есаул.

- Вообще говоря, так умеют делать черкесы.  Доводилось мне слышать, и даже видеть такое дело - правду сказать, саблю так не выхватишь, только шашку. И в бою это бесполезно - если у противника шашка в руке, а у тебя - в ножнах, тут уж с какой скоростью не выхватывай - все едино на кладбище свезут. Сами черкесы народ горячий, и пользуются этим тогда, например, если вдруг промеж своих ссора вышла и пока шашки еще в ножнах. Вот тогда конечно, кто первый шашку наголо, тому и жить.

- А не могли бы Вы, Петр Васильевич, показать мне этот прием? - с интересом спросил Николай.

- Показать... даже и не знаю. Видел я такое, было дело, самому потом интересно стало, попробовал, да ведь шашки моей тут нету.

Николай все же упросил есаула показать черкесский фокус на боккэне, благо ножны к ним прилагались. Тот, примерившись и так, и эдак, и впрямь выхватил деревянный меч куда быстрее, чем обычно извлекают саблю из ножен. Хотя и не так, чтобы от удивления в зобу дыхание замерло. Впрочем, козаче ведь говорил, что не тренировался специально, а если позаниматься всерьез?

До следующей встречи с так и не открывшей свое имя девушкой оставалось еще два дня. Николаю не хотелось выглядеть странно, тренируя выхват при всех, а вставать до зари он уже привык. Так что следующим утром юноша отправился на заветную свою полянку и вдоволь намахался мечом. Получалось, правду сказать, не слишком-то хорошо, если не сказать, чтобы совсем плохо. Однако Николая все это заинтересовало всерьез, так что следующий рассвет он встретил там же. Показалось ли ему, что за ним наблюдают чьи-то внимательные глаза? Ветер ли качнул тонкую ветвь, протянувшуюся над кустарником? Кто знает, но, когда мичман, не выдержав, отправился проверить, он никого не обнаружил - лишь шелест листвы скрашивал его одиночество.   

На третий день Николай пришел на условленную встречу.

Девушка сидела на пятках посреди полянки в той же одежде, предназначенной для занятий. Ее головка чуть клонилась к левому плечу, будто бы внимая одной лишь ей слышимой мелодии. Левая рука придерживала клинок у пояса - вот только, кажется, это был не боккэн. Николай замер - неужто он опять не вовремя? Мешать упражнениям "знакомой незнакомки" не входило в его планы, так что мичман предпочел оставаться молчаливым и незаметным зрителем.

Девушка оставалась неподвижной. И вдруг - вновь застыла, чуть приподнявшись, а обнаженный меч в ее руках уже смотрел вверх, туда, где могло быть горло подошедшего к ней человека. Все произошло настолько быстро, что Николай ничего толком не понял - только что клинок был в ножнах и вот... Словно услышав его мысли, девушка медленно закончила упражнение, убрав меч в ножны и вновь села на пятки в ту же позу, в которой и застал ее Николай. Медленно подняла ладонь, положила на рукоять меча. Николай наблюдал, как смыкаются ее изящные пальчики аккурат под круглой гардой. Как медленно, будто бы специально для того, чтобы можно было рассмотреть во всех подробностях, клинок покидает ножны, как меняет положение тело, как острие устремляется ввысь...

Следующий прием - выхват, переходящий в горизонтально-рубящий удар, еле различимый глазу взблеск стали. И вновь - медленное повторение, словно для того, чтобы нечаянный зритель увидел технику во всех нюансах...

Шаг вперед, ладонь легла на эфес, но меч покидает ножны едва  ли на треть - в этот раз нанесен тычковый удар рукоятью и лишь после этого лезвие со свистом рубит невидимого соперника.

 А потом все внезапно кончилось. Девушка распрямилась, приняв расслабленную позу, так что Николай увидел, что на сегодня ее упражнения закончены.

Мичман вышел на полянку.

- Доброе утро, леди. Позволено ли мне будет узнать...

Девушка резко повернулась:

-О, здравствуйте, Николай. Вы меня испугали - перебила она его и вдруг, не терпящим возражений тоном отчеканила:

- Вы только что пришли... - короткая пауза и не успел Николай открыть рот - нежным, исполненным вопросительных интонаций голосом:

- Не так ли?

- Конечно -  только и оставалось сказать юноше. Впрочем, головоломка-то нехитрая, его собеседница сказала ведь, что учить японскому искусству фехтования она его не может. А если он без ее ведома, подглядел за ее тренировками, то где же тут обучение?

И все же... что за странные игры? Им вроде бы хорошо вместе, но первоначальный флер загадочности и необычности их встреч уже не интриговал, а начинал раздражать. Короткие свидания на рассвете, даже имени ее он не знает... а теперь еще эта донельзя странная эскапада. Если нельзя показывать приемы азиатского фехтования, так не показывай, а если все же решила научить - зачем этот цирк? Ведь результат-то все равно один, запрет нарушен.

Или это - "загадочная японская душа"? Можно нарушить запрет, но невозможно сделать это публично? Что же это за культура, где форма важнее, чем содержание? А с другой стороны... Николай даже покраснел пришедшему ему на ум сравнению.

В свои молодые годы юноша, конечно, знал о существовании продажной любви, хотя никогда не пользовался услугами профессиональных "жриц". Ему приходилось видеть гулящих - любой мог подойти к ним и, сговорившись о цене, удалиться в укромное местечко. И абсолютно всем было понятно, каким делом займется парочка, укрывшись от посторонних глаз - но именно, что укрывшись. И речи не могло быть, чтобы гулящая стала предаваться амурам у всех на виду, скажем, прямо посреди улицы, где предлагала свой "товар". Продажная любовь безоговорочно осуждалась моралью, но при этом существовала - как будто бы в тайне, и потому мораль мирилась с ее наличием. И никому не казалось это смешно или странно - просто таковы были правила игры у общества, в котором родился и жил Николай.

Общество нашло способ не замечать того, что оно осуждает, но не может или не хочет искоренить.   Да и вообще, если вдуматься, очень даже часто мораль говорит нам: "Ни в коем случае нельзя! Но если тихо и незаметно - тогда можно". И, если так, то почему он должен в чем-то упрекать молодую японку? Так что Николай выбросил из головы все эти высокие материи и с головой погрузился в удовольствие общения с прекрасной своей собеседницей.

Перед расставанием девушка внимательно и как будто бы даже с грустью посмотрела в глаза мичмана

- Я уезжаю. - огорошила она Николая.

- Ненадолго, может, на месяц или немного больше.

- А потом? - вырвалось у юноши.

- А потом... что же, если таково Ваше желание, то мы увидимся вновь. Я найду Вас.

Дни в плену тянулись медленно и скучно, на что раньше Николай особого внимания не обращал. Сначала - лечение в госпитале и психологический шок раненного, пережившего страшного сражение человека. Потом - разрыв помолвки, затем... совсем неожиданное знакомство с прекрасной дочерью Азии.  Теперь же ничто не занимало ум молодого человека, и он чувствовал себя так, будто на его плечи с грохотом обрушилась вечность, и, казалось, ничто не могло бы приблизить ее окончания.

Но история о единственном сыне Асано Кадзума все же чем-то зацепила Николая. Решение юного самурая - нанести опережающий удар, обратив в ничто фехтовальное мастерство противника что-то задело душе мичмана. Ведь и в морском бою чрезвычайно важно было нанести удар первым.

Пушка, конечно, не катана и не сабля. Но все же, по мысли Николая, артиллерийская дуэль на море была чем-то сродни фехтованию. Когда корабли обмениваются залпами с пяти миль, бесполезно целить во вражеский корабль - к тому моменту, пока комендор введет поправки в прицел, пока прогремит выстрел и снаряд преодолеет многие километры, вражеского корабля там уже не будет. Нужно уметь рассчитать место, в котором окажется враг, чтобы в миг, когда земная тяга, смиряя бешеную энергию снаряда, направит его путь туда, где ветра и течения от века гонят белопенные валы, его траектория пересеклась бы с темным, опоясанным огнем собственных орудий силуэтом неприятеля.

А для этого нужно вымерить дистанцию до врага, высмотреть сливающийся с морем вражеский корабль так, чтобы по возможности точно определить его курс и скорость, высчитать правильный прицел. Поединок артиллеристов - это поединок умов, зоркости и опыта, но тот, кто первым сможет правильно решить задачу получит награду - кроваво-огненный поцелуй на сером силуэте вражеского броненосца.

Конечно, это не единственное умение, коим должен овладеть артиллерист. Но нанести удар первым - уже половина дела, треть победы и потому история Асано Тамидзимару не могла оставить мичмана равнодушным.

К тому же...  Николай любил холодное оружие. Любил соразмерность его форм, тихий шелест извлекаемого из ножен клинка, матовый блеск стали. Любил ощущать вес сабли в ладони, чувствуя, как смертоносное лезвие становится продолжением собственной руки. Но при этом, как ни удивительно, мичман не слишком любил фехтование. Может быть, потому что заниматься приходилось ненастоящим, учебным реквизитом, не имевшим истинной красоты оружия? Мы бываем изрядно прихотливы в наших пристрастиях и хобби, но кто нас будет судить за это?

А вот тренировать удары из ножен нужно было именно на боевом оружии. К тому же такое занятие не требует ни партнера, ни специального зала, так что морские походы не станут препятствием увлечению.

Новое занятие разнообразило тягучий и малопривлекательный быт пленника. Николай совершенствовался в практике быстрого выхвата меча, да и в фехтовальный клуб стал наведываться едва ли не каждый день.  Кроме того, мичман одолел расспросами казачьего есаула. Тот не был рад столь назойливому вниманию, и поначалу норовил от Николая ускользнуть. Но потом оттаял, рассказал и показал мичману немало интересного.

Так Николай обрел свое хобби, да так и не забросил, предпочитая его фехтованию. Часто работа с клинком заменяла ему зарядку, которой молодой человек почти никогда не пренебрегал, и даже годы спустя он продолжал работать над этой техникой, доводя ее до совершенства. Но это случилось потом, а пока...

Не то чтобы месяц пролетел для мичмана незаметно, но нельзя сказать, чтобы каждая минута тянулась для него бесконечно. К исходу означенного срока мичман вновь стал просыпаться пораньше, тренируясь до рассвета - неожиданно теплая погода августа вполне благоприятствовала ему. А даже если бы и нет - Николай с нетерпением ожидал встречи со своей "знакомой незнакомкой", а когда бы ей состояться, если не на рассвете в привычном для них месте?

В то утро тренировалось особенно хорошо - боккэн был послушен Николаю, словно кисть - художнику, хотя юноша и отдавал себе отчет, что в этом деле он, покамест, далеко не Рембрандт... Николай увлекся настолько, что даже не сообразил сперва, когда тихий женский голос произнес:

- Здравствуйте, Николай. 

Она стояла на том самом месте, где мичман увидел ее в первую их встречу на этой полянке -тонкий стан рядом с кряжистым стволом старого древа, большие, карие, такие изумительно теплые глаза... Николай опомнился, сообразив, что пауза излишне затянулась - по его вине:

- Здравствуйте, прекрасная леди - хрипло ответил юноша, как будто бы что-то пережало ему горло.  Но девушка не обратила на это внимания, она пристально смотрела мичману в глаза, словно разыскивая что-то и, казалось, разглядела в них то, что искала. Ее лицо озарилось мягкой улыбкой, и сердце Николая закружило теплой, пьянящей и пряной волной.

- Я вижу, Вы не забросили Ваши упражнения - произнесла она и - не ослышался ли Николай? Неужели и ее голос чуть дрогнул?

- Похвально. Проверим, чему Вы смогли научиться? - спросила девушка, и только тут Николай разглядел боккэн в ее руке. А в глазах прекрасной незнакомки мичман увидел хорошо знакомых ему чертиков веселья.

- Условия простые - мечи в ножнах, и Вы наносите удар. Если я успеваю отразить его своим боккэном - побеждаю я, ну а если Вам удастся..., впрочем, это уж вряд ли - рассмеялась она.

Они встали друг напротив друга и склонились в коротком поклоне. Сегодня Николай не сводил глаз со ставших очаровательно-внимательными очей незнакомки, и в них скользнула тень одобрения.

Удар!

Казалось, боккэн Николая врезался в каменную стену, а девушка уже убирала меч в ножны. Еще одна попытка! Бесполезно. Мичмана не оставляло ощущение, что за то время, пока он выхватывает из ножен меч, его соперница смогла бы отразить его удар, сама ударить трижды, и у нее хватило бы еще времени на то, чтобы собрать букетик цветов для этого японского умения, о котором она же и рассказывала, как его... экибана?

Веселье уходило из взгляда девушки, его место занимало... что? Легкая грусть, с оттенком легкого же превосходства? Но, Боже, как прекрасны ее глаза, легкая улыбка, нежный румянец на щеках... Николай замер, не в силах оторваться от ставшего таким желанным лица, столько раз являвшегося ему во сне...

Что произошло дальше - Николай не понял и сам. Залюбовавшись незнакомкой, он совершенно окаменел, не думая уже ни о каких занятиях, как вдруг... Его рука вдруг обрела собственную жизнь, атакующей змеей рванулась к рукояти деревянного меча и нанесла удар, с трудом проталкиваясь сквозь ставший вдруг таким упругим воздух.

Девушка с изумлением смотрела на кончик боккэна, застывший у ее лица - сама она едва ли успела положить ладонь на рукоять меча.

А затем ярость сверкнула в ее глазах и боккэн, сливаясь в неразборчивую полосу в ее руке, явил мичману свою истинную мощь и скорость.  Миг - и меч Николая отлетел в кусты, а деревянное лезвие, походя мазнув огнем по его плечу, тут же зажгло пожар боли под ребрами. Ноги юноши подкосились, он рухнул на колени, согнувшись...

Маленькие ладони ласково легли на его плечи, и не успел Николай вскинуть голову, как мягкие, невозможно-нежные губы прильнули к нему в долгом поцелуе. Мало что соображая от боли и неземного блаженства юноша протянул руки, обняв дрогнувший под его ладонями стан, а девушка, чуть куснув его губу, отстранилась, но ее руки продолжали ласкать плечи и шею мичмана. Николай было открыл рот, но девушка внезапно положила пальчик поперек его губ, призывая к молчанию и снова прижалась к нему всем телом.

- Хитоми -  шепнула она Николаю на ухо, и они вновь слились в сладостном объятии.

Много позже, когда Николай, лежа на циновке, что казалась ему мягче пуха, поглаживал шелковую кожу ее плеча, уже не в силах и далее сопротивляться подступающей дремоте, он спросил ее сквозь сон:

- Твое имя... такое красивое... оно что-то значит?

- Да. - тихо ответила та, что стала первой женщиной в жизни юноши.

- Хитоми означает "зрачок". Такое имя у нас обычно дают девочкам с красивыми глазами.

 Когда Николай проснулся, солнце было уже высоко, но он был один - девушка куда-то исчезла. Тихо выскользнув из небольшого, утопающего в зелени домика, куда привела его Хитоми, он вернулся к себе.

- Аааа, скиталец, вернулся-таки. Я уж тебя потерял - встретил его на пороге князь. Пошли, пропустим по пять капель, благо повод есть.

- А что случилось? - спросил Николай, хотя это его не интересовало всерьез, ибо мысли молодого человека блуждали далеко.

- Мир, Николай. Все, война окончена. И мы, в общем-то, проиграли - с несвойственной ему тоской ответил лейтенант. Затем одарил Николая долгим задумчивым взглядом.

- Что-то у Вас, мон шер, выражение лица самое загадочное, прямо как у кота Васьки, стрескавшего тазик хозяйской сметанки... А это, в сочетании с явно просматривающимся засосом на Вашей нежной шейке наводит на интеррреснейшие размышления!

Николай, покраснев, инстинктивно одернул ворот рубахи.

- Тогда, как я понимаю, у тебя есть целых два повода нализаться, причем один из них - приятный - подытожил князь Еникеев и более к этой теме не возвращался.

Утром Николай затемно был на полянке. И на следующее утро, и много еще... увы. Больше он никогда не видел Хитоми, а все попытки ее разыскать закончились фиаско. Николай попробовал разыскать хозяев домика, в который привела его девушка, но нашел лишь слуг, объясниться с которыми не получилось - они не владели ни английским, ни французским, ни, конечно же, русским, ну а говорить по-японски Николай так и не научился.  

Тем не менее, поняв, что ему не суждено больше увидеть Хитоми, мичман не захандрил, как можно было ожидать. История эта казалась ему сказкой, необычным приключением, словно бы выписанным на холсте кистью художника. Созидание прекрасно, но все же наступает миг, когда творец в последний раз неуловимым мановением руки бросит последний штрих, придав рисунку совершенство, но после этого уже не будет ничего. Николай понял ли, почувствовал ли, что эта история завершена и теперь пребудет в его памяти с ним вечно. Но прошлое осталось в прошлом, теперь же его спутниками стали лишь легкая, светлая тоска по ушедшему, верный боккэн и прекрасная японская осень. И еще - забавное японское стихосложение под названием "хайку", о котором рассказала ему Хитоми в одну из их встреч.


Водная гладь

Для кого отражает

Осеннее небо? (авт - Хара Ютака)


ГЛАВА 11



Граф решительно не понимал, что здесь, черт побери, происходит.

Его соперник замер перед ним в обычной фехтовальной стойке - правая нога шаг вперед, колени слегка согнуты, но на этом сходство с классической школой заканчивалось - шашка кавторанга пребывала в ножнах, заткнутых за шутовской матерчатый пояс.  И что бы это значило? Такое положение противника представлялось полным абсурдом, ведь стоит графу ударить в длинном выпаде, его соперник не сможет парировать удар, да и отступить вряд ли успеет. Может и успел бы отскочить, будь дуэль подвижной, но с учетом левой ноги на привязи - нет. Конечно шашка не сабля, колоть ей то еще удовольствие... но все равно. И что, господин Маштаков не понимает этого? Граф Стевен-Штейнгель справедливо полагал, что его искусство фехтования на два порядка выше умения моряка, но в знании азов сопернику не отказывал. Кавторанг не может не знать, насколько уязвима его позиция. И все же подставляется под удар? Что за дурацкая буффонада? Или не буффонада? Совершенно невозможно, чтобы моряк вот так покорно склонил выю на заклание, значит...  Значит, есть у него какой-то туз в рукаве и Маштаков считает себя в силах парировать атаку. Но как? Что можно сделать из такого положения? Этого штабс-ротмистр понять не мог.

Какой-то сверхбыстрый удар из ножен?

Граф не слишком любил изучать различные техники фехтования, предпочитая совершенствоваться в классическом каноне. Ему доводилось краем уха слышать об искусстве моментально обнажения клинка, вроде бы бытующем среди народов Кавказа. Но что там к чему разбираться не стал, посчитал ненужным, да вот и зря, как выяснилось. Глядя в холодно-спокойные глаза кавторанга, граф был уверен - его противник знает, что делает.  Кавторанг словно приглашал графа к длинному выпаду, подставляясь под удар. А это могло означать только одно - он приготовил какой-то сюрприз, вся эта галиматья с поясом и шашкой в ножнах -  ловушка, но вот понять бы еще, в чем она заключается... "Я больше опасаюсь шашки на поясе кавторанга, чем в его руке" - промелькнула мысль. Смешно, конечно, но это правда - ничто не удивит графа в споре клинков, но демонстративный отказ брать оружие в руки таит в себе непонятную и тем самым грозную опасность. А может, никакой опасности и нет? Может, кавторанг просто переоценивает свои силы? Но так глупо... нет. Ни к чему рисковать. Кавторанг очевидно напрашивается на длинный выпад и граф Стевен-Штейнгель почти не сомневался в том, что этот его выпад завершит дуэль. 

Однако за долгие годы занятий и учебных поединков с первоклассными фехтовальщиками обеих столиц, штабс-ротмистр до мозга костей проникся одной простой максимой, коей и следовал всегда, не пожалев о том ни разу. Никогда нельзя идти на поводу у соперника, каким бы выгодным это не казалось. И сейчас инстинкт вопил, протестуя против выпада, который вроде должен был решить исход поединка. Маштаков слишком хочет этого, напрашивается на удар, а значит, наносить его нельзя. Для того, чтобы победить, не нужно стремиться решить бой одним ударом, следует заставить кавторанга взять шашку в руки.

И сделать это будет несложно, нужен быстрый выпад, но не глубокий, из которого не сразу вернешься в исходную позицию, а короткий. Кавторанга таким ударом не проймешь, конечно, он отступит, ему будет достаточно приставить правую ногу к перевязанной левой и все - длины руки и клинка графа не хватит, чтобы поразить соперника.  Но кавторанг обязательно схватится за свое оружие и даже если он действительно владеет каким-то там таинственным фокусом, это не будет страшно. Если не парировать, то уж отступить-то граф успеет в любом случае и пусть кавторанг наносит свой секретный удар по пустому месту. А после этого он целиком и полностью окажется в распоряжении штабс-ротмистра.

Звонкий хлопок в ладоши воззвал к смертоубийственной потехе. И тут же граф бросил свое поджарое тело вперед, а его клинок рванулся к плечу кавторанга. Как и ожидалось, моряк отступил, а дальше... дальше все произошло в единый миг.

Левая кисть Маштакова, придерживающая ножны вдруг резко крутнула их так, чтобы шашка развернулась лезвием вверх. Одновременно правая рука с нечеловеческой скоростью скользнула под дужку гарды, сжав рукоять. И в тот момент, когда клинок графа, завершая выпад, на краткий миг застыл в протянутой руке, шашка моряка рванулась из ножен.

Граф ожидал чего-то в этом духе, но удивительная скорость кавторанга стала дня него пренеприятнейшим сюрпризом.  И потому он не просто отступил, как намеревался, но, выворачивая руку и кисть, бросил свой клинок вертикально, в блок поперек лезвия соперника, желая принять его у самой гарды своего оружия, где ему хватило бы сил остановить любой удар.  Однако чертов моряк, в момент, когда острие его оружия покинуло ножны, вдруг резко увел руку вправо-вниз.  От этого шашка с залихватским свистом обрушилась много быстрее и ниже, чем того ожидал граф, а сила этого удара поражала всякое воображение. Оружие штабс-ротмистра оказалось отбито в сторону, путь вражескому лезвию - открыт и кавторанг не упустил своего шанса, рванувшись в глубокий выпад.  Теперь уже острие его клинка устремилось к белоснежной рубашке соперника...

За графа Стевен-Штейнгеля сработали инстинкты, приобретенные годами долгих упражнений. Штабс-ротмистр, не задумываясь, сделал так, как поступил бы на его месте любой опытный фехтовальщик. Он отступил, разрывая дистанцию.

Будь это настоящий бой, в котором нет, да и не может быть никакого ограничения, мастерский удар кавторанга пропал бы втуне. Что с того, что граф уступил на шаг? Ничто - свое необычное умение кавторанг растратил, не сумев ранить соперника, а дальше превосходное мастерство штабс-ротмистра решило бы исход поединка.

Граф отшагнул назад, выходя из-под удара соперника, но едва начав движение, ощутил какую-то помеху. Сообразил что именно, да только было уже поздно - бечевка, удерживавшая его ногу у колышка тонко тренькнув,  лопнула.

Штабс-ротмистр проиграл. Обжигающая волна стыда и злости толкнулась изнутри, и то ли кипение чувств, а то ли легкое сопротивление бечевы стали причиной небольшой задержки. Александр Стевен-Штейнгель чуть промедлил на уходе, но этого хватило его сопернику - острие кавторанга все же нашло свою цель, пропоров мышцы предплечья. Граф еще не успел почувствовать боли, но его собственный клинок выпал из ослабевшей руки, почти беззвучно ткнув примятую траву.

- Halte! - взревели оба секунданта, но в том не было нужды - и граф и Николай замерли, с немалым изумлением глядя друг на друга.

- Изящно - признал граф. Ему хватило твердости говорить спокойно, даже отстраненно, хоть кровь ручьем струилась по правой руке, а лицо стремительно бледнело. Но уже подбегал доктор, на ходу расстегивая сумку, и лучик солнца отразился от каких-то склянок, заставив Николая прищуриться. А врач уже усаживал графа на траву, разодрал рукав по самое плечо и опытные руки запорхали, промывая и дезинфицируя рану, подкладывая какие-то тампоны...  В общем, было видно, что, хотя бравый штабс-ротмистр и потеряет сколько-то крови, да и потом наверняка походит с рукой на перевязи, но жизни его ничто не угрожает и вскоре граф будет хорохориться по новой.

Дело было сделано, но оставались еще кое-какие формальности, сообразил Николай и внутренне поморщился. По правилам Дуэльного кодекса, если по завершении поединка оба дуэлянта остались живы и пребывают в сознании, то оскорбитель обязан принести свои извинения оскорбленному. Это совершенно не значит, что оскорбитель признал свою вину или раскаялся. Вопросы чести улажены дуэлью, так что между недавними соперниками отныне мир, но... таков обычай.

Извиняться перед кавалергардом не хотелось. Но пусть сегодня ни одна формальность не останется забытой - никто не получит основания упрекнуть офицера Российского императорского флота в невежестве. Кавторанг подошел к поверженному сопернику:

- Граф! Я... - начал было Николай, но Стевен-Штейнгель вдруг перебил его:

- Пустое. Вам не за что извиняться, мы оба знаем это. В присутствии этих господ заявляю, что получил полное удовлетворение и более никаких претензий к Вам, господин Маштаков, не имею.

Николай едва удержался от того, чтобы выгнуть бровь дугой - что такое нашло на графа? "Мы оба знаем это...". Если уж знаем и оба, так зачем было финтить с судом чести? Зачем выбирать холодное оружие, бой на котором стал бы, узаконенным убийством моряка, на две головы уступавшего Стевен-Штейнгелю в искусстве фехтования? Ярость, дремавшая под спудом хладнокровия и рассудительности, вдруг подступила к горлу так, что Николаю стоило огромного труда взнуздать душевный свой порыв стальными удилами этикета. Неужто небольшое кровопускание так повлияло на графа, что тот прозрел, устыдившись собственных поступков?!

Что ж, если так, дуэль пошла тому на пользу, подумал Николай, старательно загоняя вглубь себя неудержимое желание объяснить кавалергарду все, что о нем думает - начистоту, простыми русскими словами.

А граф как-то странно смотрел на кавторанга - понятно, что рана досаждала ему болью, но было еще что-то, чего Николай решительно не понимал.

- А может, так оно и к лучшему - тихо произнес Стевен-Штейнгель. Сейчас черные глаза штабс-ротмистра смотрели куда-то вглубь себя, и было очевидно, что говорил он, ни к кому не обращаясь.

Впрочем, разгадывать психологические этюды графа не стало никакой возможности - Алексей Павлович вихрем налетел на Николая, в миг заграбастав того в объятия. Трудно было себе представить, что высокого плечистого кавторанга мог легко ворочать невысокий князь, но именно это сейчас и происходило.

- Ну Николай... Ну, сын Аматерасу... Это как же ты ... А я-то думал...  - восхищенно приговаривал Алексей едва ли не вальсируя кавторанга по поляне.

- Так, твою телегу я уже отпустил с вестовым и Богом. Пошли ко мне в экипаж!

Николай позволил увести себя - как выяснилось, князь приехал на великолепной четырехместной карете, подрессоренной столь шикарно, что, когда кони, послушные вознице, разогнались до обычной своей скорости, никакой тряски в салоне не ощущалось. А ведь ехали по грунтовой дороге... "Что это вдруг роскошничает друг Алексей?", - подумал кавторанг и тут же обругал себя недобрыми словами.  Когда б его ранили, то о лучшем транспорте, способном быстро и безболезненно доставить пострадавшего в столичные больницы, невозможно было и мечтать.

Князь в это время извлек на свет Божий небольшую фляжку и пару серебряных стаканов. Немедленно скрутив крышку, щедро плеснул "Фрапэн" и мощный, терпкий запах коньяка наполнил крытый салон кареты.

- К черту условности, все равно никто не видит - проворчал Алексей Павлович, переламывая плитку шоколада.

- До дна!

Выпили, закусили. Николай чувствовал себя вроде как обычно, вот только коньяк лег ровно, как родниковая вода. Князь внимательно посмотрел на друга - и налил по новой.

- Ну, Николай...  Вот уж придумал, так придумал. А я-то голову ломал, на кой ляд тебе нужна эта неподвижная дуэль? Но каков молодец, а?! Все как по нотам расписал.

- Не все - ответил кавторанг.

- Знаешь, Алексей, я не рассчитывал, что мне удастся зацепить его графское сиятельство. Это вышло случайно.

- Да и ну его к черту, этого возомнившего о себе ублюдка! Я бы нисколько не возражал, когда б его вообще холодным унесли. Но какая связка! Стоять незащищенным, и тем смутить противника, потом этот твой японо-черкесский удар, заставивший штабс-ротмистра разорвать дистанцию!

- Другого выхода не было, Алексей. Неподвижные дуэли давно не в моде, да и понятно, почему - извращение это все-таки. Ты же сам сколько раз говорил, что смысл фехтования в движении, что фехтуют ноги. А так, на привязи, какое же это фехтование? Граф, понятное дело, специально к такому не готовился, полагался на свое умение. Оставалось только заставить сработать его инстинкты, не давая времени сообразить, куда они его заведут.

- Я только одного не могу понять - ответил Алексей Павлович.

- А если бы штабс-ротмистр атаковал тебя всерьез, пока твое оружие оставалось в ножнах? Что ты припас на этот случай?

- Алексей, этого быть не могло, потому что такого не могло быть никогда. Наш кавалергард слишком опытный фехтовальщик, чтобы полезть в столь очевидную ловушку. Ведь я же прямо-таки искушал его покончить дело разом, первой же атакой, только что мишень на грудь не повесил!

-  Ну а если бы он все-таки... - не унимался Алексей Павлович.

Николай глубоко вздохнул и посмотрел князю в глаза

-А если бы он все-таки атаковал, ты сейчас тоже вез бы меня в Питер. Только - мертвого.

Глубоко вздохнул, словно, не замечая отвалившейся челюсти князя.

