КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 471189 томов
Объем библиотеки - 689 Гб.
Всего авторов - 219759
Пользователей - 102129

Впечатления

vovik86 про Weirdlock: Последний император (Альтернативная история)

Идея неплохая, но само написание текста портит все впечатление. Осилил четверть "книги", дальше перелистывал.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Олег про Матрос: Поход в магазин (Старинная литература)

...лять! Что это?!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Самылов: Империя Превыше Всего (Боевая фантастика)

интересно... жду продолжение

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
медвежонок про Дорнбург: Борьба на юге (СИ) (Альтернативная история)

Милый, слегка заунывный вестерн про гражданскую войну. Афтор не любит украинцев, они не боролись за свободу россиян. Его герой тоже не борется, предпочитает взять ростовский банк чисто под шумок с подельниками калмыками, так как честных россиян в Ростове не нашлось. Печалька.
Продолжения пролистаю.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
vovih1 про Шу: Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (Боевик)

огрызок, автор еще не закончил книгу

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Colourban про серию Малахольный экстрасенс

Цикл завершён.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Витовт про Малов: Смерть притаилась в зарослях. Очерки экзотических охот (Природа и животные)

Спасибо большое за прекрасную книгу. Отлично!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

«Если», 2009 № 10 (fb2)

- «Если», 2009 № 10 (а.с. Журнал «Если» -200) (и.с. Если, 2009-10) 1.23 Мб, 345с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Генри Лайон Олди - Евгений Юрьевич Лукин - Олег Игоревич Дивов - Марина и Сергей Дяченко - Сергей Васильевич Лукьяненко

Настройки текста:



Проза

Эдуард Геворкян ЧУЖИЕ ДОЛГИ

1.

В хорошую погоду выхожу с работы пораньше, не дожидаясь сменщика. Домой иду пешком. Игарка – город небольшой, сто тысяч жителей – для наших мест звучит внушительно, но я-то помню, какие они, настоящие города… Огромные, чистые, все сверкает, несется и жужжит. Всякой твари там дышится легко, живется уютно и проблем никаких, если не ищет приключений, не нарушает порядок и движется в общем спокойном ритме. У кого-то мозги заклинивает от этих ритмов, и с каждым днем им все труднее держать улыбку и настраиваться на позитив. Легко могут сорваться и пойти вразнос. Тем, кто окажется рядом, жестоко не повезет. Другие без натуги улыбаются везде – на улице, в квартире, во сне и в клозете. Мозги у них шустрые, нацеленные только на успех. Осторожные по ступенькам вверх лезут медленно, с оглядкой, а кто борзеет, коллеги улыбчивые по мозгам так дают, что извилины еле успеют ногам скомандовать – ходу, и быстро! Как говорит мой сменщик Дима, цивилизованное общество любит свободу, но вольности не терпит.

Погода в наших краях сложная. В ритм заполярной смены дня и ночи войти легко, но когда задует «басмач» – сиди тихо. Кто и почему назвал так южный ветер, не знаю, в Сетях не нашел. Можно поспрошать старожилов, но какие здесь старожилы?! Самый старый чел из знакомых – дядя Костя, сосед по окталу. Невысокий жилистый старичок, на первый взгляд – песок из него сыплется, а на второй – не-ет, разве что щебень или булыжники. Крепкий дед. Так он в городе всего три года живет, с сыном Серегой и внуком. Когда они вписывались в нашу площадку, Нинка из блока напротив поначалу косилась на них. Потом перестала, когда Серега настроил нам левые каналы.

Серега – мужик неплохой, молчаливый немного. Он с Нинкой сейчас плотно шлифы трет. И парень у него, Дениска, тоже ничего, не лезет во все дыры, не пристает с вопросами.

Для детей нашего октала внутренний дворик, огражденный блоками, составленными восьмиконечной звездой, само собой, маловат. Вот они по крышам и бегают, прыгая с одного на другой или перебегая по доскам. Играть где-то надо. Вне двора – там детишки всякие шляются, да не поодиночке, а ротами. Все время делят территорию, и когда рота на роту идет, лучше держаться подальше. И наши никуда не денутся, когда подрастут и двор им станет тесен.

На спутниковой карте октал – забетонированная пустошь, а на ней восьмиконечные звезды, словно серые снежинки на сером фоне, которые видны только из-за теней. Или колеса – если приглядеться к тонким, как нити, оградам между блоками по внешнему контуру.

Кто и когда короба пять на пятнадцать решил приспособить для новоселенцев – тоже нет информации. Поговаривали, что очень давно здесь держали китайцев на принудиловке. Верится с трудом. Поставить блоки стена к стене рядами, да еще в несколько этажей, и вся забота – выпускай утром на работы, а вечером загоняй на лежку. Как в старом фильме о побоище в таком изоляте, о разборках местных и китайцев.

Кстати, в октаде китайцев по пальцем сосчитать, а в нашей звезде и одного хватит. Лет двадцать назад их было в городе тысяч пятьдесят, а то и больше. Почти все куда-то дружно отвалили. Кажется, в Африку. Осталось немного работяг. Ну и смотрящих за хозяйством триады.

Судоремонтный и все лесопилки под ними, торговые площади тоже, да и с вольным городом Норильском у них большие связи. Но лучше ими не интересоваться – ни делами, ни деловыми китайцами. Целее будешь.

Дня не проходит, чтобы в разговоре кто-нибудь в сердцах не обругал свою конуру. На приличный домик или даже на квартиру в чистом районе надо копить лет десять-двадцать. Взять кредит? В наших краях слабоумных нет, а если и найдется, кто же такому денег даст? Мне-то по карману жилье получше, а то и квартира, но в центре слишком много внимательных глаз, там крутятся слишком большие деньги и ходят слишком серьезные люди. С моими левыми приработками пока лучше быть от них подальше. Идти сразу на большой хапок – не мое, лучше иметь не постоянный, но верный навар. Можно, конечно, нарваться во время ходки, но кому риск поперек горла, у того север поперек жизни.

Словом, в блоках тоже нормально. Одинокие снимают его на двоих, а семейным в самый раз, если семья не такая большая, как у Ашотика. У Петровых, что справа, дочка. Она с внуком дяди Кости вместе в школу ходит. Один из блоков пустовал, мы хотели его под склад приспособить, но нам не разрешили и опечатали его. Печать, разумеется, загадочно исчезла, и блок сейчас забит старым хламом. Даже крышу блока заняли большие ящики, в которых Ашотик собирался выращивать арбузы. А дядя Костя как-то притащил с судоремонтного обрезки труб и соорудил детям качели. Когда погода сходила с ума, скрип качелей проходил сквозь любые стены. Смазывай шарниры, не смазывай, даже сквозь гром слышно. Хитрый Ашотик привинтил к ним скобы, и при первых же сигналах погодного оповещения тот, кто в это время был ближе, фиксировал качели железным прутом.

Детям они быстро надоели. Роторщик Николай, вернувшись после вахты, хотел это дело раскурочить, но Серега присмотрелся к конструкции, подвигал туда-сюда сиденье из труб, на небо поглядел, насвистывая что-то. Попросил Ашотика сдвинуть немнрго скобы и зафиксировать так, чтобы линия, идущая через верхнюю перекладину и центр сиденья, показывала бы во-он туда…

Не знаю, где он успел раздобыть декодер, но к вечеру у нас была спутниковая антенна, которую никакой коммунальщик за антенну не признает. Заодно и не скрипит. Все, кто хотел, подключились к леваку каналов на триста или больше, кто же их считает, если платить не надо. Левак – святое дело. И вот почти два года у нас есть чем убить время долгой зимней мерзью, когда морозов настоящих нет, а ветер сырой все равно к кишкам подбирается. Дети, я заметил, c интересом смотрят обучающие каналы. Это понятно: в школе у них унылая бесплатная обязаловка из общедоступной Сети.

Жители в нашей звезде подобрались приличные, буйных нет. Когда начинается непогода – мое место на метеостанции. Я должен следить, чтобы системы оповещения работали в любом режиме. Иными словами, если вырубилось питание и аварийное тоже полетело, вручную выставить на табло красный баннер. Включить вопилку, работающую на сжатом воздухе. А когда в баллоне кончается воздух, вручную крутить сирену для тех, у кого коммуникатор не работает. И еще связаться с каждой роторной бригадой для подтверждения приема сигнала. Сирена – отдельная песня, даже, я бы сказал, поэма. Литая, тяжелая, ей как минимум лет двести. Исторический музей с удовольствием забрал бы ее у нас, но кто отдаст. Был в городе музей, посвященный вечной мерзлоте, да сам стал историей, когда в начале прошлого века все начало таять и плыть. Говорили, будто именно эту сирену использовали для сигнала тревоги, предупреждая о налете речных бандитов в неспокойные семидесятые. Мелькнула однажды мыслишка списать ее как испорченную и толкнуть одному любителю старины, но в маркетсетях ничего о ней я не нашел, поэтому цену не знаю. А лучше не продать и жалеть, чем продешевить и пожалеть. В общедоступных базах по Игарке тех лет мало информации, все больше о битве за Курилы 2074 года и еще о том, как Западное Объединение Государств навязало Восточному Альянсу всемирный пакт о ресурсах. Променяли свободу за пайку, как сказал Дима.

Помещение метеостанции – каморка на верхнем этаже самого высокого здания, которое одни называют городской управой, другие – магистратурой, третьи – мэрией. Над зданием два больших экрана. Один – из нормальной пленки, по нему крутят рекламу. Другой – тоже панель, вернее, щит, составленный из длинных створок треугольного сечения. На сторонах призм размещены три картинки, и когда створки одновременно вращаются, то поочередно их видишь. В обычные дни, правда, всего две картинки, на одной изображен городской герб, на второй – портрет городского головы. Привод, вращающий эти призмы, находится над моей головой, в бетонном коробе. Короб уходит вверх, сквозь потолок, и выпирает из крыши метров на пять такой башенкой, на которой держится мачта с экранами. Во время большой непогоды сильный ветер давит на конструкцию, и короб начинает скрипеть. Когда-нибудь его вырвет из перекрытия и унесет к чертям.

В коробе есть технологические ниши, прикрытые стальными шторками. Есть где припрятать кое-какие хорошо и компактно упакованные товары. Тем более что ключ-карта у меня имеется. Сейчас там пусто. Вчера вечером на городской ленте частных объявлений опять появились слова: «Буксы горят» – сигнал не делать лишних движений и временно тормознуть все ходки. Товара нет, и неизвестно, когда будет. Я как-то посмотрел в Сети, что такое «букса», узнал, что песок в буксы сыпать нельзя, но не понял, какое отношение старинный рельсовый транспорт имеет к моим маленьким деловым операциям.

При желании можно через второй люк выбраться на крышу, но кто в здравом уме туда полезет? Ограждения никакого, сильный порыв ветра – и, как говорит Дима, редкая тушка долетит до середины Енисея.

Для профилактических работ есть другой выход на крышу к площадке с перильцами. Прежде чем крутить сирену, я должен открыть люк, подняться по выдвижной лесенке и вручную специальным шкворнем выставить третью картинку, которая и не картина вовсе, а просто красный квадрат. Каждое новое начальство собирается демонтировать старое железо, но половина ветряков всегда на ремонте, на аккумуляторной станции маховики не меняли уже лет пять, а бюджет к тому моменту, когда просочится сквозь нужных людей, превратится в ручеек. В итоге латают только самое необходимое железо, без которого никак. Это я точно знаю, потому что мой сменщик Дима подрабатывает в ремонтной мастерской.

Если горожане узнают, как часто приходится чинить вакуум-насосы, сколько маховиков ставят на профилактику и на каком износе работают оставшиеся, – все генераторы раскупят. Лучше не знать, спокойнее будет. Да и горючку всю труба забирает, себе дороже левый соляр добывать. Раньше умельцы на врезке подрабатывали. Сейчас туруханский участок трубы держат такие серьезные люди, что никто даже не знает, кто они. Если поймают кого на врезке, тут же в горючке и утопят.

За работу свою я держусь. Место не хлебное, и надо еще приглядывать за пожарной сигнализацией. Но и не пыльное. До сезона погодных взбрыков ходи себе через день, а то и через два. Договоришься с Димой о подмене и на недельку куда-нибудь махнешь по реке, как бы рыбки половить. Да и люди здесь на этажах трутся влиятельные. Одно слово услышишь, другое – вот и есть о чем подумать, прикинуть, какие новые расклады ожидаются в управе и нельзя ли, например, под шумок занять подсобку электриков. Пару раз возникал у меня соблазн быстрое дельце провернуть с теми, кто информацию в деньги оборачивает, но это не риск, а глупость – языки здесь очень быстро укорачивают.

На остальных шестнадцати сосредоточены городское управление, полиция, суд, тюрьма в подвале и налоговое ведомство. Характерно для наших мест – одни и те же люди поочередно крутятся то там, то здесь, а некоторые и не вылезают из своих кабинетов, пока не сменится власть. Или, попросту говоря, до тех пор, пока представители самых жирных корпораций и влиятельных группировок не зажрутся и не забудут, чья рука их кормит. Тогда, как полагается, выборы, немного стрельбы и народные гуляния после выборов. Придешь на работу, а в лифты и не влезешь, особенно в грузовые – выкидывают прямо с мебелью. Новое начальство начинает новую жизнь с новой обстановки. На здоровье, за все платят те же самые корпорации и группировки. К тому же у меня есть карта от пожарного подъемника, лифтами не пользуюсь. В хорошую погоду, естественно.

Дима, с которым мы вместе снимаем блок, как-то пытался объяснить хитрый расклад сил, которые позволяют Игарке и большой территории вокруг оставаться как бы нейтральной зоной между вольными городами и Восточным Альянсом. Но я пропустил его слова мимо ушей. Мы тогда сидели за сколоченным из дюймовых досок столом, рядом с качелями, и я пытался отыграть у Сереги дюжину пива. Дима хоть и китаец, но в маджонг не режется принципиально, хотя любит смотреть, как играют. Наверное, когда-то крупно продул. По-русски говорит лучше всех нас. Дядя Саша как-то поинтересовался, откуда у него московский выговор, но Дима лишь махнул рукой. Может, его занесло сюда из столицы Альянса, подумал тогда я, отвлекся, и в итоге мне пришлось идти за второй дюжиной. Посидели хорошо: Нинка вынесла рыбки вяленой, тут и Ашотик объявился, притащил хитро сушеного мяса с неприличным названием. Дима снова завелся на политику. Пивом не пои, дай потрепаться о правах и притеснениях. Ему хором велели заткнуться. А дядя Саша сказал, что он, наверное, вместе с языком подцепил всяких идей: гипноканалы – адский продукт, невесть чем мозги шпигуют. Точно, согласилась Нинка, когда она пыталась китайский выучить, не могла сыр есть и от молока HQC воротила, а вот насчет притеснений ничего ей в голову не приходило ни на каком языке.

Потом Ашотик в двух словах разложил: у кого больше власти, у того и больше прав. На свободных территориях вещи запросто называешь своими именами, не опасаясь, что обиженные начальники обложат тебя со всех сторон лоерами, так как лоеров нет. И можно не ждать неприятностей от ювенильной полиции, если твое дитя вдруг криво пукнет.

– Будь моя воля, всех начальничков спустил бы вниз по Енисею в гробах, – добавил он. – И юпов за ними.

– Среди них попадаются, наверное, хорошие люди, – задумалась Нина.

– А хороших людей, – добродушно ответил Ашотик, – в хороших фобах.

2.

Датчик движения опять барахлит, в прихожей темно. На самом деле прихожая – это полутораметровой ширины коридор, идущий из конца в конец блока. Два мужика, напившись пива, с трудом разойдутся, если одному в санузел, а другой возвращается оттуда. Моя комната – первая, и поэтому слабой мути от армированногсиоконца хватало, чтобы не споткнуться о пустые коробки из-под пива, в которых я держу одноразовую посуду. Ну, а в сканер я попаду с закрытыми глазами – палец дырку не пропустит.

Когда ставили жилблоки, выходов во дворик не имелось. Народ у нас шустрый, с ходу пробили лазы в пенобетоне, а там и двери появились. Кто соорудил небольшое крылечко, кому хватило и приступка. Но можно увидеть и глухие стены – сразу ясно, что блок или не заселяли, или там с давних пор живут угрюмые люди, неуверенные, что завтрашний день встретят на том же месте. Но вот, к примеру, я тоже не знаю, где встречу. Разве это повод зарываться в берлогу?

В клинья между блоками кто хлам свалит, а кто парничок поставит. Что там у него растет – никого не касается. С внешней стороны между торцами наварены прутья, а поверх сетка из нержавейки, не сунешься. К нам и не суются. Ворья здесь не любят, если поймают – прибьют, да так, что и в тюремные подвалы сажать будет некого. Могут и в реку скинуть.


Разогревать ничего не стал, по дороге перекусил у Нинки в «Чифане». У нее появилась новенькая девица на раздаче. Свеженькая, глазки блестят, недавно, значит, в городе. Подмигнешь – сразу начинает попкой вертеть. Налитой такой попкой, я бы даже сказал – задорной. Нинка пару раз глянула косо на меня, но даже не хмыкнула. Все правильно, я же молчу, как она с Серегой шлифует. Что было, то прошло, погуляли в свое время и забыли.

Достал из холодильной панели банку темного пива. Надувной диван слабо скрипнул, когда я упал на него и вытянул ноги. Сейчас пойдет новая серия «Принца Датского». Край пленки слегка отстал от стены, но мне лень вставать. Потом приклею. Надо купить рулон приличной пленки, у моей краски заметно сели, яркость никакая. Работает и ладно, осталась от прежнего жильца. Помню, в детстве у третьих или четвертых приемных родителей все стены были оклеены пленкой. У родителей мозги задвинулись на образовательных каналах, и мне покоя не давали, натаскивая с прицелом на школу для управленческой элиты.

Точно, четвертые. Мы жили в Лионе, в богатом старом доме с прислугой. Меня, десятилетнего оболтуса, тошнило от учебных программ, и я быстро наловчился перенастраивать декодер на развлекуху. Но эти гниды, оказывается, поставили в комнате точки наблюдения и поймали меня как раз в момент, когда я, раскрыв рот, смотрел закрытый немецкий канал. Пока дворецкий и повар крепко держали за руки и голову, добрые мадам и месье натирали мне рот и глаза мылом для вразумления. До сих пор, когда вспоминаю, глаза щиплет от досады. Ну, а я позаимствовал из школьной лаборатории масляной кислоты и плеснул им в спальню; Сейчас-то понимаю, что хорошее образование не помешало бы, но тогда я глупо радовался переводу в другую семью. Там за меня взялись всерьез, я немного подтянулся. На мои шалости смотрели сквозь пальцы и не наказали, даже когда застукали в кровати служанки.

Вскоре тесты показали, что мои инвестиционные индексы резко пошли вниз. Способностей никаких. Языки быстро усваиваю, но кого ими удивишь?! Нашел подходящий гипноканал – и через месяц лопочешь на любом. Да еще вворачивая такие обороты, которых не помнят и местные. Не используешь – забудется еще быстрее. Если же начал общаться, то скоро все вбитые в мозги слова и выражения сами собой выскакивают, словно всю жизнь провел среди местных. Какие-то шутки вылезают, цитатки из книг, которых не читал… А когда языки накладываются, то есть новый освоил, а старый еще не забыл, вообще потеха – брякнешь невпопад, а тебе и говорят: это из Мольера, это из Унамуно, молодец, мальчик, классику знаешь, уместно цитируешь.

Дело кончилось распределением по очередникам средних разрядов. Я оказался на юге Испании, прожил несколько лет в Кордобе. Веселая семейка обеспеченных инвалидов особо меня не тиранила. У них, кстати, я подучил язык жестов. После землетрясения девяносто второго года начались пиренейские беспорядки. Семейство Кинтано разорилось. Меня должны были распределить в новую семью. Но уже в глазах рябило от чехарды родителей, которые менялись, как на карусели. И я сбежал от юпов по пути в местное отделение «Счастливого детства». Неожиданно для себя просто взял и вышел из кабины подвески, когда двери начали закрываться, а сопровождающие пристегнулись. Перешел на встречную линию, вскочил в первую попавшуюся кабину, проехал немного и еще раз поменял маршрут. В спокойные времена поймали бы через час, а то и быстрее. Но в городах все еще пошаливали, регулярные службы неохотно отвлекались от дел, а выглядел я старше своих лет. И еще удачно стянул куртку работника коммунального контроля, так что на меня никто не обращал внимания. Пару раз прикидывался глухонемым.

Добрался до Барселоны, там примкнул к компании русских байкеров. Три месяца гоняли по европейским городам, язык выучил без всяких программ, жил не тужил, пока не попал в облаву под Прагой. Мне как раз исполнилось шестнадцать – сразу чип в плечо, и на общественные работы с принудительной учебой. Работы непотные, со временем я даже продвинулся в управляющие среднего звена – такая уютная ямка, в которой трепыхаются молодые честолюбцы, не прошедшие перинатальных тестов, или вроде меня, не оправдавшие инвестиционных ожиданий. Лет через двадцать есть шанс выбиться в статусные разряды, чтобы к старости заработать право на усыновление дотационно перспективного ребенка, если своего не завел и, конечно, если твой тебе же по карману. Иначе отберут.

Размеренная жизнь быстро утомила. Хватило трех лет тупой карьеры среди тупых карьеристов, чтобы во мне начали бродить опасные мысли о поджогах, взрывах и записи в клуб молодых политиков. И когда на сервисную станцию, которую я инспектировал на предмет энергосбережения, въехали байкеры, все прелести ухоженного быта мгновенно поблекли. Пока им меняли батареи, я подошел к вожаку и спросил, не слышал ли он, где в последний раз видели Диких охотников? Вожак вытаращился на мой офисный костюмчик, словно увидел воплощение своих детских кошмаров, помотал головой и позвал кого-то.

Через мгновение моя голова оказалась между могучими сиськами Клавы. Клавы, с которой руль о руль немало намотал по дорогам и дамбам, распугивая мирных горожан свистом моторов. У нее была кличка Огнемет, и характер такой же. После того, как я перевел дыхание от ее объятий, Клава рассказала, что Охотники разделились на две группы. Одна ушла на север, к Голландскому морю, по слухам, там начали всплывать дома, есть на что посмотреть. А куда ушла другая – не знает. Сама отстала из-за аварии, подлечилась и примкнула к Викингам. Однако здесь становится тесно, ребята хорошие, но скучные, без огонька, и она подумывает, не рвануть ли далеко на восток, а оттуда еще дальше, на север? Слово за слово, и через час я спустил все свои сбережения на мощный трехкиловаттный байк с новенькими батареями, через два – расчиповался у знакомого санитара. А через три дня мы проскочили таможенный кордон Западного Объединения и, как сказала Клава, вырвались на оперативный простор.

Полгода вместе накручивали по дорогам Альянса. Состыковались с какой-то вялой группой экобайкеров, быстро их разогнали. Когда перебрались за Урал, успели надоесть друг другу. Расстались легко и весело: у Клавы появился богатый жених, я же примкнул к новой группе. Погулять на свадьбе не удалось, молодожен Гриша оказался из серьезных, и мне намекнули, что вой моторов, звон колес и шипастые куртки должны уйти в прошлое вместе со мной. Причем я – быстрее. В романтическом сериале Клава догнала бы меня на сверкающем байке. Но романтиков видел только на пленке. И даже придуманных не любил – каждый романтик норовит переделать мир по-своему, и чтобы я в нем знал свое место, вкалывая добровольно и с песнями во имя его, романтика, идеалов.

По Альянсу мотал вдоль и поперек, много чего повидал. Потихоньку собрал свою группу, небольшую, но авторитетную. Крупно пошалили под Тамбовом, пришлось бросать машины – и тихим ходом в разные стороны. Ребята неплохие, девчата еще лучше, жаль было разбегаться. По крайней мере, я научил их, как свободу любить.

Подался в Красноярск, неплохо устроился, оброс связями, почистил язык – некоторые партнеры странно реагировали на словечки, подхваченные у байкеров. К этому времени я по-русски говорил, как на родном. Родной же венгерский забыл начисто, да oсo6o и не помнил: кажется, в три или четыре года меня забрали от биопредков, а учить заново нет повода. Подумывал о своем деле, но тут в городе начали прижимать нечипованных. Перестал думать о деле и рванул в сторону вольных городов. Под новый, две тысячи сотый год добрался до Игарки. Решил осмотреться, подкопить деньжат и двинуть дальше. Но как-то пролетели шесть лет, и ничего.

Под воспоминания я задремал, а когда открыл глаза, Гамлет, бодро орудуя стальными манипуляторами, разделывал очередного злобного биомеха. Человечество спасено в который раз. Продолжение завтра в то же время. Жаль, джойстик куда-то завалился, а то попробовал бы вытащить боковик, в котором побеждает биомех.

В городе сейчас делать нечего, все веселые заведения откроются часа через два. Походил по каналам, ничего интересного не нашел, остановился на рёлаксе и снова чуть не задремал под тихое шуршание зеленой травы на склоне горы и бренчание струн. Но тут и за стеной легонько зашуршало, словно у Димы комната превратилась в склон зеленой горы, потом раздались звуки, как будто двигают столик. Привел в гости подружку… Я глянул на часы – какая, к черту, подружка, ему давно пора быть на работе.

Не поднимаясь с места, я стукнул кулаком в стену и крикнул:

– Сосед, смену проспал?

Тишина. Вроде дверь щелкнула в прихожей. Кто же такой смелый днем по окталам промышляет? Я сдернул с крючка у двери шокер, отодвинул панель и высунулся в коридор. Дверной датчик сработал, свет горит. Никого. Если и был гость непрошеный, то либо сбежал, либо у Димы затаился. На всякий случай подошел к его двери, подергал. Заперто. Вернулся к себе и на пороге комнаты выключился. А когда включился, то обнаружил, что лежу ногами в прихожей, а головой упираюсь в холодильную панель. Причем голова на своем месте, руки-ноги тоже. Ничего не болит, только легкое изумление – как я здесь оказался и кто меня так ловко уделал? Шокер по-прежнему в кулаке. Сам себя нечаянно оприходовал?

Поднявшись, осмотрелся. Вроде все на месте, да ничего особо ценного на виду нет, все нычки в надежных местах. Запер дверь, сел на диван и минуту шевелил мозговой мышцей. Самое вероятное, решил в конце концов, кто-то влез к Диме, а когда я шумнул, ворюга затаился в сортире и оттуда достал меня сонником.

Полез за пивом, чтобы эта мысль легче усвоилась, тут бибикнул вызов, и сквозь траву на пленке проявилась усатая физиономия дяди Миши, с которым вчера лаялись из-за старых детекторов дыма на этаже, где располагались полицейские службы. Веселый старик Майкл Гибсон. Пару раз меня выручал, когда я, пивка перебрав, немного дебоширил в игровых залах. Но когда дело касалось хозяйственных вопросов, такого ловчилу я еще не видел. Майор в полицейском управлении, занимается техобеспечением. Проворачивая с ним мелкие делишки со списанным оборудованием, надо держать ушки на макушки, а то еще должен ему останешься. Я включил связь.

– Ты ведь живешь на Гравийке, октал четырнадцать, блок три? – Ну, живу пока. Будто сам не знаешь.

– Твой сосед – Ди Мадоу?

– Живет такой.

– Уже нет, – сказал дядя Миша.

– В смысле? – не понял я.

– Приезжай на опознание, Иштван, – он вздохнул и пошевелил седыми усами. – Хотя там и опознавать нечего…

3.

Следующий день развалился на лохматые куски.

Вот мы с дядей Мишей и его напарником поехали опечатывать комнату. Машину оставили подальше от ворот, и пока шли к нашему окталу по зигзагам бетонных плит, я чувствовал себя неуютно под косыми взглядами встречных – люди в форменных фуражках здесь появляются очень редко, как правило, ночью, в свете прожекторов, с мощной воздушной поддержкой и под зычные команды из мегафонов.

Я хотел рассказать о том, что кто-то вроде здесь ковырялся, но передумал – все было цело, чисто, прибрано и лежало на своих местах. Диван и кресло сдуты и аккуратно сложены, и даже на печном диске ни пятнышка пригоревшего жира. Дима хоть и ругал мировой порядок, персонального хаоса не терпел. Пару раз и меня пытался приучить, ненавязчиво намекая, что куртке лучше висеть в нише для одежды, а мусор хорошо бы сразу в утилизатор, а не копить в прихожей, а я ненавязчиво посылал его на один веселый иероглиф. Он не обижался.

Вот трудный разговор с мелким начальником из управы, которому все до одного места, и сдохни на его глазах полгорода, все так же будет раскачиваться в кресле и нудеть насчет того, что годовой бюджет прописан, вот и крутись как знаешь, хочешь – сам тяни за двоих, но больше чем на треть прибавки не рассчитывай, хочешь – ищи нового сменщика, но такого, чтобы не лез в вакуум-камеры, потому как теперь за раскуроченный маховик и спросить не с кого.

Вот я досиживаю вторую смену и пытаюсь, выбросить из головы увиденное на аккумуляторной станции. Длинное здание без окон, уходящие в полутьму камеры маховиков. Набирающие энергию, отдающие энергию и неработающие. Над ними гудят трансформаторные конусы, тянутся трубы, время от времени где-то начинает выть один из множества насосов, обеспечивающих вакуум. Мастер ремонтной бригады каждое второе слово перемежал связками, отвечал на вопросы невнятно. Выяснили, что Диму втянуло в камеру, внешняя обмотка ленточного маховика лопнула и концами изрубила, словно блендером, в розово-серый фарш. Это я и сам видел, и еще карточку пропуска, которая отлетела к потолку и прилипла к свисающим мясным фестонам. По ней и опознали. Эх…

В конце дня собрались во дворике, детей разогнали по блокам, каждый принес, что смог, – помянуть. Пришли Ашотик с женой, Нинка, Серега с отцом и дядя Саша, пришли Петровы. Не было Николая, да его мы неделями не видим, он работает на роторных болотоходах, добывает из вечной мерзлоты горючий лед, вахты у него длинные.

Пить я умею. Но все эти события меня немного взвинтили, иначе бы не болтанул насчет незваного гостя. Ашотик тут же спросил, не связаны ли они между собой? Когда точно меня оглушили и во сколько произошел несчастный случай на станции?

– В камерах проверили освещение? Есть такие лампы, дают стробоскопический эффект, – сказал Ашотик. – Я видел фильм…

– Какой к черту эффект, – завелся я, но дядя Костя дернул меня за рукав.

– Ты, Ваня, не горячись, Ашотик дело говорит. Я тоже видел этот фильм. Поменяли лампы на мигающие – и полосы на маховике будто застывают, понял? Чел полез в камеру, думал, не работает, его и размазало.

Они вдвоем стали выпытывать, какие там люки, кто рядом находился, – то есть как это не люки, а поворотные шлюзы, а какая там сигнализация, – то есть как это хреновая сигнализация… Но тут Нинка вмешалась.

– Нашли время в дюдики играть, – сказал она. – Лучше подумайте, кто его хоронить будет и где.

Все замолчали, а она посмотрела на дядю Сашу.

– Александр Максимович, его отпеть надо. Он хоть и китаец, а православный, я крестик у него видела. И еще он ездил в Потапово на исповедь.

«Ты-то откуда знаешь?» – чуть не спросил я, но вовремя прикусил язык. Серега косо глянул на нее, но тоже смолчал.

– Отпеть надо, – вздохнул дядя Саша. – Но я не могу. Было мне прещение, и ныне извергнут из сана.

Случись это в другое время, разговор пошел бы в сторону – прошлое каждого из нас не для чужих ушей и глаз. Но все перекрутилось, непонятная смерть Димы выбила из колеи, да и выпили основательно. Слово за слово, дядя Саша и рассказал, как служил в приходе под Тамбовом и как пришлая шпана стала разорять храмы, а вскоре и вовсе распоясалась, начала разбойничать. Как-то вернулся он с всенощной, а вместо дома одни головешки. Вся семья сгорела. Выяснил он, кто злодейство учинил, скрутил всех поодиночке и властям сдал. Но по закону ничего им не вышло, отмазались вчистую, а потом еще и над ним издевались. Не выдержал, взял грех на душу и топором свое правосудие свершил. Отсидел на карантине, вышел до срока за примерное поведение, расчиповался и бродил по миру, пока не нашел приют среди добрых людей. Дядя Костя помог ему устроиться на судоремонтный, и с тех пор он здесь коротает свой век.

Нинка пустила слезу, жена Ашотика тоже пригорюнилась. Петровы молча переглянулись, потом поднялись. Им рано утром выходить, пояснил Петров, на рыбзаводе опять сдвинули часы работы.

Тут и дядя Саша встал со скамейки, покачнулся, ухватился за плечо дяди Кости и велел не предаваться унынию.

– Все в Божьей воле! – ткнул он пальцем вверх и попал в перекладину качелей. – А я спать пойду.

Дядя Костя тоже принял немало, но держался крепче. Поддерживая друга, он проводил его до блока, постоял, сделал пару шагов в нашу сторону, передумал и ушел к себе. Мы еще немного посидели, Ашотик на своем начал что-то выговаривать жене, та огрызнулась, и еще долго из-за двери раздавались их громкие голоса. А потом и Нинка поднялась. Глянула на Серегу. Тот смотрел в сторону. Вздохнула и, ничего не сказав, ушла.

Ну ладно, помирятся. Серега – мужик нормальный, хоть и молчун. Лишнего не скажет, не в свои дела не полезет. Ага!..

– Как у тебя с работой? – спросил я. Он почесал мочку уха.

– Нормально, да?

– Вроде того.

– Димы нет, мне теперь сменщик нужен. Срочно. Место хорошее. Серега поставил стакан.

– Утром поговорим.

– Чего же утром? – язык у меня стал немного заплетаться. – Давай сейчас!

Серега мягко намекнул, что дела лучше обсуждать на трезвую голову. Мне показалось, что он на меня обиделся, и я долго рассказывал ему, какой он хороший человек и какая у него замечательная семья, а он долго убеждал меня идти спать и в итоге, наверное, убедил, потому что утром я проснулся на своем диване. Во сне я гонял на верном байке по узким доскам на крышах блоков, уходил от погони, но не мог оторваться – блоки тянулись до горизонта, движок шумел все громче и громче…

Разлепив глаза, обнаружил, что таймер включил новостной канал, а там репортаж о прорыве дамбы под Хьюстоном – вода гудела, как байк на горной дороге, и эхом отдавалась в голове.

Собрав себя по частям, добрался до работы. Там у меня еще оставалось пиво, и к концу второй смены я держался бодро. А тут еще ко мне поднялся дядя Миша и принес ягодной настойки. Я уступил ему кресло, а сам пристроился на ящике со старыми огнетушителями.

Мы помянули Диму. Настойка оказалась крепкой, и меня снова повело. Дядя Миша рассказывал, как несколько лет тому назад Дима хотел устроиться на работу к ним в отдел и даже проработал несколько дней, однако не поладил с начальством, стал бороться за справедливость, плюнул и быстро уволился. Никто не успел понять, чего же он хотел.

– Но парень был толковый, – сказал дядя Миша. – Он мне кухонный утилизатор починил, лучше нового стал, до сих пор рубит все в пыль.

Я спросил, а точно ли несчастный случай? Не такой человек Дима, чтобы бестолково сунуться в работающую камеру. Или борцы за справедливость долго не живут, а?

Дядя Миша только рукой махнул.

– Бардак там. Месяца не пройдет, чтобы кого-нибудь не изувечило. Все разваливается, техника старая. На ремонт тратят столько, в пору новую станцию построить.

– Может, он начал лишние вопросы задавать по деньгам? Пошел поперек триаде…

– Упертым он был, да, но не дураком. А триаде, по-твоему, делать нечего, как свое имущество портить! Отрезали бы язык…

Он замолчал, сообразив, что сказал лишнее. Тут уже я махнул рукой – кто же не знает, кому принадлежит городское электрохозяйство!

– Откуда он к вам перебрался? – спросил дядя Миша. – По нашей базе он проходит за последние пять лет. Не рассказывал, откуда приехал, что делал? Бывает, живет человек, никого не трогает, а вдруг объявляются старые дружки, выставляют незакрытые счета, он начинает метаться, по ошибке лезет, куда не надо. Девушка у него была?

– Говорил, была в городе подруга.

– Кто такая?

– Не знаю. К себе не приводил, со мной не знакомил.

– Да-а… – протянул дядя Миша. – Все же странно получилось: утром мы на него запрос получили, а днем раз – и нет человека.

– Какой запрос?

Он задумчиво разгладил усы, посмотрел, осталось ли в бутылке.

– Теперь не имеет значения. Запрос на него пришел, об экстрадиции, – пояснил дядя Миша.

– Э-э, момент. – Тут до меня начало доходить, а когда дошло, хмель выветрился из головы, словно я и не пил. – Какая еще?.. С севера выдачи нет!

– Когда как. Запрос от очень убедительной организации. Ты мне поверь, им надо будет – нас с тобой вот прямо выдадут, в блестящей упаковке и с бантиком сверху.

– А бантик зачем? – я тупо уставился на него.

– Для красоты.

Минуту или две я переваривал слова об экстрадиции. Мое представление о вольности нашего края дало трещину, из трещины полезли кошмары – мелкие и не очень.

– Из Норильска тоже выдают? – спросил я, пытаясь улыбнуться, но, наверное, неудачно, так как дядя Миша слегка отодвинулся.

– Из Норильска не выдают, – сказал он. – У них свои порядки, они нам не чета, мы где-то посередке болтаемся. Начальство приказывает, мы исполняем. Приказывают быстро и без шума – идем и оформляем.

– Вот Диму быстро и оформили.

– Меньше болтай, целее будешь, – посоветовал дядя Миша. – Меня из-за твоего дружка обещают с работы выгнать, и весь отдел вдогонку, чтобы никому скучно не было. Перееду на старости лет к вам в окталы.

– И у нас жить можно.

– Ну да… – грустно согласился он. – Ты вот не забудь, если начнут интересоваться покойником, спрашивать, мне сразу сообщи. Или родственники, ну ты понимаешь.

Хитер дядя Миша. Сначала слезу сочувствия выжмет, а потом легонько так попросит на него поработать, клювиком подолбить. За спасибо и стакан наливки, ага.

– Столько лет никто не объявлялся, а сейчас вдруг придут наследство делить? – я покачал головой. – В чем его обвиняли, кстати?

– Не знаю, в запросе никаких подробностей. Ребята говорят, он, наверное, из этих, акционеров. Прямое действие, бум-бум. Подорвал трубу или столичного чина. А я думаю, что на самом деле он подрабатывал проводником. Потерял товар для важного пупыря или увел у пупыря нужного человека, вот его и…

– Да не был он проводником! – Я даже привстал с места, но опомнился и упал обратно.

– Ладно, мне пора, – сказал дядя Миша. – Может, и повезло ему, что успел своему китайскому богу душу отдать.

– Он христианин.

– Да? Тоже ничего. – И зашлепал по винтовой лестнице вниз, к лифтам.

А я наполнил Стакан холодной водой и вылил себе на голову. Чуть было не проговорился. Не был Дима проводником. Потому как это я проводник.

4.

Вечером Серега пригласил к себе в блок, попить чайку. Уютно у них, чисто, не то что у меня. Нинка, наверное, помогает прибираться. Я не любитель чая, но дядя Костя заварил душистую, крепкую смесь, и после пары глотков вся хмельная муть исчезла. Дед с внуком ушли в соседнюю комнату смотреть какую-то военную передачу. Сквозь тонкую перегородку было слышно, как они спорят, кто лучше уделает оборонную платформу – стратосферный истребитель или лунная баллиста.

– Днем из пятого октала человек приходил, интересовался свободной комнатой, – сказал Серега. – Спрашивал, будешь ее занимать или как?

– Времени не теряют, однако. Слушай, мы вчера договорились насчет работы?

– Ты скажи, что за работа хоть?

Пока я рассказывал, сколько положено в месяц, сколько за сверхурочные во время штормов, как подработать, подменяя в свободную минуту дежурных из комендантского этажа, которым надо сбегать домой, и про другие маленькие хитрости, он постукивал указательным пальцем по краю чашки и разглядывал в ней чаинки.

– То есть не круглосуточная? – спросил он, не поднимая глаз.

– Когда «басмач» приходит, бывает, и ночью надо посидеть на всякий случай. Но в остальное время, как договоримся. Летом вообще можно на часок-другой заскочить – и свободен. Кстати, десять процентов выдают юнионами.

– По какому курсу? – оживился Серега.

– По балансному. Один за тысячу рублей или за сто юаней.

– Нормально.

– Для кого как. Николай больше зарабатывает на болотах, но ты давно его видел? Там вахты меньше двух недель не бывают, а таять начнет, так и весь месяц. Зато у нас с приработками на стороне без проблем. Тут главное, чтоб твой ком всегда при тебе и на связи. Сделаю заодно тебе полный доступ, выведу основные датчики на домашнюю пленку. Ты меня прикроешь, я тебя. Мы с Димой, мир праху, друг дружку подменяли. Я на рыбалку иногда выезжал на два-три дня, он, бывало, на неделю исчезнет.

– Заманчиво, – пробормотал Серега. – Насчет свободного времени тоже хорошо.

– Ну, давай, прямо завтра и заходи!

В комнату вошел дядя Костя, принес чайник со свежей заваркой. Я быстро сообразил, что они эту тему уже терли и он не одобряет. Разговор у них пошел медленный, спокойный, но напряг просто висел над чашками. А когда Серега сказал, что ему невместно приносить домой меньше, чем дед с судоремонтного, я решил заканчивать чаепитие. Но дядя Костя велел не обращать внимания на семейный совет, тем более что я ему причина и у него еще будут ко мне вопросы, Я хлебнул еще чайку и повеселел. Старик намекал – чем дальше от начальства, тем спокойнее, Серега напирал на то, что у него будет больше времени заниматься сыном, а когда дядя Костя обратился ко мне, смешно двигая губами, то я улыбнулся ему, как потом сказал Серега – лучезарно, и заснул прямо на табурете. Или не заснул, потому что слышал, как старик ругает Серегу за то, что я одну заварку пил, и как зовет внука и велит принести лимон, минералку и перечный соус. Не знаю и знать не хочу, что за коктейль они намешали, но в чувство меня привели быстро.

Однако когда я спросил, где бы таким интересным чаем разжиться, дядя Костя только подмигнул. Обижаться не стал, кто знает, может, я этот чай в одну из ходок и привез.


Через неделю Серега уже спокойно мог меня подменить, хотя нужды пока не было. Он быстро усвоил все наши нехитрые обязанности, иногда приходил на час, а то и на два раньше. Дома делать нечего, пояснил он. Ну, я не против. Хоть на всю смену. Раньше, бывало, с электриками, что в другом конце нашего этажа, в маджонг или две шестерки время убиваешь. Они парни серьезные, как говорится, в нарды без костяшек играют. Вот и пришлось мне после первого знакомства доску им новую покупать, старую сломал о голову самого сурового. Познакомились ближе – оказались нормальными ребятами. Еще ближе – выяснил, дурью часто балуются. Я перестал к ним ходить и свою дверь на этаже начал запирать. Они, кажется, не заметили даже.

Серега притащил из дома раскладной лежак и пристроил его за стойкой с оборудованием. Тесновато, но уютно. В мою смену лежу на нем, слушаю музыку. Огоньки на стойке подмигивают, на всю стену большая пленка – с краю ползут сведения от метеобуев, остальную площадь занимают несколько карт. Сверху на одной ежеминутно обновляется картинка нашего края со спутника, на другой – ежечасная материка, снизу еще две: справа работает в тепловом диапазоне, а слева на опережение – показывает расчетную картинку погоды ровно на сутки вперед. Разрешение у нее, конечно, получше, чем у тех, что в Сетях, здесь каждое мелкое облачко, каждый сквозняк фиксируется и обсчитывается.

Когда на материковой появляются желтые полоски и медленно растут, закручиваясь в нашу сторону, жди через три-четыре дня «басмача». По городским каналам прогноз погоды пойдет раньше новостей, я проверю, работает ли механика, комендант примется увещевать электриков, а те огрызаться… Пока все спокойно, на карте края, если иметь доступ, при хорошем увеличении можно увидеть новые протоки, прикинуть, где обойти шиверы, а где лучше не рисковать. Дима сделал нам доступ, но сказал, что дольше трех-четырех минут в день лучше им не пользоваться и ни в коем случае не сохранять в системе масштабированную картинку. Да мне и минуты в неделю хватало найти нужное место. И сохранять ни к чему, когда можно ручным комом щелкнуть, а дома картинку вывести и хоть часами изучать.

Присматриваясь к Сереге, я прикидывал, не взять ли его в долю? Мало говорит, мало пьет, а если и выпьет, вообще молчит. От начальства держится подальше. От любого. Вот и с дядей Мишей разговора душевного у них не получилось. Старик пытался по-свойски так поговорить, но Серега сказал, что у него голова болит и он до начала смены полежит немного.

Дядя Миша немного обиделся, а когда он ушел, я намекнул сменщику, что с полицией лучше дружить. Пригодится в случае чего.

– Батя мой говорит, – сказал Сергей, – дружбы по нужде не бывает. А на всякий случай надо иметь под рукой ствол потолще.

– Прав дядя Костя, – я не стал возражать. – Но кости по-разному ложатся. А майор Гибсон вроде нормальный дед.

– Хитрый он. И не просто хитрый, а с вывертом.

– У него работа такая.

– Мы-то на него не работаем, нам выворачиваться не надо.

Правильно он все видит и дядю Мишу с ходу пробил. Но будет ли он дома держать язык за зубами? А если дяде Косте не понравится, что я сыночка втягиваю в рисковое дело? С Димой все было проще: на ходки его звать – себя не жалеть. Он мог согласиться, но при этом все мозги закантовал бы своими идеями. И неизвестно, как бы себя повел ночью, когда тихо-тихо, не дыша, ползешь на веслах мимо таможенных понтонов. Вдруг запоет во весь голос «Алеет восток…» или палить начнет во имя справедливости?

Заказов нет, спешить некуда. Когда буксы гореть перестанут, тогда и подкачу к нему с предложением. Надо будет почаще в гости заходить, дядю Костю при случае пощупать, как он к левым делам относится. Дед правильный, жизнь знает, с ним лучше не ссориться. Чаек у него тоже располагает к душевному разговору, главное, не налегать на заварку.

Но все разложилось проще. К Сереге стал забегать сын. Его школа рядом, а в столовой при управе кормят хорошо и практически даром. Начальники туда не ходят, еду к ним приносят в кабинеты молодые официантки, все, как на подбор, грудастые, есть за что подержаться.

Я сначала напрягся, когда еще и дядя Костя пришел – внука домой отвести. Но потом прикинул, что все в жилу. Войдет Серега в долю, сам будет следить, чтобы парень ненароком лишнего не увидел или, не дай бог, не испортил. Бывают всякие товары, однажды я ходил туда с мамонтовой костью, а обратно – с китайским сервизом ручной работы. Очень дорогое и хрупкое старье на любителя, причем незапрещенное, и заработал, как от трех ходок с оружейным фтором.

Сами-то жители Игарки в разговоре всегда называют его вольным городом, но кому как не проводникам знать цену этой вольности. Вверх и вниз по реке – таможенные кордоны, воздушное пространство тоже перекрыто, и любой товар, идущий хоть на Дудинку, хоть в Норильск, досматривается. Официально они и не таможенники вовсе, а наблюдатели от каких-то служб экономической безопасности Западного Объединения Государств. Чтобы недозволенные технологии или там новые огневые системы не расползлись без контроля. А поскольку грузы идут туда-сюда потоком, то всякая мелочь, бывает, неделями томится, пришвартованная к понтонам. Серьезные люди давно нашли общий язык с наблюдателями, поэтому хоть танкеры с нефтью могут перегонять… Ну, тут я приврал. Нефть на жестком мировом контроле, с ней игры плохо кончаются. А вот сжиженный газ из горючего льда пока на полный контроль не поставили.

Когда дядя Костя опять зашел за внуком, мы как раз под чаек заговорили о трубе и горючке. Я вспомнил Димины слова о том, что вольные города держат статус только из-за обслуживания трубы и за сырье, которое они поставляют.

– Прав был покойник, – вздохнул дядя Костя. – Не всякий здесь вкалывать будет, даже за длинные юнионы. Сейчас, говорят, полегче стало, а лет двадцать назад по «Закону о капле бензина» многих сильно поприжали. А кого и закопали, понял?

Покосился на Серегу, который что-то показывал Дениске на спутниковой карте, и вполголоса сказал:

– Так и не похоронили по-человечески… Нехорошо.

– Майор Гибсон говорит, там хоронить нечего. Вот я думаю, раньше Дима все о политике рассказывал, про мировые расклады, а мы не слушали его. А теперь в голову его слова лезут то об одном, то о другом.

– Бывает. Смерть – она, как кислота: одно разъест, другое останется.

Дядя Костя велел внуку собираться, но тот заупрямился. Его было не оторвать от карт, особенно от той, где медленно, еле заметно для глаза, шевелились полосы вероятного таяния мерзлоты, двигались тонкие линии прогноза затопления и медленно расползались пятна болот.

– Давай, парень, собирайся, – поторопил дядя Костя. – Тебе через неделю проект сдавать, а ты даже не начинал.

– Какая тема? – спросил Сергей.

– Ну, там про экологию, про экономию топлива, ну, чтобы бороться с перерасходом.

– Ха! – сказал я.

Вся семья дружно уставилась на меня.

– Случай вспомнил, насчет экономии. – Я махнул рукой.

Давным-давно, когда я был зачипованным офисным барбосом, ходил по разным конторам и проверял картриджи систем микроклимата – нет ли перерасхода энергии, выключают ли их в нерабочее время. Однажды во время проверки ввалился в кабинет какого-то начальника и обнаружил, что, несмотря на выходной, он так вкалывает со своей ассистенткой, аж брызги летят. Для школьного проекта точно не подойдет, хотя они выключили все, что светилось и работало. Наверное, для экономии.

– А пусть Николай расскажет, как горючий лед добывают. Ты нарисуешь схемы там, картинок добавим, на пленке красиво получится, – сказал дядя Костя. – У меня как раз завалялся где-то кусок работающей. Наклеим на лист…

Сергей ткнул пальцем в карту.

– Николай сейчас вот где-то в этих местах. И вряд ли через неделю вернется с вахты. Ругался, снова подняли норму добычи этих, клатратов метана.

Я как раз пытался вспомнить, как горючий лед называется. Николай однажды притащил кусок. Лед и лед, только грязный и какой-то мягкий, но горит здорово. Потому что в нем метан растворен. И роторы я видел, их у дяди Кости на судоремонтном латают. Огромные, словно ходячие дома-фабрики на плоских ногах, каждая нога размером с три блока, рядком уложенных. Ступни-опоры похожи на большие понтоны, в болоте не утонут. И ротор, как чертово колесо, а вместо кабин – ковши. В новостях я видел, как эти ходячие многоэтажки плюх-плюх по болоту, потом ротор начинает загребать все вокруг и внутрь закидывать. Там вроде газ выделяют и сжижают. Газ в основном идет в Норильск, к хозяевам роторов, но немного и нам перепадает.

– Не, пленку нельзя, – сказал Дениска. – Наставник говорит, никаких пленок, чтобы проект можно было потрогать. А про метан рассказывал, что из-за его выбросов начались потепление и затопление. И что оползни и болота тоже из-за него. Он раньше в экологической гвардии работал, говорит, чуть катастрофа не случилась.

– Тьфу ты, – нахмурился дядя Костя. – Они уже сюда добрались.

– Дед, он не гвардеец, его давно уволили, из-за ранения.

В шутку предложил сделать маленькую сирену. Показал нашу старушку и вовремя поймал за руку, когда он собирался крутануть ручку. Серега начал объяснять сыну, как работает система оповещения.

– Слушайте, – сказал я. – Если на пленке нельзя, сделайте вертушку, как у нас на крыше. На нее любой рисунок наклеишь. Даже три рисунка. Сам нарисуешь, – значит, своими руками сделал. Крутить лучше моторчиком или вручную – вот тебе и экономия, и экология.

Серега сразу понял, о чем я говорю, и повел сына смотреть поворотный механизм.

– На крышу только не выходите, – крикнул я им в люк.

Дед тоже полез за ними, а когда они спустились, сказал, что у него где-то завалялись профили как раз треугольного сечения. Нарежет их и принесет, а все остальное тоже подберет – свалка у них на ремонтном большая. А я пообещал завтра вечером зайти к ним, помочь. Заодно с Серегой поговорю. Пока они топтались над моей головой, я глянул на ленту частных объявлений и увидел слова «Ручник снят», что означало заказ и встречу с заказчиком.

5.

Но в тот вечер зайти к ним не удалось.

Обычно на контакт с заказчиком уходит не больше часа. Подъехал, проследил издали, как посредник берет товар, убедился, что поблизости никого подозрительного и за ним шпана не увязалась. Уходишь с площадки и через полчаса на пару секунд пересекаешься с посредником в одном из городских туалетов или прямо на улице, если товар компактный. Сложнее, когда нужно провести человека – тут на весь день мороки, пока его возят с места на место, дожидаясь ночи. Я редко берусь за вывоз. Платят очень хорошо, но если поймают… Лучше об этом не думать. Пугливый проводник много не заработает, а бесстрашный долго не живет.

Посредник уже подходил к «Чифану», а я с противоположной стороны улицы изучал карту города на переходе. На условленном месте сидит мужик, ждет. Лицо кого-то напоминает… Возможно, встречались, точно не помню, но какое-то дерьмо с ним было связано.

На всякий случай я отошел от карты и двинулся по переходу. Посредник, даже не посмотрев в мою сторону, выбросил бутылку с водой в мусоросборник, прошел мимо харчевни и скрылся за углом. Спустя минуту пискнул ком. Я не отозвался, значит, посредник выйдет на связь завтра в это же время. Теперь поинтересуемся, что за типаж.

Нинка с кем-то говорила по кому, спиной к залу. Официантка плеснула мне кофе. Оглядевшись по сторонам, я двинулся к угловому диванчику, где расположился заказчик. Крупный мужик в дорогой куртке. Явно натуральная кожа. Часто поглядывает на ком. Тоже не из дешевых. Приезжий, судя по всему, – светит дорогие вещи не в самом спокойном районе. Он глянул на меня, не обнаружил в руках бутылку с водой, снова уставился в витрину.

– Не возражаете?

В это время вечерние заведения практически пусты. У кого закончилась смена, те рассосались по домам – душ, немного передохнуть, сменить одежду и потом завалиться куда-нибудь посидеть или встряхнуться. Он снова посмотрел на меня, на этот раз внимательнее. Пожал плечами. Оценив как согласие, я развалился на диванчике и понюхал черную жижу, которую здесь называют кофе. Минуту или две он ерзал на месте, перекладывая ком из руки в руку, переводил глаза с дверей на улицу и обратно. Отодвинул пустой бокал с недопитым коктейлем и явно собрался уходить. Тут я заметил у него на шее большую родинку, похожую на гантель. И сразу вспомнил, у кого ее видел и когда.


Охранники выводили меня из банкетного зала, а он подошел, благоухая дорогим бухлом, щелкнул по носу и пальцем так небрежно показал охранникам – выкиньте малыша. Если бы мои руки были свободны, я бы дал ему в нос, но меня держали крепко. Пришлось ногой. И не в нос. Жених сложился пополам, тут за меня взялись крепко, но я отделался парой сломанных ребер и уполз живым. Сколько же лет с тех пор прошло?

Тут бы мне дождаться, пока он уйдет, а потом и самому отвалить. Терпение для проводника – хлеб, вода и воздух. Нетерпеливый проводник может слишком рано выйти из укрытия и нарваться на засаду. Или сдуру рванет сквозь цепи понтонов, не дождавшись сигнала прикормленного человека из обслуги наблюдателей. В итоге потеряет товар. Пойманный проводник – уже и не проводник вовсе, больше к нему никто с заказом не сунется. Для наблюдателей просто праздник, когда поймают неловкого ходока. Долго и со вкусом оформляют протоколы, тщательно описывая каждую изъятую единицу. И отпускают, даже пальцем не тронув. Управе, куда идут протоколы, автоматом отписывается – меры приняты. Местным властям мы неинтересны, не те деньги и товары через нас проходят. А вот хозяин товара может сильно расстроиться. Не успеешь быстро возместить ущерб – сломанными ребрами не отделаешься. И упаси боже, если он как-то связан с триадой. С ней шутки плохи, деньгами не откупишься, им главное – не потерять лицо, а поэтому так могут обезобразить твое личико, что ни один хирург-пластик близко не подойдет. Еще хуже – потерять человека. Могут объявиться кровники, и проводник исчезает, чтобы вскоре всплыть вверх брюхом в тихой заводи. Вот я и работаю с любым грузом только до пересылки, дальше везут и ведут другие ходоки. В Норильске из-за этого ни разу не был, зато голова на месте и остальные части организма.

Но сейчас я забыл о делах и, слегка подавшись вперед, чтобы ловчее опрокинуть на него столик, спросил:

– Отдыхать приехал в наши края? Один или с Клавой?

Он на миг застыл в этаком, я бы сказал, полуподъеме, прищурился. Помотал головой, хлопнул комом по столешнице и расхохотался.

– Малыш Ванечка! – вскричал он. – Вот так встреча! Рад тебя видеть!

Или я ничего не понимал, или Гриша действительно был рад встрече. Он подозвал официантку и заказал бутылку дорогого изюмного вина. Вообще-то я ждал нормальной драки, но он так искренне улыбался, так суетливо потирал руки и все повторял насчет судьбы, которая сводит и разводит людей, что я немного обмяк.

Слово за слово, вторую бутылку заказал я, и после общих разговоров о судьбах человечества, грядущих катаклизмах, ценах на топливо и местных достопримечательностях он поскучнел и сказал, что с Клавой они вот уже несколько лет как расстались. Она поймала его в момент, как он выразился, осквернения супружеского ложа с двумя юными служанками.

Я зажмурился, представляя эту картину, а главное – ее последствия.

– Не верю, – сказал я. – С Клавкой такие шутки плохи. Если бы застукала, от тебя остались бы одни головешки.

– Они только и остались, – ответил он.

И рассказал, что за недолгие годы совместной жизни Клава основательно влезла в его дела. Возглавив совет директоров, лихо развернулась и за два года удвоила прибыль компании. Его такая жизнь вполне устраивала, тем более на людях она держалась скромно, все успехи приписывала ему. В итоге оказался практически голым и на улице.

– Все акции на нее переписал, – горестно повторил Гриша. – Все активы, дом, страховки – когда она успела их оформить, не понял. Мои лоеры против ее акул сявками оказались. Два процесса, один другого разорительнее. Потерял все и еще должен остался. Хотел по-плохому, ничего не вышло, у нее сильная охрана, не подберешься.

– Да-а, – протянул я. – Не повезло тебе. А может, и повезло, живым ушел.

Сочувствие и злорадство слоились во мне, не смешиваясь. Пришлось взять еще бутылку, чтобы проверить ощущения. В харчевню начали подтягиваться посетители, становилось шумно. Я подозвал официантку и спросил, есть ли свободные места наверху. Мы переместились на второй этаж, там все столики отделены друг от друга звуковым занавесом.

– Большими делами она сейчас крутит, – завистливо сказал он. – Взяла ребенка перспективного, своего все откладывали да не успели. В политику собралась. Но ничего, я тоже поднимусь, тогда припомню…

– Тебя-то сюда как занесло? – поинтересовался я.

Он стал жаловаться на тесноту и зажатость в больших городах. Все зарегламентировано, каждый кусок на счету, все потоки под тройным контролем, а у него остались хорошие связи, есть ходы на серьезных, а здесь можно развернуться, если с умом организовать нужных людей, которые могут доставить нужные вещи в нужное место.

– Это ты о чем? – спросил я, быстро трезвея.

– Да ладно, тут все промышляют, кто во что горазд. Игарка фактически перевалочный узел, мечта контрабандиста. Почти легальный бизнес.

Тут он стал мне рассказывать про ходки, объяснять фискальную политику Западного Объединения и Альянса, а я таращил на него глаза, сильно подозревая, что он в курсе моих занятий и попросту издевается. Но посредник не мог сдать меня, не в его интересах. Скорее всего, не с кем пообщаться мужику, вот и чешет языком.

Я глубокомысленно покачал головой.

– А-а, так ты хочешь подработать, как его, проводником?

– Нет, это мелочевка, курочка по зернышку, – он ухмыльнулся. – Вот объединим проводников в структуру, обеспечим постоянной работой, наладим защиту – понимаешь, какие пухлые пойдут юнионы?

Вид у меня был, наверное, глупый. Он пристально посмотрел на меня и наполнил бокалы.

– Мне понадобятся люди, на которых я могу опереться, – сказал он. – У нас с тобой знакомство состоялось неудачно, но раз начали с драки, то ведь можем закончить дружбой?

– Ага, – только и ответил я, сделал маленький глоток и опустил бокал. – Ты хочешь создать профсоюз ходоков?

– Гораздо лучше! – вскричал он, потом тише добавил: – Не профсоюз, а холдинг. Прозвоню цепочки, сделаю пару заказов, а там и схему выстроить можно. Кое-какие нычки остались, начну ходки вдвойне оплачивать, сами ко мне прибегут.

Ну да, жди, сейчас сбегутся проводники легкими прыжками. То ли он придуривается, то ли мне извилины трамбует.

– Прибегут, значит? Я слышал, их всего-то полтора человека. Тут я, конечно, приуменьшил, но не намного. Его реакция была ожидаемой.

– Вся информация у меня под контролем, – самодовольно сказал он. – На самом деле их больше, и скоро всех подключу к делу. Потом еще новых наберем, обучим.

– С такими замесами тебе и у нас тесно будет. Может, зря ты расчиповался?

– Я и не думал! Зачем отказываться от благ цивилизации? Полный доступ к информационным каналам, кредитные линии, мгновенная связь, медицинский контроль… Да мало ли что!

– Э-э…Так ведь у нас системы не работают!

– Сегодня не работают, а завтра, глядишь, заработали, – подмигнул он. – Главное, быть в деле, когда начнется реконструкция. Не вечно же север будет вне зоны процветания. Но об этом пока молчок!

– А мне зачем говоришь?

– Я же сказал, люди нужны. Помещение под офис я присмотрел, на днях оформлю. Обязательно заходи, поговорим. Ты ведь здесь давно, ходы-выходы знаешь, должность помощника, считай, твоя. Гостиница «Северный олень», спросишь внизу господина Макарова. А ты где живешь?

– В октале.

– Это что, типа пентхауза?

– Почти…

6.

Следующие два дня прошли беспокойно, к соседям зайти никак не получалось, не мог даже во дворике посидеть, возвращался домой замотанный, сразу валился спать. Посредник уверял, что моего имени заказчик не называл, товар компактный, какие-то дорогие лекарства. Вероятно, встреча с Макаровым действительно случайна. Его планами можно пренебречь, и не такие шустрики пытались время от времени свои порядочки наводить. Ходоки – они, как горючий лед, всегда должны быть подальше от света и огня, держаться в холоде. Иначе от малейшей искры погоришь. Поэтому на всякий случай я аккуратно тормознул посредников, а для этого каждому приходилось назначать место и время встречи, придумывать отмазы, убалтывать, одним словом.

Больше всего не понравились Гришины намеки насчет реконструкции. Тема длинная, месяца не проходит, чтобы слухи о ней снова не начали ходить. С годами привыкаешь, как к разговорам о новой волне затопления или, наоборот, о великой суши, вызванной очередным потеплением. И майор дядя Миша Гибсон своими откровениями насчет выдачи утешил!

Ничто не вечно, и статус Игарки тоже пересмотрят в любой момент, если решат, что момент настал. Вынул я свои нычки из надежных до сегодняшнего дня мест и аккуратными порциями конвертнул в юнионы. С мелким барахлом, которое жалко оставить, пришлось повозиться. Вывел катерок, записанный за одним посредником, и смотался километров на двадцать вверх по реке, почти к таможенным кордонам. И горючку жаль тратить, и лишний раз светиться не хотелось, но запас карман не рвет. Жизнь иногда боком поворачивается, тогда каждой мелочи будешь рад. Километров пять лесом, к давно отрытому схрону – тоже забава средненькая. Идешь сквозь бурелом, того и гляди в овраг свалишься, сам почему-то вспоминаешь, кому из знакомых девок по пьяному делу мог лишнее сболтнуть…

В общем, когда я появился у соседей, моя помощь не требовалась. Сереги дома не оказалось, лишь дед с внуком и дочка Петровых. Дядя Костя возился у стола с заварочным чайником и пиалой, гоняя кипяток из одного сосуда в другой.

– Чаю будешь? – спросил он. – Я тут напек шанежек, подсаживайся.

– Спасибо, я уже поел.

В центре комнаты стояла мощная конструкция. Деревянная рама почти в человеческий рост, профили треугольного сечения, нарезанные метровыми полосами, ровненько стоят впритык друг к дружке.

– А куда моторчик пристроили? – заинтересовался я.

– Нету моторчика, – сказал Дениска. – У нас все экономно. Юлька, ручку отдай!

Он выхватил из ее рук изогнутую под прямым углом стальную трубку с насаженной с краю рукояткой от зонта. Пока он пристраивал трубку к отверстию в нижней части рамы, Юля смотрела, как зачарованная, на створки, беззвучно шевелила губами и словно что-то чертила в воздухе указательным пальцем.

– Ага, – она почесала кончик носа. – Не больше трех…

– Держи раму, – скомандовал Дениска.

Было заметно, что он крутит ее изо всех сил. Створки дернулись и с легким скрипом повернулись, образовав новую плоскость.

– Сюда мы наклеим постер с нашей школой. А на другие стороны – большие распечатки наставника и директора. – Тут он развернул два листа: на одном – молодой парень в свитере, с тонкими усиками и разноцветными бровями, на другом – мужик постарше, в застегнутом наглухо мундире экологического гвардейца.

– Не понял! Он вот так при параде по школе ходит? С «абаканом» наперевес?

– Старая картинка, – пояснил Дениска. – Мы ее в Сети нашли. У него точно такая на стене в кабинете висит.

– Понятно… Моторчика, говоришь, нет?

Я присел глянуть на привод. И впрямь нет мотора. Поперек идет вал, явно из черенка лопаты. В него вбиты большие гвозди без шляпок, три ряда вдоль. Под каждой призмой ходят три штырька. Створки сидят на толстых пластиковых дисках, в которых я узнал подставки под пивные кружки. Из Нинкиной харчевни? В дисках сквозные прорези, при повороте вала гвоздь без шляпки входит в прорезь, сдвигает створку на нужный угол и выходит. Разобравшись с поворотным механизмом, я выпрямился и обнаружил, что Дениска и Юля сидят за столом и с хрустом уплетают домашнее печево.

– Да-а… – восхищенно протянул я. – Тебе, дядя Костя, не ржавые корыта ремонтировать, а в конструкторы надо податься.

Дядя Костя хмыкнул, кривовато улыбнулся и после недолгого молчания сказал:

– Кому-то и корыта надо чинить. А модель придумал, нарисовал и рассчитал Денис. Моя помощь – подай, принеси. Ну, там нарезать и сварить пластик тоже. Я – руки, он – мозг.

– Подумаешь, – промычал Дениска, дожевывая шанежку. – Я сначала хотел лазер сделать. Не боевой, конечно. Отец не разрешил. Сказал, капсулы фтора не достать.

Правильно, что не разрешил, подумал я. Хотя насчет капсул не стоит горячиться. Доводилось возить малые партии, может, и ему придется. Товар хлопотный, но платят хорошо.

– С такой головой тебе прямая дорога в Высшие реестры, – сказал я.

– Пусть сам свою дорогу выберет, когда шестнадцать стукнет, – недовольно пробурчал дед.

– Тоже верно. Я вообще-то к Сереге зашел, поговорить надо.