- Давай, что ли, еще по маленькой?

                                                                                ***

Сказать, что возвращение кавторанга на линкор стало триумфальным, означало не сказать ничего. И когда только что успели? Впрочем, Николай догадывался - князь Еникеев прямо с дуэли повез кавторанга в какое-то весьма солидное питерское заведение, которого Николай не знал. Ресторация забавно, но вполне гармонично совмещала бонтонность девятнадцатого века с веянием прогресса, и даже предоставляла к услугам посетителей две кабинки, снабженные новейшими телефонными аппаратами последней модели. Видимо, в одну из них Алексей Павлович и отлучился, когда Николай, жмурясь на солнышке, медленно потягивал недурственный коньячок. Не то, чтобы хотелось напиваться утром, но князь был неумолим, потихоньку отпаивая друга "живительною влагой".

Именно в тот момент, когда Алексей отошел, Николай осознал всю мудрость князя - до этого коньяк лился в горло как вода и только сейчас он вдруг почувствовал, как расслабляются мышцы, о существовании которых кавторанг и не догадывался. Чувства опьянения так и не возникло, но камень ожидания неминуемого наконец-то свалился с плеч, давая вздохнуть полной грудью. Только сейчас Николай наконец-то почувствовал, как отпускает его напряжение последних дней, а ведь он так сжился с этим, что даже перестал обращать на него внимание.

Кофе, непринужденная беседа, карета до набережной, пешая прогулка в ожидании катера - все это заняло немало времени, так что, когда капитан второго ранга поднялся на линкор, время было самое обеденное. Дежурный лейтенант, салютовал артиллеристу, но не успел тот спросить, что случилось и по какому поводу, лейтенант четко, по-уставному доложил кавторангу, что того ожидает кают-компания. Некое подозрение закралось в сердце Николая, но того, что будет дальше, он совершенно не ожидал.

Спустившись вниз и пройдя по коридору к большому помещению, где столовались офицеры, Николай увидел совершенно невозможную картину. Прямо перед входом в кают-компанию расположились пятеро и небольшая тачка, которую используют для перевозки снарядов, но ее зачем-то окрутили тросом. Четверо фигур принадлежали мичманам, одетым по форме, а вот пятую, повернутую к нему спиной Николай сразу опознать не смог. 

На ее голове сверкало нечто, по форме напоминающее пожарный шлем, вот только откуда бы ему взяться на военном корабле? В одной руке человек сжимал черенок от швабры, конец которого, окученный чем-то блестящим, небесталанно изображал копейное навершие. В другой руке было округлое, но Николай не угадал, чем именно. Зато поверх кителя - игриво наброшена... простыня? Изображавшая...тогу?!

Фигура повернулась, и кавторанг едва не расхохотался. Под тонкой тканью "тоги" на уровне груди колыхались две масштабные выпуклости, мечта кормилицы. И полным оксюмороном над "грудью" смотрелись длинные, ухоженные, знаменитые на весь дредноут боцманские усы. Давясь от смеха, Николай подошел к странному собранию и обратился к удивительной фигуре:

- Соловаров, братец, что же это ты...

- Осмелюсь доложить, вашсковородь! - сказала "кормилица" прочувствованным басом:

- Я, извольте видеть, Афина...

- Паллада - подсказал кто-то из мичманов

- Так точно, Афина Паллада! - отчеканил боцман, вытянувшись в струнку и "поедая глазами начальство" так, что только героическим усилием воли Николай удержался от хохота.

- Извольте, вашсковородь, вот сюда - сделал приглашающий жест в сторону тележки "греческая богиня". Тут только Николай разглядел, что телега была обвязана не просто так, а на манер древнейшей колесницы.

И что тут можно было сделать? Капитан второго ранга, широко улыбаясь, вступил на новоявленную квадригу. Тут же распахнулись двери, и Николай увидел многих офицеров "Севастополя". Не было только тех, кто должен был нести вахту или отлучился по архиважной служебной надобности, остальные присутствовали.

При виде своего старарта офицеры встали из-за накрытого стола - время было обеденное, но никто еще не притронулся к напиткам и блюдам, а стол был сервирован как будто в ожидании августейшего князя.

В этот момент "Афина Паллада" возложил на чело кавторанга то самое, округлое, что держал в руке, но чего не признал сперва Николай: это оказалось искусно склеенной копией лаврового венка. Тут только Николай сообразил, что кают-компания решила устроить ему триумф по образу того, как Рим встречал победоносного военачальника. И действительно - мичманы, взявшись за пеньковые концы, прикрученные к "колеснице", исполнили роль четырех коней, подвезя Николая к столу под аплодисменты и приветственные возгласы стоявших офицеров. А затем кавторанга усадили на почетное место, и грянул пир на весь мир.

Может быть, кают-компания приветствовала бы так своего старарта, будь его дуэль делом исключительно частным, но ведь штабс-ротмистр, нанес оскорбление не только Николаю, но и всему флоту, сравнив морских офицеров с жандармами. А поскольку слухами земля полнится, то все это довольно быстро стало достоянием общественности. Да, суд чести признал капитана второго ранга оскорбителем, но стоит ли говорить, кому принадлежали симпатии морского офицерства?  

Как это ни банально, но все хорошо, когда хорошо заканчивается. Жизнь, выкинув свой очередной фортель, возвращалась теперь на круги своя, так что следующие сутки у снедаемого легким похмельем кавторанга пролетели в большой заполошности.  Гигантский корабль принимал массу всякого запаса, пополнял боекомплект до штатного, а Николай работал не разгибаясь, едва только успевая бросить взгляд на стоящий неподалеку "Гангут". На том царила та же суматоха - ведь завтра выход, могучие линкоры, исполняя распоряжение адмирала, пойдут, наконец, в Гельсингфорс. Все этого долго ждали, и вот, наконец, этот день настал.

                                                                        ***

Линкор шел ровно, словно железнодорожный пульмановский вагон по идеально подогнанным друг к дружке рельсам, но небыстро, скрывая до поры до времени звериную мощь своих турбин. Двенадцать узлов, или двадцать два с небольшого километра в час - невелика скорость, да еще и в корму дует свежий ветерок. Море слегка взволновано, но от того, что поддувает вдогон, в иной миг может показаться, что погода и вовсе безветренная. Тогда странно смотреть на бурление малых волн, кое-где исходящихся пеной: весь мир словно замер, недвижимы корабль и воздух, а серо-однотонные облака и вовсе кажутся нерушимой небесной твердью.  И только море беспокоится о чем-то, бьется в борт стального левиафана, страстно шепчется, будто стремясь предупредить о грозящей беде. Но - не понять, не разобрать ни слова, и оттого наваливается предчувствие, что упускаешь очень важное и что-то проходит мимо тебя...

Николай замер, облокотившись на ограждение мостика, идеально вписавшись в кажущуюся неподвижность ветров и небес. И только сизый дымок его трубки жил отдельной жизнью, двигаясь столь же хаотично, как и потемневшие воды Балтики. Несмотря на кажущееся безветрие, дым сбивало вниз, и он тут же терялся в чистом морском просторе, растворяясь в нем без остатка. А идущий сзади-справа от "Севастополя" небольшой крейсер как будто бы не дымил и вовсе, только горячий воздух подрагивал над двумя из четырех его труб.

- Любуетесь, Николай Филиппович? Право есть чем, - услыхал Маштаков голос незаметно подошедшего к нему со спины старшего штурмана.

- Зело быстр, и изящен, и видом прельстителен, распроклятое порождение верфей диавольских, в миру англицкими именуемых.  И послана сия адская тварь, прекрасна видом, но изнутри страшна и пуста, аки гроб повапленный, нам, православным, во искушение и погубление, если не вечной души так живота нашего...    

- Что ж это Вы, почтеннейший Виктор Сергеевич - против воли улыбнулся Николай:

- Впрочем я, кажется, догадался - со службы?

- А куда ж от нее денешься? - философски пожал плечами штурман, слывший среди офицеров если и не законченным атеистом, то человеком откровенно нетвердым в православной вере.

- Офицер должен исполнять обязанности неложно, подавая пример всякому младшему чину. Вам-то хорошо - коли по службе царской человек занят, то циркуляром казенным положено его службой божьей не отвлекать. А Вас, Николай Филиппович, от пушек отрывать командир и вовсе приравнял к государственной измене. У меня же сегодня столь доброй отговорки не сыскалось, вот и стоял аки кавалергард на императорском смотре, в струнку вытянут и к каждому слову отца святого внимателен беспредельно.

- А батюшка, дайте угадаю, оседлал своего любимого конька и обличал ересь революционную, незрелые умы смущающую?

- Истину глаголят уста твои, раб божий Николай - старательно подделываясь под могучий бас отца Филарета прогудел Дьяченков 2-ой. Впрочем, вышло совсем непохоже, так как голоса, равного батюшкиному, в природе, наверное и не существовало. Никто не рискнул бы назвать священника иерихонской трубой, но, по всеобщему разумению, крепостицу средних размеров рыком своим он обвалил бы не утруждаясь. 

- А чем же Вам "Муравьев-Амурский" не угодил? - кивнул головой на крейсер Николай:

- Слепили нам его "на верфях диавольских" быстро, борт слегка под броней, крейсерок вполне мореходный и ходкий, восемь шестидюймовок какая ни есть, а сила, британцы сами себе такие строят... Чего ж еще?

- Вы, Николай Филиппович, уж простите старика, но приходилось ли Вам видеть палубу такого крейсерка после серьезного боя? Брони у него почитай, что и нет, щиты орудий -- это горе горькое, а не защита. Ударит неприятель фугасами, половину комендоров и палубной команды после первой же драки с довольствия снимать придется. Глупость это иностранная! То ли дело наши "Баяны" - башни, шестидюймовки в казематах, бронепояс основательный - вот так воевать можно.

Николай вспомнил, что его предупреждали о страсти старшего штурмана, и о том, как он долгое время заваливал морской технический комитет всевозможными прожектами легких башенных крейсеров. Не то, чтобы мудрецы из-под адмиралтейского шпица отрицали полезность бронирования, до кавторанга доходили слухи о попытках спроектировать башенный крейсер для службы при новых дредноутах. Но увы, коса находила на камень - крейсер должен быть мал, но быстроходен, что категорически исключало серьезную защиту.  Тут ведь как? Размер, броня и скорость - выберите любые два варианта.

А Виктор Сергеевич, оседлав любимого конька продолжил:

- Каков рецепт идеального крейсера? Возьмите "Баян".  Паровые машины, громоздкие котлы - на свалку! Вместо них - мощные, современные турбины. Башни восьмидюймовых пушек пусть стоят. Вместо оравы трехдюймовок и шестидюймовок - поставить четыре башенных спарки 120-мм скорострелок. Броню можно и ослабить, чтобы только от шестидюймовых снарядов защищала, но чтоб весь борт! И будет не крейсер, а сказка, быстр, могуч, защищен. От старого броненосца уйдет, современный легкий крейсер догонит и расковыряет, а тому и ответить нечем!

С этим можно было бы и поспорить, да только решительно не хотелось.  И вовсе не от нехватки аргументации. Штурманский проект получался едва ли не тяжелее "Баяна", но не смог бы противостоять в бою никакому броненосному крейсеру неприятеля. Стоит ли строить крупный и дорогой крейсер ради сомнительного удовольствия гонять вражескую мелочь? К тому же пытливая военно-морская наука не так давно придумала новый, невиданный доселе тип боевого корабля - линейный крейсер.  Размером с дредноут, а то и больше, такой корабль нес тяжелые линкорные орудия и, хотя бронирован был слабее, зато обладал скоростью легкого крейсера. Сейчас линейные крейсера строили и Англия, и Германия, и даже самый слабый из них легко догнал и растерзал бы удуманный штурманом корабль.

Но с другой стороны - штурман, безусловно, прав в том, что в серьезном бою палуба легкого крейсера превратится в ад. В русско-японскую кавторанг служил на хорошо защищенном броненосце, где почти вся артиллерия находилась под прикрытием солидной брони, и сам не видел, но ему рассказывали о том, как косили экипажи крейсеров разрывы японских фугасных снарядов. А Дьяченков 2-ой все это видел сам - Николай вдруг вспомнил, что его собеседник сражался на бронепалубной "Диане" ...

- Ну, Виктор Сергеевич, кораблей-то у нас прискорбно мало, а быстроходных - и вовсе одни только "камушки", "Изумруд" с "Жемчугом". Случись что, чем воевать-то будем? "Драгоценности" против миноносцев хороши, но с тем же "Бременом" один на один воевать - кровью ульются...  А так - заказали англичанам "Невельского", да "Муравьева-Амурского"[44], трех лет не прошло, оба уже под Андреевским стягом.  Бортовая броня хоть и тоненькая, но есть, германец на свои крейсера четырехдюймовые пушки ставит, а у "порождений англицких" снаряды вдвое тяжелее, но скорость та же. "Невельский" легкого германца задавит, это я Вам как артиллерист ручаюсь. Ну а стали бы тянуть, над новым проектом думу думать - вон, над "Светланами" мудрили, только результат-то каков? Крейсера будут знатные, не спорю, но заложили их совсем недавно и когда они еще в строй войдут - неведомо. Ложка же, как известно, хороша к обеду. 

- Тоже верно - неожиданно согласился с Николаем штурман.

- Отправлять "Изумруд" против того же "Эмдена" один на один -совсем нехорошо, может, он германца и осилит, но сам в руину превратится безвариантно... А вчетвером-то им, конечно, сподручнее будет.

Офицеры помолчали, любуясь стремительным силуэтом предмета своей дискуссии. Умеют все же строить англичане! Плавно вздымался над волнами полубак новенького крейсера, а изогнутый форштевень легко резал небольшую балтийскую волну. Четыре трубы, заваленные назад и под одним углом с ними - две не слишком высокие и кажущиеся хрупкими мачты. Высокий полубак, узкая палуба и странно, как умудряется изящный корпус держать на себе мощные тела шестидюймовых орудий...

Время малого перерыва, что выделил себе Николай, подошло к концу и кавторанг откланялся, покидая мостик. Учение дальномерщиков завершилось, но теперь следовали занятия комендоров башен - в одну из них старварт сейчас и отправился.  

Увы, желания работать всерьез сегодня не было совершенно. Сказать, что Николай сильно скучал по Валерии, означало не сказать ничего. Душа болела и томилась непонятным молчанием - кавторанг так и не получил ни одного письма. Почему?! От переживаний моряка немного отвлекла дуэль. Но стоило ему только чуть отойти от происшедшего между ним и графом - сердце, подпрыгнув, рванулось вскачь аллюром три креста, а неспешно ползущий по волнам линкор казался гигантской доисторической черепахой, слишком большой, чтобы куда-то спешить. Умом Николай понимал, что осталось немного и скоро, совсем скоро он увидит Валерию Михайловну... Каждый час, каждая минута приближала его к Гельсингфорсу и уютному "дворцу". Но чем короче становилось расстояние, отделявшее его от Валерии, тем медленнее и мучительнее истекали часы и минуты, словно священные берега Великой Реки Времен вдруг наполнились тягучим киселем, в котором безнадежно увяз кавторанг. Секунды тянулись в вечность...

Перед рассветом линкоры "Севастополь", "Гангут" и сопровождавший их крейсер бросили якоря на рейде Гельсингфорса. Испытания новейших дредноутов закончены, недоделки и мелкие поломки - исправлены, а сами они приняты в состав Российского императорского флота еще в Кронштадте, о чем свидетельствовало множество казенных бумаг с высокими автографами. Конечно, пройдет еще немало времени, прежде чем линкоры обретут полную боеспособность и станут "к походу и бою готовыми" в соответствии с послецусимскими стандартами русских моряков. Но сегодня грозные силуэты дредноутов впервые украсили первую базу балтийского флота, и тот раскрыл свои объятия долгожданному пополнению, расцветив фалы встречающих кораблей приветствиями новичкам.

Это историческое событие Николай бессовестно проспал - вечером Морфей не торопился принимать кавторанга в свои объятия и Маштаков долго ворочался на корабельной койке, вставал, курил, ложился снова... А затем провалился в глубокий сон без сновидений, из которого его могла извлечь разве что боевая тревога.

Утро было чудным, замечательным, великолепным. Вчерашняя серость исчезла, целиком растворилась в бирюзовой выси, ни единое облачко не рискнуло предстать перед ликом светлейшего солнца. С моря соленой свежестью задувал ветерок, так что было не жарко. Небеса и морская гладь, рейд, трепещущие флагами корабли, видневшаяся гавань Гельсинки - все сияло какой-то нереальной чистотой и свежестью, душа пела в ожидании чего-то удивительно светлого и праздничного.

И такими же - светлыми и радостными, ожидающими праздника казались Николаю все вокруг. Впрочем, последнему удивляться как раз не приходилось. Гельсингфорс уже давно служил передовой базой флота, и большая часть кораблей постоянно базировалась на его рейде и в гавани. В Кронштадт же бегали лишь те, кому нужно было чиниться или проходить переоснащение, да по редкой служебной надобности. Так что семьи большинства офицеров перебирались, а то и создавались именно в Гельсинки - родные моряка обречены терпеть длительные разлуки и потому каждый день, проведенный вместе с отцом, братом или мужем бесценен. И потому, по традиции балтийской эскадры, когда корабль возвращался на рейд, его команде старались давать увольнительные на сутки - если не существовало служебной надобности, требовавшей присутствия экипажа на борту, конечно. Что, с учетом интенсивности всякого рода учений, случалось очень даже нередко.

Однако сегодня адмирал явил щедрость и благорасположение - ведь многие офицеры "Гангута" и "Севастополя" убыли в Кронштадт на приемку линкоров месяцы назад и с тех пор не видели своих родных и близких. Так почему бы и не устроить служивым небольшой праздник? А завтра, когда отдохнувшие и посвежевшие экипажи вернутся на корабли, можно будет с полным основанием снять с них двойную стружку... Впрочем, для того, чтобы снять со своих подчиненных две или даже три стружки командующему балтийским флотом никаких особых оснований никогда не требовалось.

Разъездной катер, конечно же, оказался набит до отказа следующими на берег офицерами. Все - веселы и одеты как на праздник, все в предвкушении, смех и громкие разговоры... Николай тоже смеялся и шутил - все лучше, чем считать минуты до встречи.

- Что, раб Божий Михаил, - обратился невысокий и коренастый младший штурман к сидевшему напротив долговязому, но тщедушному лейтенанту-артиллеристу, чьи узкие острые колени выпирали сквозь форменные брюки.

- Гляжу я, оправдалась примета Ваша, спор мною проигран, что и признаю перед всеми присутствующими здесь господами. Когда изволите получить выигрыш?

- А что за примета? - поинтересовался лейтенант Василенко, чья окладистая борода в сочетании с абсолютно лысой головой производила на окружающих совершенно неизгладимое впечатление.

- Молочница - гулким басом отвечал лейтенант, и было совсем непонятно, как сей низкий и сочный голос мог зародиться в его впалой груди:

- Давно заметил - если встречусь на берегу с молочницей лицом к лицу - значит, в следующий заход в гавань быть увольнительной. Не повстречаю - застрянем на борту.

- Так Вам, Михаил Иваныч, надо каждый раз в молочные ряды наведываться!

- Пробовал, господа - не работает! Только если случайно встречу, вот тогда - с гарантией.

- Интересно, - задумчиво произнес вахтенный офицер Юшманов, протирая белоснежным платочком ничуть не нуждавшееся в том пенсне:

- А вот датские моряки с Вами бы не согласились. У них считалось, что встретить на берегу женщину в белом фартуке страшнее смерти, ибо после такого свидания гибель корабля неизбежна.

- Вот те раз! Выходит, что русскому веселье, то датчанину смерть?

- Нууу - протянул Юшманов, и изрек, воздев указательный палец к небу:

- Зело различны приметы морские у народов разных, ибо нет существа суевернее, чем тот, кто по доброй воле земную твердь на морскую волну променял!

- А самое интересное, - вновь вступил в разговор худощавый артиллерист:

- Уже и не поймешь, откуда какая пошла примета. К примеру: известно, что в старые времена поросят, зайцев, рыжих и священников на верфь ни за что не допускали. Ну, рыжих понятно - у них глаз дурной... исключая болярина Сергея конечно - продолжил он, предупредив негодующий возглас штурмана, чья огненно-рыжая шевелюра служила объектом многочисленных шуток.

- С батюшкой тоже ясно - ему только готовый корабль освещать положено, а коли наведается к беззащитному корпусу, так потом нечисть какая прицепиться может. Но вот кто бы мне сказал, что плохого кораблю могли сделать поросенок и заяц?

- У зайца глаз косой, а свинья везде грязь найдет - подал голос сидевший с краю мичман, имени которого Николай не помнил.

- И что ж с того?

- Не могу знать...

- Дорогой наш Сергей Александрович, несмотря на цвет его почтеннейшей шевелюры, спокойно может зайти на любую верфь, от этого никакому кораблю ущерба не будет - с улыбкой произнес Николай

- Так я же и говорю, что ему можно! У нашего штурмана не глаз, а чистый алмаз, сквозь любую бурю пройдет как по ниточке...

- Не в этом дело. На верфь входить воспрещалось отнюдь не всем рыжим, а только рыжим девственницам. И я готов поставить свое годовое жалование против подошвы старого сапога, что наш многоуважаемый штурман... - попытался закончить кавторанг, но его прервал дружный смех.

- Кстати, о дамах - вновь взял слово отсмеявшийся вместе со всеми штурман:

- Знаете ли Вы, господа, что в далекой Индонезии богами бурь и ветров являются исключительно женщины?

- И что же?

- А то, что если ветер случался встречным, индонезийские моряки раздевались догола, выходили на нос и демонстрировали буре... как бы это сказать-то... всю, понимаете ли, первобытную мощь мужского естества. Считалось, что богиня-леди, устыдившись такого непотребства, должна была немедленно отвернуть или же вовсе сменить направление на попутное...

Хохот грянул с новой силой.

Когда до "дворца" оставалось всего чуть-чуть, нетерпение уступило место предвкушению скорой встречи. Не зря говорят, что ожидание чего-то радостного может иной раз доставить даже большее удовольствие, чем сама радость и именно это настроение сейчас охватило Николая. Он был великолепен в парадной форме, с изумительным букетом роз в руках, сидящим в лаковой пролетке, влекомой вперед на удивление статной кобылкой под цвет его мундира и сейчас он наслаждался каждым мигом бытия, смакуя оставшиеся до встречи мгновения.

Бричка остановилась, доставив блестящего моряка к прелестному дому, чей фасад цвета озерной воды изукрашен изяществом узких фигурных окон. Сколько раз Николай представлял свое возвращение сюда! Под каблуком его начищенных до умопомрачительного глянца туфель хрустнул невесть как попавший на дорожку камушек и Николай на секунду замер перед парадной. Как же давно он здесь не был! Мягко мурлыкнул колокольчик, дверь распахнулась настежь и счастливо улыбнувшись горничной, Николай прошел внутрь.

Правду сказать, светский политес требовал сперва известить госпожу Абзанову о своем прибытии, и получить разрешение вновь переступить порог ее очаровательного жилища. Как-никак после безобразной сцены с штабс-ротмистром ему в этой чести было отказано. Но Николай уже физически не мог больше ждать, а причина, побудившая Валерию отказать ему от дома, теперь исчезла. К тому же день был присутственными - обычно в эти часы хозяйка принимала гостей. Всего этого, надеялся Николай, вкупе с великолепным букетом лучшего цветочного магазина Гельсинки должно было хватить на то, чтобы сгладить некоторую неловкость его неожиданного (но не нежданного) визита.

Похоже, гостей сегодня негусто, отметил он - ни одной трости на столике прихожей не наблюдалось. "А может оно и к лучшему", - подумал кавторанг, и на входе в гостиную едва ли не столкнулся с милейшей Анастасией Георгиевной Федюшиной, чей муж, похоже, на сей раз не препятствовал дражайшей супруге снарядиться в гости в одиночестве. Николай лучезарно улыбнулся знакомой даме и открыл было рот для приветствия, но та отшатнулась, всплеснула руками и воззрилась на него в столь совершеннейшем изумлении.

- Счастлив видеть Вас, уважаемая Анастасия Георгиевна!  - приветливо произнес Николай, но тут....

Валерия Михайловна замерла у окна, в полоборота к кавторангу и задумчиво смотрела на улицу, а может и в сад. Тут мысли покинули молодого человека, он широко шагнул вперед, не чувствуя ног, а госпожа обернулась к нему, явив точеные черты прелестного лица...

...И Николай замер, словно уткнувшись лбом в гранит. Печать глубокого горя исказила царственную красоту Валерии, а взгляд ее полнила боль.

- Это... Вы?! Да как Вы... осмелились прийти сюда? Как Вы можете, как у вас совести-то хватило? - прошептали алые, такие нежные, но сейчас изломанные мукой губы:

- Вы дуэлянт, кровожадное чудовище, бретер, убийца! Как Вы можете стоять тут... с цветами... когда Александр... в больнице... в крови... - веки задрожали, а слеза проложила влажную дорожку по бледной щеке.

Николай во все глаза смотрел на женщину своей мечты, слышал ее слова, но не понимал ни единого. А затем - словно молния сверкнула перед его глазами, и все вокруг закрутилось, подхваченное вихрем воспоминаний.

Да, Валерия действительно выделяла его из толпы своих ухажеров. Но...только сейчас он вдруг осознал, что максимум ее внимания всегда доставался ему в присутствии графа. Моряку льстило общество прелестной дамы и забавляло выражение лица соперника, сошедшего с первых ролей, а большего он и видеть хотел. Николай совсем не обращал внимания, что в отсутствие штабс-ротмистра Валерия проявляла к общению с ним куда меньший интерес...

Как могло выйти, что суд офицерской чести назначил виновным господина Маштакова, хотя Стевен-Штейнгель был очевидным зачинщиком и виновником ссоры? Ведь любой беспристрастный суд... вынесет решение, опросив свидетелей происшедшего. Но кто был свидетелем? Гости Валерии, а Николай знал на собственном примере, какую поистине магнетическую власть имела эта женщина над теми, кто имел неосторожность попасть под ее влияние... а других в свой круг она не допускала.

Ни одного ответа не его письма, необъяснимое молчание...

И как понять все эти странные взгляды и слова графа на дуэли? Тогда Николай от них попросту отмахнулся, но неужели... Граф знал?!!

Все вставало на свои места.

Госпожа Абзанова решила слегка подразнить своего ухажера, а тут чрезвычайно кстати подвернулся симпатичный и остроумный морячок. Она играла с графом, рассчитывая заставить его приревновать немного, но перестаралась, и дело зашло неожиданно далеко. Когда прозвучал вызов на дуэль, Валерия испугалась, а затем... Быстренько помирилась с штабс-ротмистром, уговорила свидетелей, чтобы обезопасить милого друга...  В то время, как Николай, вообразив себя рыцарем седых времен, готовился к смертельной схватке, его Прекрасная Дама на пару с графом копали ему могилу... Мальвина и Арлекин, они, наверняка посмеивались над наивным, бесхитростным, бессовестно обманутым Пьеро, который в полном соответствии с каноном итальянской комедии искал любви Мальвины, но должен был найти лишь синяки да оплеухи...

Господи, какой же он идиот!     

Анастасия Георгиевна замерла в уголке, прижав изящные пальчики к губам и не в силах оторвать широко распахнутых глаз от разворачивающейся перед ней трагедии. Он, в черном с золотом мундире, она - в светлом, изукрашенном серебряной нитью платье, сейчас неподвижно замерли друг против друга - глаза в глаза, оба молоды и прекрасны (как греческие боги - вдруг пришло на ум госпоже Федюшиной). Вот только воздух между ними сгустился до квинтэссенции горного хрусталя, абсолютно прозрачного, но готового лопнуть с чудовищной силой, играючи сокрушающей все вокруг.

- Так Вы любите... - прозвучал в тиши голос кавторанга, и это не было вопросом. Лицо моряка стремительно бледнело, но в глазах его медленно разгоралось жуткое темное пламя. Боль и ярость во взоре Валерии отступили - ее ресницы дрогнули, и она отвела взгляд.

Легкое движение кисти - и великолепный, пышный букет раненной птицей опустился на пол перед кавторангом.

- Не смею более обременять Вас своим присутствием, сударыня - произнес Николай, и Анастасия Георгиевна ощутила, как плечи ее сдавил плащ серебристого инея   - лютым холодом сквозили слова кавторанга. А затем он развернулся и ушел, оставив после себя молчание и абсолютною неподвижность. Казалось, стоит только чуть шевельнуться или вдохнуть поглубже, и мир разлетится тысячами стеклянных осколков.

Капелька росы вдруг выглянула из-под лепестка лежащей на полу розы. Сверкнула в луче улыбнувшегося ей солнца, детской слезинкой медленно скатилась по бутону, замерла на самом краю и - рухнула вниз, навсегда растворившись средь ворсинок ковровой дорожки.


ГЛАВА 12



Николай Оттович фон Эссен допил кофе, довольно крякнул и, промокнув губы салфеткой, бросил ее на тарелку. Рука коснулась кнопки звонка. Сейчас же дверь в адмиральский салон приоткрылась и вестовой, неслышно ступая по длинному ворсу мягчайшего ковра, тихо проскользнул к столу. Ловкие руки в безупречно белых нитяных перчатках двигались плавно и быстро, и в момент навели порядок. Грязная посуда исчезла, вмиг образовав небольшую горку на серебряном подносе, но ни единый стакан или блюдце не посмели оскорбить адмиральский слух обычным в таких делах позвякиванием. Бесшумно исчезла небольшая скатерть, и не приходилось сомневаться, что ни единая крошка не упала с нее на ковер. Идеально чистая поверхность столешницы блестела лаковым темным деревом, но все же удостоилась аккуратно-быстрого движения белоснежной тряпицы. По мнению адмирала, стол в этом совершенно не нуждался, но стремление к идеалу впечатляло.

- Спасибо, голубчик - произнес Николай Оттович, благожелательно глядя на вестового

- Рад стараться Ваше высокопревосходительство - тихо, но внятно ответил матрос, и это тоже было необычно. Во все время, что фон Эссену довелось служить на флоте, нижние чины коверкали уставные обращения до "Вашблагродь", "Вашегитество" а то и еще хлеще, но Мартынюк всегда проговаривал каждую букву.

"Уйдет на берег - быть Мартынюку официантом, лучшие ресторации с руками оторвут", - в который уже раз подумал Николай Оттович, но вот продолжилась эта мысль самым необычным образом: "Если жив останется, конечно"

Вестовой исчез также неслышно, как и появился, оставив фон Эссена в одиночестве посередь роскошного адмиральского салона. Адмиральская кухня была превосходна, а Николай Оттович, будучи способен обойтись самой простой пищей, все же любил побаловать себя кулинарными излишествами, получая от них неподдельное удовольствие. Сегодняшний обед был великолепен, в особенности соус, поданный к тонким, обжаренным до хрустящей корочки, но сочным и нежным ломтикам мяса. Прекрасный вкус в сочетании с легкой тяжестью в желудке так и приглашали насладиться коротким послеобеденным отдыхом, но... адмирал зло покосился на тумбочку, поверху которой валялась старая, от 29 июня, газета.

Хотя нет, неправильно. Валялась газета позавчера, когда адмирал в сердцах швырнул ее так, что дрянная бумага, обиженно прошелестев, едва не упала на пол.  Такого безобразия Мартынюк, конечно, допустить не мог, так что вскорости газета, будучи аккуратно сложена, скромно примостилась сбоку от металлической шкатулки, в которой адмирал держал всякую несущественную мелочь. И, конечно, огромный заголовок "Наследник престола, эрцгерцог Фердинанд и его супруга София..." располагался на самом виду. Что случилось с эрцгерцогом и его благоверной было не видно - как раз на этом месте газета сгибалась, и для дальнейшего чтения ее следовало перевернуть.

Больше всего фон Эссену хотелось бы взять в руки "Новое время" и прочесть что-нибудь такое: "Наследник престола, эрцгерцог Фердинанд и его супруга София посетили пышный прием, устроенный в честь их высочайшего прибытия в Сараево". Или, скажем, "Наследник престола, эрцгерцог Фердинанд и его супруга София после непродолжительного визита отбыли в Вену". Да что там! Сошло бы и: "Наследник престола, эрцгерцог Фердинанд и его супруга София, будучи в изрядном подпитии бросились с моста в реку, но были счастливо спасены проезжавшими мимо гвардейцами". Все что угодно, черт побери, но только не... Адмирал тяжело вздохнул.

Убиты. Застрелены каким-то безумцем.

Международная обстановка... да что говорить, она никогда не была простой. Но в этом году все окончательно полетело под откос и призрак большой войны, до сей поры казавшийся эфемерно-далеким вдруг приобрел пугающе реальные очертания.

Когда-то давно адмирал, размышляя об извилистых путях большой политики, вдруг представил себе мировую историю в облике огромного парохода. Тогда перед его внутренним взором соткался гигантский лайнер, везущий во чреве своем население всей Земли. Образ рукотворного левиафана, от века, встречающего удары пенных валов грядущего, и оставляющего за кормой кильватерный след уходящих, истаивающих в небытие лет так понравился Николаю Оттовичу, что стал для него забавной игрой ума. Адмирал старался представить, кто есть кто на этом судне, как оно управляется и что им движет...

По всему выходило, что паровым котлом лайнера, имя которому "Человечество", была старушка-Европа. Уродливые, скрюченные кочегары по именам "Жадность" и "Злопамятность", "Алчность"  и "Честолюбие", "Глупость" и "Безответственность" работали как проклятые, огромными лопатами швыряя в огневеющие топки обиды, угрозы, конфликты, столкновения интересов, как политических так и экономических, исторических и современных, справедливых и надуманных, в общем, всего того, чем полнилась дипломатия европейских держав. И вся эта грязь полыхала темным пламенем политики, докрасна разогревая стенки котла, так что Европа кипела, бурлила, исходясь черным паром взаимной неприязни и ненависти.  Пока огня было не слишком много, со стороны все выглядело вполне благолепно, но когда котел начинал подрагивать, раздираемый внутренними дрязгами, то одна, то другая царственная рука тянула потайной рычаг. И кипящая чернота устремлялась в закопченный ревун, на боку которого кто-то криво процарапал одно-единственное слово - "Война".

Гнев, ненависть и ярость вырывались наружу, оглушали ревом, пачкали грязью, осыпали искрами сгорающих человеческих жизней все, до чего только могли дотянуться. Это было мерзко, но давление в котле спадало и на какое-то время все успокаивалось... ненадолго, а затем все повторялось снова и снова.

О том, кто управляет величественным лайнером, Николай Оттович старался не думать. А все потому что, когда он впервые помыслил об этом, на ум пришла циничнейшая картина: огромный ходовой мостик шикарного корабля, великолепное колесо штурвала из золота и красного дерева... Но на фоне всего этого -  лилипуты, выряженные в костюмы и мундиры монархов, премьеров, министров, изо всех сил, пыхтя и ругаясь, дерутся за право хоть на секундочку дорваться до штурвала, хоть миг, но порулить. Хватаются за рукоятки, тянут каждый в свою сторону, а иногда и вовсе штурвал вращается сам по себе. А позади них, сложив руки на груди, возвышается огромная, молчаливая фигура. И Отец наш Небесный, истинный капитан затерянного в океане времен судна, с укоризной смотрит на то, как безумствует багроволицая, потеющая, осыпающая друг дружку тумаками и давно позабывшая о Нем сановная толпа. 

Адмирал, кашлянув, перекрестился на образа в углу его апартаментов. Не дело ему, офицеру Российского императорского флота, созерцать, пусть даже мысленным взором, карикатурный облик того, кому клялся служить верой и правдой, ох, не дело...

По всему выходило, что на этот раз котел перегрелся настолько, что его ничто не спасет. Да, войны не миновать, но силы, рвущие Европу изнутри, обрели столь сокрушительную мощь, что дело грозило кончиться взрывом, в котором исчезнет привычный фон Эссену мир, и кто знает, что придет ему на смену?

Войны не миновать... А, впрочем, адмирал в этом никогда и не сомневался.

Та, предыдущая его война, закончилась для молодого еще капитана второго ранга, Николая Оттовича Эссена вечером 30 ноября 1904 года, когда японский барказ выловил его из холодной воды зимнего Желтого моря.

Тремя неделями раньше, последний совет флагманов окончательно отказался от мысли вывести в море остатки Порт-Артурской эскадры и постановил, что все свои оставшиеся силы Эскадра употребит на оборону крепости. Но будущий адмирал не принял и не смирился с таким решением. Конечно, он обязан был повиноваться старшим по званию, и он повиновался, но его броненосец "Севастополь" пока еще сохранял способность выйти в море. Да, часть орудий была снята, да, множество боеприпаса было выгружено на берег, на борту оставалось не более сотни матросов, а угля в ямах было немного, но все это можно было изменить. Затем японцы заняли господствующие высоты над городом, с которых гавань просматривалась, как на ладони, и по русским кораблям ударил град тяжелых гаубичных снарядов. Теперь японские канониры могли бить прицельно, а не по площадям, как раньше и это означало лишь одно - отныне Порт-Артур и остатки первой тихоокеанской эскадры обречены на скорую смерть. Но если для измученного многомесячной осадой города-крепости, чьи защитники выстлали рубежи оборонительных линий десятками тысяч японских тел, никаких альтернатив не имелось - организовать сколько-нибудь длительную оборону под прицельным огнем японских пушек с господствующей высоты было нельзя, то последние оставшиеся корабли Эскадры могли, по крайней мере, выбрать себе смерть по собственному разумению.

Можно было махнуть рукой, остаться в гавани и сгинуть под ударами 280-мм снарядов японских гаубиц, падающих прочти отвесно и поражающих нутро кораблей сквозь не слишком толстую броню палуб. А можно было выйти в море - и погибнуть там, потому что никаких шансов ни на прорыв, ни на победу у поврежденных кораблей, с частично снятыми пушками и неполными экипажами не было. 

Флагманы выбрали первое. Капитан второго ранга Эссен - второе.

Находясь в Порт-Артуре, Николай Оттович видел, как иерархия и порядок командования постепенно растворялись в хаосе близящегося поражения. Казалось, все утрачивало смысл, да так оно и было на самом деле. Все постепенно уходило на самотек и ниточки субординации, донесений и приказов, связывавшие штабы и войска рвались с пугающей скоростью. Когда б Эссен интересовался восточной философией, он сказал бы о наступлении энтропии, но он не интересовался. Едва ли не ежедневно Николай Оттович засыпал просьбами командование, умоляя дозволить ему выход на прорыв. Разрешения не было, но Эссен, уверенный в том, что капля камень точит, исподволь готовил корабль к походу и бою. Он даже сумел организовать погрузку угля, пытался грузить и боеприпасы, но этого ему делать не дали.

Двадцать пятого ноября начальник отряда, до которого сократилась теперь некогда грозная первая тихоокеанская эскадра, махнув рукой, разрешил Эссену вывести его броненосец на внешний рейд.

Запустение и хаос давно уже исподволь овладевали Порт-Артуром, но сейчас разложение стало особенно заметно. В бухту "Белый Волк", куда Эссен направил "Севастополь", вел извилистый и сложный фарватер - и если несколькими месяцами ранее неповоротливую тушу броненосца тащили бы буксиры, следуя в кильватер за дымящими в поисках японских мин тральщиками, то теперь "Севастополь" следовал в бухту на собственном ходу и в одиночестве. Да что там, некому даже было убрать бон, перекрывающий выход с внутреннего рейда и броненосец вынужден был разорвать его собственным тараном!

Ночь прошла спокойно, а утром на корабль прибыло четыре сотни матросов и несколько офицеров. Конечно, экипажу все еще не хватало почти две сотни человек, но это было уже кое-что.  Четыре дня продолжалась подготовка корабля к прорыву, и к вечеру двадцать девятого ноября броненосец был готов - только не успели убрать противоторпедные сети и боны, которыми от греха подальше окружили стоявший на якоре корабль. Эссен еще размышлял, не выйти ли в море этой ночью, невзирая на все трудности прохождения сложного фарватера... когда появились японские миноносцы.

Разумеется, выход пришлось отложить - идти в ночь, прямо под торпеды гончих Того означало бесцельно погубить броненосец. И "Севастополь" остался на месте, отгоняя огнем изредка выныривающие из мглы силуэты японских "дестроеров".

Наступило утро, и ждать стало решительно нечего. Конечно, на прорыв следовало идти поздним вечером, уповая на то, что мрак зимней ночи скроет броненосец от внимательных азиатских глаз. Тогда к восходу солнца Эссен будет уже далеко от Артура, и это давало призрачную надежду уклониться от японских кораблей следующим днем. Но Эссен понимал, что японцы обнаружили его стоянку и знал, что отныне, ни вечером, ни ночью выйти в море ему не дадут. Конечно, при свете солнца соваться под многочисленные стволы "Севастополя" японским миноносникам не было никакого резона, но под покровом сумерек они будут атаковать каждую ночь и до тех пор, пока какая-нибудь блудливая мина Уайтхеда не найдет дорожку в обход противоминной сети к борту вверенного его командованию корабля. 

И потому ранним утром "Севастополь" снялся с якоря и вышел в море, походя шугнув пару миноносцев, задержавшихся у русских берегов до рассвета. Они ли сообщили Хейхатиро Того об одиноком русском броненосце, или это сделал отчаянно дымивший у горизонта пароходик, типа и назначения которого с "Севастополя" не разобрали - сказать было нельзя, да и какая, в конце концов, разница? Важно было лишь то, что около четырех пополудни горизонт слева испятнали дымы тяжелых японских кораблей. Хейхатиро Того расщедрился - вскоре впередсмотрящие опознали два эскадренных броненосца и три броненосных крейсера микадо. А вскоре Эссен увидел вражеские дымы и прямо по курсу.

Все закончилось в полтора часа. На "Фудзи" что-то горело, сильно дымила корма и сквозь чернильные клубы нет-нет, да и проскакивали язычки пламени - артиллеристы "Севастополя" все же смогли напоследок достать поганца. Конечно, починится, да и сейчас способен продолжить бой, но все же приятно было видеть, что проиграли не всухую. 

Кавторанг сидел на банке совершенно мокрый, с трудом сдерживая сотрясающую тело дрожь - ноябрьское купание, это совсем не Черное море жарким летом. Он молчал, не в силах отвести взгляд от темных волн, сомкнувшихся над его кораблем, а глаза покраснели от морской соли и горечи непрошенных слез. Эссен знал, что для него эта война подошла к концу, что его ждет лагерь военнопленных, из которого он выйдет нескоро и уж точно не раньше, чем прекратятся боевые действия. Но в то же время его ни на секунду не оставляла странная уверенность, что главная в его жизни война ему еще только предстоит, а сейчас он всего лишь получил передышку.

Это ощущение осталось с ним навсегда. Николай Оттович Эссен и до этого был хорошим моряком и командиром, а непоколебимая уверенность в приближении новой войны сделала его еще лучше. Он, прошедший горнило русско-японской, прикладывал теперь все усилия к тому, чтобы подготовить вверенный его попечению флот к грядущим битвам, в приближении которых он ни секунды не сомневался.

Адмирал с мрачным интересом наблюдал за развертывающейся прелюдией, стремясь угадать, как скоро вновь загремят орудия. Он наблюдал постепенное охлаждение в отношениях между Российской Империей и Германией, присоединение России к Англии и Франции сказал ему многое. Но это еще была не война, и даже не преддверие - сановные гроссмейстеры покамест еще только расставляли фигуры на шахматном поле мира, определяя, сколь сложным и кровавым станет грядущий этюд.  

Но будем ли мы готовы?

Прошло уже 9 лет с окончания русско-японской войны и, надо сказать, флот изрядно преобразился. "Семь пудов августейшего мяса"[45] ("Или все-таки девять?" - задумывался иной раз адмирал, вспоминая дородную фигуру Алексея Александровича), чье небрежение службой стоило России флота, после Цусимы наконец-то подал в отставку, и генерал-адмиральская должность была упразднена. Теперь флотом управлял морской министр, и во главе Морского ведомства становились такие серьезные люди, как Диков, Григорович...  Моряки слегка напряглись, когда на высокую должность едва не попал Воеводский, но Бог миловал.

Отныне на подготовку флота денег не жалели. Видимо потому, что флота как такового почти и не осталось, после войны с Дальнего Востока на Балтику вернулись немногие. Эскадренный броненосец "Цесаревич", броненосцы береговой обороны "Адмирал Сенявин" и "Генерал-адмирал Апраксин", броненосные крейсера "Баян" "Россия" и "Громобой", бронепалубные "Олег", "Богатырь" и "Аскольд", да еще скороходы второго ранга - "Изумруд" с "Жемчугом". Правда, выжили еще "Паллада" с "Авророй" - крейсера не слишком хорошего проекта и боевых качеств, но эту парочку оставили во Владивостоке. Какое ни есть военное присутствие обеспечивать было нужно, а для этого два тихоходных и не слишком хорошо вооруженных корабля вполне подходили.

Броненосцы и крейсера, вернувшиеся с Дальнего, стали костяком балтийского флота. Удивляться не приходилось - ведь во вторую и третью тихоокеанские эскадры, сгинувшие в горниле цусимского сражения, включили практически все, что только могло дойти до Владивостока, не утонув в дороге от старости. Вскоре к вернувшимся с войны кораблям добавился броненосец "Слава", не успевший достроиться к Цусиме и таким образом уцелевший, да два крейсера типа "Баян" которые спешно заказывали в военные годы, но это было и все.[46]

Под войну с Японией пришлось брать много кредитов, теперь их следовало возвращать с процентами, а ведь никакого барыша военные действия не принесли. К тому же страну лихорадило, ибо на смену "врагу унешнему" ее теперь терзал "враг унутренний" - революция 1905 года посеяла многие смуты. В общем, денег на возрождение флота взять было негде и бюджет Морского ведомства сильно урезали, однако на то, чтобы гонять немногие оставшиеся корабли с утра до ночи денег хватало.

И, конечно же, ничто не являлось преградой для пытливой военно-морской мысли. Морской генеральный штаб или Генмор, как именовали его моряки, подошел к делу будущего возрождения флота научно и с подходом.

Раньше корабли строили или малой серией, а то и вовсе по одному, при этом норовя сделать каждый следующий корабль лучше предыдущего. Война же показала, что сборище разнотипных судов разной боевой силы не составляет эскадры - что толку было в том, если несколько броненосцев имеют скорость 18 узлов, если остальные едва тянут 14? Японские боевые отряды, составленные из кораблей сходных типов и характеристик, оказались куда предпочтительнее.

Выводы были сделаны незамедлительно. Отныне решено было, что Морскому ведомству не следует заказывать отдельные корабли или даже их серии, руководствуясь то одной, то другой концепцией, а создавать эскадру кораблей разных классов, оптимально подходящих друг другу.  Генмор определил состав эскадры будущего, и, надо сказать, сила ее поражала всякое воображение.

Восемь линкоров-дредноутов, четыре линейных и четыре легких крейсера, тридцать шесть новых турбинных эсминцев... В сущности, одно такое соединение превзошло бы по своей мощи весь доцусимский Российский императорский флот вместе взятый. Такая эскадра была великолепна всем, за единственным исключением - ее у Николая Оттовича фон Эссена не было.

Средства на возрождение флота появились у страны только в 1908 году, когда неожиданно-щедрые зерновые урожаи Российской Империи удивительнейшим образом совпали с засухами и прочими непогодами в Европе.  Российский хлеб и до того был весьма востребован, а сейчас европейцы и вовсе скупали его во множестве, за счет чего наконец-то удалось разобраться с государственными финансами.

Все это предоставило возможности заложить первую, долгожданную бригаду дредноутов для Балтийского моря. Более того - стремясь получить по-настоящему мощные и боеспособные корабли, отказались от привычной морскому ведомству "трехгрошевой" экономии, когда из-за боязни истратить лишнюю копейку лишали корабли важных боевых способностей. Уже на стадии проектирования решено было не упихивать дредноут в оговоренное водоизмещение, жертвуя не одним, так другим критично важным для корабля качеством. Вместо этого определили необходимые будущему линкору скорость, калибр и количество орудий, толщины брони и прочие характеристики, и спроектировали дредноут без оглядки на вес и размеры... после чего, правда, ужаснулись, ибо водоизмещение проекта подобралось вплотную к 30 тысячам тонн. И дело даже не в том, что ни один флот мира не располагал подобными левиафанами, а в сомнениях, по силам ли Отечеству создавать одновременно четыре таких корабля, не растянув стройку на десятилетие? В итоге осетра все же урезали и, окончательно согласовав характеристики, в середине 1909 года приступили к строительству четверки линейных кораблей типа "Севастополь" ...

Череда тучных, урожайных лет, и добрая торговля зерном вкупе с иностранными кредитами, которые все более охотно предоставляла Франция, позволяли Российской Империи вкладываться и в армию, и во флот, осуществляя давно назревшее перевооружение. Но постройка первых дредноутов России затянулась - уж слишком сложным оказалось дело. Требовались новые пушки и снаряды, двенадцатидюймовые бронеплиты, изготовленные методом Круппа, турбины и новые котлы, новейшие трехорудийные башни...  А для этого требовались, в свою очередь, новые станки и мастерские, новые литейные и броневые производства, артиллерийские заводы. Все это создавалось, но, конечно же, не обходилось без обычных в таком большом деле накладок. В итоге к июлю 1914 года только два линкора вошли в состав флота, да и те еще не получили полной выучки, а "Полтава" и "Петропавловск" должны были присоединиться к ним месяцем позже. Быть может, к зиме из экипажей "Севастополя" и "Гангута" выйдет толк, но адмирал отлично понимал, что первую свою бригаду дредноутов "к походу и бою готовой" он получит не раньше, чем осенью следующего, 1915 года.

Тогда же следует ожидать и первые турбинные эсминцы, и адмирал возблагодарил Господа за прозорливость Григоровича, пропихнувшего строительство эсминцев типа "Дерзкий" на Балтике. Чего это стоило морскому министру, не хотелось даже и думать, ибо даже без пушек, торпед и беспроволочного телеграфа каждый такой корабль обходился казне в 2 миллиона рублей. И убедить Думу на выделение средств в обход и так уже не слишком скромного морского бюджета, представляло собой ту еще задачку. Впрочем, мастерство Григоровича в искусстве политического дискуссиона давно уже стало притчей во языцех, и многим казалось, будто он способен уговорить "народных избранников" на что угодно. Адмирал попробовал было представить Григоровича в облике сладкоречивого Нестора, но вместо этого на ум почему-то пришел образ огромного питона, с высокой трибуны гипнотизирующего своим холодным, мудрым взглядом массы думских... эгхкм... ладно, не будем больше об этом.

Зато теперь не приходилось сомневаться, что в самом скором времени Балтфлот получит девять новейших эсминцев, а родоначальник всей серии, эскадренный миноносец "Новик" уже в строю.

На этом, увы, хорошие новости заканчивались. Да, вскоре после того как тяжкие черные корпуса "Севастополей" впервые вспенили морскую гладь, на освободившихся стапелях вновь закипела работа - их спешно готовили к строительству новых, куда более крупных и могучих кораблей, и закладка четверки мощнейших линейных крейсеров типа "Измаил" не заставила себя ждать. Казалось, еще вчера шипело и пузырилось шампанское, стекая по форштевням первых балтийских дредноутов, изготовившихся впервые окунуться в родную им морскую стихию. А сегодня - снова торжества, закладка новых броненосных гигантов...

Вот только новейшие "Измаилы", войдут в строй никак не раньше 1916 года, а то и еще позднее, и это при условии, что будут строить как в мирное время, а на носу война. Значит, к началу войны линейные крейсера ни за что не успеют, да и вряд ли они смогут застать хотя бы ее окончание. Сколько продлится очередная бойня? Ну полтора года, может и все два, только куда уж больше? А ведь вот-вот полыхнет, и дай-то Бог чтобы не прямо сейчас, оттянуть бы как-то хоть до следующего года... о большем фон Эссен не просил Небеса. Новейшие легкие крейсера типа "Светлана" заложены совсем недавно и шансов на их вступление в строй до окончания войны даже меньше, чем у линейных крейсеров.

В общем, задуманная умниками из генмора Эскадра совершенно не складывалась. Вместо двух бригад дредноутов будет только одна и к ней - бригада старых броненосцев. Четыре дредноута "Севастополь" - опора и надежа Государства Российского и Флота Балтийского... А броненосцы - ну что с них взять? Да, теперь они именовались гордым именем "линкоры", вот только боевой мощи им это не прибавляло. Вчетвером они, пожалуй, разобьют один дредноут противника, быть может, отобъются от пары, хотя это уж вряд ли.  Линейных крейсеров не будет вовсе. Вместо четырех новейших легких крейсеров есть еще доцусимские и не слишком быстроходные по сегодняшним меркам "Жемчуг" и "Изумрудом", да парочка, построенная в Британии - весьма хорошие корабли, хотя до строящихся "Светлан" им далеко. Вместо тридцати шести турбинных эсминцев - пока есть один, но скоро будет десять.

Остальное - не стоит упоминания. Два пятитысячных броненосца береговой обороны, годных только шнырять у Моонзунда под прикрытием родных береговых батарей. Две бригады крейсеров - одна из тихоходных, но хотя бы прилично бронированных "Баянов", вторая - два океанских раритета-рейдера "Россия" с "Громобоем", да бронепалубные "Олег" с "Богатырем". Ну и конечно "Рюрик", который адмирал любил, и даже некоторое время использовал в качестве своего флагмана, однако про себя прозвал "ни два, ни полтора". Сей броненосный крейсер превосходно смотрелся бы в Артуре или в Цусиме, будучи куда более мощным и столько же быстроходным, как любой из "Асам" Камимуры. Однако ж на сегодня его скорость была мала и любой современный легкий крейсер от него удерет, а любой линейный - догонит и потопит. Эх, эх, жаль, что "Аскольд" ушел на Дальний...

Дюжина больших и тридцать шесть малых угольных эсминцев положения улучшить, разумеется, не могли. Была еще дюжина подводных лодок, нового оружия, к которому склонный ко всему новому и рисковому Николай Оттович весьма благоволил. Но не ждал от него особого чуда - смогут своим присутствием воздействовать на привыкшие к неукоснительному орднунгу мозги германского морского штаба, заставят шарахаться каждой тени - и то хлеб.  Адмирал надеялся, что операции подводных кораблей способны учинить вред неприятелю и гонял их экипажи до седьмого пота, но больших успехов в борьбе с боевыми кораблями противника от них не ждал.

А вот противник... м-да. Против четверки русских дредноутов, Германия имела тринадцать, да еще четыре должны были скоро войти в строй. Против четырех броненосцев - двадцать! Против семи броненосных крейсеров - четыре линейных и девять броненосных. Против шести легких и бронепалубных крейсеров - сорок один! А сорок девять русских миноносцев совершенно терялись на фоне более чем двух сотен их германских "коллег". Ну да, вскоре вступят в строй девять "Дерзких" и количество русских миноносцев приблизится аж к шестидесяти, но сколько к этому времени введут в состав флота тевтоны?

Это далеко не Порт-Артур и не Цусима. Враг подавлял своим численным превосходством настолько, что ни о каких генеральных сражениях и речи быть не могло, но воевать все же было нужно. Как? Булавочными уколами, резней на коммуникациях, находя отдельные боевые отряды врага и обрушиваясь на них превосходящей силой. Николай Оттович фон Эссен был абсолютно уверен в необходимости активных, наступательных действий. Только так можно было нанести ущерб неприятелю, а еще адмирал на личном опыте знал, сколь гибельна максима "Беречь и не рисковать!" которую исповедовал флот в Артуре. Войны не бывает без риска, если враг превосходит числом - значит, риск растет, но бездействовать нельзя все равно.

Первая задача флота - защита Столицы. Санкт-Петербург, твердокаменное сердце Российской Империи, раскинувшийся вдоль одетых гранитом берегов Невы, во всяком случае должен быть защищен от любой мыслимой угрозы. И адмирал считал, что с этой задачей Балтфлот способен справиться теми малыми силами, что у него есть, да даже и меньшими. Балтийское море не слишком велико, а в северной его части расположен узкий, но глубоко врезавшийся в материковую твердь Финский залив. И тот, кто желает достичь русской столицы, должен пройти по нему до самого края, но Николай Оттович готов был гарантировать, что это будет непросто.

В первые же часы войны вход в Финский залив перегородят мощнейшие минные заграждения, в которых увязнет любой флот, потому что прорывать их ему придется под дулами русских линкоров и крейсеров. Это называлось боем на минно-артиллерийской позиции - когда враг пытается вытралить мины со своего пути, и вынужден лезть в узкие фарватеры, следуя малым ходом за идущими впереди тральщиками. Здесь враг не имеет возможности сражаться в полную силу, сколько бы у него этой силы не было. Лишь когда флот преодолеет минное заграждение, тогда только сможет он развернуть свои боевые порядки и реализовать свое преимущество в численности. А до этого он обречен следовать медленно и без маневра, причем воевать могут только идущие впереди корабли. И если в лицо ему бьют тяжелые русские снаряды, а за пятки кусают скрывшиеся до срока в пучине вод подлодки   - потери его будут велики.

А потом, если враг, уплатив немалую цену, все ж таки прорвется, он окажется на узкой полосе воды между двумя основными русскими базами флота - Гельсингфорсом и Ревелем. Первый прикрыт Свеаборгской крепостью, второй - крепостью Петра Великого и соваться под их пушки вражеским кораблям нет решительно никакого резона. Но стоит только сгуститься сумеркам - из гаваней выскользнут десятки русских миноносцев. Да, они стары и негодны для правильного эскадренного боя, но в ночи, вблизи от собственных баз, смогут сильно потрепать неприятеля.  Дальше тяжелым броненосцам и линкорам чужого флота предстоит двигаться извилистыми фарватерами, которыми и в мирное-то время ходить непросто, вот только сейчас они будут перекрыты множеством минных банок. И даже если враг каким-то чудом преодолеет все естественные и рукотворные преграды Финского залива, он уткнется прямо в дула орудий Кронштадта.

Конечно, все это можно преодолеть, но цена! Если немцы всем назло и не считаясь с потерями, полезут в Финский залив - что же, они, наверное, смогут проломиться до Питера, потеряв по дороге половину флота. А дальше-то что? Немного пострелять по берегу издалека, потому что могучие дредноуты станут скрести донный ил своими килями уже на подступах к Кронштадту? Ведь там и до того небольшие глубины превращаются почти ни во что - когда выводили линкоры типа "Севастополь" их специально облегчали, не давая им полной нагрузки снарядами и топливом. Попробовать высадить десант? Так ведь операция по прорыву в Финский в любом случае затянется, генералы успеют стянуть войска. Обидно конечно воевать в собственной столице, но десант в любом случае будет опрокинут. Да и много ли может быть этого десанта? Для немцев не будет проблемой усадить на транспорты несколько десятков тысяч отборной кайзеровской солдатни, только что с этого? Бойцам нужно что-то есть, винтовкам нужны патроны, орудиям - выстрелы и все это быстро кончится. А наладить снабжение через остающееся враждебным игольное ушко Финского залива - задача нереальная.    

Адмирал фон Эссен знал, против кого строит свой флот Кайзер. Он понимал, и даже в какой-то мере сочувствовал желанию Гогенцоллернов оспорить британское владычество на морях и океанах. Германия содержала могущественную армию и строительство второго по величине флота в мире требовало от нее тяжелых усилий. Не для того немцы столько лет создавали могучие эскадры, чтобы бездарно губить их в узостях Финского залива. И зачем - ради шанса показать язык Петербургу?! Николай Оттович был уверен - пока у него есть хотя бы пара-тройка броненосцев или дредноутов, немцы в Финский не сунутся. Слишком велики будут германские потери, слишком ничтожен выигрыш.