– Он Нинке массаж делает, – сказал Дениска и захихикал.

– Какая она тебе Нинка! – рыкнул дядя Костя. – Нина Павловна или, на худой конец, тетя Нина.

– Ага-ага, – закивал Дениска и чуть не подавился крошками.

– Сказать, чтобы к тебе зашел? – спросил меня дядя Костя.

– Не, я сейчас спать упаду. Завтра вечерняя смена моя, приду пораньше.

Но и на следующий день нормально поговорить с Серегой не удалось. На картах начали проступать слабые, но устойчивые признаки надвигающегося атмосферного фронта. Через пару недель жди «басмача», а потом начнется штормовой сезон. Сидел до упора. До того как небо начнет играть в потоп, по реке пойдут сильные туманы. Половина сенсоров на кордонах ослепнет, другую половину осторожный проводник обойдет, поскольку нужный человек острожного проводника подскажет заранее, где чисто, а где не очень. Но деньги вперед, как водится. Пока все тихо, можно пару ходок сделать, тем более что главный посредник начал дергаться – заказы уплывали мимо. С Гришей я не встречался. Один из посредников, по моей просьбе, сунулся в гостиницу, но там сказали, что постоялец выбыл.

Несколько раз мы пересекались с Серегой на пересмене. Он даже как-то пришел на час раньше, успел рассказать о том, что Дениска с проектом попал в первую тройку, и дочка Петровых тоже. Вдруг как назло объявился дядя Миша и понес какую-то пургу насчет дырявых рукавов от брандспойтов. А когда наконец у меня выпала дневная смена, я дождался Серегу во дворике после работы. Хотя никого из соседей не было, предложил ему зайти ко мне и поговорить об одном интересном деле.

Но только мы поднялись со скамьи, как в дверном проеме своего блока показался дядя Костя и сказал:

– Тут человек один пришел, хочет поговорить.

– Ладно, подходи, когда сможешь, – вздохнул я.

– Он и с тобой хочет поговорить. И вообще, со всеми жильцами звездочки.

– Коммунальщик? Гони его!..

– Не надо меня гнать, – сказал коренастый невысокий человек, выходя во двор из-за спины дяди Кости.

Его лицо было знакомым, и серый, плотно облегающий костюм казался неуместным. Память сработала, и я сообразил почему – в мундире экогвардейца он выглядел более стройным.

Удалось собрать всех, кто оказался дома. Пришла крайне недовольная Нинка, пришел дядя Саша, последним явился Ашотик, причем не в обычных своих трениках и майке, а в приличном костюме и даже при галстуке. Он важно представился Ашотом Гургеновичем и вручил гостю визитку. Одна такая у меня где-то валяется, там все буквы в словах «Ритуальные услуги высшего качества» светятся разными цветами и оттенками. Петровых дома не оказалось, Николай еще не вернулся с вахты.

Детей прогнали со двора по блокам.

– Я наставник средних классов школы, в которой учатся ваши дети, – начал гость. – Хотел познакомиться с родителями…

– Ближе к делу, Павел Богданович, – перебил его дядя Костя. Бывший гвардеец, а ныне наставник косо глянул на него.

– Прежде чем дать делу официальный ход, – мягко сказал он, проведя ладонью по коротко стриженным седым волосам, – мне крайне важно знать, почему Юлия Петрова вот уже второй день не посещает школу?

Наверное, так положено, подумал я. Ученик пропускает занятия, наставник выясняет, по какой причине.

– Вы бы к Петровым зашли, – проворковала Нинка. – Если у вас ком не работает.

– Комы не отвечают, ни родителей, ни Юлии. Я два дня к ним хожу. Кажется, их нет дома.

Все посмотрели в сторону двери блока Петровых. Обычно матовое оконце у них всегда светилось, но сейчас было темным.

– Мало ли, – сказал Ашотик. – В гостях где-нибудь. Когда мои заболели и почти неделю в школу не ходили, никто не звонил, не приходил.

– Какой еще официальный ход? – вдруг спросил молчавший до сих пор дядя Саша. – В чем дело, мил человек? Ты случаем не из юпов будешь?

Павел Богданович вздохнул.

– Нет, я не хочу, чтобы ювенильная полиция нагрянула сюда и все перетрясла.

– Постойте, постойте! – вскричал Ашотик. – Какая такая полиция? Нет здесь юваных полицаев, здесь свободная территория!

Сережа переглянулся с отцом. Меня немного испугала стальная искра, на мгновение мелькнувшая в глазах дяди Кости.

– Пока свободная, – многозначительно сказал наставник, подняв палец. – Время сложное, лучше заранее принять меры.

«Какие меры», – хотел спросить я, но промолчал. Детей у меня нет, и лезть поперед родителей в дела школьные неуместно.

– Вот какая ситуация, – сказал гость. – Юлия Петрова защитила проект по математике, и, к сожалению, ее работу неосторожно выложили в школьную Сеть. Оттуда она попала в общую.

– Велика проблема, – сказал Ашотик. – Мой старший сделал макет надгробия в виде тессаракта. Последнее место – разве справедливо?

– Да-да, – закивал головой наставник. – Забавный проект, юмор оценили. Господин директор у нас молодой, обидчивый, ему не понравилось, что на надгробии его инициалы стояли.

– Что такое теса… теса… – громким шепотом спросил дядя Саша у Сереги, но тот лишь плечом дернул, не сводя глаз с наставника.

– Если кто-то увидит Петровых или знает, как с ними связаться, попросите, чтобы они срочно, как можно скорее встретились со мной. Иначе их начнут искать другие люди.

– Тьфу ты! – гаркнул дядя Саша и, поднявшись со скамейки, навис над гостем. – Никак охотники в наших краях появились. А ну руки на стол!

– Что? – удивился наставник.

Но я удивился, наверное, еще больше, когда обнаружил дядю Костю за спиной наставника, а в его руке невесть откуда появился тяжелый молоток.

Нинка открыла рот – то ли завизжать, то ли выругаться, но, пока она выбирала, Серега быстро охлопал гостя со всех сторон, не поленившись проверить штанины. Помотал головой, – значит, чистый пришел.

– Слушайте, – сказал наставник, – не знаю, за кого вы меня принимаете…

– Не обижайтесь, – миролюбиво сказал Ашотик. – Мы вас, Павел Богданович, в лицо, конечно, знаем. Но сами говорите, время сложное, всякое случается.

– Вы не понимаете…

– А вы нам объясните, – голос Ашотика стал медовым. – Мы попробуем понять.

Наставник обвел глазами всех, кто сидел и стоял вокруг него, покосился на молоток.

– Хорошо, – сказал он. – Сам я в математике не очень силен, но со слов директора понял, что девочка нашла механическое… Или, скорее, геометрическое доказательство теоремы Ферма.

– Ой, – Нинка прижала ладонь ко рту. – Неужели модулярные эллиптические кривые… – и замолчала.

Тут все уставились на нее, а у Сереги челюсть попросту отпала.

– Ну, это… – сказала Нинка. – Я передачу видела. Про доказательство гипотезы Танаямы-Шимуры…

Я хотел спросить, «а тебе-то зачем», но вопрос настолько явно стоял в глазах всей компании, что и спрашивать незачем.

– Просто интересно, – смущенно улыбнулась Нинка. – В школе я математикой увлекалась.

– Тогда, может быть, вы объясните, как на основе модели механического стенда для рекламы, кстати, проект вашего сына, – кивок в сторону Сергея, – она пришла к выводам, в которых лично я ничего не понял.

Нинка задумалась.

– Вращающиеся равносторонние треугольники составляют плоскость… площадь поверхности… ага, площадь поверхности – квадратные единицы, а всего сторон три – если будет больше, то вращаться не смогут… Нет, не пойму логики, что-то явно тут есть, но что? – Она почесала кончик носа. – Нужна алгебраическая топология, наверное, а я все забыла.

Молчание становилось неприличным, когда Серега кашлянул в кулак и ласково сказал:

– Ты забыла, а мы и не знали вовсе.

– Момент, – озарило меня, – так ведь и Юлька могла видеть передачу про этого, ну, про теорему!

– Видите, девочку надо срочно найти, – вмешался наставник.

– Не видим, – хмуро сказал дядя Костя, поигрывая молотком.

– Почему такая спешка? – спросил Ашотик. – У родителей отберете, чтобы передать более достойным и обеспеченным?

Говорил он спокойно, я бы даже сказал – вкрадчиво. Но интуиция подсказала, если наставник ошибется с ответом или соврет, то здесь его и закопают. Под качелями. Кажется, и он ощутил угрозу.

– Городские власти могли бы назначить стипендии для особо одаренных, – быстро заговорил наставник. – Никаких изъятий, она остается в семье в случае изменения статуса города.

– То есть управа дает деньги на стипендии? – поинтересовался я. Интересный расклад. Девочки хватились на днях, а чтобы попасть к нужному человеку, не самому большому, на прием, надо за неделю записываться и ждать, когда тебе придет по кому извещение о дне и часе. Даже серьезным хозяевам крупных предприятий доводилось ждать – серьезных много, баланс держать надо, а раз не сумел решить вопрос в неформальной обстановке, то терпи.

– Пока еще нет, – честно ответил наставник. – Но господин директор готовит список стипендиатов, и завтра с утра…

– Завтра среда, никого не принимают.

– Его примут, – вздохнул наставник. – У него связи.

– Директор такой молодой, – сказал Ашотик. – Ему хоть двадцать пять есть?

– Не знаю. Не интересовался, – сухо ответил наставник.

– Мне доводилось слышать, – задумчиво продолжал Ашотик, – о молодых сотрудниках одного фонда. Тех, кто проштрафился, направляют в свободные города. Начать послужной список с нуля. Второй шанс. Он, случайно, не из СД?

Я вздрогнул. Воспоминания о работниках фонда «Счастливое детство» не из приятных. Во время распределений именно они принимали решение, с кем и где тебе жить, с их лиц никогда не сходили идиотские улыбки. Похожие на кукол с насмерть отштампованным выражением лица, они пугали своим холодным добродушием.

– Хорошо, – прервал молчание дядя Костя. – Если со стипендиями дело выйдет, все будет нормально. Просим прощения за грубость обращения. Я провожу вас. Машину вызвать?

Наставник выдохнул, явно с большим облегчением, и поднялся.

– Спасибо, моя тут недалеко. Насчет Петровых все же…

– Обязательно скажем, чтобы к вам зашли, – кивнул Ашотик.

Дед провел наставника сквозь блок, послышались голоса у внешней ограды, быстрые шаги по бетонке, и вскоре загудел мотор. Вот сейчас самое время Серегу отозвать в сторонку и поговорить, когда соседи разойдутся. Но никто не двинулся с места.

Вернулся дядя Костя, сел напротив Ашотика.

– Ну, что скажешь? Списки, да. Понял?

– Вот и я подумал: с этого обычно начинается, – мрачно сказал Ашотик. – Теперь в покое не оставят.

– Ладно, бог дал день, бог даст и пищу. Петровы у родни гостят, завтра обещали вернуться. Узнаем, что к чему. Пошли домой, – обратился он к сыну, – тут надо мозгами пошевелить. Всем спокойной ночи!

С тем и разошлись. Поговорить с Серегой опять не удалось. А Петровы так и не появились.

7.

До конца дневной смены оставалось еще много времени, впрочем, и дел хватало: погода шла по графику прогноза, с небольшим отставанием, осталась неделя до веселых денечков. Проверил давление в баллоне вопилки, впрыснул немного смазки в подшипники ручной сирены, выставил в аппаратуре режим самопроверки на каждые полчаса. Прикинул: самому подергать рычаги поворотного механизма на крыше или поручить Сереге, тут он сам и пришел, да не один, а с дядей Костей.

– Что так рано? – удивился я.

– Поговорить надо, – сказал дядя Костя. – О жизни нашей непростой.

Он присел на выступ, а Серега вытащил свой лежак и подвинул ко мне.

– Ты парень молодой, – начал старик. – Друзей-знакомых много…

– Дядя Костя, – перебил я, – давай без титров.

– Давай, – согласился он. – Короче, нет ли у тебя выхода на какого-нибудь надежного проводника?

«Да вы что, сговорились?!» – чуть не сказал я. Оценил юмор ситуации: уговори я Серегу на той неделе, сейчас в помещении метеостанции сидели бы два проводника.

– Уходить надо, – продолжал дядя Костя. – Начали к детям присматриваться, значит, счет на месяцы, а то и на недели пошел. Потеряем статус, тут же охотники появятся, потом и юпы, понял? От охотников еще отобьемся, а вот… – Он покачал головой.

– Не понимаю. Дети большие, кто их отберет?

– Не понимаешь, потому что своих нет, – сердито сказал дядя Костя. – До шестнадцати лет могут любого запросто. Из вредности, за недолжное воспитание и все такое… Запишут долг за упущенную выгоду, будешь всю жизнь отрабатывать.

– Да ладно ворчать, – вмешался Серега. – Давай по делу.

Но по делу опять не удалось, словно тот, кто распоряжается событиями, решил немного поиграть со мной. В коридоре громко чпокнул лифт, и тут же к нам без стука ввалился майор дядя Миша Гибсон.

– Какие люди! – сказал он. – Вы-то мне и нужны.

С этими словами он плотно прикрыл нашу дверь и, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на лежак, прислонился к стойке с аппаратурой и закрыл глаза. Вид у него был несколько помятый, пуговицы расстегнуты, под курткой выпирала рубчатка легкой брони. Седые волосы торчали во все стороны, фуражку он явно забыл в кабинете или там, где нужна броня.

– Нашлась пропавшая девочка? – спросил он расслабленным голосом. – Или ее родители умнее всех вас оказались и уже гуляют по Норильску?

Мысли у меня пошли одновременно разными путями, но сошлись в одну точку. Судя по окаменевшим лицам Сереги и дяди Кости, их подозрения оказались неподалеку. Дядя Костя как-то хищно повел зрачками из стороны в сторону. В поисках молотка, что ли?

Майор открыл один глаз, криво ухмыльнулся в седые усы.

– Спокойно, горожане, полиция на страже порядка! – прогудел он. – Вы бы присели, Тарас Петрович, и внуку Сереже велите, чтобы не дергался.

– Тяжелый день, дядя Миша? – спросил я. – Может, пивка? Это мои соседи вообще-то…

– День просто дерьмо, – согласился майор Гиборн. – А ты посмотри на своих соседей, – он открыл второй глаз, но при этом рука словно случайно легла на рукоять сонника, торчавшего из открытой кобуры.

Я посмотрел. Дядя Костя обмяк на выступе, лицо его посерело, а Серега опустил голову.

– Мне все равно, кто вы и откуда, – сказал майор. – Только я тоже в деле, ребятки. В мои годы ничего не светит, как статус города поменяют – все, сливай горючку, пенсия в зубы и свободен. А какая у нас пенсия, если зарплата по чистым сетям не проходила, э? За наличняк, за каждую честно заработанную годами службы копейку придется заполнять налоговые декларации, чтобы на чип перевели. Где справедливость, э?

Дядя Костя… Или дед Тарас? В общем, сосед приободрился и подмигнул сыну… Или внуку? Какая разница при таком серьезном развороте.

– Времени у нас сколько осталось? – спросил дед.

Майор что-то невнятно пробормотал, кажется, по-английски. Я его здорово подзабыл, поэтому не понял, что имеет в виду, говоря о каких-то суставах.

– Времени совсем нет, друзья мои! – торжественно возгласил он. – Сегодня вечером в новостях сообщат, Западное Объединение выдало большой кредит Альянсу на развитие инфраструктуры. Вернуть не смогут, все знают, но не скажут в новостях. Рассчитываться будут серой зоной, то есть нами. Такими темпами лет через десять-пятнадцать и вольных городов не останется. Кстати, у вас в Приморье быстро всех зачиповали?

Мои соседи переглянулись.

– Три-четыре месяца, – сказал Серега.

– У нас столько нет. Сейчас начали составлять списки лиц, подлежащих иммобилизации.

– Э-э? – не понял я.

– Чтобы город не покидали, – мрачно сказал дед Тарас.

– Вот именно. Добрые люди намекнули, что я тоже в списке. Хотя маленьких детей у меня нет, да и больших тоже, но у меня были некоторые проблемы, когда я жил Перте. Думал, давно обо мне забыли, но ошибался. Чем цивилизованнее общество, тем, маму его, злопамятнее.

– Неосторожное обращение с казенным имуществом? – улыбнулся я.

– Молод еще над старшими потешаться. – Майор кряхтя поднялся с лежака, застегнул пуговицы. – В Норильск пойдем вместе.

– Вместе так вместе, – согласился дед Тарас. – Проводник нужен.

– А чего его искать? – удивился чертов дядя Миша Гибсон. – Наш Ванечка – лучший проводник в Игарке.

Ну что тут сказать? Я лучше промолчу. Держался целых три секунды и только с четвертой начал обкладывать майора на пяти или шести языках одновременно.

Когда матюги закончились, дядя Миша немного подождал и, увидев, что я иссяк, предложил говорить по делу.

– По делу, – взвился я. – Какие могут быть дела со старым болтливым…

– Цыц! – гаркнул дед Тарас. – По деньгам договоримся. Сейчас мы домой, за… – косо глянул на майора, – за Антошкой. Встречаемся через три часа и быстро уходим.

Дениска оказался Антошкой. Кривовато они все же замаскировались, если дядя Миша их сразу пробил. Или знал, но держал при себе? Возможно, на любого жителя в полицейских базах лежат файлики, а в них – кто мы на самом деле и откуда, как звали и где меняли имена, когда расчиповались и почему. И главное, сколько у нас детей, какого возраста и способностей. Возможно, информация о моих перемещениях тоже хранится. На всякий случай.

– Быстро только кошки родят, – сказал я. Здесь командиров нет, кроме меня. Думаете, все просто? Тогда прыгайте сами.

– Он прав, –. майор качнул головой. – Тянуть нельзя, но и спешить опасно. Сколько дней надо ходку готовить?

– Не знаю, – честно сказал я. – Смотря что везти. Людей редко вывожу. Те, кто вывозит – не больше двух за ходку.

– Нас трое.

– Четверо, – поправил деда Сергей.

– Думаешь, она с нами пойдет? – скривил губы старик.

– Четверо, – повторил Сергей. – И еще соседи. Дядя Миша поднял голову от своего кома.

– О чем вы? Сколько душ набирается?

– Много. Соседи сразу поймут, в чем дело. Но если есть время…

– Нет, Тарас Петрович прав, надо торопиться. Мне надежный человек сейчас стукнул: на днях прилетят эмиссары Федерального банка, начнут тотальный аудит. Ванечка постарается и за двойной тариф хоть сто человек за раз перевезет.

– Хоть тысячу. Но не в Норильск, а на остров через Протоку. У меня катер на два человека вообще-то. Третий в ногах ляжет, если что. Места мало, но ваш Антошка влезет.

– Ты… это, его Дениской зови, – поморщился дед Тарас. – Он уже и не помнит своего настоящего имени.

– Как только контрольные пункты усилят, никто не проскочит. Надо сразу, и как можно больше людей. Тут нельзя лишь о себе думать. У кого не хватит средств, я помогу. Без процентов.

Я где стоял, там чуть не упал. Дядя Миша, который не только за юнион или юань, а даже за рубль удавится, потом еще продаст свой труп, перепродасти толкнет по частям, превратился в доброго добрячка? Подозрительно. Нет, еще хуже – пугает. Кто его знает, может, решил подстраховаться на случай, если на дно булькнем. На том свете юнионами не откупишься, как говорит Александр Максимович.

– Чем больше нас будет, – поспешил развеять мои предположения майор Гибсон, – тем легче на новом месте приживемся, свое дело начнем. Норильск не любит нищебродов. Вместе и отпор дадим, там тоже жулья хватает. Насчет катера не думай, мы тебе такую посудину добудем, полгорода вывезешь.

Он подмигнул деду Тарасу. Тот задумался, одобрительно кивнул.

– Это можно, – сказал он. – Надо посмотреть, что есть на плаву. Приметил одно корытце, на нем всю Тошкину школу легко вывезти. Наставник, по-моему, тоже задергался, на север смотрит…

– Какой еще наставник? – насторожился майор.

Когда ему рассказали о вчерашних посиделках в нашем дворике, Гибсон помрачнел.

– Вот сучья масть, – сказал он. – Позавчера он заходил к нам со списками, кого из города не выпускать, а кого сразу забирать. И все напирал, чтобы девочку поскорее нашли. Зачем же к вам приперся, э?

Он сердито посмотрел на нас, щелкнул пальцами.

– Понятно, решил дернуть сразу за все ниточки, посмотреть, кто засуетится, куда побежит, а кто и на девочку выведет. За вашим окталом, наверное, присматривают. Аккуратненько собирайтесь, и чтобы сразу все вместе, не опаздывая и не отставая. Правильно говорю, Иштван?

– Правильно, – вынужден был согласиться я.

Какой все же подлюган наставник, своих учеников продает. А мы уши развесили. Правда, дед с Ашотиком насчет списков чухнули сразу.

– Кстати, он ничего про твоего сменщика не спрашивал?

– Про Диму? Покойник-то с какого боку?

– Мне сказал, будто он недели две назад у них в школе проводку менял и вроде расспрашивал учеников, кто чем интересуется, какие каналы смотрит. Может, он на охотников работал, наводчиком, и его конкуренты убрали.

– Кто убрал? – спросил Серега.

– Те, кто охотников нанимает. Серьезные теневики тоже заинтересованы в… долгосрочных инвестициях.

По тому, как сжались кулаки Сергея, я сразу понял, что он подумал о своем сыне.

– Хорошо бы копнуть поглубже, но время поджимает, – сказал Гибсон.

Глянув на карту, я прикинул скорость движения фронтов – времени действительно оставалось немного.

– У нас три дня, – сказал я. – Сейчас рано, не уйти даже на лодочке. Скоро пойдут туманы. Не позже чем послезавтра покажете мне плавсредство, тогда уточню время и место сбора. Слишком большая посудина застрянет на шиверах, лучше что-то типа моторного понтона.

– Договорились. – Майор повернулся к двери, но передумал. – Я, наверное, смогу достать полный список отмеченных для задержания. Кого в первой сотне узнаете, предупредите.

– Столько не потяну, – сказал я. – Да и не успеем обговорить со всеми.

– А со всеми и не надо. Десяток наберите, у них тоже окажутся знакомые в первой сотне.

– Нет, – уперся я. – Нереально. Максимум полсотни. Оплата вперед и сразу. С каждого по двести юнионов. Знакомым скидка, по сто с носа.

– Жадный ты, – покачал головой дед Тарас.

– Ходка-то в один конец, – ответил я и добавил: – Дети бесплатно.

8.

Днем я прошелся по городу, перекусил, а вернувшись домой, выставил наугад канал и тупо уставился в пленку. Какие-то раскрашенные по голому телу девицы бегали друг за дружкой с ведрами воды.

Мысли шли тяжело, как лодка идет новой протокой, и неизвестно, что впереди – река или болото, а края протоки сужаются. Поддавшись общему настроению, я тоже решил свалить, пока не прикрутили гаечку. Даже подумывал, кто из знакомых девушек может составить компанию вольному проводнику. Одна точно вцепится в меня мертвой хваткой, но ее темперамент несколько утомлял, да и брать с собой – это обязательство, потом быстро не отделаешься. Другие… Вдруг все согласятся? Воля волей, но сил для гарема не хватит, к тому же, по слухам, девушки в Норильске все как на подбор красавицы. Пришел к выводу, что спешить не надо. Если незаметно проведу такую ораву беглецов, то могу так же тихо вернуться. Денег хватит надолго, глядишь, еще кого успею вывезти, пока тут начнут порядок наводить. Еще неизвестно, как народ примет новость, могут быть волнения, глядишь – опять левачок. Детей у меня нет, трогать поначалу не станут, ну, воткнут чип, так ведь не привыкать… Веселый нонконформист плавно превращается в унылого приспособленца, эх. Я немного пожалел себя, не заметил, как задремал, и встрепенулся, когда позвонили в дверь.

Включил глазок: там Ашотик нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

Когда я вышел к нему, он уважительно пожал мне руку и сказал:

– Нас ждут в порту.

– Ага, уже! – сообразил я. – Ну ладно. Душ приму только.

В порт мы проникли через южную сторону, там в высокой сетчатой ограде зияли большие отверстия. Некоторые из них были кое-как заделаны пластиковыми решетками, другие бесстыже топорщились проволочными завитушками. Мы нырнули в одну из дыр и стали пробираться сквозь нагромождения контейнеров. За ними возвышались башни из огромных барабанов – с кабелями и пустые, вышли на асфальтированную площадку, исчерканную рельсами, и подошли к мостовому крану. Ашотик помахал кому-то рукой и полез по узкой лестнице наверх. Я не успел спросить, что мы здесь делаем, судоремонтный дальше, но он уже гремел по металлическим ступенькам над головой. Желтая краска лохматилась от старости и осыпалась под ногами.

Через два пролета вышли к решетчатой кабине подъемника. Подъемник скрипел, дергался, но благополучно дополз до верхней площадки, где нас встретили дед Тарас и дядя Саша.

– Выбирай, – сказал дед и широким жестом обвел акваторию.

Отсюда видны все доки и причалы судоремонтного. Огромный ротор возвышался в самом дальнем конце. Искрящаяся сыпь сварочных машин покрывала его сверху донизу. Я видел, как такие громады доставляют сюда на огромных моторных платформах, похожих на плоты, составленные из понтонов. Впечатляющее зрелище.

– Сегодня подогнали, – пояснил дед Тарас. – Обычно их на месте чинят. Наверное, и Николай скоро объявится.

– Кстати, не его ротор? Жаль.

– Да-а, на таком можно полгорода вывезти, и ни одна собака не остановит. – Глаза его загорелись. – Подлатать, и вперед!

– Платформа ушла на Дудинку, – покачал головой дядя Саша. – Своим ходом придется топать.

– Не получится, – сказал Ашотик. – Через горы не пройдем. Быстро догонят, возьмут штурмом.

– Как тебе вон то корыто? – дядя Саша показал на судно, похожее на большую баржу с тремя высокими надстройками на палубе. – Старая плавучая электростанция, раньше ее на Диксоне использовали.

– И реакторы на ходу? – удивился Ашотик. – Слушай, такую увести, свой город можно основать.

– Реакторы давно вырезаны, вместо них емкости под сжиженный метан, – сказал дед Тарас. – Там охрана, не подойдешь. Видишь, рядом с вертолетной площадкой будка, а чуть дальше – еще одна.

– Где же вертолеты?

– Портовый давно списан, а тот, что на ремзаводе, хозяин берет с гостями медведей гонять.

– Жаль…

– Умеешь водить?

– Умею. Я ведь не только по гробовым делам, хотя покойники – самые благодарные клиенты. Раньше был пилотом турбинных вертушек. Это семейное. Мой дед еще на «акулах» летал, он разбился на Курилах, в бою.

– Обидно?

– Немного есть. Но на кого горб ломать, если не на своих.

Я краем уха прислушивался к их разговору, разглядывал суда – с таким тоннажем легко переть напролом по Енисею, сметая таможенные кордоны. Неподалеку от нас разбирают сухогруз. Часть обшивки у него содрана, обнажены рангоуты, переборки или как их там. Жалкое зрелище. На его фоне еле заметен небольшой кораблик, накрытый чехлом. Сидит неглубоко. Рубки вообще не видно. Похож на речной трамвай.

– Что за мелкий кораблик вон там, рядом с вышкой?

Дед Тарас приложил ладонь козырьком ко лбу, пригляделся.

– А это бывший плавучий бордель господина Бу, – сказал он.

– Тот, что сожгли в прошлом году, – вспомнил я. – Как его…

– «Благоухающий сад небесных покоев», хе-хе. Внутри все в порядке, двигатели новые, батареи свежие, осталось корпус покрасить, каюты шелком обить, а лежаки бархатом обтянуть. Ну, еще фонарики разноцветные. Они любят фонарики.

– Тьфу ты, скотство! – плюнул дядя Саша. – Такой не грех и увести.

– Годится, – сказал я. – Два дня на все. Людей сможете провести незаметно?

Ашотик и дед Тарас переглянулись. Старик кивнул.


Дома я опять полез в душ. В последние годы за несколько дней до «басмача» у меня почему-то начинают чесаться руки и ноги. Сходил однажды к врачу, выложил пять юнионов за полный анализ. В общем, велено беречь сосуды, а так – частный случай метеопатии. Ничего опасного.

Волосы не успели высохнуть, как объявился Серега и сказал, что Ашотик приглашает отметить общее дело. Я поморщился – примет особых у проводников нет, но чем меньше говоришь перед ходкой, тем лучше. Обижать соседей тоже не хотелось. Может, больше и не встретимся.

Стол во дворе ломился от бутылок и хорошей закуси. Наверное, вытрясли все запасы. Поначалу сидели, настороженно поглядывая по сторонам, выпили, расслабились. Сыновьям Ашотика и Дениске-Антошке разрешили немного посидеть со взрослыми, а потом велели идти спать.

– Будут они спать, как же, – сказала жена Ашотика. – Сейчас найдут свои игровые каналы…

– Пусть играют. Мало ли… – начал было дед Тарас и замолчал.

– В новостях передавали, скоро нефть и газ не будут нужны, – увела разговор в сторону Нинка. – Термоядерные станции начнут строить.

– Их сто лет начинают, – сказал Серега. – Деньги проедят, на выхлопе ноль, опять закроют до лучших времен.

– Я слышал, лунная база на термояде работает, – Ашотик разлил вино по бокалам. – Хотя зачем он нужен, непонятно, солнечной завались. Ну, давайте выпьем за энергичных людей.

Слегка пригубив, я поставил бокал. Перед ходкой стараюсь не пить, голова должна работать на форсаже.

Серега взял апельсин, покрутил его перед глазами и спросил:

– Вообще-то про лунную базу есть новая информация? Я искал на днях – все двухлетней давности. Раньше в Сетях было много лунных сайтов, недавно искал – ни одного не нашел. Только биржевые индексы.

– Они, наверное, независимость объявили, – сказал Ашотик. – Лунное королевство. Нет, лунная республика. Или империя. На империю не потянут, – с сожалением добавил он. – Народу мало. Сколько их там, сотни три-четыре?

– Лет тридцать назад – около шестисот человек, – неожиданно сказал дед Тарас.

Вздохнул, налил себе минералки, отхлебнул.

– Я готовил заброску буровых турбин. С «Восточного», был у нас тогда космодром на Амуре.

– А я где был тогда? – спросил удивленно Серега. – Почему не помню?

– Ты у своего отца спроси, если найдешь его…

У Нинки глаза полезли на лоб, значит, она еще не в теме. Неловкое молчание, дядя Саша горестно опускает глаза, Ашотик пытается разрядить обстановку.

– С тех пор, наверное, они размножились, – Предположил он. – Может, их там тысячи. Детей-то у них никто не отбирает…

И снова тишина.

– До Луны не доберемся, – сказал дядя Саша. – Далеко, и денег столько не набрать.

Никто даже не улыбнулся. – Слухи, между прочим, уже пошли, – дед Тарас глянул на нас из-под бровей. – Многие не верят, а кто и радуется, мол, порядок будет.

– Это кто? – поднял голову дядя Саша. – Не Петька ли, из трансформаторного?

– Он. Дети у него давно выросли, у самого руки из ушей растут, а лезет всеми командовать.

– Управленец, – сказал, как выплюнул, дядя Саша.

Нинка уперлась кулаком в подбородок и задумчиво проговорила:

– А я вот думаю, если бы мамка не сбежала со мной, годовалым ребенком, стала бы известным ученым. Мне математика легко давалась. Вместо того, чтобы мыкаться по территориям, получила бы хорошее образование и сейчас не мусолила вонючие юани и рубли в «Чифане».

– Каждый сам выбирает свою… – начал Ашотик, но договорить ему не дали.

– У меня был выбор?! – перебила Нинка. – Мамаша больше года на одном месте не сидела, а когда мне шестнадцать стукнуло, взяла и померла. А когда я своего отца нашла, он меня даже на порог не пустил.

– Своего ребенка отдашь, если придется? – спросил дед Тарас. Нинка не ответила. Поднялась с места и ушла в свой блок, дверь оставив приоткрытой. Серега дернулся за ней, глянул на деда, тот посмотрел на него. «А я что говорил», – читалось в глазах старика.

– Я сейчас… – пробормотал Серега и исчез за Нинкиной дверью.

Разговор опять вернулся к Луне, от нее перешли к погоде, от погоды – к проклятым чинушам из управы, которым скоро хвосты подпалят, но нам от этого не легче… Ашотик рассказал анекдот, его жена незаметно исчезла. Вернулся Сергей и мрачно уселся на скамью.

– Остается? – спросил дед. Серега кивнул.

– Тебя не отговаривала? – прищурился дед Тарас.

– Даже не пыталась. Только спросила, а не жалею, что здесь оказался.

У них пошел тяжелый разговор, полный намеков и недомолвок, а потом Серега неосторожно сказал, что в одном она, может, и права: у сына могла быть другая жизнь и в будущем он стал бы великим человеком.

Дед ухватился за горлышко бутылки, я успел схватить его за руку.

– Да тебе что за дело до чужих людей, будь они хоть трижды великими? – спросил дядя Саша.

– Почему чужих?

– Потому. Кто тебе скажет, кем он станет? Про тайну усыновления забыл? Думаешь, новые родители от доброты большие деньги вкладывают в детишек. Долгосрочные инвестиции, мать их ети, прости Господи! Если дитя твое не тобой взращено, то как оно в свой черед родительский долг исполнит?

– Так ведь они все равно при родителях, хоть и приемных. И главное, Александр Максимович, ребенку хорошо. Я для примера говорю, – быстро добавил он, глянув на деда.

– Золотом судьбу не обманешь, – горестно сказал дядя Саша. – Пресечется род человеческий, ибо гнусность это и грех.

– Ну, не знаю…

– Не знаешь, так помалкивай! – рявкнул на него дед.

Он успокоился и отдал бутылку. Стоит собраться разным поколениям за одним столом, как рано или поздно начнут выяснять, кто кому должен. Я вот никому ничего не должен и в такие разговоры не влезаю: дискуссия неизменно завершается хорошей дракой.

У нас закончилось мирно. Ашотик вовремя свернул тему на ходку, все заговорили шепотом, а я спросил у Сереги, успеет ли он собрать одно устройство. На черном рынке есть комплектующие. Надо лишь настроить правильно и крепеж усилить, чтобы не сорвало ветром. Он пообещал сделать к завтрашнему дню.

Тут выяснилось, что завтра уже наступило, и мы разошлись по домам.

9.

В помещении метеостанции было тесно. Утром объявились дед Тарас и Серега. Вскоре пришел и Ашотик. Многозначительно похлопал по кому и показал пальцем себе под ноги. Понятно, майор Гибсон скинул ему списки. Вместе с дедом они хотели вывести их на одну из карт, но я молча покрутил пальцем у виска. Тогда Серега сбегал домой и притащил неровно обрезанный кусок пленки. Прижал ее скотчем к двери, наклеил декодер, поколдовал с комом, и терминал заработал. Уточнил у меня параметры антирадарного излучателя и тепловой маскировки и исчез. Зато начали появляться незнакомые люди, я так понимаю, из списка. Дед и Ашотик поочередно приводили их через пожарный подъемник, о чем-то шептались, потом провожали. Я плотно изучал карты – фронт надвигался, редкие облака над городом завтра сменятся плотным туманом, ветер стихнет, и у нас будет несколько часов выбраться отсюда. Надо уточнить, какой трассой вести плавучий… э-э, ковчег, чтобы выйти на стремнину, не разбив его на перекатах. Как добираться от Дудинки до Норильска – решу, когда минуем кордоны.

После обеда вернулся Сергей с большим пластиковым боксом. К этому времени поток визитеров иссяк. Сколько же их приходило? Человек двенадцать, не больше. Семейные, удвоим число, плюс дети, еще удвоим, с запасом. М-да… как раз до полусотни набежит, хорошо, если друзей-знакомых не приведут… Взять деньги, исчезнуть? Нет, марку проводника ронять нельзя. Так ведь больше не будет ходок, вползла коварная мыслишка, но я ее придавил.

Сергей открыл бокс и показал шипастую тарелку антирадарного излучателя, а потом достал свернутый в плотный моток длиннющий шнур теплового гасителя. Батарея в фирменной упаковке, значит, свежая.

– Должно хватить, – сказал я. – Дед покажет, куда отнести. Сегодня вечером установишь, а завтра уйдем.

Он кивнул и начал собирать бокс. Тут, как всегда без стука, вошел дядя Миша майор Гибсон. Посмотрел на тарелку, перевел взгляд на меня.

Я в двух словах объяснил, для чего нужны эти устройства. Он уважительно поднял брови.

– Молодец, дело знаешь, – ободрил майор. – У вас что?

– У нас все в порядке, – сказал Ашотик. – По сигналу через час все будут на месте сбора.

– Молодец… э-э… Ашот Гарегинович.

Ага, Ашотик, оказывается, не менял свои реквизиты. Или Гибсон не в курсе.

– Внизу все мечутся, как травленые, – сказал майор. – Послезавтра ждут аудиторов.

– Завтра нас в городе не будет. – Я помог Сергею захлопнуть бокс. – Так что спите спокойно, дорогой товарищ.

– Пошути еще, – майор показал кулак. – Я уже собрался. Где и во сколько встречаемся?

Дед задумчиво почесал кончик носа. Ашотик вскочил с лежака и показал пальцем на потолок:

– Пока точно не решили, завтра с утра разошлем по комам сообщение.

Гибсон нахмурился, оглядел комнату, покачал головой.

– Бдительные, да? Ну ладно, тогда до завтра.

И развернулся к выходу. Ашотик придержал дверь, пропуская майора. Дед Тарас проводил его хмурым взглядом, но промолчал. Мы с Серегой подняли бокс в короб и спрятали в одной из ниш. До конца смены я прогонял аппаратуру, еще раз поднялся и проверил ручную систему. Все воспринимали это как должное, хотя я им говорил насчет ходки в один конец. Кого-то ведь все равно сюда поставят, а уж техника, столько лет проработавшая, не должна подвести после нашего исчезновения.

Мне представилась картина: по Енисею плывет караван судов, больших и малых, конца-краю ему не видно, а когда в Игарке появляются аудиторы, то город пуст, как в фильмах ужасов. На такое стоило бы посмотреть. А пока надо уточнить одну важную деталь. Я не хотел отсюда напрямую связываться с нужным человеком, но время поджимало. Пришлось рискнуть. Хорошо, что он оказался дома, а не на службе, при наблюдателях. Короткий разговор о погоде и рыбалке, но если он всплывет во время расследования, может дорого обойтись. Однако, судя по бодрому голосу, это ему в голову не пришло. В общем, рыбалка нормальная. Что означало – режим на таможенных понтонах пока не усилен. Шансы проскочить выросли.

Дед Тарас прислушивался к моему разговору, потом спросил, на что ловлю: на червя или… На деньги, ответил я. И в двух словах пояснил: проводник хорош не тем, что дорогу знает, а связями, которые в нужный момент помогут на верную дорогу выйти.

Некоторое время я пытался вспомнить, не оставил ли чего-то мало-мальски ценного дома. Вроде нет, все в схроне. Деньги в поясе, пояс на мне, и в нем еще есть место для пополнения. Дед Тарас словно прочитал мои мысли и достал из-под лежака толстый конверт.

– Ровно четверть оплаты, – сказал он. – Остальное завтра принесут, перед отходом.

Я сунул конверт в карман, прижал клапан с липучкой.

– Считать не будешь? – удивился Ашотик.

– Успею, – пообещал я. – Ладно, я пошел отсыпаться, завтра длинный день.


Заскочив домой, я пересчитал юнионы. Все точно, и даже если больше ничего не заплатят, мои накопления удвоились. С таким капиталом и в Норильске развернуться не проблема. А заплатят – тем более. Спрятал в надежном месте, позвонил знакомой, пригласил в гости. Мимо. Много работы. Позвонил другой – та же картина. Ладно, погулять не получилось, тогда хоть отосплюсь. Посмотрел очередной эпизод сериала. Еще раз прокрутил в голове завтрашний день. И заснул.

Утром опять принял душ, соорудил основательный завтрак, посмотрел местные новости – все спокойно, никаких происшествий, мы уверенно смотрим в будущее, новое здание театра обязательно достроят в этом году и все такое прочее.

Вышел во дворик – как в молоке, не видно даже качелей. Скоро туман немного поднимется, можно будет передвигаться по городу, не держась за стены. У соседей тихо, наверное, выдвинулись на место сбора. Сменил одежду. Проверил пояс, карманы, все нужное на месте. Пошарил по каналам: где-то наводнения, где-то засуха, все под контролем, прогресс крепчает, успехи успешных людей – пример для подражания.

Пискнул ком. Я дождался второго сигнала, вывел изображение. Лицо Ашотика на всю пленку. Отключил, оставил только звук.

– Помнишь дыру в заборе, жду тебя рядом. Как можно быстрее, ситуация изменилась.

– Сильно изменилась?

– Непонятно. Нужен твой совет.

– Жди.

Чертыхаясь, я выполз наружу. Хорошо, видимость заметно улучшилась. Но до порта я добирался почти час. Медленно пошел вдоль бесконечного забора, вглядываясь в дыры. Наконец впереди замаячила темная фигура.

– Давай скорее, – ухватил меня за рукав Ашотик. – Лезь.

– Ты первый.

Он пожал плечами и нырнул в пролом. Я выждал немного, затем последовал за ним. Ашотик повел меня к чернеющим строениям, похожим на блоки. Вблизи это оказались штабеля контейнеров.

– Куда мы идем? – спросил я. – Судно вроде в той стороне.

– Уже пришли, – сказал он и втиснулся в узкий проход.

Мы оказались на площадке, зажатой со всех сторон большими морскими контейнерами. Толпились люди. Много людей. И дети. Они молча смотрели на меня.

– Почему они здесь? Где Сергей с техникой?

Толпа немного раздалась, и ко мне протиснулся Серега.

– В порту какая-то суматоха, – сказал он. – Дед и дядя Саша должны вот-вот вернуться, расскажут, что там происходит.

– Давай выйдем отсюда, – сказал я, – и так тесно. Пронесся слабый шелест.

– Спокойно, – сказал Ашотик. – Проводник с нами, все в порядке. Делайте, что он скажет, и все будет хорошо.

Мы вылезли наружу, Серега присоединился к нам.

– Кстати, а где наш майор? – спросил я. – Сейчас он бы пригодился.

Ашотик нагнулся к моему уху и прошептал:

– Не пришел твой майор. Я назначил ему место встречи у ротора. Так он не пришел, зато объявились какие-то люди.

– Охрана порта?

– Непохоже. Или сдал майор нас, или его накрыли. Послышались осторожные шаги. Я сунул руку в карман и чуть не выругался – шокер оставил дома.

– Пст, – раздался слабый звук.

– Мы на месте, – тихо отозвался Ашотик. Из тумана вышли дед Тарас и дядя Саша.

– Ну, что там у вас? – дернулся Ашотик.

– Непонятно. Охраны нет, это какие-то чужие бойцы.

– Триада? Охотники?

– Триада подвалила бы на десяти грузовиках и открыла пальбу, чтобы привлечь к себе внимание. Охотники работают в одиночку. В цивильном – и не полиция, выходит.

– Майора Гибсона среди них не видел? – спросил Ашотик.

– Вроде нет. Они лезут во все дыры и щели, явно не местные. Такими темпами будут обшаривать территорию месяца два.

– Но почему они начали с ротора? – задумался Ашотик.

– Может, потому что он с краю, – предположил дядя Саша.

– Неважно, – сказал я. – Что дальше делать будем, отцы?

– Сколько у нас есть времени? – спросил Ашотик.

– Часов пять-шесть, не больше. К этому времени должны быть на воде. Ветер начнет сдувать туман по реке. Пойдем вместе с туманом.

– Давайте так, – сказал дед Тарас. – У меня тут в подсобке припрятана одна игрушка, я легонько шумну с той стороны, отвлеку их внимание, а вы людей грузите. Вернусь, сразу отчалим. Двигатели на ходу, все работает.

– Какая игрушка? – спросил Серега. – Реактивный огнемет, что ли?

Дед хихикнул.

– Ты что, старый? Ладно, этих не жалко, а если на роторе метан остался? Весь порт на воздух поднимешь.

– Не бери греха на душу, – сказал дядя Саша. – Бог милостив, что-нибудь да придумаем.

– Можно наших… пассажиров куда-нибудь отсюда перевезти? На время, – спросил я Ашотика.

– Легко, – ответил он. – Тут недалеко мой автобус стоит, все влезут.

– Какой автобус? – машинально спросил я, но тут же догадался. – Напугал, наверное, детей.

– Напугаешь, как же! Они по очереди стали в гроб ложиться, друг дружку отпихивали.

– Значит, вывези всех и затаись с ними где-нибудь. Я попробую найти Гибсона. Не найду, позвоню в полицию, скажу – хотят ротор угнать. А там посмотрим.

– Не уверен, что это хорошая идея, – задумался Ашотик.

– Есть другая? Нет? Тогда выводи людей, меня подвезите до перекрестка, я на секунду заскочу домой и в управу.

– Минутку, – сказал дед Тарас. – Вот остальная часть. И сунул мне увесистый пакет.

– Знаешь, дед, подержи его немного у себя. Вернусь, заберу.

– Хорошо. Ждем от тебя сигнала.

Ашотик быстро вывел людей с территории порта. Беглецы шли тихо, дети, даже самые маленькие, не шумели. Я прикинул – действительно, с соседями почти пятьдесят человек. И судя по толщине пакета – все оплачено. На мгновение опять мелькнула грязная мыслишка – улизнуть с деньгами, но так же быстро исчезла. Дети на меня смотрели с надеждой… неудобно все-таки.

Длинный черный автобус с занавешенными черными окнами медленно катил по туманной улице. Жаль, никто не видел этого жуткого зрелища: улицы пусты, словно все жители города и впрямь исчезли. У перекрестка я выскочил и быстрым шагом двинулся к окталу. Все же, наверное, деньги надо было взять, подумал я, открывая дверь.

А когда очнулся, даже обрадовался, что не взял.

10.

Второй раз за последнее время и, наверное, в третий раз вообще в жизни меня вырубали сонником. Провалялся, наверное, недолго, потому что на пленке шли утренние новости. Я привязан к единственному деревянному стулу, а на моем диване развалился бывший Клавкин муж Гриша и смотрел прогноз погоды.

– Добрейшее утречко! – радостно сказал Гриша, увидев, что я дергаюсь, пытаясь освободиться от веревок. – А я все ждал, когда ты домой придешь.

– Ограбление? – промычал я, когда язык начал слушаться.

– Обижаешь, Ванечка, – протянул он. – Видишь, я даже твой поясок не распатронил.

Двумя пальцам он брезгливо поднял с дивана нательный пояс и помахал перед моим лицом. Мозаика начала потихоньку складываться.

– Я предлагал тебе сотрудничество? Предлагал. А ты погнушался со мной работать.

Подвигав губами и языком, я почувствовал, что они в норме.

– Ты выписался из гостиницы.

– Правильно. И снял роскошный офис. И если бы ты сам пришел в гостиницу, а не подослал какую-то сявку, то тебе сообщили бы адрес и вручили конверт с авансом. Думаешь, я не знал, кто ты?

Макаров покачал поясом, словно гипнотизируя меня.

– Так бы и сказал, – пробормотал я. – А вязать зачем?

Он бросил пояс, встал и, направив на меня сонник, другой рукой медленно потянул за кончик веревки. Через секунду я был на ногах, а стул занесен над головой незваного гостя. Через другую – сонник упирался мне в живот, и я медленно опустил стул на пол. Уселся на него, прикинул, Нет ли в пределах досягаемости чего-нибудь острого или тяжелого. Шокер далеко, висит под зонтом у двери. Три, даже четыре шага, не успею.

– Мне надо, чтобы ты взял контракт на вывоз, – сказал он. – Три человека: мать, отец, ребенок. Плачу вдвойне.

Мозаика рассыпалась. Мне казалось, он имеет отношение к людям, обыскивающим порт. Какого же тогда черта?! Что я теряю? Поторгуюсь, наобещаю все, что захочет, а через пару часов пусть ищет меня.

– Я людей не вывожу, – сухо ответил я, предлагая начать торг. – Не мой профиль.

– Ну да, ты возишь, например, редкоземельные элементы из Норильска, а для Норильска – счетные ячейки кубит-машин. Мамонтовая кость, дурь всякая не в счет, так, прикрытие. Кстати, островок ваш пересыльный затопило, высокая вода пошла.

Вот сучья масть! Когда же он успел глубоко копнуть? Простому бандюгану, которого Клава прогнала в пинки, такое не по зубам. Да и серьезный не пропишется на месте, пока не покажет силу… Что-то нечисто.

– Кого вывозить и когда?

– Нормальный разговор! – он одобрительно причмокнул. – Дело срочное. Сегодня-завтра у вас появятся эмиссары, аудиторы и прочие. С подкреплением, сам понимаешь. И всех вас быстренько приобщат к цивилизации.

– То есть зачипуют.

– Ну да. Получите все гражданские права, в полном объеме. И обязанности, кстати, тоже. И мне надо, чтобы клиенты не запаниковали и с перепугу не наделали глупостей. Они обязательно придут к тебе.

– С какой радости? Есть же еще проводники.

– Полторы штуки? – повторил он мои слова при первой встрече. Я улыбнулся.

– Других нет. Один сидит за драку в общественном месте, другой пропал месяц назад, причем сам, без посторонней помощи. Третий и четвертый, скажем так, временно изъяты из обращения. Технический вопрос – решили быстро. А вот ты чистенький, словно кто-то предупредил. Конечно, могу прямо сейчас вызвать полицию. Найдем у тебя мешок дури или, еще хуже, контрафактных лекарств. Но это все несущественно. Главное – клиенты тебя знают. Собственно, они твои соседи.

– Петровы, значит.

– Именно! – Он вскочил с места и стал ходить по комнате. – На тебя они выйдут раньше, чем мы на них. На самом деле тебе и вывозить их не надо. Втолкуешь, что для их же блага со мной встретиться, и нет проблем.

Он с сомнением посмотрел на меня. Вздохнул.

– Нет, искусство влияния и убеждения – не твоя стихия. Следовательно, ты им ничего не говоришь и просто ведешь ко мне. Взамен – вознаграждение, размер которого тебя приятно удивит.

– Что будет с родителями?

– Тебя волнует эмоциональная сторона вопроса? Чрезвычайная ценность девочки позволит сделать исключение для родителей. То есть контакты не будут запрещены, в разумных пределах, разумеется.

– Ага! Работаешь на государство?

– Долго же ты соображаешь, – улыбнулся он.

– Хорошо. А на какое?

Его улыбка несколько увяла.

– Тебе не все равно? Или ты сотрудничаешь, или предложение насчет вызова полиции остается в силе. Будешь доказывать, что ни в чем не замешан и мирно смотришь японские сериалы для сексуально неустойчивых дебилов.

Гриша засмеялся, а я ощутил на языке вкус мыла, словно в детстве, когда приемные родители меня поймали во время просмотра немецкого канала и по-своему решили очистить от грязных мыслей. Точки наблюдения у меня поставил?

Я рассмеялся в ответ, но каким-то дребезжащим смехом, и тут же тяжелым ботинком ударил его по коленной чашечке. Кулаком по затылку – и он на полу. Сорвав со стены пленку, я закатал его, как в ковер, прихватил веревкой и, тяжело дыша, упал на диван.

Надо сказать, он быстро пришел в себя и стал извиваться, будто червь. Я посмотрел, как он дергается, пошарил глазами в поисках сонника и понял: оружие осталось у него руке, а рука вот-вот освободится. Самое тяжелое, что оказалось под рукой – пивная банка. Я не успел ее схватить, когда он выдернул сонник.

Щелчок. Но вместо того чтобы вырубиться, я все еще сидел на диване и смотрел, как из дырочки во лбу медленно вытекает кровь.

– Вовремя я пришел, – голос из коридора заставил поднять глаза.

– А, дядя Миша, – слабо сказал я. – Хорошо, что это вы. Я как раз хотел полицию вызвать. В порту…

– Я знаю, – сказал дядя Миша. – Сейчас мы с тобой поедем в порт, и ты мне покажешь, где они прячутся. А то ребята с ног сбились.

От мозаики не осталось даже камешка.

– Давай-давай, – торопил майор Гибсон. – Их по-любому будут ждать, все суда на выходе из акватории блокируются.

– Твои люди у ротора бегают?

– Мои, из управления. Им тоже жить надо, вот и суетятся, чтобы всех оптом накрыть. Премии там, бонусы.

– Неужели поделишься с ними? Он задумался.

– Ты прав. Сделаем еще лучше, – с этими словами он спрятал револьвер и поднял сонник. – Мы с тобой их возьмем, на двоих и поделим. Усыпим всех. Детей отдельно, взрослых отдельно.

– А взрослым что – дырка во лбу?

– Смысл? Поспят немного – и свободны. Детишкам будет хорошо, за ними присмотрят серьезные люди, а не болваны вроде этого.

Гибсон небрежно пнул завернутое в пленку тело. Говорил он спокойно, я бы сказал – добродушно, но глаза у него были пустые. Может, и усыпит. А потом концы в воду, буквально. Вместе со мной.

– Пошли, и без глупостей! – Он попятился назад, направив на меня сонник.

– Зонтик надо взять, – сказал я.

– Обойдешься без шокера, – ухмыльнулся он.

Я хотел выругаться, но не успел. Глаза дяди Миши Гибсона вдруг удивленно вылезли на лоб, и он мягко повалился лицом вперед и со стальной спицей в затылке.

– Вот я точно вовремя, – сказал Дима.


К моей чести надо сказать, я не упал в обморок, не вскричал: «Не может быть!», словом, не проявил нормальной человеческой реакции. Только тихо спросил:

– А тебя кто убьет? – И тут же добавил: – Ну да, ты уже мертв, это неактуально.

Переступил через труп дяди Миши, через труп Гриши, отметив в уме, что трупы рифмуются, и открыл панель фризера.

– Какие напитки предпочитают покойники в дневное время?

– Пиво у тебя дрянь, – улыбнулся Дима и быстро присел. Банка пролетела у него над головой и шмякнулась о стену.

Я засмеялся. Сначала тихо, потом все громче, и никак не мог остановиться.

Дима сочувственно посмотрел на меня, потом ущипнул.

– Ай, сволочь, больно ведь!

– Я живой, – сказал он.

– Кто же был тем фаршем?

– Меня хотели затолкать в камеру, но я оказался изворотливее. Грех не воспользоваться ситуацией. Надо было срочно исчезнуть.

– Где ты прятался? И здесь так удачно возник?

– На крыше пустого блока. Весь дворик, как на ладони. Ну и качели…

– Не понял.

– Через спутник вышел на точки наблюдения. Кто-то поленился и подключил их напрямую. Декодеру на пять секунд.

– Ты видел, кто меня глушанул, когда тебя… того?

– Извини, я не хотел.

– Ах ты! – я замахнулся.

– Бить покойников – плохая примета.

– Для кого? Ладно, пойдешь с нами? Мне оставаться нельзя.

– Нет, я останусь. Вещички кое-какие возьму и на дно.

– Что ж не усидел на крыше? Майор бы увел меня, а ты спокойно мог забрать все, что нужно.

– Мог. Твои дела – не моя война. Но это несправедливо, а значит – неправильно.

– И на том спасибо.

– Спасибо – слишком много, – ухмыльнулся он. – Помоги мне собрать вещички, и мы в расчете.

Оказавшись в своей комнате, он отодвинул кровать, свернул коврик, и мы вдвоем подняли тяжелую бетонную плиту, под которой открылся тайник. Из тайника появился ящик, в ящике – промасленная мешковина, а в нее завернуты изделия из каталога «Хеклер и Кох». И много коробок с патронами. Я подержал в руке внушительный пистолет-пулемет с глушителем и положил на место.

– Забирай, если нужно, – сказал Дима. – У меня такого добра на две роты.

– Обойдусь.

– Тогда сотри свои отпечатки.

– Верно. Кстати, а как же «не убий»?

– Грешен! Но за мои дела мне и отвечать. А когда все грехи человечества пытаются размазать тонким слоем по всем людям, какая-то теплохладность выходит хренова, прости Господи! – И он размашисто перекрестился на икону, висевшую в углу.

Мы упаковали его арсенал в спортивную сумку, и он направился к выходу.

– Встретимся еще? – спросил я.

– Не знаю. Все вольные резервации терпят до поры до времени. Пока там замешаны интересы разных групп, ситуация стабильная. Стоит одной получить преимущество, вот как с Игаркой случилось, – сразу продаст всех с потрохами мировому порядку.

– Что за суета с детьми, не в курсе?

– Дети – самый ликвидный товар. Пока тут неразбериха, на них стойку и сделали. Ты представляешь, сколько богатеньких папаш выложат за них любую цену, которую запросят. Разумеется, все будет оформлено так, что тысяча адвокатов тысячу лет будут искать малейшую зацепку и не найдут. Деньги-то все равно вернутся с процентами, захочет выросший ребенок или нет. Налогами все возьмут. Выгодное вложение капитала в условиях рыночного социализма! Вольные города, кстати, тоже на него работают. И ты тоже на него работаешь. Невидимый винтик системы.

– М-да, покойником ты был приятнее… Сам что будешь делать?

– Попробую внести немного здорового хаоса в миропорядок. Жаль, нет времени, я бы с тобой поговорил основательно. Понадоблюсь, спроси у Нины, где меня найти.

Вид я имел, наверное, глуповатый, поэтому он хлопнул меня по плечу и сказал, что пора быстро уносить ноги. Внешняя дверь хлопнула. Может, он мне приснился? Рад проснуться, да трупы мешают.


Я пытался одновременно решить несколько задач. Как вывезти толпу людей, если в порту облава, а на реке засада? Что за дела у Нинки в Димой, личные или нет? Какую кашу заваривает Дима и придется ли мне ее расхлебывать?

В доме стало душно, я вышел во дворик и увидел, что туман поднялся еще выше. А по двору кружит пьяный Николай и громко выражает свое недоумение короткими словами.

Увидев меня, он радостно взревел, обнял так, что дыхание сперло, и заорал:

– Куда все подевались?

Усадил его на скамейку и рассказал все, как есть. И про ходки, и про негодяйского Диму, и про сволочугу Гибсона, и о том, что сейчас полсотни хороших людей трясутся от страха за своих детей в черной машине с гробом внутри.

Услышав про гроб, он вздрогнул и немного протрезвел.

– Не дадим хороших людей в обиду! – зарычал он. – Всех ко мне на ротор, до Норильска дойдем, никто не остановит.

– Это твой ротор стоит в порту?

– Нет, – приуныл Николай. – Вахту на вертушке привезли, завтра другую закинут.

– Сколько человек берет? – спросил я.

– За раз всех берет, большая вертушка, вся роторная команда набивается.

Я медленно выдохнул.

– Где она сейчас?

– На зарядке.

– Это где? – терпеливо продолжал я.

– Управу знаешь? Напротив заправочная станция для грузовозов, а за ней – зарядка вертолетных батарей. Эх, а я вести их не умею, – пригорюнился Николай.

– Не беда. Хочешь в Норильск?

– Что я там потерял? Мне и здесь хорошо.

Он уронил голову на столик и захрапел. Я поцеловал его в макушку и кинулся в блок за комом. Заодно прихватил шокер и пояс. Ашотик понял меня с. полуслова.

– Буду там через пять минут.

– Вы где?

– У тебя в гостях.

– Ясно, бегу, встречаемся на заправочной.

И только выскочив на улицу, сообразил, что он имел в виду.


Двигатель почти не слышен, машина идет на небольшой высоте. Вместо кресел ряды жестких скамеек. Но места много, вертушка, рассчитанная на сорок здоровенных роторщиков, легко вместила сорок девять обычных горожан. Дети, правда, распоясались, начали скакать по скамьям, но дед Тарас быстро их приструнил.

Ашотик вел машину уверенно, что-то напевая на незнакомом языке. Рядом, в кресле второго, сидел дядя Саша и всматривался в планшет, по которому ползла зеленая точка. Мы поднялись над туманом, и далеко впереди показались горы.

Я пристроился рядом и закрыл глаза.

Пожарный подъемник вмешал трех человек, эвакуация немного затянулась. Как они все втиснулись в помещение метеостанции и умудрились ничего не сломать – до сих пор не понимаю. Одним словом, мы постепенно переправили всех вниз, и когда вышли из тумана к вертушке, все было устроено в лучшем виде. Заправщики со связанными руками сидели на полу туалета, а пандус вертушки был гостеприимно опущен.

Ашотик вернул мне шокер, а дед Тарас спросил, не нашел ли я майора? Нашел, ответил я, он не придет. Дед ничего не сказал.

Жаль, что Петровы исчезли. Было бы красиво. Очень в духе сериалов: умненькие дети, девочка и мальчик, Юля и Денис, то есть Антон, да какая разница, вместе летят навстречу солнцу или там к далекому горизонту. Символ рода, надежда на лучшее будущее. Ой, не могу, от пафоса аж глаза щиплет…

Когда-то Дима жаловался, что сейчас нет героев. Может, оно и к лучшему. Где герои, там бардак. А мне нужна воля, а не хаос. Герои всегда норовят оплатить чужие долги, а разве это правильно? Все-таки, как говорил Гамлет, рассекая из плазмотрона стальную Офелию, воля – не делать, что хочешь, а не делать то, чего не хочешь. А как же долг? Не знаю. За чужие долги расплачиваться тоже неправильно.

Наверное, последние слова я произнес вслух, потому что дядя Саша вдруг сказал:

– Чужих долгов не бывает.

Не открывая глаза, я покачал головой.

Не знаю. Сейчас все эти высокие слова – от усталости и стресса. Деньки выдались лихие. Надо думать о том, как устраивать жизнь на новом месте. Остальное приложится. И кто знает, может, когда-нибудь эта вольная жизнь мне надоест, и я вернусь, найду Диму, и мы вместе посмотрим, можно ли сыпануть еще немного песка в буксы…


2009 г.

Александр Громов БОБУГАБИ

Все-таки они очень странные, – глядя в окно, проговорил Дэн. В который раз за день – не помню. Отними у некоторых людей право с глубокомысленным видом изрекать банальности – заскучают. Я не стал интересоваться, что он там увидел, и лишь пожал плечами. Мы были не дома, мы были в гостях, а в гостях всегда зацепишься глазом за что-нибудь непривычное. Даже на Земле. А уж на планете Кулюгулю (это вольное сокращение совершенно непроизносимого туземного названия) мы были первыми земными гостями. Визит доброй воли, так сказать. По приглашению или нет – этого мы до сих пор не поняли. Во всяком случае, декодировка и машинный перевод кулюгулянских радиопосланий убеждали: это приглашение, а не совет идти ко всем чертям. Приходите, мол, запросто. Можно без галстуков. Свои, мол, чего уж там. Разумный разумного не съест.

Девяносто один световой год. Сто независимых лет пути для корабля вроде «Осеннего цветка». Зависимого времени тоже достаточно, чтобы большую его часть провести в анабиозе. Замороженная чурка не ест, не пьет да и смерти своей не заметит, если «Осенний цветок» налетит на кометное ядро или еще какую-нибудь межзвездную дрянь. Удобно.

Неудобно другое: сто лет пути до Кулюгулю. Досветовая скорость, и выше не прыгнешь. Это серьезно. Двести независимых лет пути туда и обратно – еще серьезнее. Хотя предполагались всякие варианты. Помнится, мы шутили, перед тем как лечь в анабиозные камеры: прилетаем, мол, а там нас встречают не только аборигены, но и земляне, научившиеся за сто лет проникать сквозь пространство или проламывать его – уж не знаю, каким способом… Шутили, а сами думали, что, возможно, это не такая уж шутка.

Дудки. Мы зря тешили себя надеждами. Нас встретили только аборигены. По-видимому, задача сокрушения пространства оказалась сложнее, чем можно было предположить. За сто лет с ней не справились ни люди, ни кулюгуляне.

Досадно? Да. Зато теперь мы точно знали: наш полет не напрасен. Наша жертва на алтарь межзвездного братства необходима, хотя и тяжела. Сами понимаете, каждый из нас троих пожертвовал привычным миром; вернемся домой – и не узнаем дома. Не говоря уже о родных, которых мы никогда больше не увидим… Стоп. Не хочу об этом распространяться.

Мы благополучно перенесли полет. Звезда, вокруг которой обращаются Кулюгулю и еще одиннадцать планет, относится к классу F9V и несколько ярче Солнца. Кулюгулю – четвертая планета от светила. Год на ней состоит из четырехсот десяти местных суток, в сутках вмещается двадцать шесть земных часов с минутами. В умеренном поясе планеты не слишком холодно и не слишком жарко, не слишком влажно и не слишком сухо. Воздух пригоден для дыхания, так что при общении с аборигенами вполне можно обойтись легким защитным костюмом с дыхательным фильтром, не пропускающим бактерий и вирусов ни туда, ни обратно. Комфортные условия для землянина.

Разумеется, в предоставленной нам резиденции (смахивающий на гриб-дождевик дом с небьющимися окнами, системами очистки и специальным тамбуром) мы могли обходиться без защитных костюмов. Напротив, в костюмах к нам являлись представители аборигенов, уполномоченные контактировать с нами, если им вдруг казалось необходимым нанести нам визит.

Мы пробыли на Кулюгулю почти год, и срок нашего пребывания истекал. По взаимному согласию дни чередовались: если, скажем, сегодня мы изучаем цивилизацию Кулюгулю, то завтра аборигены изучают нас – просвечивают, берут всевозможные анализы, донимают вопросами о Земле и землянах, пытаются приспособить к человеческому мозгу свою аппаратуру ментоскопирования, интересуются чертежами «Осеннего цветка». Можно сказать, мы корректно играли с аборигенами в пас. Мы накопили чудовищное количество информации. Нередко нам даже удавалось осмыслить ее, но большей частью информация ложилась на носители для анализа на Земле. У нас просто не было достаточно времени, а кроме того (и я думаю, что это важнее), мы не родились на Кулюгулю. При всей похожести нас и аборигенов разделяла пропасть. По сравнению с ее шириной нормального человека и Маугли разделяла лишь трещина в асфальте.

Иногда нам казалось, что мы или уже понимаем, или вот-вот поймем кулюгулян до конца. Потом мы сталкивались с чем-нибудь необъяснимым и убеждались, что пришли к такому умозаключению не иначе как в помрачении рассудка. После.чего вновь принимались впитывать информацию со старательностью хорошей сухой губки.

– А подойди-ка, – поманил меня Дэн. – Оторви зад от лежанки.

Лежанкой он назвал то, что мы поначалу приняли за гнездо местной разновидности птицы моа – круглое сооружение с бортиками, заменяющее кулюгулянам кровать. Они привыкли спать, свернувшись калачиком, им удобно. А нам пришлось ломать бортики, чтобы хоть как-то вытянуть ноги. Я подошел.

– Гляди.

За окном, отделенная от нашей «дипломатической миссии» кустарниковым садом и ажурной, ничего не скрывающей оградой, шла процессия. Во главе ее несколько дюжих кулюгулян катили большой шар, сплетенный из ветвей и лоз. каких-то растений. Вся процессия – особей сто – была празднично разодета и, судя по всему, настроена превесело.

Уже не впервые мы наблюдали, как туземцы уподобляются скарабеям и радостно катят куда-то шары непонятного назначения.

– А знаешь, что это такое? – спросил Дэн. Я не знал.

– Это похороны. Шар видишь? Это у них гроб такой. На кладбище катят.

– Разыгрываешь.

– Ничуть. По-твоему, они собрались на пикник и внутри шара у них выпивка и закуска? Ошибаешься. Там покойничек.