И потому адмирал, несмотря на жуткое неравенство сил, чувствовал себя вправе учинить пиратство по всему Балтийскому морю почти всем корабельным составом, что имелся у него в наличии. Даже неся чувствительные потери, флот сохранит способность защитить Санкт-Петербург, а коли так, то пуркуа бы не па, милостивые государи? Тихо покидать залив, проскользнув одним лишь нам известными тропками сквозь собственные минные заграждения, незаметно прокрадываться и наносить удар, а затем, по возможности уклоняясь от встречи с превосходящим противником, возвращаться домой. Разбить немцев на море нельзя, но не давать покоя, раздергивать их силы, теребить и будоражить, кусая то тут, то где-то еще, создавать призрак неуловимой угрозы всюду и этим заставить врага с криком просыпаться по ночам - вполне можно.

Этой тактики, елико возможно, и собирался придерживаться Николай Оттович, но на пути ее претворения в жизнь имелось два могущественных препятствия. И первое из них - Государь Император.

Русский самодержец любил флот и понимал полезность морской силы государства, поэтому моряки почти всегда могли рассчитывать на его покровительство. Но эта же любовь вызывала у Николая II известную боязнь потерять столь дорогие его сердцу "игрушки" -корабли. От осознания мощи кайзеровского флота боязнь эта только крепчала, к тому же Государь был... нет, не то, чтобы робок, но... в общем, той самой жилки, которая вела Ушакова и Суворова в бой против многажды превосходящего противника у Николая как-то не просматривалось. Вот будь на его месте так не вовремя почивший Александр... Тьфу. Хватит уже, хуже "скубента"-народника стал, честное слово морского офицера...

Решительных планов фон Эссена Государь не одобрял, предпочитая беречь флот для защиты Петербурга, и тем самым обрекая его на бездействие и пассивность, погубившую русскую эскадру в Порт-Артуре. Но адмирал не терял надежды не мытьем так катанием добиваться для вверенного ему флота большей свободы действий, и со свойственным ему деятельным оптимизмом льстил себе надеждой на успех.

Имя второй причине - Моонзунд, но сухопутному человеку было бы непросто понять, чем архипелаг из нескольких островов, да еще в входящий в состав земель, над которыми безраздельно царила корона Российской Империи, мог угрожать адмиральским планам.

Вот только чем был Моонзунд? К югу от входа в Финский залив располагались острова, отделенные от материка водами Рижского залива. Через последний можно было бы войти и в Финский залив, причем в обход планировавшихся на случай войны минных заграждений. Однако эту угрозу не так уж сложно было бы парировать, завалив проход все теми же минами, проблема была отнюдь не в этом.

Настоящая угроза заключалась в другом, что в отличие от прорыва в Финский залив, немцам вполне по силам было бы захватить острова Моонзундского архипелага, и возможностей помешать этому у адмирала было не слишком много. Ведь тот, кто владеет Моонзундом, контролирует горло Финского залива - достаточно занять крупные острова архипелага, развернуть на них временную базу для собственного флота, дополнить русские минные заграждения, преграждающие вход в залив своими, наладить патрулирование - и все, Балтийский флот окажется взаперти и уже не сможет выходить в море. На этом агрессивным планам русского адмирала и вообще всякой активности придет конец, никакой достойной роли в грядущей войне флот сыграть не сможет.

Конечно, Моонзунд был неплохо защищен. Удобные для высадки места прикрывали батареи тяжелых орудий, проходы между островами также будут завалены минами, преграждающими проход в Рижский залив. На архипелаге развернута база легких сил флота, там базировались оба оставшихся после Цусимы броненосца береговой обороны. Были там крейсера, эсминцы и подводные лодки, и даже более того - дабы иметь возможность заметить врага издали, на Эзеле построили настоящий аэродром, разместив там эскадрилью этих новомодных самолетов!

Адмирал привычно поморщился. В теории идея была неплоха - использовать самолеты для разведки противника, но на деле эти фанерные конструкции, более всего напоминающие карточные домики, пугали его своей капризностью и очевидной непрочностью. К тому же даже в лучшем случае, если этому чуду техники удавалось взлететь, время полета было очень ограничено. То ли дело дирижабель! Фон Эссен много сил положил, уговаривая Морское ведомство подкупить у немцев несколько их "Цеппелинов". Те могли часами висеть в воздухе, патрулируя морские просторы, вот была бы у флота всем разведкам разведка, но... Увы, как и многие другие предложения неугомонного адмирала, это также сгинуло под сукном или сыграло в долгий ящик, в общем - кануло в пучинах казенного канцеляризма, чтоб ему...

Фон Эссен не верил в попытку прорыва кайзеровского флота в Финский залив. Слишком много потерь и слишком мало выгоды. Десант на острова Моонзунда, вообще-то тоже не станет для немцев легкой прогулкой, но в отличие от "дранг нах Петербург", эту операцию осуществить было можно, причем при вполне приемлемом уровне потерь. Об этом знает он, фон Эссен, значит понимают и в германском штабе - дураков там нет.

Если в грядущей войне на стороне России будет воевать Англия - тогда германский флот, скорее всего, и носа не покажет из Северного моря. Дредноуты и броненосцы кайзера будут охранять собственные берега от угрозы куда более многочисленного Ройал Нэви и вряд ли смогут всерьез озаботиться Балтикой. Конечно, есть еще Кильский канал, которым так легко перебросить эскадру-другую из Северного моря в Балтийское и обратно, но все же нависающая угроза британского флота заставит немцев осторожничать и не рисковать крупными кораблями без крайней на то нужды. А вот если британские сэры и пэры решат отсидеться в сторонке... тогда да, тогда возможно все и атака на Моонзунд - в том числе.

Адмирал с чувством смаковал сложносочиненный акафист генмору, от которого покраснел бы даже матерый боцман. Ведь предлагали умные головы строить базу флота в Моонзунде, а не в Ревеле! Вот тогда проходы в Рижский залив были бы прикрыты ничуть не хуже горла Финского залива. Да черт с ней, с базой, достаточно было провести донноуглубительные работы, с тем чтобы новейшие линкоры могли выходить из Финского в Рижский... но нет. Не провели. И теперь, подойди вражеская эскадра к Моонзунду, отправить на его защиту можно было бы только два самых старых броненосца - "Славу" с "Цесаревичем"[47], потому что ни "Андрею Первозванному", ни "Павлу I", не говоря уже о новейших "Севастополях" не позволяла пройти осадка. Иных вариантов не было - если не считать за таковой попытку выйти из Финского в море и дать последний и решительный, но от этого не менее безнадежный бой превосходящему противнику. Вот только адмиралу со времен Артура безумно надоели безнадежные бои. Ему хотелось на старости лет увидеть, как не он, но его противник идет в безнадежный бой...  Должно же быть в жизни хоть какое-то разнообразие!

Николай Оттович еще раз задумчиво посмотрел на лежавшую на тумбочке газету. Выстрелы в Сараево что-то перевернули в нем, теперь грядущая война ощущалась так близко, как никогда раньше.

- Мы не готовы, - задумчиво сообщил адмирал самому себе. Задумчиво пожевал губами и добавил:

- Опять.

Перед тем, как покинуть адмиральские апартаменты Николай Оттович фон Эссен на секунду задержался у зеркала. Китель сидел великолепно на невысокой, плотной, но не расплывшейся фигуре. Густые усы переходили в короткую бородку, над умными и чуть-чуть печальными глазами кустились широкие брови, а больше никаких волос на голове адмирала долгие годы уже не наблюдалось. Да и те, что были, давненько уже высеребрило грузом прожитых лет.

- Ничего, седина в бороду - бес в ребро! - подумал про себя адмирал

И, видя, как в глаза возвращается привычная всем его подчиненным, веселая чертовщинка, Николай Оттович улыбнулся своему отражению. Посмотрим еще, чья возьмет. А пока...

- Адмирал на мостике!

Фон Эссен чуть поморщился. Конечно, по службе положено, но чего уж так горланить-то, да еще почти в ухо?

- Вольно, голубчики. - обвел он вытянувшиеся в струнку фигуры самым что ни на есть благодушным взглядом, который, впрочем, никого здесь не смог бы ввести в заблуждение. Вахтенный офицер, равно как и случившийся на мостике старший штурман великолепно знали - чем добрее адмиральский взгляд, тем большая каверза их ожидает в самом ближайшем будущем. И, конечно же, не ошиблись.

- Я вот тут обедал, милостивые государи, - обратился ко всем присутствующим адмирал:

- И подумалось мне, а отчего бы нам не потренироваться немножко? Знаю-знаю, согласно утвержденного плана собирались выходить только послезавтра. Но зачем откладывать так надолго?  Давайте-ка пригласим штаб, да и подумаем - а не выйти ли нам завтра утром, да хотя бы и на стволиковые стрельбы? Щиты вроде сегодня приняли, сами и сбросим. Пойдем на "Андрее", ну и новичков с собой прихватим - адмирал кивнул в сторону стоящих на рейде "Гангута" и "Севастополя":

- Заодно посмотрим, смогут ли новики наши попасть хоть во что-то. А к послезавтрему как раз первая бригада подтянется, тогда уж повоюем как планировали!

Не то, чтобы слова адмирала вызвали бешеный энтузиазм, ибо у господ офицеров, очевидно, на завтрашний день имелись собственные планы. Их крушение Николай Оттович сейчас и наблюдал, отеческим взором созерцая подернувшиеся грустью глаза младшего вахтенного офицера, чьи черты лица будто вышли из-под резца самого Бенвенуто Челлини. "Ишь, красавчик, девки поди так и сохнут. Молодой ведь, наверняка рассчитывал завтра спозаранку в Гельсинки", - подумал про себя адмирал: "Поди еще и зазноба ждет. А ничего, погонять всех вас как следует, глядишь - и вернетесь к своим зазнобам. Живыми".

Пока собирались офицеры штаба, адмирал вышел из рубки на мостик, оперся на поручни. Было как-то жарковато, да даже и душновато - совершенно невозможное состояние для Балтики, но тем не менее. Николай Оттович задумчиво смотрел на приземистые силуэты двух могучих дредноутов. Какая все-таки сила сокрыта в этих новейших кораблях! Причем именно что скрыта - со стороны, далекому от морского дела человеку, его флагман мог показаться даже более грозным, нежели один из "Севастополей". За счет двухэтажных казематов, высоких труб и аж шести башен бывший эскадренный броненосец, а ныне - линейный корабль Российского императорского флота "Андрей Первозванный" казался куда как страшен, а низкий, распластанный над водой силуэт дредноута, несмотря на четыре мощнейшие трехорудийные башни все-таки не производил такого впечатления.

Вот только в бою один на один "Севастополь" растерзает "Андрея" минут за тридцать-сорок, не слишком и утрудившись. Если его артиллерийский офицер не склонен считать ворон, конечно.

Адмирал прищурился. Он помнил всех своих старших офицеров по крейсера включительно, помнил и многих миноносников, хотя и не всех, конечно. Но уж капитанов первого и второго рангов с линейных кораблей знал наперечет, держа в голове все их достоинства и недостатки. А посему Николаю Оттовичу не приходилось напрягать память - та сразу же подсказала имя старшего артиллериста "Севастополя"

Маштаков...Николай Филиппович. Этот ворон считать не будет точно. Адмирал хмыкнул, вспомнив как на не столь уж давних учениях, сей офицер умыл-таки его флагманского артиллериста. Не то, чтобы Александр Евгеньевич отстрелялся плохо - отнюдь. Первая щит был накрыт, как положено -  третьим залпом, а вот по второму "бог артиллерии" умудрился залепить со второго накрытия, и это на сорока пяти кабельтовых, между прочим! Да только "юное дарование", как про себя иной раз называл Маштакова адмирал, умудрилось положить оба щита со второго накрытия каждый. Было ли это случайностью или нет, сказать нельзя, но Николай Оттович довольно ухмыльнулся - повод как следует вогнать в краску Александра Евгеньевича был идеальный, адмирал вспоминал, как бурели уши старарта его флагмана, когда фон Эссен начинал пространно рассуждать о молодых талантах, способных отстрелить альбатросу в полете любое перо на выбор.

В общем, на "Севастополе" артиллерией командовал весьма многообещающий офицер, правда перевели его туда совсем недавно и вряд ли он успел многое. Но ничего, а то еще поди зазнался, обставив флагмана, самое время и ему спеси немножко поубавить... разумеется, исключительно для пользы дела!


ГЛАВА 13



"Блек-блек... бульк!" - сказал камушек, навсегда исчезнув в темной воде небольшого озерца, больше похожего на пруд. Николай, поморщившись, подобрал еще один, оказавшийся на удивление плоским и гладким. Даже странно, откуда бы такой гальке взяться на берегу тихого водоемчика? Ведь не морской пляж, где волны от века катают взад-вперед каменья, обтачивая и шлифуя их до полного совершенства. Впрочем, откуда бы сей "бел-горюч-камень" ни появился, а для забавы, которую почему-то захотелось вспомнить кавторангу, он отлично подходил. В детстве Николаю не составляло труда сделать семь, а то даже и девять блинчиков, а ну-ка ...

"Блек-блек-блек...бульк!" - и все. 

Хотелось бы сочинить подходящую случаю хайку, но, как на зло, на ум совершенно ничего не приходило.

- Дядя Николай, а что Вы делаете? - неожиданно прозвучал высокий детский голос. Несмотря на явное стремление тщательно выговаривать каждую буковку, "Николай" прозвучало как "Никоай".

Кавторанг обернулся. Из-под бежевой шляпки с цветочком, под которой еле-еле уместились пышные русые волосы, на него смотрели серьезные голубые глаза девочки лет так шести-семи. Очаровательный ангелочек с упитанными щечками, только вот подол платьишка был слегка запачкан понизу. Впрочем, чего еще ждать от ребенка на природе?

Но как она так тихо подошла, что Николай ничего не услышал? Как будто из-под земли выросла в трех шагах от него.

- А яаааа.... - протянул кавторанг вспоминая, как зовут девочку

- А я, Аннушка, запускаю камушки блинчиками. Хочешь попробовать?

- Хочу! - очень серьезно ответила юная леди.

Николай объяснил, какие нужны для этого камни и показал, как их правильно держать и бросать.  Сперва у девочки не получалось, но после нескольких неудачных попыток пущенный детской рукой кругляш сделал аж три блинчика. Не ожидавшая такого успеха Анна, широко распахнув и без того большие глаза, с шумом втянула в себя воздух и запрыгала на одном месте, маша руками в совершеннейшем восторге.

- Пааадумаешь! - раздался столь же юный голос у него за спиной, так что Николай едва не вздрогнул, а обернувшись, обнаружил перед собой мальчика, на пару лет старше Ани.  В нем кавторанг без труда опознал брата девочки - не то, чтобы сорванец был так уж похож на свою сестру, просто Николай был представлен сегодня родителям обоих сорванцов.

- Сударь, с дамами следует быть галантнее... - начал было Николай, но тут девочка, сожмурив глазки в щелочки, широко открыла рот и показала пацаненку язык во всю длину, еще и помахав им из стороны в сторону.  В ответ на это братишка совершил нечто невероятное - поднял обе руки к лицу и, вложив мизинцы в оба уголка рта, растянул ими губы в лягушачью ухмылку, а его указательные пальцы, оказавшиеся возле самых глаз, оттянули веки вниз, так что стали видны глазные яблоки - зрелище тем более жутенькое, что паренек при этом отчаянно скосил зрачки к носу. И, словно этого было мало, напоказ выставил кончик языка.

Поняв, что урок хороших манер не удался, кавторанг предпочел сменить тему.

- Ну, а сколько блинчиков сможешь сделать ты?

Мальчик сбежал вниз, к самой воде, чуть поковырялся в мокром песке и извлек из него камушек. Придирчиво осмотрел, отбросил, поднял следующий - и одним плавным движением метнул его над водой. Камень, не теряя скорости "блекнул" дважды, и не приходилось сомневаться, что ему по силам по меньшей мере еще три-четыре блинчика. Но в тот самый миг, когда пущенная умелой рукой галька должна была скользнуть по поверхности пруда в третий раз, неожиданно плеснула рыба. Кавторангу показалось даже, что камень угодил прямо в чешую, но, как бы то ни было, третий блинчик оказался последним.

- Ни-чья, ни-чья! - захлопала в ладоши девчушка. 

- Так нечестно! - возмутился ее брат.

- Зато ты попал в рыбу. А это, знаешь ли, мало кому по силам! - пряча улыбку в усы, сказал Николай мальчику, и тот немедленно сменил гнев на милость.

- Я часто кидаю камни. Беру какую-нибудь палку, и кидаю в нее. А еще здорово бывает, если есть лужа или пруд. Тогда палка - это крейсер, а камни как будто снаряды - сообщил мальчуган.

- А вон как раз ветка плывет. С какого раза попадешь, воин? - подзадорил пацана кавторанг. Мальчик, вытянув шею, прищурился, хотя до ветки было не слишком далеко.

- В эту-то? Да вторым камнем!

- А давай!

Первый "выстрел" лег перелетом, второй почти попал, но именно что почти и ветка была поражена только с третьего раза.     

- Неправильно ты делаешь - вдруг вмешалась молчавшая до того времени Аннушка:

- Вот как надо!

И девочка, собрав в ладошку несколько небольших камушков, не слишком ловко бросила их в сторону ветки, которая к тому моменту подплыла еще ближе к берегу.  Конечно же, ни один камушек не попал, но мальчик не стал смеяться над сестрой, а промолчал, лишь бросив на нее короткий, исполненный глубокого превосходства взгляд.

- Ну почему же? Вот смотри - взялся объяснять Анне Николай:

- Когда кидаешь по одному камушку, тогда целиться легче. Если камень улетел далеко, значит следующий надо кидать слабее, а если не долетел, тогда сильнее. Так и попадешь в конце-то концов.

Но девочка явно не имела сейчас настроения выслушивать поучения старших. Ничего не ответив, она взяла в руку камушки покрупнее и попытала счастья снова.

Со стороны это выглядело изумительно. Лицо девочки стало страшно серьезным, бровки сползлись к переносице, а во взгляде сощурившихся небесно-голубых глазенок вдруг почудилась дымчатая синева дамасской стали. Аня сделала полшага назад, расставив поудобнее крепенькие ножки, плавно отвела ручку с камнями за голову, не спуская глаз с ветки высунула кончик языка и вдруг, единым плавным движением, в котором не было ни капельки обычной детской неуклюжести метнула горстку камней в цель... 

 Увы - один из них, не дотянув совсем немного, бухнулся в воду, второй же перелетел через ветку, так что оба взметнули небольшие фонтанчики воды, причем деревяшка оказалась аккурат между ними. Третий и вовсе ушел куда-то влево, шлепнувшись недалеко от берега.

Вот теперь мальчик, втянув всей грудью воздух, открыл было рот, дабы съехидничать от души - но внезапно передумал и сделал вид, что его тут решительно ничего не касается.

- Дети! Что за поведение? Разве можно мешаться взрослому человеку - внезапно раздался мужской голос, и Николай, оборачиваясь, успел подумать, что умение подкрадываться незаметно дети явно унаследовали от родителей.

Буквально в нескольких шагах от него хмурил рыжеватые брови худощавый мужчина лет тридцати пяти, держащий под руку миловидную улыбчивую блондинку, один взгляд на которую не оставлял сомнений, от кого Аня унаследовала свои огромные, бирюзово-голубые глаза.  Чета Завалишиных - они и Николай были представлены друг другу менее часа тому назад.

- Папа! А дядя Николай меня блинчики учил делать!

- Хорошо, дочка, хорошо, а теперь - иди погуляй, только далеко не убегай, сейчас уже за стол пора будет. Алексей, тебя это тоже касается...  Прошу простить, Николай Филиппович, дети! Уж такие пострелята, не уследишь!

- Ничего страшного, Ваша Анна совершенно очаровательна, да и Алексей молодец - улыбнулся Николай родителям:

- Они ничуть не мешали, и мне было приятно побыть с ними, так что это я должен благодарить Вас за доставленное мне удовольствие.

Глава семейства вежливо кивнул, чуть улыбнувшись:

- Быть может, вернемся к обществу? Кажется, сейчас там веселье в разгаре!    

В каких-то двадцати шагах от них сейчас разворачивался шикарный пикник - гомонили на разные голоса, но дамские сопрано мешались с мужскими басами и слов было не разобрать. Зато постоянно слышался взрослый и детский смех и вообще жизнь била ключом.

- Обязательно присоединюсь к Вам, но чуть позже, с Вашего позволения. Я-то ведь отлучился выкурить трубочку, да так и не успел.

Завалишины оставила Николая и он, не теряя более времени, быстро набил трубку душистым табаком, "раскочегарил" ее и с удовольствием затянулся.

И все-таки, жизнь прекрасна!

Удивительно, но история с Валерией как-то неожиданно соскользнула в область не слишком болезненных воспоминаний. Конечно, после объяснения он впал в буйную мизантропию и с огромным трудом удерживался от того, чтобы взять любимую саблю, да и истребить их всех - госпожу Абзанову, Стевен-Штейнгеля, и кого-нибудь еще в придачу - по большому счету ему было все равно, но убить кого-то хотелось страшно. Кавторанга снедала злость на графа и Валерию, посмевших играть с ним в такие игры, и на себя, поддавшегося их интригам. Но спустя пару дней приступы черной ярости стали перемежаться не менее черной меланхолией. Тогда Николаю становилось все равно, а единственным желанием было остаться наедине с самим собой, чтобы никто не тревожил его терзаемого мрачной болью духа. А потом... потом ему вдруг стало смешно.

Вот ведь чудак, влюбился как мальчишка. Ведь предупреждали, поминал Николай добрым словом и князя, и его супругу, что не нужно ему связываться с Валерией Михайловной. Намекнули, да что там - прямо говорили, что за прекрасной внешностью не скрыто достоинство души, а он? Позволил ослепить себя, увлекся, в какой-то момент даже потерял голову, хотя...

Хотя, говоря по правде, в его ухаживаниях немало было и от охотника, предвкушающего удивительный трофей. Он, быть может, не задумывался особо, а ведь было все-таки, было и такое. Ведь льстила ему картина - не избалованный титулом и богатством капитан второго ранга рука об руку со сногсшибательной светской львицей, перед которой падают на колени графья, князья да миллионщики.

Была страсть, желание дотянуться до звезд, завоевав-таки сердце великолепной красавицы, вот только сердечко-то оказалось... Кавторанг никогда не мнил себя казановой и знатоком женских чувств. Но замечал ведь, и не раз, как из-под безупречной светскости Валерии Михайловны, то словом, то взглядом выглядывало что-то странное, чуждое ему, недоброе. Не обращал внимания, отмахивался. Может где-то в глубине души и догадывался кавторанг - не пара они с Валерией, вот только задумываться об этом раньше не хотелось.

А может, все это просто душеспасительные фантазии влюбленного по уши, но отвергнутого ухажера? Или утешает его сейчас уязвленная гордость, ведь как бы то ни было, никому не позволено безнаказанно превращать офицера российского императорского флота в марионетку? Как знать... Сердце еще ныло, душа требовала одиночества, коньяка и "Лунной сонаты" хотя Вагнер тоже подошел бы. А вот копаться в своих чувствах Николаю больше не хотелось.

Зашуршал листвою теплый ветерок и Николай всей грудью вдохнул напоенный запахами лета воздух. Кавторанг привык к свежести морского бриза, запаху соли и морской волны. А вот ароматы напитанной дождями и прогретой солнцем земли, набравшей изумрудной зелени травы, тихо шелестящих ветвей доставались ему не слишком часто. Большая часть жизни военного моряка принадлежит кораблю, а когда удается покинуть его бронированное чрево, тогда будь ты хоть адмирал, хоть матрос распоследней статьи - приморский город примет тебя в свои ласковые каменные объятия. В городе найдет для себя военный моряк все необходимое, положенное ему по рангу для тела и души - особняки, квартиры или койки в экипаже, изысканные рестораны и непритязательные кухмистерские, модные ателье и экономные магазины готового платья, аристократичную оперу и рыночный балаган. И конечно женщины, женщины, женщины... Как умелый купец, город предложит все: любовь до гроба, воспетую поэтами, и любовь платную во всем ее многообразии, от браков по расчету до уличных гулящих девок, чего изволите-с? Но ошибется тот, кто сочтет город угодливым ресторанным человеком, искательно заглядывающим в глаза в надежде на чаевые. Нет, город не таков, он охотник, а не добыча, хозяин, но не слуга. Его объятия уютны и ласковы, но крепки и порочны - грехи на любой вкус предложит тебе город, попробуй, отвергни его дары! Соблазнившийся ими будет навечно захвачен тенетами городских улиц, но не пожалеет об этом, ведь паутина так прекрасна в лунном свете... И бьются в кипении неверных страстей очарованные мишурной суетой люди и, не задумываясь, меняют вечное на сиюминутное радуясь эфемерному барышу...

Кавторанг хмыкнул - ну надо же, на смену чувственному самокопанию явился философический нигилизм! А ведь в обществе присутствуют не только порочные пустышки, но и такие, как князь Алексей и его Ольга, корабел Кутейников и многие, многие другие. Или вот взять к примеру чету Завалишиных. Конечно, Николай их совсем не знал, но разве может быть испорченной женщина, у которой такой прямой и открытый взгляд и такие замечательные дети? И вряд ли может быть совсем уж плохим мужчина, к которому льнет такая женщина...

Так что нечего малевать мироздание в черный цвет - вокруг нас намешано всякого, и хорошего и плохого поровну. А если сейчас ему видится в первую очередь мрачное, так это, как говорили коновалы древности, исключительно от переизбытка флегмы в организме.

Впрочем, спасибо начальству, времени на самокопания в распоряжении кавторанга оставалось немного. Адмирал в последние пару недель словно с цепи сорвался, загоняв вверенный ему флот до совершеннейшего изнеможения. Сперва офицеры что-то шутили по поводу мухи, совсем некстати укусившей деятельного старика, но позднее кто-то заметил, что никакая муха такого эффекта дать не может, и что это был африканский буйвол, или, быть может, индийский слон. А потом на шутки уже не осталось сил - господа офицеры валились с ног, еле успевая реагировать на следующие одна за другой адмиральские экзерциции. 

Досрочно вышли на стрельбы, сперва походили по Финскому, отрабатывая защиты минных полей. Дело это непростое и требующее большой сноровки - поскольку мин в случае войны предполагалось накидать до черта морского, важно было не налететь впопыхах на собственное заграждение. Штурманы с вахтенными исходили потом, прокладывая курсы и выглядывая ориентиры в обход затаившейся до срока подводной смерти. Хотя сейчас, понятное дело, эта самая смерть располагалась только на учебных картах, но адмиральский разнос штурману "Гангута", умудрившегося-таки влезть куда не надо, по мощи воздействия мало чем отличался от подрыва на стандартной отечественной мине с ее сотней килограмм тринитротолуола. Потом стреляли по щитам, пусть даже только стволиковой стрельбой. Но это Николай вполне одобрял - новейшие дредноуты еще не были готовы работать главным калибром, получилось бы бестолковое разбрасывание дорогущих снарядов.

Имитировали прорыв вражеских дредноутов через центральное минное заграждение, для чего "Севастополь" и "Гангут" должны были расстреливать щиты, маневрируя вдоль кромки минного поля. Получилось, кстати будь сказано, не слишком хорошо, процент попаданий вышел посредственным у обоих дредноутов. Еще хуже было то, что башни линкоров работали в унисон через раз на третий.

Вроде бы это должно быть несложно: дредноут оснащен приборами управления огнем знаменитой фирмы "Гейслеръ и К", позволяющими назначить для каждой башни орудие к выстрелу и углы наводки для него. Но есть одна проблема, и имя ей - качка. Хоть дредноут и велик, но качает его все равно, вот и приходится комендорам постоянно "подкручивать" прицел, чтобы компенсировать крен корабля. А пушка тяжела, управляется медленно, постоянно держать орудие наведенным на цель никак не получается, тут ловить момент надо и вот потому-то наводчик так и важен. Коли сумел выстрелить вовремя - исполать ему, снаряды лягут точно, а если нет, так никакое мастерство управляющего артиллерийской стрельбой делу не поможет.

Эх, когда ж наконец, сбудутся обещания представителей "Гейслера"? Уже год сулятся поставить флоту "жыроскопический кренометръ", способный точно уловить, когда корабль на ровном киле. Тогда морская стрельба стала бы сплошным развлечением: как только орудия заряжены и выставлен прицел, главарт нажимает кнопочку, замыкается цепь - и в миг, когда корабль и в самом деле оказывается на ровном киле, следует залп всеми назначенными орудиями. И никакой поправки на качку! Это был бы артиллерийский рай...  Но, по всей видимости, Господь Вседержитель в бесконечной мудрости своей считал, что в рай господину капитану второго ранга еще рановато, так что умникам из "Гейслеръ и К" никак не удавалось довести свой "кренометръ" до ума. А кавторангу оставалось только школить своих стрелков.

Увы - малоопытные еще наводчики "Севастополя" то давали залп преждевременно, то слишком долго выцеливали, от чего залп не складывался. Пытались стрелять четырехорудийными залпами, но это редко удавалось: хотя бы одна пушка либо излишне спешила или запаздывала, иной раз и вовсе пропуская залп. В итоге снаряды ложились некучно, что затрудняло пристрелку и поражение цели.

Конечно же, ничего странного или позорного в этом не было, корабли только начинали боевую подготовку, так что ждать от них соответствия высоким стандартам Российского императорского флота было нельзя, да никто и не ждал. Адмирал, назначая упражнение, отнюдь не зверствовал, стрельба по неподвижному щиту с четырех- четырех с половиной миль на скорости в 14 узлов считалась в русском послецусимском флоте детским упражнением. С такого расстояния Николай выбил бы 50% попаданий не то, что без дальномера - с завязанными глазами. Но сейчас ошибки следовали за ошибками - неверно определяли дальность до щита, ошибались при передаче данных в башни, а в самих башнях...

Что интересно, для только что вошедшего в состав флота корабля отстрелялись не так уж и плохо, а если начистоту - очень даже ничего и адмирал не сделал никакого разноса. Но ближе к вечеру, когда оцарапанные мелкокалиберными снарядами щиты, по которым упражнялись "Гангут" с "Севастополем", оттащили в сторону миноносцы, Николай Оттович фон Эссен вывел на позицию первую бригаду линкоров. И четыре старых броненосца показали класс.

Были пущены лайбы - цель более сложная, нежели щит, уже хотя бы потому, что на лайбе поднят и зарифлен парус, так что она не стоит на месте, а движется, покорная воле ветров и волн. А затем, в подступающих сумерках, когда паруса подвижных мишеней уже терялись на фоне темнеющего неба, первая бригада линкоров ударила по ним с семи с половиной миль - и в какие-то четверть часа раскатала обе лайбы по бревнышку. При том, что стреляли отнюдь не боевыми снарядами со взрывчаткой, а учебными болванками.

 - М-да, господа - только и сказал, опуская бинокль, командир "Севастополя" Бестужев-Рюмин. Вот так. Вроде бы и не упрекает никто, да и не заслужил и сам отлично об этом знаешь, но все равно чувствуешь себя проштрафившимся первогодком-гардемарином. Умеет адмирал давить на психику, ох умеет, размышлял Николай, не сомневаясь, что его коллега с "Гангута" сейчас скрипит зубами точно так же, как и он сам.   

Но на этом веселье только начиналось.

Кавторанг чувствовал себя белкой в колесе, засунутом внутрь сумасшедшего калейдоскопа. Стрельбы противоминной артиллерией и снова - стволиковые стрельбы главным калибром, отработка эволюций в строю, отражение атак миноносцев, затем - заскочили в Гельсинки, в темпе приняли уголь - и всей эскадрой в Балтику. Сперва ходили вдоль шведских берегов, причем миноносцы отрабатывали минирование и поиск транспортов неприятеля. В итоге нашли "Дристигхетен" и "Тор" - шведы не утерпели и вывели пару броненосцев береговой обороны, посмотреть, чего это русские чудят. Потом двинули главными силами к Килю, но подходить не стали, вновь отрабатывали пиратство и минирование вражьих вод из-под прикрытия линейных бригад. Затем развернулись обратно, имея задачей уклониться от специально оттянутых назад крейсеров, а крейсерам, соответственно, адмирал приказал во что бы то ни стало разыскать линейные силы... В общем, веселились вовсю, так что, когда вернулись в Гельсинки, господа офицеры буквально валились с ног. Дошло до того, что известный выпивоха и жуир лейтенант Евсеев, обыкновенно пышущий здоровьем, а ныне имеющий иссиня-бледный вид, страшно вращая налитыми кровью от недосыпа глазами, отказался даже от увольнительной, заявив, что всем благам мира предпочитает койку в каюте на двое суток. Сутки отсыпался, потом все же передумал и уехал на берег.

В такой суматохе мучиться амурами приходилось на бегу, что оказало на Николая самое целительное воздействие. Плохо бывало только ночами, когда он, в размышлениях о бывшей своей мечте иной раз не мог уснуть, но и тут адмирал входил в положение кавторанга, регулярно устраивая ночные тревоги...

И - приглашение Ольги на пикник, которое было доставлено ему почтовым катером, подвалившим сразу же после того как могучий линкор, замер на рейде. Ольга сама была в числе приглашенных, но просила Николая сопровождать ее - "Баян" еще не вернулся из Кронштадта и потому князь отсутствовал, о чем Николай изрядно сожалел. Не в том размышлении, чтобы изливать душу лучшему другу, но хлещущее через край жизнелюбие и превосходное чувство юмора Алексея было бы сейчас несомненно кстати.

Впрочем, здесь и в отсутствие князя веселья было предостаточно. Присоединившийся к обществу кавторанг как раз успел к началу анекдота, рассказывал полноватый господин, которого Николай не имел чести знать. А тот, постоянно поправляя съезжающий на затылок котелок, и, словно бы дирижируя самому себе тросточкой, зажатой в короткопалом и изрядно волосатом кулаке, жизнерадостно излагал, пародируя уличного зазывалу:

- Какой же русский не любит быстрой езды? Автомобили "Руссо-Балт", сделано в России! Скорость - сорок верст в час с гаком! А теперь - и с тормозами!    

Мужчины посмеивались, но женское внимание поглотил предстоящий визит французского президента в Санкт-Петербург:

-   Ох, Вы даже не представляете, что творится в ожидании прибытия этого Пуанкаре! Перед самым отъездом из Петербурга я заглянула к мадемуазель Жюли, думала о новой шляпке - Боги! Какие шляпки?! Все фасоны совершенно новые, последняя французская мода, ателье буквально завалены заказами...

- Неужто опять что-то от эмансипаток[48]?

- Нет, что Вы, милая Анастасия, настолько далеко не зашло, но...

- А жаль...

- Дамы, ну это уже просто неприлично!  Конечно новые панье[49], "танго" со шнуровкой[50]...   

Разговор уходил в совершенно недоступные мужскому уму эмпиреи парижских мод, да кавторанг особо и не вслушиваться. Узкая, затянутая элегантной перчаткой ладошка легла ему на предплечье. Ольга, конечно, кто же еще.

- Дорогой мой Николай, что-то Вы сегодня чрезвычайно задумчивы. А Вы слышали новость? Через неделю к нам на гастроли прибывает Большой театр!

- Да это не новость, а слухи, причем - с изрядной бородой, артистов Большого нам обещали еще месяца полтора тому назад! - отозвался полноватый знаток автомобильных анекдотов.

- Уж не знаю, что их задержало, но ручаюсь вам, господа - Большой действительно едет в Гельсинки и будет у нас не позднее, чем дней через десять-двенадцать. Полагаю, что в следующий понедельник газеты дадут сообщение.

- А Наталья Степановна? Ермоленко-Южина? Будет? Божественное, божественное сопрано!

- Как по мне, ее излишне перехваливают, - произнес молодой чернявый господин с небольшими, обильно напомаженными усиками:

- Да, ее голос, безусловно, неплох, но до несравненной Дейши-Сионицкой ей ой как далеко.

- Могу только порадоваться, милостивый государь, что Вы живете не в эпоху Фридриха третьего - с легкой улыбкой отвечал ему высокий, худощавый лейтенант.

- А причем тут Фридрих, сударь?

- Видите ли, сей достойный представитель династии Гогенцоллернов настолько обожал театр, что старался бывать в нем ежедневно и много общался с артистами. И вдруг, в одной из берлинских газет, ему на глаза попадается рассказ "Генриетта, прекрасная певица", вышедший из-под пера некоего господина Рольштаба. В рассказике этом... как бы выразиться... нет-нет, ничего фривольного или крамольного, но скажем так: автор позволил себе НЕ восхититься сценическим искусством певицы Генриетты Зоннтаг, которую кайзер хорошо знал. Из-за этого Фридрих III был настолько расстроен, что следующие несколько дней незадачливому театральному критику пришлось провести в одной из тюремных камер Шпандау...[51]   

Николай от души рассмеялся, сделав себе отметку в памяти: надо не забыть раздобыть билет на гастроли Большого.


ГЛАВА 14



Впоследствии кавторанг удивлялся, сколь моментально ощущение незыблемости мира сменилось предчувствием неумолимо накатывающейся войны.  Когда он уходил в море, Гельсинки почивал в блаженной полудреме привычного своего существования и казалось, что благодати не будет конца. Сияли витрины многочисленных магазинчиков, мимо которых прогуливались улыбчивые фрекен в модных шляпках, спешили по своим делам молочницы и зеленщики, задорно выкрикивали новости мальчишки-газетчики. Свежие фрукты и цветы, лежащие на лотках торговцев, полнили воздух летними ароматами, а чистенькие мостовые, под взыскующими взорами дворников с казенными бляхами, казалось, сами стремились стряхнуть с себя привычный городской сор. Весело звенели трамваи, грохоча на поворотах, многие окна стояли распахнутыми настежь, услаждая жильцов теплом и солнцем короткого балтийского лета. Казалось, что только эта реальность незыблема и вечна, а все эти Австро-Венгрии, Сербии, кризисы, гаврилопринципы[52], эрцгерцоги и прочие Гогенцоллерны[53] настолько призрачны и эфемерны, что существуют только в газетных строчках, надиктованных воспаленной фантазией запойного журналиста. И если даже они на самом деле где-то и есть, то настолько далеко, что никакие их треволнения не могут коснуться мира и покоя Российской Империи.

А затем внезапно, вдруг, все роковым образом изменилось. Теперь уже милые сердцу и радующие взгляд картины привычного бытия казались чем-то невыносимо изящным, хрустальным, настолько утонченным, что не может существовать сколько-нибудь долго, и живет, быть может, свои последние секунды. Оставалось только радоваться каждому такому мгновению, потому что наслаждаться миром осталось совсем чуть-чуть, а затем тяжелый, потемневший от гари и запекшейся крови молот войны грянет в привычную реальность, и она разлетится мириадами звенящих кусочков, оставляя вокруг тебя только грязь, мучения, пламя и смерть.

Для Николая "вдруг" наступило во время визита Пуанкаре в Россию, куда "...истинно-демократический президент, послушный выразитель воли свободного французского народа..." прибывал 20-го июля 1914 года. В сложном церемониале встречи лидера Франции, флоту выпала честь первым приветствовать высокого гостя.  

Не то, чтобы Раймонд Пуанкаре жаловал морские круизы, но сухопутный путь лежал через Германию, по территории которой президент Третьей республики путешествовать категорически не желал.  Во исполнение воли первого лица страны, французская эскадра вышла из Дюнкерка 15 июля, держа курс на Балтику -  к Кронштадту и Санкт-Петербургу. Встречать ее к горлу Финского залива вышли наиболее впечатляющие силы российского императорского флота. Могучие дредноуты "Севастополь" и "Гангут", вместе с уже устаревшими, но все же грозно щетинившимися многочисленными орудиями "Андреем Первозванным" и "Императором Павлом I", развернулись строем фронта, салютуя заморским гостям, на фалах взметнулись приветствия.

Не занятые вахтой офицеры кучковались на мостиках, разглядывая и обсуждая французские корабли, а поскольку настроение царило праздничное и оживленное, то и разговоры текли легко и остроумно. Николай со старшим офицером обсуждали достоинства новейших французских дредноутов "Франция" и "Жан Бар", которые, тяжело пыхтя тремя трубами каждый, медленно проходили сейчас вдоль строя русских кораблей, причем на одном из них присутствовал сам Пуанкаре. Стороны сошлись во мнении, что достоинств у иностранных линкоров довольно много... но и недостатков хоть отбавляй.[54]

- А все же нос у этих детищ французского гения мокрый - говорил Беседин:

- Хоть борт и высок, но кто же башни так близко к форштевню ставит? Перетяжелили оконечности, лягушачьи дети, теперь будут воду черпать на любом волнении.

- Это да, плохо, хотя мы и сами крокодилы те еще - борт низковат так что в волны зарываемся не хуже. Зато у них в носовых и кормовых башнях по четыре ствола, так что по носу ему пристреливаться удобнее, чем нам, и по корме, кстати, тоже - отвечал Николай.

- Да и бортовой залп неплох, десять пушек, как у "Кенига" - подхватил Беседин.

- Ну, здесь они намудрили. Конечно, большой плюс французам, что в кои-то веки сделали линкор, похожий на боевой корабль, а не помесь Нотр-Дам-де-Пари с Комеди Франсез, с Эйфелевыми башнями вместо мачт впридачу. Но эта их мода, распихивать орудийные башни по бортам, непонятна: у "Кенига" десять орудий, и все они участвуют в залпе, а у "Франции" как и у нас - двенадцать, но по борту могут стрелять только десять. "Севастополю" бортом пристреливаться быстрее и удобнее, там, где я сделаю три четырехорудийных залпа, французы - только два, хотя и пятиорудийных. К тому же хоть пушки у них и двенадцатидюймовые, но, похоже, послабее наших будут. Нет, Александр Васильевич, выглядит "Жан Бар" импозантно, но один на один я его раскатаю.

- Зато гляньте, как у него противоминная артиллерия над водой высоко - не то, что наши казематы.

- Это да, чего не отнять, того не отнять

- Ссссоюзнички... - прошипел сквозь зубы Дьяченков 2-ой, незаметно присоединившийся к беседующим офицерам.

- А что ж так невесело, Виктор Сергеевич? -  улыбнулся старший офицер

- А то, господа, что война на носу. Полыхнет со дня на день, помяните мое слово. - мрачно пророчествовал старший штурман, убежденный в своих словах много больше, чем Кассандра в падении Трои.

- Что, прямо завтра? Или может, все же до послезавтра дотерпит его австро-венгерское Высокопревосходительство?

- Кабы и послезавтра, так я не возражаю. Тогда немцы заткнут своим хохзеефлотте[55] Балтику как бочку затычкой, и сидеть бы этим...  - Дьяченков резко кивнул в сторону французской эскадры, продолжая:

- Сидеть бы этим всю войну в Гельсинки, и к зиме было бы у нас шесть дредноутов, а не четыре. Да только сейчас еще не начнут, вот уползет Пуанкаре в свой Париж, тогда...

- Экие Вы, штурмана, пессимисты - улыбнулся Беседин:

- Я, почитай, с 1908 года только и слышу: "Война! Война на носу! Никак не позднее, чем со следующего понедельника!". Оно вроде и верно, если на международную обстановку посмотреть: то в Европе кризис, то турки с греками резаться начинают, или еще что случается такое, что перестаешь ночами спать в ожидании генеральной баталии. А на деле - пшик, побурлило и успокоилось, и что сейчас будет - никто не знает.

- Кое-кто все же знает - пробурчал слегка уязвленный Виктор Сергеевич:

- Точно Вам говорю: не зря, не просто так Пуанкаре к нам засобирался, не на блины с малиновым вареньем он к нам едет. Будет он Государю Императору о союзническом договоре напоминать, убедиться хочет, что Россия-матушка от слова своего не отступится. А раз не через послов, сам заявился - значит, совсем припекло и со дня на день начнется.

- А Вы, Николай Филиппович, что скажете? - пожал плечами, теряя интерес к теме Беседин

- Я бы на месте немцев подождал еще пару недель, перед тем как начинать - задумчиво ответил кавторанг.

- А почему именно две недели? - удивленно воззрился на него Виктор Сергеевич, а Александр Васильевич тонко улыбнулся, предвкушая потеху.

- Дело в том, что буквально вчера, я с огромнейшим трудом раздобыл билет в Финский национальный, на гастроли Большого театра. Тридцатого июля они дают "Князя Игоря", и, доложу я Вам, со стороны кайзера было бы величайшим свинством начинать войну раньше этого срока. Потому как если объявят мобилизацию, то на оперу я наверняка не попаду - пряча улыбку в усы закончил Николай.

- Вам все шуточки! - взъярился Дьяченков: - Да Вы хоть знаете... Вы знаете, что завтра Государь Император объявит о досрочном выпуске военных училищ?! Вы понимаете, что это означает?! 

- Господи, да если сам Государь объявит об это завтра, откуда ж Вам сегодня об этом известно? - развеселился Беседин, но Маштакову вдруг стало совсем не до смеха. Он помнил: то ли дядя, то ли двоюродный брат Виктора Сергеевича занимал высокий пост в одном из кавалерийских училищ и если им что-то такое сообщили, пускай неофициально, на ушко, то...

То дела действительно плохи, потому что досрочный выпуск означает лишь одно - армия разворачивается во всю мощь, до отказа напитывая свои корпуса ротами и батальонами. Это, конечно, еще не мобилизация, но даже серьезнее - мобилизованного крестьянина, случись что, можно отправить домой, он только рад будет, но вот офицера, пусть и недоучившегося, обратно в юнкера не загонишь. И если ТАМ приняли такое решение... значит, дела обстоят куда хуже, чем казалось Николаю. Много хуже.

Старший штурман, бросив исполненный яростного негодования взгляд на обоих офицеров, развернулся и с четкостью, сделавшей честь любому кавалергарду, быстрыми шагами направился к трапу. Так что, когда Николай поднял глаза, Дьяченкова уже и свет простыл и даже рассерженный стук его каблуков уже затих в отдалении.

- О чем задумались, Николай Филиппович? - улыбаясь, спросил Беседин кавторанга

- Все больше о высоком. Если война с германцем действительно начнется, то рейнское к обеду, как я понимаю, подавать перестанут?

Но настроение было испорчено и Николай, откланявшись, оставил старшего офицера в одиночестве. А к вечеру того же дня в глубине души окрепла уверенность, что Дьяченков прав и война неизбежна.

Впрочем, от этого на "Князя" хотелось еще сильнее - предчувствие скорого перехода к военным будням требовало взять от последних мирных дней по максимуму. Николаю с большим трудом удалось раздобыть билет, но он не был уверен в том, что эта мелованная, плотная и пахнущая типографской краской бумажка гарантирует ему участие в столь замечательном событии культурной жизни Гельсингфорса. И не в кайзере было дело - командующий Балтийским флотом, Николай Оттович фон Эссен, хотя и сбавил слегка обороты в деле подготовки экипажей, но все же продолжал гонять вверенное его попечению войско до седьмого пота. Кто мог знать заранее, что придет в голову озорному старику к следующей субботе? В обычное время на флоте стремились выполнять все положенное с понедельника по пятницу, чтобы дать офицерам и нижним чинам проводить субботу и воскресение в увольнительных, хотя случалось по-всякому. Теперь же строить планы на будущий отдых стало и вовсе затруднительно.  

День за днем проходили в напряженных тренировках и сборах - маски были сброшены, никто уже не сомневался в том, что флот готовится к войне. Моряки с дрожью вспоминали позор Порт-Артура, когда японские миноносцы в первую ночь войны обрушились на беспечную русскую эскадру, повредив лучшие ее корабли. Такого больше не должно было повториться, и потому к грядущим перипетиям готовились все и повсеместно. Минные заградители принимали в свои бездонные чрева сотни и сотни черных рогатых шаров, коими будет перекрыто горло Финского залива от Порккалла-Уд до самого Наргена. На этой минной позиции, именуемой "Центральной" линкоры Балтфлота должны будут встретить врага, если тот рискнет бросить свои эскадры на прорыв к столице Российской Империи. Но одной только ею дело не ограничивалось: подводная паутина невидимых глазу минных линий должна была увязать острова Моонзунда в единую, неприступную крепость. И она не останется без гарнизона: на Эзель и раньше постоянно базировались "Апраксин" с "Сенявиным" да дивизион старых миноносцев, но сейчас туда же ушли обе бригады старых крейсеров, включая "Баян" князя Еникеева. Вообще-то база на Эзеле имела все необходимые запасы для этих кораблей, но для того, чтобы не транжирить их раньше времени крейсера грузились углем и снарядами в Гельсинки и Ревеле, так что Николай к большой своей радости смог повидаться со старым другом.

А вот Либаву решено было оставить - слишком далеко от главных сил оказалась эта передовая база русского флота, слишком слаба была ее оборона, а значит - слишком легко немцы могли бы отрезать и разбить находящиеся в ней корабли. Их исход Маштаков наблюдал самолично: легкий бриз ласково перебирал фалы "Севастополя" и "Гангута", вышедших немного поманеврировать недалеко от Моонзунда, когда на горизонте показалась "Анадырь" - база подводных лодок, медленно ползущая из Либавы ко входу в Рижский залив. А спустя четверть часа стали заметны приземистые, сливающиеся с волной силуэты подводных лодок, следующих за своей базой... Кавторанг и рад был бы сказать: "как котята за кошкой", но в грязноватой и кургузой "Анадыри" не было ни грана изящества и чистоплотности, свойственных семейству кошачих, так что на ум пришло: "как поросята за хрюшкой".

А самое главное - под конец месяца на рейд Гельсингфорса пришли долгожданные "Петропавловск" и "Полтава". Конечно, до готовности к походу и бою им было совсем далеко, и при самом интенсивном обучении дредноуты обретут боеспособность уже только в следующем, 1915-ом году, но все же, но все же... Зрелище четверки мощнейших линкоров, способных обрушить на неприятеля чудовищную мощь сорока восьми новейших двенадцатидюймовых орудий радовало неимоверно.

Наконец подошло и 30-е июля. Не то, чтобы Николай был таким уж большим поклонником оперы, но нельзя же пропускать гастроли первого театра Империи, а каковы исполнители! Князь Игорь -Хохлов, чей неподражаемый вокал позволял ему исполнять как баритоновые, так и басовые партии и за что сей почтенного маэстро звали не иначе как "поэтом звука", Кончак - Трезвинский, Ярославна - чудная Ермоленко-Южина... 


***



Опера полностью поглотила внимание Николая, и когда смолк заключительный хор, кавторанг чувствовал себя изрядно восхищенным и даже слегка растроганным. Но за утолением потребностей души пришло напоминание о потребностях плотских, впрочем, глянув на ассортимент театрального буфета, кавторанг мысленно сморщился. Превосходная степень чувственного наслаждения требовала соответствующих моменту вкусовых ощущений, а тут.... И потому Николай предпочел заглянуть в какой-нибудь ресторанчик, коими богаты примыкающие к набережной улочки Гельсингфорса. Извозчиков уже расхватали, так что пришлось пройтись пешком до трамвая - впрочем, весенняя свежесть напоенного морским ароматами воздуха располагала к прогулке.

И до отхода катера оставалась еще пара часов, когда Маштаков, совершая неторопливый променад по вечерней Эспланаде, созерцал аккуратные витрины многочисленных магазинчиков в поисках подходящего заведения.

А вот и "Кольме Круна"! Или... "Колме Крууна"? Не считая самих финнов, один лишь Аллах способен разобраться в правильном произношении языка страны Суоми, - подумал Маштаков. Кажется, именно этот ресторанчик упоминал Володя Генке, известный эпикуреец и чревоугодник, по попущению Господнему пребывающий в должности вахтенного начальника линкора "Император Павел I".  Впрочем, в вопросах, не касающихся службы, на мнение Генке вполне можно было положиться, а уж в выборе ресторации - особенно. Потому Николай, справедливо рассудив, что от добра бобра не ищут, смело двинулся в сторону скромной черной двери ценного дерева. Однако, дорого стоит такая скромность! Услужливое движение затянутой в белую нитяную перчатку руки швейцара - и дверь распахнулась, пропуская кавторанга внутрь.

Сдав фуражку крепко сбитой светловолосой фрекен, едва заметной в махонькой гардеробной, кавторанг получил взамен округлый бордовый номерок. Спрятав безделицу в карман, Николай, в два шага преодолев небольшой коридорчик, остановился и обвел взглядом открывшийся ему овал обеденного зала.

Он была небольшим, на полтора десятка разместившихся вдоль стены столов, укутанных белоснежными скатертями, на фоне которых черное резное дерево тяжелых стульев выглядело чуть более изящным, чем в действительности. Несколько нешироких круглых колонн белого камня подпирали выгнутый потолок, с которого свисали люстры, украшенные позолоченными финтифлюшками. В центре зала расположился небольшой каменный пруд, наполненный водой, причем в ней плавали красивые разноцветные рыбки. Посреди пруда из вод выступала небольшая гранитная стела, на которой лежала, уронив голову на руки, бронзовая русалка элегантнейших форм. И пруд, и русалка являлись весьма необычным атрибутом для ресторации, и потому Николай невольно задержал на них взгляд, тем более что Генке ни о чем подобном не упоминал.

- О, какие люди! Николай Филиппович, чего же Вы стоите? Давайте же к нам, прошу Вас!, - раздался знакомый, чуть хмельной мужской голос. Кавторанг не сразу вспомнил его обладателя, хотя обращенное к нему лицо было в высшей степени колоритным.

В трех столах от Николая расположился по медвежьи огромный в плечах и весьма грузный мужчина лет сорока или чуть-чуть за сорок.  Его широкое круглое лицо обрамляли настолько крупные и густые бакенбарды, что один только взгляд на них пробуждал мысли об африканских джунглях. Все в нем было велико - руки и ноги, более всего подходящие Илье Муромцу, широченные ладони и пальцы, толщиной едва ли не с ножку стула. Черты его лица были правильны и пропорциональны - но, повинуясь общей тенденции, едва ли не вдвое более крупны, нежели у обычного человека. Одни только глаза выбивались из ряда вон - будучи вполне нормальных размеров, но волею Творца помещенные на сию исполинскую физиономию, они выглядели на ней совсем маленькими, и вкупе с несколько обвислыми щеками придавали внешности сего почтенного господина некое сходство с английским бульдогом.

Разумеется, забыть столь колоритную фигуру было решительно невозможно - Маштакову призывно махал рукой старший офицер "Славы".  Вообще говоря, главных офицеров первой линейной дивизии Николай знал в лицо и по имени, но окликнувший его гигант получил назначение не больше месяца тому назад, а до того служил на Черноморском флоте. Они виделись всего лишь один раз, но были представлены друг-другу. Фамилия этого здоровяка... Русанов, кажется. Точно - Русанов, но вот имя-отчество никак не вспоминалось.  Кавторанг шел к ломившемуся от закусок столу, дружелюбно улыбаясь и матеря про себя столь некстати проявившуюся забывчивость. И уже протягивая для рукопожатия руку, тут же скрывшуюся в ковшеобразной ладони окликнувшего его офицера, он наконец-то вспомнил:

- Рад видеть Вас в добром здравии, Всеволод Александрович!

- Присаживайтесь, Николай Филиппович, не побрезгуйте!

Тут только кавторанг обратил внимание, что ужинает Русанов отнюдь не в одиночестве. 

- Простите, но не могли бы Вы представить меня?

- О! Прошу прощения. Дорогая, позвольте представить Вам светлое будущее отечественной морской артиллерии, опору и надежу Российского императорского флота, блестящего офицера, могучее плечо которого, надо полагать, в самом ближайшем будущем украсится адмиральскими эполетами... Капитан второго ранга Маштаков Николай Филиппович! Уважаемый Николай Филиппович, представляю Вам умнейшую из прекраснейших властительниц мужских дум - моя нежно любимая сестра - Елена Александровна Русанова!

Николай коротко поклонился молодой женщине, сидевшей напротив артиллериста, и Елена Александровна улыбнулась ему в ответ. Возможно, это была всего лишь дань обычной вежливости, но улыбка получилась куда теплее, чем требует этикет при представлении незнакомого мужчины. Скорее всего так вышло потому, что уголки прекрасных губ госпожи Русановой подрагивали от еле сдерживаемого смеха.

- Очень рада знакомству, Николай Филиппович... Всеволод! Ваши манеры ужасны! Что подумает о нас этот джентльмен? И как же Вы прилюдно осмеливаетесь делать даме столь двусмысленные намеки? Общественное мнение считает, что красавицам ум ни к чему и полагает красивых женщин глупышками, так что назвать меня умнейшей среди них, это вовсе не комплимент! А Вы при этом умудрились еще и намекнуть, что среди красавиц я выделяюсь лишь умом...

Русанов, до того ухмылявшийся во всю ширь, не выдержал и гулко расхохотался.

- Зато уж в остроте языка тебе равных нет, сестрица!

Здесь Николай почел возможным вмешаться:

- Я полагаю, что никому здесь не нанесу обиды, отметив, что никогда не видел, да и не ожидаю встретить женской красоты, среди которой Вы, Елена Васильевна, могли бы выделяться лишь умом. И уж тем более я не рассчитываю встретить женский ум, в сравнении с которым, Вы могли бы отличиться только красотой.

Наградой ему стала еще более теплая, чем в первый раз улыбка, и взгляд огромных, смеющихся глаз цвета яркой, летней листвы.

- Бог ты мой, это же почти белый стих - да еще вот так, экспромтом... Вот видите, Всеволод, как говорят истинные джентльмены? Бедная, бедная Настасья, Вы ей, наверное, никогда ничего подобного в жизни не сказали!  Уверена, Вы только подшучиваете все время, как надо мной сейчас.

Русанов в шутку втянул голову в плечи и закрылся растопыренной кистью, размером с большую суповую тарелку

- Что Вы, что Вы, Елена! У Настасьи Никитичны не забалуешь, она никогда не потерпела бы моего остроумия. Вы только не передавайте ей моих шуток - моя невеста прекрасна, как бутон распустившейся розы, но когда я вижу этот прелестный и нежный цветок с чугунной сковородкой в лепестке, я страшно робею!

- Но что же Вы стоите, Николай Филиппович! Наши с братцем семейные шуточки могут ввести в смущение кого угодно, и мне, право, совсем неудобно, что я заставила Вас все это выслушивать. Пожалуйста, присаживайтесь, а я попытаюсь вспомнить обязанности гостеприимства, - и Николай удостоился третьей улыбки.

За спиной Маштакова уже стоял незамеченный, неслышно подошедший человек, и стоило только Николаю присесть, как на накрахмаленную скатерть перед ним легло отделанное кожей меню. Елена Васильевна продолжала перешучиваться с Русановым, не отвлекая Николая от выбора блюд, и потому кавторанг, глядя одним глазком в меню, рискнул другим глазком внимательнее рассмотреть свою очаровательную собеседницу.

Сидящая напротив него женщина была, пожалуй, чуть старше двадцати лет, и ничего от гигантизма брата не было в ее облике. Вьющиеся каштановые волосы, уложенные в не слишком сложную, но очень элегантную прическу прекрасно гармонировали с огромными зелеными глазами. Аккуратный овал лица, высокие скулы, чуточку курносый нос, пухлые губки...  Быть может, ее внешность и не являлась каноном классической красоты, но госпожа Русанова была, безусловно, очаровательна. Каждый взмах длинных ресниц, каждая улыбка, поворот головы - любое ее движение дышало грацией молодой газели и тем, что искушенные в женской красоте французы называют charme unique

Тут кавторанг наконец осознал, что наслаждаться женским обществом "в один глазок" у него не получилось. Николаю стоило известных усилий заставить себя вернуться к изучению меню, прекратив довольно нагло пялиться на сидящую напротив него даму. Была ли Елена Александровна поглощена разговором с братом, или же предпочла не замечать некоторое отступление от этикета, допущенное Маштаковым - сказать было решительно невозможно.