Я не поверил. Ну, допустим, пристрастие аборигенов к круглым и сфероидальным формам нам было хорошо известно: дома – круглые, окна – круглые, лежанки – и те круглые. Пожалуй, это логично для существ, чья эволюция пошла от лемуров не к обезьянам, а, скорее, к кошкам. Что может быть естественнее свернувшегося в клубок кота? Можно допустить, что и гробы у них такие же круглые, а круглое, как известно, удобно катить, а не тащить. Но почему аборигены в процессии все как один разодеты и веселятся?

Я так и спросил.

– А мне-то откуда знать? – удивился Дэн. – У каждого народа свои странности. Эта еще из невинных.

– И это все твое объяснение?

– А почему объяснение должно быть моим? – ощетинился Дэн.

– Сам поработать головой не хочешь ли? Я заметил явление, а ты •объясняй. По-моему, это справедливо. Разделение труда.

– Заметил… ага. Соколиный Глаз. Ладно. С чего ты взял, что местные катят этот шар на кладбище?

– Сам видел. Позавчера во время экскурсии.

– Допустим. А откуда тебе известно, что внутри шара – покойник?

– Внутри гроба? Что еще там может быть?

– Это не ответ. Сам говорил: у каждого народа свои странности. Может, туземцы хоронят на клабдище старые носки или вообще прошлогодний снег.

Дэн задумался. Затем просиял.

– Вспомнил! Я же задавал этот вопрос нашему гиду. Он ответил.

– Ну и что он ответил?

– Что, что… То и ответил, что этот шар – гроб. Внутри него мертвец. Можешь прослушать запись, диктофон работал.

– А, запись! – Я махнул рукой. Наш киберпереводчик редко улавливал тонкие смысловые нюансы, из-за чего мы уже не раз попадали впросак.

– Ты предлагаешь мне пойти и распотрошить этот шар, чтобы узнать, что там внутри? – хмыкнул Дэн. – Иди сам, а я пас.

Разумеется, я никуда не пошел, а, поскучав немного без дела, решил найти ответ в материалах по истории и культуре Кулюгулю, любезно предоставленных нам хозяевами. Я уже говорил вам, что этих материалов у нас набралось вагон с тележкой? Так вот, я соврал. Их накопилось на полный железнодорожный состав плюс гужевой обоз. Щедро делясь с нами информацией о себе, туземцы не видели в том беды. Либо они не воспринимали нас как возможных противников в будущем, либо имели в запасе нечто, о чем умалчивали. Скорее первое, чем второе. Мы только-только вышли за пределы нашей звездной системы, а кулюгуляне еще нет, но вовсю готовились к этому, могли бы дать отпор супостатам вроде нас и понимали, что мы это понимаем. Мы даже не были близкими соседями: девяносто один световой год – это немало. Галактика огромна, и нет нужды прямо сейчас делить ее на сферы преимущественного влияния. Пройдут тысячелетия, прежде чем мы с кулюгулянами начнем наступать друг другу на пятки и прищемлять хвосты, но и тогда, думаю, как-нибудь договоримся.

Один день в неделю – она на Кулюгулю девятидневная – мы брали тайм-аут и пытались привести в порядок то, что успели собрать. Дэн коллекционировал местную флору и фауну в сушеном, заспиртованном и замороженном видах, мои интересы вертелись вокруг техники и промышленности, а Варвара занималась бытом и культурой туземцев. Она же пыталась переложить все данные, какие можно, в электронную форму и, если это получалось, скармливала их Сократу – это наш корабельный мозг. Хоть он и остался на орбите вместе с кораблем, но связь действовала бесперебойно. Естественно, Барби разбиралась сперва со своей проблематикой, а на нашу с Дэном долю всегда оставались жалкие клочки ее драгоценного рабочего времени.

В данном случае меня это устраивало. Похоронные обряды – это ведь из епархии быта и культуры? А что до технологии плетения шаровидных гробов, то отстаньте вы от меня. Эта технология неолитическая, мне на нее начхать.

– Привет, Барби! – сказал я, вторгаясь в ее рабочее помещение. – Есть вопрос на засыпку.

– Ну? – не очень ласково встретила она меня. – Какой еще вопрос? У меня дел полно.

– Да вот мы тут с Дэном поспорили, почему туземцы так радуются, когда хоронят кого-нибудь из своих. Не подскажешь?

Варвара задумчиво почесала подбородок. Стало быть, не знала. Наверное, этот вопрос просто не приходил ей в голову. Впрочем, как и мне еще пять минут назад.

– А ты уверен? – спросила она наконец.

– В том-то и дело. Понимаешь, Дэн считает, что туземцы съедают своих покойников и заранее радуются предстоящему пиршеству, а я думаю, что у туземцев под старость сильно портится характер и родня очень рада проводить в последний путь такого склочника. Рассуди нас, а?

В ответ Барби заявила, что ее достал мой черный юмор (вот уж не думал, да и не черный он обычно), но она готова поискать ответ, если я сию минуту выметусь вон и перестану мешать ей работать. Ну, я и вымелся. Работы у меня самого хватало, и я, усовестившись валяться без дела, до ночи вникал в полученные от кулюгулян чертежи и технологические схемы. Встречалось кое-что любопытное, встречалось и напрочь непонятное. Надо полагать, на Земле с этим постепенно разберутся, моя же задача – сугубо предварительный анализ. Да еще следить, чтобы в комплект рабочих чертежей новейшего ионного двигателя случайно не попал чертежик какой-нибудь детали автоматической посудомойки.

Следующий день по расписанию принадлежал хозяевам. Мы с Дэном остались дома отвечать на бесконечные вопросы экспертов-кулюгулян, показывать им фильмы и объяснять, что для чего, почему и как, а Варвару повезли в медицинский центр на предмет изучения организма. Нас с Дэном уже изучили вдоль и поперек, мы ответили на сто тысяч вопросов (например, вырастет ли у нас заново какая-нибудь часть тела, скажем, голова, если ее ампутировать?), нас просвечивали, заставляли глотать зонды, брали образцы разных тканей и, по-моему, очень жалели, что не могут подвергнуть нас вскрытию, ну а теперь кулюгуляне взялись за изучение женского организма. Бедная Барби…

Она вернулась в последней стадии белого каления. Сунь ее в прорубь – лед растает и вода в пруду выкипит. Я не стал к ней подходить – не хотел обуглиться заживо. Но на следующее утро за завтраком спросил:

– Ну как?

– Что «ну как»?

– Насчет моего вопроса о похоронном веселье. Кто выиграл спор?

– А, – махнула она рукой. – Не нашла. Нет у нас такой информации, а если есть, то потерпи уж до Земли.

– А если ее у нас вообще нет? – встрял Дэн. – Непорядок. А ведь это по твоей части. Культурный, так сказать, феномен. Вот, скажем, у нас в Древнем Египте…

– Ты, кажется, из Миннесоты, – поддела его Варвара.

– Ну, неважно. Так вот, в Древнем Египте были наемные плакальщицы. Фараона-покойничка потрошат – они стенают. Фараона в растворе вымачивают – они рыдают. Фараона бинтуют – они воют. Фараона пакуют в саркофаг и тащат в гробницу– они и стенают, и рыдают, и воют, и волосы рвут… какие остались. Тоже культурный феномен. Демонстративное усиление внешних проявлений соответствующих событию эмоций. Все-таки эмоции тут печальные… должны быть. Вот я и спрашиваю: почему аборигены на похоронах радуются, чуть не пляшут?

– Спроси чего полегче, – сказала Барби.

– Нет, это ты спроси у своих экспертов по культуре, – перехватил я инициативу. – Я ведь больше по железу, Дэн – по мясу, а культура – твоя. Вот и давай.

– Вот и дам сейчас… кому-нибудь по голове. Отвалите! Дайте хоть поесть нормально! За завтраком – и о покойниках, тьфу!

Убежден: Варвара возмутилась неприличием темы застольного разговора, только чтобы уйти от ответа. Она не очень-то трепетная натура. Те, кто краснеет от скабрезностей и падает в обморок при виде червяка в салате, не летают к Кулюгулю.

Но вечером, когда мы вновь собрались втроем, она поманила пальцем нас обоих – меня и Дэна.

– Я узнала.

Мы насторожили уши.

– Аборигены радуются на похоронах, если покойник умер, не превратившись в бобугаби. Или же у него не появилось бобугаби. Я не совсем поняла.

Мы переглянулись.

– Гм… – промычал Дэн. – Это, конечно, очень интересно. Но что такое бобугаби?

– Не знаю! – заявила Варвара. – По-моему, они увиливали от ответа. Мне кажется, мои расспросы были им неприятны. Впрочем, не уверена…

– Ну? – спросил я.

– Я только и поняла, что бобугаби – это что-то биологическое.

– Ну? – спросил теперь Дэн.

– А то и «ну», что теперь это по твоей части, – отрезала Барби. – Ты ведь у нас биолог.

С тем и ушла к себе. Торжествующе. Многие женщины любят торжествовать над мужчинами, и, надо думать, ошарашенная физиономия Дэна доставила нашей Барби истинное удовольствие. Я хихикнул.

– Вот завтра я выясню, что бобугаби – это нечто техническое, тогда похихикаешь, – мрачно предрек Дэн.

– Не страшно. Уж не думаешь ли ты, что у кулюгулян в старости сами собой отрастают механические протезы? – поддел я его.

– А вот я выясню, что и где у них отрастает…

На следующий день ему, однако, ничего не удалось выяснить, потому что был «не наш» день и эксперты-кулюгуляне – два котообразных субъекта – обиженно мяукали, когда мы их спрашивали о чем-то. Спрашивать полагалось им, а нам – отвечать. Мне, например, пришлось целый день втолковывать кулюгулянам, что такое маркетинг и почему нельзя производить ровно столько продукции, сколько требуется. Я весь взмок. Экономист я разве? Я инженер. Мною овладело предчувствие (впоследствии оправдавшееся), что это еще цветочки – ягодки начнутся, когда по возвращении на Землю наши эксперты будут у меня выпытывать, почему плановая экономика кулюгулян вот уже которое столетие работает вполне прилично и совершенно не намеревается саморазвалиться.

– А знаешь, – сказал мне Дэн вечером, – по-моему, бобугаби для местных – нежелательная тема. Не то чтобы табу, но…

– Непристойная, что ли?

– Точно. Мой котяра аж зашипел, когда я его прямо спросил о бобугаби…

– Может, это из-за того, что их день? Они пунктуальные…

– Зато завтра наш день будет. Я еще попробую. И ты пробуй. Мы попробовали.

– Целый день только и делал, что спрашивал, – жаловался Дэн вечером. – По-моему, они водили меня за нос. Болтали очень много, а толку никакого. В конце концов я их прижал, и они заявили, что все материалы о бобугаби были нам переданы среди прочих сведений о физиологии аборигенов. Очень может быть. Я поищу. А как твои успехи?

– Я просто спросил, где можно увидеть бобугаби. Ответ: нигде. Кажется, мой эксперт заранее знал, о чем я стану выпытывать.

– Ну ясно, знал. Мы третий день только и делаем, что говорим о бобугаби. Знать бы еще, что это такое.

Мы помолчали.

– Давай-ка перевернем ситуацию, – сказал я. – Допустим, не мы прилетели к ним, а они к нам. Есть у нас на Земле что-нибудь такое, чего мы не захотим показывать гостям?

– Еще бы!

– А из числа анатомических или физиологических явлений?

– Да? А что в человеческом организме есть такого, чего нам следовало бы стыдиться?

– Хм… Недостаточный объем мозга.

– Все в мире относительно. Мой достаточен.

– Тогда хватательный рефлекс у младенцев. У мам давно уже нет шерсти, а эти все норовят ухватиться за нее и повиснуть, как макаки.

– Не испытываю никакого стыда от того, что человек произошел от обезьяны. Со всяким может случиться.

– Диарея? Элефантиаз? Паховая грыжа? Кретинизм? Дэн пренебрежительно сморщился.

– Мы бы им это показали. Повозили бы их по клиникам, только и всего. На всякий случай пояснили бы, что они видят не норму, а отклонение от нее…

– О! – Я поднял кверху палец. Меня осенило. – Следовательно, бобугаби для местных – не отклонение, а норма? Норма, но постыдная? Отклонению они, стало быть, радуются? Умер кулюгулянин без бобугаби – ура! Стоп, а при чем тут смерть?..

– Знаешь, – сказал Дэн, зевнув, – не стану я больше расспрашивать о бобугаби. И тебе не советую. Мы ведь тут с дружеским визитом. Хочешь осложнить отношения?

Я не хотел. Дэн был прав, и я постарался забыть о бобугаби. Больше мы не заикались об этом предмете, но думать о нем не перестали. Я даже вынашивал мысль сбежать как-нибудь ночью из нашей грибообразной резиденции и… и что? Поймать прохожего и заставить его выложить мне всю подноготную о бобугаби? Беднягу родимчик хватит, когда на него, потомка благородных котов, нападет среди ночи обезьяний потомок. Смотаться втихую на кладбище и разрыть могилу? Это ничего не даст: покойников на этом кладбище именно потому так весело хоронят, что у тех нет бобугаби. А тех, которые с бобугаби, надо полагать, хоронят иначе и совсем не здесь…

Только через сто лет (независимых, конечно) я понял, насколько попал в точку.

Срок нашего пребывания на Кулюгулю подходил к концу. Мы увеличили «рабочую неделю», отменили выходные и почти не спали. Как обычно, выяснилось, что работы еще непочатый край – как у нас, так и у кулюгулян. И, как обычно, впереди маячило самое интересное. Я вникал в кулюгулянские технологии и поднимался на катере к оставленному на орбите «Осеннему цветку», чтобы местные инженеры пощупали руками то, с чем они уже ознакомились по чертежам. Кулюгуляне были настроены решительно и планировали лет через двадцать-тридцать построить примерно такой же корабль. Мы звали их в гости к нам на Землю – наши полномочия позволяли нам это.

Ах, как хорошо, когда между братьями по разуму – потомками кошек и потомками обезьян – не возникает острой неприязни из-за какой-нибудь ерунды! Мы не выказывали отвращения, изучая их по меньшей мере странные брачные обычаи, а они не насмехались над религиозными убеждениями землян, хотя сами придерживались таких верований, что никакой земной богослов не признал бы их даже зловредной ересью, не то что полноценной респектабельной религией. И так далее. Открытым оставался лишь вопрос о бобугаби. Мы сделали вид, что забыли о нем, а кулюгуляне сделали вид, что поверили в нашу забывчивость. Их это устраивало.

А кто бы вас устроил больше: воспитанный гость или оголтелый искатель истины, нахрапистый и бестактный? Кому из хозяев охота распахивать перед гостями все шкафы, чтобы из них повываливались скелеты?

Так и кончился наш визит. По-рабочему, без прощального банкета и дежурных речей. Мы вовсю демонстрировали благодарность за теплый прием, дружелюбие и достойную усталость. «Осенний цветок» лег на обратный курс, а впереди нас летели все наши радиопослания с Кулюгулю, от первого до последнего. Первое опередит нас на десять лет, последнее – на девять. Мы разгонялись при двух «g», и перемещаться по отсекам было тяжеловато. Порой я ловил вожделеющие взгляды моих товарищей, обращенные к анабиозным камерам. Я бы и сам с удовольствием проспал до самой Земли, но до начала нашей спячки оставалось еще несколько суток. И мы продолжали работать.

– Я нашла значение слова «бобугаби», – сказала однажды Варвара. – Оно из древнего языка и означает просто-напросто «взрослый». Что скажете?

Нам было нечего сказать. Мы с Дэном разинули рты. По тому уровню цивилизации, что мы видели на Кулюгулю, нам не показалось, что ее создали дети.

Дэн подвигал кожей головы.

– Значит, они веселятся, хороня детей?

Варвару передернуло. Придя в себя, она холодно посоветовала Дэну сначала думать, а потом уж брякать.

– Может, это как-то связано с их религией? – предположил я. Она замахала на меня руками:

– Нет и нет! Я изучила обряды их основных конфессий. Там и в помине нет ничего подобного.

– Тогда как понимать их похоронное веселье и нежелание говорить о бобугаби? Мы выяснили, что туземцы радуются, хороня тех, у кого нет бобугаби, или, может быть, тех, кто сам не бобугаби. Убежден, что таковых значительно меньше ста процентов… Погоди-ка! А ведь грубую прикидку мы сделать можем. Дэн! Какова продолжительность жизни аборигенов?

– Около двухсот местных лет, – отозвался Дэн. – Еще сто лет назад было гораздо меньше, а столетием спустя будет несколько больше. Кулюгуляне – молодцы. Сумели оттянуть старость и смерть более чем вдвое.

– Как?

– Блокируют какие-то гены в каких-то хромосомах. В каких – на Земле разберутся. Может быть. Лет через десять после нашего возвращения. В хромосомном наборе кулюгулян черт ногу сломит.

– Ладно, – сказал я. – Значит, грубо говоря, двести земных лет. В переводе на земное время выйдет… э-э… примерно двести сорок пять лет жизни. Впрочем, лучше привяжемся к местному времени. Выходит, что продолжительность жизни среднего кулюгулянина составляет примерно восемьдесят две тысячи местных суток. Так?

Дэн закатил глаза, подсчитал в уме и признал правильность моей арифметики.

– Отлично. А какова численность населения в… – Я затруднился произнести название города, где находилась наша резиденция, язык человеческий на это не способен. Но Дэн понял.

– Три миллиона.

– Мы можем считать, что за время нашего пребывания на Кулюгулю количество жителей этого города изменилось не слишком сильно?

Дэн опять изобразил процесс мышления.

– Ну… туристы могли понаехать. Всякому любопытно поглазеть на инопланетян. Живой аттракцион.

– По-моему, у кулюгулян не развито праздное любопытство, да и власти наверняка ограничили въезд. Лично мне город не показался перенаселенным… Ладно! Примем, что жителей – четыре миллиона. А сколько в городе кладбищ?

– Откуда мне знать? – буркнул Дэн. – Я что, член муниципалитета? Прикинь площадь города, количество этих домов-грибов…

– План города есть в документации, – напомнила Барби.

Я хлопнул себя по лбу и зарылся в терабайты нашей информации о Кулюгулю. Нет ничего проще, чем найти нужное, когда данные любовно организованы в базу, и какое же это мучение, когда баз несколько и каждая слеплена на скорую руку! Прошло не менее получаса, прежде чем мне удалось с помощью Сократа найти искомое.

– Кладбищ – пять, – объявил я. – Разной площади. Имеем мы право предположить, что частота захоронений соответствует площади кладбища?

– Я имею право предположить, что тебе делать нечего, – огрызнулся Дэн. – На Земле и без нас разберутся с бобугаби.

– Не хочешь помочь – не мешай. – Задача увлекла меня, несмотря на ее простоту. Такое бывает со всеми, и я не исключение. Конструктор сложнейших механизмов может прийти в восторг от детского велосипеда. Декоратор цветов ни с того ни с сего начинает восхищаться одним-единственным лепестком, к полному недоумению окружающих. Ценитель живописи иной раз способен пройти мимо Караваджо, чтобы замереть в восторге перед примитивом, намалеванном на драной фанерке. Ну а я с удовольствием вычислял ППП – плотность потока покойников. У каждого свои странности.

Четыре миллиона я разделил на восемьдесят две тысячи и пришел к выводу, что в городе ежедневно отправлялась в лучший мир без малого сотня кулюгулян. Затем прикинул долю кладбища, на дороге к которому нас поселили. Оно было довольно крупным. К нему вели две дороги, и мне опять пришлось предположить, что ППП на обеих дорогах одинакова. В конце концов у меня вышло: мы из своей резиденции должны были наблюдать не менее пятнадцати похоронных процессий ежедневно. А сколько наблюдали реально?

– Ну… трудно сказать, – промычал Дэн, ознакомленный мною с результатами расчета. – Три или четыре, наверное. Вряд ли больше.

– То-то же! Максимум четверть своих покойничков кулюгуляне катят на кладбище, радуясь при этом. А где остальные три четверти? Их складируют? Замораживают до лучших времен? Пускают в переработку?

– Ты упустил наиболее очевидное объяснение, – заявил Дэн. – Во время нашей жизни в резиденции кулюгуляне как вежливые хозяева, вероятно, предпочитали пользоваться другой дорогой.

– Это еще зачем?

– Чтобы не нарушать приватность.

Тут в разговор встряла Барби и заявила, что Дэн несет чушь и что кулюгулянские понятия приватности распространяются лишь на жилища. А поскольку наша резиденция была отделена от улицы не только стенами грибообразного дома, но и обнесенным оградой садом, туземцы не нарушили бы приличий даже в том случае, если бы наняли духовой оркестр, чтобы он играл нам по ночам и не давал спать. Конечно, если бы музыканты при этом остались на улице.

Дэн начал спорить, но мы с Варварой не оставили камня на камне от его возражений. В конце концов он загрустил и сказал, что хочет поспать лет этак сто. До Земли. Мы все этого хотели. Мы попросту устали, и наши головы отказывались служить. Что там бобугаби! Мы подолгу и не всегда успешно решали элементарные текущие задачи. Забывали, куда минуту назад положили какую-нибудь вещь, принимались раздраженно искать ее и портили друг другу нервы. Срывались. Капризничали. Мы еще и надоели друг другу. Часто я придумывал себе работу в самых дальних отсеках корабля, чтобы только побыть в одиночестве, не видя ничьих физиономий. Время тянулось нестерпимо медленно. Оно казалось вещественным и вязким, как прилипшая к зубам ириска.

А впрочем, у всех отрезков времени есть одно ценное свойство: рано или поздно они все-таки кончаются. И настал наконец день, когда мы присоединились к мнению Сократа: «Осенний цветок» лег на правильный курс и достигнет Солнечной системы, если только с ним что-нибудь не случится в пути. Галактика не столь уж пустынна, а для фотонного прямоточника опасно все, что превышает размером микроскопическую пылинку. Мы еще не умеем проламывать пространство, и кулюгуляне не умеют. Возможно, когда-нибудь научимся, но когда? Доживем ли?

Хотя почему бы и нет? Нас встретят потомки. Мы будем живыми ископаемыми, но по крайней мере молодыми ископаемыми. Никто из нас троих еще не стар, а если на Земле за это время научились втрое продлять срок жизни, как научились на Кулюгулю, так еще поживем! Еще многое увидим. Если, конечно, долетим.

Анабиоз – это репетиция смерти. Если бы мы не так сильно стремились поскорее залечь в анабиозные камеры, то наверняка испытывали бы страх. Легко ли уснуть, зная, что можешь не проснуться?

Нам было легко. Легче, чем когда мы стартовали к Кулюгулю. Червячок страха лишь чуточку шевельнулся во мне и замер, испугавшись моего равнодушия. Мне снилось, что я вырос до размеров Галактики, но почему-то стал прозрачным. Звезды и туманности свободно проходили сквозь меня, спиральные рукава, набегая волнами, легонько щекотали мне кожу, а темная материя притворялась, что ее и вовсе нет, хотя я ее ясно видел… Так и будет, думал сквозь сон то ли я, то ли кто-то за меня. Таким человек и станет – в фигуральном, конечно, смысле. Со временем. Зачем покорять Вселенную, если человек сам станет ею? Разумеется, он будет жить вечно, а какие найдет себе занятия – не знаю. То есть я знал это, пока спал, и ответ казался мне гениально простым, но я забыл его, чуть только начал просыпаться. Вот подлость.

А просыпался я тяжко. После столетнего сна организм резонно вопрошает: ну зачем тебе вновь шевелиться, работать, стареть, испытывать не всегда приятные эмоции? Ты хорошо подумал?

Я-то хорошо, и, будь моя воля, продолжил бы сон. Но не я распоряжался собою – мною распоряжался Сократ, управлявший анабиозом, и сквозь сон я подумал, что корабельный мозг был окрещен правильно. Как тот, древнегреческий Сократ приставал к согражданам с неудобными вопросами и всем надоел до чертиков, так и наш Сократ пристает к людям, лишая их комфорта. Преемственность!

Пробуждение после долгого анабиоза сродни второму рождению. Ничего приятного. Ватное тело, ватные мысли… Одна из звезд была намного ярне других, мы понимали, что это Солнце, но не ощущали по данному поводу решительно ничего. Ну, Солнце… И что с того? Не видели мы Солнца, что ли? Звезда как звезда. Таких пруд пруди. С Кулюгулю ее видно только в телескоп.

Ну а то, что где-то там есть Земля, что там нас ждут, что мы возвращаемся из первой действительно полезной межзвездной экспедиции, неся бездны нового знания, что на Земле есть реки, поля, горы, океаны и, главное, люди, – все это осознавалось нами, но маячило где-то на заднем плане как нечто маловажное. К иному восприятию действительности ватные мозги не способны. Лишь спустя несколько дней к нам более или менее вернулась адекватность, а осторожный Сократ выждал еще с неделю, прежде чем передать нам хотя бы часть функций управления кораблем. Да и то надоедал советами. Не вытирал нам носов и не пытался отшлепать – и на том спасибо.

Не стану описывать путь до Земли – интересного в нем было только то, что с нами выходили на связь не только марсианские колонисты, но и специалисты, работающие на спутниках Юпитера, и вахтовики с астероидов, и люди из каких-то либрационных космических поселков. Двести лет прошло, что вы хотите. Все течет, все изменяется. На нас должны были смотреть, как на ископаемых.

Так оно в общем и получилось – ну, может, в несколько меньшей степени, чем ожидалось. Нас встретили на околоземной орбите и в два счета доставили на планету не в катере, а в космическом лифте. Почему бы и нет? К лифту мы были психологически готовы, как и ко многому другому. К необычным сооружениям, например. К изменившемуся языку, показавшемуся нам донельзя вульгарным. Ко многим мелочам, из-за которых нам все время казалось, что мы вернулись хоть и на Землю, но не на ту Землю, а на подмененную. Иногда это раздражало, но, в конце концов, чего же мы хотели? А чтобы раздражения было меньше, для нас разработали довольно-таки длительную программу реабилитации: много отдыха на специальной базе среди роскошной природы, гипносон с параллельным обучением, ну и обыкновенное обучение, конечно, тоже. Плюс к тому мы должны были помогать экспертам разбираться с материалами о Кулюгулю.

Не мы начали разговор о бобугаби. Его начала Хелен, эксперт по Кулюгулю, очень милая женщина, страшно стеснявшаяся того факта, что летали мы, а эксперт – она. Само собой разумеется, странные похоронные обычаи кулюгулян заинтересовали ее в крайней степени.

– Стало быть, «бобугаби» означает «взрослый»? – несколько раз переспросила она и не постеснялась при нас запросить Сократа на предмет проверки. После чего унеслась и вернулась с лысым субъектом, представленным нам как доктор Накамура. Был он тощ, мал, желт – гном, а не человек. А его морщины могли бы послужить рельефной картой какой-нибудь горной системы. На вид я дал бы ему лет девяносто.

Оказалось, что ошибся ровно на сотню. Доктор Накамура родился всего через десять лет после нашего старта к Кулюгулю. Сто девяносто лет! Формально мы были почти ровесниками, потому что разница в полвека при таких сроках несущественна. Я сразу проникся к доктору живейшей симпатией.

– Бобугаби?

– Хай, Накамура-сан, бобугаби.

Он улыбнулся, из чего я сделал вывод, что где-то допустил промашку. Наверное, в Японии давно уже вышли из употребления все эти «сан», «тян», «кун» и прочие довески к именам. Но, кажется, доктор был слегка польщен, из чего я сделал вывод, что промахнулся не так уж сильно.

– Кулюгуляне – хордовые? – задал вопрос Накамура.

– Ну… позвоночник у них есть, это точно…

– Они принадлежат к группе, произошедшей от морских организмов?

Я не знал ответа, но Дэн уверенно сказал «да».

– Вы привезли образцы их тканей?

– Конечно.

Мы привезли не только образцы тканей кулюгулян, но и несколько пар мелких тварюшек, используемых кулюгулянами в качестве лабораторных животных. Доктор Накамура заявил, что хочет получить их немедленно, и вообще ужасно заспешил. Мы переглянулись. Помоему, не у одного меня сложилось ощущение: происходит нечто важное.

Но в тот день не случилось больше ничего, если не считать нового пункта программы нашей реабилитации. Нам разрешено было встретиться с родственниками – я не говорю «с потомками»: никто из нас на момент начала экспедиции не имел детей. Ну так что же? У каждого из нас оказалась чертова уйма внучатых и прапраправнучатых племянников и племянниц в возрасте от двух до ста восьмидесяти лет, мы мило улыбались друг другу, болтали о пустяках и не очень понимали, что важного можем сказать друг другу. Во всяком случае, мы с Дэном испытали облегчение, когда аудиенция окончилась. Барби выглядела озадаченной.

– Что случилось? – спросил я ее.

– Понимаешь… был у меня братишка. Моложе меня на девять лет. Очень милый паренек, мы с ним не разлей вода были… Он не пришел.

– А… жив? – рискнул спросить я.

– То-то, что жив. Я спросила родню – мне ответили: жив. Ответили, правда, неохотно…

– Может, болен?

Барби передернула плечами и ничего не ответила. До вечера она была молчалива, погружена в себя, и, судя по кусанию губ, мысли ее одолевали не очень веселые. Когда Дэн попытался пошутить, она взглянула на него с такой злобой, что он сразу замкнулся. Вообще вечер прошел в унынии, хоть и штатно.

– Бобугаби, – сказала Варвара наутро, едва мы собрались за завтраком.

– Что? – спросил я.

– Опять? – спросил Дэн.

Хелен не сказала ничего, но посмотрела на Барби со значением, смысла которого я не уловил.

– Я хочу увидеть брата, – заявила Барби. – Сегодня.

Хелен решительно замотала головой. Что-то очень быстро она среагировала. По-моему, возникла новая тема, и Варвара с Хелен понимали ее, а мы с Дэном – нет.

– Сегодня, – решительно повторила Варвара. – Немедленно. Я требую. Я в своем праве. Иначе я вам сорву всю программу реабилитации и… что тут у вас еще? Что есть, то и сорву, обещаю. Вы меня еще не знаете, я вам такое устрою!..

Визгливая свара, но односторонняя. Хелен молча вышла.

– По-моему, ты ее обидела, – сказал я Варваре и получил в ответ великолепную вспышку, на какую способна лишь женщина на нервах. Кто кого обидел? Почему нас держат в этом дурацком санатории, как будто мы выздоравливающие или тихо помешанные? Дети мы им, что ли? Имеем право! Мы такие же граждане, как все остальные, а ты, адвокат хренов (это она мне), заткнулся бы лучше!

Ну что тут скажешь? Что ни скажи – получишь в ответ вдесятеро. Я послушался совета и заткнулся, а Хелен скоро вернулась, причем с таким скорбным и участливым видом, какой бывает у работника похоронного бюро, когда он произносит: «Примите наши самые искренние соболезнования…».

– Ну? – почти крикнула ей Варвара.

Она рвалась в бой, а выяснилось, что ломится в открытую дверь. Хелен заговорила. Оказалось, Варваре разрешено посетить брата, и даже не только ей, но и всем нам троим, если мы захотим этого… но не будем ли мы столь любезны выслушать прежде небольшое сообщение чисто информационного плана?

– Ну? – уже спокойнее отозвалась Барби.

– Видите ли… – Хелен обращалась ко всем нам и медлила, подыскивая слова, – собранный вами материал свидетельствует о том, что кулюгуляне в общих чертах решили проблему долголетия. Решили ее и мы, хотя у нас это произошло несколько позже. Примерно через десять лет после старта вашей экспедиции к Кулюгулю была доказана принципиальная возможность блокировки некоторых генов человека, чья работа ведет к старению организма, а спустя еще десять лет процедура генетического продления жизни стала в общем-то рутинной. Мы не можем победить смерть, но мы живем почти втрое дольше, чем биологически положено жить человеку, причем это активная, полноценная жизнь…

Хелен вздохнула. Барби сидела злая и напряженная, зато Дэн даже рот открыл – предвкушал, как видно, что-то сенсационное. Вот-вот, мол, сейчас…

И грянуло.

– Разумеется, и такая долгая жизнь все равно оканчивается смертью; к сожалению или к благу – вопрос отдельный. Но перед смертью… но прежде чем человек умрет от естественных причин, он… он…

Хелен запнулась. Дэн хлопнул себя по лбу.

– А я понял, – заявил он, – почему Накамура первым делом спросил, от каких форм жизни произошли кулюгуляне и не хордовые ли они.

Я только хлопал глазами.

– Так что прежде смерти? – спросил Дэн. – Окукливание и метаморфоз?

Хелен кивнула. Потом молча провела рукой по воздуху, отчего в нем возникло объемное изображение. Мы увидели большой стеклянный бак с некоей колышущейся студенистой массой в толще воды. Масса вяло шевелилась, у нее были не то короткие щупальца, не то псевдоподии, ими она ощупывала стенки бака. Потом сверху подкатило какое-то устройство и вывалило в бак некую серую крупу, немедленно расползшуюся в воде мутным облаком. Масса сейчас же мигрировала кверху, потянулась к облаку щупальцами и начала ритмично сокращаться, поглощая питательный субстрат. По-видимому, это было живое существо, состоящее преимущественно из протоплазмы, как медуза, и мы наблюдали за процессом его питания. Боюсь, я не сумел скрыть гримасу гадливости, ибо было в этом процессе жадного поглощения пищи что-то невыразимо омерзительное.

– Вот в это, значит? – спросил Дэн. Хелен неохотно кивнула.

– Да что происходит? – не выдержал я. – Может, мне объяснят наконец?

– Это бобугаби, – вздохнув в свою очередь, сказал Дэн. – Понимаешь, старина, мы ведь с тобой существа, принадлежащие к типу хордовых…

– Ну и что? – Я уже почти орал. – Подумаешь, новость! Это в школе проходят! Хочешь, дам пощупать позвоночник?

– А ты проходил в школе, от какой группы организмов произошли хордовые? Нет? От оболочников. Ты не шуми, ты выслушай. Оболочники, знаешь ли, прелюбопытные создания. Их личинки имеют хорду, довольно сложную нервную систему и еще кое-какие полезные приспособления, свободно плавают и ориентируются, словом – довольно продвинутые организмы. Но проходит время – и личинка, прикрепившись ротовым отверстием к какому-нибудь камню, проходит метаморфоз, превращаясь во взрослую особь. И вот она-то, эта взрослая особь, примитивна до крайности, ну просто медуза-медузой… – Дэн участливо посмотрел на меня. – Видишь ли, старина, считается, что настоящие хордовые произошли от тех оболочников, которые научились размножаться на личиночной стадии, а взрослыми не становятся вообще, поскольку умирают от старости задолго до метаморфоза…

До меня начало доходить.

Не скажу, что я обрадовался. И не скажу, что ужаснулся, – просто еще не успел.

– Теперь эта теория подтверждена экспериментально, – с кривой ухмылкой закончил Дэн и повернулся к Хелен за подтверждением. – Так?

– Так, – едва слышно прошептала Хелен.

– И долго они живут… эти существа?

– До пятидесяти лет.

– Мило, – прокомментировал Дэн. – Тоже ведь долголетие, и от него даже не взвоешь, потому что выть нечем. И мозга нет, стало быть, нечем осознать свою беду. Можно только знать, что это когда-нибудь произойдет с тобой, и ждать своего часа… Очень, очень мило! Значит, гены старения удалось заблокировать, и тут-то проявились гены, отвечающие за метаморфоз. В каких они хоть хромосомах?

– В восьмой и семнадцатой парах. – Хелен прятала глаза, как будто именно она была ответственна за человеческий геном. – Но известны еще не все…

– И заблокировать их, конечно же, пока не удалось? – продолжал допытываться Дэн.

Хелен скорбно покачала головой.

– Доктор Накамура – ведущий специалист по этой проблеме, – сказала она. – Он очень торопится. Обычно метаморфоз у человека происходит в возрасте от двухсот двадцати до двухсот сорока пяти лет, но бывают случаи, когда он начинается раньше. – У доктора Накамуры мало времени.

– Я хочу увидеть брата! – решительно заявила Барби.

– Но… вы же видели…

– Никаких «но». Я так хочу. Попробуйте мне помешать!

Если женщина не умеет при необходимости быть стенобитным тараном, ей не место в дальнем космосе. Варвара умела. Но даже я засомневался в наличии необходимости.

Она добилась своего. Я не поехал с ней. Не хватало мне еще услышать, как она кричит, обращаясь к студенистой туше: «Сережа! Сереженька!», или «Павлик!», или еще как нибудь. Я так и не спросил Барби, как звали ее брата, и теперь не хотел этого знать. А Дэн спустя несколько дней отправился осматривать отгороженный стальной сеткой залив в южной части Японского моря, куда свозили людей, прошедших метаморфоз, – вернее, уже не людей. Я никуда не поехал, с меня хватило и видеозаписей. Сказать, что мне от них стало тошно, значит ничего не сказать. Процесс метаморфоза просто кошмарен. Хорошо, что я просматривал эту запись на пустой желудок, и мне казалось, что было бы гуманнее не помещать проходящего метаморфоз человека в резервуар с морской водой, а позволить ему растечься по полу и высохнуть, как высыхает на песке медуза, или, еще лучше, пристрелить несчастного, не дожидаясь завершения процесса. Но применимо ли слово «гуманность» к существу, которое уже не человек? Или понятие «человек» теперь расширилось?

Меня тошнило от одной этой мысли. И еще, помню, я скрипел зубами от того, какая же все-таки природа подлая штука. Возьмет да и ткнет носом своего царя в самое что ни на есть животное начало, которое прячется в нем, и еще выставит это напоказ – идите все сюда, любуйтесь! Сволочь. Вернувшийся Дэн попытался объяснить мне, какая вышла закавыка с человеческим геномом и почему до сих пор ничего не удалось сделать, и мне даже казалось иногда, что я понимаю, о чем идет речь. Во всяком случае, я, кажется, понял, почему отвечающие за метаморфоз гены не были обнаружены раньше.

– Их принимали за древние псевдогены, уже не способные ничего кодировать, а они были просто выключены. Другими генами, некоторые из которых также принимались за псевдогены и даже за нитроны…

– За что?

– За бессмысленные участки ДНК. К сожалению, гены, кодирующие белки, ответственные за метаморфоз личинки во взрослый организм, сохранили функциональность. Равно и гены, играющие роль «часового механизма» и «спускового крючка»…

Он еще долго просвещал меня. Для него, биолога, все это было прорывом, фейерверком открытий, он прозевал этот фейерверк и теперь упоенно наверстывал упущенное. У меня же были совсем другие эмоции.

Я – личинка. Все мы личинки. И это прекрасно, потому что взрослый – безмозглый медузоид, бессмысленный и отвратительный. Бобугаби. Я прекрасно понимал кулюгулян. Сама натура носителя разума протестует против того, чтобы показывать ЭТО чужим. Это беда. Это унизительная и страшная плата за долголетие. Всегда надо платить. Казалось бы, вывернулись, обвели природу вокруг пальца – ан нет, кредитор все равно придет и предъявит счет. Плати.

И ведь как ловко обставлено дело! Никто не хочет превращаться в бобугаби, сама мысль об этом ужасает больше, чем мысль о смерти. Наверное, каждый человек мечтает умереть в почтенном возрасте, но все же до метаморфоза. А не выйдет умереть естественной смертью – покончить с собой. Ага, как же! Я узнал, что количество пожилых самоубийц на Земле действительно увеличилось, но в общем ненамного. Оно и понятно. Жизнь вообще хорошая штука, а жизнь на Земле за двести лет нашего отсутствия стала все-таки лучше, несмотря на многие странности, поначалу принятые нами в штыки. И каждому хочется пожить еще немного, еще что-то доделать, что-то прочувствовать… А когда наступает время, человек уже не человек и ничего не может, кроме как выполнять биологическую программу превращения в медузоида. И везут его в Японское море или какую-нибудь другую морскую резервацию и, если не хватает планктона, подкармливают какими-то отрубями, потому как убивать безмозглую животину, некогда бывшую человеком, – это похуже глумления над трупом. И родственники умершего в старости, но до метаморфоза, наверное, должны радоваться, как радуются кулюгуляне, катя на кладбище свои шаровидные гробы с неуспевшими превратиться в бобугаби покойниками…

И все же я согласился пройти процедуру блокировки генов старения. А вы бы отказались?

Надежда – вот что всегда двигало человеком. Мне еще очень, очень далеко до метаморфоза. За это время человечество может найти и, пожалуй, даже наверняка найдет выход. Возможно, его уже нашли кулюгуляне, опередившие нас в генной медицине. Что ж, это может оказаться хорошей основой для межзвездного сотрудничества: мы им – космические технологии, они нам – средство от превращения в бобугаби. Наверное, мы еще раз обманем природу – а она, конечно, не останется в долгу и ответит нам какой-нибудь гадостью, перед которой, возможно, поблекнет и бобугаби. А мы ее снова обманем – и так до бесконечности.

Потому что это и есть жизнь цивилизации разумных личинок. Нам не нравится платить, однако мы платим. Но хоть не просто так, а за что-то.

Иначе-то нельзя, вот в чем дело.


2009 г.

Олег Дивов ПРОБЛЕМА ХОЛОДНОГО ПУСКА

Пасмурный зимний день. Заснеженное поле, стена хвойного леса. За лесом сквозь дымку угадываются очертания гор. Легкий ветерок, слабая метель. Поле рассекает неглубокая колея, частично занесенная снегом. На краю поля, уткнувшись носом в подлесок, стоит большой тускло-красный джип. Раздается хруст веток, и из леса вываливается, прямо на капот джипа, Д'Арси. Это совсем молодой человек, лет двадцати, светловолосый, его красивое породистое лицо искажено гримасой ужаса. Теплая зимняя одежда Д'Арси изодрана в клочья, шапки нет, на щеке длинная царапина.

Несколько секунд Д'Арси стоит, опираясь кулаками о капот. Сделав пару судорожных вдохов, бросается к водительской двери. При этом из спины дорогой куртки Д'Арси выпадает изрядный кусок. Спина вся располосована, будто ее драли когтями. Д'Арси прыгает вмашину.

Руль здесь справа. Салон угловатый и заметно потертый. Д'Арси первым делом опускает солнцезащитные козырьки, потом лезет в бардачок. Невнятно выругавшись, принимается лихорадочно перетряхивать салон. Наконец выуживает из-под сиденья ключ. У Д'Арси сильно трясутся руки, поэтому в замок он попадает только с третьей попытки. Поворачивает ключ.

Приборная доска оживает, на ней вспыхивают огоньки: два красных, один желтый. Включается стартер.

– Давай, давай… – бормочет Д'Арси.

Стартер вовсю крутит двигатель, машина содрогается. Безрезультатно. Д'Арси выключает зажигание и поворачивает ключ снова. Стартер воет. Капот джипа ходит ходуном. Д'Арси бьет кулаком по ободу руля и выкрикивает проклятия. Яростно топчет педаль газа.

После нескольких безуспешных попыток завести машину Д'Арси выскакивает наружу, оставив ключ в замке. Обегает вокруг джипа. Откидывает вправо дверь багажника, роется внутри. Достает грязное толстое одеяло, что-то вроде попоны. Накидывает капюшон, обматывается попоной поверх куртки и, спотыкаясь, убегает неловкой трусцой вдаль по колее.

Поле кажется бескрайним. Некоторое время ничего не происходит.

Снова раздается треск ветвей, и неподалеку от джипа падает в сугроб Мейсиус.

Он изодран не меньше Д'Арси, вдобавок потерял перчатки, а у его куртки вырван с мясом капюшон. Мейсиус тоже молод, светловолос и смертельно напуган.

Мейсиус на четвереньках ползет через сугроб к джипу. Кое-как встает на ноги, лезет в машину. Пытается замерзшими пальцами ухватить ключ. Злобно шипит, дует на руки, колотит ими о руль. Наконец ему удается повернуть ключ. Стартер воет. Машину трясет.

Мейсиус терзает стартер и пинает педаль газа, пока лампочки на приборной доске не становятся тусклыми. После очередного поворота ключа из-под капота доносится только глухой щелчок. Мейсиус издает звериный вой и с силой ударяется о руль лбом.

Мейсиус выпадает из машины и, согнувшись в три погибели, то ли идет, то ли ползет к распахнутой двери багажника. Копается в багажнике непослушными руками. Вытаскивает запасной аккумулятор. Эта яркая расписная коробка выглядит игрушечной на фоне старого джипа. Мейсиус роняет аккумулятор себе на ногу и истошно кричит. Распрямляется, прыгает на одной ноге, опять сгибается, хватает аккумулятор, прижимает его к животу. Ковыляет вдоль машины. Снова роняет аккумулятор – тот кувырком летит в сугроб. Мейсиус садится в снег и плачет. Наконец встает, неожиданно сильно пинает машину – так, что остается вмятина, – и, шатаясь, уходит по колее в поле.

Спина Мейсиуса уже не видна, когда из леса выбираются Бентон и Боулз.

Эти двое не так серьезно оборваны, но у Боулза, похоже, крепко помяты ребра. Бентон почти тащит его на себе. Оба тяжело дышат и отплевываются. На вид каждому не меньше сорока. Глаза Боулза закрыты. Бентон глядит встревоженно и зло.

– Они были здесь, – говорит Бентон. Боулз хрипит.

– Сейчас я тебя положу назад, – говорит Бентон.

Он подводит Боулза к задней двери, видит на ней вмятину от пинка, оглядывается в поле. Открывает дверь и запихивает Боулза внутрь. Боулз, скрючившись, укладывается на сиденье. Бентон садится вперед. Смотрит на приборную доску.

– Ублюдки, – произносит он устало. Поворачивает ключ туда-сюда.

– А-ах?.. – хрипит Боулз.

– Все нормально, – говорит Бентон. – Я тебя вытащу.

Боулз мучительно кашляет, обхватив себя руками за бока. Бентон выходит из машины и вдруг мешком садится в снег, будто у него отказали ноги.

Боулз в машине хрипит, плюется и жалобно стонет. Бентон медленно достает из кармана пачку сигарет. Долго ищет зажигалку. Закуривает. Сидит, глядя на вмятину в двери.

– Эй? – слабо зовет Боулз.

– Здесь, – откликается Бентон. – Я здесь. Сейчас.

– А-а г-где о-они?

– Ушли, – коротко объясняет Бентон.

– П-почему?

– Не смогли завести машину. Ублюдки. Только аккумулятор посадили в ноль. Они не знают, что такое старый дизель. Проблема холодного пуска, ха-ха… Нам повезло. Кажется. Ты привкуса крови на губах не чувствуешь?

– Н-нет. Вроде бы…

– Это хорошо, – говорит Бентон. Он бросает сигарету и встает. Медленно, подволакивая левую ногу, идет к двери багажника. Заглядывает внутрь.

– О боже! – выплевывает Бентон, словно ругательство.

– Что?

– Ублюдки!

Бентон отпрыгивает от багажника и озирается. Сильно припадая на левую ногу, обегает машину кругом. Бросается к водительской двери, открывает, что-то дергает под приборной доской. Крышка капота чуть приподнимается. Бентон поднимает ее выше.

– Ублюдки… – шипит он. – Куда же вы дели запасной?!

Опускает крышку, сует правую руку под куртку и сильно трет грудь в области сердца.

– Помочь? – слабым голосом предлагает Боулз.

– Лежи! – Бентон идет вдоль машины, вглядываясь в сугробы.

– Они нас бросили, да?

– Хотели.

– И правда ублюдки.

– Стоп… – Бентон сходит с утоптанной площадки, образовавшейся возле машины, и легко выуживает из сугроба аккумулятор. Тут же вскрикивает от боли, падает на одно колено, но аккумулятор не выпускает.

– Что?

Бентон тихо рычит.

– Ничего, – говорит он наконец. – Болит всё. Просто болит.

Он с видимым трудом относит аккумулятор к капоту, бережно опускает его на снег, возвращается к багажнику, роется внутри. Приходит обратно с гаечным ключом, поднимает крышку капота, ставит ее на упор. Откручивает клеммы. Все действия Бентона сопровождаются неразборчивой руганью и иногда сдавленными всхлипами. С криком «Ублюдки!» Бентон рывком выдергивает разряженный аккумулятор и отшвыривает его в сугроб. Заталкивает на место новый. Прикручивает клеммы. Закрывает капот. Идет к багажнику, небрежно бросает в него гаечный ключ, захлопывает дверь. Садится в машину. Долго глядит на приборную доску. Наконец поворачивает ключ.

На приборной доске загораются лампочки. Бентон не столько глядит на них, сколько к чему-то прислушивается. Желтая лампочка гаснет, из-под капота доносится щелчок. Бентон тут же выключает зажигание.

– Гребаные дилетанты! – произносит он с презрением и ненавистью. – Сопляки.

– Зато все живы, – говорит Боулз. И добавляет: – Кажется.

Бентон сидит неподвижно примерно с полминуты. Снова включает зажигание. И опять возвращает ключ назад после щелчка.

– Чего не крутишь? – спрашивает Боулз.

– Представляешь, как там все заплевано соляркой?

– Да, ты прав, – соглашается Боулз. – Боже, как холодно.

– Только благодаря холоду мы с машиной. Летом эти двое завелись бы и укатили.

– Они бы потом очухались и вернулись за нами.

– Черта с два. Они бы рванули за подмогой. Гребаное новое поколение. Им с детства вбивали в головы, что проявлять инициативу опасно, а надо звать на помощь. Вертолет пришел бы через полдня, мы бы к этому моменту замерзли. Уковыляли бы с перепугу далеко в поле. Нам просто не хватило бы сил вернуться к лесу, чтобы развести костер.

– Подальше от леса… – шепчет Боулз. – И поскорее.

Бентон снова берется за ключ.

– Молись, дружище, – говорит он.

Боулз шевелит губами. Он и правда молится.

На этот раз, когда гаснет желтая лампочка, Бентон поворачивает ключ еще на одно деление. Включается стартер.

Первое впечатление такое, будто под капотом что-то взорвалось. Джип заметно подпрыгивает. Из выхлопной трубы летят плотные сгустки черного дыма. Двигатель взревывает и молотит, словно тракторный, но через несколько секунд успокаивается и начинает ровно тарахтеть.

Бентон сидит за рулем и тупо глядит на приборную доску. Лицо у него каменное.

– Повезло… – стонет на заднем сиденье Боулз. – По-вез-ло-о…

Бентон молчит.

– Рычаг холодного пуска вытягивал? – спрашивает Боулз заинтересованно.

– Ты, раненый! – прикрикивает Бентон.

– Забыл сказать, что при таком раскладе лучше не надо.

– Не учи ученого. Я его даже не трогал.

Боулз возится на заднем сиденье и тихонько охает.

– Лучше полежу, – говорит он. – Неужели нет перелома? Очень мне не хочется перелома. Боже, что это было, что это было?.. Что это было, а?

– Как бы медведь, – говорит Бентон. Он закуривает. Выдвигает пепельницу. Включает печку. К тарахтению двигателя добавляется гул вентилятора.

– Просто медведь?

– Не просто. Не знаю!

– В машине есть оружие?

Бентон страдальчески морщится, кладет сигарету в пепельницу и лезет под рулевую колонку. Рычит от боли. Засовывает руку по локоть, потом еще глубже. Дыша сквозь зубы, распрямляется и демонстрирует Боулзу большой черный пистолет.

– На.

– Спасибо, – Боулз осматривает пистолет и бережно прижимает оружие к груди.

– Он не придет сюда, – говорит Бентон. И добавляет: – Мне так кажется. Он уже… Не придет, в общем. Ладно, тронулись. Я окно приоткрою, а то запотело всё.

Бентон выходит из машины, отдирает от лобового стекла примерзшие щетки стеклоочистителей. Глядит в лес. Пыхтя и постанывая, лезет в сугроб за выброшенным аккумулятором. Относит его к багажнику, кладет внутрь.

– Вот так, – говорит он удовлетворенно. И садится за руль. Джип медленно, в три приема, разворачивается. Встает в неглубокую колею. И катит по бескрайнему снежному полю.

– Почему он?.. – спрашивает Боулз еле слышно.

– Что?! – кричит Бентон.

– Почему он нас отпустил?!

– Может, он не медведь, – говорит Бентон негромко. – Или не совсем медведь. Или совсем не.

– Что?!

– Не знаю! Отпустил! Захотел!

В колее, нахохлившись, сидит Мейсиус.

Бентон притормаживает, дергает рычаг раздаточной коробки и пускает машину в объезд Мейсиуса по целине. Джип зарывается в снег по брюхо и плывет, словно корабль. Бентон опускает стекло.

– Ублюдок! – орет он Мейсиусу.

Мейсиус очень медленно поворачивает голову вслед машине. Бентон возвращает машину в колею.

– А вон и второй, – говорит он, указывая вперед. Где-то на краю видимости маячит черная точка.

Бентон проезжает еще сотню метров, останавливает машину и жмет на клаксон. Над полем разносится оглушительный паровозный гудок.

Мейсиус ложится в колее на живот и ползет к машине.

– Ублюдки… – произносит Бентон, глядя на Мейсиуса в зеркало. – Гребаные маменькины сынки, не умеющие завести старый дизель зимой. Вы же нас чуть не угробили.

Поворачивается к Боулзу. Тот по-прежнему лежит, свернувшись калачиком. В правой руке у него пистолет.

– Больно?

– Немного легче. Почему он нас отпустил?

Бентон задумчиво крутит в пальцах сигарету.

– Он сначала разогнал нас по лесу, – говорит Боулз. – А потом ловил по одному. Ловил и… отпускал. Медведь. Настоящий медведь. Я чуть не умер от страха. Я, наверное, седой теперь.

Бентон протягивает руку и осторожно приподнимает на Боулзе шапку. Нахлобучивает ее обратно.

– Ну не молчи! – просит Боулз.

– Ты рыжий, – говорит Бентон. – Типичный рыжий британец.

– Почему он нас отпустил?

Бентон снова закуривает.

– Помнишь, – говорит он в перерывах между затяжками, – мы весной ездили на чемпионат по рыбной ловле? И что ты делал с форелью, которую ловил?

– Я… Я ее отпускал. Так положено.

Бентон отворачивается и смотрит в зеркало. Потом вперед.

– Ползут ублюдки, – говорит он. Стряхивает пепел. Рука у него сильно дрожит.

– Не может быть… – шепчет Боулз. – Не может быть…

Точка на горизонте постепенно увеличивается в размерах.


2009 г.

Марина и Сергей Дяченко ЛИХОРАДКА

На перевале автобусы двигались медленно: казалось, они переставляют колеса, будто ноги, нащупывая дорогу. Девчонки зажмуривались и слегка визжали. Парни, наоборот, липли к окнам; Руслан сидел с правой стороны, ближе к пропасти, и тоже поглядывал, хотя его тошнило. Смотреть было не на что – пустота, туман, временами липкий дождь, превращавший мутное стекло в фасеточный глаз. Автобусы витали в киселе, едва угадывая камни шипастой резиной покрышек. Потом вдруг туман разошелся, открылись дальние склоны, белые и серые; казалось, в этом месте землю кромсали огромные челюсти, и она встала дыбом. Руслан никогда не видел таких холодных, злобных гор.

– Прошли перевал, – в микрофон сказала руководительница группы, и голос ее дрогнул от волнения. – Через несколько дней он закроется на всю зиму. А мы его уже прошли. Сядьте на места! Запрещено вставать! Пристегните ремни…

Из душнрй глубины салона прилетел комок жеваной бумаги. Загоготал хрипловатый голос – Джек, кто же еще. Руслан поежился.

– Джек, немедленно сядь! – рявкнула воспитательница в микрофон. – Мы проходим опасный участок трассы!

Дождь за окном сменился снегом. Мокрые снежинки бились о стекло, как медузы о набережную; Руслан откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Водитель включил музыку – по несчастному совпадению, это оказался саундтрек из фильма «Arizona Dream». Меньше всего Руслан хотел бы слышать это сейчас. Потому что ему сразу вспомнилось: машина, лето, он сидит на заднем сиденье, в центре, и через плечи родителей смотрит на дорогу. Видит ленту асфальта, помеченную пунктиром, тополя и цветущие липы на обочинах, чуть оттопыренное ухо отца, профиль мамы – она повернула голову и что-тo говорит. Отец кивает и ставит вот эту мелодию…

A howling wind is whistling in the night
My dog is growling in the dar
Something's pulling me outside
To ride around in circles…
Автобус повело на повороте. Завизжали девчонки, а Джек громко крикнул: «Упс!». Автобус выправился и покатил дальше, кто-то захохотал, как на аттракционе в парке, а песня в динамиках звучала, как ни в чем не бывало.

Автобус шел, все еще притормаживая, но двигаясь куда увереннее, чем минуту назад. Они в дороге четыре часа, и не меньше часа впереди. Так говорили: от перевала час езды, по плохой дороге полтора. В сетчатом кармане, пришитом к спинке кресла перед Русланом, болтались на дне пластиковой бутылки несколько глотков воды.

Он хотел, чтобы дорога закончилась и чтобы она не заканчивалась никогда. Часы, проведенные в душном и тесном салоне, были передышкой, безвременьем, с которым можно смириться. А там, в санатории, придется признать, что ты приехал и дальше некуда бежать. Ты «дома».


* * *

– Вот мы и дома!

Четыре автобуса выстроились на площадке перед двухэтажным корпусом. Здание казалось серым, как горы, и таким же старым.

– Всем сидеть! Выйдете из автобуса по команде! Джек, сидеть, я сказала! Порядок будет такой: первым делом берем из багажного отделения свои вещи. Потом складываем их под крыльцом, где укажет комендант. Потом отправляемся на обед и только потом… Артур, ты меня слышишь? Потом заселяемся в комнаты по шесть человек. Нет, не кто с кем хочет, а как укажет воспитатель! Выходим!

Руслан спустился по лесенке одним из последних. Перед корпусом собралась группа взрослых, их лица не понравились Руслану. Комендант – щекастый увалень, две поварихи с масляными улыбками, врач в неприятном белом халате, техник – мужичонка в синем комбинезоне. Воспитатели шумно работали – быстро и властно строили новоприбывших. Это были опытные люди с ухватками дрессировщиков, они прекрасно понимали, как «надо себя поставить». Начальник стоял в расстегнутом пальто, чтобы виден был костюм с галстуком. Может, он искренне считал, что костюм и в особенности галстук добавят ему авторитета. А может, человеку, надевшему партикулярное платье, нечего бояться мировых потрясений.

Из первого автобуса вышли семи– и восьмилетки. Из второго и третьего – школьники постарше, а в группе Руслана собрали подростков.

– Построились! Построились, быстро!

Дети озирались, сжимая в руках сумки и рюкзачки, толпились на мокром снегу, ежились от ветра, жались друг к другу. Руслан по своему обыкновению отошел чуть в сторону.

Старший преподаватель радушно поднял руки:

– Поздравляю, дети, вы дома! Санаторий «Перевал», ныне дом-интернат, не очень роскошный, зато здесь вы в безопасности! Никаких карантинных зон! Дети – наше будущее, поэтому мы стараемся для них. То есть для вас. Сейчас младшие возьмут вещи и пойдут поселяться в комнаты, а старшие – автобус номер четыре – вымоют руки и пойдут накрывать обед для всех. Здесь у нас слуг нет, все делаем сами! Позже установим порядок дежурства. А сейчас: первый, второй, третий автобусы – за мной!

Малышня широкой вереницей потекла к крыльцу. Колесики ярких чемоданов подпрыгивали и увязали в снегу. Кто-то сильно толкнул Руслана в бок.

– Закрой варежку, – Джек приблизил злую веснушчатую физиономию. – И запомни, если кто-то спросит, – я припадочный, у меня порок сердца, мне работать нельзя.


* * *

Столовая показалась огромной, как заводской цех, страшно холодный и пустой. Руслану и Пистону велели резать хлеб. Пистон начал бодро: он был из многодетной семьи и работой по хозяйству не брезговал, но приятель Джек что-то сказал, проходя мимо, и наступил саботаж.

– Что-то нож тупой, – Пистон задумчиво разглядывал сизый тесак, чье лезвие хищно искривилось от многократной заточки. – А хлебушек вкусный.

Он выудил из груды ломтей, нарезанных Русланом, горбушку и принялся смачно жевать.

– Тащите хлеб! – раздался из глубины зала повелительный голос поварихи. – Живее, сироты косорукие!

Руслан посмотрел на гору круглых краюх, которые предстояло еще нарезать, и на свою правую ладонь, натертую до лопнувших пузырей. В зале звенела посуда: девочки расставляли тарелки, парни разносили кастрюли с супом, и дико ржал над чем-то вездесущий Джек. Пахло едой – не аппетитной, не вкусной, но, безусловно, питательной, горячей, в меру жирной.

– Режь, – сказал Руслан Пистону. – Иначе не успеем.

– Поднажмешь, и успеем, – Пистон потянулся. – Ты работай, Валенок. А то придут зомби и сожрут тебя!

Руслана передернуло. Он до сих пор не понимал, как можно шутить на эту тему.


* * *

Коридоры, устланные тусклым линолеумом. Туалеты, облицованные синей и белой плиткой, душевые с деревянными мостками поверх ржавых стоков. Казенная, добротная, надежная обстановка. Это ведь не на всю жизнь, сказал себе Руслан.

Их группа формировалась наспех. Некоторые были сироты, всю жизнь мотавшиеся по детским домам и приемным семьям: эти были смелы, злы и всегда находили силы для веселья, причем посмешищем становился кто-то из «соплей». Руслану долгое время удавалось не попадать в число «сопливых», он все-таки был уверенный в себе, спортивный парень. Но именно его Джек в конце концов избрал любимой жертвой. Именно над ним издеваться было веселее всего.

Руслан категорически отказался поселяться в одной комнате с Джеком и компанией. Тогда комендант, ведавший распределением коек, склонил над ним толстое, испитое лицо:

– Ты, щенок, будешь жить там, где я сказал. Или пойдешь спать в сортире на полу. Попробуй вякни!

Вряд ли комендант собирался намеренно причинить Руслану как можно больше вреда. Просто у него не было времени входить в тонкости подростковых отношений: он распределял воспитанников по койкам, не глядя на лица, как расставляют пешки на шахматной доске.

Руслан бросил под кровать свой рюкзак. Не хотелось ничего распаковывать. За окном пошел снег – на этот раз настоящий, тяжелый, хлопьями.

– Валенок, сгоняй в столовую за печеньем, – Джек развалился на койке, не раздеваясь.

– Там нет никакого печенья.

– А я видел, есть. На складе такой шкафчик… – Джек прищурился, – там они держат жратву для себя. Кофе. Чай. Печенье. Ну, сгоняй, Валенок, чего тебе стоит? Чайку заварим…

– Кипятильника нет.

– У меня есть, – Пистон вытащил из своего огромного рюкзака маленький электрический чайник. – Вон и розетка. Тут электричество, цивилизация, прикинь!

– Я у тебя золотая рыбка на побегушках?

– Ладно, – после паузы мягко отозвался Джек. – Не хочешь – не надо… Хрустик, сбегай!

Хрустику не хотелось выполнять приказ, но и ослушаться он не посмел. От окна, из огромных щелей, тянуло холодом, но электрическая батарея в комнате была горячей, как уголь. За корпусом, в редком леске, работал дизельный движок: автономное жизнеобеспечение. Вот что ценится сейчас по всему миру – автономные базы, оторванные от мира уголки, где здоровые могут спрятаться от тех, кому не повезло.

Руслан лег, не раздеваясь, на серое вафельное покрывало. Его родители ухитрились в последний момент перевести крупную сумму на счет фонда «Здоровые дети». Руслана срочно забрали на медкомиссию, признали здоровым и занесли его имя в списки, может быть, выкинув оттуда кого-нибудь не столь удачливого. А Руслану, выходит, очень повезло. Родители были бы счастливы, коли бы узнали. Если они живы до сих пор.

За окнами быстро темнело, и горы, без того скрытые туманом, пропали вовсе. Здесь мы в безопасности, думал Руслан и повторял про себя эти слова, пока они окончательно не потеряли смысл. В безопасности – от чего? От тоски, от страха? Через шесть месяцев, когда перевал откроется после зимы, эпидемия, наверное, пойдет на спад. Никто не знает точно. Полгода назад тоже думали, что через шесть месяцев эпидемия пойдет на спад… Когда он в последний раз говорил с отцом по мобилке, тот бодрился и уверял, что карантинные меры вот-вот отменят…

Потом мобильники перестали работать.

Вернулся Хрустик, притащил пакет с печеньем и две пачки с чайными пакетиками.

– Молодец, – похвалил Джек. – А Валенку ничего не дадим. Он дров не носил, он печку не топил…

Руслан повернулся к ним спиной и закрыл глаза.

Он запретил себе думать о родителях. Делом чести было выжить, это был долг перед ними… долг, который надлежало исполнить любой ценой.

Джек, Пистон, Хрустик, молчаливый детдомовец Дима, еще один парень по кличке Попугай вскипятили чайник и принялись хрустеть печеньем на подоконнике.

– Батареи жарят, – сказал Пистон.

– Нормально, – подхватил Хрустик. – Жратва есть в холодильниках, с голоду не подохнем.

– А выпивки нет?

– Выпивки не видел, – Хрустик виновато засопел. – Вот с этим плохо, тут не добудешь.

– В медпункте должен быть спирт, – предположил Пистон.

– Спирт – это здорово, – согласился Джек. – Иначе чего тут делать? Столько-то времени?

– Плеер есть, – заговорил Попугай. – Ди-ви-ди, в смысле, и экран неплохой. Я видел там, у них, в зале… Какие-то диски, кинище есть. Будем смотреть, значит.

– Тут и классы есть, – Пистон хохотнул.

– Да кто нас учиться заставит? И чему, главное, учиться, если все вот-вот накроется тазом?

– Не накроется, – не очень уверенно предположил Пистон.

– Тут девки в старшей группе, – пробормотал Джек. – Одна, Алиска, так у нее такие буфера!

– А даст? – жадно спросил Хрустик.

– Тебе – точно нет! – отрезал Джек. – А кому-то другому…

Он понизил голос и забормотал глумливо, и Руслану сразу же показалось, что говорят о нем. Все засмеялись – хором, и Руслану захотелось укрыться одеялм.

Поспать бы. Во сне хорошо. Может, приснится прежняя жизнь, родители. Время, когда не было эпидемии.

Он поднялся, пошатнувшись. Сунул ноги в ботинки.

– Ты куда? – сразу спросил Джек.

– На кудыкину гору.

– Ну, иди.

Руслан вышел. Коридор был пуст, из-за двери соседней палаты долетали возбужденные голоса. Сейчас все сбились в компании и утешаются, как могут: рассказывают анекдоты, пьют чай. Девчонки, наверное, прибирают в комнатах, расставляют фотографии в рамках, раскладывают игрушки, пытаясь прижиться, врасти, свить гнездо, маленькими ритуалами задобрить этот мир и стать в нем своими…

Он подошел к окну в конце коридора. Не увидел ничего, кроме своего отражения: высокий, когда-то плотный, а теперь исхудавший парень с выступающими скулами и ввалившимися глазами, очень коротко стриженный, чуть лопоухий. Уши у него от отца.

Он сложил ладони очками и прижался к стеклу. Увидел летящий снег и отраженный свет, падающий из окон. Через несколько секунд лампы под потолком притухли. Берегут энергию, подумал Руслан. Наверное, на ночь вообще отключат.

У него где-то был фонарь, но рыться в рюкзаке не хотелось. Сгорбившись, иногда касаясь рукой крашеной стены, он проковылял к двери в туалет. Из душа тянуло запахом влаги.

Он вымыл руки серым гостиничным мылом. Вытер единственным полотенцем, которое висело на крючке. По темному коридору проковылял обратно, постоял перед дверью в комнату, вошел. Его не заметили – как-то слишком демонстративно.

Он откинул одеяло на своей кровати. Простыня была полностью мокрой. На Руслана пахнуло характерным запахом свежей мочи.

– Спокойной ночи, сынок, – ласково сказал Джек за его спиной. – Ой, что это? Ты уже уписался?


* * *

Посреди ночи Руслан проснулся от холода.

Накануне он отыскал незапертый склад со всяким барахлом, где среди прочего нашелся продавленный, кое-где прожженный сигаретами диван. Снег к тому времени прекратился, вышла луна, и в окошко, забранное фигурной решеткой, падал широкий сноп света. Снаружи, на заснеженной площадке, стояли четыре автобуса, которые завтра с утра должны вернуться за перевал. Руслан долго смотрел на горы, на скрюченные сосны, росшие под окном и казавшиеся старухами в белых платках. Потом лег, укутавшись в свою зимнюю куртку, и почувствовал себя почти спокойным.

Здесь было даже уютно.

У дальней стены громоздились один на другом два конторских стола. Рядом стояли лыжи – старые, но на вид совершенно целые. Согнувшись пополам, как великан с желудочными коликами, возвышался скатанный в трубку ковер. Кажется, здесь раньше был санаторий для детей с легочными заболеваниями… Или сердечно-сосудистыми… Никогда бы не выходить из этой комнаты. Стать бы домовым, которого никто не видит.

Корпус жил поздней вечерней жизнью. Кто-то ходил по коридорам, громко стуча башмаками. Где-то смеялись, где-то еле слышно плакали. Начальственно взмывали голоса воспитателей. Хлопали двери.

Урчали водопроводные трубы. Здание недавно ремонтировали – видно по свежей плитке в местах общего пользования, по замененным кранам и розеткам. Канализация работает, вода уносится в стоки с немыслимой скоростью. Это надежное, даже комфортное убежище. Перевал вот-вот закроется, мы останемся в безопасности на шесть месяцев.

Он повторил «мы в безопасности» десять раз и заснул, сбившись со счета. И вот проснулся среди ночи от дикого холода.

Из неплотно закрытой форточки несло морозом. Снаружи завывал ветер. Луна исчезла, но какой-то свет все-таки был: Руслан ловил очертания предметов расширенными до предела зрачками. Все окна надо утеплить, сказал себе Руслан. Странно, что до сих пор этим никто не занимался.

Он встал, чтобы согреться. Сделал несколько упражнений, ударился рукой о сломанный стул и зашипел от боли. В корпусе теперь было тихо, ни звука, кроме завывания ветра. И отдаленных шагов. Кто-то из дежурных воспитателей обходил коридоры.

Потом хлопнула входная дверь. Она была железная и запиралась на ночь. Значит, кому-то понадобилось ее отпереть.

Хлопнула вторая дверь – маленького тамбура. Идущий совсем не беспокоился о ночной тишине. Он шел через холл торопливо, почти бежал.

Шаги зазвучали совсем близко. Человек прошел – просеменил – по коридору, торопливо поднялся по лестнице. Руслан прижал ухо к двери.

Человек кого-то позвал – приглушенно, но все равно оказалось громко. Руслан не расслышал имени. В голосе, далеком и неразборчивом, было нечто такое, что у Руслана подтянулся живот.

Хлопнула дверь. Снова послышались шаги. Трое или четверо мужчин быстро шли по коридору и переговаривались на ходу – сдавленными голосами, то и дело переходящими от шепота к глухому крику. –…Это точно, вот как я тебя вижу! Я вчера еще… за генераторной…

– Так что же молчал?! –…проверить. Отказаться от всего, завалить проект… –…мать твою?! Водители завтра… –…и бежать отсюда, пока перевал…

– Если он открыт… Снег был…

– Заткнись!

Они остановились неподалеку. Теперь Руслан мог расслышать больше половины сказанных слов. –…нас запрут. Когда вернемся с такими… Мы же контактные…

– Не успеют. Что творится на санитарном посту… –…зато здесь мы точняк подхватим! За шесть месяцев! Останемся тут с мертвяками…

– Что ты паникуешь? – Руслан узнал голос коменданта. – Что ты паникуешь, как баба? Сколько их, ты знаешь? Может, один всего или два? Запремся, пересидим…

– Идиот! – рявкнул надтреснутый тенор, кажется, врача. – «Пересидим»! Если мертвяки захотят войти – они войдут, ты же не знаешь, придурок, что это такое!

– А ты знаешь? А хоть кто-то знает?!

Послушалось глухое сопение. Возня. Неразборчивые реплики. Резкий голос бросил: «Хватит!».

– Поднимать всех и уматывать…

– Ночью через перевал? Уж лучше сразу вниз головой…

– Водители пускай спят. Как только развиднеется…

– Заткнитесь оба! Надо думать, как остаться. Спалить их можно? Слить солярку… –…иди, зажигай! Спалил один такой… –…а не драпать в первую же… –…дорога закроется!

– Не паникуй. Не паникуй! Есть шансы…

Теперь они удалялись, продолжая говорить. Руслан перестал разбирать слова.

Его все еще трясло: он не мог понять, от холода или предчувствия. Где-то снова хлопнула дверь, прошел по коридору кто-то тяжелый, сонный. Руслан выбрался из комнаты-склада и пошел, ведя рукой по стене, ему вдруг захотелось оказаться рядом с людьми.

В четверть накала горели лампы под потолком. За дверью женского санузла светилось ярко, весело. Щелкнула ручка, на линолеум упала полоска света. В коридор вышла девочка лет двенадцати, в домашнем махровом халате поверх пижамы. Руслан остановился – его поразил этот халат посреди казенной обстановки.

– Ты чего? – спросила она с опаской.

– Ничего. – Он отступил, чтобы ее не пугать. – Просто иду.

– У тебя губы синие, – сказала она, присмотревшись. – Ты замерз?

– Нет.

– У меня брат похож на тебя. – Она потерла нос указательным пальцем. – Был. Или есть. В карантине. У него губы синие, когда он мерзнет.

– Я уже согрелся, – соврал Руслан.

– Холодно, – она поежилась. – Идем к нам в комнату. Там тепло.

– Нельзя, – пробормотал он.

– Почему? Идем…

И она уверенно пошла по коридору. Он, поколебавшись, последовал за ней. Она была очень наивна для своих лет. Совершенно домашняя, какая-то нездешняя девочка. Глупая. А может, немножко святая. Надо быть святой, чтобы разгуливать вот так спокойно по этому корпусу, где существует Джек.

Руслан вдруг подумал, что огромное мужество заключается в этом ее халате, и пижаме, и готовности быть такой, как обычно, посреди сиротского быта, куда ее ни с того ни с сего забросила судьба. Посреди того, что творится с человечеством. Быть собой в спокойной уверенности, что если мир можно обустроить в отдельно взятой комнате, то и в глобальных масштабах все как-нибудь образуется.

– Только тихо. Все спят.

Она уверенно пригласила его внутрь. Как дома, наверное, позвала бы к себе в комнату – посмотреть книжки, или альбомы, или еще что-то. Руслан вошел, не смея отказаться. Комната была типовая, такая же, как у парней, и на пяти кроватях спали, натянув одеяла до ушей, неразличимые в темноте девчонки. Шестая койка пустовала.

Здесь было тепло, даже душно. Гораздо теплее, чем в коридоре, и несравнимо теплее, чем в комнате-складе. Щели в раме были забиты тряпками и заклеены газетными полосками.

Девочка указала ему на стул. Руслан сел, зажав холодные ладони между коленей. Девочка опустилась на кровать, и сетка скрипнула.

– Что-то случилось? – спросила она еле слышно. Он подумал. Потом кивнул:

– Мы, наверное, уедем отсюда.

– Мы же только приехали!

– Кажется, – он заколебался, на этот раз не желая пугать ее, – кажется, кто-то из старших видел… здесь, за перевалом…

Он замолчал.

– Кого? – она явно не хотела сама додумывать худшее.

– Мертвяков, – признался Руслан.

– Не может быть, – она судорожно сжала край одеяла. – Здесь же никого не было… Только здоровые…

– Значит, кто-то был. Или пришел. Или приехал. Короче, их видели. А поскольку перевал вот-вот закроется, то…

Она поднесла ладонь к губам. Кто-то из спящих застонал и повернулся во сне.

– Но мы успеем, – сказал он, чтобы ее успокоить.

– Мы попадем в карантин, – сказала она безнадежно.

– Не обязательно. Но если мы останемся здесь, то наверняка попадем в карантин, само это место станет карантином, да и вообще…

– Я бы ни за что не осталась здесь с мертвяками, – ее передернуло.

Корпус понемногу наполнялся звуками. Где-то текла вода в жестяной поддон. На кухне включилась газовая колонка. Все чаще хлопали двери.

– Как тебя зовут?

– Зоя.

– Ты поаккуратнее с парнями. Здесь есть такие, что…

– Я знаю, – сказала она просто. – Думаешь, я не разбираюсь в людях?

– Не разбираешься, – сказал он грустно. Она упрямо помотала головой:

– Разбираюсь… Ты, например…

Она не успела закончить фразу. В коридоре чихнул и затрещал динамик.

– Подъем! – рявкнул бессонный злой голос. – Подъем, всем вставать! В программе произошли изменения, мы уезжаем!


* * *

В столовой всем выдали сухой паек: пачку печенья, сырок и пару вареных яиц. Яйца, по-видимому, сварили еще вчера – они были холодными и тяжелыми, как булыжники.

Водители разогревали двигатели автобусов. Было еще темно, выхлопные хвосты сизо мотались в свете фонарей.

– В каждый автобус – по ящику воды! Сопровождающие групп, возьмите воду и стаканы!

Руслан зашел в свою комнату за рюкзаком и испытал минутное удовольствие от того, что эта палата, эта кровать, залитая мочой, и эти соседи больше не будут портить ему жизнь. Ни Джеку, ни Пистону не было до него дела – они висели на подоконнике, высматривая что-то в медленно сереющем мраке.

– Я вроде видел, – неуверенно сказал Хрустик. Джек тяжело глянул на него. Хрустик проглотил язык.

– Если ветер с той стороны, то может лихорадку принести, – пробормотал Пистон. – По ветру.

– До ветру! – зло рявкнул Джек. – Кретины косорукие, не могли выжечь пару мертвяков…

– Может, их не пара, – сказал Пистон. – Мы не знаем. Может, их пара десятков. Там вроде старая турбаза, ну, что от нее осталось…

Джек плюнул на пол.

– Уматываем отсюда, – сказал сквозь зубы. – Полгода сидеть взаперти с мертвяками… нафиг!

Они вышли, не глядя на Руслана. Тот вздохнул с облегчением, поискал на полке фанерного шкафа свою вязаную шапку и не нашел. Беззвучно застонав, заглянул под кровати; шапка нашлась у дальней стены, ею, кажется, играли в волейбол. Ничего страшного.

Он отряхнул шапку. Автобусы начали заунывно сигналить – Руслан не видел их, окно комнаты выходило на другую сторону. Сам собой погас свет: наверное, вырубили электричество по всему корпусу. В сереющем сумраке проступили лесок на склоне напротив и крыша генераторной – где-то там техник видел мертвяков.

Руслан бегом спустился по лестнице. Дверь туалета стояла распахнутой настежь. Руслан заскочил на секунду.

Туалет был просторный, кабинки разделялись фанерными стенками. Между стенками и полом оставалось сантиметров двадцать пять, чуть больше – между стенками и потолком. Как только Руслан закрыл за собой задвижку кабинки, в туалет вбежали, топая, несколько человек.

Тусклый свет проникал из высоких окошек, забранных стеклоплиткой. Послышалось сдавленное хихиканье, дверь кабинки чуть дернулась, и в щель между дверцей и полом Руслан увидел две пары ног в знакомых ботинках.

– Джек! – рявкнул он. – Пошел вон!

Дверь кабинки дернулась снова. Джек заржал, на этот раз не прячась, и ботинки исчезли. Надсадно гудели автобусы, снаружи выкрикивал что-то мужской голос. Руслан толкнул дверь и, как в кошмарном сне, понял, что она не открывается.

– Придурки! Идиоты!

Ничего нельзя было придумать глупее, когда все так взвинчены и напряжены. Когда сигналят автобусы. Когда над всеми нависла тень лихорадки Эдгара. Впрочем, Джек всегда так поступает.

Чем они ее заперли? Руслан ударил кулаком, потом навалился на дверь всем телом. Кабинка затрещала. Дверь не поддавалась. Защелка, наверное, уже бы отскочила… Что там, снаружи, как они ухитрились запереть?!

– Эй! Откройте! Сюда!

Сейчас вернутся и откроют, подумал Руслан. И будут мерзко ржать. Или придет комендант, злой до невозможности, и виноватым окажется Руслан. Задержатся из-за него минут на пятнадцать… Пока станут делать перекличку, пошлют кого-то искать…

– Сюда! Откройте! Придурки, откройте!

Он встал ногами на унитаз. Ухватился за верхний край перегородки, подтянулся, выглянул наружу. В туалете никого не было. Его рюкзак валялся под раковиной полуоткрытый. В мутном зеркале напротив Руслан увидел себя: он был похож на куклу над ширмой. Он покосился вниз и увидел, что внешние ручки двери связаны чьим-то облезлым шарфом, судя по расцветке, девичьим. Дотянуться до него сверху не получалось.

Громоздкая зимняя куртка мешала пролезть между стенкой и потолком. Руслан спрыгнул с унитаза, наспех стянул куртку, прислушиваясь к отдаленному шуму. Автобусы вроде бы перестали сигналить.

Нацепив куртку на крючок, Руслан снова вскарабкался наверх. Перебросил ногу через перегородку. Щель под потолком показалась страшно узкой. Он поцарапал ухо, протискивая голову. Перевалился, неуклюже спрыгнул на пол. Вот дрянь, теперь надо вызводять куртку, надо развязывать затянутый узел… А шарф еще и мокрый…

Никто не шел за ним. Подождут, подумал Руслан. Он бросил дергать шарф, открыл рюкзак. Где-то тут был перочинный ножик. Где? Вот дрянь, завалился на самое дно…

Он выловил ножик, с трудом открыл, распорол коротким лезвием ткань. Отбросил шарф, превратившийся в тряпку, распахнул дверцу, сорвал с крючка свою куртку… Теперь придется оправдываться, что-то объяснять. Провались они все, пропади пропадом этот Джек.

Подхватив рюкзак, он выбежал в пустынный холл. Распахнул одну дверь и вторую.

Площадка перед корпусом была пуста. Четыре прямоугольника обозначали места, где провели ночь автобусы. Снег был истоптан, валялся брошенный мусор, но никого не было, и автобусов не было, только след огромных колес тянулся по дороге в горы. К перевалу.

Руслан охрип.

Они, конечно, не могли уехать далеко. Они же только что были здесь. Нужно время, чтобы одну за другой вывести на трассу четыре большие машины… Они едут осторожно, на дороге снег…

Он кинулся бежать. Выскочил за поворот. Успел увидеть, как мелькнул в конце видимого участка трассы, поворачивая за каменную гряду, последний автобус. Метрах в трехстах.

– Стойте!

Так быстро он не бегал никогда в жизни. Визжал под подошвами снег. Автобусы скрылись, отпечатки их шин вели в никуда. Руслан бежал, задыхаясь, пока сильная боль в боку не заставила его остановиться.

Вот так скандал. Если они вернутся за ним с половины пути… Они же убьют его, они просто…

Они не вернутся.

Он отодвинул эту мысль, чтобы дать себе отдых. Дать время. Не сейчас; во всяком случае, гнаться за автобусом глупо.

Они не вернутся! Его отсутствия просто никто не заметил в суете отъезда. Спросили: все здесь? И Джек с Пистоном радостно ответили: все!

Но зачем? Им нравилось над ним издеваться. Но оставлять вот так… какой смысл?

Никакого. Они просто не думали. Они делали то, что казалось им забавным. Ничего личного, его не хотели убить. Просто так вышло.

Руслан закусил губу. В группе его мало кто знает. Если заметят отсутствие, то решат: просто сел в другой автобус. Никто не поднимет тревогу. Здесь у него нет друзей.

Он шел и шел по следу за автобусами. Было очень тихо. Еле слышно поскрипывали сосны. Снова начал идти снег.

За перевалом, подумал Руслан, уже Не будет иметь значения, заметят пропажу человека или нет. Потому что никто не захочет рисковать жизнью и возвращаться. Перевал закрывается сейчас, вот с этим снегопадом. Автобусы проскочат в последний момент…

Ему вдруг захотелось, чтобы не проскочили. Там крутые склоны, колеса могут забуксовать. И ничего не поделаешь, некуда деваться – они вернутся сюда.

Он ускорил шаг. Если вот так идти и идти по следам автобусов, можно выйти за перевал. И вообще прийти к людям. Вчера автобусы катились от перевала полтора часа, со средней скоростью сорок километров в час… значит, до перевала примерно шестьдесят километров по дороге, и, шагая со скоростью пять километров в час…

Налетел ветер и забил ему дыхание.

Что, двенадцать часов? Двенадцать часов пешего шага до перевала?!

Он все еще продолжал идти. Придется ночевать… Или шагать ночью? Пробираясь через сугробы, которые наметет на дороге? Или проще сесть прямо здесь, свернуться калачиком и замерзнуть?

Он заплакал, но не от горя, а от злости. Холод пробирался под куртку, ветер окутывал, как ледяная простыня. Зубы стучали все сильнее. Мороз выматывал; снег валил теперь хлопьями, и Руслан понял, что если не вернется сейчас – не найдет дорогу к корпусу.

Тогда он повернулся и пошел назад, ни о чем не думая. Перестал чувствовать пальцы в ботинках. Чуть не потерял рюкзак. Но вниз идти было легче, и скоро сквозь снежную муть проступили очертания строений.


* * *

Света в здании не было. Руслан прижался к первой же батарее в холле и грелся, пока она не остыла окончательно. Очень болели, отогреваясь, пальцы рук и ног. За окнами валил снег, и неизвестно, пройдут автобусы через перевал или нет.

Не пройдут. Вернутся. Обратная дорога займет время: водители будут спускаться очень осторожно.

Полтора часа до перевала и два… или даже три обратной дороги. Но, возможно, они скоро поймут, что через горы не проехать, и тогда вернутся раньше.

Автобусы перегружены. Туда набился весь обслуживающий персонал, воспитатели, все, кто здесь был. На каждое место по полтора человека. Стоят в проходах. Водителям не позавидуешь. Водители, а не кто другой, станут принимать решение: вернуться или нет…

Тяжело хлопнула входная дверь. Руслан подскочил. Бросился к выходу, спотыкаясь в темном холле. В маленьком тамбуре намело снега по щиколотку: входя, Руслан не запер дверь, и теперь ветер распахивал и захлопывал ее.

Дрожа, он выскочил наружу. Автобусов не было, площадка перед корпусом на глазах порастала сугробами. В ста шагах уже ничего нельзя было разобрать. Руслан схватился за дверную ручку, потянул на себя, преодолевая силу ветра – и вдруг увидел в пяти метрах, под корявой сосной, человеческую фигуру.

Человек был без пальто и без шапки. Метель облепила его ватой, сделав похожим на снеговика. Смутная, безликая фигура шагнула к Руслану – и вдруг остановилась, будто только что его увидев.

У Руслана хватило мужества захлопнуть дверь. Засов – стальная полоса в мощных петлях – поддался со второй попытки, взвизгнул и встал на место.

Пятясь, Руслан налетел спиной на вторую дверь. На ней не было замка, только защелка. Руслан захлопнул ее и бросился вверх по лестнице, прочь из холла, оставляя мокрые следы.

Паника мешает думать. Он заметался на втором этаже: двери жилых комнат не запирались даже символически. О планировке здания он имел очень смутное понятие, и не было времени, чтобы сориентироваться. В ужасе он бросился на чердак, но чердачная дверь оказалась закрытой на огромный замок.

Окна на первом этаже такие хлипкие. Без решеток. Только на складе, где он ночевал, решетка была, но какая же слабенькая там защелка!

Он заставил себя спуститься на второй этаж и бегом, через относительно светлый коридор, переметнулся в административное крыло. Здесь двери были обиты дерматином и снабжены табличками. Руслан рванул первую незапертую дверь и оказался в просторном кабинете коменданта. Первое, что бросилось в глаза – решетка на окне, несмотря на второй этаж. Второе – спасительное – замок на двери.

Щелчок. Руслан огляделся. В комнате было почти темно из-за непроглядной метели за окном. Тяжело дыша, Руслан передвинул низкий диван и забаррикадировал дверь изнутри. Попытался сдвинуть книжный шкаф, но тот оказался невыносимо тяжелым.

Обрывая петли, он задернул серые шторы. Потом забился в угол, в нишу между двумя шкафами, и замер.

Выл ветер. Еле слышно дребезжало стекло. Руслан попытался вспомнить, куда выходят окна кабинета, но не смог сосредоточиться. Да это и не имело значения.

Снова заболели примороженные пальцы. Там, на дороге, он испугался холода и вернулся, а надо было идти! Идти, согреваться на ходу, шагать. Через двенадцать часов, ну ладно, пятнадцать, он вышел бы на перевал.

Или не вышел бы. Не важно. Лучше спокойно замерзнуть в горах, чем сидеть теперь в закрытой комнате и прислушиваться, не зазвучат ли в коридоре шаги мертвеца.

Тот человек мертв. Люди, умершие от Лихорадки Эдгара, встают через несколько дней или даже недель. В это сначала не верили, а потом вспыхнула паника еще большая, чем после начала эпидемии… И было уже поздно что-то делать, потому что от лихорадки Эдгара половина заболевших умирает. А из умерших – девять десятых встает. Некоторые еще помнят, что они люди, другие – нет.

Метель начинала стихать. Порывы ветра становились слабее и реже, в кабинете явно посветлело, Руслан мог теперь разглядеть на противоположной стене календарь, который поначалу казался ему просто цветовым пятном. На фотографии, иллюстрирующей ноябрь, был парк с гуляющими людьми, клумбы с красными астрами и желто-оранжевые клены.

И еще на стене обнаружились часы. Секундная стрелка шла коротенькими рывками, и в ее движении было что-то успокаивающее: время, по крайней мере, не остановилось.

Снаружи вышло солнце. Луч косо пробился сквозь щель в занавесках и почти коснулся ботинок Руслана. В кабинете время от времени потрескивала мебель: может быть, шкафы проседали под свежим грузом каких-нибудь никому не нужных документов. Этот звук подчеркивал тишину, воцарившуюся в корпусе, тишину глубокого безлюдья.

Руслан шевельнулся. Звук движения, треск половиц, собственное дыхание показались ему оглушительными. Мертвецы не дышат, им не надо разминать ноги, что стоит такому остановиться за дверью комнаты – там, в коридоре – и терпеливо ждать?

Их тянет к живым. Руслан читал в Интернете, когда еще Интернет работал, что было много случаев убийства людей мертвяками. Но даже если мертвяк просто постоит рядом – ты с гарантией получаешь лихорадку Эдгара.

Трясясь от холода, он выбрался из своей ниши. Взгляд его упал на стол коменданта: там помещался черный телефон.

Телефон!

Старинный пластиковый аппарат, сочетающий нелепость музейного экспоната и музейную же солидность. Здесь есть телефонная линия! Вот что надо было сделать в первую же минуту! Руслан понятия не имел, куда звонить и чего требовать, но одно сознание, что есть связь, сделало его счастливым на целую долю секунды.

Он схватил трубку. Пластмасса молчала, мертвая.

Он постучал по рычагам. Может быть, провод был, но оборвался. А вдруг другие телефоны в здании работают? В пластиковом окошке можно было разобрать написанные карандашом номера: ноль тридцать три – генераторная, ноль тридцать четыре – склад…

Он попытался вспомнить: упоминал ли кто-то из взрослых телефонные переговоры с внешним миром? Не упоминал, но это ничего не значит. Кстати, сколько времени прошло? Автобусы могли уже вернуться. Вот сейчас он выглянет из окна – и одновременно они покажутся в конце видимого участка дороги, осторожно приминая снег колесами, выбрасывая из-под хвостов облачка дыма…

Он прокрался к окну. И дорога, и площадка перед корпусом оставались чистыми и пустынными. Ни единого следа на белой пелене. Ни птичьего, ни звериного, ни человечьего. Гладко. Тишина.


* * *

К середине дня его одолели холод, голод и жажда. Батареи остыли. С голодом можно бороться, с холодом худо-бедно тоже, но жажда донимала все сильнее. Открыв форточку, он собрал с рамы весь снег, до которого мог дотянуться, и съел.

Потом отодвинул диван, загораживавший вьгход. Прислушался. Отворил дверь и снова прислушался. С превеликими осторожностями высунул голову и осмотрел коридор – никого.

Вот так, прислушиваясь, оглядываясь, задерживая дыхание, он добрался до ближайшего санузла. Воды в кранах не было. Руслан на минуту растерялся. Он не задумывался раньше, как тут устроено водоснабжение. Скважина? Отключился насос, подача воды прекращена, что же теперь, снег растапливать в кастрюле?

Он открыл форточку, дотянулся до сосульки, свисавшей с жестяного козырька над окном, и стал сосать ее, как конфету. Губы онемели от холода, пальцы сделались синие, как баклажаны. Руслан подумал о кухне, где наверняка имеется вода в чайниках и кастрюлях. Столовая на первом этаже. В кухне есть решетки на окнах.

Отчаянно оглядываясь, прислушиваясь, вздрагивая, он пробрался в столовую – огромное помещение, носившее следы эвакуации и бегства. Какой-то малыш забыл под столом свой рюкзак. В широкие окна светило солнце.

Руслан бегом пересек столовую. Дверь в кухню была прикрыта, но не заперта. Изнутри имелась защелка. Руслан задвинул ее й огляделся.

Здесь пахло едой, и запах не успел выветриться. На дне первого же чайника нашлась остывшая кипяченая вода.


* * *

Он нашел газовые баллоны и вспомнил, как ими пользоваться. Открыл газ, зажег горелки. Согрелся, вскипятил воду, приготовил себе чай и растворимую кашу из пакетика. Осмелел. Нашел ключи и отпер все, что было заперто. Холодильники без электричества отключились, но из продуктов, подлежащих порче, там были только сливочное масло, бульонные кубики и немного мороженой рыбы. Все это, подумал Руслан, можно сложить в мешки и вывесить за окно.

Он сжевал полплитки хорошего черного шоколада. В порыве облегчения и тепла ему подумалось даже, что фигура в метели могла быть обманом зрения. Очень уж хотелось в это верить.

Я один на хозяйстве, думал он, грея руки над плиткой. Продовольствия здесь хватит на несколько лет. Никто не станет надо мной издеваться, толкать, щипать и мочиться в постель. Никто не будет ничего мне приказывать. Собственно, единственная проблема – мертвецы вокруг. Но, во-первых, дверь заперта…

Он оборвал свои рассуждения и насторожился. Дверь, конечно, заперта. Входная дверь. А окна спален первого этажа? А двери этих спален – без замков? Это не тюрьма, здесь нет железных дверей, перекрывающих коридоры. Если мертвецы захотят войти – они войдут.

Но я найду укрытие, подумал он, пытаясь сдержать новый приступ паники. В административном крыле есть помещения, которые отлично запираются. Я наберу себе еды, воды, топлива…

На подоконниках в кухне не таял снег. Руслан поглубже натянул шапку. Здание обесточено; если пройти в генераторную и запустить электростанцию – было бы и тепло. И свет. Одна беда – в генераторной вполне меня может поджидать зомбак. Или два. Я могу взять топор и рубить мебель на дрова, развести костер и так согреваться. Или ночевать в столовой, топить газовыми горелками.

Да, но ведь тогда ночью будет полная темнота. А всем известно, что в темноте мертвяки чувствуют себя комфортнее всего.

Никто с уверенностью не доказал, что они боятся света. Но вроде бы такие сообщения проскакивали в прессе. По идее, все, что встает из могилы, должно бояться света. Они увидят свет из окон и уйдут, подумал Руслан. Не решатся приблизиться.

Этот, в метели, расхаживал посреди дня. Но ведь в метель темно. Мертвец мог спутать вьюгу с сумерками.

А я боюсь темноты, признался себе Руслан. Я боюсь ее с каждой минутой сильнее.

Он выглянул в окно кухни, забранное решеткой. Небо оставалось чистым, как стеклышко, но солнце уже ушло за горы. Синие тени лежали на свадебно-чистом снегу. Через час нельзя будет разглядеть даже вытянутой руки.

Я или пойду сейчас, или проведу много часов в полной тьме, подумал Руслан. В рюкзаке есть фонарик, но батарейки хватит ненадолго. В кухне есть свечи, но что такое несколько огоньков на всю громаду корпуса?!

Снег на моей стороне, подумал он. Я увижу следы, если что.

Он встал коленями на подоконник и выглянул так далеко, как мог, прижавшись щекой к стеклу. У входа снег лежал плотным нетронутым покрывалом. Ступеньки тонули в сугробе. После того, как окончилась вьюга, здесь никто не ходил.


* * *

Лыжи. Там на складе были лыжи. Он вспомнил о них, пройдя половину расстояния до генераторной. Ноги проваливались выше колена, он брел, рассекая снег, как тяжело груженный катер рассекает волны. С лыжами было бы проще, но ведь нет лыжных ботинок. И непонятно, где искать.

Солнце высвечивало верхушки гор на юго-востоке. В долине темнело с каждой минутой.

Руслан остановился, не доходя пяти шагов до генераторной. Под дверью не было следов, и сама дверь была закрыта на задвижку снаружи. Руслан чуть не заплакал от облегчения; значит, внутри никого нет. И, скорее всего, техник был последний, кто вышел отсюда – обесточив предварительно корпус и остановив генератор.

Сосчитав до трех, он отодвинул задвижку. Распахнул дверь и отпрыгнул, готовый бежать. Но врага не обнаружилось, помещение просматривалось целиком. Изнутри пахнуло машинным маслом, копотью и застоявшимся сигаретным духом.

Он приблизился, скрипя снегом. Комнатушка оказалась тесной, как шкаф. Часть ее занимал генератор, на удивление маленький: Руслан представлял его себе совсем другим. Движок, вмонтированный в стойку из гнутых труб, был еще не старый, и цыплячье-желтый цвет корпуса просвечивал сквозь слой пыли и копоти.

Руслан не стал закрывать дверь. Не мог дать мертвякам шанса подобраться ближе, пока он занят.

Тусклые окошки приборов. Желтый листок технической документации, приклеенный скотчем к стойке. Красный рубильник в положении «Выкл.». Рубильник, надо полагать, обесточивает корпус. Это просто. Но как здесь происходит подача горючего? И где цистерна?, Руслан растерялся. Вся его опасная дорога, смелость и риск были напрасны, если он окажется беспомощен, как девчонка. Это двигатель, так? Это всего лишь двигатель, как в обыкновенной машине, здесь, на желтом листке, написано, среди прочего, «электростарт»…

Несколько минут он стоял в полутьме, разбирая текст на листке, шевеля губами. Потом щелкнул стартером.

Загудел и завибрировал движок. Дернулись стрелки в окошках и перевалились слева направо. Все строение затряслось, и Руслан мельком подумал: а на бумажке заявлена «бесшумная работа»!

Двигатель набрал обороты, и вибрация ощутимо стала меньше. Здоровенная машина, подумал Руслан с уважением. Если она сломается, или перегреется, или еще что-то, я ничего не смогу сделать. Где тут датчик уровня топлива?

Темнело с каждой минутой. Руслан, закусив губу, повернул красный рубильник. Звук получился страшно громкий, и откуда-то посыпались искры. Всё! – успел подумать Руслан, но в этот момент вспыхнула лампочка под потолком. А в отдалении, видимый сквозь открытую дверь, загорелся окнами корпус и вспыхнули два фонаря на столбах у входа.

Я это сделал, ошалело подумал Руслан,

Он обшарил генераторную. Нашел полпачки сигарет, набор инструментов, пустой термос, пластиковый стакан и маленькую бутылку водки, на две трети полную. Найденные бумаги интереса не представляли. Основная техническая документация, как он понял, хранилась не здесь: скорее всего, в административном крыле, где-нибудь в сейфе или просто в ящике стола. Надо поискать и почитать на досуге. А досуг будет, теперь будет полно времени, можно смотреть кино, можно слушать музыку. Можно вывести на внешние динамики саундтрек из фильма «Arizona Dream». И пусть хоть один мертвяк посмеет приблизиться.

Изо рта вырывались при дыхании облачка пара. Движок работал ровно, урчал надежно, будто успокаивая. Руслан еще раз все осмотрел, потом вышел наружу и закрыл дверь на задвижку. Огляделся…

Два фонаря подсвечивали гладкий снег между генераторной и корпусом. Глубокой рытвиной тянулся след, оставленный Русланом по дороге от крыльца. И еще один, глубже и шире, вел со стороны заброшенной турбазы через редкий сосновый лесок.

Этот след подходил почти к самой двери генераторной и, оставив на снегу петлю, уводил опять к соснам. Там, в темноте, ничего невозможно было рассмотреть. Руслан понял очень ясно: пока он шарил тут, радуясь своей победе, ничего не слыша за гудением двигателя, некто очень тихо вышел из леса и остановился в нескольких шагах, глядя, как Руслан управляется.

Три-четыре шага отделяло Руслана от смерти.

Но этот решил не спешить. Посмотрел и ушел обратно. Может быть, потому что времени у него очень много.


* * *

Руслан не помнил, как добрался до корпуса. Закрыть задвижку на входной двери получилось лишь с третьего раза.

Почему зомбак не набросился на него? Имел такую возможность. Может быть, его отпугнул шум двигателя?

Мертвецы, вставшие после лихорадки, полностью забывают себя. Писали об одном, который три ночи подряд навещал свою бывшую семью и убивал родственников. Может, это и сказка. Чего только не писали. Напустили ужасов в желтой прессе, а жизнь, как всегда, оказалась ужаснее.

Он обнаружил, что стоит в холле, дрожа и прислушиваясь, а в руках у него початая бутылка водки, добытая в генераторной. В коридорах горел свет, лампочки мутно отражались в обледенелых окнах. Больше я никогда не выйду из корпуса, сказал себе Руслан. Запрусь, забаррикадируюсь и продержусь до весны.

Свет горел, но батареи оставались ледяными. Он не сразу сообразил, что внутри здания должен быть распределительный щит, и не сразу отыскал его в каморке на первом этаже. Тумблеры и переключатели были снабжены бумажными ярлычками, написанными от руки, с ужасающими ошибками. Руслан включил отопление по всему корпусу, водопроводный насос – и только потом сообразил, что вода-то в трубах, наверное, успела замерзнуть.

Сперва трещало, и довольно жутко, но в результате обошлось. Электрические батареи нагревались, замерзшие окна потихоньку оттаивали, из ледяных делаясь запотевшими. В проступившие черные полыньи заглядывала внешняя ночь. Руслан, все еще трясясь, поздравил себя: в корпусе с отключенным электричеством он не продержался бы долго.

Очень хотелось есть. На кухонном складе нашлись перловка, пшено, немного риса и тонна муки. На время забыв о голоде, Руслан открыл мешок, отсыпал муку в большой ковш и прошелся по всем комнатам первого этажа.

Он рассеивал муку тонким слоем на полу. Если эти заберутся в окно – по крайней мере, будет видно, где они ходили.


* * *

На ночь он устроился в кабинете коменданта. Запер дверь изнутри, проверил решетки, лег на диван и закутался в принесенные из спальни одеяла.

Он очень устал. Глаза слезились. Стоило ему задремать – и мертвец, огромный, голый, вышел на середину кабинета и протянул к Руслану черные руки в лохмотьях лопнувшей кожи. Руслан закричал и от крика проснулся. Потрескивала батарея. За окном мощно горели два фонаря. В комнате было душно.

Он снова закрыл глаза. Мертвец только того и ждал: медленно повернулся ключ в замке. Рука шарила по стене в поисках выключателя… Погас свет, погасли фонари за окном, в полной темноте мертвец шагнул в комнату, его босые ноги влажно шлепали по линолеуму.

Руслан глубоко вздохнул и сел на диване. В коридоре слышались шаги, но это был всего лишь звук ветра за окном.

 
A howling wind is whistling in the night
My dog is growling in the dark…
Реальность и сон перемешались. Ему казалось, что он в автобусе, что он сам автобус – и медленно переваливает горы по узкой небезопасной дороге. Он слышал громкие голоса, смех Джека, звон посуды, шум работающего на солярке двигателя. И одновременно он гнался за автобусом по заснеженной дороге. Ноги проваливались все глубже, и Руслан тонул в снегу, нырял глубоко и выбирался по другую его сторону: по другую сторону земной коры, где все было черным и вокруг стояли, будто деревья, неподвижные мертвецы.

Стоп, сказал он себе. Я в безопасности. Мне тепло. Есть свет. Есть еда и вода. Мне надо продержаться здесь не десять лет и не двадцать, а всего лишь полгода. Эти вещи очень прочные. Прочный подоконник, сизый, с вкраплениями белых точек, из камня, похожего на мрамор. Прочный шкаф из фанеры и стекла. Прочная железная дверь. Я живой и никаким мертвецам не дамся.

Он опустил голову на жесткую диванную подушку и впервые за много часов задремал без сновидений.

Но тут зазвонил телефон. Старый черный аппарат на столе коменданта звонил глубоким контральто, и стол весь трясся и вибрировал от этого звона. Руслан схватил трубку:

– Алло?!

В трубке молчали. Не было слышно дыхания. В отдалении работал, кажется, большой мотор.

– Алло, это кто? – Руслан снова начал дрожать. – Здесь санаторий «Перевал», я остался… Меня оставили…

На том конце провода не издали ни звука. Может быть, звонок тоже был сном? У Руслана замкнуло в мозгах – или замыкание случилось в проводках старого аппарата, и теперь он бредит вслух, звонит контральтовым низким звоном?

Что-то щелкнуло в трубке, и послышались короткие гудки. Настоящие гудки, отбой телефонной станции.

Руслан нащупал бутылку, свой трофей, отвинтил крышку и отхлебнул несколько раз. Обжег гортань и закашлялся, но через несколько минут согрелся и отключился до утра – без снов.


* * *

Утром он долго экспериментировал с телефоном: гудок появлялся, если нажать на рычаг и отпустить. Попытки набрать больше трех цифр подряд – любых цифр – заканчивались неудачей, короткими гудками. Зато когда он набирал внутренние номера, ответом всегда были длинные гудки. Шел вызов. Стало быть, внутренняя сеть работает, и вариантов два: либо телефонный аппарат замкнуло, либо кто-то позвонил в кабинет коменданта, находясь на складе, например, или в генераторной. Или в изоляторе. Или где еще есть телефоны.

Снаружи поднялось солнце. Руслан всячески оттягивал момент, когда надо будет выйти из укрытия. В конце концов выгнали его не голод и не жажда, а брезгливость: он, как воспитанная собака, не мог себя заставить сесть по нужде в углу.

Он вышел и сразу же попятился обратно.

Вчера он предусмотрительно рассыпал муку на полу в коридоре, перед дверью своего убежища. Теперь на сером мучном покрывале виднелись отпечатки огромных ступней: кто-то подходил к двери вплотную, некоторое время стоял там, а потом ушел.


* * *

Его настроение менялось, будто следуя движениям невидимого маятника. После паники, от которой было горько во рту, наступил приступ отчаяния. Выплакав все слезы, Руслан проспал несколько часов и проснулся злой, суровый, полный решимости.

В комнате воняло: накануне Руслан все-таки не дошел до туалета и устроил отхожее место в нише между шкафами. Взобравшись на подоконник, он открыл форточку. Снаружи, в ранних сумерках, шел крупный снег. Горели два внешних фонаря – горели вот так целый день, зря потребляя энергию. Впредь нельзя такого допускать, решил он про себя. Я собираюсь тут жить в тепле и свете, пользоваться всеми благами, я живой, я имею право.

Мука, рассыпанная в коридорах, выявила маршрут ночного гостя. Мертвец влез в окно одной из спален, прошел через холл первого этажа и сразу же поднялся в административное крыло. На кухню не заходил, и в столовую не ступала его огромная нога, оставляющая продолговатые бесформенные отпечатки. Мертвец, очевидно, знал, куда идти. Он знал, что Руслан заперся в кабинете коменданта. И перезвонил, прежде чем отправляться.

Значит, он не совсем безмозглый. Будь он из тех, кто вообще ничего не соображает, обороняться было бы легче. Но я все равно умнее, сказал себе Руслан, потому что я живой.

Медблок был заперт, кабинет начальника был заперт, и замки сломать не удавалось. Руслан уверился, что начальник и врач увезли ключи с собой, и пришел в уныние – как вдруг целая связка дубликатов обнаружилась в кармане белого халата, брошенного в душевой для персонала. Подбирать ключи оказалось увлекательным занятием. Войдя в медблок, Руслан первым делом отыскал марлевую маску и резиновые перчатки.

Перчатки понадобились на случай, если они с мертвяком случайно коснутся одной поверхности. Маска – просто для спокойствия. Скоро Руслану стало душно, он не выдержал и стянул марлю, позволив ей свободно болтаться на шее.

Он критически оглядел изолятор. Это было замечательное, очень уютное место, одна беда – на первом этаже. Снаружи полностью стемнело: окна изолятора выходили в противоположную от крыльца сторону, в редкий лесок. Именно в этом леске, предположительно, ждал ночи мертвяк.

Маятник качнулся: Руслан, вновь ощутил приступ паники. Оставив медблок, он взбежал по полутемной лестнице, кое-как отпер кабинет начальника и вздохнул свободнее, только когда заперся изнутри.

Кабинет был обставлен прилично, даже солидно. Здесь имелся компьютер, но, что гораздо важнее, нашлись вода в пластиковых бутылках, электрический чайник и пачка чайных пакетиков. Руслан выпил два стакана, смешивая чай с малодушными слезами, взобрался на подоконник, открыл окно и помочился наружу, в снежную ночь.


* * *

Начальник санатория, или кто там был до него, успел слить на винчестер казенного компа несколько гигабайт разрозненной информации: ксерокопии документов, не имеющих больше значения, должностные инструкции, отчеты ВОЗ полугодичной давности, офисные игры, невнятные семейные фотографии и огромный порнографический блок, неизвестно как затесавшийся в эту папку. Руслан внимательно просмотрел все картинки, испытывая попеременно неловкость, изумление и восторг. Парад голых совокупляющихся тел произвел на него странное впечатление: как будто раздвинулись границы мира. До того были стены санатория, мороз снаружи и мертвяки, оставляющие следы на рассыпанной муке. Были лихорадка, закрытый перевал и полгода, которые нужно продержаться. Теперь, глядя на лоснящихся тугих теток с грудями, похожими на вымя, он вдруг осознал, что есть еще другие земли и страны. Придет весна, а за ней – лето. Если он выживет сейчас – будет жить долго и счастливо. И ничего, больше ничего не будет бояться.

Блестящие, будто смазанные лаком, бритые в потайных местах женщины снились ему до утра. Он ворочался на диване в кабинете начальника и просыпался ночью, но мерещились ему не зомбаки, тайно прокравшиеся в корпус, а голые бабы. Они извивались, поглаживая ладонями бедра, и зачитывали вслух информационные сводки: эпидемия лихорадки Эдгара пошла на спад, журналисты, как всегда, раздули панику без достаточных на то оснований… Лихорадка Эдгара мутирует, появились новые штаммы… Летальность возросла до десяти процентов… Известие о том, что выявлен возбудитель лихорадки Эдгара, оказалось не соответствующим действительности… Еще десять смертельных случаев в Европе… летальность растет… сто смертельных случаев… Фальшивая статистика: жертвы лихорадки Эдгара в сорока процентах случаев умерли от других болезней… Лихорадка Эдгара как результат преступного сговора фармацевтических компаний… Лихорадка как диверсия… Лихорадка как расплата, как следствие техногенной катастрофы, как инопланетное вмешательство…

Голые женщины улыбались, и Руслан понимал во сне, что слова не имеют значения.


* * *

Снег шел вечером, а к полуночи перестал, и небо очистилось. Зима выступила на стороне осажденного, будто предлагая ему вести ежедневный протокол и фиксировать присутствие чужих на территории. Ни под одним окном не было ни следочка: горел на солнце гладкий снег.

Внутри здания отпечатки на муке оставались прежними. Новых не прибавилось.

Со всеми предосторожностями Руслан пробрался на кухню. Запер дверь изнутри. Снял перчатки и маску, тщательно вымыл руки. Открыл банку тушенки, сварил на плите три пригоршни вермишели и съел, урча, обжигаясь горячим, изредка поглядывая в окно. Горы стояли акварелью на фоне синего неба, подрагивали кривые сосны, и ни единой фигуры не показывалось на площадке перед корпусом.

Может, он хочет притупить мою бдительность, думал Руслан. Не на того напал. Хочет ли он свернуть мне шею, как велит ему неуправляемая агрессивность мертвяков, или рассказать свою биографию, чего требует могильная скука, – ему придется смириться с тем, что я не согласен. Я живой и собираюсь жить долго. А лень и небрежность в борьбе за жизнь недопустимы.

Он снова прошел в медблок и отыскал дезинфицирующее средство в огромной бутыли с резиновой крышкой. Резкая вонь успокаивала: против такого напора наверняка не мог устоять возбудитель лихорадки. Никто не знал в точности повадки этого возбудителя, одно повтот рялось ежедневново всех информационных сводках: проводите дезинфекцию. Дезинфекция помогает.

Руслан снял с себя все, дрожа, влез в халат уборщика и затянул сверху прорезиненный фартук. Надел очки и маску. Взял на складе швабру и ведро. Набрал теплой воды, добавил полбутылки дезинфицирующей вонючки и, морщась, сглатывая слезы от едкой вони, очень тщательно убрал все коридоры, где ступала нога мертвяка, а заодно холл и кабинет коменданта. К концу уборки у него болела спина и на руках появились новые волдыри, но Руслан впервые за много дней почувствовал себя уверенно.

Он отправился в душ для административных работников, помылся, согрелся и даже помечтал немного о голых бабах. Полотенца лежали стопкой на шкафчике; Руслан насухо растер себя, надел шерстяной спортивный костюм и отправился обедать в кабинет начальника.

Солнце склонялось. Снег оставался чистым. Руслан поймал себя на том, что тихонько напевает.

Пшенная каша подгорела и оказалась невкусной. Руслан залил кипятком бульонный кубик и накидал в тарелку черных сухарей. Двести человек, подумалось ему, здорово проголодались бы на этом пайке. А один-единственный хозяин всего добра может шиковать, как посетитель дорогого ресторана.

Он перетащил съестные запасы в кабинет начальника, как в норку, и заново посыпал чистые коридоры мукой. На всякий случай захватил в медблоке ночной горшок. Бдительность не должна притупляться, ни сегодня, ни завтра, ни через полгода. Запершись в кабинете, он сел играть в старинный шутер – единственную приличную игру, без проблем идущую на компе начальника. Голые зеленые зомби, в лохмотьях облезлой кожи, с закатившимися под лоб глазами, бросались на него из-за нарисованных развалин, и Руслан срезал их очередью из автомата. Они валились и умирали окончательно, а Руслан шел дальше, пробирался лесом и разрушенными городами и валил зомбаков десятками.

Солнце село. В тайнике нашелся огнемет, без которого штурм крепости живых мертвецов представлялся невозможным. Охваченные пламенем, враги падали на землю и долго чадили, поверженные, неопасные.

– Так вам, – кровожадно приговаривал Руслан. – Так вам, зомбаки. Получайте. Только подойдите, я вас…

Пропал свет во всем корпусе.

Руслан увидел сперва, как дрогнуло и свернулось изображение на мониторе. Потом сделалось темно, и окно, казавшееся темным секунду назад, проявилось, просветлело светом звезд и снега.

Неуверенно щелкнула батарея. Маленький красный индикатор на ее торце погас. Руслан почувствовал, как липнет футболка к спине и поднимаются на макушке волосы.

Поломка? Нехорошо. Может быть, перегрузка, сработал предохранитель? Тогда еще ничего. Но если неисправность серьезная, вряд ли у Руслана хватит умения починить генератор.

Эти мертвяки в игре так здорово горели пламенем, так замечательно валились под градом пуль…

Он перевел дыхание и признался себе: неисправность – это еще лучший вариант. Генераторная не запирается. Если у мертвяка хватает ума звонить по телефону – почему у него не хватит ума обесточить здание?

– Но зачем? – прошептал Руслан.

Затем, чтобы навестить осажденного в темноте.

Трясясь, Руслан отыскал спички. Накануне у него хватило ума принести из столовой набор именинных свечей. Идиоты, они что же, собирались праздновать здесь чей-то день рождения?! Наверное, да. Наверное, именинным свечам какая-нибудь должностная инструкция предписывает храниться в столовой: детям ведь необходимы праздники. Особенно дни рождения. Хэппи бесдей. Пусть вся земля летит в тартарары.

Дрожащими пальцами он распечатал пластиковый пакет. Чиркнул спичкой. Тоненькая, как спица, витая свечка горела высоким ярким огоньком, будто предлагая задуть ее под аплодисменты. Капли синего парафина скатывались чуть не каждую секунду: свечка не имела понятия об экономии. Всей ее жизни было – несколько ярких веселых минут, и долгая, долгая память на именинных фотографиях.

Он поставил свечку в пустой стакан. Прокрался к двери. Хорошая новость: никто не топтался в коридоре. Во всяком случае, пока. И дверь эта, пожалуй, самая крепкая во всем корпусе. И замок самый новый.

Ему остро не хватало оружия. Того самого огнемета. Идиот: ведь в цистерне полно солярки! Если бы выследить мертвяка, облить соляркой и бросить спичку…

Он задул огонек. Сел на диван и взялся за голову. Замечательный план. Побочный эффект: санаторий сгорит до головешек. Не исключено, что вместе с Русланом. Дополнительное условие: надо вывести мертвяка далеко в горы, там облить соляркой, бросить спичку и быстро убежать. Отличный план.

Глаза привыкли к темноте и ловили очертания предметов. Руслан поискал под диваном бутылку с остатками водки; а что еще остается делать в темноте? Будем пьянствовать, морально разлагаться, спать…

Послышался далекий хлопок. Склоны гор, обращенные к санаторию, осветились. Руслан бросился к окну.

На снегу дрожали нежные розоватые отблески. Все самое интересное происходило за санаторием, Руслан мог видеть только отражение событий – сполохи на белом. Как будто в дальнем леске, не видимом из окна кабинета, метался туда-сюда огромный факел.


* * *

Он выпил полстакана водки и заснул мертвым сном. Проснулся с головной болью на рассвете: под потолком горела лампочка, и снова работали обогреватели.

Снаружи шел снег. Природа коварно отказалась от договора: протоколы ночных перемещений аннулировались. Стерлись возможные следы – и у крыльца, и под окнами, и у генераторной.

Морщась от головной боли, Руслан напился воды. Включил компьютер. К счастью, игра была сохранена всего за минуту до того, как вырубился свет. У него приподнялось настроение: не придется искать тайник с огнеметом заново.

Он вскипятил себе чая. Надо было начинать новый день: открывать дверь кабинета. Проверять, не приходил ли мертвяк. И, что самое неприятное, смотреть в окна на другую сторону здания. Туда, где ночью метался и бегал факел.

– Я могу и здесь посидеть, – сказал себе Руслан.

Голова тем временем болела все сильнее. У Руслана был запас из нескольких таблеток, но тратить их просто так, ради обыкновенной головной боли, он счел преступным. Вот если бы выйти в медблок: там этих таблеток должно быть пруд пруди.

– Я лучше выпью еще чая, – вслух сказал Руслан.

Снег ложился на землю успокаивающе, мягко. Некоторые снежинки ненадолго прижимались к стеклу. Это были настоящие шестигранные снежинки, как их рисуют в детских книгах и вырезают из бумаги.

– А ведь будет еще и Новый год, – сказал Руслан.

Он расфокусировал зрение, и кристаллик, на секунду прилипший к стеклу, сделался центром мира. В мире, где существуют такие правильные снежинки, все должно быть выверено, точно, совершенно…

А что, если мертвяк сгорел?!

Руслан потер замерзшую щеку. Два события, случайно совпавшие. Сбой электрической сети и… мертвяк облился соляркой? Случайно? Или это самоубийство? Говорят, мертвяки ничего не чувствуют и ничего не соображают. Но мы ведь не знаем наверняка. Мог он сознательно покончить с собой?!

Если так – я один и свободен. В полной безопасности. Если так…

Он встал и отпер дверь в коридор. Мука с вечера лежала нетронутой, выявляя только вчерашние отпечатки Руслановых рифленых ботинок. Он так и не решался ходить по зданию в тапочках, как это делала смелая девочка Зоя.

Где она теперь?

Он пересек коридор. Глянул с опаской – и ничего не увидел, кроме снега, сосен, спортивной площадки под окнами и далеких гор. Тогда он прижался носом к стеклу и посмотрел внимательнее.

Шел снег. Лесок стоял белый, ветки беспомощно провисли под белым грузом. Руслану казалось, что кое-где он различает пятна копоти, что зеленая хвоя под снегом кое-где пожелтела. Но вот, например, что это за тень?!

Сперва показалось, что сосна двинулась с места и пошла. Но это был человек – по крайней мере, очертания у него были человеческие. Он двигался рывками, будто припадая на обе ноги. Руслан не мог разглядеть ни его лица, ни одежды, однако способ движения далекой фигуры был настолько неестественным и нечеловеческим, что у Руслана ослабли колени.

Он упал на четвереньки. Штаны его и ладони моментально испачкались в муке.


* * *

К водке он больше не прикасался.

Генератор работал и не сбоил. Что случилось в ночь, когда за корпусом бегал факел, узнать не представлялось возможным. Только через несколько дней, в ясный полдень, Руслан осмелился выйти из корпуса и посмотреть – издали – на генераторную: из длинной узкой трубы шел сизоватый дым – Руслан не помнил, было так раньше или нет.

За целую неделю он не видел ни единого чужого следа ни снаружи, на снегу, ни внутри здания, на муке. Уже можно было уверять себя, что фигура в леске ему померещилась. Что это мог быть, например, волк. Или просто игра теней. Или игра воображения.

Понемногу осмелев, он решился наконец на методичный осмотр здания. Оказалось, что многие, спешно эвакуируясь, забыли вещи; Руслан нашел несколько перчаток, все разные, штук десять зубных щеток, плюшевого зайца и сумку с мобильным телефоном. Связи все равно не было. Телефон сгодился бы как игровая приставка, но батарейки сели и не нашлось зарядного устройства.

В каптерке отыскалась целая связка валенок: пропахшие нафталином, они сохранились на удивление хорошо. Руслан долго придумывал им применение, но так и не нашел.

Передвигаясь по корпусу, он заглянул в комнату, где принимала его Зоя. Постель была брошена в беспорядке. На низком столике валялся зеленый фломастер. Руслан покрутил его в пальцах и вышел.

Окно одной комнаты на первом этаже было выбито: именно этим путем мертвяк проник в здание в первую же ночь. Снег таял на подоконнике, на полу кисла давняя лужа. Руслан решил заколотить дверь этой комнаты наглухо. В подсобке нашелся молоток с гвоздями, но Руслан долго не мог найти подходящих планок или досок. В поисках материала он забрел в комнату-склад, где ночевал неделю назад на старом диване, и нашел там лыжи.

Не то чтобы он забыл о них. Они всегда оставались где-то на краю его сознания: деревянные беговые лыжи, сделанные лет двадцать назад, если не больше. Это были еще крепкие, когда-то хорошие, совершенно целые лыжи, и Руслан сразу же отказался от мысли заколотить ими дверь.

С нею пришлось повозиться. Руслан намучился, отпиливая ножки от старого стола в бытовке. Хотел отпилить все четыре, но насилу справился с двумя. Крупными гвоздями прибил их к двери параллельно, как рельсы, и понял, что смешнее и хлипче этой конструкции не бывает в мире. Отчаялся – и тут только сообразил, что, раз дверь открывается наружу, ее можно блокировать, приколотив к полу «башмак» вроде того, что кладут под колеса.

Уже темнело. Закончив работу, он вернулся в административное крыло, прихватив с собой лыжи.

Лак, когда-то желтый, почти облез, и синяя надпись на нем не читалась. Зато на острых загнутых носах еще можно было разглядеть изображение земного шара с летящей вокруг искоркой. К лыжам прилагались палки из бамбука, с пластиковыми кольцами и остриями из нержавейки, с ременными петлями для рук. Чем больше Руслан разглядывал находку, тем больше она ему нравилась.

Он примерил ботинки к остаткам креплений. Если сосредоточиться – а, времени все равно полно… Так вот, если хорошенько сосредоточиться, можно соорудить элементарное, детское, но вполне эффективное приспособление. Упор для носков – и тугая резиновая петля, обхватывающая ботинок сзади. Плюс резиновые полоски в том месте, где подошва будет касаться лыжи.

А еще лучше, подумал осененный Руслан, устроить это крепление под валенки. Потому что его ботинки не годятся для перехода через зимний перевал.

Он понял, что сам себе признался в безумном плане. И план этот так ему понравился, что он вскочил и заметался по комнате.

Перевал закрыт, да. Для любого транспорта. Для пешехода. Но почему он закрыт для умелого и хорошо снаряженного лыжника? А?

Он ощутил эйфорию, какой не чувствовал давно. Пусть лыжник движется со средней скоростью десять километров в час. Сколько мы насчитали до перевала? Шестьдесят километров? Мы пройдем это расстояние за шесть часов, а в долину спустимся с ветерком. Ладно: допустим, быстро я могу проходить только относительно ровные участки. Пусть дорога займет вдвое больше времени. Если у меня с собой будут рюкзак, еда, спички, топор – я смогу отдыхать, греться и идти снова.

Он подпрыгнул несколько раз.

А может быть, уже есть первые вести о победе над лихорадкой? А может, его дожидается письмо?! А может…

Он заставил себя успокоиться. Сел за стол, взял листок бумаги и вывел на нем мягким карандашом: «Крепления. Валенки в подсобке. Что взять из еды? Котелок. Сухой спирт. Фонарь. Воды не надо – натоплю снега. Инструменты? Крепления!!!».


* * *

Под валенки он натянул все носки, какие смог достать. Получилось неожиданно удобно. Сложил в рюкзак те консервные банки, которые можно открывать замерзшими руками на морозе. Из трофеев, найденных в корпусе, подобрал себе две варежки: одну зеленую, другую белую.

Адреналин не давал сидеть на месте. Наконец-то – наконец! – он был занят чем-то полезным.

Площадка перед корпусом отлично подходила для тренировок. Погода стояла, как на заказ: ясно, солнечно, безветренно. Руслан надел лыжи под крыльцом и двинулся по снежной целине, то и дело оглядываясь на генераторную.

Мертвяки плохо ходят в глубоком снегу. Если что, Руслан домчится до крыльца в пять раз быстрее.

Он проложил лыжню – довольно-таки безалаберную, неровную. Потом приспособился, и лыжня заблестела под солнцем. Изо рта вырывался пар. Руслан устал быстрее, чем думал, и скорость по ровному пространству была все-таки меньше десята километров в час. Но это ведь всего лишь первая тренировка.

На другой день он проснулся с болью во всех мышцах. Уже очень давно на его долю не выпадало физических упражнений. Он встал, шипя сквозь зубы, и после обязательных ритуалов – не ждет ли кто в коридоре, нет ли следов на муке – принял горячий душ. Оделся, взял лыжи и, неуклюже переваливаясь в валенках, пошел заново полировать лыжню.

Через пару дней он почти освоился. Он даже съехал с небольшой горки прямо перед корпусом, и свист ветра в ушах привел его в восторг. Правда, в самом конце блистательного спуска он потерял равновесие и упал. Это отрезвило его: лыжи деревянные, тонкие. Нельзя рисковать.

Но и медлить нельзя. Опять начнутся снегопады и ветры – что тогда?

Весь поход был продуман, казалось, до мелочей. На другой день, едва дождавшись рассвета, Руслан взял на плечи рюкзак и вышел до дороге – вслед автобусам.

Сперва, метров пятьсот, шел по лыжне, проложенной накануне. Потом началась целина. Тонкие лыжи проваливались в снег, сил на движение уходило очень много, но Руслан тем не менее продвигался вперед довольно бодро.

На повороте остановился, чтобы глянуть на корпус. Зияло выбитое окно на первом этаже. Горели два фонаря у крыльца, которые он напоследок не стал выключать.


* * *

Они поехали в Канаду на какой-то любительский кинофестиваль, где были членами жюри. Уже началась лихорадка. Но никто не принимал ее всерьез.

Руслан остался дома один – на неделю. Ему нравилось время от времени оставаться одному. Мама с пяти лет в шутку звала его «хозяином».

Потом они позвонили и сказали, что задержатся еще на несколько дней: дурацкая паника из-за дурацкой лихорадки.

Потом их самолет все-таки вылетел. За те двенадцать часов, что он был в полете, на земле и в воздухе случилось множество событий.

Летальность болезни официально признали составляющей сорок процентов (потом она еще повысилась).

Встали из гробов первые мертвяки.

И на борту выявили трех заболевших.

Самолет отказались принимать во Франкфурте, Дозаправили в Цюрихе, но тоже отказались принимать. Несчастный борт мотался, пытаясь высадить пассажиров, и вернулся в конце концов в Канаду. Но приняли его только в Мексике и сразу же заперли в карантин. Оттуда родители еще несколько раз дозванивались. Оба были здоровы… или говорили, что здоровы.

Через несколько недель прервалась связь.

Узкие лыжи проваливались в снег. Они были созданы для твердой лыжни, для забегов в парке или на заснеженном школьном стадионе. Здесь, в горах, уместнее были бы широкие туристские лыжи, чтобы идти по целине.

Дорога свернула опять. Непуганая белка, будто штопор, вилась вокруг соснового ствола. Руслан остановился: белок было две… нет, три. Распушив хвосты, они вертели свою карусель, не обращая на путника внимания. Одна свалилась в снег, взметнула белый фонтанчик, нырнула, прорыв туннель, и снова вскочила на сосну. Руслан использовал минутку, чтобы перевести дыхание. Спина у него взмокла, и колени подрагивали.

Он помнил, как родители в последний раз садились в такси. Как мама забыла берет и кричала, чтобы Руслан бросил его в форточку. Она хохотала, это было очень смешно – погоня за летящим беретом, который так и норовил приземлиться на верхушку липы. Потом они помахали руками и перезвонили из аэропорта, что нормально добрались, прошли уже паспортный контроль и ждут посадки…

Квартира теперь стоит запертая, опечатанная. А кактус на подоконнике живет. Кактусы можно не поливать месяцами.

Руслан попал в категорию «несовершеннолетних, лишенных опеки в результате карантинных мероприятий». Его должны были отправить в детский карантин, но родители успели перевести деньги на счет фонда «Здоровые дети». Так он угодил под программу «Будущее человечества». Его надлежало сохранить, хотя бы и насильно.

Каждый день сообщали, что изобретено лекарство от лихорадки. Каждый день предыдущая информация оказывалась ложью. Единственный проверенный способ – изоляция; во всем мире вдруг стали популярны глухие углы, таежные поселки, горные хижины, заброшенные в океане острова…

Белки стряхнули снег с большой ветки и пропали. Руслан заставил себя двинуться дальше – пришлось совершить усилие. За несколько минут ноги застоялись, а к лыжам прилипли комья.

Он медленно поднимался в гору. Слева тянулся обрыв, справа – каменная стена, ощетинившаяся голыми, подрагивающими прутиками. Руслан шел уже два с половиной часа, но не мог сосчитать, сколько пройдено километров.

На резком повороте установлено было зеркало, выпуклое, как линза. Руслан увидел в зеркале себя – искаженную фигуру, паучка на лыжах. Он состроил рожу, как в комнате кривых зеркал, но смешно не получилось.

Дорога снова повернула. Он прошел несколько шагов и остановился.

Отсюда открывалась панорама, за право нарисовать которую передралась бы тысяча художников. Две тысячи фотографов ползали бы в снегу, выискивая ракурс, ловя свет: обрывы и пропасти. Снежные барельефы, скульптуры, картины. Путь, вьющийся спиралью, как лестница в старом здании. Какой-то дорожный знак – треугольный, с неразборчивой картинкой – покосился, лег над пропастью почти горизонтально под напором снежного потока. Огромная масса снега, в которой кое-где угадывались вырванные с корнем сосенки, перегородила дорогу. Руслан вспомнил глухое ворчание, доносившееся до его ушей сквозь ночь, снегопад и плотно закрытые окна корпуса.

Он посмотрел вверх.

Тонна снега висела над его головой, тонна ленивого слежавшегося снега. Или десять тонн. Или пятнадцать. Снежное чудище, навалившись на узкий каменный бордюр, глядело вниз, на остатки дороги, на крохотную фигурку лыжника. Сорвался камушек и покатился вниз. Утонул в сугробе в полуметре от носка правой лыжи Руслана.

На остром деревянном носке, торчащем из снега, был нарисован земной шар с вертящейся вокруг искоркой – спутником.

Он попятился. Потом торопливо развернулся. Над головой прошелся ветер. Руслан заспешил назад, по своим следам, похожим больше на глубокую колею, нежели на лыжню. Упал. Лыжа затрещала. Руслан встал, не отряхиваясь, подхватил палки и побежал, хлопая пятками о лыжи, вниз, за поворот. Мимо зеркала. Мимо рощицы с белками. Мимо…

Уже стемнело, когда он, едва двигаясь, вышел к корпусу. Ярко горели, приветствуя его, два фонаря. Руслан покачнулся, готовый упасть и замерзнуть здесь, не доходя до здания каких-нибудь пятисот метров…

Там, у перевала, глухо хлопнуло. Загудела земля, порыв ветра накрыл его снегом, Руслан неуклюже грохнулся в снег – и наконец-то сломал правую лыжу.


* * *

Он принял горячий душ, но тут же снова замерз. Лег под три одеяла. В кабинете начальника было жарко, Руслан пил горячий чай из стакана и чувствовал, как зубы бьются о стекло.

Заснуть не удавалось. В полночь он пробрался в медблок и притащил оттуда аптечку первой помощи. Нашел термометр. С головой ушел под одеяла.

Тридцать девять и девять. Вот дрянь, подумал Руслан. Я простудился.

Стуча зубами, он принялся рыться в аптечке. Она была новая, укомплектованная согласно последним международным требованиям, и ампул было больше, чем таблеток. Руслан растерялся, увидев надписи на упаковках лекарств: вязь, вроде арабская. Пупырышки шрифта Брайля для слепых. Коды с цифрами и латинскими буквами. Ни одной надписи хотя бы по-английски.

– Откуда это? – спросил он сам себя.

Аптечка была маркирована ярко-желтой лентой с кодом. Кажется, такие комплекты рассылались в развивающиеся страны. Или нет? Руслан беспомощно разглядывал таблетки, не умея найти среди них хотя бы аспирин.

– Погоди…

Он встал. Накинул на плечи одеяло. На дрожащих ногах прошел через комнату и взял из шкафа свой рюкзак. На дне большого кармана лежали завернутые в цветной полиэтиленовый кулек шесть таблеток парацетамола в упаковке и капсулы от поноса, четыре штуки.

Он взял с собой лекарства, уходя из дома, и чудом пронес через все кордоны и досмотры. Наверное, потому что большой карман рюкзака был с секретом: несведущая рука, шаря в нем, не могла ничего нащупать. Надо было знать о дополнительном клапане и уметь его открыть. Правда, спустя месяцы неприкосновенный запас слегка подрастрясся, особенно это касалось средства от поноса…

Он проглотил таблетку парацетамола. Хотел сэкономить, взять полтаблетки, но в последний момент рассудил, что в его положении экономить незачем. Пусть температура упадет. Завтра, возможно, она поднимется совсем чуть-чуть, а послезавтра и вовсе не поднимется. Ничего страшного: поболеем немного.

Он влез в постель, скорчился под одеялами и уснул.