Николай продиктовал заказ, тихонько распорядившись подать немедля три бокала и бутылку "Клико Демисек", что, безусловно, было немалым расточительством для офицерского жалования, зато полностью соответствовало торжественности момента.  Человек исчез, и почти тут же появился вновь, почтительно неся на серебряном блюде пузатенькую бутылку темного стекла с узнаваемо-желтой этикеткой.

 - "...Вдовы Клико благословенное вино в бутылке мерзлой для поэта на стол тотчас принесено... " - неожиданно продекламировал Всеволод Алекандрович, а когда благородное шампанское, окутавшись белоснежной пеной, заиграло за стеклом бокалов, Николай предложил тост за встречу и знакомство, после чего завязалась обычная в таких случаях, светская беседа.

 - Скажите, Николай Филиппович, как Вы относитесь к оперному пению? - спросила госпожа Елена.

- Вряд ли меня можно назвать истинным ценителем, если Вы об этом, но я с удовольствием слушаю хороших исполнителей, таких, например, как сегодня.

- Так Вы были на "Князе Игоре"? А ведь мы только что оттуда!

- Удивительно! Как же я мог не увидеть Вас?

- О! Мы чуть-чуть опоздали - признаюсь, то была моя вина, хотя я обожаю оперу. А Всеволод, увы, не слишком-то ценит высокое искусство - после третьего действия он и вовсе спрятался в буфет, где и обрел гармонию в обществе пары бутылок Бордо. И мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы извлечь оттуда моего несносного братца! Из оперы мы уехали едва ли не первыми - опять же по настоянию этого медведя - ему, видите ли, буфетные закуски на один зуб, и перед отбытием на корабль он желает отобедать по-настоящему! И что было делать? Не могла же я бросить в одиночестве любимого братика!

Какое-то время разговор крутился вокруг оперы, неожиданных гастролей звезд Большого театра, и обсуждения их голосов, конечно же великолепных и конечно же бесподобных. Николай, не слишком большой любитель разговоров ни о чем, едва ли не заскучал.  Однако вскоре беседа свернула на соответствие оперы своему первоисточнику: "Слову о полку Игореве" и вот это-то было совсем не в традициях пустопорожней болтовни. Елена Васильевна смогла удивить Николая - кто бы мог подумать, что красавица разбирается в писаниях давно минувших лет? Кавторанг вспомнил слова госпожи Русановой: "Общественное мнение считает, что красавицам ум ни к чему", - и ему стало стыдно. Он про себя полагал, свои взгляды более прогрессивными в сравнении с общепринятыми - а вот поди ж ты.

- Однако, пора мне поторопиться, - изрек Русанов, глядя на большие настенные часы:

- Катер отходит через полчаса.

- А Вы, Николай Филиппович? Вы ведь, наверное, тоже торопитесь на корабль? Можно, я попробую угадать? Наверняка на "Цесаревич"!

- Да почему же на "Цесаревич"? - пробасил Всеволод Львович.

- А потому что мне кажется, что Николай Филиппович воевал, а где же он мог это сделать, если не на "Цесаревиче"? Ведь ты же сам мне рассказывал, что этот броненосец единственный из всего вашего флота воевал с японцами!

- Нет, я не с него - ответил Николай.

- Вы правы, я действительно воевал... на "Бородино".

- Ой! - Елена Васильевна прижала салфетку к губам, со смущением, испугом (но и неподдельным интересом) глядя кавторангу в глаза.

- Простите меня, пожалуйста, мне не следовало говорить об этом.

- Право, Елена Васильевна, не стоит извинений. Все же прошло почти десять лет, и я давно научился смотреть в прошлое без эмоций. -покривил душой Маштаков:

- Но Вы же тогда...Вы были в плену?!

- Да, я провел в Японии чуть больше года.

- Я... очень рада знакомству, Николай Филиппович. У меня по вторникам и субботам к шести часам собирается небольшое общество, среди которого нередки интересные люди. Буду рада, если Вы к нам присоединитесь.

И как можно было бы не принять такое предложение?

Николай вернулся на "Севастополь" в самом приподнятом настроении, давно он не чувствовал себя так хорошо! Смеркалось, и кавторанг не отказал себе в удовольствии, набив трубку любимым "кэпстеном" и плеснув в бокал коньяк на два пальца: посидеть напротив распахнутого иллюминатора небольшой своей каюты, наслаждаясь ночной свежестью и любуясь тихо разгорающимися на небосводе холодными бриллиантами звезд. Все было хорошо, но пора уже и спать - утро моряка начинается рано.

...но не успел Николай как следует окунуться в сновидения самого приятного толка, как настойчивый шепот верного Кузякова вернул его на грешную землю:

- Вашблагородь, проснитесь! Вставайте, Вашблагородь!

- А? Что? - не сразу сообразил кавторанг спросонья

- Так что передали - всех господ офицеров просят в командирский салон.

Опять вдруг заболела давно не дававшая знать о себе рука, но Николай даже не поморщился - не до того сейчас. Быстро собравшись и широко шагая к командирскому трапу, он не строил иллюзий: существовала одна-единственная причина, по которой офицеров стали подымать за полночь и гнать к командиру. Так что Николай ничуть не удивился, когда совершенно свежий, одетый словно бы на парад командир "Севастополя" Бестужев-Рюмин объявил:

- Господа офицеры! Я должен сообщить вам, что Государь Император приказал произвести мобилизацию Балтийского флота. 

Обведя тяжелым взглядом офицерское собрание Анатолий Иванович закончил:

- Это война, господа.


ГЛАВА 15



Операция катилась в свиную задницу, но винить за это контр-адмирал Беринг мог только самого себя. А ведь все так хорошо начиналось!

Мишке, старый ипохондрик, неясно как выслуживший эполеты контр-адмирала, теперь в них и преставится, потому что производства в следующий чин ему не видать. Не то, чтобы Беринг имел против него что-то личное, но Мишке, командуя силами береговой обороны Балтийского моря, оказался явно не на своем месте. И к тому же сделал все, чтобы прискорбная для контр-адмирала перспектива сдохнуть от скуки в штабе Генриха Прусского воплотилась в жизнь. Беринг вовсе не искал такой смерти - цинизм и жажда сделать карьеру удивительным образом мешались в его душе с неуемной инициативой, желанием настоящего дела и боя: лелея мечту дорасти когда-нибудь до командующего хохзеефлотте, он не желал становиться паркетным моряком. Однако ж Судьбе угодно было не пропустить честолюбивого контр-адмирала в действующий флот, законопатив его прямо перед началом войны на штабную работу к гросс-адмиралу Генриху.

В иное время такое назначение можно было бы только приветствовать - как-никак Генрих Прусский был принцем и доводился братом самому кайзеру Вильгельму II. Заслужить благоволение столь высокого начальника для будущей карьеры дорогого стоило, так что случись это пару лет назад, Беринг был бы вне себя от счастья, но теперь... Беда заключалась в том, что царственный гросс-адмирал командовал силами Балтики. А настоящему делу суждено развернуться среди холодных волн Северного моря, где вот-вот должны были сойтись в титанической битве линейные колонны Гранд Флита и хохзеефлотте. Вся морская мощь Германии концентрируется в манящем грядущей славой, но недосягаемом для Беринга Вильгельмсхафене[56]. Там, у неприветливых, вечно скрытых туманами берегов ждут своего часа исполинские дредноуты и могучие броненосцы, там в нетерпении замерли узкие высокобортные крейсера и низкие, незаметно-серые миноносцы... Там, где, увы, для контр-адмирала Беринга места не нашлось.

А ведь он жил в ожидании "der Tag"! В мире множество флотов: российский и японский императорские, итальянский и испанский королевские, прочие-другие... Величеств много, и потому всегда уточняется, какому именно из них принадлежит флот - русскому, шведскому, или же еще какому. И есть лишь один Королевский Флот, не нуждающийся ни в каких уточнениях: тот, который именем туманного Альбиона правит океанами Ойкумены.

Время бесконечно. Из будущего в прошлое тянется гигантская череда лет, которую не охватить человеческим взором: годы полками Вечности идут вперед, меняя одно поколение на следующее. С момента появления на свет окунается человек в череду отпущенных ему дней: от рождения до самой смерти текут праздники и трудовые будни. Всякому из них найдется свое описание, и мы говорим: "А помнишь день, когда...". Этих дней бесконечно много для всякого живущего, но германские офицеры знают, что есть лишь один "День" (der Tag), который, как и Королевский Флот, пишется с заглавной буквы и ни в каких иных именованиях не нуждается. День, когда сойдутся в битве морская мощь Великой Германии с могуществом дряхлеющего британского льва и Нептун, наконец, рассудит, кому из них править морем. В кают-кампаниях тост "За День!", давно стал ничуть не менее официальным, чем дежурное: "За здоровье кайзера!", причем за здоровье высшего из здравствующих ныне Гогенцоллернов пили, пожалуй, с меньшим энтузиазмом.  И вот, наконец, этот день, как никогда, близок, но где же встретит его контр-адмирал Беринг? Протирая штаны в штабе гросс-адмирала?

Избавить его от этой участи мог бы Генрих Прусский, назначив Беринга командовать отрядом крейсеров, участвующих в боевых операциях. Беринг просил его об этом, но Мишке вовсе не стремился передать руководство молодому контр-адмиралу, которого считал чрезмерно порывистым и склонным к риску... Склонным к риску, ха!

Да вся нынешняя германская морская война на Балтике состояла из сплошного риска. Разумеется, сила русского флота, с его четырьмя броненосцами и до сих пор не вошедшими в строй дредноутами, не шла ни в какое сравнение с могуществом германского "Хохзеефлотте". В открытом бою русские будут сметены в полчаса и никакой Нельсон или Ушаков не смогли бы ничего изменить. Эх, если б можно было решить дело одним ударом...  Но русский флот забился в Финский залив, как барсук прячется в свою нору, попробуй вытащи его оттуда! Давить напролом, сквозь многочисленные минные заграждения и позиции подводных лодок, сквозь огонь береговых батарей и кораблей, которые будут сражаться с отчаянием загнанного зверя - бессмысленно. Русские будут уничтожены, но и хохзеефлотте понесет потери, а этого позволить себе нельзя: Германия должна сокрушить Британию на море и для этого понадобятся все силы, которые она сможет собрать. Сколько бы ни был мощен германский флот, по численности он все же уступает английскому, а это значит, нужно ждать и ловить момент, когда противник допустит ошибку и подставится частью своих сил. Вот тогда-то и нужно, не мешкая, ударить всей имеющейся под рукой мощью, и всякий корабль будет на счету, так что тратить их на ничего не решающем, второстепенном морском театре было бы апогеем расточительности.

Получался интересный парадокс - несмотря на подавляющее превосходство в силах, хохзеефлотте не мог сокрушить русский балтийский флот, он даже не был в состоянии прикрыть балтийское побережье Германии! Ибо сколь бы ни были слабы российские флотилии, они постоянно пребывали на Балтике, в то время как могучий германский флот сосредотачивался в Северном море.

Конечно, существовал знаменитый Кильский канал, которым несокрушимая германская воля связала воды Северного и Балтийского морей. Это детище тевтонского гения контр-адмирал Беринг ставил куда выше убогой Эйфелевой башни, изуродовавшей Париж.  Что толку в этой вознесшейся к небесам громадине? А через Кильский канал ничего не стоило перебросить несколько тяжелых эскадр, или даже весь Флот открытого моря с севера на Балтику и обратно. Но все же проводка кораблей по 53-мильному каналу отнимала известное время и если бы, к примеру, русские вдруг решились атаковать, то сколь бы ни были быстроходны линкоры и линейные крейсера, стоящие в Вильгельмсхафене, вернуться на Балтику и перехватить дерзкого неприятеля они не успевали. По той же причине нельзя было оставить сильную эскадру в Балтийском море, ведь в таком случае она рисковала опоздать на рандеву с флотом его британского Величества.

Все силы германского флота сосредоточены в Вильгельмсхафене, сотни тысяч тонн корабельной стали и брони, тысячи орудий, протянувшиеся до горизонта частокол мачт... все это там. А на Балтике осталось то, чему в решающем сражении места не нашлось: древние, еле ползающие по поверхности моря старички, которым давно уже не место в боевых порядках: 5 крейсеров, 7 миноносцев, пара подлодок и канонерка. Сверх того, имелись еще 3 дивизиона тральщиков и невеликое число вспомогательных и учебных судов. Это войско, именуемое "Силами береговой обороны", можно было использовать разве что для брандвахтенной службы, а в остальном только тральщики могли быть полезны по своему прямому назначению.

Конечно, кроме этой коллекции раритетов имелись на Балтике и современные боевые корабли, но donnerwetter, как же их мало! "Аугсбург" и "Магдебург" - красавцы, скороходы, равных которым у русских нет, но это всего лишь небольшие крейсера со 105-мм артиллерией. К ним прилагались три приличных миноносца. И это - против дюжины крейсеров и целой своры эсминцев неприятеля!

Интересно, понимают ли русские, что их убогие, в общем-то, силы, с самого начала войны господствуют на Балтике? Похоже, что нет, хотя это и странно: их командующий флотом, фон Эссен, известен как опытный и инициативный командир, хорошо проявивший себя в русско-японской войне. Однако Германия объявила войну России уже почти месяц тому назад, а русские корабли сидят в Ревеле и Гельсингфорсе. Скрылись в крепчайшей раковине минных заграждений Финского залива и никаких операций не предпринимают. Дай-то Бог, чтобы так продолжалось и впредь!

В сущности, это и было целью принца Генриха - активными действиями малых сил, что были в его распоряжении, имитировать наступление и заставить русских бояться высунуться из-за своих мин:

- У нас нет мощи, но есть воля. Ее-то мы и должны ежедневно, ежечасно навязывать противнику! - говорил гросс-адмирал (имевший изрядную тягу к патетике) на последнем предвоенном совещании:

- Мы нанесем множество ударов, и пусть они будут слабыми, но зато создадут видимость большого наступления. Пусть русские гадают, когда же к нему присоединятся наши тяжелые корабли! Их командующие должны трепетать в преддверии нашего удара, они должны забыть обо всем, кроме обороны... Пусть мы слабы, но нужно сделать так, чтобы русский флот до самого конца войны тихо сидел в своих базах, не помышляя ни о каком наступлении!  

Беринг полностью разделял идеи своего командующего, такая война был ему по душе. Но Мишке! Старый командующий сил береговой обороны не рискнул, конечно, возражать Генриху Прусскому, но выходил с того совещания, будто опившись горькой касторки. На предложение Беринга разрешить ему возглавить отряд новейших крейсеров, которые должны были вести имитацию наступления, ответил, что такая должность слишком низка для контр-адмирала, и что капитаны цур зее справятся вполне самостоятельно.

Беринг в этом сомневался. Беседуя с поставленным руководить крейсерами командиром "Аугсбурга" Фишером, он решил для себя, что сей офицер мало подходит к самостоятельному управлению набегами. Безусловно, Фишер - опытный моряк, но не было в нем той искры, которая иной раз заставляет командира принимать рискованные, и от того выигрышные решения. Ordnung, конечно, muss sein[57]. Но одной только прусской пунктуальностью задачи, стоящей перед германским флотом на Балтике, решить невозможно: тут нужна наглость, задор, огонь!  Увы - ничего этого Беринг в глазах вытянувшегося перед ним капитана цур зее не видел.

И - закономерный итог. На следующий же день после объявления Германией войны России, "Аугсбург" и "Магдебург" отправились в свой первый боевой рейд. Им было приказано обстрелять русский военный порт Либаву и минировать подходы к нему, после чего следовать к Финскому заливу: там осмотреться и разузнать, что поделывают русские и, между делом, набросать им немножко мин.

Операция была спланирована настолько хорошо, насколько бездарным оказалось ее исполнение. Вместо лихого гусарского наскока все свелось к осторожному кружению вокруг Либавы - порт обстреляли, но с предельных дистанций, так что вряд ли легкие германские снаряды причинили хоть какой-то ущерб. По возвращении Фишер доложил о куче эсминцев в порту, из-за чего он не рисковал подходить ближе, но Беринг счел это форменным вздором. Во-первых, множеству русских эсминцев в Либаве взяться было неоткуда, если только русские не затевали какую-то масштабную операцию легких сил в центральной части Балтики. Но такую вероятность Беринг считал ничтожной, и был абсолютно прав - в дальнейшем ничего подобного не произошло. Во-вторых, обнаружив вражеские крейсера, эсминцы непременно вышли бы в море, если не атаковать, так хоть не стоять на месте мишенями для германских канониров, однако Фишер ни о чем таком не докладывал. Так что, по мнению контр-адмирала, командир "Аугсбурга" перепутал эсминцы с какими-то иными судами, скорее всего и вовсе гражданскими.

В результате, убоявшись мифических русских флотилий, Фишер минировал подходы к Либаве из рук вон плохо - спешно набросав мин слишком далеко от порта, он даже не отметил место своих постановок на карте. Из-за этого брошенные в море мины оказались куда более опасными для германского флота, которому еще не раз предстояло наведаться к Либаве, нежели для русского. А к Финскому крейсера и вовсе не пошли, поскольку Фишер счел, что на "Магдебурге" кончается уголь, прервал операцию и поспешил вернуться в Свинемюнде.  Уже в порту выяснилось, что топлива на "Магдебурге" более чем достаточно, но имела место ошибка сигнальщика: флажный семафор с крейсера, пытавшегося уточить, какие именно береговые цели назначит ему Фишер для атаки, на "Аугсбурге" умудрились прочитать, как сообщение о нехватке угля...

Все это можно было бы списать на нервозность первых дней войны, но и в дальнейшем не стало лучше: "Аугсбург" и "Магдебург" вновь вышли в море, чтобы обстрелять русские маяки в Бенгтскаре и на полуострове Дагерорт, но результаты не стоили израсходованного крейсерами угля. Тут уж даже до Мишке дошло, что "решительное наступление" превращается в никчемный фарс, так что следующая проведенная им операция имела решительные цели и должна была продемонстрировать русским незыблемость германского господства на Балтике. На сей раз контр-адмирал не доверил командование Фишеру и сам повел корабли в море.

Над тем, что произошло впоследствии, хохотала половина хохзеефлотте. По плану, Мишке должен был провести минный заградитель "Дойчланд" под прикрытием своих крейсеров на 12 миль западнее острова Нарген - там, как стало известно "из достоверных источников", русские оставили проход в своей центральной минной позиции, на случай, если им понадобится срочно выйти в море. Идея заключалась в том, чтобы ночью, незаметно для русских, минировать этот проход и быстро отступить. Позднее, отправив тихоходный "Дойчланд" домой, следовало покрутиться у заграждений, выманить русских, чтобы их крейсера рванулись в погоню по "безопасному" проходу и...

Мишке запорол все. Он слишком рано вывел свои корабли к минным заграждениям и был обнаружен парой русских крейсеров, опознанных с "Аугсбурга" как "Богатырь" и "Олег". Расстояние между противниками составляло около 9 миль, но почему-то русские, имея превосходство в огневой мощи, не стремились сблизиться и атаковать. Однако они и не уходили, наблюдая за действиями германцев.  Во всем этом не было ничего угрожающего или опасного, "Дойчланд" оставался в 20 милях по корме "Аугсбурга" и у русских не было ни малейшего шанса настигнуть того засветло, а догнать куда как превосходящие в скорости немецкие крейсера и эсминцы они не могли ни днем ни ночью. Так что командующему германскими силами достаточно было поводить русских за нос до темноты, а там подошедший минный заградитель выполнит поставленную задачу и уйдет задолго до рассвета. В крайнем случае, можно было просто отступить и отложить операцию до следующей ночи.

Вместо этого Мишке запаниковал. Он немедленно радировал на "Дойчланд" приказ начать минирование с того места, на котором находился заградитель и это было самой большой глупостью, каковую только можно было придумать. Командир минного заградителя, разумеется, выполнил приказ и 200 германских мин ушли в пучину вод не в Финском заливе, как планировалось, а у его входа. Эту минную банку обнаружили русские и... чуть-чуть дополнив ее собственными постановками, включили в систему обороны центральной минно-артиллерийской позиции.  В итоге, над тем как Германия ("Дойчланд") помогала русским защищать Финский залив, смеялись все, кто знал об этом конфузе.

Этим "подвигом" карьера контр-адмирала Мишке была совершенно уничтожена: в звании его не понизили, но загнали командовать силами береговой обороны в Киле, где ему и предстояло шуршать бумажками до самой отставки. А Беринг, наконец-то, получил вожделенную должность командира отряда крейсеров.  

Его первая операция должна была стать настоящим шедевром на фоне бессмысленной возни Мишке. К черту обстрелы маяков и эти кривляния перед третьестепенными русскими позициями! Отряд контр-адмирала Беринга проскользнет мимо вражеских минных заграждений и углубится в Финский залив, атакуя вражеские корабли там, где его совершенно не ждут. Еще Беринг собирался поставить в Финском пару-тройку небольших минных банок - тащить туда заградитель наподобие "Дойчланда" было самоубийством, но отчего бы не принять пару-тройку мин на палубы крейсеров, а потом не сбросить их в подходящем месте?  Все это могло здорово досадить русским, но психологическое воздействие такой операции Беринг ставил выше материального ущерба. Сделать так, чтобы в защищенном от вторжения заливе, в двух шагах от собственных баз русские не чувствовали себя в безопасности - вот истинная задача рейда! Контр-адмирал собирался ударить коротко и сильно, как бьет неясыть в ночи, и уйти до рассвета - чтобы не попасть под удар очухавшихся и взалкавших крови русских крейсеров.  

Сложности начались с самого начала операции: Беринг собирался использовать только новые крейсера и эсминцы и хотел еще выпросить современную подводную лодку.  Как выяснилось, зря. Таких лодок в распоряжении гросс-адмирала не имелось, просить высшее командование ради Беринга Генрих не стал, и в итоге контр-адмиралу досталась древненькая U-3.  Но в нагрузку к ней и к глубокому удивлению Беринга, принц Генрих зачем-то навязал ему крейсер "Амазон" и единственную на театре германскую канонерку, которые для задуманной операции были нужны, как пятое и шестое колесо в телеге: что делать с этими "подарками", Беринг не имел ни малейшего представления. Подводная лодка требовалась ему для того, чтобы подвести под ее торпеды преследователей, если таковые за ним увяжутся, когда он будет уходить после рейда, но U-3 была старовата для таких игр. А тащить в Финский залив допотопный бронепалубный "Амазон", который и в лучшие-то годы едва ли развивал проектные двадцать два узла, а теперь с трудом держал восемнадцать, было верхом абсурда. Проще было выдать команде по пистолету и приказать застрелиться еще до выхода в море - но отвертеться от дара гросс-адмирала не получилось.

И все же прошлым утром Беринг чувствовал себя почти счастливым, выводя свою эскадру к Готланду. Здесь, если не случится столь частого на Балтике тумана, он собирался задержаться до вечера, чтобы войти в Финский залив ночью. Но - не пришлось, погода оказалась к контр-адмиралу благосклонна, море затянуло густой серой пеленой.  Тогда Беринг развернул свои быстроходные крейсера строем фронта и повел их вместе с новейшими V-25, V-26 и V-186 к намеченной цели - туман скрывал его рейдеры не хуже сумерек. Что до "приблудышей", то их контр-адмирал с собой не взял, а отправил в район Дагерорта: угроза быть обнаруженными и подвергнуться атаке русских в том районе была, пожалуй, не больше чем в каком-либо другом, так что имелась вполне обоснованная надежда, что со "старичками" ничего не случится. К тому же, если за уходящими из Финского залива кораблями Беринга все же увяжется погоня, можно будет попробовать навести их на U-3...  Предварительно радировав, чтобы "Амазон" с "Пантерой" во весь дух убирались ко всем морским чертям.

Все было прекрасно и удача как будто сама шла в руки - а затем наступила катастрофа. Поскольку корабли немецкой эскадры, развернулись широким "неводом" и не видели друг друга в густом тумане, свои распоряжения контр-адмирал Беринг передавал по радио. В четверть первого ночи, когда отряд по счислению находился примерно в 5 милях от маяка Оденсхольм, с борта флагманского "Аугсбурга" радировали о смене курса, дабы не уткнуться в русский берег. Однако радисты "Магдебурга" умудрились двадцать минут расшифровывать радиограмму из двух слов, а командир крейсера Хабенихт, который, казалось бы, должен внимательно следить за тем, чтобы его идущий по счислению корабль не наткнулся на мель или иную гадость,  вместо этого в лучших традициях прусского военного идиотизма выполнял полученный им приказ, не задумываясь о последствиях... И в ноль часов тридцать семь минут новейший крейсер германского флота с громким скрежетом уткнулся в прибрежные скалы прямо перед русским маяком.

Беринг готов был рвать и метать, когда ему передали радиограмму с "Магдебурга". Блестяще задуманная операция была сорвана, сорвана окончательно и бесповоротно: на русском маяке была радиостанция, так что, безусловно, о германских кораблях русские уже знают. А если и не знают, то скоро будут знать и поделать с этим ничего нельзя - ни расстрелять этот маяк ни высадить десант в таком тумане не получилось бы.  Теперь нужно уходить, но главный вопрос, удастся ли снять с камней "Магдебург" ?!

Не удалось.

Контр-адмирал вывел "Аугсбург" и эсминцы к Дагерорту, где его дожидались "подарки", но еще на рассвете отправил "Амазон" и "Пантеру" домой, сам же с эсминцами и подводной лодкой оставался на месте. Это, конечно, не более чем хорошая мина при плохой игре, однако небольшой шанс сравнять счет все же был: русские крейсера ходили где-то недалеко, одна их пара утром обстреляла "Магдебург", вынудив экипаж прервать спасательные работы и взорвать корабль. Беринг не слишком рисковал, оставаясь под носом у русских, потому что его отряд превосходил в скорости все, что могло его уничтожить, и способен был уничтожить все, что могло его догнать. Так почему бы и не попробовать завлечь неприятеля под торпеды U-3?

Серое небо, серое море, свежий ветер - не из тех, что срывают барашки пены со штормовых валов, но все же весьма чувствительный. Задувая под китель, пробираясь до самой глубины человеческого нутра, он играет натянутыми струнами нервных окончаний и дрожь морозной мелодии разбегается мурашками по коже - то ли холод, то ли нервы... Небольшая волна неожиданно громко ударила в скулу "Аугсбурга", когда крейсер ложился на другой галс и брызги взлетели аж до самой верхней палубы, не попав, впрочем, на мостик.  Флагман Беринга, следуя малой для крейсера скоростью, медленно "нарезал" восьмерки вокруг тихоходной подводной лодки, с трудом державшей курс в свежую погоду. Из-за этого "Аугсбург" периодически ставил свой стальной борт прямо под удары волны и тогда "шлепки" выходили достаточно звонкими. Но в этот раз море "постучалось" с каким-то глухим ворчанием, раз, другой, и снова подряд... Дьявол, это же не волны! Где-то в отдалении рокочут орудия! И почему-то контр-адмирал Беринг ни на секунду не усомнился, где именно...

На фалах "Аугсбурга" затрепетали сигнальные флаги: подводной лодке быть готовой к погружению, эсминцам - продолжать крутиться около U-3, а крейсер, тяжело выбрасывая дым из четырех своих труб, ложился на курс, которым ушли утром "Амазон" и "Пантера".  "Аугсбург" набирал разгон и сильный ветер, наполненный мелкими капельками морской воды, овевал сейчас высокий мостик, дуя прямо в ничего не выражающее лицо Беринга. 

Больше всего на свете контр-адмиралу хотелось заорать, затопать ногами, и от всей души врезать тяжелым морским биноклем по постной роже Фишера, стоявшего сейчас совсем рядом. Конечно же, Беринг оставался совершенно невозмутимым, но командир "Аугсбурга", словно почувствовав настроение своего командующего, замер, всем видом своим демонстрируя немедленную готовность выполнить любой приказ.

А над горизонтом, подтверждая худшие ожидания Беринга, поднимался дым.

Спустя четверть часа никаких сомнений не осталось - "Амазон", напрягая старые свои машины и отчаянно пыхтя трубами, из последних пытался оторваться от своих преследователей, которых пока еще видно не было. Однако столбы, вздымающиеся у бортов бегущего крейсера, высотой своей намекали на восьмидюймовый калибр, что было приговором для "Амазон" и плохой новостью для "Аугсбурга", ибо эти русские пушки были весьма дальнобойны. "Пантеры" нигде не было видно, но контр-адмирал не строил иллюзий, что канонерской лодке как-то удалось обмануть русских и бежать - скорее всего, она уже на дне. Присоединение "старичков" к отряду не было ошибкой Беринга, "подарки" были ему навязаны, но теперь, за их гибель, всех собак, конечно же, повесят на него.

А люди? На "Магдебурге" немного погибших, хотя конечно же миноносец, отправленный на помощь выбросившемуся на камни кораблю, никак не мог забрать весь экипаж. Кто-то наверняка попал в плен, но большая часть экипажа вернется и сможет и дальше участвовать в войне. Впрочем, пленные не слишком интересовали рационального контр-адмирала, к тому же он знал, что ничего страшного им не грозит: русские вовсе не звери, что бы там о них не писали съехавшие с катушек на волне военной истерии журналисты.  А теперь... "Пантера" наверняка погибла, и та же участь скоро постигнет "Амазон".  Флага старый крейсер не спустит, не те традиции, но от русских крейсеров ему не уйти. Многие сегодня расстанутся с жизнью, и не потому что идет война и жертвы неизбежны, а просто так, по глупости вышестоящего начальства. Беринг не отличался сентиментальностью, но к подобным потерям испытывал едва ли не физическое отвращение. Десятки и, быть может, даже сотни моряков сегодня упокоятся ни за что: никакой боевой задачи они не выполнили, только глупо нарвались на превосходящие силы. И ведь даже поцарапать в ответ "восьмидюймовые" русские крейсера "подаркам" принца Генриха не под силу. А он не в силах ничего изменить.

Почему "Амазон" не радировал о столкновении с русским дозором? Впрочем, может и радировал, да не услышали, станции на древних крейсерах ни к черту, к тому же, - Беринг внимательно вглядывался в идущий ему навстречу кораблю - к тому же на крейсере разбита радиорубка. Да и чем бы помогла контр-адмиралу радиограмма попавшего в смертельный переплет корабля?

Песчаные замки надежд давно уже утекли сквозь пальцы невесомым прахом: операция провалена, корабли уйдут на дно, прихватив за собой множество моряков и карьеру одного чрезмерно рискового контр-адмирала... В подтверждение этого прискорбного рассуждения корма "Амазон" расцвела яркой вспышкой сильного разрыва, немедленно затянувшегося клубами черного дыма.

Контр-адмирал глубоко вздохнул и, безжалостно задавив подкравшуюся истерику, вернул себя в настоящее. Жалеть о несбывшемся будем потом, а сейчас следовало решать, что можно и должно делать дальше. Сегодня Провидение явило Берингу свое явное неудовольствие и фортуна повернулась к нему спиной продемонстрировав... кто же это там на горизонте? Ага, два четырехтрубных крейсера. Это или "Баяны", или "России", но важно сейчас другое: можно попробовать отвлечь русских от "Амазон" или же попытаться вывести их крейсера на U-3, но... почему бы не постараться поймать двух зайцев сразу?

- Все интереснее и интереснее, - протянул стоящий в боевой рубке "Баяна" Алексей Павлович.  

- Что-то в море сегодня прямо как на Невском в воскресный день. И кто же это так бодро дымит прямо на нас?

Звонко и мощно грохнула носовая восьмидюмовка. Море бурлило под форштевнем разогнавшегося до двадцати узлов корабля, слышались звуки боя, но в боевой рубке воцарилась тишина - офицеры молчали, дожидаясь результата падения снаряда. Затем большой фонтан ввинтился в небеса прямо под самым бортом германского крейсера - не попали, но осколками, наверное, посекло знатно. Артиллеристов упрекнуть не в чем, чистое накрытие, а что попадания не случилось - так на то воля Господа, воплотившаяся в сухом канцеляризме терминов "круговое вероятное отклонение" и прочих статистических пределов погрешности...

Еще ночью на стоящие в двухчасовой готовности к выходу крейсера был доставлен приказ командующего: выйти на перехват германских кораблей, незнамо как просочившихся в Финский залив. "Баяну" и "Адмиралу Макарову", командование которыми принял князь Еникеев, надлежало следовать к Дагерорту, одному из возможных путей отхода неприятеля, вторая пара крейсеров их бригады пошла к Готска-Сандену. И ей не повезло - похоже на то, что все самое интересное достанется именно Алексею Павловичу.

Некоторое время назад на горизонте обнаружились дымы, и оба русских крейсера рванули со всей доступной им скоростью прямо на них: интересно было разобраться, кто это почтил до того безлюдные воды своим присутствием? Белые усы бурунов вздулись едва ли не до самых клюзов, погодка была свежей и "Баян" с "Макаровым" целеустремленно резали невысокую балтийскую волну - благо, с самого выхода держали пары под полный ход. Подозрения укрепились, когда оба замеченных морских странника вдруг резко развернулись, ложась на обратный курс, а клубы дыма из их труб, ясно видимые на фоне свинцового неба, неопровержимо указали на попытку набрать полный ход... плохо то, что кроме дыма теперь почти ничего не было видно, так что идентифицировать тевтонов не получалось.

- Ставлю шесть "Клико" против бутылки шиттовского, это "Аугсбург" с "Магдебургом" - авторитетным голосом заявил старший штурман, но спорить против очевидного желающих не нашлось. Кто еще мог бы рискнуть сунуть голову в пасть тигру, если не эти быстроходные, способные улизнуть от любой неприятности крейсера? Однако время шло, а "Баян" и не отстающий от него "Макаров" медленно, но верно нагоняли пытающихся удрать германцев.

- Да кто же это такие, хотел бы я знать... Крайний вообще отстал сильно, еле движется... Тааак... - медленно цедил слова старший артиллерист "Баяна", половина лица которого скрылась за тяжелым биноклем. По всеобщему признанию, он обладал самым зорким глазом среди всей кают-кампании, так что остальные присутствующие внимали, затаив дыхание.

- Две мачты...две трубы...  маловат что-то для крейсера...   Да это же... - вдруг воскликнул старарт изменившимся тоном, но его опередил рев луженой глотки сигнальщика:

- Так что крайней канонирская лодка типа "Пантера", вашсковородь!!

В боевой рубке удивленно загомонили - всех чрезвычайно интересовал вопрос, с какого бы это перепугу осторожные и разумные немцы отправили к русским берегам эдакого тихохода, едва ли способного идти более 14 узлов? 

- Вот зачем, спрашивается, мы на мачту телефон тянули, если Нечипоренко не то, что с боевого марса или там с клотика, а с небесной планеты Марс до боевой рубки доораться может? - поморщившись, задал риторический вопрос Алексей Павлович, и наступила тишина.

- Андрей Геннадьевич - обратился командир к своему старарту:

- А ведь уели Вас сигнальщики, как есть уели...

- Не совсем - улыбнулся в ответ невысокий, как и князь, но куда более молодой и худощавый офицер:

- Первым идет крейсер типа "Газелле", а наверху этого пока не видят.

Князь едва сдержал недоверчивый смешок. Судьба явно решила сделать ему великолепный подарок, уж неведомо и за что. С самого начала войны быстроходные германские рейдеры вели себя хуже надоедливых ночных комаров - вроде и невелик вражина, а попробуй прибей его! Крейсеры кайзера возникали из ниоткуда, пакостили по мелочи и невредимыми растворялись в морских просторах, потому что догнать их мог разве что новейший эсминец "Новик", который, однако, в одиночку с крейсером справиться не мог, а уж с парой тем более. В общем, пользуясь своей превосходной скоростью, германцы пиратствовали по маленькой, оставаясь неуязвимыми для русских крейсеров. Посему Алексей Павлович не сомневался, что и сегодня его ожидает фиаско, и вдруг - два древних германских кораблика, причем даже вместе они были куда как слабее и меньше "Баяна": ни уйти, ни противостоять русским крейсерам немцы не могли. 

С "Пантерой" покончили весьма быстро - тихоходный кораблик и так отставал от своего более быстроходного собрата по несчастью, а после второго попадания еще и резко сбавил ход - тем не менее флага не спустил и яростно отстреливался, почему и был безжалостно добит "Баяном" и "Макаровым". Дистанция продолжала сокращаться и ничто не могло бы спасти наконец-то опознанный "Амазон", когда прямо по курсу возник еще один дым - корабль явно шел навстречу русским крейсерам, чем и вызвал большое недоумение на мостике "Баяна" ...

- Кто бы это мог быть? - повторил вслед за Алексеем Павловичем артиллерист.

- "Кайзер"! - с наисерьезнейшим выражением лица ответствовал старший штурман.

- Почему - "Кайзер"? - с удивлением переглянулись находящиеся в рубке офицеры

- А потому что день сегодня такой. Вот скажите, кто из нас ожидал увидеть немецкую канонерку у Моонзунда? Никто! Тем не менее - встретили. Неприятельский дредноут мы тоже видеть не рассчитываем, так почему б ему и не объявиться, раз пошли такие чудеса?

- Типун Вам на язык, Георгий Васильевич!

И действительно - если бы волею судеб здесь оказался вражеский линкор или линейный крейсер, то роли резко переменились: ни удрать, ни сражаться с таким врагом крейсера Еникеева не могли, и были бы сами потоплены с той же легкостью, с какой "Баян" и "Макаров" отправили на дно "Пантеру".

- Трехтрубный! - опуская бинокль, безапелляционно заявил старший артиллерист.

- "Аугсбург"! Задумали нагадить в Финском, это понятно, но зачем они с собой тихоходы потащили?

- Может, это "Аугсбург". А может и другой, трехтрубных крейсерков у немцев много - раздумчиво молвил князь:

- Вот только его командир возомнил, что стоит на мостике "Фридриха дер Гроссе". Иного объяснения его действиям я дать не могу.

И действительно - германский крейсер, не снижая скорости, нагло пер вперед, прямо на русские корабли. Вот он вошел в пределы досягаемости восьмидюймовых орудий, вот - разошелся контркурсом с горящим и прилично уже побитым "Амазоном". И вдруг по его темному силуэту праздничной гирляндой засверкали вспышки выстрелов.

- Недолет!

- Однако! Господа, он что, желает отогнать нас огнем?

Как бы ни было абсурдно зрелище небольшого корабля, под грохот своих игрушечных стопятимиллиметровых орудий идущего в самоубийственную атаку на два русских броненосных крейсера, но и любоваться им до бесконечности было нельзя. Безусловно, даже один "Баян" обладал подавляющим превосходством в огневой мощи над германцем, но никакое превосходство нельзя было реализовать, продолжая обстреливая "Амазон". Так что Алексей Павлович распорядился перенести огонь на неожиданно случившийся немецкий крейсер - и вскоре вокруг него взметнулись белопенные столбы падений восьмидюймовых снарядов.

А тот в ответ завертелся юлой, уходя из-под накрытий и сбивая наводку русским артиллеристам. Комендоры германского крейсера продолжали азартно палить в белый свет, как в копейку, хотя его залпы и падали большими недолетами. Этот "Аугсбург", или как там его, старался держаться на пределе дальности, постоянно менял курс, уворачиваясь от русских снарядов. С учетом того, что по нему сейчас могли стрелять только носовые башенные орудия - по одной восьмидюймовке с каждого крейсера - шансы на попадание были невелики. И он... ну да - он сейчас отступал, двигаясь иным курсом, нежели горевший "Амазон"

- Это что же, он так своего пытается выручить?! На себя отвлекает? Молодеееец.... - протянул Георгий Васильевич и тут же началась дискуссия:

- Заманивает, как есть заманивает!

- Куда?

- А на минное поле!   

- Да откуда ж ему взяться-то здесь?

- Германцы всегда мины с собой таскают. Поди, пока мы гнались за их тихоходами, набросал их где-то рядом, а сейчас пытается нас от "Амазона" отвлечь и на свою минную банку заманить.

- Рисково больно...

- Так ведь и немец не лопух!

- Это точно, не лопух, - сказал Алексей Павлович, и в рубке вновь наступила тишина. Князь поощрял обсуждения своих подчиненных, в таких спорах нередко рождались необычные, но правильные решения, но уж если начинал говорить командир - умолкали все:

- Во-первых, этот немец изрядный нахал - а кто еще рискнул бы полезть в Финский залив легкими силами? Во-вторых, вместо того, чтобы удирать после рейда куда глаза глядят, он тут с нами в пятнашки играет и пытается своего выручить, что опять же похвально. Следовательно, храбростью и разумом их командир не обделен, а значит и впрямь может пытаться заманить нас на минную банку. Поэтому идти за ним нам не нужно. Может, никакого минного заграждения и нет, а он просто пытается оттянуть нас в сторону, потом даст полный ход и - поминай его как звали, в скорости он нас узлов на шесть-семь опережает.  Так что курс прежний, артиллерия работает по "Аугсбургу" - "Амазон" от нас и так никуда не уйдет, сблизимся еще и расколупаем его в момент. А если Бог даст, - тут князь ехидно глянул на своего старарта:

- То и этого скорохода подобьем и будет у кайзера одним трехтрубным крейсером меньше...

Губы Беринга давно превратились в тонкую, бескровную линию. Вытащить русских на U-3 не получалось, они явно не собирались следовать за "Аугсбургом", предпочитая синицу в руках журавлю в небе. Два их "Баяна", хоть и били сейчас по флагману контр-адмирала, но с курса не свернули и продолжали настигать "Амазон". Расстояние между преследуемым и гончими продолжало сокращаться, пока по "Амазон" не стреляли, но с ним немедленно будет покончено, как только русские обратят на него внимание... осколок просвистел прямо над головой, воздух туго толкнулся в тулью морской фуражки, чуть-чуть ниже и...  Но что еще можно сделать? - судорожно размышлял контр-адмирал, глядя как опадает стена воды, только что выросшая в каких-то полутора десятках метров от его корабля... Решение пришло мгновенно.

- Так что немец скорость потерял, вашблагородь! - Старший вахтенный офицер только кулаки сжал: что же, что бой, а за донесение не по уставу сигнальщик под ружьем настоится. Но ведь правда - после разрыва у борта германский трехтрубный крейсер покатился влево, резко теряя в скорости.

- Да неужто?!  - боевой успех воодушевил офицеров. Один вражеский корабль потоплен, да и "Амазонке" недолго осталось, эту пару все уже считали своим заслуженным трофеем. Но добавить к ним еще и современный крейсер - это же совсем великолепно! Вот сейчас командир скомандует поворот, "Баян" и "Макаров" подойдут поближе к "Аугсбургу" и...

- А потерял, так и хорошо. Андрей Геннадьевич, работайте! - только и распорядился князь, не приказав, однако, изменить курса.

Снаряды ложились все ближе и ближе, а Беринг вглядывался в силуэты русских кораблей. Ну вот же я, израненный, беспомощный, неужели вы пройдете мимо? Идите сюда, добейте меня! Увы - русские, продолжая вести огонь по "Аугсбургу" курса не меняли. Еще оставался совсем мизерный шанс на то, что русские, убедившись в невысокой эффективности стрельбы почти на предельную дистанцию, все же...

Грохот разрыва ударил по ушам, и контр-адмирал почувствовал, как палуба легко толкнулась в ноги, когда восьмидюймовый снаряд, пробив борт "Аугсбурга" взорвался внутри полубака. Верхнюю палубу изрядно вспучило, хотя носовые орудия крейсера не пострадали, однако похоже было, что внутри корабля начинался пожар.

Стрельба русских оказалась неожиданно хорошей, так не стыдно было бы стрелять и комендорам "Хохзеефлотте", и это значило, что засада окончательно сорвалась. Два русских крейсера будут расстреливать "Аугсбург", не приближаясь к нему, а он, изображая подранка, не может вертеться, изворачиваясь от накрытий. В конце концов его подобьют, а потом уничтожат, тогда четвертый германский корабль погибнет без всякой пользы, и этого Беринг, конечно, допустить не мог. Он еще раз взглянул на горящий, пытающийся бежать и явно обреченный "Амазон". Мысль, что нужно уходить, бросая товарища, резанула по сердцу неожиданной болью, но контр-адмирал не колебался ни секунды: помочь морякам "Амазон" он не мог, так что увеличивать и без того избыточное количество сегодняшних жертв не имело никакого смысла.   

- Я же говорил - заманивает! - авторитетно заявил Георгий Васильевич, глядя как получивший попадание "Аугсбург", быстро набрав ход, лег на новый курс с явным намерением покинуть поле боя. 

- Ничего, для первого раза и без него неплохо будет!


ГЛАВА 16



- А неладно воюем, Людвиг Бернгардович. Неладно! - приговаривал Николай Оттович фон Эссен, помешивая чай узкой серебряной ложечкой. Это нехитрое движение командующий Балтийским флотом проделывал с виртуозной легкостью привыкшего к качке моряка. На чай он никакого внимания не обращал, потому что смотрел собеседнику прямо в глаза безотрывно, но несмотря на то, что ароматнейший напиток был налит, как это говорят, "с горочкой", ни единая капля не пролилась на стол, а серебро ни разу не соприкоснулось с граненым стеклом стакана[58]. Сейчас Николай Оттович чем-то неуловимо напоминал старого, но крепкого еще деда, главу семейства, угощающего одного из своих многочисленных внуков. Впечатление тем более усилилось, когда, отложив наконец ложечку, фон Эссен придвинул к своему собеседнику вазочку с брусничным вареньем

- Не желаете ли? Настоятельно советую - много вкуснее сахара, а уж о пользе организму и говорить нечего!

Не то, чтобы контр-адмирал фон Кербер был любителем варенья, но обстановка располагала, так что он последовал рекомендации своего командира. Людвиг Бернгардович больше полутора лет служил у фон Эссена начальником штаба, о чем нисколько не жалел - "дед" был на флоте личностью легендарной.

Несмотря на позор Порт-Артура и Цусимы, несмотря на перст указующий, коим памятник адмиралу Макарову днем и ночью взывал: "Помни войну!", несмотря на массу изменений и подвижек, случившихся после русско-японской войны в Морском ведомстве, дух Адмиралтейства оставался насквозь бюрократическим и канцелярским. Страшный удар с Востока, низвергнувший морскую мощь России, конечно же вывел петербургских адмиралов из сонного благодушия: так подпрыгнет и затрясет увесистыми брылями престарелый английских бульдог, если ему, спящему, отвесить со всей силы пинка. Выводы были сделаны. Многое, на что раньше не обращалось внимания, теперь принималось в расчет, а особенно - качество боеприпасов и подготовка флота. Теперь на это денег не жалели, пусть даже в ущерб вновь закладывавшимся кораблям. Ибо что стоят корабли с неподготовленными экипажами показал Порт-Артур, а что стоят экипажи, пускай и подготовленные, но вынужденные вести бой снарядами, способными лишь долбить врага "мертвым весом" - показала Цусима.

Однако же, получив чувствительный урок, и сделав из него выводы, адмиралтейство, подобно все тому же престарелому бульдогу вновь почило на лаврах собственной непогрешимости. Увы, как старому псу никогда не обрести молодого задора, так и людям из-под адмиралтейского шпица оказались чужды всякие потуги к инициативе и стремлении выступать в ногу со временем. До русско-японской войны были установлены порядки, по которым жил флот, но к войне они устарели. Теперь же были установлены новые правила, и не будет ошибкой утверждать, что придерживайся их флот до войны, японцы могли быть разбиты. Но кто сказал, что этого будет достаточно и в будущем? После Порт-Артура и Цусимы адмиралтейство справедливо упрекали в зашоренности, и многое поменялось. Но важнейший урок - необходимость постоянно искать изменений, рисковать, экспериментировать, выискивая наиболее верные пути развития - так до конца и не был усвоен. Адмиралтейство поменяло свои старые шоры на более современные, только-то и всего: не зря говорят, что военные всегда готовятся к прошлой войне. Вот только будет ли этого достаточно теперь, когда в промозглых туманах Балтики вот-вот замаячат тевтонские дредноуты?

Инициатива? Формально она конечно приветствовалась, но практически едва ли не всякий чих нужно было утверждать в Генеральном штабе. И исполнять его лишь по получении соответствующей директивы, а попробуй ее получи! Узкая шпага адмиралтейского шпица вознеслась в вечном салюте стылым морским ветрам и замерла, разрубая низкую серость туч над Санкт-Петербургом. Наверное, потому-то северная Столица Российской Империи и не знала никогда недостатка в дожде... Шпиц выглядел изящно и тонко, словно натянутая струна: но тень его, подобно голодному питону, давно опутала флот бесчисленными кольцами параграфов, инструкций, рескриптов и директив, безжалостно выдавливая всякое желание мыслить самостоятельно и инициативно.

Но Николай Оттович ползучих гадов не боялся. Конечно, командующий Балтфлотом не мог стать Георгием Победоносцем, в бою грудь-о-грудь повергающим змия, и пойди фон Эссен на открытый конфликт - враз вылетел бы в отставку, но адмирал действовал много тоньше. Адмиралтейство не представляло собой монолитного организма, ставящего своей задачей всемерно подавить флот: как всегда, как водится, в таких заведениях, в нем сцепились разные силы, озабоченные борьбой за власть и за влияние. Силы эти, конечно же, не были враждебны флоту, просто по большей части они стремились угодить собственным интересам, и лишь во вторую очередь - флотским. Но все это можно было использовать: надо было только знать с чем и когда, а главное - к кому обратиться с просьбой, так что бы пожелание твое вошло в унисон с интересами того, к кому обратился. А уж заручившись высокой поддержкой можно было добиться многого... Но это уже политика - и кто мог подумать, что порывистый сорвиголова, командир лихого "Новика", за которым команда была готова идти хоть на край света, проявит вдруг недюжинную склонность к дипломатическим играм? Однако же для фон Эссена словно и не существовало разницы: как в прошлую войну он недрогнувшей рукой вел малый свой крейсер меж могучих японских броненосцев, так и теперь адмирал смело лавировал среди титанов паркета. Конечно, не всякое начинание удавалось фон Эссену, а многое, что он хотел бы сделать, удавалось едва наполовну, но кто на его месте смог бы добиться большего? Что бы не случилось, Николай Оттович не унывал и, даже претерпев поражение в очередной "паркетбаталии", не складывал рук, а придумывал что-нибудь новенькое....

В общем, вверенный его попечению флот готов был проследовать за своим адмиралом хотя бы в самый ад и Людвиг Бернгардович - в первых рядах. Макаров, не Макаров, но, если в Российском императорском флоте кто и мог претендовать на лавры преемника Степана Осиповича, так это фон Эссен и был.

- Спасибо, Николай Оттович за чай и варенье. А сражаемся мы и верно неладно, но что же поделать? Там, наверху, давно уж определили нашей задачей оборону Финского, кораблей у нас мало, вот и экономят, не пускают нас в море, немцу крылышки пощипать. Крейсеров еле выпросишь, 2-ую бригаду линкоров, самотопов наших додредноутных, дальше Готланда посылать нельзя. Да и тех-то в море разрешили выводить только потому что новые линкоры вскоре в строй встанут, так что если и потеряем, то не жалко - так в генморе[59] рассуждают. Остаются только легкие силы, ну да это мы используем по способности. Вот и план минных постановок, если позволите...

- Позволить-то я конечно позволю, на это даже высокое соизволение имеется, чего ж не позволить? А только... дело вот в чем, Людвиг Бернгардович: не хочу я, чтобы Вы этим занимались и далее.

Вот это был удар, от которого контр-адмирал едва удержал стакан с чаем от падения на форменные, идеально разглаженные вестовым брюки. Лицо фон Кербера не поменялось, не та закалка, но рука подвела, чуть-чуть дрогнув. Людвигу Бернгардовичу осталось только уповать, что фон Эссен этой слабости не заметил. А как бы он ее не заметил, если умение Николая Оттовича примечать все вокруг давно уже было притчей во языцех?

Но что было не так с планом? Ведь фон Кербер, казалось, предусмотрел все. Некоторое время русские появлялись то здесь, то там у берегов неприятеля - особых пакостей кайзеру не чинили, зато наблюдали во все глаза и выведали-таки основные морские маршруты неприятеля, которыми его транспорты возили товар из Швеции. Теперь же следовало вывести в море многочисленные легкие силы, вывести так, чтобы никто не знал ни о дате выхода, ни о предстоящей операции, отрядив корабли из множества мест, чтобы не испугать шпионов большим походом. Если из гавани Кронштадта в море выходят 20 миноносцев, это повод насторожиться, но если 3 или 4 - то нет, а то, что еще столько же вышли из Гельсинки, еще столько же из Либавы и столько же от Моонзундских островов, одной парой глаз не увидеть. Отряды миноносцев и крейсеров должны были следовать в одну точку: в ней будут вскрыты секретные пакеты и командирам станет ясен замысел операции. Самая масштабная минная постановка в водах неприятеля из всех, что делались в эту войну: все будет сделано тихо и тени русских кораблей растают в балтийской дымке, а затем... Затем корабли кайзера, привычно следующие своим маршрутам, встретятся с очень большим сюрпризом.

План выглядел идеальным... ну, может и не совсем, но уж точно не был плох настолько, чтобы отстранять автора от воплощения изложенного на бумаге в жизнь.

- Вот именно, Людвиг Бернгардович, - произнес командующий Балтийским флотом так, будто фон Кербер произнес последнюю фразу вслух:

- План получился хорош, и подготовка не подкачала, так что с остальным Канин с Бахиревым вполне справятся. Для Вас же у меня особая работа. Как мне не грустно терять прекрасного начштаба, а вынужден я буду просить Вас принять 1-ую бригаду линейных кораблей под Ваше командование.

Гооооосподи! Это же ссылка в чистом виде. У генмора и крейсеров не допросишься, а новейшие дредноуты... ну да - это сила, это мощь, это самые совершенные корабли флота. Но именно поэтому их никто и никогда не выпустят из Финского залива! У нас на Балтике всего 4 дредноута, а немцы в любой момент могут перебросить четырнадцать своих, да еще и с линейными крейсерами. У них - Кильский канал, сутки хода с Северного моря в Балтику... С такой силищей ни 1-ая бригада линкоров-дредноутов ни весь Балтфлот в открытом бою совладать не может. "Это будет игра дюжины котов с одно мышью", как сказал на обеде в кают-компании "Андрея Первозванного" один артиллерийский лейтенант, Ливитин, кажется...

Нет, если германский хохзеефлотте рискнет прорываться в Финский залив, то с опорой на минные поля и береговую артиллерию четыре дредноута и четыре старых броненосца возьмут с него кровью как следует. Это знают немцы, и потому вряд ли они сунутся в Финский, но это знает и русский генеральный штаб - потому-то он и стремится держать в кулаке достаточные силы, чтобы дать последний и решительный бой на подступах к Санкт-Петербургу. И генмор не будет рисковать этими силами ради любых операций вдали от собственных берегов, сколь угодно заманчивыми они бы не были, потому что если адмиралы ошибутся, и четверка дредноутов погибнет в бою с германским флотом, то Столица останется беззащитной, а этого допустить было бы ни в каком случае нельзя. А раз так, то дредноуты на всю войну прикованы к Финскому заливу. Кто-то будет сражаться, много ли, мало ли, это другой вопрос: но он, Кербер, до самого конца просидит за центральной минно-артиллерийской позицией, преграждающей вход в Финский залив... От подобной перспективы хотелось взвыть в голос. За что?!!

- Дредноуты пойдут в бой - глядя в глаза фон Керберу и чеканя каждое слово произнес Николай Оттович, а затем слова его потекли с привычной ему природной живостью:

- И произойти это может, да скорее всего и произойдет ранним летом, а может быть даже поздней весной. Времени на подготовку у нас практически не остается. Видит Бог, я и так сделал все, что в моих силах, чтобы как можно скорее ввести линкоры в строй. Но они все равно еще не готовы, и не будут готовы в этом году до зимы. А ранней весной обучение придется возобновлять после перерыва и полную боевую готовность корабли получат хорошо, если ранней осенью. - здесь фон Эссен позволил себе небольшую паузу, хлебнув чаю.

- У нас нет этого времени, Людвиг Бернгардович. Нам придется сражаться в следующем году, возможно - и даже скорее всего! - против численно превосходящего противника. Да хотя бы и против равного! Немцы - бойцы серьезные, и побеждать их можно только имея превосходство в подготовке экипажей. Наши должны стать лучше моряков хохзеефлотте! И это нужно сделать к лету 1915 года, а я не знаю никого, кто смог бы справиться с этой задачей. Лучше Вас, разумеется.

- Но... Как? Николай Оттович, не подумайте, что я отказываюсь, только каким образом Вы принудите генмор и всех, кто с ним и над ним бросить наши линкоры в бой? Это было бы какое-то чудо!

- Ах, оставьте, какие уж тут чудеса? Вот сейчас Бахирев с Каниным согласно Вашему плану доставят немцам изрядное беспокойство, да и крейсерам я не дам сидеть сложа руки - воевать так воевать! Но немцы не могут не реагировать. Что они предпримут? В Финский залив они конечно не полезут, не глупцы, к сожалению. А вот куда они вполне могут сунуться, так это... -  Николай Оттович, отставив чашку, поднялся из-за стола и шагнул к большой карте Балтийского моря.

- ...Я не знаю точно, когда и какими силами они это сделают. Но факт в том, что попытаться они просто обязаны и я не вижу ни единой причины, по которой этого не произойдет. Разве что внезапно потопнут, по глупости сунувшись в зубы флоту Его Величества, однако на это мы уповать не можем. И не будем. - закончил свою короткую речь командующий Балтфлотом.

Фон Кербер продолжал недоумевать:

- Согласен, Николай Оттович, все верно Вы говорите. Сил у нас конечно недостаточно, будем держаться, чем Бог послал, иного не дано. Но ведь это именно то, чего ждет от немцев генмор, на то и все наши планы составлены, включая категорический запрет на использование дредноутов в такого рода операциях. Потому я ума и не приложу, как же Вы думаете убедить командование бросить их в бой?  

- Терпение, Людвиг Бернгардович, терпение. Вы согласны, что такая попытка - вопрос времени? И чем активнее мы воюем, тем быстрее немцы эту попытку предпримут?

- Несомненно.

- Много у нас шансов сорвать их замыслы?

- Да не так, чтобы очень...

- Тогда пойдем дальше: предположим, что они рискнули, а мы не справились. И что же? Несомненно, у немцев появляется интереснейшая возможность. Берется дивизия старых германских броненосцев и...

- М-да... - только и сказал Людвиг Бернгардович после кратких пояснений адмирала.

- А ведь может и сработать! Вот только не приведи Господь Ваши слова да немцу в уши!

- На Бога надейся, да сам не плошай. Понимаете теперь, зачем нужна боеготовая 1-ая бригада?  А как ее получить? Видите ли, Людвиг Бернгардович, я вполне доверяю Вашему таланту моряка и командира. Полагаю, не миновать-стать Вам комфлота, когда придет пора мне на покой, да может оно и к лучшему, - здесь Николай Оттович взмахнул рукой, не давая фон Керберу говорить:

- Молчите, молчите, а лучше вспомните, кто разделал старика под орех на прошлогодних маневрах? Мы с Вами сразились честь по чести, что твои рыцари короля Артура: флот поделили, мне и Вам ровно пополам. И что же? Разгромили Вы меня, дорогой мой контр-адмирал, как есть разгромили.  Значит, теперь Вам и карты в руки -думайте! Обычным путем этой задачи не решить. Корабли новые, огромные - дредноуты! Целых четыре! Ничего подобного у нас никогда не было, а ведь даже старые броненосцы в таких условиях к походу и бою изготовить было бы непросто. Но - надо! Ох как надо! Германец, увы, ждать не будет. Так что же, возьметесь, господин контр-адмирал?