* * *

Весь следующий день он провел в постели. Сил не было дойти даже до туалета. Выручал ночной горшок из медблока.

Температура, слегка снизившись утром, к полудню поднялась опять. Руслан глотал таблетки парацетамола, эффект был коротким и раз от разу все слабее. И начал болеть живот.

Стемнело. Снаружи выл ветер. В горах, наверное, обвал следовал за обвалом; Руслан бредил вполглаза. Ему казалось, что он идет на лыжах вперед и вперед, перевал уже близко.

Он выключил свет, оставил только ночную лампу. Яркий свет заставлял глаза слезиться.

Поздно вечером зазвонил телефон. От его звука резко заболел затылок.

Звонок. Звонок. Звонок. Руслан накрыл голову подушкой.

Звонок. Это замыкание в аппарате. Сейчас закончится. Надо переждать.

Звонки прекратились. Руслан вздохнул с благодарностью и вытянулся на диване. Тянула и болела каждая мышца.

Что-то треснуло в коридоре. Он содрогнулся и сел. В коридоре, за дверью, явно слышался звук, которого не было раньше.

Динамики. Во всем здании динамики. Руслан еще мечтал запустить по ним музыку…

– Мальчик, – без выражения сказал глухой слабый голос. – Возьми трубку.

Динамики пошелестели и умолкли. И почти сразу, снова зазвонил телефон.

Звонок. Звонок.

Я, наверное, брежу, сказал себе Руслан. Потянулся с дивана. За провод подтащил к себе телефон. Старый пластмассовый аппарат. Трубка на витом шнуре. Антиквариат.

Трубка показалась очень холодной. Внутри не было ни гудка, ни дыхания.

– Что. С тобой. Случилось?

Руслан не мог сказать, что не так с этим голосом. Наверное, все дело в дыхании. И не очень подвижном речевом аппарате. Но онемевшие губы и неуклюжий язык бывают и у живых. А вот говорить не дыша – это уже эквилибристика.

– Что с тобой случилось? – снова повторил чужой голос.

– Ничего, – сказал Руслан.

Нечего признаваться чудовищу в своих слабостях.

– У тебя хриплый голос. Ты весь день не выходил из комнаты. Ты заболел?

Руслан молчал.

– Температура есть?

Руслан выпустил трубку, и она повисла на шнуре. Голос продолжал звучать – тоньше, тише, но различимый:

– Какая?

– Сорок и пять, – сказал Руслан.

– У тебя аптечка, – после короткой паузы отозвался голос.

– Я ничего не могу понять, – безнадежно признался Руслан. – Тут по-арабски написано… и коды.

– Что на ящике? Какого цвета маркировка?

– Желтая.

– Найди ампулы с кодом три-девяносто семь-Ди.

Чужой голос говорил с уверенностью, которая могла бы напугать, если бы Руслан еще сохранил способность бояться. Преодолевая головокружение, он опять потянулся к ящику. Картонная упаковка нашлась почти на самом дне.

– Здесь не ампулы. Здесь стеклянные баночки с крышками.

– Тем лучше. Сломай жестяной защитный колпачок. Возьми шприц на два кубика. Надень иглу. Проткни резиновую крышку. Набери два кубика…

– Я не умею делать уколы, – признался Руслан и содрогнулся.

– Внутримышечно. Элементарно, – сухо отозвался голос. – Когда наберешь лекарство, поменяй иглу. Ты делаешь?

– Да.

– Надави на поршень, чтобы наверняка выпустить воздух. Коли в бедро. Место укола продезинфицируй спиртом.

– Водка подойдет?

– У тебя что, там водка? – после паузы спросил голос.

– Да.

– Можно водкой. Хотя в аптечке должен быть пузырек со спиртом. Ты делаешь?

– Я не умею. – У Руслана кружилась голова. – Может, здесь есть таблетки?

– Это элементарно. Захвати одной рукой кожу, другой резким движением втыкай иглу.

– Я не могу…

– Тогда я приду и помогу тебе, – в голосе прорвалось нечто, похожее на раздражение. – Ты этого хочешь?

– Нет!

– Тогда делай.


* * *

Ночью с него сошло семь потов. Он кое-как стянул с себя мокрый насквозь свитер, футболку и спортивные штаны. Каждое движение давалось с трудом, приходилось долго отдыхать.

Потом он заснул как убитый. Его разбудили короткие гудки – трубка висела на шнуре, пунктирно пищала, динамик работал очень громко, оглушительно.

Руслан ухитрился взгромоздить ее на телефон. Это усилие показалось ему сравнимым с покорением Эвереста.

Телефон зазвонил опять, когда солнце снаружи село, а Руслан кое-как налил себе в стакан горячей воды из чайника.

– Как? – без приветствий спросил чужой голос.

– Вчера упала, – сказал Руслан. – Сегодня… Вроде опять поднимается.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я не могу встать, – признался он. – Ну, могу, наверное. Но только трудно.

– Живот болит?

– Нет.

– Значит, так, – помолчав, сказал голос. – Мне нужна твоя кровь на анализ.

– Зачем? – напрягаясь, спросил Руслан.

– Чтобы знать, что у тебя.

– Простуда.

– А если воспаление легких?

– Вы врач? – тихо спросил Руслан.

– Был, – коротко сообщила трубка. – Теперь слушай меня и делай, что я скажу.


* * *

Сперва он вколол себе жаропонижающее. Прошло хуже, чем вчера. Получился синяк.

Потом затянул руку жгутом поверх локтя. Проступил синий шнурок вены. Большой шприц в руке дрожал, и Руслан никак не мог прицелиться.

– Наркоманы справляются, – сказала трубка, лежащая на полу. – Ты разве глупее наркомана?

Руслан закусил губу – и воткнул иголку. Рука непроизвольно дернулась.

– Я промахнулся.

– Снайпер, – сказала трубка. – Робин Гуд. Стреляй еще. Стреляй, пока не попадешь.

Вид крови, заполняющей шприц, не произвел на Руслана особого впечатления. Он закончил, вытащил иглу, перевел дыхание, зажал место укола ватой – и только тогда поплыл, пошатнулся и провалился в неприятную черную воронку внутри головы. –…Эй! Ты как там? Эй!

Он открыл глаза. Шприц лежал на полу в десятке сантиметров от лица. И Руслан лежал на полу, как прикроватный коврик. Трубка пищала гудками. Нетерпеливый голос доносился откуда-то с другой стороны… Из-за двери, понял Руслан.

– Не подходите, – сказал он еле слышно. – У меня… огнемет.

– Ты что, бредишь? Руслан молчал.

– Ты отключился, – сказали за дверью. – Ты валялся тридцать две минуты. Можешь встать?

– Конечно, – сказал Руслан и не двинулся с места.

– Мне нужно, чтобы ты открыл дверь и положил шприц за порог. Руслан молчал.

– Алло, ты меня слышишь? Ты что, не можешь встать?

– Могу.

– Не бойся, – голос за дверью изменился. – Я отойду подальше. Поднимайся и делай. Потом отдохнешь.


* * *

Время остановилось.

Он лежал на диване, прикрыв глаза, и успевал мысленно побывать в десятках мест: на перевале, в автобусе, в своей старой квартире, где помнился каждый сучок на дверном косяке, где вечно стучала в стекло ветка липы.

Он открывал глаза, и всякий раз ручные часы, лежащие рядом с диванной подушкой, показывали десять.

Потом он с облегчением понял, что часы остановились. Очень хотелось пить, но не было сил встать и взять чайник.

Потом в коридоре послышались шаги. Очень характерные, неровные, будто идущий ворочал ногами, как тяжелыми колодами, и припадал на каждом шаге: та-там, та-там.

Руслан вспомнил, что не запер дверь. У него хватило силы оставить шприц за порогом, а защелкнуть замок он уже не сумел. Теряя сознание, добрался до кровати и не видел даже, куда девался шприц. Когда в следующий раз посмотрел за порог, шприца не было, будто растаял.

Его первым побуждением было вскочить и захлопнуть дверь перед носом идущего. Он рванулся, но смог лишь чуть приподняться на диване. В глазах резко потемнело.

В полумраке, сдобренном желтыми блуждающими пятнами, дверь медленно открылась. Руслан повалился в постель. Все, что он мог сейчас сделать, это укрыться одеялами с головой.

Шаги остановились.

– У меня для тебя хорошие новости, – сказал от двери глуховатый голос.

Руслан плотнее закутался в одеяла.

– Очень хорошие новости. Ты слышишь? У тебя есть пятьдесят шансов из ста выздороветь!

Врет, подумал Руслан. У меня не может быть лихорадки Эдгара.

– И еще: я тебе не опасен.

Сделалось тихо. Пришелец стоял неподвижно. Руслан задыхался в своей темноте.

– А это тоже хорошо, – добавил пришелец, будто раздумывая. – Ближайшие несколько дней тебе будет трудно голову повернуть, не то что встать.

– Уходите, – прохрипел Руслан.

– Сейчас уйду. Можно, я возьму аптечку? Руслан не ответил.

Тяжелые шаги послышались совсем рядом.

– Желтая маркировка – не самый лучший вариант, но далеко не худший, – голос слышался сейчас в двух шагах, почти над самым ухом у Руслана. – Его начали комплектовать ньюхопом еще в октябре… Ага, вот, – звякнуло стекло. – Нам редкостно повезло с аптечкой. Хочешь есть?

Руслан молчал.

– Скорее всего, нет, – сам себе ответил вошедший. – Но пить тебе необходимо часто и много. Принесу тебе воды и бульон в термосе.

– Не надо.

– Надо, надо… Я принимаю во внимание твои предрассудки относительно ходячих мертвецов – но горшок-то ты мне вынести позволишь? Острое течение лихорадки Эдгара – точно не парк аттракционов. А у тебя острый вариант. Отдыхай.

Неровные шаги удалились. Хлопнула, закрываясь, дверь.


* * *

Вторую половину дня Руслан не запомнил. День и ночь спутались. Ему было одновременно жарко, холодно, душно; потом вдруг сразу, ни с того ни с сего, сделалось легко и спокойно. Он стоял на бетонном причале и смотрел, как подходит катер, как загорелый парень в тельняшке стоит на борту с канатом в руках, покачивает просоленной канатной петлей и кричит Руслану, чтобы тот отошел от причальной тумбы. Прогибаются огромные покрышки, мягким слоем облепившие причал, борт катера прижимается к ним основательно и в то же время нежно. Пахнет морем и водорослями. Очень легко. Не жарко. Хорошо.

Не хотелось открывать глаза. Было ясно, что моря он не увидит, а увидит комнату. Бывший кабинет бывшего начальника бывшего санатория.

Он промок как мышь. Оба одеяла валялись на полу. Руслан пошевелился; у него появились хоть какие-то силы. Он чувствовал, что может встать.

– Это никакая не лихорадка! – сказал он вслух. Голос вышел чужой, но громкий.

– Это лихорадка, – тускло отозвались от двери. – Ложись. Я рад, что тебе лучше, но ньюхоп действует всего пару часов. Так что ложись и не гарцуй без надобности.

Руслан повернул голову.

Дверь была приоткрыта. Тускло горели лампочки в коридоре. Видно было лицо, закрытое синей хирургической маской и темными очками, черная бейсболка, козырьком надвинутая почти на нос, и рука в резиновой перчатке, уцепившаяся за дверной косяк.

Руслан попятился.

– Я вколол тебе лекарство, – сообщил мертвец. – Заметно, да?

– Я выздоровел? – прошептал Руслан.

– Нет.

– И у меня лихорадка Эдгара?

– Естественно.

– Но… лекарство, это же… у меня повысились шансы?

– Твои шансы ничто не повысит и ничто не понизит, – мертвец не двигался, но марля, закрывающая нижнюю часть лица, шевелилась. – Эта штука всего лишь облегчает течение болезни. Я серьезно говорю: сядь.

Руслан повалился обратно на диван.

– Давай переведем тебя в медблок, – помолчав, предложил мертвец. – Там все есть. Изолятор. Условия. Нормальная кровать. Можно будет менять белье. А садиться сейчас за компьютер тебе все равно нельзя.

– Вы кто? – помолчав, спросил Руслан.

– Ты не видишь?

Руслан перевел дыхание.

– Кто встает после… кто поднимается… они не думают и не говорят.

– Скажем так: девяносто семь процентов ходячих мертвецов в самом деле не думают и не говорят. Как рыбы, которым незачем думать. Они всё знают. – В голосе мертвеца, лишенном обертонов, Руслану померещилась ирония. – А я знаю еще не все.

– Я ведь заразился от вас, – тихо сказал Руслан.

– Идиот, – на этот раз голос прозвучал бесстрастно. – Инкубационный период лихорадки Эдгара – от трех месяцев. Ты привез эту штуку сюда. Возможно, не только ты, но насчет тебя мы знаем определенно. Все, кто был с тобой в одном автобусе, кто находился с тобой в одной комнате, – все уже вступили в игру.

– В игру?

– Лотерея, – пояснил мертвец. – С высокими шансами на выигрыш.

Руслан подумал о Джеке и компании. Потом вспомнил Зою. Крепко зажмурил глаза. Наверное, действовало лекарство: он видел девочку отстраненно. Как будто все, что с ним случилось, произошло двести лет назад.

– Пока ты под кайфом, – продолжал мертвец, – давай, пошли в медблок.

– Если бы я знал… – начал Руслан.

– Только не вздумай ныть. Будущее за людьми с иммунитетом. Не за теми, кто спрятался и не заболел, а за теми, кто переболел, выиграл и остался в живых. Ну, еще за теми, кто встал из гроба с мозгами, – мертвец издал странный звук. – Если бы Всемирная организация здравоохранения вовремя осознала это, не было бы многих трагедий, всех этих карантинов, отвратительных бессмысленных мер… Где твои родители?

Руслан молчал.

– Если бы я обладал достаточной властью, – задумчиво сказал мертвец, – я бы наделил мертвых гражданскими правами. По крайней мере тех, кто может назвать свое имя, дату рождения, смерти и пять животных на «л».

– Почему на «л»?

– Для проверки памяти и сохранности интеллекта, – серьезно отозвался мертвец.

– Лев, лошадь, – Руслан запнулся. – Лемур. А больше я не помню. Мне не дадут гражданских прав?

– Хорошая вещь – этот ньюхоп, – подумав, сказал мертвец. – Не зря его назвали «новой надеждой»… Пошли. Опираться на меня не предлагаю. Я сам едва на ногах стою.


* * *

У себя на бедре Руслан обнаружил следы от трех уколов: два он сделал сам, и теперь на их месте расплылись синяки. Третий он нашел только потому, что хорошо искал.

Он лежал в изоляторе в настоящей кровати. Здесь были отдельные туалет и душ в двух шагах и стопка чистых простыней с полотенцами.

– Я вспомнил – еще лисица, Четвертый зверь на «л»…

– Поздравляю.

Его собеседник распространял вокруг сильный запах дезинфекции. Руслан подозревал, что резкая химическая вонь служила маскировкой для чего-то другого, но приказал себе не думать об этом. Лекарство было причиной, или действовала болезнь, или просто наступила реакция на долгие дни и ночи, проведенные в пустом корпусе. Руслан говорил много, бессвязно шутил – или ему казалось, что он шутит, – и смеялся надо всем, что попадало в поле зрения.

– А рыбы считаются? Еще лещ…

– Рыба – это рыба… Так что там с твоими родителями?

Руслан запнулся.

– В карантине. Их накрыло… первой волной.

– Значит, они уже определились, – мертвец кивнул. – Определенность – лучшее, что может быть.

– Лучше надежды? Мертвец помолчал.

– Думаю, все-таки лучше. Что такое твоя надежда? Она промаринована страхом, как луковица в уксусе. Ты не столько надеешься, сколько боишься.

– А что такое ваша определенность?

– Уел, – мертвец снова помолчал. – Зато я ничего не боюсь. Не чувствую боли. Холода. Не дышу.

– А как же вы говорите? – не выдержал Руслан.

– А как я двигаюсь? Как может двигаться труп, которому застыть бы и лежать тихонько? Как работают мои суставы? – он замолчал. Руслан увидел, как он качает головой, укрытой слоями марли, стеклом очков и черной бейсболкой. – С биологической и медицинской точек зрения – полный нонсенс. Мой коллега, академик, не поверил в побочный эффект лихорадки, даже когда дверь морга снесли с петель бывшие пациенты…

– Вы врач? Ученый?

– Зови меня Питер, – сказал мертвец. – Кстати, тебя зовут…

– Руслан.

– Очень приятно, – мертвец снова издал звук, который мог бы сойти за смешок.

– Я вас ужасно боялся, – признался Руслан.

– А теперь?

– И теперь, – Руслан смотрел в потолок, белый, с едва заметным желтым потеком в углу. – Но теперь как-то… по-другому. Леопард. Я назвал пять животных на «л». Я в здравом рассудке.

– Во-первых, не факт, – возразил мертвец. – А во-вторых, ты живой. Температура тела выше тридцати шести. Кровь давит на стенки сосудов. Сердце работает. Происходит обмен веществ. Короче, ты являешься человеком. Твои права называться таковым не подлежат сомнению…

Он замолчал. Руслан лежал на спине, прислушиваясь к своим ощущениям. Эйфория, накрывшая его после укола, таяла, как облачко пара на солнце, но хуже пока не становилось. Руслан, прикрыв глаза, видел дорогу, весенний день, солнце, пробивающееся сквозь кроны. Солнечная искорка прыгала перед глазами, даже если зажмуриться. Проступали в золотом ободке кленовые листья и хвоя. Шелестели, задевая крышу машины, низкие ветки лип. Отец включил музыкальный центр… мама повернула к нему голову…

– Вся эта затея привезти сюда детей, – сказал Питер, – была с самого начала дурацкой. Что, на двести человек не найдется ни одного носителя? Смешно! А этот так называемый санаторий? Ты в курсе, что генератор жрет вдвое больше топлива, чем указано в технических документах?

Руслан покачал головой на подушке.

– Вообще, запереться на полгода в здании с водопроводом! Канализацией! Электрическими обогревателями! Проще сразу сесть в сугроб и расслабиться. Гораздо надежнее были бы печи из кирпича и запас угля, который можно, по крайней мере, точно рассчитывать. Ну и цистерна с водой. Плюс растопленный снег. Плюс физическая работа – заготавливать дрова… А в этой душегубке бедные ребятишки просто перемерзли бы, не дожидаясь дедушки Эдгара.

Руслан любовался картиной лесной дороги, бегущей навстречу. Внутреннее кино продолжалось без его волевых усилий, но краски блекли с каждой секундой.

– Вы сознательно их… тех людей, начальника… напугали? Чтобы мы ушли? – спросил Руслан.

Питер помолчал.

– Нет, – признался наконец. – Кроме меня, здесь еще кое-кто был.

– Кто?

Внутреннее кино продолжалось, но теперь черно-белое. Руслан приподнялся на локте и видел одновременно комнату, закутанную фигуру в дальнем углу – и бегущую навстречу дорогу.

– Лежи спокойно. Уже никого нет.

– В тот вечер, когда что-то горело…

– Да-да. Видишь ли, там, на старой турбазе, застряла с лета пара ребят, студентов. Сюда они приехали вроде тебя – как бы здоровые, а потом их накрыло. Альпинисты-экстремалы с палаткой. Муж и жена.

– Не рассказывайте, – быстро сказал Руслан.

– И не собираюсь. Мертвые, как ты уже знаешь, ничего не чувствуют и не боятся. Но бывают очень общительными и даже агрессивными. А я не знал, что ты уже болен.

– Так это из-за меня?!

– Что – из-за тебя? Ребята бы сами мне спасибо сказали, если бы могли. Кстати, давно хотел поинтересоваться… а как так вышло, что все уехали, а ты остался один? Это был твой гениальный план?

– Меня заперли в сортире, – сказал Руслан. – Я всего-то на пару минут опоздал.

У него перед глазами по-прежнему рябило. Но это была уже не дорога в летний полдень: надвигался тоннель, ведущий все глубже. Все тело покрылось гусиной кожей.

– А как вы сюда попали?

– Пешком, Руслан. Через перевал. Не будучи, уже ни здоровым, ни живым… Собственно, я сбежал из морга, потому что знал, что от принудительной кремации не отвертеться.

Руслан вытянулся под одеялом. Его снова начало трясти, но хуже всего был тоннель перед глазами, который не кончался и не кончался.

– Я очень умный покойник. Самый умный в нашем полушарии. Поэтому я решил, что достоин существования. Хоть какого-нибудь.

– Мне снова плохо, – прошептал Руслан.

– Это естественно. Ты болен. Но если ты повернешься к стене, я вколю тебе лекарство.

– Мне станет лучше?

– Ты просто будешь спать. До утра.


* * *

На другой день хваленый ньюхоп не подействовал. После укола наступило краткое облегчение, немного упала температура – и все.

– По крайней мере, ты быстро справляешься, – сказал Питер.

– Что?

– Через пару дней ты получишь свою определенность.

Руслан закрыл глаза. Сразу же появился тоннель: мелькающие темно-коричневые стены, склизкий пол. Дорога, ведущая вниз, в темноту.

Мертвец тяжело поднялся со стула. Скрипнула дверь.

– Питер, не уходите, – прошептал Руслан.

– Я воды принесу.

– Я не хочу пить.

Мертвец взгромоздился обратно. Сиденье офисного стула опустилось под его весом почти до самого пола.

– Тебе хочется знать, как это происходит?

– Мне не хочется знать. Мне бы хотелось выключиться… И включиться потом, с иммунитетом. Или совсем не включаться.

Питер оттолкнулся ногами. Стул проехал полтора метра по гладкому деревянному полу и остановился перед высоким шкафом. На дверце болталась оборванная печать на шнурке.

– Можно попробовать тебя загрузить, – сказал мертвец, открывая дверцы. – Но я не уверен, что получится. Лихорадка специфически действует на нервную систему… Я говорил, что был знаком с Эдгаром?

– С Эдгаром? С тем, который…

– Да, он якобы первый ее распознал. На самом деле он ее создал. Но доказательств нет, поэтому меня можно привлечь к суду за клевету.

Питер возился в шкафу, позвякивая склянками. Руслан видел его спину в грязном белом халате.

– Я встречался с ним лет пять назад на одной конференции в Америке. Вовсе не старый, как можно было предположить, полный сил оптимист. Он обо мне тоже кое-что слышал. Мы засели с ним в баре и славно провели время, часика три. Заказав четвертую порцию, он стал немножко болтлив. Он сказал мне, что его цель – бессмертие. Разумное существо не может быть смертным, это нонсенс с точки зрения философии. Безмозглые твари, жуки, червяки, птицы, живут естественно, повинуясь природе, дарят жизнь потомству и насыщают землю перегноем после смерти. Это естественный цикл. Разум в него не укладывается, поэтому главное стремление разума – преодоление смерти. Не смирение, нет, сказал Эдгар. Преодоление. Я заинтересовался и спросил, есть ли успехи на данном пути. Разумеется, иронизировал. И он иронизировал. Мы оба были очень веселыми в ту ночь, немного пьяными и довольными собой. Я думал, что забуду его слова на другое же утро.

Он выпрямился, зажав в руке упаковку с ампулами и шприц.

– Ты все еще хочешь, чтобы я тебя отключил?

– Расскажите, – попросил Руслан. – Мне интересно.

Питер положил шприц и лекарство на стол. Снова уселся в кресло. Положил на подлокотники большие руки в резиновых перчатках.

– Бессмертие – философская категория, а не биологическое свойство организма. Ты согласен?

– Я не знаю…

– Он сказал: блестящий разум вынужден существовать внутри будущего трупа. Но почему? Почему человеческое тело подчиняется тем же законам, что улитка, амеба? Птичка на ветке? Нужно, чтобы менялись поколения, чтобы возникали и закреплялись полезные мутации. А территории и корма для всех не хватит, поэтому высидел птенцов, научил летать – и ступай отсюда, удобряй корни этих высоких деревьев. Человеческое тело болеет, стареет, разум не находит выхода и придумывает отговорки… Например, крестьянин вырыл колодец у дороги и умер. Всякий, кто пьет воду, вспоминает его. Крестьянин бессмертен?

– Нет.

– Художник написал портрет женщины, и через четыреста лет люди стоят в очереди за право посмотреть на нее… Художник бессмертен? Женщина бессмертна?

– Ну…

– Правильный ответ – нет. Они давно в могиле, им плевать. Питер подался вперед. Их с Русланом разделяло пять шагов через комнату.

– Эдгара не устраивали протезы бессмертия вроде мемориальных досок. Ему не интересно было, кто его вспомнит или не вспомнит, кому или чему он даст жизнь. Он не хотел обессмертить свое имя. Его раздражала неизвестность в вопросе о посмертном существовании души. Он полагал, что мыслящее существо не должно умирать здесь, в материальном мире.

– И поэтому, как вы говорите, он создал лихорадку?

– Лихорадка – побочный эффект. Полагаю, то, чем занимался Эдгар, было не совсем наукой. Или совсем не наукой. Он вышел на грань дозволенного – и за грань… Кстати, должен тебе признаться в преступлении: я убил человека.

– Вы убили Эдгара?!

– Нет, зачем… Это трудно, да и было бы бессмысленно… Я убил одного пациента, который выздоровел после лихорадки.

– Что он вам сделал?

– Просто выздоровел. У него был иммунитет. Я дождался, пока он заснет, взял шприц…

– Зачем?!

Питер поднял лицо, укутанное синей марлей, к белому потолку.

– У меня была идея. Я боялся, что лихорадка Эдгара… Вот ты веришь в бессмертие души?

Руслан облизнул растрескавшиеся губы.

– Я? Да. Наверное. Верю. Но я не очень религиозный, если вы об этом.

– Не об этом, – с ноткой раздражения сказал Питер. – У нас имеется эмпирический факт: сознание покидает мертвое тело, а потом возвращается в него. Сознание возвращается в разлагающийся труп.

– Только у вас. Или у трех процентов умерших. А прочие…

– Если ты реанимируешь человека, чей мозг слишком долго пробыл без кислорода, мозг частично умрет, и ты реанимируешь растение. Но пациент тем не менее будет жив, с биологической и юридической точки зрения. Если в тело вернется душа, поврежденная долгим пребыванием в тамбуре для душ, получится ходячий мертвец, который мало помнит, очень мало соображает, а потому бродит в поисках чего-то, чего ему здорово не хватает. Я не совсем понимаю, кому или чему я обязан тем, что моя душа вернулась в тело почти без повреждений. Я пришел в себя на каталке – как в дрянной комедии, честное слово. Было бы еще смешнее, если бы каталку не везли прямиком в крематорий… Но я отвлекся. Думая об Эдгаре, я в какой-то момент спросил себя: а что, если его эксперименты по установлению бессмертия привели к тому, что душам больше некуда уходить?

Он замолчал. Комната казалась очень шумной – это Руслан дышал.

– Я спросил себя, – скрипуче продолжал мертвец, – а вдруг Эдгар в погоне за вечной мечтой человечества закрыл дорогу уходящим душам? Бессмертие здесь и сейчас – это ведь отказ от другой участи. Вот представь: души несостоявшихся бессмертных пошли по дороге к Богу, а там шлагбаум. Или снежный занос, или обвал на дороге…

Он сумасшедший, подумал Руслан с новым страхом. Только кажется, что этот мертвец в своем уме. На самом деле он только чуточку менее безумный, чем остальные.

– Я не прав, – Питер немедленно повернул к нему голову, и Руслан увидел свое крохотное отражение в темных очках. – Я не должен был заводить этот разговор. Мне хотелось поговорить, это естественно, но непростительно. Повернись, попробуем тебя отключить.

Руслан, сжав зубы, повернулся лицом к стене. Минута потребовалась мертвецу, чтобы сменить перчатки; Руслан слышал влажный шелест тонкой резины. Потом послышались тяжелые шаги через комнату. Холодная рука приподняла футболку на Руслановой спине.

Руслан задержал дыхание. Игла входила в тело почти нечувствительно, но прикосновения мертвых рук сводили с ума.

– Зачем вы все-таки убили того человека? – прошептал Руслан, почувствовав, как его снова укрывают одеялом.

– Я хотел удостовериться, что его душа не вернется в тело. Что Рай до сих пор существует.

– Рай?

– Или Чистилище. Место, куда душа этого бедолаги в конце концов ушла. Она ведь ушла, Руслан, и не вернулась, я проверял.

– Проверяли путь следования души?

– Точно удостоверился, что она не вернулась. Мне этого было достаточно.

– Расскажите мне про это место, – Руслан перевернулся на спину.

– Какое?

– Где были вы между смертью и возвращением.

– Нечего рассказывать, обыкновенное безвременье… Ни света в конце тоннеля, ни умерших родственников, ничего… Знаешь, Руслан, за что я тебя уважаю?

Руслан на секунду приподнял тяжелеющие веки.

– Ты ни разу за все это время не подумал о том, как бы по-быстрому все закончить, – сказал мертвец.

– Откуда вы…

Он заснул мгновенно, будто щелкнули рубильником.


* * *

Тоннель шел все глубже. Все чернее становились стены. Руслан не мог проснуться, понимал, что спит. Его затягивало вниз, по дороге, проторенной многими, тянуло в земляную воронку – как в болото, в омут, без возврата.

– Пи… тер…

Он не мог открыть глаза. Не мог пошевелиться.

– Помогите…

Он понимал, что не издает ни звука. Тоннель несся навстречу, Руслан полулежал на заднем сиденье машины, впереди сидели мертвецы.

– Питер!

Он увидел свет, но не свет в конце тоннеля. Тусклый свет зимнего дня, отраженный в белом с желтыми потеками потолке. Руслан пошевелился, преодолевая сопротивление тяжелого, деревянного тела.

Он умер и вернулся. Его душе некуда деваться. Он бессмертен внутри трупа.

– Я… умер!

– Ты жив, – сбоку, из мути, заполнявшей комнату, появилось укутанное марлей, закрытое темными очками лицо. – Ты пока жив, а в чем проблема?

Появился стакан. Руслан почувствовал, как в рот капля за каплей вливается вода.

– Это течение болезни, – спокойно объяснял мертвец. – Ты был в отключке, дай-ка посчитаем… ого, больше десяти часов. Постель сухая?

– Я не чувствую.

– Тебе надо принимать жидкость и отдавать жидкость. Поскольку ты ничего не ел уже двое суток, нормальной дефекации от тебя требовать опрометчиво… Живое тело требует ухода. Оно живое, капризное. Не садись, подожди. Я тебе утку дам.

– Питер, – Руслан все еще плохо соображал, – вам бы хотелось, чтобы я выжил или чтобы умер?

– Мне бы не хотелось, чтобы ты умер, – после паузы признался мертвец.

– Но тогда вы были бы не один.

– Меня никогда не смущало одиночество – в отличие от тебя. Кроме того, ты же не думаешь всерьез, что я собираюсь основать тут колонию ходячих мертвецов и коротать вечность, слоняясь по окрестностям и теряя конечности?

Он отошел от постели. Руслан сперва заметил, что звук его шагов изменился, и только потом, с трудом повернув голову, увидел костыль, на который Питер налегал при ходьбе.

– Что с вами?

– Догадайся с трех раз.

Он взгромоздился на кресло. К его левой ноге была намертво примотана шина из двух досок – от бедра до пятки.

– Противоречие, – пробормотал Питер. – Бессмертная душа внутри мертвого носителя. С точки зрения биологии – бред: как я могу говорить, если не дышу? Как я вижу, если отмерли зрительные нервы? Да чего там: мой мозг умер, чем же я мыслю? Принципиально иной способ сопряжения материального и идеального, вот что. Непознаваемый на данном этапе.

В комнате остро пахло дезинфекцией, но тот, другой запах проникал уже через заграждение.

– Я напичкан консервантами, как самая долговечная мумия, – сказал Питер. – Только мумия не таскается по снегу, не мокнет, не греется у батареи, не шастает из сугроба в тепло и обратно…

– Вам надо было оставаться на холоде. А вы сидели тут со мной.

– Разумеется, все из-за тебя. Лихорадка из-за тебя. Я умер из-за тебя. Ты заболел – сам виноват… Кстати, возьми термометр.

– А зачем? – Руслан закрыл глаза.

– Затем, что ты жив и температура тела имеет значение.

– Питер, – сказал Руслан. – Можно, я попрошу об одной… штуке?

– Да?

– Если я умру, вы не могли бы… сделать так, чтобы мое тело не ходило, безмозглое, по этому санаторию?

– О, – мертвец пошевелился в кресле, костыль несильно стукнул о пол. – А может, ты войдешь в три процента моих товарищей и поднимешься в своем уме?

– Я не хочу быть ходячим мертвецом.

– А это зря, – голос Питера чуть заметно изменился. – Вот не поверишь. Я тоже так думал, пока был жив. А когда сообразил, что меня после смерти собираются ликвидировать, – откуда и прыть взялась, и хитрость, и ловкость?.. Я мертвый, но я продолжаю думать. Невозможно от этого отказаться.

Он вдруг наклонился к кровати, так что внутри него явственно заскрипели кости:

– Может быть, мы еще сможем удержать от разложения наши тела. Если бы я мог заняться этим всерьез! Была бы лаборатория… Мумии хранились тысячелетиями. Мыслящее существо нельзя убивать.

– Питер, – Руслан приподнялся на локте. – А сознание и душа – это одно и то же?

– Вопрос терминологии… Что с тобой?

– Ничего, – он прислушался к своим ощущениям. – По-моему, мне лучше.


* * *

Он съел целую тарелку каши и выпил бульон. Он почувствовал силы пройтись до туалета, умылся и несколько минут смотрел в зеркало на свое худое, бледное лицо.

Подмигнул себе. Улыбнулся. Это оказалось очень приятно, раньше он не замечал, сколько удовольствия доставляет бессмысленная улыбка.

– Смотри, что я нашел, – Питер показал ему издали серебристый дисковый плеер из старых, таких, кажется, давно не выпускают. – Хочешь музыку?

– Хочу, – Руслан поудобнее улегся на свежих простынях.

Питер отлучился и через некоторое время принес десятка три разнообразных дисков – в коробках, в конвертах и просто в стопках, без маркировки. Первый не пожелал звучать, второй оказался аудио-книгой на немецком языке, третий молчал секунд двадцать, прежде чем вдруг разразиться знакомой барабанной дробью.

A howling wind is whistling in the night
My dog is growling in the dark
Something's pulling me outside
To ride around in circles…
Это был знак. Таких совпадений не бывает.

I know that you have got the time
Coz anything I want, you do
You '11 take a ride through the strangers
Who don't understand how to feel…
Руслан вдруг понял как-то очень естественно, что момент его смерти настал; комната подернулась морщинками, как мокрая шелковая ткань. Шевеление массы черных жуков. Мелькание темных стен.

– Питер, я…

Он цеплялся за сознание. Вот потолок. Вот стол, шкаф. Вот неуклюжая фигура мертвеца, в двух шагах…

Все залило чернотой, будто на мир плеснули битумом. Руслан провалился в тоннель и продолжал движение в тоннеле, и теперь оно ускорялось с каждой секундой.

«In the deathcar, we're alive…»

В тоннеле воняло непереносимо, никакая дезинфекция не могла перебить трупный запах. Руслан сидел на заднем сиденье машины и не имел доступа к управлению. Его утаскивало вниз, в воронку, где не имели значения верх и низ, где вообще ничего не существовало, только вонь.

Он не пытался ни оправдаться, ни убедить кого-то в чем-то, ни уцепиться за светлое воспоминание. Миллиардам людей это не помогло, а он чем лучше?

Он подумал, что должен взлетать, а не тонуть в земле. Что душа, освободившись от смертного тела, стремится вверх. Если все в этом уверены, ну, почти все… есть ведь в этом какой-то смысл?

Потом он вспомнил, что умирает от лихорадки Эдгара, человека, который искал земное бессмертие. Поэтому, наверное, он увязает в земле, и тоннель утаскивает его все глубже, стены подступают все ближе, крыша машины вдавливается, сжимаются бока, летят осколки стекла… Под колоссальным давлением автомобиль превращается в жестяную банку, скоро земля полезет в рот и уши, не вздохнуть, не крикнуть, все, конец…

«In the deathcar, we're alive…»

Ветка липы хлестнула по ветровому стеклу. Шлеп.

Светлые прожилки. Множество капилляров. Липкие капли на внешней жесткой поверхности листа. И два цветка на прутиках, как глаза удивленного рака, два цветка липы, оставшиеся от всего соцветия.

Резануло солнце, обжигая глаза. Наискосок прострелило салон машины, мама на переднем сиденье повернула голову, Руслан увидел ее профиль на фоне пустой дороги, пунктирной разметки, на фоне подступивших к асфальту тополей и лип. В динамиках звучала отрывистая инструментальная тема.

– Переключи, – сказала мама. Руслан слышал ее голос очень четко. Отец протянул руку к пульту…

И все пропало.


* * *

За окном было темно. В комнате горела крохотная настольная лампа. Кресло напротив кровати пустовало.

Руслан медленно поднял руку. Посмотрел на бледные пальцы. Не смог сфокусировать зрение, чтобы проследить линию жизни.

– Питер, – получилось очень тонко и жалобно.

Ответа не последовало. Весь корпус казался пустым, очень тихим, и даже ветер за окном дышал сдержанно.

И Руслан попытался сделать вдох. Как-то все сжалось внутри, мало объема в легких. Но вдох все-таки получился. Или нет? Принципиально иной способ сопряжения материального и идеального… Дело не в том, что я могу дышать, а в том, что мне это не нужно. Принципиально иной способ…

Боль?

Он ударил рукой о стол. Слишком слабо. Боли не было. Он ударил сильнее – боли все-таки не было; он хотел закричать и тут увидел градусник, нависающий над краем стола: тот чуть не свалился на пол от его ударов.

Он вытащил градусник из пластикового футляра. Поднес к глазам: ртутный столбик был сбит до тридцати четырех. Руслан взял градусник губами, как леденец.

Где Питер? Почему он ушел?

Ему надо быть на холоде. В закрытой камере с постоянной влажностью и температурой. В саркофаге, во многих слоях бинтов. Где Питер?

Очень хотелось взглянуть на градусник. Руслан заставлял себя терпеть минуты три, потом все-таки посмотрел. Тридцать четыре, и, кажется, ртуть поднялась на половину маленького деления.

Или она с самого начала была там?!

Он снова взял градусник, сжал во рту, рискуя надкусить. Пять животных на «л». Лев, лиса, лемур, леопард… лошадь! Лось! Шесть животных на «л», никто не смеет отказывать мыслящим покойникам в гражданских правах…

Послышались далекие шаги. Деревянные удары в пол. Будто шел, сдвинувшись с места, дубовый комод.

Руслан замер с градусником во рту.

Приоткрылась дверь. Большая фигура привалилась к косяку: мертвец стоял на двух костылях. Правая нога его была в лубке, левая заканчивалась над полом, на уровне колена. Штанина была завязана в узел.

Руслан молчал.

– А я говорил, – тихо сказал Питер.

Руслан почувствовал жжение на щеке. Очень крупная мокрая слеза выкатилась из края глаза и закатилась за ухо.

– Ты жив, – сказал Питер. – Я говорил… Ты выжил.

Его голос терял звучание на каждом слоге, пока не растаял совсем. Руслан вытащил термометр изо рта. Посмотрел на ртуть: тридцать шесть и один.

– Ты ослаб. Я принесу тебе из кухни чай, бульон, масло…

– Питер, – спросил Руслан, – что с вами?

Мертвец медленно снял маску. Потом стянул с лица очки; он выглядел как персонаж фильмов ужасов. Глаз не было. На дырявых щеках проступали наружу связки.

– Мне очень стыдно, – сказал Питер. – Я думал, это несправедливо, что я умер, а ты жив. У меня были те же пятьдесят процентов.

Руслан сглотнул. Когда мертвец говорил, то, что осталось от его губ, рефлекторно подергивалось:

– Мне очень стыдно. Я набрал кое-что в шприц, подошел к тебе…

Руслану казалось, что его тело превратилось в кусок заскорузлой соли. –…И удержался, – ровным голосом закончил мертвец. – Я мог бы тебе всего этого не рассказывать, но так уж вышло, что это наш последний разговор…

– Питер?!

– Я стыжусь не того, что я сделал, а того, что не смог… – он оборвал себя. – Ты будешь жить, и ты будешь здоров. Добро пожаловать в новый мир – в мир планеты, за пару месяцев скинувшей половину населения.

– Питер…

– Да, я тебе завидую. Я просто с ума схожу от зависти. Ты будешь вспоминать меня, возможно, твои дети тоже, но это не бессмертие. Не бессмертие. – Черное лицо мертвеца изобразило что-то вроде улыбки. – Я хочу, чтобы ты знал. Я не убил тебя не потому, что хотел тебе добра. А затем, чтобы ты передал по адресу вот это.

Он шагнул вперед. Покачнулся и чуть не рухнул на костылях. В комнату вплыл запах тления.

Удерживая локтем костыль, мертвец вытащил из кармана халата пухлый бумажный конверт и положил на дальний край стола.

– Ты прав, потому что сознание и душа – не одно и то же. Где-то в аду сидит теперь моя душа, лишенная сознания, и ее даже мучить бесполезно – она не понимает, за что. А сознание уйдет вместе со мной. Через пару часов. Когда я все приготовлю.

– Питер, вы не в себе, – сказал Руслан.

– Я пережил шок, – просто ответил мертвец. – Я видел, как ты умирал и как ты выжил. У меня последняя просьба. Когда ты вернешься за перевал, узнаешь о судьбе своих родителей и как-то устроишься в этой новой жизни… Тогда найди, пожалуйста, человека, чье имя стоит на конверте. Я там написал несколько его адресов и телефонов, не знаю, какой сработает. Но найди его и передай вот эти бумаги от меня, из рук в руки… – Он помолчал. – И последнее, неприятное: я много тебе врал.

С трудом развернувшись и грохоча костылями, он заковылял к двери.

– Питер! – крикнул Руслан.

– Не ори, – сказал мертвец. – Сперва я принесу тебе пожрать. Я же обещал.


ЭПИЛОГ

От станции Руслан шел по длинной улице, обсаженной старыми липами. Здесь еще полно было заброшенных домов, но строительные работы велись вовсю. Урчал маленький бульдозер, расчищая боковой переулок.

– Привет, имунок! – крикнул парень-рабочий лет восемнадцати, в синем комбинезоне на голое тело. – Кого ищешь?

– Дом шестнадцать, – он развернул распечатку, потершуюся на сгибах.

– Это там, – парень жизнерадостно махнулрукой. – Эй, имунок, электричка ходит?

– Ходит, – сказал Руслан.

Мама хотела поехать с ним. Но не смогла – у нее девчонки на руках.

Дом шестнадцать пришел в упадок, как и прочие, но сейчас здесь виднелись следы обновления. На звонок вышла пожилая дама, ухоженная, будто не было никакой эпидемии.

– По какому поводу? – спросила подозрительно.

– У меня письмо, – сказал Руслан. – Для профессора Питера Вазова.

– Давайте, я передам.

– Тот, кто мне дал это письмо, – сказал Руслан, – попросил из рук в руки.

Дама пожевала напомаженными губами и вышла. Руслан остался стоять на пороге. Через несколько минут вышел человек лет пятидесяти, седой, щуплый, с обаятельным подвижным лицом.

– Что же вы? Входите, входите…

– Спасибо, – Руслан неловко вытер ноги о половичок. – Вам просили передать, профессор, – и протянул запечатанный пластиковый конверт с бумажным письмом внутри.

– Кто? – профессор поднял брови.

– Человек, которого я звал Питером. Больше ничего о нем не знаю, кроме того, что он умер от лихорадки.

Профессор взвесил конверт на ладони.

– Вы не возражаете, если я… садитесь. Вот так. Вам принесут чая. Или просто подождите пару минут, ладно?

Он вышел. Руслан сел на мягкую кушетку в углу прихожей большого дома. Под потолком висела клетка, пустая, с зеркальцем и колокольчиком. В углу мирно пылился огромный кактус.

Он ждал этого дня почти три года. Мама не готова была отпускать его в далекую поездку, тем более на другой континент. Просто удача, что действующий адрес Вазова обнаружился в Европе, на разумном расстоянии от нового дома Руслана, его мамы, отчима и двух крохотных сестер-близнецов.

Послышались торопливые шаги.

Профессор вернулся. Руслан поразился, как может меняться человеческое лицо – минуту назад живое, как вода, оно теперь застыло гипсовой маской.

– Вы… кто вы такой вообще?

– Меня зовут Руслан. Я был…

– Минутку, минутку. Кто еще знает об этом письме? О его содержании?

Руслан растерялся:

– Я его не распечатывал. Мама знает, что я обещал отнести…

– У вас есть фотокопия?

– Говорю же: я его не распечатывал!

Лицо профессора Вазова еле заметно расслабилось.

– Я пережил тяжелые времена, – пробормотал он сквозь зубы. – Я, в отличие от многих, никакого отношения не имел к работам Эдгара. Никакого отношения. А теперь в научном мире идет охота на ведьм, истерическая жажда мести, как будто все микробиологи мира… Нет. Я совершенно не был причастен к опытам этого авантюриста. Напрасно он мне написал, вообще упомянул мое имя… Я надеюсь, вы говорите правду, и об этом письме никто не знает.

Руслан почувствовал, как отливает кровь от щек:

– Кто? О ком вы говорите?

– О Милоше Эдгаре, – с желчной улыбкой отозвался профессор, – о ком же еще. Вашем знакомом, которому вы так любезно вызвались быть письмоносцем.

– Но его звали Питер!

– Это меня зовут Питер! – на бледном носу профессора проступили капли пота. – Он назвался моим именем. И, кажется, наплел вам всякой ерунды… от моего лица.

– Нет, – Руслан разом охрип.

– Единственное, что меня немного примиряет с реальностью – то, что он в полной мере хлебнул собственного дерьма. Безумная тварь, пустившая по ветру великий свой дар… – профессор закашлялся. – Я ничего общего с ним не имел. Напрасно он ко мне обратился.

Руслан молчал. Новость, которую он узнал только что, еще стояла на пороге. Еще требовалось время, чтобы впустить ее.

Профессор думал о своем. Губы его шевелились.

– Имунок, – сказал он наконец со странным выражением. – Хорошее словечко. Знаешь, если бы он оказался имунок, я бы поверил, что Бога нет… Он точно умер? Вы уверены?

– Он был уже мертв, когда мы познакомились.

– Ага. Очень интересно. Но написал он все-таки мне… – На лице профессора появилось мечтательное выражение. – Могу я быть уверенным, что ты никому об этом не скажешь? Кроме того, никто ведь не поверит, знаешь ли. Эдгара видели во многих местах, есть как минимум пять свидетельств о его смерти…

– Я был ему обязан, – через силу сказал Руслан. – Я сделал, что он хотел. Теперь я пойду.

– Он был гений, – пробормотал профессор. – Пишет, вспоминает тот вечер, когда мы в баре пили скотч… Да. Тогда он не взял меня в программу. Но написал все-таки мне!

Он обернулся к Руслану, сияя растерянной улыбкой:

– Мальчик, хочешь чая? Ты голодный? Есть галеты…

– Нет, спасибо. Я пойду.

Профессор вышел провожать его на крыльцо. Он шевелил губами, хмурился и растерянно улыбался. В последний момент, когда они уже попрощались, он спросил, будто невзначай:

– Ты хотел бы жить вечно?

Руслан обернулся. Улыбка профессора померкла:

– Дурацкая шутка. Прости.

– Вы что, хотите продолжать?!

– Нет, – профессор испугался. – Ерунда. Во-первых, нет мощностей, да что там… нет! Это невозможно. И… это было бы безнравственно. Конечно, нет. Забудь.

Захлопнулась дверь.

Руслан вышел со двора, прикрыв за собой калитку. Постоял, глядя на небо. Вытащил из сумки плеер, повертел ручку, заряжая аккумулятор. Надел наушники. Нажал на кнопку.

A howling wind is whistling in the night
My dog is growling in the dark
Something's pulling me outside
To ride around in circles…
Он шел по улице, усаженной липами. Некоторые уже цвели.


2009 г.

Евгений Лукин СО ВСЕЙ ПРЯМОТОЙ

Я же, согласись, не ругаю тебя, – проникновенно втолковывал Дементий. – Я с тобой не скандалю. Я даже не подозреваю тебя… ни в чем таком… Я просто хочу знать, где ты была два с половиной часа.

Несчастное личико Алевтины сделалось еще более несчастным.

– В Парк-Хаусе, – нервно отвечала она. – Собиралась кое-что купить…

– Купила?

– Нет. Там этого не было.

– В Парк-Хаусе есть все, – немедленно уличил ее Дементий.

Алевтина вспыхнула.

– Все есть, а этого не было, – возразила она. – Ты мужчина, ты не поймешь…

– Хорошо, – покорно согласился он. – Не пойму. Но как оно хотя бы называется?

– Какая разница?

– А сколько стоит?

– Какая тебе разница?!

– То есть как «какая»? Вообще-то деньги у нас общие!

– Успокойся! На бюджете это не отразилось бы!

Умолкли, с вызовом глядя друг на друга.

– Разница, Аля, – кротко напомнил Дементий, – весьма существенная. Во всяком случае, для меня. Или ты говоришь мужу правду, или ты ему врешь.

Алевтина молчала.

– Вот мне, например, нечего от тебя скрывать, – с достоинством сообщил он. – Просто нечего. Спроси меня, где я был, и я тебе отвечу прямо. Где, когда, с какой целью… Спроси!

– Да не хочу я тебя ни о чем спрашивать!

– Нет, ты спроси, спроси!

– Не буду.

– Боишься, – удовлетворенно подбил итог Дементий. – А почему?

Алевтина тихонько застонала.

– Да потому что знаешь. Знаешь, что я не солгу ни в едином слове. И я вправе ждать от тебя точно такой же прямоты. Где ты была?

– Черт с тобой! – процедила супруга. – Сидела в кафешке с Татьяной. Доволен?

Дементий запнулся. Был ли он доволен услышанным? С одной стороны, да, поскольку удалось докопаться до истины. С другой стороны, дружба супруги с Татьяной ему очень не нравилась, и Алевтина прекрасно об этом знала.

– Ну вот видишь, – тем не менее проговорил он примирительно. – Ведь самой же легче стало, так?

Алевтина резко повернулась и ушла на кухню.


* * *

Врали все. Врал сын, выклянчивая деньги, врали подчиненные, врали должники. Как это ни прискорбно, начальство тоже врало при каждом удобном случае.

Горе живущему правильно в неправильном мире.

Главным своим достоинством Дементий всегда полагал чистосердечность. Само собой, часто страдал за правду.

Выйдя на лестничную площадку, он сразу же столкнулся с Гаврюхой.

– Валерьич! – застенчиво сказал тот. – Займи пятерку. Хвораю. Даже невинное слово «пятерка» было заведомым враньем. В виду имелись пятьдесят рублей.

– Через неделю отдам, – истово прилгнул Гаврюха.

– Древние китайцы, – назидательно отвечал ему Дементий, и в глазах забулдыги вспыхнула на миг безумная надежда, – говорили: споткнувшийся дважды на одном и том же месте – преступник.

– Не понял… – растерянно сказал Гаврюха. И опять солгал. Все он прекрасно понял.

– Ты уже сколько у меня занимал?

– Один раз! – бессовестно пяля глаза, отрапортовал этот голубок сизорылый.

– Два! – жестко поправил Дементий. – Второй раз – месяц назад. То есть в Древнем Китае меня бы уже за это казнили.

– Отдам! – поклялся Гаврюха. – Разом отдам! Через неделю.

– Вот через неделю и поговорим, – последовал неумолимый ответ.

Будь Гаврюха чуть поумнее, никогда бы он не стал просить в долг у соседа, известного всему подъезду здоровым образом жизни. Ибо когда еще было сказано: не жди пощады от людей, ежедневно делающих утреннюю зарядку.

Спускаясь по лестнице (лифтом он не пользовался принципиально), Дементий слышал, как оставшийся в тылу Гаврюха ошарашенно бормочет:

– Два… Почему два? Один же…

Лишившись собеседника, врал самому себе.


* * *

– А сыворотка правды у вас бывает?

Девушка за стеклом взглянула на Дементия с недоумением.

– Чего?

– Сыворотка правды, – как можно более твердо повторил он.

– Валя Иванна! – закричала девушка. – Подойдите!

Подошла старушенция в белом халате. Очки. Свекольного цвета волосяной кукиш на затылке. Горькая складка рта, свойственная обычно старым алкоголикам, педагогам и провизорам.

– Вот, – сказала девушка.

Старушенция строго уставилась на Дементия. Тот растолковал еще раз, что ему требуется.

– Как по-настоящему называется лекарство?

– Н-не знаю…

– Вот узнаете – тогда и приходите. Сыворотка правды! – Старушенция негодующе фыркнула. – Надо же!

– Телевизор поменьше смотри, – глумливо порекомендовали в очереди.

Дементий нахмурился и, ни на кого не глядя, направился было к выходу, когда кто-то из посетителей аптеки придержал его за рукав.

– Слышь, земляк, – шепнули ему. – Ты знаешь что? Ты у цыган поспрошай…


* * *

– Правду? – обрадовалась цыганка. – Я тебе и без сыворотки всю правду скажу! Имя твое скажу. Врага твоего в зеркале покажу…

Дементий решительно отказался. А то он в зеркало ни разу не заглядывал! Кстати, цыганка была веснушчатая и светловолосая. Ну вот как им таким прикажешь верить, если у них генофонд – и тот краденый!

С трудом отбившись от блондинистой гитаны, Дементий переговорил с другими не менее сомнительными личностями – благо, в парке их толклось предостаточно – и не был понят никем.

Вскоре правдоискателем заинтересовалась милиция, заподозрив в нем наркомана, пытающегося раздобыть редкую в наших краях экзотическую дурь. Козырнули, проверили документы, осведомились, в чем дело. Дементий, не изменяя своим привычкам, запираться не стал и выложил все как на духу. Заодно спросил, не используют ли сыворотку правды на допросах.

– Ты про эту, что ли, сыворотку? – добродушно, хотя и несколько грубовато пошутил один из милиционеров, предъявляя резиновую палку.

Посмеявшись, отпустили с миром.

Наконец какой-то ханыга посоветовал найти Бен-Ладена и спросить у него. Поначалу Дементий счел предложение издевательским, однако выяснилось, что Бен-Ладен – не более чем погремуха и что на самом деле обладателя ее звали Митькой.

У Митьки Бен-Ладена, как и следовало ожидать, были нежные газельи глаза и мягкая кудрявая бородка.

– Да есть кое-что… – уклончиво молвил он.

– Сыворотка правды?! – не поверил своему счастью Дементий.

– Не, – сказал Митька. – Сывороткой ширяются. А это так, колеса… Схаваешь одну, водичкой запьешь – и часа на полтора становишься прямой, как шпала.

– В смысле – искренний?

– Ну да…

– Искренний в словах или в поступках?

– А! – с бесшабашной удалью махнул рукой Митька. – Во всем!

Дементий задумался. Доверия ему Бен-Ладен, понятно, не внушал ни малейшего.

– А сами вы их принимали?

От изумления газельи глаза стали совиными.

– Я что, псих?

Дементий присмотрелся. Нет, пожалуй, на психа Митька похож не был. Действительно, примешь такую таблетку – весь бизнес рухнет. За полтора-то часа искренности!

– А где вы их берете?

– Нигде не беру. Все списано и уничтожено. Еще в девяносто первом, понял? Сразу после путча. Две упаковки осталось.

– Кем уничтожено?

– Кем-кем… – Митька огляделся по-шпионски, понизил голос: – Таблетки-то совершенно секретные. Из шарашки.

– Тогда почему уничтожены?

– Потому и уничтожены.

Темная какая-то история. Однако выбирать не приходилось.

– Сколько? – спросил Дементий.

Митька сказал.

– Почему так дешево? – оторопел клиент.

– Могу дороже.

– Нет уж, – спохватился тот. – Назначили цену – значит назначили… А все-таки – почему?

– Да не берет никто, – в сердцах признался Митька. – А выбросить жалко… Ты ж, как я понимаю, тоже не для себя?


* * *

Кажется, Дементий нечаянно приподнял завесу мрачной государственной тайны. Таблетки искренности. Каждая действует полтора часа. Разумеется, наш изолгавшийся мир просто обязан был их уничтожить. Не исключено, что вместе с изобретателем.

Впрочем, Бен-Ладен мог и приврать.

Любой правдоискатель по природе своей недоверчив. Убедившись на горьком опыте, что род людской за единственным исключением представляет собой скопище обманщиков, он вынужден ежесекундно быть настороже. Как разведчик, внедренный во вражеский штаб.

Тем не менее, если допустить на миг, что Митька Бен-Ладен по простоте душевной сказал правду, таинственные таблетки обретают черты грозного оружия. Растолочь несколько тонн в ступке, сыпануть все это в водопровод – и прощай, лицемерие! Прощай, коррупция! Черт возьми, возможно даже, прощай, преступность! Поскольку тоже зиждится на обмане.

Тогда становится понятен сам акт списания и уничтожения.

Разумеется, нескольких тонн таблеток у Дементия нет, да он, собственно, и не собирался исправлять весь мир в целом. Ему вполне достаточно, чтобы те, кто его окружает, стали прямодушны в своих словах и поступках. Хотя бы на полтора часа.


* * *

Оглаживая плоскую картонную коробочку в правом боковом кармане брюк, Дементий почти уже достиг родного этажа, когда навстречу ему попался все тот же Гаврюха. Помня давешний разговор, голубок сизорылый насупился и бочком хотел проскользнуть мимо непреклонного заимодавца вдоль стеночки. Без просьбы.

– Гавриил! – несколько замогильным голосом остановил его Дементий. И, помедлив, известил: – Я готов третий раз занять тебе пятьдесят рублей. С одним условием.

Тот остолбенел, потом обмяк.

– Валерьич! – растроганно вымолвил он. – Бог тебе там воздаст, Валерьич! Бог, Он все видит…

Властным жестом Дементий прервал его излияния.

– С одним условием, – жестко повторил он, доставая из кармана коробочку.

– Согласен! – хрипло выпалил Гаврюха.

– Да погоди ты «согласен»! – с досадой сказал Дементий, тщетно пытаясь вскрыть упаковку. Была она какая-то старорежимная, неказистая, из тонкого сероватого картона, заклеенная насмерть.

Наконец подалась.

– Вот, – промолвил Дементий, вытряхнув на ладонь крупную таблетку, такую же мучнистую и сероватую, как сама пачка. – Только имей в виду…

Договорить не удалось.

– Съесть, что ли? – смекнул Гаврюха. – Дай сюда!

Кинул таблетку в рот, старательно разжевал, сглотнул и широко раззявил в доказательство неблагоуханную пасть. Все, дескать, по-честному.

Дементий был неприятно поражен таким его поступком.

– Да что ж ты делаешь! – возмутился он. – А вдруг это тебе не показано?

– Мне все показано, – отвечал ему великолепный Гаврюха. – А то мало меня ими поили, таблетками! Антабусом поили, всем поили… Пятерку давай.

– Дам, – скрипуче заверил Дементий, чувствуя, что, если достанет купюру прямо сейчас, воспитуемый точно так же выхватит ее и мигом испарится. – Но сначала выслушай… Я, как видишь, честен с тобой до конца…

– Ну! – изнывая, подбодрил его Гаврюха.

– Имей в виду: то, что ты сейчас принял, очень сильное средство. Когда усвоится, станешь на полтора часа искренним и прямодушным…

– Ка-ким?

– Прямодушным.

– Слышь! – изумленно взвыл Гаврюха. – Ты чо, Валерьич? Да прямодушнее меня во всем дворе человека нету!

Беспрецедентным своим заявлением он настолько ошарашил Дементия, что тот молча и беспрекословно отдал обещанные пятьдесят рублей. Опомнился, когда счастливый сосед уже достиг конца лестничного пролета.

– Постой! А на вкус-то она как? Таблетка.

– А никак, – бросил через плечо Гаврюха. – Аспирин – не аспирин… Вроде как мел жуешь.


* * *

Стало быть, резкого привкуса таблетки не имеют. Это хорошо. Плохо другое: убедить супругу добровольно принять лекарство, скорее всего, не удастся, так что придется прибегнуть к маленькой хитрости. То есть слегка поступиться принципами. Другого выхода Дементий не видел.

Следует заметить, что, когда прямодушный человек (с благими, разумеется, намерениями) пускается на уловку, обычно это выходит у него на диво удачно. Не зря Христос внушал своим апостолам: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби».

Алевтина сидела на кухне и кофейничала. Мудрый, как змий, простой, как голубь, Дементий достал сотовый телефон и набрал свой домашний номер. Услышав мурлыканье аппарата, жена упорхнула в комнату, а муж тем временем кинул таблетку в кофе.

Растворилась мгновенно.

– Татьяна? – спросил он, когда Алевтина вернулась.

– Нет, – сухо отвечала она. – Наверное, ошиблись.

Забрала чашку, книжку и ушла в спальню.

Оставшись в одиночестве, Дементий облегченно вздохнул и стал ждать результата. Жаль, не догадался он спросить Митьку Бен-Ладена, быстро ли это зелье усваивается. Снова достал коробочку, осмотрел. Нигде ничего. Ни названия, ни пояснений. Таинственный семизначный номер и черная линялая надпись: «Не вскрывать!».

Возможно, и впрямь из шарашки.

Ну, допустим, минут за десять… Дементий посмотрел на часы. Осталось совсем немного. Сейчас Алевтина ворвется на кухню и слезно во всем покается. Во всех своих мелких грешках. Скопом…

Внезапно лицо его стало озабоченным. А вдруг там не только грешки? Вдруг какой-нибудь грех? Из этих… из смертных.

Два с половиной часа проторчала в кафешке с Татьяной… А ну как не с Татьяной? А ну как…

Нет! Не может быть!

Или может?

Дементий встал. На скулах его обозначились желваки.

«Прощу… – решил он наконец, и словно камень с души упал. – В чем бы ни призналась – прощу…»

Из спальни тем временем слышались негромкие бытовые звуки. Что-то шуршало, постукивало. Открывалась и закрывалась дверца платяного шкафа. Померещилось невнятное сдавленное восклицание. Такое впечатление, что Алевтина ни с того ни с сего затеяла уборку.

«Да уж не петлю ли она там ладит?!» – ударила мысль.

Дементий ринулся из кухни, но тут дверь спальни распахнулась, и на пороге возникла Алевтина, одетая по-дорожному, с чемоданом в руке и сумкой через плечо. Скулы жены заострились, в глазах возник сухой незнакомый блеск.

– Ты куда?

– К Татьяне! – бросила она. – На развод подам завтра. Может быть, даже сегодня.

– Аля… – только и смог выговорить Дементий.

– И я могла?.. – заговорила она, словно бы в беспамятстве. – И я могла все это терпеть? Изворачиваться, врать, притворяться… и ради чего? Ради семьи? Какой? Этой?!

– Аля…

– Что Аля? Что Аля?.. – Не сводя с мужа ненавидящих глаз, она двинулась прямиком на него, и он вынужден был посторониться. – Двадцать лет… – страшным шепотом произнесла она. – Двадцать лет прожить с этим… занудой! Ханжой! Лицемером… Ненавижу!

Хлопнула входная дверь. Тишина поразила квартиру.

– Я? – скорее растерянно, чем оскорбленно произнес в этой тишине Дементий. – Я – ханжа? Я – лицемер?..

Услышанное не укладывалось в сознании.


* * *

Человеческий мозг – машина очень надежная. Что бы вы ни натворили, он непременно изобретет оправдание содеянному. Нет на свете склочника, самодура, предателя, который не был бы в собственных глазах белым и пушистым. Он всегда жертва окружающих его склочников, самодуров и предателей.

Поэтому из обвинений, высказанных на прощание супругой, Дементий смог воспринять лишь «зануду», и то с многочисленными оговорками. Да, возможно, он был несколько назойлив в своих нравоучениях, никто не спорит, но назвать его ханжой и лицемером…

Вновь очутившись в кухне, брошенный муж тупо уставился на разорванную сероватую картонку с грозной линялой надписью, причем отупение было наверняка частью защитной реакции. Ибо стоило помыслить, что дикий поступок супруги и впрямь вызван припадком искренности, как внутренний мир Дементия подвергся бы серьезному обрушению.

И мозг не подвел.

Таблетки просрочены. Да-да! Вот и объяснение! Им же сто лет в субботу, этим таблеткам, их еще в девяносто первом году списали! Пришибить бы этого Бен-Ладена…

Поток сознания был прерван дверным звонком.

Слава богу! Вернулась. А ключ, как всегда, забыла. Нет худа без добра: негодная таблетка выдохлась менее чем за полчаса.

И Дементий кинулся открывать.


* * *

Сизый лик Гаврюхи был ужасен.

– Ах ты, падла! – хрипло исторг он, переступая порог и надвигаясь на попятившегося хозяина. – Буржуин задрипанный! Полтинник я тебе должен? Да ты из меня за этот полтинник душу вынул, жилы вымотал…

Вмял ошалевшего Дементия в угол и с прямотой истого люмпен-пролетария стал душить.


2009 г.

Генри Лайон Олди КАРУСЕЛЬ

Постарели мы и полысели,
И погашен волшебный огонь.
Лишь кружит на своей карусели
Сам себе опостылевший конь!
В круглый мир, намалеванный кругло,
Круглый вход охраняет конвой…
И топочет дурацкая кукла,
И кружит деревянная кукла,
Притворяясь живой.
А.Галич. «Так жили поэты».

Он брел по аллее парка. Угасающий день бросал на человека косые взгляды. Дню оставалось недолго, а человеку – еще жить и жить. День завидовал. Солнце, багровое, как бархат театрального занавеса, слепило глаза закатными высверками. Человек в ответ щурился и отворачивался. Нет, брат-день, ты явно не мой. Вон, даже солнце пытается досадить. Скорей бы уже ты, голубчик, сдох. Закончится тоскливое «сегодня» и начнется обнадеживающее «завтра». Впрочем, не факт, что завтрашняя надежда окажется лучше нынешней тоски. Совсем не факт.

Он остановился на перекрестке. Разбитая дорожка, вся в язвах и надолбах, сворачивала налево – к трамвайной остановке и спуску в метро. Направо, в глубь парка, вела пристойная заасфальтированная аллейка. Прямо перед ним короткий, словно культя, обрубок «трассы» через десяток шагов упирался в серые от времени доски забора. Налево пойдешь – под трамвай попадешь, направо пойдешь – в чаще сгинешь, прямо пойдешь – лоб расшибешь. Витязь, блин. Он криво усмехнулся. Вообще-то ему надо было налево. Специально пошел через парк, чтоб дорогу срезать. Но домой не хотелось.

Там жена, сын… родные стены. Можно отгородиться от идиотского мира… Нет, домой нельзя. Иначе все раздражение, накопленное с утра, выплеснется на близких, ни в чем не повинных людей. Потом будет стыдно, придется извиняться, ненавидеть себя… Ну почему он не оторвался на раздолбае Саныче?! Почему не ответил шефу? Спокойно и веско, чтобы шеф все понял. Теперь шел бы, насвистывая мелодию из «Шербурских зонтиков», – шел человеком, а не тварью дрожащей, как метко выразился Фёдор Михалыч…

Свернув направо, он углубился в парк.

Закат увяз в плотной завесе листьев. Вечер, как зверь, навалился на плечи. Говорят, так бывает в тропиках. Под сенью старых лип бродили лиловые тени сумерек. Он представил себя одной из теней – вон той, неуклюжей. Сделалось не по-летнему зябко. Плюнуть на все и напиться? Завалиться в гандэлык, взять сотку «Жан-Жака», пахнущего карамелью, закусить размякшей шоколадкой. Эй, бармен, или кто ты есть: еще сотку…

Разговор «за жизнь» с завсегдатаями-алконавтами.

Нет, одернул он себя. Топить дурное настроение в коньяке? Все-таки ведь не конченый человек: семья, дом, работа. На жизнь хватает. Хотя… Стоило заканчивать институт, чтобы в сорок лет протирать штаны на складе? Пусть даже ты – завскладом, а склад – книжный. Ха! При «совке» это звучало куда как солидно. Гордись карьерой, любимец судьбы! Он рассмеялся, едва не закашлявшись.

Аллея вильнула липовым хвостом, он машинально вписался в поворот – и уткнулся в карусель.

Неказистый аттракцион, которого он никогда раньше не видел. Или просто не забредал в эту часть парка? Непременные лошадки. Олень. В соседях носорог и гривастый лев. Мотоцикл, ступа с намертво закрепленным помелом. Ага, космический корабль с полустертой надписью «Восток-2». Лишаи облупившейся краски. Тусклые, засиженные мухами лампочки под крышей-шатром. Ограждение и турникет, похожий на метрополитеновский, успели заржаветь.

В деревянной будке без двери скучала тетка-билетерша.

«Прокатиться, что ли? Вспомню детство золотое. Все лучше, чем коньяк. Хорошо, что рядом никого нет. Билетерша не в счет. Она на работе. Ей один черт, кого катать…»

– Карусель работает?

– Три гривны, – равнодушно отозвалась тетка. – С детей – две. – И зачем-то уточнила: – До семи лет.

Он молча полез в карман. Обменяв мятые купюры на увесистый жетон из металла, шагнул к турникету. Жетон скользнул в прорезь, в аппарате раздался пугающе громкий щелчок – словно хрустнула, сломавшись под тяжестью снега, сухая ветка. Планка, загораживающая вход, крутанулась с неожиданной легкостью. За оградой он помедлил, окинул взглядом фигуры на поворотном круге. Сперва хотел забраться в космический корабль (кто в детстве не мечтал стать космонавтом?), но передумал и, взбежав по лесенке, взгромоздился на спину ближайшей лошади, гнедой в серых яблоках. Поерзал, устраиваясь в дурацком седле. Нащупал стремена, для чего пришлось нелепо задрать и растопырить колени.

– Поехали, а?

Тетка высунулась из будки, без улыбки уставилась на него, пожевала ярко накрашенными губами и спряталась обратно. Под ногами лязгнуло, заскрежетали невидимые шестерни. Карусель содрогнулась, начала вращаться, набирая ход. Над головой вспыхнула, мигая, радуга лампочек. Из динамиков грянуло: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» – без слов, один оркестр. Темная стена деревьев неслась все быстрее, ветер мягкой лапой бил в лицо. Сполохи метались над головой. Накатил забытый детский восторг, когда в груди сладко сжимается и крик сам рвется наружу…

Гнедой в яблоках конь шевельнулся под седоком.


…сколько раз он видел позади себя грохочущую, слитую из всадников и лошадей лавину, и каждый раз сердце его сжималось страхом перед надвигающимся и каким-то необъяснимым чувством дикого, животного возбуждения. От момента, когда он выпускал лошадь, и до того, пока дорывался до противника, был неуловимый миг внутреннего преображения. Разум, хладнокровие, расчетливость – все покидало его в этот страшный миг, и один звериный инстинкт властно и неделимо вступал в управление волей…


Зарницы в небе. Их отсветы вырывают из тьмы ветки деревьев, несущиеся навстречу. Нет, не навстречу – по кругу. Это карусель! «Увезу тебя я в тундру, и тогда поймешь ты вдруг…» Галлюцинация? Помрачение рассудка? Если б он «злоупотребил», как собирался, можно было бы списать видение на белую горячку!

Руки закостенели на луке седла. С трудом он разжал пальцы, провел ладонью по лицу. Там ему в лицо брызгала чужая кровь. Горячая, солоноватая – ее вкус остался на губах. Он взглянул на ладонь. Разумеется, рука чистая. Лишь дрожь, как при лихорадке. Он дрожал не от страха, а от страшного возбуждения. Ноздри раздувались. В лицо бил ветер.

Карусель вновь набирала ход.


…на него слепо летел, уже не в силах сдержать коня, второй. За вскинутой запененной мордой коня он не видел еще всадника, но видел горбатый спуск шашки, темные долы ее. Изо всей силы дернул он поводья, принял и отвел удар, забирая в руку правый повод, рубанул по склоненной красной шее. Он первый выскакал из раздерганной, смешавшейся толпы. В глазах – копошащаяся куча конных. На ладони – нервный зуд. Кинул шашку в ножны, тронул коня назад уже во весь мах. До плетней левады, где лежала в засаде сотня, осталось не более ста саженей…


– Еще!

Он с силой втиснул десятку в пухлую ладонь билетерши. Подумал, что похож сейчас на одержимого. Или на наркомана. Плевать!

Щелчок турникета. Ступеньки. Он взобрался на спину льва. Глупо усмехнулся: «Даешь сафари!».

Карусель лязгнула, приходя в движение.


– Братцы, вертайтесь!.. – обезумев, крикнул он и выдернул из ножен шашку.

Отведя второй удар, направленный в бок, он привстал, рубанул по спине скакавшего с левой стороны немца. Его окружили. Рослый конь грудью ударился о бок его коня, чуть не сшиб с ног, и близко, в упор, увидел он страшную муть чужого лица. С левой стороны вырос драгун, и в глазах метнулся на взлете разящий палаш. Он подставил шашку: сталь о сталь брызнула визгом. Сзади пикой поддели ему погонный ремень, настойчиво срывая с плеча. За вскинутой головой коня маячило потное, разгоряченное лицо веснушчатого немца. Дрожа отвисшей челюстью, немец бестолково ширял палашом, норовя попасть в грудь. Палаш не доставал, и немец, кинув его, рвал из пристроченного к седлу желтого чехла карабин…


– Привет. Ты чего так поздно? Опять шеф задержал?

– Нет.

На губах его плясала мечтательная улыбка.

– Решил воздухом подышать. Прогулялся по парку…

Жена с недоверием принюхалась. Нет, спиртным не пахло.

«Да он и не пьет толком. Пару раз в год, с друзьями… Чего это я?» – мысленно укорила она себя.

– Голодный?

– Как волк!

– Я тебе котлеты разогрею. С жареной картошкой, как ты любишь.


* * *
…а ты всегда была шикарной женщиной,
Я помню, как всегда мы меж собой
Все звали тебя Ленкой-манекенщицей
За походняк и внешний вид крутой…
Хрипатый голос рвался с улицы. Домушником лез в окно, без спросу тащил прочь чужое имущество – покой, отдых. Он отложил в сторону потрепанный, взятый в букинистике томик Самойлова и вышел на балкон. Внизу, возле парикмахерской «Ваша прелесть», работающей на первом этаже соседского дома, стоял черный «шевроле». Из окон машины, из открытых нараспашку дверей ревел шансон, музон, черт его знает что, заставляя улицу вздрагивать. Оглушительный, торжествующий.

Он вспомнил, что стоит в одних трусах. Семейных, в полоску. Вернулся, надел спортивные штаны с футболкой – и опять встал у перил. Так, наверное, замирает олень на ночной дороге, ослепленный фарами грузовика.

Ой, Лена-Леночка, такая вот игра,
Какой был прикуп, но карта бита!
Ой, Лена-Леночка, бандитская жена,
Жена бандита, жена бандита…
Лена-Леночка, подумал он. Соня-Сонечка. Прах вас забери, идиоток. Лауры наших дней, Беатриче XXI века… Ага, вот и Петрарка! По тротуару, кося на парикмахерскую темным, конским глазом, вышагивал коренастый жлоб. Шорты до колен, гавайка навыпуск. Кривые ноги, бицепсы, все такое. Стричь жлобу было нечего: миллиметровый «ёж», крутая масть.

Ухажер, подумал он. К парикмахерше приехал.

– Будьте любезны! Да-да, вы, я к вам обращаюсь… Жлоб поднял голову, шаря взглядом по окнам.

– Сделайте тише, пожалуйста.

– Мудила, – с удовольствием сказал жлоб. – Сгинь.

– Вы мешаете отдыхать… Вам что, трудно прикрутить? – слово «музыка» не далось. Очень уж оно было не к месту. – Люди отдыхают, у кого-нибудь ребенок спит…

Из стеклянных дверей парикмахерской, как джинн из бутылки, выпорхнула голоногая девица. Жлоб ухмыльнулся ей, сверкнув акульей пастью, и рукой показал: нет проблем. Девица хихикнула и скрылась.

Ей вслед подтвердили из динамиков:

Завидуют по-черному подруги все,
Все говорят: «Вот повезло!»,
Крутая тачка, шубы, ты во всей красе,
И на губах улыбка всем назло…
Он перегнулся через перила:

– Я милицию вызову! Участкового…

– Лесом, – отозвался жлоб. – Козлы идут лесом. – И вдруг оживился: – Ты спускайся, да? Давай ныряй! Потолкуем за музон…

– Я вам в последний раз говорю…

– Сюда иди, хер кучерявый! Вот и будет в последний…

Он покинул балкон так резко, словно и впрямь намеревался спуститься на улицу. Зачем? Чтобы жлоб измордовал его? Нет, такой радости мы ему не подарим. Позвонить в милицию? И что сказать? Здравствуйте, тут нарушают тишину… Да, днем. Нет, не сосед. Из припаркованной машины. Извините, но вы обязаны реагировать…

И – короткие гудки.

– Развелось вас! – закричала из окна какая-то женщина. – Зря вас из деревни выпустили! Паспорта им выдали, зоотехникам! Понаехали тут!..

Еле слышный за шансоном, рявкнул ответ жлоба.

– В зверинец тебя! В обезьянник!

Он ходил по квартире, не в силах успокоиться. В сердце поселился гадкий зверек – грыз, точил, слюнявил. Если бы на улицу спустился кто-нибудь еще, он бы обязательно вышел. Если бы не один. Что ему, больше всех надо? И жена ушла. Забрала Алёшку, повела в зоопарк. Это хорошо. Или не очень? Так бы он рвался прочь из квартиры, угрожая жлобу карами египетскими, а жена удерживала бы его, уговаривая плюнуть, не обращать внимания, и сын смотрел бы из комнаты, нервно вздрагивая…

На улице прибавили звук:

Мелькают день за днем, как фотовспышки,
Ночам бессонным потерялся счет,
Красиво все бывает только в книжках,
А в жизни часто все наоборот!
Он нутром чуял – внизу точно так же, как он, расхаживает жлоб. Хвост разъяренно колотит по мощным ляжкам. Конский глаз играет, косит уже не на парикмахерскую – на его балкон, на дверь подъезда. Ладно, к чертям. Какой там хвост? Какой конский глаз? Это все ерунда. Мелкая шпана, дешевка явилась к «жене бандита»: постричь, побрить, отлакировать. Пижонит, строит из себя Аль Капоне. Бригада, блин.

Закрыть окна?

Шансон разгуливал по квартире, издеваясь. Гоцен-тоцен-первер-тоцен. Давай ныряй, намекал шансон. Потолкуем за музон. Как идут козлы? Козлы идут лесом.

Он зашел в туалет. Здесь было тихо.


* * *

Решился он не сразу.

Страх вцепился в рассудок острыми коготками, всякий раз заставляя сворачивать в другую сторону. Так запутывается в волосах летучая мышь. Вот уже час он кружил по парку. На центральной аллее загорелись матовые луны фонарей. Боковые дорожки тонули в чернильном сумраке. Бродить по ним было жутковато. Поди знай, что за компания заправляется пивом на скамейке: мирные студенты или гопники-отморозки? По жеребячьим голосам, по уголькам сигарет, рдеющим во мраке, не разберешь.

Как сомнамбула, он мерил аллеи шагами. Спотыкался на выбоинах, чертыхался вполголоса. Десять минут торчал у древнего тира, наблюдая за стрелками. Старик-тирщик предложил ему семечек; он отказался. Из открытых кафе накатывали волны шансона, черт бы его побрал, и техноданса. В какой-то момент сквозь какофонию прорвалось сипловатое: «Взлетая выше ели, не ведая преград, крылатые качели летят, летят, летят!..» – и он, словно под гипнозом, двинулся на звук.

Сквозь прорехи в зарослях пробилась радуга. Он выглянул из-за поворота и увидел карусель. На миг она показалась ему аттракционом-ловушкой из трэшевого ужастика «Клоуны-убийцы из открытого космоса». Слишком весело мигают огни. Слишком громко звучит музыка. Слишком празднично вращается карусель.

Все – слишком, все – чересчур.

«Я смотрю глазами взрослого, сорокалетнего человека, – подумал он. – Если подойду ближе – вновь увижу облупившуюся краску, отломанное ухо льва, неровный белый скол… Ребенок видит все иначе. Ребенок верит, что чудо рядом. Что еще минута – и конь оживет, а космический корабль, взревев дюзами, устремится в черные просторы Вселенной. Карусель – для тех, кто верит. Что я здесь делаю?»

А главное – что здесь делает она?

На спине оленя, словно Герда, скачущая по владениям Снежной Королевы, восседала дама – его ровесница. Очень, надо сказать, ухоженная дама. Даже верхом на олене она смотрелась, как на обложке журнала «Компаньон».

Он огляделся. Рядом с будкой билетерши обнаружился мрачный бугай: черная «тройка», темный галстук. Поодаль маячил его брат-близнец.

Телохранители.

Осторожно, чувствуя себя Чингачгуком на тропе войны, он сдал назад, под прикрытие буйно разросшегося жасмина. Ни к чему смущать Герду. Ему бы тоже не понравилось, возьмись кто-нибудь подглядывать за ним из кустов. Хотя эту, пожалуй, смутишь! Все равно, не стоит тут ошиваться. Громилы проявят бдительность, и – мордой в асфальт.

Как магнитом, его тянуло обратно. Он вновь принялся нарезать круги по парку, в опасной близости от карусели. На ум пришло сравнение с акулой, нарезающей круги около пловца. Акула, как же! Скорее уж, привязанный к колышку ослик топчется на объеденной им же лужайке. Интересно, Герда тоже что-то видит?

Что? Вряд ли – звон, ржание, безумие скачки…

Наконец музыка смолкла. Радуга, моргнув, погасла. Раздалось басовитое урчание мотора, хлопнула дверца. На аллею вырулила глянцевая махина, облив его слепящим светом фар. Он шарахнулся в сторону, и джип с наглой медлительностью проехал мимо. Сквозь тонированные стекла ничего не было видно.

Герда добралась до чертогов Снежной Королевы, подумал он. Добралась – и осталась, выгнав Кея на мороз. Сложила из ледышек слово «Вечность», получив награду: все сокровища мира и серебряные коньки с тюнингом. Зачем ей глупый олень, зачем лошадки в яблоках, когда у нее под капотом этих лошадей – сотни три!

Но ведь за каким-то бесом она сюда ездит?

– Добрый вечер.

Тетка уставилась на него, не моргая:

– Здрасьте…

– Вот, пожалуйста.

Почему купюры в его руках всегда оказываются мятыми? Размышляя над этим феноменом, он втиснулся в космический корабль. Колени только что в подбородок не уперлись. Ничего, переживем. Внизу лязгнул механизм, приходя в движение.

«Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ…»


…с этой минуты он уже видел перед собой только стену гусар и драгун, и летел на нее, гонимый могучею силой.

– Слава! – загремело над полем.

Ответил всем сердцем, всем дыханием, сколько было в груди:

– Слава!

А затем перед ним, точно из-под земли, выросли два драгуна, и один замахнулся саблей. Подчиняясь какому-то дивному чувству, владевшему им, он скатился с седла под брюхо коня, держась за стремена руками и ногами. Драгунская сабля чиркнула седло, и тогда он появился в седле с правой стороны и, перекинув саблю в левую руку, внезапным ударом свалил драгуна с коня…


В прошлом году они всей семьей выбрались в Крым. Море, жара, фрукты. Пиво под креветки и вяленый катран. Вино на разлив. Бахчисарай, Воронцовский дворец, Никитский ботанический сад. Катание на гидроциклах. Под конец – конная экскурсия в горы. Он впервые сел верхом на лошадь. Низкорослый жеребчик пегой масти меланхолично взбирался по горной тропе, а он вцепился в повод, с опаской косясь на тридцатиметровый обрыв справа. Тропа шириной метра полтора. Слева – гладкая скала. Недаром говорят: «Конь о четырех ногах и то спотыкается». Не дай бог, копыто соскользнет… Костей не соберешь.

Наверху, на ровном плато, он вдруг расхрабрился, захотел пустить пегого в галоп или хотя бы рысью. Жеребчик со скепсисом покосился на горе-всадника, продолжив идти шагом…

– Еще!


…в эту минуту конь под ним споткнулся, и он скатился через голову коня на землю. Он не успел подняться, как на него замахнулся рейтар. Он видел над собой багровое лицо, осатанело выпученные глаза. Отклоняясь от удара, он защитил себя саблей, выставив ее наискось. Но, наверное, ему пришлось бы худо, если бы Семён Лазнев не налетел, как вихрь, на рейтара сбоку и не свалил его с ног ударом в лицо…


– Еще!


…он дал шпоры коню и несся, как вихрь, по полю, на железную стену рейтар – они с колена били из мушкетов по казацкой лаве. Недалеко впереди размахивал саблей полковник, что-то кричал, но он ничего не разобрал: в этот миг загрохотали пушки с польского берега, и только по взмахам полковничьей сабли он понял, что тот приказывает спешиться и залечь…


* * *

– Который? – спросил он. Сын молча указал пальцем.

– В рваных джинсах?

– Ага…

Он прибавил шагу, зная, что сын за ним не последует. Возле школы на спортивной площадке толклись пацаны. Тот, что в рваных джинсах, что-то с жаром втолковывал приятелям. Размахивал руками. Приплясывал. Здоровый, гад. Жирный. На полголовы выше Алёшки. И в плечах шире.

Такой повалит, сядет сверху…

Поймав себя на том, что разглядывает жирного, как перед дракой, он смутился. Мальчишка, семь лет. И ты, взрослый дядька. Стыдись. Воспитательный процесс, не более. Алёшка тихий, его вечно обижают. Еще с садика. Надо заступиться. Объяснить словами…

– Иди сюда.

– Зачем? – с подозрением спросил жирный.

Остальные мальчишки зашептались, толкая друг друга локтями. Кое-кто ухмыльнулся. Один, мелкий шибздик, застучал мячом оземь. Ритм – дробный, нервный, с намеком. Видимо, слава у жирного – на весь двор.

– Ну иди, не бойся. Поговорить надо.

– И ничего я не боюсь…

Он отвел жирного подальше, к бетонному парапету. Не хотелось заводить разговор при всех. Жирный сунул руки в карман, и он тоже сунул было, но вовремя опомнился.

– Ты зачем Белова тиранишь?

– Ничего я не тираню…

– Не ври! Ты вон какой вымахал. А Белов маленький, в очках…

– И ничего он не маленький…

– Ты знаешь, что такое бить человека в очках? Это как бить слепого!

– И ничего он не слепой…

Шурша шинами, мимо проехала машина. Черная, блестящая; похожая на жука. «Ой, Лена-Леночка, такая вот игра…» – плеснуло из окна. Он вздрогнул. На миг показалось: памятный жлоб стоит напротив, руки в брюки, и он, покинув безопасный, спасительный балкон, доказывает жлобу, что бить козлов, которые идут лесом…

– Ты бы стал бить слепого?

– А чего он заедается?

– Нет, ты ответь! Тебя дома учат мучить слабых?

Он понимал, что унижает Алёшку. Всем этим разговором, нелепыми аргументами, самим звуком своего голоса. Жирный, кажется, что-то почувствовал. Выпрямился, сверкнул наглым взглядом. Махнул рукой приятелям: я сейчас, скоро!

– Вот вы у меня дома и спросите.

– Я спрошу! Я обязательно спрошу!

– Папин телефон дать? Или сразу адрес?

Жирный достал мобильник и сделал вид, что роется в адресной книге. У Алёшки не было мобильника. Сын просил, но он отказал. Подрасти, мол, сперва. Жена тоже настаивала, говорила, что так легче уследить за сыном в наше сложное время…

Он стоял, глядел на жирного и не знал, о чем говорить дальше.


* * *

– Это газовое хозяйство?

– Да.

– Отдел по обращениям граждан?

– Да. Хотите обратиться?

Женский голос прозвучал скрытой насмешкой. Или ему показалось?

– Хочу. Вы прислали мне повестку в суд!

– Ваша фамилия?

– Белов.

– Одну минуточку, – в трубке зашуршали, закопошились. – Белов Константин Петрович. Да, вам отправлена повестка нашим юридическим партнером. У вас долг. Одна тысяча двести тридцать пять гривен семьдесят восемь копеек.

– У меня нет никакого долга!

– По нашим ведомостям числится долг.

Он почувствовал, что сейчас газовая принцесса повесит трубку. Обычно такими звонками да и вообще квартирными вопросами занималась жена. Изредка разговоры с чиновниками сбрасывались на него, и он ненавидел эти моменты.

– Погодите! Я плачу строго по вашим квитанциям. На свой лицевой счет. День в день, как положено. А вы… вот квитанция на долг, которую я получил вчера… – Он расправил бумажку, поднес к лицу, вглядываясь в мелкий текст. – Это не мой лицевой счет! Естественно, я по нему ничего не плачу.

– Вот в суде и сообщите…

– Да что вы такое говорите! Вот, у вас указано, что в квартире живет ноль человек. Это ошибка. Чужой лицевой счет, ноль человек… Вы ошиблись!

– Мужчина, я не могу с вами препираться. Получили повестку?

– Ну конечно, получил. Я же вам сразу…

– В суде разберутся.

– Зачем в суде? Я возьму справку в ЖЭКе, что мой лицевой счет…

– Справку возьмите. Привезите ее нам. – Адрес, который он услышал, был последней соломинкой, ломающей спину верблюду. Другой конец географии. Метро, автобус, дальше пешком. – Начальник принимает по вторникам и пятницам, с десяти до двенадцати.

– В это время я работаю…

Короткие гудки.

Он скомкал квитанцию. Еле сдержался от желания запустить бумажным комком в окно. Может, удастся договориться с женой? Пусть едет она, она умеет с ними разговаривать… Или плюнуть на все? Что, засудят? Пришлют к нему судебных исполнителей? Взыскивать эти деньги? Из зарплаты вычтут? Из будущей пенсии?

В дверь позвонили.


* * *

…высверк стали со свистом рассек воздух, и еще раз – слева, справа; кособоко валится наземь разрубленный до седла кочевник в мохнатом малахае-треухе, так и не успевший достать его кривой саблей. Становится тесно, он едва успевает рубить фигуры в удушливой пелене – рубить коротко, почти без замаха, ворочаясь в седле поднятым медведем-шатуном, снося подставленную под удар саблю вместе с частью плеча, отсекая бестолково топорщившиеся железом руки. Кажется, он что-то кричал; получив наконец пространство для настоящего размаха, он очертил вокруг себя плоский круг, подбросив к небу выпучившую глаза голову в мохнатой шапке, чужую голову, зазевавшуюся голову, кусок мертвой плоти…


Ему хотелось еще! Так пьяница дрожащей рукой наливает стопку, чтобы скорее добавить. Руки и вправду дрожали. Это никуда не годится. Тайм-аут! Посидеть на скамейке, перевести дух, опомниться…

Вместо скамейки он зачем-то подошел к билетерше. Тетка, водрузив на нос старомодные очки в металлической оправе, выжидательно смотрела на него поверх стекол. Очки придавали ей сходство с Совой из мультика о Винни-Пухе. Он открыл рот, собираясь что-то спросить, но забыл – что. Рядом со стопкой жетонов, банкой для мелочи и коробкой для купюр лежала потрепанная книга. Генрих Бёлль, «Глазами клоуна».

Молчание становилось неловким.

– Это, конечно, не мое дело… – он спросил первое, что пришло в голову. – Вы не знаете, что за дама вчера каталась?

– Евгения Эдуардовна?

Внутри билетерши словно включили лампочку. Он вдруг понял: тетка едва ли намного старше его. И не такая уж толстая.

– Ее у нас все знают. Спонсор!

– Спонсор… чего?

– Нашего парка. Ну, не всего, конечно. На новые аттракционы деньгами помогла, на благоустройство. Видели свежий асфальт на дорожках?

Он вспомнил, как едва не переломал себе ноги в темноте.

– Местами, – дипломатично кивнул он.

– Так остальное не успели еще! Или деньги разворовали, – горестно вздохнула Сова. – Эту карусель тоже она поставила. Потребовала!

В голосе Совы звучала гордость. Словно это она, а не Герда, которую звали Евгенией Эдуардовной, потребовала установить старую карусель.

– Азеры шашлычную построить хотели. А Евгения Эдуардовна уперлась: нет, и все! Будет карусель. Кафе в парке и так хватает. Хотите – за кинотеатром стройте. Она женщина влиятельная, с ней даже в мэрии считаются. Спонсор…

Слово «спонсор» билетерша выговаривала со смаком. Чувствовалось, что Сова истосковалась по общению. Сидит тут одна-одинешенька: пара человек в день – и то радость. Он не перебивал. Слушал. Он хорошо умел слушать – редкое Качество, по большому счету.

– Она эту карусель сама нашла. В запаснике. Денег на починку дала…

Он моргнул с недоверием:

– На починку? Что ж не покрасили заново? Ухо льву не приделали? Работнички…

Сова просияла. Похоже, она ждала этого вопроса.

– Евгения Эдуардовна сказала: только механизм наладить. А карусель пусть останется, как была. Ретро, значит.

– Понятно…

Ничего он не понимал. На кой черт спонсорше понадобилась эта рухлядь?

– Раньше тут библиотека была, – вздохнула Сова. – Вот прямо здесь и стояла. Маленькая, парковая. Потом – перестройка, Союз развалился, фонды выделять перестали… Горсовет постановил: закрыть. Книги по другим библиотекам распределили, по детским домам, интернатам… Часть списали. А здание снесли. Да какое там здание! – Сова безнадежно махнула рукой. – Сюда под конец заходить страшно было: того и гляди, крыша на голову рухнет.

– Откуда вы все это знаете? – удивился он.

– Так я же тут работала! Библиотекарем… Вам еще жетончик?


…он гикнул:

– Р-рубай, так и так!.. Рубай!!! – выхватил саблю и врезался в ряды противника.

С левого фланга скакали донцы, за ними – полтысячи полуголых калмыков: они спустили по пояс красные суконные бешметы и, ощетинив пики, с визгом мчались топтать утекавших пруссаков. Давно отбившись от своих, он колол и рубил, счастливо спасаясь от смерти…


* * *

Щелк пультиком.

– Как интервьюер, я отличаюсь от большинства тем, что не скован образованием на журфаке. Для меня главное – получить ответ от человека, невзирая на его пост, должность и звание. Один и тот же вопрос я задам десять раз, я доведу вопрошаемого до перитонита, но ответ получу.

На экране телевизора – армянин с трубкой в руке. Щелк.

– В Украине в осенне-зимний период ожидаются три вспышки гриппа, сообщил сегодня Александр Грйневич, директор центра гриппа и респираторных инфекций Минздрава. По его словам, зимой ожидаются две вспышки гриппа сезонного и вспышка гриппа пандемического. Он также отметил…

На экране – блондинка гламурно сморкается в платок. Щелк.

– Кабинет министров на очередном заседании в среду рассмотрит стратегию обращения с радиоактивными отходами…

На экране – диктор в очках. Щелк. –…подвиг Кузьмы Крючкова. Георгиевский крест 4-й степени, полученный Крючковым, стал первой георгиевской наградой Первой мировой войны. О подвиге доложили императору. Бравый казак двадцати четырех лет от роду стал российской знаменитостью…

Щелк.

Или нет, вернемся.

Он не знал, чем ему вдруг стал интересен подвиг Крючкова.

Клац – для разнообразия.

– После Февральской революции Крючков был избран председателем полкового комитета, а после развала фронта вернулся на Дон. Бывшие односумы оказались по разные стороны кровавой межи, разделившей Россию. Так, участник легендарного боя Михаил Иванков служил в Красной Армии, впоследствии встречался с писателем Шолоховым и рассказывал ему о той знаменитой схватке. Или казак ошибся в рассказе, или Шолохов сознательно исказил факты, но в романе «Тихий Дон» бой Крючкова с немцами описан как нелепая стычка. Позвольте, я зачитаю отрывок, где описывается поведение Иванкова…

На экране – дамочка с книгой в руках.

– «Он отвел второй удар, направленный ему в бок, и, привстав, рубанул по спине скакавшего с левой стороны немца. Его окружили. Рослый конь грудью ударился о бок его коня, чуть не сшиб с ног, и близко, в упор, увидел Иванков страшную муть чужого лица…»

Он вздрогнул. Где-то далеко крутанулась, скрежеща шестернями, старая карусель. Не может быть, подумал он. При чем тут Шолохов? При чем казак Иванков, Крючков, черт, дьявол, Первая мировая?!

Это же был я!

– «С левой стороны над ним вырос драгун, и блекло в глазах метнулся на взлете разящий палаш. Иванков подставил шашку: сталь о сталь брызнула визгом. Сзади пикой поддели ему погонный ремень, настойчиво срывая с плеча…»

– Переключи на фильм, – сказала жена.

Она сидела на диване, и Барсик дрых у нее на коленях.

– Там реклама, – ответил он. – Я пока пощелкаю.

– Ну так найди что-нибудь интересное. Не эту же мымру слушать.

– Мне интересно, – огрызнулся он.

Он врал. Интерес исчез. На смену интересу пришло возбуждение.

– У нас есть Шолохов?

– Есть, – зевнула жена. – От папы осталось. Вон, зелененький…

Он ухватил все четыре тома «Тихого Дона» и удрал в соседнюю комнату. Отыскать нужный отрывок с ходу не получилось. Он вообще никогда не читал Шолохова, если не считать рассказа «Нахаленок», который в детстве ему прочел вслух отец. Когда в школе проходили «Поднятую целину», он крутился мелким бесом, наговорив кучу ерунды про становление колхозов и раскулачивание. Анна Макаровна сжалилась, поставила трояк.

Боже, как давно это было!

Книга внезапно увлекла его. Когда жена легла спать, он сел на кухне, заварил чаю и продолжил поиски. Отрывок про Иванкова нашелся в конце первой книги. Дальше он отыскал еще один знакомый фрагмент: про сотню, лежавшую в засаде за плетнями левады. В его воспоминаниях – хотя какие, к черту, воспоминания! – и в тексте книги имелись мелкие расхождения, но этим можно было пренебречь. Черные слова на белой бумаге. Они не рождали в душе отклика. Он читал, пытаясь восстановить кровавую муть, ярость, бешеную скачку, тяжесть шашки в руке; голое, очищенное от мельчайших примесей рефлексии действие, которое захватывало, сводило его с ума на карусели…

Ничего.

Даже эха, и того не было.

Ну и что, подумал он. Пусть Шолохов. Пушкин, Кукушкин, Мамин-Сибиряк. Какая разница, если у меня есть карусель?


* * *

…он с азартом, с прикряком рубил и рубил. Сбросил чекмень, потерял шапку, вот сабля его с силой ударила в чужое железо, сломалась, а кобыленка под ним зашаталась, осела и рухнула. Укрывшись за деревом, он мигом припал на левое колено и крепко упер в землю древко пики, прикрученной к правой руке выше локтя, а стальным острием ее и зорким глазом караулил врага, как зверолов медведя. Пред ним темной метелицей клубились пыль и дым, мимо него, гремя доспехами, скакали всадники. Звяк, топот, хряст, выстрелы – и пика поймала вынырнувшую из пыльной завесы чью-то грудь. Он разом к чужому коню, разом в седло, и куда-то понес его испугавшийся конь. Ружейные выстрелы, пушки гремят, крики, ругань, команда…


Взрыв он услышал еще у тира.

Даже не взрыв – хлопок. Неприятный, резкий. И почти сразу – зарево за деревьями. Уже понимая, что произошло, он кинулся напролом, через кусты. Ободрал лицо, выскочил на параллельную аллейку, задыхаясь, пробежал сто метров, свернул, чуть не врезавшись в знакомый монументальный джип…

Карусель горела. Корчились в пламени лошади. Упал на бок, обугливаясь, лев. Держался до последнего «Восток-2». Казалось, аттракцион вертится, обрадованный новыми, потрясающими гирляндами лампочек. Что-то щелкнуло. «Увезу тебя я в тундру, – грянул оркестр и захлебнулся рычанием. – В тундр-р-р-у-у-у…» Треск огня заглушил остаточный хрип, словно вздох умирающего.

Тетка-билетерша стояла поодаль, с круглыми глазами, прижав ладони ко рту. По теткиному лицу он понял, что та все знала заранее, возможно, даже получила деньги за молчание и за то, что не станет спешить с вызовом пожарной команды.

Прижавшись спиной к молодому дубу, на пожар смотрела Герда.

– Это ты! – закричал он, срывая горло. – Это все ты! Зачем?..

И шагнул вперед, сжимая кулаки.

Его обступили с двух сторон. Мягко, мощно взяли за плечи, свели локти за спиной. Он забился пойманной рыбой, ничего так не желая, как достать, дотянуться до этой холеной стервы, силой заставить вернуть все обратно, восстановить…

– Не трогайте его.

Герда сама пошла ему навстречу.

– Не могу больше, – сказала она, подойдя вплотную. – Не могу. Нельзя так.

– Ты…

– Ты понимаешь? Нельзя.

– Зачем?.. – повторил он, уже не ожидая ответа. Он зная ответ.

– Это неправда, понимаешь. Дом, семья, дети. Этого нет. Обман, кролик в шляпе фокусника. Есть бизнес, конкуренты, клыки на горле. А семьи нет. Сладкая ложь. Ты привыкаешь и потом уже не в силах обойтись без головокружения. Три гривны за жетон. Дармовщина. Думаешь, мне легко было решиться?

За ее спиной горела карусель.


* * *
Ой, Лена-Леночка, такая вот игра,
Какой был прикуп, но карта бита!
Ой, Лена-Леночка, бандитская жена,
Жена бандита, жена бандита…
Он вылетел на балкон, еще не понимая, что делает.

Стеклянные двери парикмахерской. Черный «шевроле». Шансон на всю улицу.. И жлоб в шортах. Прогуливается, косит налитым глазом по окнам. Ага, увидел.

Оживился.

Жаркий выдался сентябрь, невпопад подумал он. Год назад про шорты и думать забыли. Смутившись, он сообразил, что стоит в одних трусах; считай, голый. Ниже пояса его скрывают перила балкона, зашитые «вагонкой». Зато грудь, покрытая редким седеющим волосом; живот, который давно пора бы сбросить… О чем я думаю, ужаснулся он.

Жлоб показал ему палец – тот самый, заветный.

Отвернувшись, притворяясь, что ничего не заметил, он увидел, что в соседней комнате на подоконнике сидит Алёшка. С балкона хорошо было видно окно детской. Расплющив нос о стекло, сын вглядывался в «шевроле», словно желал высмотреть в чреве машины кого-то очень знакомого. Жирного, подумал он. Если тайком заглянуть сыну в глаза, там отразится не «шевроле», орущий благим матом, а жирный одноклассник с ухмылкой на круглом потном лице.

Воскресенье. Занятий в школе нет.

Боже, о чем я думаю…

А муж твой стал хоть трудной, но мишенью,
Игра такая – жить или не жить,
Большие ставки и большие деньги,
А жизнь одна – ее по новой не купить…
Она сгорела, подумал он. Моя карусель. Она сгорела, и от нее остался один скелет. Прах к праху. С кухни донесся запах свежих котлет. Жена все утро крутила мясорубку, готовила фарш. Вот, жарит. Скоро жлоб уедет. Алёшка убежит играть во двор. Потом – обед. После обеда неплохо бы вздремнуть. Он любит котлеты, с чесночком. И Алёшка их любит. Но парня придется звать раз десять – когда Алёшка гоняет мяч, он ничего не слышит…

Где-то далеко, на краю жизни, скрежетнула шестерня. Старая, ржавая. Еще раз. Он почувствовал, что по лицу течет пот. Зубцы вошли в сцепление со второй, только что проснувшейся шестерней. Еле слышно, пробуя голос, каркнул мотор. Загудел.

Завертел.

Он перегнулся через перила, словно примеривался, как ловчее спрыгнуть. В кусты, в цветы, за которыми любовно ухаживала тетя Валя, соседка с первого этажа. Подтянул трусы, не смущаясь. Улица вертелась вокруг него, балкон несся по кругу. Жлоб осклабился, махнул рукой: валяй, прыгай! Жду, мол. Разве это жлоб, подумал он, изучая парня. Это моя злость так его зовет. Злость и слабость. Ведь мальчишка, едва за двадцать. Ноги кривые. Дурак, слабак, сам себя тешит; сочиняет карусель на пустом месте. Вот у меня была карусель. Да, теперь там пустое место. Ладно. А у этого дурачка ничего никогда не было. И не будет. Кроме пальца, который он мне показал. Кроме сосущего под ложечкой страха: а вдруг парикмахерша однажды рассмеется мне в лицо?

Это все слишком просто. Слишком ярко. Как лошади на кругу, увиденные глазами ребенка. Все – слишком. Все – иллюзия. Ну и что? Вертись, улица. Несись, балкон. Кружитесь, дома.

– Покатаемся на карусели? – тихо спросил он у человека в шортах.

Тот попятился к машине.

Джинсы. Футболка. Шнурки на кроссовках завязались мертвым узлом. Он не знал, что будет делать, вылетая из квартиры. Не знал, ссыпаясь вниз по лестнице. Не знал, выскочив из подъезда. Да так и не узнал, потому что черного «шевроле» больше не было у парикмахерской. Лишь визг шин исчезал в конце улицы.

Ну и хорошо, что не узнал, подумал он.

Мир замедлял вращение. Останавливались дома, деревья, люди, собаки. Остановился тощий кот, сел, стал умываться. Затихал вой мотора. Смолк лязг шестерней. Тихо-тихо. Только ветер шуршит в кроне матерой липы. Он посмотрел себе под ноги и увидел жетон. Нет, не жетон. Крышка от пивной бутылки – растоптанная каблуком, вдавленная в асфальт.

В подъезде громко хлопнула дверь. Миг – и Алёшка, задыхаясь, вымелся наружу. В руке сын держал гимнастическую палку – пластмассовую, легкую. Увидев отца, просто так стоящего у края тротуара, Алёшка застеснялся. Повертел палку, раздумывая, куда бы ее деть, не нашел подходящего варианта и спрятал за спину.

– Мама котлеты жарит, – невпопад сказал сын.

– Это хорошо, – кивнул он. – После обеда сходим в парк?

Сын улыбнулся:

– Ага, сходим. Там карусели.


2009 г.

Игорь Пронин ГЕЛЬМИНТЫ

1.

Мы делаем лучше мир! Мы делаем лучше мир! «Роса» всех зовет на пир! Мы делаем лучше мир! Вначале слова корпоративного гимна смешили Омегу. Потом стали раздражать. Потом снова смешили. Потом утратили всякий смысл. Потом он, от скуки видимо, испугался этого зомбирования и даже пытался менять слова на похожие, чтобы не петь собственно гимна. Потом плюнул. И наконец, вообще перестал замечать, что делает. Просто время от времени обнаруживал себя поющим. Поудивлялся немного и тоже перестал. Человек – животное гибкое, ко многому может приспособиться.

– У страны на столе колбаса – это трудится наша «Роса»! Нет на свете милее красы, чем машины от нашей «Росы»!

Как-то раз курсантам сказали, что в гимн внесли поправки лет семь назад. Омега и думать боялся, какие слова были прежде, что их пришлось заменить на эти. Впрочем, наверняка дело не в словах, а в деньгах. Или, проще говоря, в карьерных играх. Что-то поменялось наверху, вот новая метла и стала мести по-новому – все так делают. Главное, как можно больше старого убрать, а нового наворотить. И, конечно, подвести под это новое теоретическую базу. Наверняка сочиняли специалисты. «Высокодипломированные» – так про себя называл Омега эту публику. «В духе современных исследований, опирающихся на вековые традиции, учитывающих направленность деятельности компании и психологические особенности российского менталитета, бла-бла-бла».

– Потребитель не ходит босой, он одет и обут «Росой»! Мы делаем лучше мир! Мы делаем лучше мир!

Хотя, поди, высокодипломированные и сами не знали, чем именно занимается «Роса». Уж наверняка не ботинки и не колбаса основные направления деятельности одной из крупнейших компаний России. «Странообразующие» компании – как для себя определял эту группу Омега. Жирные твари, которых только и доить. И та совсем маленькая фирма, на которую он трудился, называя ее про себя «Компашка», – не последний дояр. Притом, что оценить пользу от ее услуг в рублях ну никак не получится. Однако высокодипломированные специалисты сказали, что… и «Компашка» рубит неплохие деньги. А главное – позволяет Омеге поглядывать на окружающее стадо свысока.

– Вот и все! Из шести с лишним десятков курсантов отобрали вас семерых. Вот так, друзья…

Омега умилился: наверняка и это прописано в инструкции, сочиненной высокодипломированными. После полугода строгости капля отеческой нежности. Начальник лагеря снял фуражку и протер лысину.

– Вы можете гордиться собой! Вы лучшие. Вы достойны работать в «Росе». Но нельзя расслабляться. Еще несколько месяцев вы будете кандидатами. Заслужить право на пожизненный наём, на то, чтобы называть себя гражданином «Росы», не так просто. Но я уверен: вы справитесь! Желаю счастья.

Начальник прошел вдоль короткого строя, «сердечно» пожав всем руки. Таня Воронцова, полная блондинка лет тридцати, аж всхлипнула. Омега чуть толкнул ее плечом, обозначив намек на ободрение. Он за нее болел – жалко бабу, третий раз рвется на «пожизненный». Странно, что после двух увольнений ее вообще приняли в лагерь «Росы». Омега, коротавший вынужденный простой мозга в размышлениях, всерьез предполагал, что Воронцову ведет Служба безопасности в надежде выявить и перевербовать промышленного шпиона. Каковым она, кстати, вполне могла являться – уж очень непохожа.

– Господи, я ведь не верила, все думала, меня отсеют… – зашептала ему Таня, когда их по одному вызывали для вручения браслета, жетона, диплома и еще какой-то сувенирной чуши. – Понимаешь, Дима, я ведь повешусь, если снова не получится… Просто повешусь!

Омега покосился на ее подрагивающие, готовые искривиться истерикой губы и понял, что Воронцова не шутит. Впрочем, дело житейское. И не по таким пустякам вешались.

А с другой стороны, Омеге легко рассуждать. Он устроен, и накопления кое-какие имеются. И даже интерес – вот, играет тут в шпиона, пусть и не промышленного. И получает за свою игру очень немало, не говоря уж об удовольствии. Правда, отупел за эти полгода порядком. Зато физически окреп, да и морально закалился. Гимны, разводы, тренировки по специальностям, кроссы, заучивания до автоматизма миллионов тупых параграфов всевозможных инструкций, дневные и ночные тревоги на все случаи жизни – от пожара до ядерной войны, и прочая, и прочая. И ведь неплохо справился. Конечно, кое-какую поддержку он получал, но только информационную. Ну и, конечно, о многом знал до лагеря. Но все же конкурс прошел самостоятельно. Семеро из шести с лишним десятков – есть чем гордиться!

«Ну вот, уже повторяю слова этого придурка! – опомнился Омега. – А сколько раз забывал, кто я и зачем здесь? Развяжусь с делом – и сразу в запой. Перезагрузка просто необходима».

Впрочем, самое сложное осталось позади. Браслет с логотипом «Росы» защелкнулся на руке – все, Омега проник внутрь. Дальше и проще, и интереснее.

– Поздравляю, дорогой Дмитрий Андреевич Петерс! – Дипломы в рамочках и флешку с фото– и видеоматериалами вручала ослепительно прекрасная девушка из Службы безопасности в кокетливой пилоточке. – Мы вами гордимся!

Омега не удержался и подмигнул. Девушка тоже подмигнула и повернулась к следующему. Похоже, она вообще ничего не заметила. Потом заиграла музыка, и Омега вместе со всеми запел.

– Мы делаем лучше мир!

2.

К счастливой семерке добавили еще троих, этих нанимали и обучали отдельно, по линии СБ. Всех посадилив автобус и привезли в «Рубик», как давно прозвали огромное здание головного офиса «Росы». Омега не успел толком осмотреться, как оказался в лифте, а потом в «спальном помещении для новобранцев» – крохотной казарме со всеми удобствами и десятью койками. Для одиннадцатой места не было, и Омега понял, что восьмерых с их курса отобрать не могли ни при каких условиях. Часто все объясняется очень просто.

Девушка-экскурсовод, тоже от СБ, но не такая красивая, едва ли не бегом провела всех по нескольким этажам, показав столовую, спорткомплекс, универмаг, зимний сад и что-то еще, Омега и не старался запомнить. И правда – к чему, если за многочисленными крупными указателями со стрелками порой просто стен не видно? Да еще на полу цветные линии с пометками. Потом у Омеги пискнул браслет.

Этаж 24. Отдел 18. Сектор 3. Начальник: Носов Артур Сергеевич. Вторая смена: 14.00 – 22.00. Перерыв: 18.00 – 18.45.

Омега получил такое сообщение первым и с некоторой гордостью показал товарищам. А потом простился – работа начиналась через полтора часа, стоило успеть пообедать. Он вернулся в столовую и под суровым взглядом охранника, заприметившего не просто зеленый, а зеленый с белой каймой жетон, встал в очередь. Охранник устроился у стены прямо напротив – конечно, новобранец должен всегда быть под прицелом. Все, что мог сделать Омега, – это ухмыльнуться парню в лицо. Тот не спеша поправил микрофон и что-то стал в него надиктовывать, разглядывая подозреваемого. Омеге показалось, что эсбэшник просто шевелит губами. Он еще раз ухмыльнулся и, наконец, получил поднос с обедом.

В лагере приходилось глотать все, что давали: и таблетки с якобы витаминными комплексами, и разнообразные биологически активные добавки, которые раздражали Омегу более всего. Что подмешивает «Роса» в пищу, узнать не суждено. Зато известно, что состав пищи индивидуальный для каждого. С этим приходилось мириться, но таблетки… Омега попробовал подозрительного вида салат с рыбой, разочаровался в нем и не спеша украсил разноцветными «витаминками», под конец полив жирной жидкостью из крохотного стаканчика. Эсбэшник, что опять пристроился поблизости, снова говорил в микрофон. И теперь, скорее всего, всерьез. Это уже штрафные очки, первые штрафные очки Дмитрия Петерса. То ли еще будет!

Остальная еда, что бы она ни содержала, оказалась вкусной. Даже выбор «Росы» Омегу устроил: и борщ, и эскалоп с гречневой кашей. Немного портил аппетит неугомонный страж порядка, но всерьез раздражало другое. Омега знал, что все многочисленные рекомендации высокодипломированных специалистов, все их тщательно выверенные рационы и индивидуальные диеты существуют ровно до тех пор, пока за дело не возьмутся собственно повара. А уж эти деятели если и не сопрут ничего, так обязательно просто перепутают. Или пошутят. Вот и выходит, что работа высокодипломированных если и приводит к результату, то не совсем к тому, на который они рассчитывали. Отец Омеги полжизни проработал на кухне и утверждал авторитетно: есть лучше дома. Собственный опыт Омеги оптимизма не добавлял – даже следить за кухней трудно из-за пара и прослушивать из-за грохота посуды. Некоторые люди, представлявшие для «Компашки» интерес, именно этим пытались пользоваться.

Поев, Омега демонстративно прошел с подносом, на котором стоял разукрашенный салатик, прямо перед носом эсбэшника. А потом еще постоял рядом, потягиваясь и разглядывая посетителей столовой. Здесь питались такие же работяги, как и Дмитрий Петерс, поэтому ни одеждой, ни поведением никто особо не выделялся. Правда, часть помещения была очерчена широкой красной полосой – возможно, для невысокого начальства. Тем не менее сидевшая там публика внешне ничем от остальной не отличалась.

– Вам что-нибудь подсказать? – не выдержал охранник.

– Да. Который час, Ринат Дамирович? – Омега давно уже прочел бэйдж.

Эсбэшник на секунду замешкался – помимо исправно сообщавшего о времени и имевшегося у каждого браслета, прямо напротив них висели большие часы.

– Половина второго, Дмитрий Андреевич, – все же ответил он. – Никуда не опаздываете?

– Точно! Самое время выпить!

Омега даже чуть хлопнул эсбэшника по плечу – это правилами внутреннего распорядка вроде бы не запрещалось. Покинув столовую, он еще немного пошатался по коридорам, но из полезного отметил лишь грузовой лифт за столовой. Судя по металлическим полосам на полу, именно здесь провозили тележки с продуктами и отходами. Он бы с удовольствием и на лифте прокатился, но излучаемый браслетом код наверняка не пустил бы. Запомнив хорошенько дорогу, Омега отправился на свою первую трудовую вахту.

3.

Офис как офис, да и чего можно было ожидать? Каждому по компьютеру, столу и креслу и по четыре квадратных метра, чтобы все это втиснуть. Перегородки между сотрудниками полтора метра высотой. Сперва, конечно, пришлось спеть гимн вместе со всей сменой, которая едва помещалась на крохотном пятачке перед входной дверью. Наконец Носов, немного нервный брюнет лет пятидесяти, отвел Омегу к рабочему месту.

– Ну, ты же в лагере имел с этим дело? – Носов вывел на экран кусочек огромного поля, где средневековые бойцы в цветах «Росы» довольно вяло отбивались от наседающих орков. – Вот. Сам видишь – зажали, крепости осаждены, ни черта не развернуто. На резервы особо не рассчитывай, так что жми. Но не сильно, не зарывайся. И следи за флангами, а то соседям уже туго приходится. Все понятно?

– Ага, – Омега сел и привычно пробежался пальцами по клавиатуре. – Справлюсь.

– Ну ладно, действуй. Надеюсь, сработаемся! – Носов, видимо, вспомнил, что инструкция рекомендует проявлять к новичкам доброжелательность. – Коллектив у нас отличный! На следующей неделе будем справлять день рождения Толи, уже заказали столик на пятом этаже, там у нас любимый ресторанчик. Все придут с семьями… Ну, в общем, надо работать, я побежал!

Носов действительно удалился бегом – наверное, где-то на другом участке сражения дела обстояли значительно хуже. Да и не могли посадить Омегу сразу на основное направление. Он осмотрелся. Соседи были заняты делом, где-то далеко, за лабиринтом перегородок, виднелся парень с красным жетоном эсбэшника. На высоком потолке, посреди светильников, – ничем не замаскированные камеры слежения. Насколько понимал Омега, в ближайшие дни его, как и всех новобранцев, будут «вести вручную», то есть специально назначенный куратор от СБ следит за ним прямо сейчас, заодно контролируя каждое нажатие кнопок.

«Ладно, придется работать!»

Дело предстояло до зевоты простое. Омега провел через редкий лес пару батальонов, одновременно отогнав с помощью конницы орков от осажденных крепостей, и положение на экране стало понемногу меняться. Орки бросились было отвоевывать потерянное, но как-то совсем уж глупо, и угодили под удар боевых слонов. Заскучав, Омега заглянул под стол, проверил ящики. Из вещей сменщиков нашлись только дамское зеркальце и простенькая расческа с застрявшим меж зубчиков длинным черным волосом. В чужой ящик залезать не следовало, и СБ наверняка нарисует Дмитрию Петерсу еще парочку штрафных баллов, – но что ему, несуществующему человеку? Перебьется, все равно предстоит еще после смены согрешить.

Орки снова привели откуда-то целую рать, половина бойцов даже не вооружена. Для разнообразия Омега не тронул слонов и позволил врагам не спеша гибнуть под стенами крепости.

«А думал, что после лагеря скучать не придется… – Омега впервые был на серьезной оперативной работе и о многих вещах прежде не задумывался. – Эти разновозрастные ребята ведут, как минимум всем сектором, нарисованную войну уже много лет. Вряд ли что-то меняется часто. После смены бродят по «Рубику», да и то в пределах своих уровней. Посещают зимний сад и какой-нибудь летний сад, крышу, наверное… Женятся тут, растят детей. По очереди в отпуск куда-то ездят. Да и то если уровень секретности позволит. И счастливы: пожизненный наём, сытость и безопасность. Даже заболеть здесь меньше вероятности, чем на воле, – обязательные медосмотры, разминки-зарядки, прием лекарств… Говорят, Мэд Ройзман, киносценарист английский, вот так и живет. А в сценариях – сельва, тундра, прочие Эвереста… Мечты идиота. Для идиотов. Интересно было бы посмотреть, какие они тут фильмы чаще всего заказывают, что читают. Хотя предсказуемо. Все предсказуемо. А поживешь так лет десять – и уходить будет просто страшно, в самом прямом, физическом смысле. Жить без постоянного наблюдения СБ. А еще через десять лет и уходить-то будет некуда. Многое позабыл, разучился… Все знакомые изменились. Не посидишь тут хоть раз – и не поймешь, почему добровольные уходы столь редки. Никто не держит, сами боятся что-нибудь натворить. А потом семья, дети, имеющие первоочередное право на трудоустройство в «Росе» и ничего, кроме «Росы», в которой выросли, толком не видевшие. И наконец, пенсия в закрытом городке. Где им, наверное, будет сниться вот эта вечная война с нарисованными армиями».

Омега заметил, что печально качает головой в такт собственным мыслям. Так вести себя не следовало: прослыть нарушителем – еще куда ни шло, а вот нарваться на психиатрический контроль опасно. Времени это может отъесть предостаточно, а оно очень нужно для настоящей работы. Чтобы скоротать время до обязательной физкультурной паузы, Омега попробовал представить, что может стоять за игрой.

«Допустим, конкуренты начали разработки по каким-то характеристикам некоей продукции. Информация преобразуется шифратором, отражается в игре. И вот появляется орк. Или сто. Я, используя слонов, которые на самом деле – отражение наших яйцеголовых тружеников науки, уничтожаю орков. То есть, дешифруя мои нажатия кнопок, создают необходимые распоряжения, выделяют средства, подключают новых людей на опасных направлениях, и «Роса» ведет опережающие разработки. Хотя куда вероятнее, что я каким-нибудь складом заведую. И меня, скорее всего, дублируют. А потом из вариантов ищут наиболее рациональный. Может быть, даже люди, с помощью другой игры. Если мой участок вообще не «пустой», если за моей игрой вообще хоть что-то стоит. Новичка естественно посадить именно на такой, если он имеется. Или я бухгалтерией занимаюсь, балансы верстаю… – Омеге снова стало скучно. – Не угадаешь. В том и смысл. Поедешь в отпуск и ничего никому не расскажешь. А чем конкретно занимается наш сектор, знают совсем особенные люди, живущие на верхних, оранжевых этажах огромного здания. «Рубик» – разноцветная головоломка. И именно там, наверху, заметили неладное. И компания «Роса» проглотила таблетку. Меня».

4.

– Верхние этажи, Ритка! Все это коснется только «оранжевой прослойки»! Нормальные люди не пострадают.

Но Рита все еще сомневалась. Ус кивнул Серому и отошел на пару шагов.

– Я думала… – Рита ткнулась головой в грудь Серому и почувствовала его руку на своих волосах. Стало чуть спокойнее. – Сережка, я думала, мы им письмо какое-нибудь пошлем. Ну, с угрозой, или манифест просто. А, Сережа?

– Ритуль, мы оба члены Организации. – Серый говорил тихо, но настойчиво. – Это не шутки, это наша война. Принято решение и, я считаю, правильное решение. Все эти письма, даже атаки на сайты – ерунда. Руководство и не чихнет, все, что мы напортачим, приходится исправлять обычным людям. А корпорации – это руководство. Вот до этих жирных свиней и нужно добраться.

– А давай просто перепортим все?

– Сколько ты там «перепортишь»? Ящик? Никто не заметит. Да и, кстати, добратьвя до тебя им будет легче. Можно даже на срок нарваться, пусть и условный. Нет, Риточка, в Центре все решили правильно. Я сам был на совещании и голосовал «за».

Ус закурил, спрятав сигарету в кулаке. Они стояли у всех на виду, возле обочины шоссе, и Рита поморщилась. Вот сейчас остановится наряд, и загребут всех троих из-за этой сигареты. Будто Ус не может потерпеть пару часов без никотина! И затея с продуктами тоже глупая – настоящее, по сути, преступление. Война войной, и власть корпораций – страшное зло, но Рита хотела бы бороться без таких крайностей. Пострадают живые люди… Она уже жалела, что вылезла со своим сообщением: я имею доступ! Дура.

– Сережа, а дети! – вдруг сообразила она. – Нельзя, дети могут пострадать!

– Так, встряхнись, а?! – Серый начал злиться. – Ус, оставь покурить! Какие дети? Все раньше были детьми. Тут важно, чьи это дети. Дети рядовых граждан этих продуктов не увидят, Рита! Это же только говорится, что в «Росе», мол, детей исключительно свежатинкой райской кормят. Это реклама, Ритка! Вся экологически чистая пища съедается исключительно на верхних этажах. И дети этой верхушки тоже живут и воспитываются отдельно. А вниз, к фаст-фуду, их даже не пускают. Дерьмо пусть кушают дети тех, кто попроще.

– Но все равно же дети! Какая разница, чьи?

– Да большая! Вообще, шансов, что именно дети что-то съедят, немного – ты же не грузовик отравишь, а совсем чуть-чуть, больше не успеешь. И потом, если мы хотим достать буржуев, то даже еще лучше получится. Пусть хозяева жизни получат по самому больному и знают, что ни в какой крепости они в безопасности не будут!

Ус вернулся, протянул Серому окурок и достал из кармана куртки сверток.

– Между прочим, Рита, тебя вычислить будет просто нереально. Ну, в смысле, недоказуемо. Может, продукты еще на складе траванули, а может – уже в «Рубике», на территории «Росы». Там они и будут искать, потому что страшнее всего иметь врага внутри. А значит, ни ты, ни твой Фёдор Кириллович не пострадаете. Что для нас очень важно!

Рита перевела тоскливый взгляд на Серого, тот отвернулся.

– Ладно, давайте. Но ответственность на вас.

– На Организации! – поправил Ус и раскрыл сверток. – Вот, всего-то один шприц. Но достаточно, по сути, просто уколоть, поэтому постарайся побольше всего зацепить. Сама, не уколись опять же! Да, и игла – очень тонкая, хрупкая, до акции крышечку не снимай. Как закончишь, шприц в карман, а потом скинь в любую помойку. Или просто в кусты.

– Ага, а потом кто-нибудь уколется! – скривила губы Рита.

– Не уколется. Ну, давай, боец, действуй! Ты потом когда-нибудь еще хвастаться этим будешь!

Рита взяла маленький сверток и осторожно уложила в сумочку. Сменивший гнев на милость Серый обнял ее.

– Все будет хорошо, кроха! А об Организации, поверь, после этого пустяка очень многие на верхних этажах узнают. И не только в «Росе»! Пусть задумаются.

– Я понимаю…

Они простились. Через час Рита была на работе, а еще через четыре собралась домой. Фёдор Кириллович, пожилой водитель, как всегда в это время выехал со склада и распахнул дверцу грузовичка.

– Запрыгивай, соседка! На ящики с помидорами только не сядь случайно, нежные они.

– Спасибо! Я осторожно. – Покраснев от стыда, Рита забралась в кузов, дождалась, пока Фёдор Кириллович захлопнет дверцу, и достала шприц.

В тусклом свете предусмотрительно включенной водителем лампочки она сразу наметила цели акции. Яблоки и те самые помидоры. До остальной еды или тара не позволит добраться, или просто некуда впрыснуть отраву – крупы, мороженая рыба… Был еще бидон с цельным молоком, крышку которого, наверное, можно бы было открутить. Но Рита вспомнила про детей и отказалась от этой затей.

«Ну давайте, господа буржуи, покушайте дорогого, экологически чистого, пестицидами не тронутого, глютаматом не сдобренного! – думала Рита, быстро тыкая шприцем в щели ящика с помидорами. – Приятного, сволочи, аппетита! Не подавитесь, гады!»

5.

В лагере занятия были утомительнее, но короче. С непривычки от долгого сидения у Омеги заныли мышцы спины, захотелось хоть немного отдохнуть. Перекусив, он вернулся в казарму и прилег, не раздеваясь.

– Это запрещено распорядком, – тихо напомнил Петя Шунгин.

– Да плевать. Кто за этим следит? Мы уже не в лагере, тут инструктор не вылезает из-под стола.

– Ну, может, и не следят… – Петя побоялся даже глазами указать на камеры, просто сделал «страшное» лицо. – Только по распорядку запрещено. А я сегодня дежурный.

– Да? – Омега не хотел портить отношения с бывшими сокурсниками и решил потянуть время. Ему нужно-то минут пять. – А я когда дежурю?

– Послезавтра. – Петя показал график, над которым трудился. – Я на дверь умывальника прикреплю. Так что не забудь… И встал бы ты… Если кто из этих зайдет… – Он явно имел в виду новобранцев-эсбэшников. – Ну, в общем, тебе ж не трудно раздеться? Ложись по-человечески и отдыхай.

– Да я хотел еще в одно место сходить… – Омега потянулся всем телом. – Если услышу, что они идут, сразу вскочу. Между прочим, у меня уже невеста есть.

– Чего? – шустро повернулась Воронцова на соседней койке и высунула мордочку из-под одеяла. – Как это так быстро делается, поделись информацией сейчас же!

Довольный Омега отвернулся от дежурного.

– Вообще-то ей хорошо за сорок, и нос, как у… В общем, глаз можно выколоть. За обедом прицепилась. То есть не за обедом, а за ужином, что ли. Как теперь называть?

– Если ешь в перерыве – то обед в любое время, – пояснила Воронцова, сразу заскучав. – Понятно. Рядовой сотрудник, поди? А жетон какой?

– Зеленый, но с цифрой «3». Наверное, если выйдет замуж – сразу получит синий.

– Шутки шутками, и ты мог бы синий побыстрее получить. А то будешь, как она, три года пожизненного найма ждать, если не больше. Только тебе с ней не нужно связываться, ты лучше на мне женись, по старой дружбе. Обоим польза.

Омега задумался. Не о женитьбе, конечно, а о возможности развлечься. В лагере их заставили соблюдать непререкаемый целибат, даже женатых, но за ежедневными нагрузками об этом мало кто думал. Теперь все иначе.

За спиной выразительно покашлял Петя.

– Встаю, встаю, – согласился Омега.

– Да уж, пожалуйста… И еще я хотел напомнить, что мы находимся в жилом помещении временного содержания и половые контакты тут не рекомендуются.

– Да пошел ты! – обиделась Воронцова. – Я же шучу! Пока, – добавила она тише, глядя на Омегу.

Выходя, он услышал, как Таня попросила у Пети прощения за грубость. Омега фыркнул – вспомнила, значит, что приветствуется дружелюбие. Закрыла штрафной балл поощрительным. Если, конечно, куратор от СБ сочтет Воронцову достаточно искренней.

Он прошелся по длинному коридору к заранее облюбованному месту – «зеленому островку». Несколько деревьев, названия которых Омега не знал, росли в больших кадках, окруженных искусственным газоном. В пределах прямой видимости находилась будочка охранника. Омега дошел до нее, нарочито не замечая, покрасовался новеньким жетоном новобранца, требующего особого присмотра, и вернулся к деревьям. Все так же не оглядываясь, он похлопал себя по карманам форменных брюк. Потом покрутился, что-то высматривая, и не спеша перешагнул через обрамляющую «зеленый островок» оградку. Нагнувшись, Омега сделал вид, будто что-то выискивает в искусственной траве.

– Будьте добры немедленно покинуть запрещенную для прогулок зону! – Эсбэшник, конечно, решил прогуляться следом и теперь был рад своей предусмотрительности. – Разве вы не видите запрещающего знака?

– Точно! – расстроился Омега. – Вот черт! Слушай, ну я на секундочку только, обронил расческу и подумал…

– Ваш браслет! – Эсбэшник уже настроил свой, куда более массивный, на проверку. – Вытяните левую руку!

– Давай не будем, а? – последний раз попробовал Омега. – Ну ты же видишь, я только-только из лагеря…

– Петерс Дмитрий Андреевич. Вы нарушили шестой параграф второй главы кодекса «О внутреннем распорядке компании «Роса». За ваш проступок предусмотрено наказание в виде помещения в штрафной изолятор на срок один час в свободное время. Я вижу, что сейчас вы свободны и недавно поели. – Охранник щелкнул ногтем по экрану своего браслета. – Раньше сядешь – раньше выйдешь. Пройдемте со мной.

Да, вызывать никого не пришлось – ближайший изолятор находился метрах в пятидесяти по коридору. Омега знал о нем очень давно. Покорно сложив руки за спиной, он проследовал под конвоем эсбэшника в указанном направлении, где попросил у местного начальства помиловать его на первый раз, получил отказ, покорно дал себя обыскать и оказался наконец в камере.

Омега сразу сел, сложил руки на коленях и замер. Ждать пришлось недолго. Свет в камере мигнул, и настала пора действовать. Давно внедренная программа-червь зафиксировала появление человека по фамилии Петерс в изоляторе и теперь три минуты будет передавать на мониторы изображение неподвижно сидящего Омеги, что бы он ни делал.

На всякий случай стараясь не шуметь, Омега опустился на колени перед унитазом, засучил рукав и сунул руку в воду. Прикрепленный специальным пластырем шнурок удалось нащупать с первой попытки, так же легко за шнурок вытянулся и сверток. Омега разорвал водонепроницаемый пакет, и в руках у него оказался широкий пояс с несколькими кармашками. На выходе из изолятора обыскивать его не станут, а глазом заметить такую «разгрузку» под форменной рубахой и пиджаком практически невозможно. Шнурок и пластик полетели в унитаз, Омега занял то же место на скамье. По его расчетам, на все ушло не более минуты.

Дождавшись, пока камера заработает снова, он опять подошел к унитазу, помочился и спустил воду вместе с ненужным уже мусором. Вот и все. Теперь он вооружен и в прямом, и в переносном смысле. Теперь начнется работа, и никакая СБ не сможет помешать.

Конечно, и «снаружи» помогут, но когда ведешь охоту на гельминтов, надежнее кое-что видеть собственными глазами.

6.

Собаки чуют. Люди нет, а собаки чуют. Не сразу, поэтому надо подобраться как можно ближе, а вот когда они почуют, сразу нападать. Вожак может оказать сопротивление, тогда стая его поддержит, тогда опасно. Поэтому нужно оружие. Чем длиннее, тем лучше. Но совсем хорошее оружие на собак загонщики носить не могут, потому что люди заметят чужаков. Люди не умеют чуять, но могут заметить. Например, если идти по улице с копьем, они заметят. А если с тростью, то не заметят. Только нужно не нести ее на плече, а опираться на нее и ковылять, как подранок. А если взять большой зонт, вставить в него толстую палку и заточить наконечник, то можно и не ковылять. Но если все загонщики будут с зонтами, люди заметят. И если одни с тростями, а другие с зонтами, тоже заметят. Поэтому часть загонщиков не носит оружия. Так сказал Старый.

В этот раз все было хорошо. Они напали на стаю в темном месте, людей почти не было. Стая побежала под деревья. Там хорошо, там незаметно. Там охотники с хорошим оружием. Четырнадцатый тогда был молод, бежал со всеми и рычал, как собака. Так сказал Старый – рычать, как собака. Тогда люди не слышат, а чуять они не умеют.

Все получилось, как надо. Ни одна собака не ушла. А одного зверя Четырнадцатый убил сам. Те, что сидели в засаде, кидались в псов камнями и били копьями. Четырнадцатый отстал, не так быстро бегал, как многие. Но когда увидел камень, подобрал. А потом увидел раненую собаку. Рыжая, обычная. Толстый пес. Он почти убежал, у него только лапа была разодрана. Но сильно. Четырнадцатый подбежал, обогнув елку, а пес, спасаясь, свернул прямо на него. Четырнадцатый ударил камнем, раскрошил о голову. И выступил мозг.