- Возьмусь, Николай Оттович.

- А и хорошо - фон Эссен вернулся к столу, где остывал недопитый чай и, присев на кресло с высокой спинкой жестом фокусника извлек откуда-то папку коричневой кожи.

- Вот сейчас приказ и подпишем...

Короткий скрип пера по мелованной бумаге.

- Ну, Людвиг Бернгардович, поздравляю Вас командующим первой и единственной во всем Российском императорском флоте бригадой дредноутов. Предстоящие Вам свершения мы уже обсудили, так что скажу Вам, как Степан Осипович, светлая ему память, говаривал: "Дай Бог, в добрый час!"

- Спасибо, Николай Оттович!  - и вдруг обычно невозмутимый фон Кербер как-то по-мальчишески улыбнулся. Это слегка заинтриговало командующего и тот не удержался от вопроса:

- Чувствую, Вам на ум пришла какая-то шутка, Людвиг Бернгардович?

- Да не так что бы... Просто я радуюсь тому, что наверху изволили в конце-концов все же поменять именования воинских должностей. Вот сейчас я уже пару минут как командующий 1-ой бригадой линейных кораблей, и это звучит достойно. Но по старому табелю меня зачислили бы в начальники 1-ой бригады линкоров. Мне всегда интересно было - и откуда только взяли этих начальников? Ну ладно еще начальник порта, начальник военно-морской базы, но... действующий флот? Словно я не морской офицер, а столоначальник уездной канцелярии из потомственных бюрократов.

Адмиралы посмеялись, а затем фон Кербер откланялся. Катер ждал его у трапа, но новоиспеченный командир бригады не отказал себе в удовольствии задержаться на минуту и бросить взгляд на вступившие под его командование корабли. Четыре гиганта стояли в ряд, один за другим: эти дредноуты строились по одному проекту и выглядели без пяти минут близнецами - какие-то небольшие отличия, конечно, присутствовали, позволяя отличить один корабль от другого, но сделать это мог только знающий человек. Сокрушительная мощь таилась в каждом из них, а вместе эти четыре грозных силуэта способны были произвести впечатление на любого, сколь угодно искушенного в военном деле зрителя. Можно только представить себе, насколько внушительно было зрелище четырнадцати таких силуэтов, стоявших под германскими флагами в бухте Яде...

Но сейчас четверка русских дредноутов являла перед контр-адмиралом задачу, которую предстояло решить, да только неясно, каким способом. По своему личному опыту фон Кербер знал: множество задач, выглядевших неразрешимыми, таковыми на самом деле вовсе не являются. Не видишь, как можно выполнить поручение - делай хотя бы то, что можешь и понимаешь, просто не опускай руки. Начни с понятного, работай, даже если уверен, что успеха тебе не видать, вникай в каждую мелочь. И если ты был усерден и внимателен, тебе откроются неочевидные ранее возможности, которых ты и не мог знать, пока не приступил к работе.  

Стоя на верхней палубе броненосного крейсера "Рюрик", контр-адмирал фон Кербер не представлял себе, как выполнить приказ своего командующего. А значит, нужно было идти и принимать командование, знакомиться с командирами кораблей и офицерами, проверять как учатся экипажи, разбираться с материальной частью и делать еще тысячу и одно дело, которые... ну никак не помогут обеспечить боевую готовность к лету 1915 года. Но начинать надо, и чем быстрее - тем лучше, а там, глядишь, что-нибудь и придумается.


***



- Бог ты мой, какая прелесть! - всплеснула руками Елена Александровна.

- Прошу простить. Мне, право, неловко было идти к Вам с этим, но...

- Вы позволите?

Огромные, лучащиеся смехом глаза вновь обратились к чуть растерянному кавторангу. И ведь что интересно - Николай превосходно помнил этот взгляд, где в ярчайшей зелени весенней листвы танцевали веселые чертенята, но привыкнуть к нему так и не смог. Всякий раз, при встрече с госпожой Русановой, стоило ему только глянуть в ее глаза - и сердце тут же воспаряло в небесные Эмпиреи, все суетное осыпалось лепестками сакуры, а на душе становилось легко и спокойно. К сожалению, легко становилось и в голове: всякие умные мысли, шутки и истории немедленно растворялись, истаивая в изумрудном свете и на долю секунды кавторанг чувствовал себя совершеннейшим болваном, неспособным к членораздельной речи.

А затем выматывающая усталость бесконечных корабельных работ и учений уходила, становясь чем-то далеким, малозначимым и совершенно не стоившем внимания. Действительность обретала новые, забытые в тяготах службы краски. Слова, казалось, сами слетали с языка и все становилось легко и замечательно, а уж болтали совершенно про всякое. Веселились столько, что иной раз, едва не в голос хохоча, Николай уже и сообразить не мог, как это, затеяв вдумчивое рассуждение о сравнительных достоинствах шампанского из различного винограда, они за несколько минут дошутились до похождений Моби Дика в гельсингфорсском зоопарке?

Мир содрогался в битве империй. В любой момент война, приняв скромный облик посыльного, могла постучаться в двери, и потребовать привычной платы кровью - по долгу офицера и воина. Но никакие ее ужасы не имели власти за порогом небольшой квартиры, который только что переступил кавторанг. Здесь вообще не было места страху, здесь властвовали уют и тихий, беззаботный смех. Впрочем, опасности были и тут: третьего дня Николай чуть не подавился, когда Всеволод, за обедом изобразив пантомимой Червонную королеву из "Алисы в стране чудес", с ужаснейшим немецким акцентом потребовал: "Отрубить голову!" и без того безголовому цыпленку табака....  Это вовсе не было пиром во время чумы или какой-то бравадой- просто брату и сестре Русановым удалось превратить свой дом в небольшую сказку, в которой можно было отдохнуть от любых треволнений этого мира.   

Что-то похожее создали себе Еникеевы, которых Маштаков любил и уважал. Между князем и его женой было много ума, и юмора, и доброты, а еще - ужасно милой непосредственности, каковую можно встретить далеко не в каждой семье. Еникеевы создали для себя удивительно добрый и уютный мир, и Николай от души радовался их счастью, совершенно не думая о том, что и сам может встретиться с чем-то подобным... Однако же встретился, и теперь, как только выдавалась свободная минутка, на всех парах спешил в уютную квартиру Русановых где ему были всегда рады.

Свое отношение к Елене Александровне он пока не мог определить даже для себя самого. После мерзкой истории с Валерией на душе все еще оставался неприятный осадок, отчего кавторанг не испытывал особого стремления сближаться с женщинами, но здесь все было совсем по-другому. Не чувственное ухаживание, не страсть, а скорее... что? Дружба? С очаровательной, острой на язычок зеленоглазой прелестницей, от которой глаз оторвать невозможно? Н-да... Николай знал только одно - ему чрезвычайно нравилось общество Елены, и он точно не был ей противен, а если чему-то суждено случиться, так ведь того все равно не миновать.     

Однако же сегодня капитан второго ранга стучался в двери в известном смятении чувств.  Конечно, в поведении Русановых никогда не было ничего распущенного и фривольного, но они позволяли себе много такого, чего не сделаешь на светском рауте (вот даже вспомнить того цыпленка). Николай довольно быстро увидел границы дозволенного, которые оказались на редкость просты - допускалась любая выходка, если она забавна, не пошла, не зла и не груба. Вот только сегодня случай был особенный, поскольку Николай пришел в гости... не один. И не понимал, как к этому отнесутся хозяева, тем более что его попутчик явился незваным.

- Николай, ну пожалуйста! - Елена чуть наклонила голову, и вновь одарила Маштакова подчеркнуто просящим взглядом - а чертики в уголках глаз так и танцевали. Конечно, устоять было совершенно невозможно, и кавторанг опустил в подставленные ладони маленького, дрожащего... котенка.

Зверь этот встретил Николая в трех шагах от дома - стоило кавторангу, рассчитавшись с извозчиком, шагнуть с пролетки на мостовую, как он едва не налетел на маленький, но очень пушистый комочек шерсти, искательно смотревший на него снизу-вверх. Как только котенок осознал, что на него обратили внимание, он тихо и печально сказал Николаю:

-Мяу!      

Улицы Гельсингфорса обычно были чисты и элегантны, дворники свое дело знали на совесть, так что даже обычная дворовая кошка, грязная и лохматая, пожалуй, выглядела бы на чистенькой мостовой нонсенсом. Сидевший перед Николаем зверек тоже дисгармонировал с окружающей действительностью, но по иной причине. Очень маленький, едва научившийся есть самостоятельно, но уже одетый в шикарную, густую шубку длинной шерсти, которую, как будто со всем тщанием приводили в порядок лучшие парикмахеры Гельсинки, котенок был совершенно неотразим и бросить его на улице было решительно невозможно.

Ну и что было делать? Николаю вспомнилось, с каким сожалением вспоминала госпожа Русанова о крупной рыжей кошке, которую они вынуждены были оставить, перебираясь из Севастополя в Гельсингфорс. Очевидно, Елена Александровна любила этих милых домашних животных, она и прежнюю свою любимицу не забрала с собой лишь потому, что та сильно болела и вряд ли могла перенести дорогу. Так может стоит попробовать?

Котенок с этими размышлениями кавторанга был совершенно согласен. Он безропотно позволил взять себя в руки, стоически перенес процедуру вытирания лапок носовым платком и тихо пристроился на груди кавторанга, сунувшего зверушку под мундир. Причем, по всей видимости, почувствовал себя на своем месте, пригрелся там, и уснул, пока Николай заходил в дом.

Однако стоило только Елене выйти навстречу кавторангу, как котенок немедленно выставил свою большеглазую голову на всеобщее обозрение. К радости Николая Елену все это только развеселило и обрадовало, не заставив господина Маштакова краснеть за неудачный поступок:

- Действительно, очаровательная зверюга: я не смог устоять и подобрал его. Конечно, на корабль взять не могу, но, быть может...

В этот момент в комнате появился Всеволод. Он широко улыбнулся Николаю, и двинулся было вперед с таким выражением, словно никак не мог решить, то ли пожать руку гостю, то ли заключить его в свои медвежьи объятия. Но вдруг увидел махонький живой комочек на руках у Елены и словно бы споткнулся на ровном месте.  Посмотрев на Николая так, словно тот только что наплевал ему в душу, Всеволод развернулся к госпоже Русановой и звучно откашлялся, явно с тем чтобы обратить на себя внимание:

 - Могу ли я поинтересоваться, любезная сестрица, что это такое ты держишь в руках?

Елена повернулась к брату, и на губах у нее появилась легкая улыбка.

- Дорогой мой братик, у нас две новости, одна хорошая, а вторая плохая.

- Плохую я уже вижу. Где хорошая?

- Это и есть хорошая новость. Плохая - он у нас будет жить.

Всеволод Александрович тихо зарычал и вновь бросил на капитана второго ранга крайне далекий от восхищения взгляд.

- Это зачем же он нам такой нужен?

- Ну неужели ты не видишь, какой очаровашка! К тому же котенок трехцветный, такие приносят счастье в дом, особенно если приходят в него сами.

- Но он же не сам сюда пришел! Это господин Маштаков его сюда принес! - грянул Всеволод, выделив "господина Маштакова" так, как будто речь шла об Иуде Искариоте.

- А это уже судьба. Как бы котенок иначе попал в дом, если на страже нашего порога стоишь могучий и не знающий сострадания ты?

- Почему это я не знаю сострадания? Да вот не я ли третьего дня...

- Не знаешь. Ну посмотри, посмотри какой он маленький, беззащитный, он так нуждается, а ты готов выбросить несчастное животное на улицу. Ну что ему там делать? Он ведь не найдет пропитания, заболеет, смотри, какой пушистый, а станет лысеньким худышкой и помрет где-нибудь от голода, если собаки раньше не задерут. Мы должны помочь ему, ну пожалуйста!

И Всеволод удостоился фирменного жалобного взгляда Елены, устоять перед которым было нельзя никакому мужчине, даже если он - родственник и брат. Однако броня господина Русанова не поддавалась так просто:

- Я этой твари Божьей ничего не должен - пробурчал он

- Нет, Всеволод, ты совершенно невыносим!

Последовавший за этим обед... протекал великолепно. Поняв, что кавалерийский наскок не сработал, Елена Александровна изменила тактику и ласково и нежно упрашивала брата, демонстрируя при этом чрезвычайную, прямо таки подчеркнутую предупредительность и послушность. Контраст был настолько разительным, что, глядя со стороны, едва ли можно было удержаться от смеха. Теперь настроение Николая не портили даже редкие преувеличенно-сердитые взгляды, которыми награждал его Всеволод. Во всякой схватке наступает миг, когда будущий победитель чувствует свой приближающийся триумф, а проигравший ощущает неизбежность поражения. Очевидно было, что в споре сестры и брата этот момент уже миновал, так что исход баталии ни у кого не вызывал сомнения. Всеволод держался из последних сил: ему удалось еще дуться до десерта, но затем он почетно капитулировал:

- Ладно, что тут поделаешь? Ту выдру хвостатую терпел, и к этому домашнему скоту привыкну. Есть ведь и плюс: будет теперь не один, а два мужчины в доме. - солидно произнес Русанов, так, как будто эта мысль только что пришла ему в голову и сопроводил свои слова уверенным взмахом руки, выражающим утверждение и согласие. Однако, поскольку в ладони Всеволода в тот момент находилась вилка, то выглядело это так, будто он пытался подколоть невидимого врага.

 - Ну какой же ты добрый и умница, дай я тебя поцелую! - соскочила со своего места Елена, но брат загородился от нее лопатообразной ладонью:

- Вот только без нежностей - решил, так решил! - внушительно изрек Всеволод, хотя шея его порозовела от еле сдерживаемого смеха.

- Конечно, дорогой, как ты скажешь, так тому и быть - скромно потупив глазки, покорно произнесла "скромная" сестрица.  

Николай прилагал титанические усилия, чтобы не расхохотаться в голос, и пока ему это отлично удавалось, но тут Всеволод повернулся к нему и, сделав наисерьезнейшее лицо, поучительно пророкотал:

- И по-иному не будет!  

Этого кавторанг выдержать не мог: на какую-то долю секунды он чувствовал, как смех неудержимым цунами вздымается в нем, а затем только и успел прикрыть рот ладонью, перед тем как его согнуло от хохота. На глазах Николая выступили слезы, и он достал было носовой платок, однако вовремя вспомнил, что протирал им лапки котенку, что вызвало еще один взрыв гомерического смеха. Всеволод, смеялся вместе с ним и мир между мужчинами был восстановлен.

А затем из прихожей раздался заливистый трезвон.


ГЛАВА 17



Широченная, лопатообразная ладонь обрушилась на столешницу резного дуба, отчего та, нисколько не привыкшая к подобному обращению, возмущенно хрустнула. Рожденная богатырским шлепком волна басовитого грома окатила зал, оттенившись застенчивым звоном бокалов на подносе, который держала затянутая в нитяную перчатку рука.

Официант, хоть и был вышколен, но расслабился за годы работы в приличной ресторации. Здесь не принято было стучать кулаками по столу, вот и дал маху, вздрогнул. Николай, разумеется, оставался недвижим - что ему, привыкшему к реву тяжелых орудий, какие-то хлопки? Но хорошо, что, исключая кавторанга и его порывистого собеседника в заведении никого не было: конфузией официанта дело и ограничилось.

- Мы стреляем хуже. Мы ОПЯТЬ стреляем хуже! - произнес Всеволод. После того, как его ладонь чуть не сложила стол пополам, можно было бы ожидать грозного рева, но Русанов говорил полушепотом, хотя его глаза сверкали гневом.

- Как так? Николай, ну вот ты мне скажи - как так?! Ведь Цусима! Порт-Артур! Жизни-то научились, снарядов на подготовку не жалели, корабли в море - дома, а что в итоге?! Что такого придумал растреклятый хохзеефлот, что мы опять позади?!

- Ты уверен? В бою всегда кажется, что тебя засыпает снарядами, а противник невредим.

- Аааа.... - Всеволод Александрович раздраженно махнул рукой.

- Абсолютно уверен. У меня отдельный человек высматривал попадания, и что думаешь? Когда посчитались - на два наших снаряда минимум три кайзеровских! Ладно, давай по маленькой, что живы остались, да за здоровье моей любезной сестрицы - вся извелась ведь, пока мы ходили. Встречала прямо с катера, лица на девке не было.

- Мы все тут только что на рею не лезли - только и ответил Николай.

- Да уж... понимаю. Когда сам идешь, это одно, а когда другие идут, а тебе сидеть и ждать у моря погоды... -  сочувственно крякнул Русанов

- Ты же в первый раз.

- Ага, в первый. И честно тебе скажу - играло ретивое! Ох, как играло! Азарт, конечно, но и страшно, не приведи Господь, а при подчиненных не покажешь. Уж не знаю, как вы, цусимцы, это в себе держали.  Мы-то через сутки в бой, а вам сколько месяцев до драки ждать пришлось...

- Да шут с ней, с Цусимой, что было, то быльем поросло - покривил душой Николай:

- Ты давай рассказывай, как все случилось.

- Да ладно, неужто отчетов не читал?

- Читал до наизусть. Но бумага - это одно, а когда свой брат-артиллерист скажет... сам понимаешь

Когда посыльный со "Славы" отбарабанил - "господин командир срочно требует офицеров на борт", Николай, хотя ему никаких сообщений и не было, отправился вместе с Всеволодом. Что-то явно затевалось, и ему хотелось бы встретить это самое "что-то" на борту своего дредноута. Конечно, шансов на то, что "Севастополь" поведут в бой невысоки, корабль все еще не считался "к походу и бою готовым", так как боевая подготовка все еще не завершена, но вдруг?

Не свезло. Четверка новейших линкоров осталась недвижима, когда броненосцы 2-ой бригады, в вечерней тиши, выбрали якоря и двинулись в море. Впереди, конечно, шел "Рюрик" под флагом комфлота. К тому времени как старые линкоры один за другим вступили ему в кильватер, новейшие нефтяные "Новики" уже растворились в медленно подползающих сумерках. Следом за ним пропал флагман, скрылись "Император Павел I" и "Андрей Первозванный" - флот исчез, и вскоре даже на местах стоянок кораблей уже ничего нельзя было различить. Что-то будет?

Почти двое суток экипажи и все население Гельсингфорса давила неизвестность. Командир "Севастополя", Бестужев-Рюмин вел себя как ни в чем не бывало. На все вопросы кают-кампании Анатолий Иванович только чуть кривил аристократические губы и молча смотрел так, что всякое желание чем-либо интересоваться мгновенно исчезало. Увольнительные были отменены, да и кому в голову могло прийти покинуть линкор - а вдруг надо будет идти на выручку, в бой? Лейтенанты-командиры башен главного калибра и противоминных плутонгов даже не задавали вопросов, только тяжело вздыхали и смотрели на Николая печальными глазами. Может и стоило держаться с ними подобно командиру корабля, но Николай, махнув рукой, собрал своих, да и бухнул, что о 2-ой бригаде ничего не знает. А если узнает, то в тайну заколоченного чердака играть не будет и все что можно будет рассказать - сообщит незамедлительно. Лейтенанты слегка приободрились и перестали изображать барышень на выданье, но, конечно, напряжения -- это снять не могло.

- Идут! Идут, вашсковородь! - влетел в каюту ординарец Кузяков с лихорадочно блестящими глазами

Кавторанг, не переспрашивая, пулей выскочил на палубу, благо был полностью одет, но в гавани никого не было

- Какого...

- Так что радисты сообщили с "Прыткого", он в дозоре

Теперь каждая минута тянулась вечностью, но вот показался "Рюрик"... "Андрей Первозванный"... "Слава"...

- "Цесаревич" вон... "Андрей" ... Все здесь! - радостно гомонили матросы.     

Медленно вползали на рейд тяжелые туши линкоров 2-ой бригады, и даже невооруженным глазом были видны темные подпалины, оставленные вражескими снарядами. Флагманский "Рюрик" потерял половину мачты, вторая труба "Первозванного" держалась на честном слове, а "Слава" заметно сидела носом. Видно было, что бригада воевала всерьез, однако же ни один ее корабль тонуть не собирался, и даже не выглядел чрезмерно побитым. Все сопровождавшие бригаду эсминцы один за другим бросали якоря на своих местах - и ни одно место не пустовало.

- Ну, прелюдию я опущу - сам знаешь, что 4-ю эскадру его кайзеровского величества мы благополучно про... ну давай повторим, что ли, на сухое такое дело не расскажешь.

Николай согласно кивнул. В сущности, все было ясно. После крайне неудачной попытки устроить диверсию в Финском заливе, в ходе которой немцы потеряли на камнях "Магдебург", а затем еще и "Амазон" с "Пантерой", неугомонный фон Эссен решил ковать железо, пока горячо. Командующий отправил в рейд 3-ю бригаду крейсеров, с заданием навести шороху в центральной части Балтики, а затем слегка пострелять по Данцигу - что и было исполнено в точности. Очевидно, что немцы от такого совсем озверели и просто обязаны были каким-то образом одернуть русских...

Много позже стало известно, что принц Генрих, командовавший германскими ВМС на Балтике, решил преподать фон Эссену запоминающийся урок, показав, кто хозяин Балтийского моря. С этой целью он попросил на время операции передать ему 4-ю эскадру, включающую в себя пять линкоров-броненосцев типа "Кайзер Фридрих III". Адмирал Тирпиц поддержал своего подчиненного, но счел запрашиваемые им силы недостаточными и даже предложил отправить в дело дредноуты хохзеефлотте. Однако осторожность командующего Флотом Открытого Моря взяла верх: немцы все еще опасались атаки англичан и, в ожидании Армагеддона, не рискнули переводить хотя бы несколько новейших линкоров на Балтику.  В итоге принцу Генриху, в дополнение к имевшимся у него легким силам, достались пять броненосцев, броненосный крейсер "Блюхер" и легкий крейсер "Страсбург" в сопровождении двух флотилий эсминцев. Эту эскадру германское командование отправило в северную часть Балтики с заданием потопить как можно больше русских и навсегда отбить у них охоту куда-то вылезать из-за минных заграждений Финского залива.

План операции был, как все гениальное, прост, что должно было гарантировать ему успех. Принц Генрих собирался поделить эскадру надвое, завлечь русских в ловушку и раздавить их ударом с двух сторон. Во исполнение этого плана утром 6-го сентября 1914 года германская эскадра разделилась на два мощных отряда: линкоры "Эльзас", "Брауншвейг", вместе с "Блюхером", "Страсбургом" и 2-ой флотилией эсминцев пришли к шведскому маяку Гренскар, в то время как остальные корабли расположились восточнее острова Готска Санден. Оттуда "Аугсбург" выдвинулся к Финскому заливу, с тем чтобы выманить на себя русских: погнавшись за быстроходным германским крейсером они неминуемо угодили бы между двумя сильными немецкими отрядами...

- В общем, летуны наши моонзундские себя никак не оправдали - противник у нас под носом, а они его так и не видели. Стоило ли вообще с аэропланами заморачиваться? Не знаю, на то пускай у начальства голова болит, а немцев углядел твой старый знакомый, князь....

В этот раз "Баян" Алексея Петровича патрулировал в паре с однотипным ему "Палладой", на них-то "Аугсбург" и наскочил. Естественно, два русских крейсера немедленно сделали "стойку" и, подобно двум борзым, ринулись за германцем. Тот, разумеется, отступил. Еникеев гнал свои крейсера вперед и принц Генрих, державший свой флаг на "Блюхере" принял решение не ждать тихоходные "Фридрихи", а атаковать в одиночку.

В такой тактике было много смысла. То, что "Блюхеру" пришлось бы воевать одному против "Паллады" с "Баяном" Генриха совершенно не смущало - размерами его флагман почти не уступал обоим русским крейсерам даже вместе взятым, а вооружением - серьезно превосходил. Кроме того, "Блюхер" был быстроходнее, так что корабли Еникеева не могли от него бежать. "Блюхер" вполне мог и должен был одержать победу, хотя, конечно, пострадает в бою и сам, ну так что же с того?  Пытаться вывести русские крейсера на броненосцы бессмысленна: даже если "Баян" и "Паллада" и попадут ненадолго под их огонь, то быстро отступят, разорвав дистанцию, потому что воевать с броненосцами им совершенно не с руки. Но радиостанции у русских весьма хороши и фон Эссен скоро узнает, что немцы прибыли "в силах тяжких", а принц Генрих вовсе не хотел, чтобы русские заметили его броненосцы раньше времени. Тогда они еще, чего доброго, не покажут носа из-за своих минных заграждений, и вся операция пойдет прахом. В то же время, сражаясь с одним "Блюхером", русские будут видеть перед собой пусть и большой, но всего лишь крейсер: не приходится сомневаться, что "Баяну" и "Палладе" будут направлены подкрепления на выручку. И вот их-то и встретит с 4-ая эскадра... Если же "Блюхер" не преуспеет и два крейсера ускользнут - что ж, так тому и быть, но все, что они смогут доложить своему командующему, это присутствие германского крейсера.

Что бы там не говорил покойный Хельмут фон Мольтке о том, что никакой план не выдерживает первого столкновения с противником, сперва как будто шло по задуманному: обнаружив "Блюхер", русские не стали геройствовать, а легли на обратный курс, приняв бой на отходе. Флагман принца пытался отрезать "Баян" и "Палладу" от Финского и атаковал. Вот тут-то и начались первые сложности: дистанция была большой, а видимость - не очень, так что если русских и удавалось поцарапать, то не слишком сильно. Кроме того, похоже было, что несущиеся по волнам и ощетинившиеся дюжиной тяжелых пушек шестнадцать тысяч тонн первоклассной германской стали волшебным образом придали сил русским кочегарам, так что они смогли разорвать дистанцию и отступить. Победа не задалась, но такой вариант Генрих предвидел: хотя бы и слегка разочарованный, германский главнокомандующий вернулся к своим броненосцам в ночи, ожидая на утро увидеть крупный крейсерский отряд российского флота...

...чего он совершенно не ожидал - так это того, что фон Эссен, по получении радиограммы, выведет в море практически все свои боеспособные корабли.

- Мы и всю ночь прокрутились у центральной минно-артиллерийской. Вроде и опасно, рядом с минами-то, но ты же сам знаешь, что после наших тренировок там любой штурман, будь он хоть вусмерть пьяным, не то, что заграждение, а каждую отдельную мину с завязанными глазами пальцем покажет...

Еще ночью 1-ая бригада крейсеров и три новейших нефтяных эсминца вышли в море на поиски неприятеля, а с восходом солнца за ними последовали главные силы. Линкоры второй бригады во главе с "Рюриком" выдвинулись за линии минных заграждений в рассветной дымке, с тем чтобы по обнаружении немцев тут же нанести удар, не тратя время на прохождение фарватеров.

Удача улыбнулась "Новику" - именно он в предрассветной дымке обнаружил отряд принца Генриха. Однако радировать о своем успехе не стал, а отступил к главным силам. Немцы также обнаружили одинокого русского, но как трактовать его появление, было неясно.  Успел ли заметить некрупный русский кораблик немецкие броненосцы, а если успел, то почему не дал радиограммы? Отправленные в погоню миноносцы вернулись ни с чем, и германский адмирал, у которого потихоньку стало зарождаться нехорошее предчувствие, распорядился передать второму отряду, чтобы тот шел с ним на соединение.    

Все еще могло закончится хорошо, если бы принц Генрих повел свои корабли навстречу. Но он решил остаться в районе, где переждал ночь, в надежде на то, что русские все же выйдут в море, угодив в германские клещи: они и угодили, вызвав нешуточное ликование офицеров на мостике "Блюхера". Но краткий миг энтузиазма сменился легким шоком и мрачной решимостью "не посрамить", когда выяснилось, что "Эльзасу и "Брауншвейгу" придется иметь дело с четырьмя русскими броненосцами, а "Блюхер" не сможет поддержать своих, поскольку прямо на флагмана принца Генриха на всех парах накатывался ни в чем не уступающий ему "Рюрик".

Каменное лицо главнокомандующего, конечно, ничем не выдавало лихорадочную карусель ледяной ярости и жгущих душу сожалений. Будь здесь три броненосца второго германского отряда, принц Генрих не задумываясь сразился бы с фон Эссеном, но сейчас? Когда русские имеют, почитай, едва ли не двойное превосходство в силах?

Увы, все богатство тактических возможностей сводилось к дилемме - бежать, либо вступать в бой, в надежде продержаться до подхода второго отряда. Тогда силы эскадр уравняются... если, к тому времени, русские не разорвут первый отряд в клочья. Весь план Генриха сводился к тому, что русские не рискнут отправить в море свою единственную боеспособную линейную бригаду в полном составе, а со всем остальным немцы могли разобраться, но фон Эссен рискнул, и выиграл.

Отступать? Возможно, Генрих и смог бы оторваться от русской эскадры, но что тогда помешает фон Эссену атаковать второй отряд и уничтожить его? Нет, бегство - не выход. Остается сражаться, уповая на то, что подмога придет вовремя.

Приказав "Лотрингену", "Пронесену" и "Гессену" полным ходом идти на соединение, принц Генрих развернул свои броненосцы в линию баталии. Медленно развернулись к неприятелю башни, вздымая орудия на максимальное возвышение, и замерли в преддверии первого выстрела. Германский главнокомандующий приготовился к худшему.

- Ну, давай еще по маленькой... Скажу тебе, Николай - толковый был у немцев командир.  Встретил нас всем бортом, на предельной дальности. Не страшно, конечно, но нервы пощекотал, да и как не страшно? Пока мы с ним сближались до 60 кабельтов, умудрился-таки дважды залепить "Первозванному". Это на сходящихся-то курсах, на скорости 15, а то и все 16 узлов что у него, что у нас! Ну, потом мы легли на параллельный, и началась полька-бабочка...

 К тому времени, как русские, с легкостью парировав попытку выйти им в голову на "кроссинг Т", легли на параллельный курс, принцу Генриху оставалось продержаться всего каких-то полчаса, хотя он об этом ещ