Они ели теплый мозг, Четырнадцатый съел тогда больше всех. По праву. Было хорошо. Большеголовый ел, и Беззуба ел. А ела ли Глупая, Четырнадцатый не помнит. Она была в загонщиках, а ела ли – не помнит. Слизывали с пальцев. Плевались красной крошкой от камня. И кусочками костей. Улыбались. Четырнадцатый съел больше всех. По праву.

Потом пришли взрослые, забрали зверя. Всех зверей, ровно семь, унесли. Стая тогда пировала среди деревьев. В три из каждых семи дней в темное время людей совсем нет среди деревьев. Не заметят. Старый развел костер, принес сам бумагу. Жарили мясо. Кормили детей. И сырое мясо. Жареное лучше. Свежее мясо. Сырое тоже вкусное, теплое. Кровь. Старый сказал: кормить детей. Нужно детям. Хорошая еда, свежая еда. Такая нужна детям. Вкусно было. Так ели редко. Старый жарил мясо. Заворачивал в листья и давал нюхать, чтобы запомнили. Хорошие листья нужны детям. Старый знал много. Одноногий знал много. Умели учиться. Другие умирали рано. Мясо ели редко. Собак стало мало у деревьев, Старый боялся уходить далеко. В холодное время собак не было совсем. Старый знал, как нужно. И Бабака знала. И еще Одноногий знал.

Потом стали знать все. Учились. Потом пришел Хитрый. Хитрый научил другому. Войти к людям. Много еды, тепло. Старый не пустил стаю. Многие ушли. Старый умер. Бабака жива. Одноногий умер. Хитрый умер. Часть стаи здесь. Часть стаи там. Туда водят детей, чтобы кормить мясом. Свежим, хорошим мясом, детям нужна такая еда. Здесь еда плохая. Но Ухо смог зайти на другой этаж. Там, говорит, вкусная еда. Там хорошо. Там хорошо для детей, надо всем идти на другие этажи. Стаю забрать и идти на другие этажи. Где вкусная еда. Но Бабака не пускает. Хочет, чтобы как раньше.

Но ведь так просто считать! Считать – просто. Чуять цифры и считать. Люди не умеют. Хитрый нашел путь.

7.

Дурацкий сон приснился Омеге. Мутный сон, злой. Хорошо, что он его почти не помнил. Остались только злость, лай и вкус крови во рту от прикушенной щеки.

– Я тебя хотела разбудить, – сообщила Воронцова, когда он поднимался. – Кошмар тебе снился. Ты не кричал, а так… Ну будто бежал, как собака. Видел, как собакам сны снятся? Вот и ты так же. И рычал. Но тихо. Я и не стала будить.

– Женская логика рулит, – кивнул Омега. – Спасибо, Танюш, все нормально, выспался.

– Зарядку сделай! – посоветовала Таня, переворачиваясь. Она совсем йедавно легла, работала в третьей смене. – За это… баллы…

Она засопела, и Омега едва удержался, чтобы не поправить ей одеяло. Еще немного, и он научится жить вот такой жизнью. Не дай бог влюбиться – совсем пропадешь. Нет, нужно всегда помнить: вокруг стадо. Стадо овец и баранов. И уж лучше быть козлом, только бы не с ними. Хотя почему именно козлом? Если вдуматься, Омега, скорее, походил на овчарку. Правда, если стадо идет на бойню, то и овчарки, значит, гонят его именно туда. Вместе с козлами.

С превеликим нетерпением отпев вместе с коллегами корпоративный гимн, он добрался наконец до компьютера. Носов вчера остался им доволен и, стало быть, сегодня не будет прибегать каждые два часа. Впрочем, времени нужно куда как меньше.

«Разгрузку» Омега разобрал еще накануне. Аккуратно, под одеялом – хоть там камер нет! Дети знают, куда надо прятаться. Небольшое устройство уютно воткнулось в личный браслет, сделав его «пропуском-вездеходом», не оставляющим следов в Сети компании. Об этом позаботятся внедренные программы-черви, какое-то время их не смогут вычислить. По крайней мере, в этом убеждала его Капо, а уж ей не верить – себе не верить. А еще в рукаве лежала флешка, на которой были записаны кое-какие «Прибамбасы», очень помогающие в деле.

На войну с орками Омега в этот раз особого внимания не обращал – там, похоже, продолжалась все та же тягомотина, не требовавшая от игрока ни ума, ни души. Прикрываясь от камер ладонями, он сразу воткнул флешку в гнездо. Прежде всего – избавиться от постоянного наблюдения. Для этого нужно кое-что инсталлировать прямо в Сеть, а чтобы прорваться туда, нужно инсталлировать еще кое-что, и так далее. Он немного волновался, но все прошло как по маслу. Учитывая, что Капо именно сегодня, после вчерашней «активации» агента в изоляторе, должна была его страховать снаружи, проблем не ожидалось. И все же, раскидав по Сети своих маленьких друзей, Омега облегченно вздохнул.

Теперь он мог действительно многое. Один сигнал с браслета – и червячок будет вычищать его изображение со всех камер, пока не поступит отмена команды. Откроются все двери. Программа-вояка справится с орками и без него, если это потребуется. Жаль, нельзя посадить в кресло куклу, чтобы еще и разговаривала с Носовым. И, конечно, теперь Омега мог гулять по Сети, как хозяин «Росы», не опасаясь куратора из СБ. Он все равно увидит у себя только битвы с орками.

Не успел он закончить, как проявилась Капо. Прямо на браслет пришел текстовый файл, из которого Омега узнал, что его хотят видеть лично, и чем скорее, тем лучше. Личного привета начальница не передавала, но пока агент был доволен и этим. Следовало двигаться дальше.

Первым делом Омега поинтересовался своим личным делом – так, «для протокола». Штрафных баллов там накопилось куда больше, чем он думал, и это его отчего-то расстроило. Тут же потянуло заглянуть в файл Воронцовой, но время все же следовало экономить. Омега внимательно просмотрел планы «Росы» на себя. Ничего особенного, но вот участие в уборке коридора его не заинтересовало. Немного покопавшись в Сети, Омега нашел себе хозяйственный наряд поинтереснее. Теперь господин Петерс присоединялся к команде, отправляемой на продуктовый склад. То, что нужно.

Поразмыслив, он решил не тянуть со встречей. Можно разок обойтись и без обеда. Пройдя по указанным Капо координатам, Омега оставил заказчику сообщение, указав время предполагаемой встречи и попросив его самостоятельно выбрать место. Был в этом некий кураж: заказчик, поди, не догадывается, что Омега теперь может пройти хоть в его личный кабинет.

Вот и все, достаточно для первого раза. Омега быстро замел следы своей деятельности и, оставив в режиме ожидания лишь самые необходимые программы, принялся лупить орков. Руки чуть подрагивали. Дело началось! Теперь он действительно рискует: если парни из СБ его все же засекут, здоровым под суд попасть не удастся. Если вообще удастся дожить до суда. Странообразующие компании шутить не любят.

8.

Они встретились этажом выше, куда Омега из осторожности предпочел проникнуть по лестнице. Автоматические двери, которые на записях с камер слежения откроются непонятно почему – пустяк по сравнению с лифтом, который зачем-то приедет на один этаж и пустой доедет до следующего. А еще в лифтах есть датчики веса. Если же Омегу захочет увидеть незнакомый куратор из СБ, то обнаружит его спящим на койке. Оставалось надеяться, что никто не вздумает на это место лечь, но совсем без риска некоторые вещи не делаются.

Заказчик, как и обещал, в указанный час открыл дверь небольшого кабинета. Омега вошел, не здороваясь, и присел на один из стульев у длинного стола. Хозяин захлопнул дверь и присел рядом, не спеша закурил.

– Тут можно говорить? – спросил Омега, изучая холеное, даже породистое лицо.

– Конечно. Иначе зачем бы я вас сюда звал? Никакой слежки, никакой прослушки, стопроцентная гарантия.

– А если можно говорить – зачем молчим? Заказчик пожал плечами.

– Хотите сигарету? Здесь территория, свободная от законов Российской Федерации.

– Тогда, может, кокса?

– От законов России, но не от законов «Росы», – улыбнулся заказчик. – Ладно, с прибытием вас. Как я понимаю, внедрение прошло успешно?

– Да уж, нарисовался – хрен сотрешь! – Омега закончил осмотр кабинета. Смотреть было просто не на что: стол да стулья, вокруг голые стены. – Как мне к вам обращаться?

– Ах, да! – Заказчик едва не вскочил, но передумал. – Простите, волнуюсь, наверное. Зовите меня Винсент. Имя ненастоящее, но ведь и вы, наверное, не господин Петерс?

– Омега, – представился гость. – Зовите меня так, имя настоящее.

– По паспорту?

– Нет, в паспорте ненастоящее. А зовут меня Омега.

Винсент выпустил клуб ароматного дыма и задумчиво почесал мизинцем кустистую бровь. Омега улыбался. Вот теперь он чувствовал себя действительно хорошо. Этот парень, богатый, много знающий и имеющий, наверняка завидует куда более свободному гостю. Про которого что-либо узнать у него просто нет шансов. Если, конечно, не хочет, чтобы все узнали про него самого.

– Ну ладно. Я недавно был снаружи… Ну, вне «Рубика». Связывался с вашей Капо, хотел задать кое-какие вопросы. Она сказала, что мне будет проще все узнать непосредственно у вас.

– Спрашивайте, Винсент. И давайте вашу сигарету, у меня все равно работа вредная.

Омега откровенно красовался, но не видел смысла себя сдерживать. Он закурил и, непривычный к дыму, перевел кашель в смех.

– В общем, мне хотелось бы просто вам кое-что объяснить для начала. Понимаете… – Винсент снова почесал бровь. – В общем, случай у нас необычный.

– Да я про обычные и не слышал! – снова хихикнул Омега.

– Как вам угодно. Короче говоря, скажем прямо: к вашей фирме обратилась не компания «Роса», а я лично.

Вот тут Омега сперва перестал смеяться, а потом, машинально затянувшись, поперхнулся так поперхнулся. Откашлявшись до темноты в глазах, он потушил сигарету и поднял взгляд на спокойного, печального Винсента.

– Подробнее можно? И… вы и платить нам собираетесь лично?

– Ну, аванс я внес из своих личных средств. Очень надеюсь его вернуть. С вашей помощью – ведь первичный анализ ваших специалистов показал наличие паразитов в «Росе», не так ли? Когда вы их найдете, мы оформим заказ от компании. По факту, так сказать. А без этого не получится – мы работали с вашим конкурентом всего два года назад, в балансе на профилактику такого рода сумма не предусмотрена.

Омега без спроса взял еще одну сигарету и, не зажигая, принялся вертеть в пальцах.

– Очень интересно. Капо будет в восторге, не говоря уж об остальных. Знаете, мы в бизнесе давно и не привыкли к таким… выходкам. Найти гельминтов… И что такое «первичный анализ наших специалистов»? Они проверили ту информацию, которую вы смогли вывести. Гельминты могут быть – вот и все, что они сказали. Это не значит, что они обязательно есть. Ну, то есть хороший профессионал всегда что-то найдет, но… Одно дело – настоящее гнездо, а другое – два-три полудурка, толком не успевших ничего сделать. Что тогда? Будет вам – и нам! – «Роса» возмещать затраты?

– Тогда – вряд ли. Но тут выплывет наружу моя роль в деле. То есть я рискую куда больше, чем вы. Не деньгами, а всем вообще. – Винсент тоже взял еще одну сигарету. – Простите, что не организовал вам чаю – не хотелось привлекать внимания.

– Здорово! – Омега все не мог уняться. – Просто здорово! Частный заказ! Вы рискуете всем! А нам какое дело, извините? Подождите, а договор?

– Чистая фальсификация. Омега, нам нужно быть откровенными…

– Фальшивка! Уголовщина! Отлично! – Омега швырнул распотрошенную сигарету на пол. Полгода в лагере вот для этого? Если «Компашка» денег не получит, то не получит их и сам Омега. – Я должен поговорить с Капо.

– Поговорите, – кивнул Винсент. – Но сначала уж закончите со мной. Итак, я все ждал, но вы не спросили: а почему, собственно, я сам, по своей инициативе, решил затеять такую серьезную проверку? Отвечаю. Во-первых, «Роса» для меня – все. А во-вторых, я серьезно напуган. Вот уже с год как люди видят призраков.

– В цепях?

– В коридорах! – чуть повысил голос Винсент. – Люди есть, а на записях с камер их нет. Конечно, говорят об этом неохотно, сотрудники побаиваются привлекать к себе много внимания. Но слухи ходят, и Служба безопасности их фиксирует. Вызывали этих призраков, беседовали с ними. Безрезультатно.

– Кого-кого вызывали? – Омега и сам начал пугаться. Не хватало оказаться в одном помещении с ненормальным.

– Сотрудников, которых якобы видели в коридорах, когда, согласно камерам слежения, они находились на рабочих местах.

Омега взял третью сигарету и теперь закурил. Вот это уже было похоже на какой-то осмысленный разговор.

– Ну, тогда я такой призрак. Камеры вам скажут, что я сплю в нашей казарме.

– Да, если мы присмотримся, мы не обнаружим дыхания спящего. Или обнаружим? – Винсент сделал паузу, но ответа не дождался. – А еще я думаю, что если наши спецы хорошенько обработают запись из коридора, по которому вы сюда пришли, то найдут кое-какие погрешности в изображении. Ну, светотени, например. Я уж не говорю о том, что червя в Сети они тоже обнаружат – если будут знать, что искать. Долго будут копать, но найдут или хотя бы докажут, что он был! Так?

Омега выпустил колечко дыма, что можно, в принципе, было истолковать как согласие. Да, если очень настойчиво искать, можно найти. Нельзя работать совсем уж без следов, какой-нибудь одинокий кластер да сохранит то, что хранить не нужно. И, конечно, светотени. Вечный бич тех, кто прячет свое изображение.

– Вот. А ничего этого не уловили. Видят призраков нечасто – пять случаев за год. То есть паники никакой. Личности все известные. Понятное дело: если идет по коридору незнакомец, то вы и внимания не обратите. И только если знаете, что здесь ему быть не положено, что браслет не позволит ему в этот сектор попасть, только тогда вы обратите внимание. Так что «призраки» допрошены, и не раз. Ничего не знают. Инкриминировать им нечего. Записи показывают однозначно: находились там, где должны были находиться, и делали то, что должны. Записи проверены, вмешательства не обнаружено. И что это по-вашему?

– Мистика, – честно признался Омега. – Но на гельминтов не похоже. Наши клиенты – они попроще, знаете ли.

– Расскажите, – попросил Винсент. – Как вы их видите, и почему именно гельминты?

– Гельминты – потому что внутренние паразиты. Прижилось слово, и все. Откуда я знаю, почему? А как я вижу… – Омега пожал плечами. – Наверное, как и вы. Есть корпорация, контролирующая большое количество людей. Контролирующая жестко, на грани своих возможностей. И, наверное, за гранью возможностей человека. Люди перерождаются, что ли… Сходят с ума. Затевают черт-те что. Гельминты – характерная особенность поведения людей в такой ситуации, они рано или поздно возникают везде. Так что наш бизнес – надолго.

– Как знать, – непонятно к чему сказал Винсент. – Все же почему гельминты паразиты, а не клан или семья? Они ведь не вредят корпорации по сути.

– Люди, которые нашли смысл своего бессмысленного существования в заведении вроде вашего «Рубика», где большая часть сотрудников даже не знает, чем занимается. Нашли этот смысл в создании, скажем так, тайного сообщества. Что изначально противоречит интересам компании. Так? – Омега дождался кивка Винсента. – Ну вот. Дальше все только развивается. Нет, если они подпольную лотерею организуют или клуб группового секса, то компании на это, может, и наплевать. А вот если… Точнее, когда они вместо или вместе с лотереей начинают по возможности продвигать в карьерном отношении своих, когда выстраивают хитрейшие планы, чтобы топить конкурентов – вот тогда они уже гельминты. Все. Поначалу это незаметно. Но рано или поздно эта структура выползает наверх, на верхние этажи. Тогда перед верхушкой Гнезда гельминтов открываются совсем другие возможности, то есть реальные соблазны. Они обязательно начнут руководить компанией в своих интересах, а не в ее.

– Если они в руководстве, то разве их интересы и интересы компании не совпадают?

– Большая, государствообразующая корпорация – сам по себе живой организм, – терпеливо пояснил Омега. – Он сам для себя живет. У него свои цели, свои интересы. Он разумен, как и мы. И так же, как и мы, бессилен против внутренних паразитов, если они крепко прижились. А они не отождествляют себя с «Росой», как какая-нибудь Таня Воронцова, для которой без «Росы» и жизни нет. Они не часть «Росы», «Роса» – их пища и среда обитания. Тут есть существенная разница… Знаете, много можно говорить. Но поверьте мне: воровать будут обязательно, и что ни год – то сильнее. А придушить гельминтов, проникших на верхние этажи, порой просто нереально. Ну, или душить так, что компания понесет чудовищные потери. Вот и все.

– Тайные общества, как паразиты в теле компании… – вздохнул Винсент. – А мы кто? Митохондрии?

– Не знаю, кто вы, а я, скорее, таблетка. Только вот я не слышал, чтобы таблетки помогали от призраков. – Омега опять насупился. – Мне нужна связь с Капо.

– Успеете. Ночь на дворе. Она, наверное, спит. В любом случае я-то ей уже все сообщил. Так что, если Капо с вами еще не связалась, – значит, решение пока не принято. Я совсем немного еще хочу сказать. Омега, если уж вы здесь – просто займитесь делом. Ищите гельминтов. Может быть, это они, а никаких призраков нет. Ведь люди могут ошибаться? – спросил Винсент и сам ответил: – Легко! Только вот когда я попытался все же разобраться с этим вопросом, мне странным образом стало очень трудно. Куча дел навалилась, все, что касается моей компетенции, буквально стало разваливаться. Перестал копать – и все успокоилось. Снова начал – снова получил, только теперь сильнее. Вплоть до того, что меня должны были вывести из… Ну, не важно, откуда. Я остановился, и снова все понемногу наладилось. Я думаю, Омега, они на верхних этажах. И они очень сильны.

– Вот это похоже на гельминтов, – должен был признать Омега. – Структура у Гнезда пирамидальная, так что возможностей напакостить по мелочам у них масса. Но, с другой стороны, и не похоже – раз вцепившись, гельминты уже не оставляют в покое. Вас должны были добить.

Винсент развел руками.

– Странная логика, согласен. Омега, а может быть, это корпорация как разумный организм сопротивляется чему-то? Может такое быть? А призраки – какое-то ее порождение… Нечто в Сети, а? Между прочим, те люди, которые видели призраков, плохо кончили. Одно самоубийство, две смерти от инфаркта, два увольнения за злостное нарушение внутреннего распорядка.

Омега поднялся.

– Знаете, Винсент, мне уже на работу скоро. Пойду спать. И вам советую. Еще: не смотрите перед сном ни мистики, ни фантастики.

В дверях он обернулся.

– Разговоры разговорами, а вы нас подставили, Винсент. Я буду выполнять только распоряжения Капо, учтите.

Возвращаясь в казарму, Омега машинально оглаживал руками бока. Там, под одеждой, в кармашках «разгрузки» лежал разобранный на части пластиковый пистолет. Впервые Омега понял, зачем он там. Чтобы меньше нервничать, имея дело с малоадекватными людьми.

9.

Ухо принес! Ухо принес еды! Он сказал, что другим пока не надо ходить к нему, и принес еды. Куски мяса, почти свежие, но не совсем. Они замерзали. Не так хорошо для детей. И красные плоды.

Красные плоды! Четырнадцатый всегда любил красные плоды! Даже когда они сильно подгнивали в баках и пропитывались той дрянью, которой люди их поливают. Все равно Четырнадцатый любил красные плоды. Больше всего их любил. В лесу таких нет. Он даже лизал иногда красную жижу, что часто между булками. Почти всегда. Дрянь, но Четырнадцатый лизал. Потому что чуть-чуть похоже на красные плоды. Никому не Показывал, никому. Даже Глупой. Глупая – мать.

Глупая – мать детей Четырнадцатого. Они вместе пришли в Большой дом людей. Тогда всего боялись. Боялись, что эти люди почуют. Тут много опасных. Тут есть специальные люди-сторожа. Но Хитрый научил многому. Читать цифры, всегда читать цифры. Менять цифры. Тогда легко. Легко привыкнуть. Но сначала было страшно. Очень много людей, всегда надо выглядеть, как они. И не забывать менять цифры. Менять цифры просто. Выглядеть, как люди, просто. Люди неразумны. Хорошо, что нет собак.

Здесь удобно жить, хорошо. Лучше, чем там, у теплой трубы, среди деревьев. В холодное время плохо особенно. Дети умирали. Здесь никто не умирает, тепло и много еды. Но еда плохая, детям нужна хорошая еда. И вот хорошая еда, Ухо принес. Все собрались, а Четырнадцатый забрал сразу шесть красных плодов. По праву. Четырнадцатый – сильный самец. Сильнее только Ухо. И Четырнадцатый отдал по два красных плода своим детям. А один Глупой. Тот, что меньше. А сам съел самый большой. По праву.

Это очень хорошая еда! Стало еще лучше, теперь Четырнадцатый хочет схватить Глупую и кружить. На спине висят дети, свои и чужие. У детей хорошая еда, стая будет сильной. Все веселятся.

Ухо делает знак: тихо! Ухо здесь главный, пока не ослабел. Тогда главным будет Четырнадцатый. Четырнадцатый будет делать знак: громко! Всю еду съели, всем хорошо. Дети сыты хорошей едой. Ухо думает, что теперь всегда будет много хорошей еды. Все думают, что Ухо лучший, лучше Старого. Ухо рад. Ему пора уходить, спать наверху. Скоро он найдет там логово и для остальных. Там лучше. Там хорошая еда для всех!

Когда Ухо уходит, главным становится Четырнадцатый. И тогда он пригибает к полу Глупую. Теперь можно иметь больше детей. Теперь будет много хорошей еды. Все думают так же. Дети радуются.

10.

Омега связался с Капо с рабочего места. Прямо в режиме текстового диалога. Особо шифроваться ему после разговора с Винсентом как-то не хотелось. Пусть Носов думает, что хочет, пусть хоть в изолятор отправит за личные переговоры в рабочее время. Все равно ничего не поймет – говорили исключительно кодовыми фразами. Нелепый, пустой диалог, который на самом деле выглядел так:

– Капо, нас подвели. Винсент представляет только себя.

– В курсе. Ты не виноват.

Он едва не выматерился вслух. Ну надо же, какие новости! Он, оказавшийся в самом огне, потому что кто-то в «Компашке» проглядел фальшивый договор, – не виноват!

– И что теперь?

– Смайл, Омега. Шит хеппенс.

– Точнее!

Капо тянула паузу. Омега начал злиться уже не на шутку. Чтобы немного отвлечься, он быстро проверил свои личные капканы, расставленные в Сети. Гельминтов, конечно, надо знать поименно – иначе гнездо не выкорчевать, все начнется снова. Это можно сделать, только наблюдая за ними. Но кое-что об их деятельности могут рассказать и цифры. Анализ карьерных перестановок, например. Кто у нас за последнее время хорошо вырос? С кем он встречается? Как дела у его приятелей? Что послужило причиной быстрого продвижения по карьерной лестнице? Кто мог в этом помочь? Кто мог помешать? И кто мог помешать тому, кто мог помешать, но не помешал? Ответы на эти вопросы, как правило, давали достаточно узкий круг подозреваемых. Оставалось лишь убрать из него лишних. Или оставить. Какая «Росе» и «Компашке» разница? Вовремя выявленных гельминтов судить не за что. Их можно только уволить. Найти причины – забота корпорации. Если заодно окажутся уволенными несколько невиновных, серьезных потерь она не понесет. Всегда можно найти новых.

Вот только капканы были пусты. Все программы-охотники печально сообщали: никаких сколько-то серьезных или хотя бы систематических отклонений от нормы не выявлено. «Роса» выглядела совершенно здоровой. И это могло оказаться правдой – проверка на гельминтов проводилась совсем недавно. Омега загрустил окончательно. По всему выходило, что он зря тратит время.

– Как твои дела?

Капо будто видела, чем он занимается.

– Хреново.

– Ясно. Тяжелый случай. Но ты не сдавайся, работай по обычной схеме.

– Зачем?!

– Я так сказала.

Омега откинулся в кресле. Ну, давай, милая, погруби мне – самое время. Конечно, «Компашка» не разорится, оттого что «Роса» не заплатит. Конечно, Омегу никто ни в чем не обвинит. Вот только осознание того, что все зря, просто бесило. Не завершая разговора, он упорно ждал еще хоть словечка от Капо, время от времени убивая ненавистных и ни в чем не виновных орков.

– Та информация, что ты нам сбрасываешь… Омега, во-первых, она ценна сама по себе. Много знаешь – мягче спишь. «Роса» нам заплатит обязательно, пусть и не сразу. Не куксись там.

«Понятливая тварь!» – восхищенно покачал головой Омега.

– Во-вторых?

– Во-вторых, есть зацепка. Может быть. Часть сотрудников не посылает детей на отдых, не ездит в отпуск. Их число выше ожидаемого. Кое-что еще… Роем дальше. Ты давай там, шурши. Что у тебя по плану?

– Понял, Капо. По плану – визит на продуктовый склад после работы. Очень хочется домой.

– Без паники, зольдат! И аккуратнее со связью.

Капо отклюаилась. Он стер следы их диалога – пусть непосвященный и не разберется, а все же лучше не оставлять хвостов. Что ж, команда ясна: работать дальше. До сих пор Капо не ошибалась, может быть, и в этот раз сможет обернуть ситуацию «Компашке» на пользу. Все же бизнес полулегальный по самой своей сути, и откатов заказчикам немало. Вот только идея шантажировать «Росу» выкачанной информацией показалась Омеге утопией. Государствообразующие компании с террористами переговоров не ведут, они их уничтожают любой ценой.

11.

Хорошо, что на продуктовый склад удалось попасть официально. Ну, или почти официально – Омега только и сделал, что поменял фамилии в наряде. Теперь он вместо Пети, в компании с двумя новобранцами от СБ, получил временный допуск на поездку вниз. На выходе из грузового лифта – того самого, что Омега успел приметить еще во время своей первой самостоятельной прогулки по «Рубику», – их встретил грузный усталый мужчина в грязном комбинезоне.

– Здорово, парни. Сразу скажу: вы мне тут на хрен не нужны. Но раз прислали – займетесь уборкой. Где хотите, только чтобы не мешались. Инвентарь – вон в той каптерке. Если не набедокурите и хоть какую-то пользу принесете, закрою наряд с благодарностью.

Мужчина повернулся к ним спиной и зашагал прочь. Эсбэшники недобро переглянулись. То ли не такому их учили, то ли заподозрили провокацию… Омега этим не интересовался. Вместе новобранцы вошли в каптерку, отыскали швабры, тряпки и огляделись. Склад как склад – люди, тележки, стеллажи, ящики.

– Развели свинство! – возмутился один из товарищей Омеги. – Тут действительно, где хочешь можно убираться – везде грязь! А это, между прочим, продуктовый склад. Воняет, как на помойке!

– А где продукты, там всегда воняет, – чуть успокоил его приятель. – Они же портятся. Давайте стоять не будем, а просто каждый по проходу возьмет и протрет тряпочкой. Начальник тут бродит, так что хоть одного, а будет видеть постоянно. Нам все же наряд с благодарностью не помешает.

Омега лучшего и не желал. Отойдя от новобранцев, он, конечно, и не подумал работать. Не спеша прогуливаясь по огромному помещению и поминутно уворачиваясь от автопогрузчиков, он старался заметить хоть что-то необычное. И прежде всего обращал внимание на людей.

Проверка продуктового склада – важная составляющая в охоте на гельминтов. Конечно, в файлах ничего не найдешь. Нужно прийти сюда лично и искать. Гельминты всегда хотят хоть как-то отличиться от себе подобных. Ведь они имеют смысл жизни, в отличие от окружающего быдла. И прежде всего это касается провизии. Устраивать оргии с алкоголем опасно, тащить на территорию корпорации наркотики вообще самоубийственно. Остается еда. И поскольку до конца учесть все «усушки-утруски» просто невозможно, гельминты почти всегда договариваются со складскими. Это проще и незаметнее, да и дешевле, чем с поварами.

Вот именно для таких наблюдений и внедряются люди в корпорации. И, конечно, для сброса наружу информации от заказчика, даже если заказчиком выступает сама корпорация, информацию принимать нельзя. Гельминты почти всегда имеют своих среди СБ, и утаить от них что-либо невозможно. Почуяв неладное, твари способны сильно спутать карты охотникам. И ладно бы только это. Случалось, загнанные в угол гельминты решались на бесполезное, но отчаянное сопротивление. Именно поэтому «Компашка» отдельно оговаривает наличие у агентов оружия – чтобы в критической ситуации у них был хоть один шанс.

Омега, то толкая швабру перед собой, то волоча ее позади, приглядывался к обстановке. Таких странных парней, непонятно чем занятых, хватает на любом складе. А если именно на него сейчас наводил камеры слежения куратор из СБ – Омеге и на это было наплевать. Лень не преступление, а штрафные баллы его не интересовали. Что угодно, лишь бы не этот проклятый «пожизненный наём»!

Он ничего не искал специально – первый визит, будут и другие. Пока хотелось просто осмотреться. И все же профессиональная подготовка сказалась: это лицо он видел! Высокий, крупный мужчина лет тридцати или немногим больше.

«Столовая! Там, за чертой, где вроде бы невысокое начальство кушало! – Омега двинулся следом, чуть ускорив шаг. – Вроде он. А почему тогда в рабочем комбинезоне?»

Мужчина оглянулся, то же самое сделал его спутник. Жетон! Омега увидел коричневый жетон обитателя «трюма». Такие носили только обладатели рабочих специальностей. У них и жилой блок должен быть тут, внизу, и столовая своя.

«Но это же он! Или его брат-близнец, который и стрижется так же. Я же помню, просто вижу, как он хлебал суп, а рядом сидела рыженькая крепкая баба! – Омега продолжал идти следом. Бросилась в глаза немного необычная походка мужчин: они широко ставили ноги, раскачивая плечами при ходьбе. Оба весьма плотные, но подтянутые, жилистые. – Если это он, то это призрак, тот самый. Редкое везение, если все не кончится самоубийством или инфарктом».

Азарт заставил бросить швабру и поравняться с подозреваемыми. Высокий снова оглянулся, и Омега сбился с шага. Многое было в этом взгляде: и страх, и ненависть, и что-то еще. Это был сильный взгляд, буквально толкнувший Омегу в лицо.

«Упс! А ведь я струхнул… – признался он себе, остановившись. – Вот тварь! Если это не он, то почему так смотрит? Погоди, а браслет-то! Вот тупица!»

Омега совершенно забыл, что в его браслете торчит похожее на обычную флешку устройство. И всего-то надо приблизиться, чтобы получить всю информацию о парне. Между тем мужчины скрылись за металлической дверью в конце склада, у самых ворот. Агенту ничего не оставалось, как пристроиться рядом с усталым видом и изображать отдыхающего труженика. Глупо, и привлекает внимание, но не возвращаться же за брошенной шваброй?

Долго томиться не пришлось – парочка вышла, нагруженная ящиками с помидорами. Еще прежде, чем пристроиться за ними, Омега успел прочесть наклейку. Экологически чистые! Ни пестицидов, ни гербицидов, никакой генной модификации, сорваны созревшими – да ведь такую еду себе может позволить или очень состоятельный человек, или работник вот такого склада! Омега почуял дичь.

Он шел за ними метрах в трех. Браслет справился, установил соединение.

«Игорь Мохоедов, – прочел Омега. – Ни хрена себе у него мох! И Дмитрий Сыч. Оба из… Ну, в любом случае к складу они не имеют никакого отношения, и жетоны им положены синие! Призраки, привет!»

Не успел он об этом подумать, как высокий снова оглянулся. Теперь преобладала ненависть. Омега понял, что сейчас Мохоедов бросит ящики и кинется на него. Кинется, чтобы убить. Свет будто померк, а потом агент обнаружил себя в боковом проходе между высокими стеллажами. Как он сюда свернул, Омега не помнил.

«Без паники, зольдат!»

Он заставил себя вернуться, но догонять гельминтов не стал. Теперь называть их следовало только так, какими бы призраками они ни прикидывались.

«Но я испугался! Просто сильно испугался! Будто этот гад на меня зарычал!»

Впереди все еще мелькала раскачивающаяся голова Мохоедова.

«А еще он меня запомнил. Навсегда. Я это чую. И он действительно хочет меня убить».

12.

– Ну что, успокоилась? Все хорошо?

– Прямо и не знаю, Сережа! Я боюсь. Не пойму – за себя, за детишек… Боюсь и все!

Рита заплакала, и Серому пришлось ее обнять. Район был не слишком подходящий, чтобы вот так стоять посреди улицы.

– Ритка, идем. Давай в кафе, что ли! Нарвемся.

– Я не хочу в кафе… – глотая слезы, проговорила Рита. – Тошнит. Вон лавочки, давай посидим.

– Они грязные!

Но всерьез спорить Серый не мог, уж слишком расклеенной выглядела Рита. Оставалось только положить на лавку рюкзак, чтобы сберечь хотя бы ее джинсы. Конечно, тут же оказались двое мелких оборванцев.

– Дай! Дай!

Рита зажала нос пальцами, жестом показала: ну сделай так, чтобы они ушли! Серый, плюнув на тротуар, вытащил бумажник и бросил детям мелкую банкноту.

– Больше нет! Все! Уходите!

Но пришлось терпеть еще пару минут.

– Дай! Дай!

Они пытались схватить Серого за руки, и его самого стало подташнивать.

– Вот до чего они довели страну! – Когда бомжики наконец удалились, Серый не глядя опустился на грязную скамью. – Корпорации, блин! Гордость! Убивать их надо!

– Не надо никого убивать, – попросила успевшая успокоиться Рита. – Эти вот… откуда они? Сами, поди, не знают. А еще, мне кажется, они говорят, а сами не понимают, что говорят. Ну, знаешь, если слово долго повторять, оно непонятным становится. Не пробовал в детстве?

– Не помню. – Серый, махнув на все рукой, закурил у всех на глазах. – Не увлекался.

– Попробуй. Смешно… И вот они говорят: «Дай! Дай!», а сами и не знают, что это. Вроде бы слово знают, только это не слово, а так… Ну, скажешь такое – может, что-то дадут. Понимаешь?

– Нет, Ритка. У тебя истерика, но нам все же стоит отсюда уйти. Выделяемся… Давай успокаивайся, и почапали.

– Ага… – Рита достала косметичку. – Все, я уже все. Нормально прошла акция. Я все сделала. Вы уже выложили на сайте?

– Нет, решили до завтра отложить. Вдруг они не сразу съедят? Пусть траванутся наверняка.

Рита поверх зеркальца то и дело поглядывала на бомжат. Чем-то эти грязные существа ее удивляли. Ну как можно жить в такой грязи, с таким запахом? Вроде и люди, а вроде и нет. И не верилось ей, что они знают, что говорят. Знают, зачем, но и только.

– Где они живут, как ты думаешь?

– Эти? – Серый снова харкнул. – Да гуманнее было бы их пристрелить, чем позволять жить. Какая разница, где? Где-то вместе со своими уродами-родителями. Вот она, власть корпораций… Они ведь перезаражать могут полгорода! А этим, в своих «рубиках» запертым, им вроде как и все равно! Будто не мы их кормим на самом деле!

– Вообще-то, мы с тобой никого не кормим, – тихо сказала Рита. – Мы студенты. Ну, я работаю еще, себя, может, и кормлю.

Серый медленно повернул голову к подруге.

– Не обижайся! – попросила она. – Состояние у меня просто такое… Я ведь никогда людям зла не делала. И не стала бы. Просто – для Организации, я же поддерживаю. Но все равно стыдно.

– Стыдно будет Им, когда просрутся! – отрезал Серый. – Надеюсь, по крайней мере. А ты кончай истерить! Здоровая девка, подумаешь – побегают какие-то детишки в сортир от твоих помидоров! Здоровее будут, вот и все. Им полезно чуть похудеть.

– Все равно мне стыдно. Когда животик режет у детишек, это… Ох, ладно, что сделано, то сделано. – Рита встала, убрала косметичку в сумочку. – Пошли, Сережа. Не могу я на этих бомжиков смотреть.

Страшно. Будто они в этой грязи изменились, и теперь только похожи на людей.

– Хрена себе, похожи! – бурчал Серый, отряхивая рюкзак. – Не похожи, ты хотела сказать! Они вообще не люди, но как-то, сволочи, размножаются! Ох, устроят они нам однажды. Спасибо власть имущим сволочам!

13.

Омега успел выспаться, а потом все стало происходить как-то слишком быстро. Прежде всего, удивили орки. Миляги орки, которые только и умели, что умирать – то от движений руки Омеги, то от не намного хуже выполнявшей те же действия программы. Они передумали умирать. Не успел командир осмотреть свои войска после действий сменщика, как враги пошли в наступление. Омега считал себя неплохим игроком, но то, с чем он столкнулся, требовало не просто другой квалификации – другой скорости мысли.

– Что у тебя тут творится?! – Носов даже не пытался улыбаться. – Ты собираешься работать? Ты новобранец, тебе задницу рвать положено!

– Командир, не шуми, – попросил Омега, изо всех сил пытаясь сдержать орды нападавших. – Ты же видишь, меня рвут. Минут через пятнадцать – хана.

– Откуда их столько?.. – слегка остыл Носов. – Господи, еще идут, и в латах… Форс-мажор какой-то, ну что же творится всю неделю?! Держи их чем хочешь, хоть сам туда полезай! Я попробую подтянуть тебе резервы и попрошу соседей прикрыть фланги. Но центр держи, слышишь?! Или весь сектор без премии останется!

– Плевал я на твой сектор! – буркнул пыхтящий Омега, но Носов уже убежал.

Еще некоторое время орки шли по своим и чужим трупам, а потом до Омеги дошло, что он сейчас сказал начальнику.

«Блин, ну ведь мне и правда наплевать! А чего тогда ломаюсь?»

Омега отшатнулся от экрана, пару минут наблюдал за избиением своей армии, а потом попробовал переключиться на программу. Хуже не будет, а ему стоило бы сосредоточиться и осмыслить происходящее. Увы, программа оказалась стертой. Омега мигом забыл про орков и попытался сунуться в Сеть, чтобы понять происходящее. Все оказалось заблокировано, пароли не работали, выхода «наружу» просто не существовало.

«Служба безопасности! – сообразил Омега, вставая с кресла.

Очень хотелось начать заламывать руки. – Вот не ожидали от вас такой прыти, не ожидали… Без паники, зольдат! Капо не бросит, нужно только продержаться тут какое-то время. Может быть, неделю. Если буду молчать, меня вытащат быстрее. Только бы химикатами не затравили, сволочи… Или сдать Винсента?»

Поверх перегородок Омега увидел входящих в сектор эсбэшников. Они подошли к Носову, который сразу принялся что-то кричать, размахивая руками.

«Без паники! – повторно приказал себе Омега и пригнулся. – А если не СБ? Даже более вероятно, что не СБ. Если гельминты, призраки или кто они там есть, могли атаковать Винсента, большую шишку, то уж меня им достать совсем нетрудно. Ну и пусть. Иметь дело с ребятами, которые могут то ли убирать свое изображение из файлов так, что никто не может найти следов, то ли вставлять с такой же тщательностью и не используя червей… Это в самом деле пахнет если не самоубийством, то инфарктом. Пусть лучше изобьют и выгонят. Вот только…»

Запоздало вспомнив о «разгрузке» под рубашкой, Омега едва успел сорвать ее и запихнуть в ящик стола. Туда же полетела флешка, выдернутая из браслета. Едва Омега успел задвинуть ящик, как к нему ввалились эсбэшники. Позади парней верещал Носов.

– Господин Петерс? Пройдемте с нами! – услышал Омега через пару секунд после того, как ему заломили руки и ткнули носом в стол. – А почему так пищит система?

– Потому что у нас катастрофа! – визжал Носов. – У меня двое болеют, творится черт знает что, а вы еще сотрудника забираете в начале рабочего дня!

– Выпей таблеточку, папаша, а то и тебя заберем!

Но и СБ, видимо, здорово нервничала, потому что Омегу выволокли из сектора едва ли не на руках. Не забыв, впрочем, приложить головой о косяк – нервы нервами, а профессионализм профессионализмом. Омега не сопротивлялся и даже не пытался что-нибудь сказать. Из головы не шел взгляд Мохоедова. В этом взгляде была его смерть. А еще некстати вспомнился сон: чужая радость от того, что с людьми все так просто.

Он ожидал допроса, избиений, но в СБ случился, как видно, серьезный переполох. Омегу просто затолкнули в уже знакомый изолятор, наскоро обшарив карманы. Если бы он забыл снять «разгрузку», то ее бы и не нашли. Потирая ушибленную голову, агент присел на скамью.

– Ну, Капо, я очень в тебя верю, – сказал он, обращаясь к унитазу. – Как и во всех моих товарищей по «Компашке». Вы же не позволите, чтобы я тут сдох под чужим именем от инфаркта?

14.

Четырнадцатый хочет умереть. Но не оттого что ему больно. Не оттого что больно Глупой, которую он любит. Четырнадцатый готов делать глупости, потому что ему больно. Но не потому что он умирает. Умирают его дети. Умирают дети всех.

Все дети думают, что умирают. Все это слышат, даже Ухо пришел. Хотя Ухо умирает тоже. И Ухо думает, что это еда. Он думает, что дети всех умирают от хорошей еды, и все это слышат. Четырнадцатый хочет умереть, но он хочет убить Ухо.

Глупая встает на пути. Она думает, как ей Плохо. Четырнадцатому страшно это слышать. Страшно думать с ней. Он скребет голову Глупой, но она не думает, что ей легче. Дети думают, что они оставили их. Дети думают, что умирают. Особенно второй ребенок.

Четырнадцатый вспоминает Старого. Старый учил, потому что знал. Старый – хороший охотник, знал много трав. Четырнадцатый думает, что стая далеко, а Старый мертв. Бабака не знает. Глупая плачет. Ухо плачет. Плачут все. Все слышат, как думают дети. В голове Четырнадцатого много цифр. Считать легко, но дети думают, что умирают. Все слышат.

Становится страшно и хочется убить. Ухо ползет сам. Ухо думает, что виноват. Это хорошая еда убила детей. Четырнадцатый бьет Ухо. Кровь. Четырнадцатый лижет кровь. Мешает убить Ухо Глупая. Чтобы легко умирать, надо считать. Считать легко. Люди не могут считать. Не умеют думать. Старый знал, Старый учил. Стая далеко.

Четырнадцатый закричал. Цифры запрыгали. Цифры стали меняться, хотя он не думал. Просто закричал. Закричали другие, закричали дети. Стало слышно, как боятся люди, что жили рядом. Цифры стали меняться. Стал зажигаться и гаснуть свет. Стали открываться и закрываться двери. Так никто не хотел, просто все кричали. Умирать страшно. Страшно слышать, как умирают дети.

Стая далеко! Не доползти. И стая слышит и горюет тоже.

Но Четырнадцатый понял, кто виноват. Так же, как понял Старый, когда они стали исчезать. Охотник среди деревьев, человек со странным оружием. Человек прятался от людей. А они стали исчезать. И их находили неживыми. И Старый понял, кто враг. Хотя он не ел. Старый много знал, учил. Старый умер.

Рычание Четырнадцатого стало таким страшным, что все замолчали. И тогда Четырнадцатый сосчитал, где враг. Считать легко. Он встал и ушел от детей. Ушел от Глупой. Глупая просила остаться. Она думала, что Четырнадцатый не вернется. Но Четырнадцатый подумал, что он не умрет. Хорошая еда не смогла его убить, потому что он сильнее Уха. Значит, умрет враг.

А все остались и плакали, и цифры плакали вместе с ними. Теперь люди совсем не могли считать. Их дом умрет. И пусть, йедь все слышат, как думают дети. Дети думают, что умирают.

15.

Мигнул свет. Потом еще раз, потом погас минуты на две. Омега не знал, как к этому относиться, но буквально кожей чувствовал, как по «Рубику» разливается страх. Ему уже не казалось, что в изоляторе безопасно. Омега уже совсем было собрался нажать кнопку вызова охраны, как запищал его браслет. На экранчике высветилось одно слово: Винсент.

– Але! Але! – почти закричал Омега в микрофон. – Слышишь меня?!

– Слышу, – Винсент, как всегда, был спокоен. – Кажется, «Рубик» начинает трясти. Не думал, что ты их так сильно зацепишь. Спасибо за работу.

– Какая на хрен работа? Да я ничего не успел, я только начал что-то нащупывать, а они уже скрутили меня! – Свет погас снова. – Винсент, что значит «начинает трясти»? Что творится? Мне нужно тебя видеть!

– Прости, нет времени. Все полетело к чертям. Я сейчас переключу тебя на твою Капо.

– Стой! Але!

В темноте стало совсем страшно, Омега вспотел. Трясущимися руками он прижал браслет к уху и начал приседать, чтобы хоть как-то успокоиться.

– Омега? Это Капо. Ты там с кем?

– Один. И света нет.

– Да? Ты так дышишь – я думала, что не время для разговоров… – Капо, как всегда, сохраняла ледяное спокойствие. – Винсент, похоже, в панике. В общем, на него мы больше не можем рассчитывать. Если сумеешь – выбирайся оттуда.

– Как?! – заорал Омега. – Я в «Рубике», а не в бане! Отсюда убраться труднее, чем из тюрьмы! И тут что-то происходит, Винсент сам сказал!

– Да, но я не понимаю, что именно. Расскажи.

Омега набрал полную грудь воздуха и медленно его выпустил, считая от двадцати до нуля. Капо спокойно ждала. Ему очень захотелось сказать, кто она такая. Пришлось обещать себе, что это обязательно случится, но потом.

– Капо, ты займешься моей эвакуацией?

– Конечно. Только это вопрос в лучшем случае нескольких дней. Кроме Винсента, никто в «Росе» не знает, кто ты, и со мной даже не захотят говорить. Особенно теперь, когда у них проблемы. Вот я и говорю: можешь – выбирайся. А пока расскажи, что стряслось. Ну? Пожалуйста!

Свет загорелся. Теперь Омега запрыгал на месте, беззвучно поливая последними словами свою последнюю надежду, «королеву информации», долбаную далекую Капо. Но во время катастроф спасаются только те, кто сохранил спокойствие.

– Слушай. Они не работают, как мы. Они просто влияют на Сеть. Как хотят и, похоже, в любое время. Просто на ходу правят файлы. Это моя гипотеза, все за нее.

– Глупая гипотеза, – тут же парировала Капо. – Люди такого не могут. Даже мы не можем. А если бы могли – пршли бы грабить магазины, ни в чем себе не отказывая. Работать нам больше не понадобилось бы никогда.

– Хватит гнать пургу, а?! – взмолился Омега. – Прости. Капонька, Капушко, ты пойми: мне страшно. Мне никогда не было так страшно. Они не такие, как мы, понимаешь?! Мне снятся страшные сны. Которых я не понимаю! Вообще не понимаю! А когда один из них посмотрел на меня…

– Ты видел этих гельминтов? А они тебя?

– Да, я видел этих гельминтов, и гельминт видел меня. Он не то что убить, он сожрать меня живьем готов. Ты можешь мне поверить? – Омега, немного выговорившись, стал спокойнее и снова сел. – В общем, я в них верю. В этих призраков, как Винсент говорил. А что они теперь творят, просто не понимаю. Свет гаснет время от времени. Я в штрафном изоляторе.

– Один? Попробуй выйти в момент, когда гаснет свет, – предложила Капо. – Вдруг это сбой энергии по этажу или по блоку? Замок, возможно, тоже отключается. Постарайся не оставаться один, ты паникуешь. Кстати, информация о кавардаке в «Рубике» уже просачивается в Интернет. У вас там в Сети творится невесть что. Вся деятельность «Росы» парализована, акции падают, будто с крыши.

– Да что мне эти долбаные акции?! – вроде бы успел крикнуть ей Омега, прежде чем браслет замолчал.

Он ждал, звал Капо, но наконец понял, что разговор оборвался. Может быть, Сеть выведена из строя или кто-то заблокировал все попытки связаться с «Большой Землей» даже для таких, как Винсент. Свет погас. Омега подошел к двери и осторожно толкнул. Она отворилась. Чертова Капо опять оказалась права.

Теперь Омега слышал тихие голоса дежурных эсбэшников, видел свет их фонариков. Хотелось подойти к ним, поболтать о пустяках вроде «что случилось?». Но, скорее всего, Омегу просто закрыли бы обратно. Они тихо опустился на четвереньки и, пользуясь зрительной памятью, двинулся к выходу из изолятора. Выбраться удалось неожиданно легко – дверь стояла нараспашку, подпертая стулом. В коридоре метались с фонариками эсбэшники, крича друг на друга и на запуганных сотрудников.

«А чем черт не шутит – вот так возьму, да и выйду из «Рубика». И пропади он пропадом вместе со всей «Росой» и прочими странообразующими. Да даже вместе с «Компашкой» и Капо. Лучше дворником работать, чем пережить еще раз такой страх!»

На слове «страх» Омега понял, что страх возвращается. Но другой. Теперь от страха хочется бежать, потому что страх где-то уже совсем рядом.

– Стоять! – этот эсбэшник кричал громче всех остальных. – Стоять, что непонятного!

Удар. Характерный звук удара кулаком в лицо. Очень сильного удара.

– Але, уважаемый!

И еще один звук. Что тут произошло, Омега не разобрал, но, скорее всего, второй эсбэшник погиб. Иначе почему свет от фонариков заметался по коридору втрое быстрее, почему закричали сразу несколько голосов, почему куда-то побежали охранники из изолятора? И не добежали, разлетелись в стороны, как кегли. Омега уже отвернулся, уже бежал на полусогнутых, но и не глядя знал, кто это. Существо, зарегистрированное в Сети корпорации как Игорь Мохоедов. Не человек пришел за Омегой в изолятор.

Омега мчался по коридору со всех ног. Только бы добраться до отдела. Только бы в столе осталась «разгрузка».

16.

Она лежала там же. Свет, будто издеваясь, снова загорелся, когда Омега трясущимися руками уже собрал пистолет. Он выскочил в проход и увидел прямо перед собой перекошенное лицо Носова.

– Петерс, вы откуда?!

– Уйди! – потребовал Омега, отталкивая начальника.

– Да ты совсем рехнулся, сволочь!

Носов вцепился в плечо, рванул на себя. Омега едва увернулся от неловкого удара, ответил и только потом понял, что начальник сектора просто не видит пистолета. Да и вообще мало что видит. «Роса» впала в кому, и лишь Служба безопасности еще функционировала на нижних этажах. Как себя чувствовали наверху, Омеге было глубоко наплевать.

Отделавшись от Носова, он вышел в коридор. Далеко впереди все так же раздавались крики, хотя паники вроде бы поубавилось. Зато прибавилось людей, покидающих рабочие места. Как Омега понял из разговоров, все спешили разойтись по жилым секторам, к своим близким.

«Ну вот. А ведь каждого и каждую гоняли в лагере на случай тревоги. И вот такие варианты отрабатывались. Все впустую, – раздраженно думал он, шагая к лестнице. – Если свет горит, то и Сеть, скорее всего, восстановили. Теперь из здания так просто не уйти…»

Он ошибался. Коридор позади вдруг буквально взорвался воплями. Люди кричали от боли. Омега развернулся, вскидывая пистолет, и вовремя: гельминт бежал прямо на него, через толпу людей, рассыпая во все стороны какие-то обезьяньи удары. Хлесткие и неимоверно сильные – встречные один за другим отлетали в стороны, бились о стены коридора. Омега выстрелил пять раз подряд.

Он не попал в гельминта сразу, а потом тот начал с такой скоростью метаться по коридору, что Омега и не надеялся его достать. Просто стрелял, потому что не мог остановиться. Наконец мишень просто скрылась из виду, затерявшись среди обезумевших от страха людей. Они бежали, казалось, сразу во все стороны. Омега тоже хотел побежать, но свет опять погас.

Вокруг стоял вой перепуганного человечьего стада. И где-то неподалеку кто-то один рычал. Омега кинулся к лестнице, но тут же упал от толчка, хотел встать и получил новый случайный удар. Гельминт продирался через толпу, его рычание слышалось все ближе. Толком еще не сообразив, что делает, Омега выпустил только мешающее теперь оружие и содрал с руки браслет – последнее, что связывало его с Сетью. Сколько времени ему потребовалось на то, чтобы добраться до лестницы, он не смог бы сказать даже приблизительно. В какой-то момент снова зажегся свет, но если гельминт надеялся так найти жертву, то опоздал – Омега был уже слишком далеко.

На лестнице бежать не получилось бы при всем желании, разве что по головам. Это лишь привлекло бы внимание, и Омега заставил себя спускаться медленно. Страх понемногу отпускал.

«Он потерял меня! – думал и сам боялся этой мысли Омега. – Потерял, сволочь! Значит, без браслета я для него не более видим, чем все остальные. Значит…»

Нет, не все! Омега прикрыл лицо рукой – а вдруг гельминт сумеет найти его с помощью камер слежения? Еще немного подумав, вспомнил о жетоне, сорвал его и бросил под ноги. Спускавшийся рядом мужчина вдруг сделал то же самое. Потом еще один, еще… Омега истерически захихикал. Стадо!

Одно из окон на лестнице оказалось разбито. Там, на фоне ночного неба, пролетел вертолет. Омега решил было, что так эвакуируются верхние этажи, но вертолет вернулся, провел прожектором по фасаду «Рубика». Два ряда подвешенных к машине ракет не сулили компании «Роса» ничего хорошего.

– Война! – крикнула какая-то женщина. – Война!

И люди, до того спускавшиеся молча, с удовольствием начали кто рассуждать, кто просто кричать о войне. Омега с удовольствием зажал бы уши, но нужно было прикрывать от камер лицо.

«А может, и война, – вынужден был признать он. – Или террористы. Все ненавидят корпорации, включая их же сотрудников».

17.

К первому этажу толпа сильно поредела – многие ушли в сторону жилых блоков. Паника улеглась как-то сама собой, свет больше не гас. По просторному холлу шарили лучи прожекторов, гремела многократно усиленная речь: «Никому не покидать здание! Чрезвычайная ситуация! Всем оставаться в здании! По покинувшим здание ведется огонь на поражение!».

В холле сидели люди. Усталый Омега тоже опустился на плиточный пол. Разговаривать тут было просто невозможно, и это его вполне устраивало. Требовалось хоть немного привести в порядок мысли, и на первых порах грохот – не помеха.

«Это не люди «Росы» окружили здание. Что там, перед входом? Танк! И вообще слишком много техники. Сюда бросили какие-то регулярные части… И все же не война. Террористы? Может быть, но почему тогда горит свет? Почему их никто не видел? Может быть, я спятивший от страха идиот, – неохотно признал Омега, – но, скорее всего, в правительстве узнали о гельминтах. Не об обычных паразитах, а вот об этих страшных тварях. И информация оказалась достаточно серьезной, чтобы вот так быстро отреагировать. Кто же мог эту информацию им дать? Вряд ли Капо. Не так уж много она знала. А вот Винсент… Тогда его, скорее всего, давно нет в здании. И о «Росе» ли он пекся, когда вызвал сюда нас? И вообще…»

Если слова порой застревают в горле, то у Омеги застряли мысли в голове. Открылась дверь грузового лифта, и оттуда вышли гельминты. Теперь они не старались походить на людей, и в глаза бросались их слегка опущенные головы, раскачивающаяся походка. Тварей было около трех десятков. Один самец – как еще его назвать? – баюкал окровавленную руку. Многие несли детей. Последним вышел тот самый, рослый, с девочкой лет пяти на руках. Он, один из всех, смотрел по сторонам, и Омега знал, кого гельминт ищет. Он опустил голову, почти прижал ее к коленям.

Гельминты прошли прямо рядом с ним. Люди отодвигались, давая дорогу, но твари не проявляли агрессии. Тот, с поврежденной рукой, открыл дверь с табличкой «запасной выход» и пропустил вперед всех своих. Гельминт с девочкой на руках напоследок оглянулся и скользнул взглядом прямо по Омеге, но не узнал. Вожак чуть подтолкнул его в спину, а потом ушел и сам, аккуратно притворив за собой дверь.

«Но они же не могут уйти? – спросил себя Омега и сам себе ответил: – Могут. Если бойцов снаружи не предупредили, то они следят за зданием с помощью электроники. В танках, в вертолетах, в шлемах – везде встроены компьютеры, а значит, гельминтам они не страшны. Их можно увидеть только глазами. Но ведь мне снилась какая-то стая… Если твари поддержат своих, то все у них получится. И никого не смогут найти. И тогда гельминты вернутся. Не в «Росу», так в другое место. Вернутся более осторожными, а значит – сильными. Все, что их не убивает, делает их сильнее».

Стоило, может быть, попытаться выбраться, докричаться до командиров оцепления… Но Омега слишком устал и слишком хотел жить.

«Да и что страшного в гельминтах? – подумал он, проваливаясь в дремоту. – Много людей живет с гельминтами. Может быть, они уже во всех наших странообразующих поселились… Ничем не хуже людей. Если их не трогать, конечно. А значит, лучше не трогать».


2009 г.

Банк идей (конкурс)

Сергей Лукьяненко ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ РАЗГОВАРИВАЛ С АНГЕЛАМИ

Уважаемые читатели! Многие из вас наверняка помнят некогда существовавший в нашем журнале популярный конкурс «Банк идей». Сегодняшний номер – хороший повод сыграть с одним из членов Творческого совета «Если». Однако на этот раз участники конкурса должны не просто угадать концовку рассказа, но предложить свою. Писатель же обязуется внимательно изучить все оригинальные НФ-идеи и завершить рассказ в соответствии с той, которая покажется ему наиболее интересной. Свои идеи отправляйте на электронный адрес конкурса: bankidei@mail.ru до 15 декабря 2009 года. Победителю будет вручена новая книга Сергея Лукьяненко с автографом автора.


– Он иудей? – с живейшим любопытством спросил профессор.

– Чего? – я запнулся на полуслове.

– Ну… – профессор слегка смутился, как это часто случается с русскими интеллигентами, вынужденными говорить на еврейскую тему. – Я имею в виду не столько национальную принадлежность, как вероисповедание… Впрочем, национальность тоже многое значит. – Он быстро уточнил: – В культурологическом плане, поймите меня правильно!

Я задумался. Диму Кабайлова я знал давно и вроде как хорошо.

– Да нет, – сказал я довольно уверенно. – В плане национальности он русский. То есть всего намешано, и концов уже не найти. А в плане вероисповедания он… никак!

– Это как? – Петр Семенович удивленно посмотрел на меня.

– Это так, что он однажды летом попытался зайти в церковь в шортах, а на него какая-то бабка накричала. Димка в ответ заорал, что Христос тоже ходил без штанов, и на православную церковь обиделся. Ислам ему не нравится многими ограничениями. Католический храм далеко, ездить лениво. Буддизм какой-то уж больно недеятельный. Протестантство – фарисейское. В общем, он воинствующий агностик. Или бездеятельный атеист.

– Хм, – профессор почесал переносицу. – Интересно. А как он в плане образования? Начитанности?

– Тут все в порядке, – заверил я. – Высшее техническое, по специальности не работал, поскольку ушел в книжный бизнес. Без чтения и дня не проживет. Даже в туалет без книжки не ходит. Так что он знает, кто такой Яхве, не сомневайтесь…

– Давайте еще раз по порядку, – вздохнул профессор. – Вы с товарищем…

– Были на конференции в Киеве, – сказал я. – После рабочего дня, сами понимаете, расслаблялись в компании. Горилка всякая… медовая с перцем, на березовых бруньках, на ольховых сережках, на тополином пухе… Неумеренно употребили, если честно. Я лег спать часа в три, а товарищ вообще под утро. Номер у нас был двухместный. Ну так вот, я когда проснулся – Дмитрий еще спал. Ну, не совсем спал, а в просоночном состоянии был, когда сознание вроде уже возвращается. И вот я слышу – он говорит что-то. Бормочет, и складно так. Только это не русский язык, не английский… вообще не понять какой. Протяжный такой, горловой… Я слушал-слушал, потом не выдержал и окликнул его громко: «Дима, это что за язык?». Он замолчал, а потом отвечает: «Это язык, на котором Яхве разговаривал с ангелами». Потом всхрапнул – и снова давай бормотать. Я еще подумал, что у некоторых с похмелья прорезается офигительное чувство юмора. Пошел мыться, бриться… уже днем спросил: а почему именно Яхве? Меня это тоже больше всего удивило. Димка глаза таращит. Оказалось – ничего не помнит. И вообще не поверил, решил, что я все выдумал. Вечером у нас был банкет по случаю завершения конференции…

– И вы снова неумеренно употребили, – глаза Петра Семеновича блеснули, и я подумал, что старичок-профессор не такой уж и сухарь, как мне вначале показалось.

– Употребили, – признал я. – Я снова раньше спать ушел, а товарищ куролесил. И поутру я просыпаюсь – все то же самое. Говорит на не известном мне языке. Ну, решил, я тебе сейчас покажу, кто выдумывает… Схватил мобильник, включил диктофон, подошел к кровати. Ну и записал все, что он набормотал. Семь минут набралось.

– Семь минут? Это неплохо, – профессор оживился. – Вы меня и впрямь заинтересовали, Андрей. Давайте свой телефон!

– Я скопировал на флэшку, – сказал я. – MP3 сумеете проиграть?

Петр Семенович лишь улыбнулся, забирая у меня брелок. Воткнул флэшку в порт, повозил мышкой по столу, запуская звуковой файл. Я сидел через стол и экрана не видел, но на флэшке была одна-единственная запись: YHWH.mp3.

– Хм, – профессор посмотрел на меня. – Приятно встретить образованного человека.

– Я посмотрел правописание в энциклопедии, – скромно ответил я.

– Все равно, вы меня приятно удивляете.

– А вы меня, – я кивнул на мощный ноутбук.

– Куда нынче без техники? – вздохнул профессор. – Ну-ка… давайте послушаем утренний спич вашего друга…

Он щелкнул клавишей на мышке – и из колонок ноутбука послышался голос Димки.

Я несколько раз уже пытался записать его речь на бумаге. Прокручивал запись фрагментами по несколько секунд, вслушивался, запоминал, записывал… И понимал, что это бесполезно. Ну никак не соотносился грубый, косноязычный «ганхион» с тем словом, которое на самом деле произносил Кабайлов. Чуть другие звуки: «г» смягченное, как в украинском, «а» выстреливает как у первоклассника, выучившего азбуку, «н» с прищелкиванием, чуть похоже на «м», но никак не «м» – может быть, это «к»? Нет, все-таки «н»… В общем – на бумагу не переносится.

И так – каждое слово.

Профессор слушал с доброжелательной улыбкой, кивая головой и легонько постукивая кончиками пальцев по столу. Мне даже захотелось приподняться и посмотреть – не вытерся ли в этих местах лак.

Но было неловко.

Профессор вдруг посерьезнел и по-птичьи склонил голову. Поморщился. Отмотал запись назад. Прослушал фрагмент повторно.

И дальше слушал с нарастающим интересом.

Я ждал, потупив взгляд.

Профессор опять остановил запись и повторно прослушал какой-то фрагмент. Хмыкнул. Встал, побродил у книжных шкафов, выудил какой-то потрепанный толстый том, полистал. Некоторое время читал, задумчиво перелистывая страницы. Разочарованно покачал головой, поставил книгу на место – и вернулся дослушивать запись.

Мне было очень интересно, что он там читал, но опять же – слишком живо интересоваться было неловко.

Когда запись кончилась, профессор сделал именно то, чего я от него ожидал – запустил ее задом наперед. Получившуюся белиберду он вытерпел секунд двадцать, после чего выключил запись и некоторое время сидел, с любопытством разглядывая меня.

А потом сказал:

– Вот только не притворяйтесь простачком, молодой человек. Почему вы пришли именно ко мне?

– Вы лингвист, работающий при институте перевода Библии, – пояснил я как можно более наивно. – Раз уж речь идет о Яхве, то сам Бог велел идти в институт перевода Библии…

– Угу-угу. Велел. На том самом языке, на котором разговаривал с ангелами… – профессор усмехнулся. – Еще почему?

– Ну, потому что вы занимались случаями глоссолалии, «говорения языками», которые расследовал патриархат. – Я поднял на него глаза. – Я не притворяюсь, Петр Семенович. Мы с Димой две недели сами разбирались. Просто я знаю, как это неприятно, когда профаны чего-то профессионалу объясняют. Вот и не хотел… высказываться раньше времени.

– Кем вы работаете, Андрюша?

– Я астрофизик.

– Ну надо же! – восхитился профессор. – Я полагал, у нас в стране все астрофизики давно убежали в коммерцию. Или умерли от голода.

– Устаревшие сведения. На иностранных грантах кое-как перебивались, потом стали лохам звезды впаривать… простите, я хотел сказать: предлагать обеспеченным клиентам наименование в их честь звезд различной величины, с внесением названия в международный звездный каталог.

Профессор тихонько засмеялся:

– Ну да, слыхал… Итак, Андрюша, и в чем вы с другом разобрались?

– Мы не разобрались. Мы решили, что это и впрямь язык. На глоссолалию не похоже. Сравнивали с арамейским, с ивритом… ничего не поняли. Потому и пришли к вам.

– Это не арамейский, – профессор поморщился. – Да и с чего вы взяли, что он был бы «языком Яхве»? И не иврит это. И не санскрит, если уж на то пошло. Но вы правы в главном – это язык.

– Точно? – обрадовался я.

– Или крайне удачная имитация, – Петр Семенович нахмурился. – Признаться, если бы вас не рекомендовал мой собственный сын, я бы счел происходящее розыгрышем…

Я вздохнул.

– Что такое говорение на языках, оно же – глоссолалия? – профессор заговорил лекторским тоном, непроизвольно повысив голос, будто Левитан из анекдота, зашедший в магазин купить «…две бутылочки СОВЕТСКОГО ШАМПАНСКОГО». – Согласно Библии – это дар Святого Духа, который снизошел на апостолов и позволил им говорить на всех языках мира… а возможно, что на каком-то одном, общем языке, который тем не менее понимали все народы. В сектах харизматиков, в первую очередь – пятидесятников, глоссолалией называют молитву или песнопение, которые совершаются на неизвестном языке. Харизматики считают этот язык ангельским, идущим от Бога. Некоторые считают, что это тот самый язык, на котором говорили люди до вавилонского смешения языков. Некоторые, – профессор улыбнулся, – что это тот язык, на котором Бог разговаривает с ангелами. Ну а если вы атеист, то можете смело предположить, что глоссолалия – всего лишь расстройство речи, вызванное состоянием молитвенного экстаза, иногда бессознательное, а иногда и практикуемое осознанно. Это вам известно, я полагаю.

– В общих чертах… не так систематизировано, – я закивал, всем своим видом демонстрируя живейший интерес.

– Идем дальше, на что похожа глоссолалия, – профессор вдруг нахмурился и протараторил: – Амина, супитер, амана, регедигида, треги, регедигида, регедигида, супитер, супитер, арамо, сопо, ропота, карифа!

– Ух ты! – сказал я. Фрагмент был из самых классических, но мне хотелось порадовать профессора.

– Так бормочут русские харизматики, – профессор кивнул. – А вот так – американские: гиппо, геросто, непарос, борастин, форман, о фастос, соургор, боринос, эпонгос, ментаи, о дерипан, аристо, экрампос…

– Отличается, – заметил я.

– Разумеется! Глоссолалия – это нечто наподобие детского лепета, когда ребенок пробует на язык всевозможные звуки, фонемы языка. Точнее – языков. Родившийся младенец имеет в сознании определенную матрицу, схему того, как научиться разговаривать. Причем в схеме этой существуют все языки мира, даже самые экзотические. Перенеси русского младенца к бушменам, и он заговорит на каком-нибудь из койсанских языков. Перенеси в Кению – залопочет на суахили. И наоборот, разумеется. И в тот же срок, что и другие дети. Рождаясь, мы храним в себе зерна всех языков мира – и лишь от того, где мы живем, зависит, какое зерно даст росток, а какое сгниет!

Профессор энергично рубанул воздух ладонью, будто радуясь уничтожению лишних зерен. Я торопливо спросил:

– Так значит, глоссолалия – детский лепет?

– Ну, очень упрощенно, – поморщился профессор. – Скорее, это отдельные фонемы родной речи, которые не имеют нормальной языковой структуры, не подчиняются общим лингвистическим законам.

Глоссолалия немца, русского, американца будет слегка схожа, но схожа именно общей бессмысленностью, хаотичностью. Однако по фонемам можно будет достаточно убедительно вычислить национальность говорившего! Кстати, забавно, но глоссолалия русских частенько похожа на немецкую речь. Почему? «Говорящий на языках» человек явно или неявно пытается сделать свой лепет не похожим на родной говор. А немецкий язык по своей структуре полярен русскому. Не зря же именно жителей Германии в России назвали «немцами», немыми. Не англичан, голландцев или французов, которых тоже было немало! Именно немцев…

Он замолчал и поморщился, явно потеряв нить разговора.

– Глоссолалия – это неструктурированная речь, состоящая из фонем родного языка, но которую говорящий пытается сделать как можно более чужой, иностранной, – сказал я. – Так?

– Так. А что мы имеем в случае вашего друга? Я был убежден, если честно, что услышу типичную глоссолалию, пусть даже и нерелигиозного генеза. Но… – он замолчал.

– Но?.. – с надеждой спросил я.

– Я не улавливаю никаких фонем русского языка, – сказал Петр Семенович. – Ни малейших. Русский для вашего друга родной?

– Конечно.

– А какие еще он языки знает?

– Английский на туристическом уровне. Ну, читать-то он на нем может с трудом, а вот за рубежом объясниться сумеет… в магазине там или в баре…

Профессор хмыкнул. Повторил:

– Русских фонем нет. Английских тоже. Ни на один известный мне язык не похоже, но… Но это язык. Или очень хорошая его имитация.

– Некоторые слова повторяются, правда? – спросил я.

– Дело даже не в этом. Повторяются некоторые лексические структуры. А это подделать сложнее… по сути – надо придумать новый язык.

Я кивнул.

– Приходите ко мне… – профессор задумался, – завтра вечером. Хорошо? И непременно с этим вашим другом!

– Обязательно, – ответил я и поднялся с кресла.

Уже в дверях профессор спросил меня:

– Скажите, Андрюша… А часто с тех пор ваш товарищ говорит на этом языке?

Все-таки он застал меня врасплох, и под его насмешливым взглядом я не решился солгать:

– Да хоть каждый день. Попросишь – он и говорит. Чего говорит – не понимает, но говорит.

– Записывали? – спросил профессор с понимающей улыбкой.

Я вздохнул и достал из кармана вторую флэшку.

– Берите.

– Завтра верну, – с улыбкой сказал профессор, забирая у меня карту.


Кабайлов ждал меня у метро. Высокий, черноволосый, немного похожий на кавказца, что служило причиной частых конфликтов с ментами, Димка топтался у совершенно ненужного ему табачного ларька. В ушах – наушники от плеера, на лице – привычная для москвичей уличная торопливость, призванная отпугивать попрошаек и заблудившихся приезжих, в руках – «Советский спорт». Димка мрачно изучал футбольную страницу – видимо, «Динамо» опять не порадовало.

Завидев меня, Дима свернул трубкой несчастную газету и отправил в урну. Торопливо вынул из ушей наушники, вопросительно кивнул.

– Заинтересовался, – сказал я.

– Оплиуап, – радостно сказал Дима.

– Соберись, – попросил я. – Не знаю, что такое твой оплуюап.

– Оплиуап, – горько повторил Дима.

– Оплиуап, – старательно повторил я и покачал головой. Нет, не получалось у меня скопировать Димин выговор. Вроде и все звуки на местах, а не то… – Кабайлов, кончай нести чушь!

– Хорошо, я говорю, – уныло сказал Дима. – О! По-русски?

– Да, – о том, что у него остался легкий акцент, я говорить не стал.

– Переключился, – Кабайлов махнул рукой. – Черт, все чаще и чаще стало… Вчера родичи с племянником в гости приехали. Я с пацаном разговариваю, вдруг вижу – он хохочет. Оказалось, я уже минут пять на ангельском болтаю. А пацан решил, что это игра такая, не останавливал… мелкий еще, что возьмешь…

– Ну так это лучше, чем в «Перекрестке», – напомнил я.

– А что, забавно вышло, – Дима даже улыбнулся. – Ну приняла кассирша за иностранца, ну и что?

На мой взгляд, кассирша в супермаркете приняла Диму не за иностранца, а за душевнобольного. Но я тактично промолчал. Кивнул на вывеску пивного бара, устроившегося в стратегически безупречной точке – между метро и крупной автобусной остановкой.

– Может, по кружечке?

– Лямс! – согласился Дима.

Я не стал его поправлять – и так было понятно, что предложение он принял. Эх, если бы можно было таким образом составить словарь! К сожалению, тот же энергичный «лямс» в другой ситуации мог означать не согласие, а раздумье или отрицание…

После первой кружки пива Диму отпустило. Он стал говорить по-русски совсем чисто, много шутил и даже переключился на другие темы – футбол, женщин и фантастику. Футбол в стране был плох, женщины Диму глубоко обидели – он недавно развелся, и даже фантастика его не особо радовала. Вместо того чтобы писать мудрую научную фантастику про путешествия к звездам и другим планетам, про тайны мироздания, про покорение мирового океана и единую теорию поля, фантасты как сговорились – принялись ваять всякую мистическую фигню про вампиров и прочую нечисть… Кстати, о единой теории поля… Дима принялся рассказывать анекдот про Эйнштейна в раю. Я слушал, пытаясь раскусить нераскрывшуюся фисташку и размышляя, какая блажь заставляет меня пробовать зубы на прочность. Ну полная чашка этих фисташек, откуда в человеке берется такая смесь жадности и глупости?

– Тут Эйнштейн и говорит: «Господи! У тебя в единой формуле мироздания – ошибка!». А Бог оглянулся и тихонько отвечает: «Да, я знаю…».

Димка сам же и захохотал, да и я улыбнулся. Но, похоже, анекдот опять напомнил Димке о его проблеме, он помрачнел и начал тянуть вторую кружку.

Прикончив по литру, мы покинули пивную и двинулись в разные стороны: Дима пошел домой пешком, ему было недалеко, а я сел на автобус. Завтра предстоял обычный рабочий день… для меня – обычный, а для Кабайлова – полный мучительной борьбы со своевольным языком.


К Петру Семеновичу мы пришли поздним вечером – летом в пятницу Москву захлестнули традиционные дачные пробки. Стоило, конечно, ехать на метро, но Дима этого ужасно не любил. Добровольно лезть под землю, по его словам, было противоестественно и глупо.

– Не зря фантасты всегда мечтали о воздушном транспорте, – сказал он, пока мы поднимались в лифте. – Вот доживем до флаеров и всяких там аэротакси – легче станет!

– Оптимист, – вздохнул я.

– Доживем, доживем, – Дима был в приподнятом настроении. – Прогресс человеческий движется по экспоненте! Вспомни, сто лет назад автомобиль был редкостью, самолет – чудом, а сейчас?

– Ну, чудом, допустим, самолет уже не был…

– Был, был, – Дима не отступал. – А компьютеры? О них и помыслить никто не мог! А пенициллин? А телевидение? Космические полеты? Человек способен на многое, Андрей!

Спорить я не стал. В принципе я был совершенно согласен, что человек способен на многое, но именно это и ввергало меня в сомнения – появятся ли на Земле летающие машины и прочие добрые чудеса?

Профессор сам открыл нам дверь и с живейшим любопытством уставился на Диму.

– Проходите, проходите, дорогой мой феномен, – с доброжелательной улыбкой сказал он. – Чай, кофе?

Холостяком профессор не был, более того – женат был уже третий раз и от каждого брака имел детей. Однако сейчас его очередная супруга, она же – его бывшая студентка, отдыхала где-то на море, и квартира профессора стремительно обретала внешность холостяцкой берлоги.

– Феномен не хочет пить, – мрачно сказал Дима. – Но спасибо за гостеприимство.

– Кра туапа? – спросил профессор и склонил голову на плечо, наблюдая за Димой.

– Чего? – спросил Кабайлов.

– Понятно, – профессор кивнул. – Ну проходите, проходите…

– Вы узнали, что это за язык? – занервничал мой друг. – Вы научились на нем разговаривать?

Профессор смутился.

– Пройдемте… давайте сядем за стол.

Мы прошли на кухню и сели. Петр Семенович налил себе и мне чаю, стал размешивать ложечкой сахар.

– Профессор?

– Сейчас… я формулирую… – он вздохнул. – Ужасно трудно вести беседу, когда не куришь, когда у тебя нет очков, когда перед тобой не лежит раскрытый блокнот…

– Нечем занять паузу? – улыбнулся Дима.

– Именно, – признался профессор. – Когда-то я курил, у меня были очки, а про мой блокнот студенты слагали легенды… Но потом с курением я завязал, очки сменил на линзы, а блокнот… давно уже ничего туда не записывал. Понимаете, Димочка, я не могу дать вам ясного ответа. Что это за язык? Не знаю. Есть легкое сходство с санскритом. Есть легкое сходство с арамейским. Но я и с русским языком сходство могу найти! И с английским! Уверен, если поищу – то и с латынью, и с греческим! Что это значит?

– Что? – зачарованно спросил Дима.

– Либо очень толковая имитация. Именно что вводящая в заблуждение любого лингвиста из любой страны. Либо… – профессор снова взялся за ложечку. – Либо некий условный… праязык. Содержащий в себе зерна всех мировых языков… в том числе и сформировавшихся сравнительно недавно…

– Вавилонский, – торжественно сказал Дима. – Времен до смешения языков!

– Тогда уж «до расслоения языков», – поморщился профессор. – Господи, да что я несу! Если бы меня услышал любой, подчеркиваю – любой мой коллега, он бы сказал, что я сошел с ума! Профессор Гольянов ударился в псевдонауку! Профессор Гольянов уверен в существовании общего праязыка человечества!

– Но в этом нет чего-то совсем уж нереального, – вставил я. – Человечество ведь зародилось в одной точке Земли? Где-то в Африке, да?

– Эдем был расположен в Месопотамии, – Кабайлов пожал плечами. – Широко известный факт. Кстати, даже генетики его подтвердили…

– Ну так у этого первоначального человечества был же один язык? – продолжал я гнуть свою линию. – Вот какое-то племя обезьян… мутировало, допустим, от падения уранового метеорита…

Кабайлов обидно захихикал и сказал:

– Давай все же придерживаться фактов. Бог сотворил Адама… ну, понятное дело, используя материал животного происхождения, в том числе и обезьяний. А потом из его же генетического материала создал Еву.

– И они наплодили всех остальных! – огрызнулся я.

– Конечно! Он же долго очень жил, в Библии сказано – девятьсот тридцать лет. Читай Книгу Бытия. За этот срок о-го-го сколько можно наплодить!

– Меня радует ваше веселье, – мрачно сказал профессор.

– Профессор, ну я же серьезно! – воскликнул я. – Если человечество пошло из одного источника, то был какой-то первый язык. И когда человечество разделилось, то оно этот первый язык просто меняло, но исходя из «оригинала». И потому в этом праязыке есть… да, именно зерна! Зерна будущих языков!

– Я понимаю, – кивнул профессор. – Но вы бы знали, как смотрит нормальный ученый на человека, который изложит эту версию на полном серьезе.

– И?.. – требовательно спросил Дима.

– И все-таки эта бульварная, фантастическая, популистская версия – единственная, которая хоть что-то объясняет, – признал профессор. – Ну или… вы чрезвычайно талантливые шутники.

– У меня вообще нет чувства юмора! – гордо сказал Дима. – Профессор, так вы смогли этот язык изучить?

– А что вы хотите? – внезапно спросил профессор. – Избавиться от навязчивого говорения на непонятном языке? Тогда вам к психотерапевту. Я уверен, что гипноз, лекарства, на худой конец – электрошок вам помогут!

– Или лоботомия, – ехидно вставил я.

– Нет, – гордо игнорируя меня, сказал Дима. – Я другого хочу. Понять, что именно говорю во сне. Ну… если можно научиться на этом языке говорить, то и разговаривать!

– Зачем? – всплеснул руками профессор.

– Как зачем? У меня в подсознании древнейший язык! Язык, на котором Господь разговаривал с ангелами! И не выучить его?

– Тогда я объясню вам проблему, – сказал профессор. – Вы вроде как можете и в обычном состоянии говорить, только смысла не понимаете?

Дима кивнул.

– Я прослушал то, что вы говорите, бодрствуя. Так вот, друг мой. То, что вы произносите «по заказу», – это самая обычная, банальная, скучная глоссолалия. Никакого отношения к вашему просоночному бормотанию она не имеет!

– Совсем? – жалобно спросил Дима.

– Абсолютно. Вы увлеклись, вам хочется научиться этому праязыку. И вы начинаете его изображать… как умеете. Но это… это ерунда.

– Ну а то, то, что я вначале говорил? – спросил Дима.

– Слишком мало материала. Будь у меня час-другой вашего монолога… а желательно еще, чтобы вам задавали вопросы, а вы на них отвечали…

Профессор развел руками. Дима сидел, глядя в стол, и медленно багровел. Издеваться над ним я не хотел – видно было, что ему и так несладко. Но удержаться было невозможно.

– Гляп, – сказал я. – Хлюп-барам-пам!

Дима встал и молча направился в прихожую.

– Молодой человек, попробуйте спать со включенным диктофоном! – сказал ему вслед профессор. Но Кабайлов уже выскочил за дверь. Я кинулся следом – и успел протиснуться в сдвигающиеся двери лифта. Сказал:

– Ну извини…

Дима поиграл желваками и сказал, неожиданно спокойно и убежденно:

– Извинениями не отделаешься. Сейчас заглянем в магазин… купишь бутылку коньяка.

– Хорошо, – сказал я, вспоминая, сколько у меня с собой денег.

– А я возьму пару бутылок водки… – рассуждал вслух Кабайлов. – Украинской. Закуска вроде есть… Минералочки надо.

– Ты чего? – не понял я.

– Сейчас едем ко мне, – сказал Дима. – Придется напиться. Причем выпить столько же и того же, что и в прошлый раз… Мне – придется. А ты так… компанию составишь. Потом будешь сидеть и ждать, пока я заговорю.

– А если не заговоришь?

– Завтра продолжим. Выходные впереди, два дня и три ночи.

– И утром после трехдневного запоя я пойду на работу? – уточнил я.

– Посмотрим. Надо будет – не пойдешь!

В безумии моего друга было все-таки что-то притягательное…

– Никогда не пил в научных целях, – признался я. – Только учти, на три дня такого веселья я не согласен!


Возможно, той ночью мой друг снова разговаривал с ангелами. Увы. То ли я устал после рабочей недели, то ли мы переоценили ту памятную гулянку…

В общем, где-то далеко за полночь, когда Кабайлов повалился на кровать и велел «Бди!», я прилег на диванчик. Дверь в спальню была открыта… вот как донесется голос, так сразу и встану… Я был абсолютно в этом уверен, пока не закрыл глаза.

– Еще друг называется… – пробормотал Дима, нависая надо мной грозно, как нечистая совесть. – Зря пили!

Желания повторять эксперимент на следующий вечер у нас не возникло. Все-таки нам было не по двадцать лет, и свое здоровье мы оценивали трезво даже с похмелья. Я выпил с Димкой кофе и пошел домой.

И лишь через пару месяцев, когда судьба свела нас на какой-то конференции, Дима мимоходом сказал:

– А я, кстати, шесть с половиной часов записал…

– Чего? – даже и не сразу понял я.

– Как чего? Языка, на котором Яхве разговаривал с ангелами.

– И кто тот страдалец, который тебя записывал? – спросил я. – Или тебе хватило совести девушку заставить дежурить при пьяном теле?

– Андрюша, – насмешливо сказал Дима, – ты крепко отстал от жизни. Все диктофоны давным-давно имеют функцию автовключения на звук. А стоят, между прочим, сущие копейки.

– А, диктофон купил… – сообразил я. – Последовал, значит, совету профессора…

– Плеер на самом-то деле. Но он еще и диктофон. И радио ловит. Нет, прогресс, что ни говори…

И Дима оседлал своего любимого конька. Мы поговорили о прогрессе, о светлом будущем, когда любая кофемолка сможет поддержать с тобой утреннюю беседу, потом я спохватился:

– Ну так что запись-то?

– Отдал нашему великому лингвисту. Он колупается помаленьку. Говорит, что увлекательнейшее занятие, что, когда он это опубликует, – весь мир ахнет.

– Пусть нобелевкой не забудет поделиться… – сказал я.

– Нет, серьезно. Знаешь, что он говорит? Что если разобраться в структуре, то это будет самый простой и понятный в мире язык. Его сможет выучить человек любой национальности за несколько дней. Представляешь? Эсперанто отдыхает! Хотя, конечно, английский так просто не сдастся…

– Все равно люди будут учить китайский, – сказал я.

И жизнь снова развела нас на несколько месяцев.

Если бы я тогда знал, к чему все это может привести! Нет, если бы только догадывался…

Хотя что бы я сделал? Пришел к профессору с дубиной и треснул по башке, чтобы у него оттуда и русский язык вылетел? Увы, не в моей ангельской натуре. Познакомил старикана с молодой девицей, увлекающейся лингвистикой? Это, конечно, тоже хорошо от работы отвлекает, но таким ловким интриганом я никогда не был. За что и страдаю, кстати…

Профессор позвонил мне ровно через год после первого визита.

– Здравствуйте, Андрей…

В общем-то у меня плохая память на голоса, но профессора я узнал сразу.

– Здравствуйте, Петр Семенович…

– Я думаю, вам с вашим другом стоит зайти ко мне, – сказал профессор.

– Когда?

– Сегодня. Лучше не откладывать, знаете ли…

У меня часто забухало сердце.

– Вы что… серьезно… разобрались? Выучили этот язык?

– Да.

Нет, он сказал иначе. Не «да», а что-то совсем другое. Только это было именно «да».

– Мы сейчас приедем, – пробормотал я. И кинулся звонить Кабайлову…

Воспоминания

Дмитрий Байкалов, Андрей Синицын МИССИЯ

Год назад не стало одного из патриархов отечественной НФ, члена Творческого совета «Если» Владимира Дмитриевича Михайлова. И к этой печальной дате два критика, на протяжении многих лет близко знакомых с писателем, решили поделиться своими воспоминаниями об этом удивительном человеке. Это первые «мемуарные» записки о большом писателе в официальной прессе.


Человек в течение своей жизни очень редко испытывает эмоции в крайней степени их проявления: животный страх, например, или всепоглощающую любовь. Нам довелось. И, поверьте, это чувство не из приятных. Щемящее сердце, ощущение глубокой утраты, потери не просто старшего товарища и учителя, но близкого человека и друга. Нечто подобное родилось где-то внутри и постепенно заполнило нас без остатка, когда в ненастный сентябрьский день прошлого года стало известно, что Владимира Дмитриевича Михайлова больше нет с нами.


Сейчас, когда боль немного притупилась и мы обрели возможность непредвзято и объективно оглянуться назад, неожиданно выяснилось, что Михайлов всегда присутствовал в нашей жизни, вольно или невольно направляя нас по жизненному пути, что в конечном итоге сделало нас теми, кто мы есть, и, не побоимся этих слов, определило нашу судьбу.


Вспоминает А.Синицын

Сколько себя помню, родители выписывали журнал «Вокруг света». В годы моего детства этот журнал был практически единственным окном в мир за пределами «железного занавеса», но, что самое главное, практически в каждом номере печатались фантастические рассказы. Причем с начала 1960-х стали появляться и переводные, в основном, конечно, авторов «стран народной демократии», но иногда, крайне редко, и англо-американских. Это был настоящий праздник. Впрочем, в 1962 году меня это не особенно волновало. Я лежал в своей детской кроватке, гукал, радовался погремушке и, если и размышлял, то этими размышлениями ни с кем не делился, поскольку родился год назад. И вот тогда-то Михайлов впервые проявился в моей жизни.

Дело в том, что, начиная с 1961 года, в почтовый ящик вместе с «Вокруг света» стали бросать еще и приложение к нему – «Искатель», полностью состоящее из фантастики и приключений. Продолжалось это всего несколько лет: позже «Искатель», формально оставаясь приложением, практически превратился в самостоятельное издание, и его можно было достать либо по большому блату, либо купить у спекулянтов. Но в самом начале два журнала – большой, «Вокруг света», и маленький, «Искатель» – извлекались из почтового ящика и попадали прямо… ко мне под кровать. Другого места, чтобы хранить подшивки за многие годы, в малогабаритной смежной «двушке» просто не было.

У студентов существует поверье: если в ночь перед экзаменом положить учебник под подушку, нужные формулы сами перекочуют в голову. А теперь скажите на милость, что произойдет с ребенком, первые несколько лет своей жизни пролежавшим над стопками журналов, заполненных фантастикой. В 1962 году в «Искателе» была опубликована дебютная повесть Владимира Михайлова «Особая необходимость». Далее, в 1963-м – рассказ «Черные журавли Вселенной», в 1964-м – повесть «Спутник «Шаг вперед». Когда в свой седьмой день рождения я обнаружил в свежем «Вокруг света» рассказ «Ручей на Япете» и самостоятельно его осилил, мой круг чтения был определен на много лет вперед: и школьные, и институтские годы были пропитаны фантастикой.

Белой вороной я не был никогда, любителей фантастики вокруг было предостаточно, но «настоящих буйных» встретить как-то не случалось. Даже жена Наташа, с которой я познакомился в студенческие годы, реальной магии предпочитала магический реализм. Обрести единомышленников или, проще говоря, попасть в фэндом мне помог… Михайлов. В 1983 году я собрался с духом купить у спекулянтов за сумасшедшие по тем временам деньги (25 рублей) роман Владимира Дмитриевича «Сторож брату моему». Надо сказать, что в те годы цена книги на черном рынке отражала ее качество лучше любого нынешнего рейтинга. Так, «Неназначенные встречи» Стругацких с «Пикником на обочине» в содержании стоили тех же, что и «Сторож…», денег. Новую книгу в серии «Зарубежная фантастика» предлагали за червонец, а «молодогвардейский» опус из «Библиотеки советской фантастики» за трешку, а то и дешевле…

При обмене книги на купюру продавец неожиданно придержал томик ладонью и сообщил, что через несколько дней в МКЛФ (Московском клубе любителей фантастики), что рядом с Третьяковкой, состоится встреча с автором. Мол, раз тратите такие деньги, значит, вам это интересно и важно. Мне было интересно и важно, и с замирающим от предвкушения сердцем я ровно в 18.00 появился в Малом Кадашевском переулке в помещении Общества любителей книги.

Небольшого роста плотный мужчина с умными живыми глазами на мужественном интеллигентном лице негромким голосом рассказывал о таких вещах, о которых в те годы не то что не говорили, старались не думать. Михайлов вспомнил о своих репрессированных родителях, упомянул о рожденной в лагере сестре и заявил, что на написание «Сторожа…» его сподвиг ввод советских войск в Чехословакию. Впоследствии мне неоднократно довелось услышать эти истории, но тогда они просто поразили: в помещении наверняка находились «искусствоведы в штатском». Подойти к писателю я в тот раз так и не решился, но клуб стал посещать регулярно. Через год я там познакомился с ребятами из эмвэтэушного КЛФ «Три парсека», в работе которого стал активно участвовать. А еще через год, в 1985-м, в нашем клубе появился Дима Байкалов, студент третьего курса МВТУ.


Вспоминает Д.Байкалов

Фантастики я в те годы перечитал неимоверное количество, почти всю, что можно было обнаружить в полудюжине окрестных библиотек. Но с творчеством Михайлова не сталкивался – его книги, изданные в Риге, в библиотеки не поступали, а единственное «центральное» издание – сборник «Ручей на Япете» – во всех библиотеках было давно и прочно «заигранным» (для того поколения, что не понимает термина «заиграть книгу», поясню – в годы советского «книжного голода», когда в книжных магазинах царил соцреализм, а в библиотеках выстраивались очереди к открытию, кража книги не считалась чем-то предосудительным, да и кражей, в общем, не считалась. Отсюда и эвфемизм «заиграть» – то есть взять почитать и не вернуть). И первые дни в клубе принесли мне несколько приятных неожиданностей.

Во-первых, один молодой человек (в будущем – известный фэн Юрий Семецкий) дал почитать машинописную распечатку запрещенных тогда «Гадких лебедей» Стругацких. Это было нечто – я читал, и понимал, почему эта вещь запрещена (это был 1985 год – уже вряд ли за чтение самиздата посадили бы, но из комсомола и из института можно было вылететь в момент). Всего через два года Владимир Дмитриевич, возглавляющий рижский журнал «Даугава», рискнет напечатать этот роман, лишь сменив, дабы не дразнить гусей, название на «Время дождя». Это будет стоить ему места главного редактора (хотя популярность журнала была потрясающей – вся редакция сидела и паковала бандероли для отправки подписчикам, ибо почта не справлялась). Нет, даже не факт публикации запретной повести, а факт, что в латышском издании публиковались русские авторы. Местным национал-демократам это было костью в горле.

Во-вторых, некий бородатый мужчина (Синицын), выслушав восторги по поводу «Гадких лебедей», сказал: «А почитай-ка ты Михайлова «Сторож брату моему». Вещь не менее острая и философская. Только напечатана». На чтение этой книжки в клубе была очередь – всего через пару месяцев я открыл изрядно потрепанный томик. Сказать, что это был шок – не сказать ничего. Я не понимал, как вообще у нас можно было такое напечатать? Остро, неожиданно, герои – живее некуда, даже фашистский летчик не стал отрицательным персонажем… Я понял, что нашел еще одного своего автора. Я понял, что фантастика – это моя жизнь. А вскоре в клубе состоялось бурное обсуждение «Сторожа…». В необычной форме… суда. С судьей, прокурором, адвокатом, свидетелями сторон – дабы вынести вердикт о виновности главных героев книги. Вердикт вынести не получилось – ну, не умел Михайлов писать черно-белыми дихотомиями.

Через год я поехал в спортлагерь в маленький латышский городок Цесис и почти оккупировал местную букинистическую лавку: там регулярно появлялись книги латышских издательств, и мне досталось-таки продолжение «Сторожа…» – «Тогда придите и рассудим», найти которое я давно мечтал; до этого роман мне давали почитать на одну ночь. Много позже эту книжку я отдам самому Михайлову – его экземпляр был потерян, а некое издательство готовило переиздание…


Вспоминает А.Синицын

Мы с Дмитрием Байкаловым и Владимиром Васильевым побывали каждый приблизительно на ста пятидесяти конвентах. Честно говоря, с какого-то момента мы перестали вести подсчет, хотя, надо признать, сначала соревновательный момент присутствовал. Однако первый свой конвент я не забуду никогда, и в первую очередь потому, что именно на нем я наконец-то лично познакомился с Владимиром Михайловым.

Было это в 1987 году. В те годы регулярно проводилась только «Аэлита» в Свердловске, а остальные встречи любителей фантастики возникали стихийно – то там, то здесь. Но именно они и были особенно ценны, поскольку их основой была инициатива снизу, а не сверху, как это случалось до того. Одной из первых ласточек стал конвент в поселке Новомихайловский Краснодарского края. На черноморское побережье съехалось более ста человек, действительно со всех концов нашей необъятной тогда родины. Были люди и с Дальнего Востока, и из Закавказья, и из Прибалтики, и из Средней Азии. Приехали и мы – делегация московского КЛФ «Три парсека».

Конференция проходила довольно живо. Ее, даже во время проведения, то отменяли, то разрешали вновь. Борис Завгородний, в те годы, между прочим, состоящий в активной переписке с Олдиссом и Желязны, даже отправил телеграмму Горбачёву с просьбой помочь, после чего к нам приезжал «помогать» первый секретарь горкома партии. Разместились все в восьмиместных комнатах, из всех удобств в которых наличествовало лишь окно. Двери всех комнат выходили на покрытую навесом длинную террасу, где общение не прекращалось ни днем, ни ночью.

В один из вечеров к нам, москвичам, подошел один из членов оргкомитета Сергей Ливенцев и пригласил на встречу с почетным гостем конвента Владимиром Михайловым. Почему позвали именно нас? Возможно, потому что к тому моменту на заседаниях нашего клуба перебывали все московские фантасты «четвертой волны», в том числе имевший значительный вес в тогдашнем фэндоме Виталий Бабенко, как раз присутствовавший на обсуждении «Сторожа брату моему». Получилось, что вновь Владимир Дмитриевич невольно повлиял на развитие событий.

Как бы то ни было, я вместе с друзьями оказался в особняком стоящем флигеле, где на втором этаже за накрытым столом нас ждал сам писатель. И потекла беседа о фантастике и политике, о прошлом, настоящем и будущем… Именно беседа, а не монолог звезды, как это часто бывает в подобных случаях. Михайлов, и в этом я впоследствии убеждался множество раз, умел не только говорить, но и внимательно слушать. Все налегали на выпивку и закуску, а Владимир Дмитриевич к изобилию на столе даже не притрагивался. Это вызывало некоторое удивление, пока в комнату, дыша духами и туманами, не вплыло создание небесной красоты в широкополой шляпе и грозно не проворковало: «Димочка, надеюсь, ты не позволяешь себе лишнего?». Внимание всех присутствующих, еще секунду назад прикованное к Михайлову, моментально переключилось на декольте, глубоко взрезающее томно шуршащие шелка. На мгновение задержавшись, дама из стихотворения удалилась так же плавно, как и появилась. Это была Елена, вторая жена Владимира Дмитриевича, мать его дочери Веры. Она всегда звала его Димой – считала это уменьшительное лучшим производным от Владимира. Страстно заботясь о здоровье мужа, она совсем упустила из виду свое и вскоре безвременно скончалась от рака. Все свои чувства, всю любовь к жене писатель выплеснул на страницы повести «Стебелек и два листка».

Уже глубоко за полночь, прощаясь, Владимир Михайлов протянул мне руку, посмотрел в слегка осоловевшие глаза и произнес: «А с тобой, наверно, хорошо дружить». Эти слова стали лейтмотивом всех наших дальнейших взаимоотношений.


Вспоминает Д.Байкалов

1989 год. Перестройка гремит и бряцает. На фантастику и клубы любителей фантастики стали обращать внимание даже власти предержащие. Они делали вид, что забыли репрессии 1984 года против КЛФ, они даже ставили себе в заслугу историю с «Новомихайловкой-87» и телеграммой на имя Горбачёва. Уже в прошлом 1988 год, когда при ЦК ВЛКСМ был создан Всесоюзный совет КЛФ – организация представительная (в нее входили А.Стругацкий и В.Михайлов), но не слишком самостоятельная. Ситуация требовала развития – и по предложению Министерства культуры СССР возникла инициативная группа по созданию общественного объединения со своим юридическим лицом, печатью, счетом в банке и т.п. (это сейчас легко зарегистрировать юридическое лицо – в 1989 году это было событием неординарным, даже невероятным). Возглавил группу, естественно, Владимир Дмитриевич, мы в нее также входили. В результате было создано Всесоюзное объединение КЛФ, первая официальная общественная организация фантастов и фэнов – в ней состояло множество клубов из почти всех регионов СССР, многие из которых ныне стали «заграницей». Выборная конференция ВО проходила в Свердловске на «Аэлите» – в мае 1989-го. Проходила нервно, было жесткое противостояние по целой куче вопросов между свободолюбивыми клубами и тетеньками из Минкульта, пытавшимися по старой привычке все подмять под себя. Меня они тогда довели до того, что я, готовивший конференцию, заявил о выходе из инициативной группы, а некоторые клубы неприкрыто пытались сорвать мероприятие. Михайлов же тогда проявил невероятную дипломатичность и со свойственной ему мудростью (еще бы – опыт работы в прокуратуре, партийных органах и крупных издательствах!) смог всех помирить, и конференция прошла успешно, был выбран Совет ВО КЛФ, председателем коего, конечно же, стал Владимир Дмитриевич, ответсеком – я.

Объединение получило то, что хотело. И хотя обещанных денег рушащаяся советская система управления культурой уже выделить не могла, «юридическую крышу» многим проектам клубов, особенно провинциальных, ВО оказывало немалую. Письмо от официальной московской организации тогда много значило на местах – некоторые при такой поддержке даже книжные магазинчики открывали. Но главное, что попыталось создать ВО – журнал фантастики…

Это было интересно, это было необычно, это было крайне заманчиво – сделать первый в СССР журнал фантастики (до этого попытки предпринимались в течение почти 30 лет – и все безуспешно). К запуску проекта были все предпосылки, к тому же редакция подобралась… Писатели Эдуард Геворкян и Владимир Покровский, переводчик (и в будущем известный литагент) Александр Корженевский, переводчик Алексей Безуглый, мы с Синицыным… Возглавлял все это дело, конечно же, Михайлов, собирались и обсуждали проект у него дома, тайком от бдительной Лены пронося бутылку-другую коньяку – Михайлов считал, что после недавнего инсульта коньяк только полезен, Лена же была противоположного мнения… Я же при работе над журналом беззастенчиво использовал служебные возможности: трудился тогда в «почтовом ящике» программистом и в моем распоряжении были 286-й компьютер (чудо!) и лазерный принтер (невероятное чудо!). Заявлялся я на заседания редакции с пачками распечаток, к тому же в них легко было прятать коньяк. Первый номер журнала был уже собран, название мы придумали самое незамысловатое – «Фантастика». И даже нашли было финансирование, но… Советский Союз затрещал и рухнул, вместе с ним ушло в небытие Министерство культуры СССР. И Михайлова заставили сдать печать и ликвидировать организацию, объединявшую клубы несуществующего государства. Журнал так и не вышел. Единственным следствием работы в журнале стало то, что мы с Андреем Синицыным окончательно поняли: наука – это «не наше», и дружно уволились из «почтовых ящиков», ушли, так сказать, на вольные хлеба.

И еще одно последствие тот Михайловский проект возымел. Несколько лет спустя Эдуард Геворкян, работавший замом главного редактора журнала «Если», вспомнил об имевшем место сотрудничестве и рекомендовал меня главному редактору журнала. Где я и работаю уже более десятка лет, а Владимира Дмитриевича считаю человеком, проложившим мне путь в НФ-журналистику.


Вспоминает А.Синицын

Когда стало окончательно ясно, что дело с ВО КЛФ не выгорит, возник извечный русский вопрос: что делать? Места в государственных учреждениях были потеряны окончательно и бесповоротно, и надо было на что-то жить. Не буду лукавить, с голоду мы не пухли. Каждый из нас уже начал пробовать себя в книжном бизнесе, так сказать, в индивидуальном порядке. Но явно настал момент объединить усилия. И помог нам это сделать… я думаю, вы догадались – Михайлов.

В 1990 году в издательстве «Спиридитис» под одной обложкой была издана дилогия о капитане Ульдемире. Значительная часть тиража попала в руки известного рижского фэна Юрия Цицаркина, с которым я очень кстати познакомился в Новомихайловском, и он предложил ее нам, своим московским друзьям, на реализацию. Книга не «пошла влет», как мы ожидали, но все же продалась достаточно хорошо, и в результате возник некий капитал, который следовало либо поделить, либр вложить в какую-то идею. И такая идея нашлась. Одного из наших партнеров – Дмитрия Власова, в ту бытность занимавшего пост директора молодежного центра при МВТУ, осенило: а зачем, собственно, заниматься чужими книгами, когда можно сделать свою. О том, кого издавать, долго не дискутировали. В ту пору в «Уральском следопыте» как раз вышла новая повесть Владимира Дмитриевича «Ночь черного хрусталя». Решили выпустить эту повесть в виде покетбука.

Михайлов отнесся к нашему предложению с большим энтузиазмом. К тому времени у него, не считая издания в «Спиридитисе», книги не выходили уже восемь лет. И при этом писатель ни единым словом не заикнулся о гонораре. «Расплатитесь с прибыли, если будет». И процесс, как было принято говорить в те годы, пошел.

Поскольку у молодежного центра не было издательской лицензии, мне пришлось заняться поиском организации, которая согласилась бы поставить свой товарный знак. Таковая, в лице издательства «Транспорт», нашлась довольно быстро: Михайлов был членом Союза писателей, и печатать мы собирались не «Майн кампф». Общение с руководством издательства, с редакторами и корректорами открыло мне глаза на представлявшийся до этого магическим мир. Оказалось, что не боги горшки обжигают, и многие последовавшие за этой книги – первые в России переводы Азимова, Желязны и Асприна – мы уже готовили к производству сами, договариваясь лишь с типографиями.

А первый наш блин вышел комом. Атавизмы советского мышления не позволили нам сообразить, что стотысячный тираж в 1991 году реализовать будет гораздо сложнее, чем даже пару лет назад. И если бы не какой-то сумасшедший нефтяник (они уже тогда были такими), то ли из Тюмени, то ли из Нефтеюганска, то ли вообще из Якутска, забравший сразу две трети тиража, дело бы закончилось совсем плохо. Через несколько лет на семидесятилетний юбилей Байкалов подарил Михайлову случайно найденную у себя в квартире пачку (а где, вы думаете, мы хранили книги в начале девяностых) «Ночи черного хрусталя». Насколько я понимаю, это и был тот самый, упомянутый выше, гонорар за книгу. Владимир Дмитриевич фактически подарил нам бесценный опыт в издательском деле, который очень пригодился и мне, и Дмитрию, когда дефолт 1998 года расплющил фирму «Три парсека» и на нашем жизненном пути наметилась новая развилка.


Вспоминает Д.Байкалов

В жизни почти любого, кто имеет отношение к фантастике – писателя, журналиста, критика, художника, а то и просто «продвинутого» любителя фантастики, – конвенты занимают весьма немаловажное место. На них принято ездить – ибо только здесь можно найти огромное количество единомышленников, пообщаться с ними «за рюмкой чая», узнать много нового из семинаров и кулуаров, да и вообще «подкормить карму» аурой фэндома. Михайлов, несмотря на то, что возраст неизбежно влиял на мобильность, никогда не отказывался от приглашений на конвенты и всегда был на конвентах максимально открыт для общения со всеми желающими. Однажды, когда в 1991 году он получал в Свердловске «Аэлиту», Владимир Дмитриевич даже почти обиделся на организаторов за то, что они поселили его в гостинице «Свердловск», напротив вокзала (организаторы считали, что пожилому лауреату будет тяжеловато перемещаться по городу), а не там, где проживали все участники фестиваля. И постоянно приглашал нас проехаться к себе в номер, в гости…

Его номер на любом конвенте был постоянно открыт, туда набивалось народу под завязку – и там было либо шумно и весело, либо же царила тишина: народ, раскрыв рты, слушал бесподобные устные рассказы Михайлова. Говорил он неторопливо, не очень громко, попыхивая трубкой и поблескивая очками. Если начинать рассуждать об образе интеллигента-шестидесятника, то у меня всегда перед глазами встает Владимир Дмитриевич.

Вспоминается, например, какой-то «Интерпресскон» в самом начале девяностых, проходивший под Питером, в Доме отдыха кинематографистов (поселок Репино). Праздновали мой день рождения, народу в номере было много, спиртного – не очень, тогда еще случался дефицит любимого русского продукта. В какой-то момент Михайлов завел спор с не знакомым ему молодым писателем о возможностях человека. Спор был настолько увлекателен, что все затихли, а каскадер Евгений Батов в качестве иллюстрации решил продемонстрировать несколько уникальных трюков – вроде притягивания к телу металлических предметов или откусывания края стакана. Впрочем, последний трюк тут же повторил знаменитый фэн Борис Завгородний – ему в тот момент и море по колено было (если не считать находившийся неподалеку Финский залив морем – он и так всем по колено). Молодым писателем был мало тогда известный широкой публике Виктор Пелевин, хотя впоследствии в ту дискуссию включилось еще несколько популярных в будущем фантастов…

Еще воспоминание. «Роскон», начало двухтысячных. Вечер, в баре за столиком, тихонько попивая коньяк, сидят Булычёв и Михайлов и неторопливо беседуют. Подхожу, присаживаюсь рядом и улавливаю суть беседы: писатели убеждают сами себя и друг друга, что они уже слишком старые, чтобы идти на гремящую неподалеку НФ-дискотеку – пусть, мол, молодые танцуют… Убедив друг друга, они отправляются по номерам спать и через пять минут… сталкиваются у входа на дискотеку! Оказывается, каждый просто хотел сплавить «конкурента», казавшегося помехой в деле полноценного общения с молодежью…

В девяностые годы у москвичей и «примкнувших» сложилась традиция организованных поездок на конвенты – когда организовывалась большая группа, закупались билеты на целый вагон и получалось, что конвент начинался еще в Москве, на вокзале – Ленинградском, Курском, Киевском… Занимались организацией поездки, как правило, мы с Синицыным. Михайлов всегда просил, чтобы ему в этом вагоне было забронировано место – ему, в отличие от некоторых писателей помоложе, чьи имена я не стану называть, нравилось быть «с народом», не обращая внимания на разницу в возрасте.

Но уже в конце девяностых Владимир Дмитриевич как-то сказал нам с Синицыным: «Вы что, в Москве конвент сделать не можете? Стар я стал уже – из Москвы уезжать, по другим городам мотаться…». Мы сочли это руководством к действию и вскоре вместе с группой товарищей организовали первый «Роскон». Сейчас это самый крупный конвент на постсоветском пространстве, и Михайлов всегда был на нем почетным гостем… И одним из первых получил приз «Большой Роскон», вручающийся за выдающийся вклад в фантастику.


Вспоминает А.Синицын

Среди членов оргкомитета «Роскона» бытует присказка: «Неплохо бы побывать на «Росконе». Говорят, неплохой конвент». Это шутка, в которой доля правды максимальна. Во время проведения конференции каждый из организаторов сосредоточен на успешном выполнении своей конкретной задачи и получить то же впечатление, что и гости, просто не в состоянии, не говоря о том, чтобы отдохнуть. На одном из первых «Росконов» мы с Байкаловым так забегались, что ни разу не заглянули в номер к Михайлову. Он серьезно на это обиделся и на итоговом банкете заявил: «На хрена мне конвент, на котором я не могу с вами выпить?». При всей своей природной интеллигентности Владимир Дмитриевич никогда не стеснялся крепких выражений, которые всегда применял удивительно к месту. Русским разговорным он владел так же виртуозно, как и русским литературным. Тогда мы его успокоили, как могли, естественно, вместе выпили, а через пару недель, когда все страсти улеглись, осознали, что Михайлов прав, как всегда.

«Роскон» – мероприятие принципиально бесприбыльное и проводящееся на общественных началах. Члены оргкомитета не получают ни зарплаты, ни бонусов по окончании конвента. Люди, которые четыре дня света белого не видят, чтобы все участники конференции могли плодотворно поработать и хорошо отдохнуть, да и во время полугодового подготовительного процесса тоже не бездельничают, – имеют право на свой глоток счастья. Так из фразы Михайлова родилась идея проведения летнего мини-кона.

Сначала это был просто выезд на природу, потом решили, что неплохо бы и переночевать. Сейчас же это полноценный, человек на 40-50, двухдневный конвент для членов оргкомитета «Роскона» и его друзей. И все эти годы в его проведении принимал активное участие Владимир Дмитриевич. Я подчеркиваю – активное. Без него не обходились ни дневные дискуссии, ни вечерние посиделки, слабый пол не оставался без его внимания, а сильный учился стойкости и ясности мысли в долгих ночных бдениях. Напоминаю, что Михайлов тогда уже разменял восьмой десяток.

В июне 2007 года мы проводили «Роскон-лето» (так с чьей-то легкой руки стали именовать эту встречу друзей) под Звенигородом, в пансионате «Солнечный». Народ под водительством Байкалова только-только вернулся с ночного купания в Москве-реке, и Саша Громов приготовил всем последнюю за день порцию шашлыка (к слову, Громов не только прекрасно жарит шашлык и коптит рыбу, но и варит отменную «солянку сборную мясную», которую не в каждом ресторане и встретишь).

И тут Владимиру Дмитриевичу стало плохо, он с трудом опустился на лавочку и тяжело задышал. Всем сделалось очень страшно, и я совершил безумный, совершенно неожиданный для себя самого поступок: обещая незамедлительно креститься, воззвал к Господу Богу с просьбой сохранить Михайлову жизнь.

Этот эпизод носит довольно интимный характер, и я долго сомневался, надо ли его предавать огласке, но потом подумалось: возможно, в данном случае Владимир Дмитриевич оказал самое серьезное влияние на мою жизнь, и умолчать об этом будет большой ошибкой. Мои отношения с религией, как и у любого мыслящего человека, довольно сложные. Я хорошо знаком и с атеистами, и с агностиками, и с глубоко православными людьми, и в убеждениях каждого нахожу близкие для себя моменты. Но когда рано утром Михайлов вернулся бодрым и здоровым из звенигородской городской больницы, оборудованию которой могут позавидовать многие московские, я осознал, что мои ночные мольбы были, скорее всего, услышаны, и буквально через пару недель – обещания, сделанные на столь высоком уровне, следует выполнять быстро – в небольшой подмосковной церкви принял Таинство Крещения.

Как оказалось, неизбежное произошло всего через полтора года. Впрочем, вечной жизни никто никому и не обещал.


Вспоминает Д.Байкалов

В последние годы Михайлов жил в небольшой двухкомнатной квартирке на улице Цандера. Эту квартирку он успел ухватить в момент развала Советской империи, продав роскошную «трешку» в центре Риги. И успев вывезти вещи из страны, в которой он прожил большую часть сознательной жизни и которую он в последнее время презирал за все нацистские выверты времен независимости и стремления «в Европу». Считал Латвию частью европейского тела, вполне рифмующейся со словом Европа. Но хоть успел вывезти вещи и мебель (как мы выгружали эту мебель из контейнера на 12 этаж, тогда, в самом начале 90-х – отдельная история!). Ох, что это была за мебель! Роскошные кожаные кресла и диван XIX века, сильно потертые афедронами гостей. Невероятное старинное бюро резного дерева, впоследствии ставшее весьма удобным компьютерным столом. На стене – антикварные фехтовальные рапиры, предмет для размахивания подвыпившими гостями… Рядом со шпагами – картины работы самого Михайлова (да-да, он был не только писателем и поэтом, но и неплохим художником)… Коллекция курительных трубок, более сотни – курил он много и со вкусом, а у нас никогда не было проблем с выбором подарка надень рождения: покупались или дорогие табаки, близкие по органолептическим качествам к его любимому «Клану», или подставки для трубок, или специальные зажигалки…

Безо всякой эклектики со всей этой викторианской стариной уживалась современность – музыкальный центр, плазменный экран, DVD-рекордер… Телевизор был почти всегда включен и обязательно на спортивном канале. Михайлов обожал смотреть теннис и футбол, и у нас была постоянная тема для разговоров. А еще он, как и я, всю жизнь.болел за «Спартак» – и однажды мы устроили небольшую пирушку по поводу семидесятилетнего юбилея боления Михайлова за любимый клуб. И даже позвали Синицына, истового нашего протагониста – болельщика ЦСКА.

Мы с Андреем Синицыным заходили к Владимиру Дмитриевичу не настолько часто, как хотелось бы – много работы, заедающего быта… Но если мы не появлялись дольше двух месяцев, Михайлов начинал уже немного обижаться. Тогда мы вырывали из несовпадающих графиков жизни время для визита, а потом вдруг обнаруживали, что нам «на хвост падают» еще люди – это могли быть фантасты Громов, Лукьяненко, Васильев, Лукин, Дивов, или переводчики Колесников и Корженевский, или критики Щербак-Жуков и Харитонов, или фэны Семецкий и Чиков… И обязательно набиралась компания человек в пять-семь, которая как-то умудрялась уместиться в Михайловской наноквартирке, оседлав антикварную мебель. А рвались все туда потому, что вечера у Михайлова были потрясающе уютными для души. Нам было хорошо – и когда Михайлов слушал наши рассказы о событиях в мире фантастики, и когда просто с нами выпивал и закусывал квантум сатис, и когда сам начинал рассказывать. Я уже упоминал, что рассказчиком он был великолепным, умеющим держать внимание. Истории были в основном о случаях из богатой на события жизни Михайлова – о детстве в элитной партийной семье, о том, как он в 16 лет перебрался в послевоенную Латвию, как совсем юным служил там в прокуратуре и ловил уголовников и «лесных братьев», как работал в юмористическом журнале, как выиграл в преферанс возможность напечатать фантастическую повесть в Москве, как встречался в Латвии с Киром Булычёвым и Аркадием Стругацким, какие дела творились в латышском Союзе писателей… И еще много о чем – слушать его можно было часами. Когда мы в журнале «Если» задумали цикл мемуаров ведущих отечественных фантастов, первым делом возникла мысль предложить взяться за мемуары Владимиру Дмитриевичу. В результате появилась повесть-исповедь «Хождение сквозь эры» – в ней нет многих интересных моментов, и устные рассказы были гораздо занимательнее, но не все же изложишь на бумаге…

Я не так много встречал в жизни бессребреников. Среди них – Михайлов один из самых бескорыстных. И я, и Андрей неоднократно привлекали его к участию в различных книжно-журнальных проектах, и ни разу я не слышал, чтобы разговор хоть как-то концентрировался на деньгах, что для профессионального писателя, живущего исключительно на гонорары, как минимум необычно. И даже несколько случаев, когда не очень порядочные люди воспринимали михайловское бескорыстие как путь к пополнению собственного кошелька, не заставили Владимира Дмитриевича пересмотреть такое свое отношение к жизни…

Он всегда был готов прийти, нет, даже броситься на помощь. Если у меня или у Синицына случалась какая-та крупная неприятность или несчастье, как правило, вскоре раздавался звонок – Михайлов интересовался, чем он может помочь. Он помогал и не только близким. Часто к нему обращались совсем незнакомые люди, в основном молодые авторы, и он почти никогда не отказывал, вдумчиво читал их тексты, иногда пытался оказать небольшую протекцию и предложить произведения в журналы или издательства. Один из таких начинающих авторов весьма мерзким образом «отблагодарил» Михайлова уже после смерти Владимира Дмитриевича. Впрочем, не хочется опять окунаться, в эту мутную историю…

Когда Михайлова не стало, в фэндоме как будто исчез какой-то стержень, объединяющий элемент. Пусто стало. Особенно нам с Андреем – никогда уже один из нас не позвонит другому и не спросит, а не пора ли заскочить на огонек к Михайлову…

На «Росконе-2009» мы вели вечер памяти Владимира Дмитриевича: сначала показали документальный фильм о нем, а потом предложили выходить на сцену людям, знавшим Михайлова, и рассказывать разные случаи из жизни, с ним связанные. И люди выходили… Разных поколений – от молодых фантастов до патриархов жанра… А на киноэкран в это время проецировались фотографии – множество фотографий, и почти на всех Михайлов улыбался…


Вспоминает А.Синицын

В пятницу 26 сентября 2008 года я, как обычно, зашел к Владимиру Дмитриевичу домой: принес ему на подпись несколько договоров, а также пару гонораров и авторские экземпляры сборников «Фантастика-2008» и «Порох в пороховницах». Михайлов оставался довольно востребованным автором до самого последнего момента. Если для многих фантастов старой школы развал советской издательской системы означал конец карьеры, то для писателя Михайлова все сложилось совсем наоборот. Если за 30 советских лет у него вышло менее десятка книг, то за 20 российских – почти в два раза больше. И это не считая участия в коллективных сборниках. Почти каждый год текст Михайлова появлялся в ежегоднике «Фантастика». Произведения Владимира Дмитриевича печатались во многих издательствах, но особенно теплые отношения сложились с ACT и «Эксмо». И в этом, несомненно, огромная личная заслуга Николая Науменко (ACT) и Леонида Шкуровича («Эксмо»), которые не раз и не два ставили человеческие отношения выше прибыли. Скоро в «Эксмо» должен выйти последний роман Михайлова «Королевы Маргины», после чего читателя ожидает и вовсе гурманский проект: четверо известнейших и популярнейших фантастов согласились дописать незаконченный текст автора «Шесть зубцов короны».

Приятно осознавать, что и я, и Байкалов своей работой в первое десятилетие двадцать первого века понемногу стали отдавать тот долг, который скопился у нас перед Михайловым, пока он нянчился с нами в веке двадцатом. Начали мы с того, что в течение 2002-2003 годов составили трехтомник его избранных произведений для серии «Классика отечественной фантастики». Потом я занялся продвижением его циклов – очень хотелось увидеть под одной обложкой разбросанные по разным издательствам и сериям романы, – что в итоге удалось: «Посольский десант» (2005), «Ночь черного хрусталя» (трилогия о Милове – 2006), «Время Разителя» (2008). Кроме того, каждый составленный и мной, и Байкаловым сборник не мог обойтись без текста Михайлова никак. И не следует забывать о множестве рассказов и повестей, опубликованных в журнале «Если». При этом писатель ни разу (!) не нарушил сроки. Дисциплинированности и ответственности многим нынешним звездам следовало бы у него поучиться. Мы готовы были вернуть долг сторицей, но не успели…

В ту пятницу Владимир Дмитриевич и я неспешно обсуждали состав его юбилейного сборника – не за горами было восьмидесятилетие. Сошлись на том, что следует написать эксклюзивный рассказ, и тогда между датой начала работы над «Особой необходимостью» и датой выхода сборника прошло бы ровно 50 лет. Согласитесь, красиво: пятьдесят лет в фантастике. Разговор плавно перетек в сторону семьи, и Владимир Дмитриевич сообщил, что его дочь Вера выходит замуж и жених ему нравится. Примерно через полчаса я ушел, а Михайлов остался ждать сеанса связи по «Скайпу» с Ригой. Каждый вечер он общался со своей новой привязанностью, нашей с Байкаловым ровесницей, – Дианой. В субботу я позвонил, поинтересовался здоровьем. «Все путем, Тимофеич», – ответил мне знакомый четверть века баритон. А утром в воскресенье мне позвонила Вера…


* * *

Сейчас, год спустя, у нас возникает стойкое ощущение, что Владимир Дмитриевич Михайлов в тот момент просто посчитал свою миссию в этом мире выполненной и направился дальше по только одному ему ведомым делам. И хотелось бы надеяться, что мы оказались причастны, хоть на малую толику, к этой миссии.

Скольким людям Михайлов указал торную дорогу? Сколько линий жизни исправил? Пока нам очевидно лишь одно – мы были довольно сырым материалом в его руках, с нами ему определенно пришлось провозиться. Другим же могло хватить и минимального воздействия: кому-то разбора рукописи в Малеевке или Дубултах, кому-то встречи на одном из семинаров ВТО, кому-то откровенного разговора на конвенте.

Можно навскидку назвать как минимум десяток человек, на которых Михайлов оказал то или иное влияние. Все эти люди сейчас определяют лицо российской фантастики. Между ними много разногласий, но сидя за одним столом с Михайловым, вкушая хлеб и вино, которые он предлагал разделить с ним, все они забывали о распрях и просто наслаждались жизнью. Сумеют ли они сохранить в своих сердцах это ощущение сейчас, когда место во главе стола опустело? Или миссия Михайлова в принципе невыполнима?

Лев Минц ОБЫКНОВЕННОЕ ВОЛШЕБСТВО

В этом месяце исполнилось бы 75 лет Киру Булычёву – писателю, на чьих произведениях выросло, как минимум, три поколения читателей, многолетнему другу редакции и члену Творческого совета «Если». Мы решили не помещать традиционный очерк жизни и творчества (рубрика «Вехи»), а дать живые воспоминания человека, которого с Игорем Всеволодовичем связывало теплое общение. И не только общение. Читатели, конечно же, вспомнили одного из самых ярких и обаятельных персонажей гуслярского цикла – Льва Христофоровича Минца, прототипом которого послужил известный ученый-этнограф, путешественник и журналист Лев Миронович Минц.


…Самое обыкновенное волшебство. Оно не нарушает законов мира, не меняет местами небо и землю, потому что оно не всесильно. Сказка есть сказка, и если ты решил не обращать на нее внимания, она отойдет в сторону, и жизнь снова станет простой, как трамвай.

Кир Булычёв. «Убежище»

Последний раз я встретил Игоря в книжном магазине недалеко от «Новослободской». Он стоял у полки со своими произведениями и, склонив голову, рассматривал корешки. Я решил не отвлекать его, вышел из отдела детской книги и прошел во взрослый отдел. Там должна была появиться одна из его последних работ – «Как стать фантастом». Ее у меня не было. Пройти мимо меня, не заметив, Игорь не мог, так что я спокойно дожидался, когда он завершит свои размышления, чтобы поговорить.

Так и получилось. Оказалось, что он регулярно сюда заглядывает посмотреть, как расходятся книги: интерес его был не столь коммерческий, сколь авторский. Не издают тебя – плохо, издают тебя в количествах, мало кому снящихся, – опять плохо: читающая публика может и пресытиться. Создавалось впечатление, что публика еще не пресытилась.

Я спросил про «Как стать фантастом», упирая на то, что у меня есть все книги Кира Булычёва с надписью от автора, а вот этой нет. Игорь предположил, что она еще не поступила в магазин. Так это же легче всего выяснить, ответствовал я и, подозвав продавщицу, попросил проверить по компьютеру (магазин – из современных, там все заложено в компьютер, потому продавцы сами ничего не помнят). Барышня исчезла, а когда вернулась, Игорь пропал. Вот только что стоял рядом, а вот его и нет. Только когда девушка подтвердила, что книга К.Булычёва «Как стать фантастом» в магазин пока не поступала, он вышел из-за соседней полки. Он прятался там, да еще и уткнулся в толстенный том, так что бороды не было видно. И на мой удивленный взгляд ответил:

– Там же на обложке мой портрет…

Это не была ложная скромность: ложной скромностью он не обладал, иначе как бы соглашался на многочисленные встречи с читателями, на выступления по телевидению. Застенчивый человек не в силах почувствовать себя уверенно перед аудиторией, а Игорь умел держать многосотенный зал во внимании не один час. Это было, я бы сказал, неприятие суеты, того, что называют теперь «тусовкой», пустой тратой времени. Просто скромность, которая отличается от скромности ложной, как «милостивый государь» от «государя».

Мы расстались у входа в метро. Он пообещал подарить книгу сразу, как ее получит. Это было в апреле 2003 года.

Больше я его никогда не видел. И не увижу.


Мне всегда казалось, что Булычёву (буду все время сбиваться с Игоря на Булычёв – это естественно, да и по книге «Как стать фантастом» ясно видно, что между Игорем Всеволодовичем Можейко и Киром Булычёвым грань не провести никак) нельзя завидовать: настолько объем его деятельности (ей-богу, и слово «деятельность» в данном случае не звучит высокопарно!) превосходил обычные человеческие возможности. Не завидуем же мы мощи явлений природы!

Посмотрите: писатель – и такой, на книгах которого выросли уже три поколения. Востоковед – ученый, по достоинству носивший звание доктора наук. Художник – его картины профессиональны. Коллекционер, знакомством с которым гордились зубры московского коллекционерского мира. Тончайший и глубочайший знаток науки о наградах – фалеристики. Что касается последней, то тут Игорь любил утверждать, что профессионал он только в ней, а во всем остальном – дилетант. Оставим это высказывание на его совести, но вспомним, что первоначальное значение слова «дилетант» – «человек, получающий удовольствие от своих занятий», а вовсе не невежда. Что же касается второй части определения: «…но не получивший в них специальной подготовки» – позвольте не согласиться. Неизвестно нам ПТУ, выпускающее писателей; нет институтов, готовящих докторов наук прямо с первого курса, и т.д.

И во всех этих занятиях он сделал достаточно, чтобы остаться в памяти благодарных потомков; Такие люди, всегда казалось мне, жили – да и то в крайне ограниченном количестве – только в эпоху Возрождения. А может быть, это мы видим их такими, ценя по трудам их? Я не нахожу здесь чрезмерного преувеличения: чего нам стесняться признать Человеком Возрождения того, с кем мы жили в одно время? С кем дружили.

Тем не менее люди – от зависти ли, от общей ли подлости, – относившиеся к нему недоброжелательно, имели, как говорится, место быть, и я встречался с ними, и даже чаще, чем хотелось бы.

Скажем, многие из его ученых коллег отмечают, как бы это сказать, «человечность» его языка даже в научных книгах. Но на вкус и цвет товарищей нет, и многие предпочитают в академическом дискурсе сказать не «горшок», а «посуда супового ряда». Игорь называл горшок горшком. Эту человечность языка ему не могли простить ученые ослы, которых, увы, хватает и в гуманитарных науках, где, казалось бы, должны предъявляться высокие требования к прозрачности языка. Я прекрасно помню одного из самых глупых известных мне людей, чья несгибаемость в суждениях укреплялась степенью доктора наук. Когда при нем вспоминали Можейко, он выпячивал нижнюю губу и с павианьим хохотом произносил: «А-а, это тот поганец, который испоганил Паган!». Лет через 25 он стал Можейко признавать, но только в качестве журналиста. Это казалось ему чем-то неполноценным…

Тут, впрочем, разговор идет о людях, с которыми Игорь расходился, скажем, стилистически. Были, однако, субъекты и много хуже. Но не их реакция на Кира-Игоря, а его на них интересна, ибо и в этом проявлялись особые грани его характера. Поэтому и об этом я хотел бы хоть вкратце рассказать. Однако ж по порядку.


Я не могу сказать, что относился к кругу ближайших людей, но друзьями мы были. И долгое время. Встретились впервые в 1966 году в редакции журнала «Вокруг света». Я только осваивал этот журнал, в котором мне предстояло проработать 35 лет, а он был признанным автором, настолько постоянным, что к нему относились как к сотруднику, и ни одно журнальное мероприятие не могло без него обойтись. И в веселой суете, предшествовавшей выезду к читателям, я все время слышал его имя. Ощущение создавалось такое, что его прихода ждут как праздника, и праздником этим поделятся с читателями (и потенциальными подписчиками). Ощущение меня не обмануло. И скажу, забегая вперед, не покинуло ни разу – даже в самые тяжелые моменты. В нем были какая-то удивительная легкость общения и искрящаяся манера рассказа. Многие, кстати, попадались на эту легкость и потом долго и обиженно не могли понять, отчего же дальнейшее общение не получается. Скорее всего, эти люди – сами по себе неплохие – относились к категории не любимых им «пожирателей времени». А время он очень и очень ценил, потому что работал очень много.

Роман Подольный, блестящий и плодовитый журналист из «Знание-сила», рассказывал мне, что однажды провел с Игорем-Киром месяц в Доме творчества. И вот, говорил Роман, когда к нему ни зайдешь, он с удовольствием с тобой общается, но ты еще не успел закрыть дверь, а уже раздается стрекот машинки. Роман, царствие ему небесное, к пожирателям времени не относился – человек он был трудолюбивый, с замечательной выдумкой (о нем тепло написано в книге «Как стать фантастом»).

Так уж получилось, что я стал и героем многих рассказов гуслярского цикла. Уточним: я все-таки не Лев Христофорович, хотя оба мы – Минцы. О том, как это произошло, Кир рассказывал много, в разных местах и всегда чуть по-разному. Рассказы писателей о любом событии никогда не документальны. Человек творит и в устном рассказе, и на собственном сайте. Все время придумывая новые подробности: таково дарование. Писатель в булочную сходит, а послушаете об этом простецком событии – животики надорвете, просто он не умеет иначе. Но что правда, то правда: я его сам попросил вставить меня в какой-нибудь рассказ. Незадолго до того я что-то перевел для одного весьма неплохого детективщика, и тот в благодарность ввел меня в повесть, правда, в виде девушки-полиглота. С толстой русой косой. Учитывая, что я лыс, читалось смешно (да и давно не девушка…). И мне показалось, что если меня кто-нибудь когда-нибудь еще выведет, получится неплохая коллекция. Даже оригинальная.

Далее не буду рассказывать за Кира Булычёва – лучше все равно не получится, – но он и сам не ожидал, что профессор Лев Христофорович Минц будет идти через многие книги. (Кстати, такое оксюморонное сочетание, как отчество «Христофорович» с фамилией «Минц», мог придумать только человек с блестящим чувством языка. И чувством юмора.) Дальше – больше. Он и звать-то меня стал Христофорыч… Впрочем, именуя его Киром, я тоже не всегда вспоминал, что он – Игорь Всеволодович.

И вообще, многие забыли, что между литературным персонажем и реальным лицом – дистанция огромного размера.

К примеру, он несколько раз дарил моей внучке книги с надписью: «Надеюсь, летом ты приедешь в Гусляр к дедушке Христофорычу? Там и встретимся. Кир Булычёв». А она не скупилась давать своим школьным подругам эти книжки почитать, и в результате каждый раз, когда по телевизору шли булычёвские мультики, девочки звонили: «Ксюх, включай скорей: твоего дедушку опять показывают».


Венцом моей профессорской карьеры стало выступление в роли «консультанта по внеземной лингвистике». Игорь не терпел халтуры, и когда режиссер фильма по его сценарию «Подземелье ведьм» возжелал, чтобы инопланетные герои картины говорили на своем, инопланетном языке, Игорь отказался вставить в текст первые попавшиеся мяукающие или скрипящие звуки, а предложил мою кандидатуру в качестве лингвиста. Деньги у киношников были, и они согласились. Булычёв позвонил мне вечером, чтобы предупредить о грядущем нашествии кинематографистов, и спросил: язык какого типа будет мною предложен? Я подумал и ответил, что для уровня развития цивилизации на планете Эвур лучше всего подойдет корнеизолирующий язык, где личные имена служат и местоимениями (дальнейшие подробности лингвистического характера я опускаю). Целый вечер я писал диалоги, буквально переводя с русского и расставляя стрелки над гласными, где тон должен повышаться или понижаться – как в языках Юго-Восточной Азии. Потом съездил на студию имени Горького и прочел актерам лекцию об эвурском языке с его изолированными корнями, а также записал на магнитофон весь эвурский текст. Я, кажется, вошел в образ одного из своих любимых университетских профессоров, поскольку съемочная группа слушала очень внимательно и задавала осмысленные вопросы. Признаться, мне стало слегка совестно, когда на экране я увидел большого и серьезного артиста Караченцова, произносящего тот бред собачий, что я натворил, но, очевидно, это был не совсем бред собачий, ибо звучал он вполне осмысленно: корнеизолирующе и с должными завываниями в именах собственных, в зависимости от того, значили они «я», «ты» или «он». Перед выходом фильма в свет мне позвонила ассистентка режиссера и сказала, что по настоянию автора сценария в титры введен тот самый «консультант по внеземной лингвистике». Только пришлось вставлять его в самый конец списка. И теперь, когда фильм показывают по телевидению, приходится не выключать до самого конца. Жаль, титры бегут по экрану слишком быстро…

История веселая, но все-таки суть ее в том, что человек – этот легкий человек! – к труду относился серьезно. Ко всем своим многообразным трудам.

Помните его книгу «Землетрясение в Лигоне»? Лигон – страна, вызванная к жизни буйной фантазией Кира Булычёва, и в то же время страна Юго-Восточной Азии со всеми приметами таковой. К примеру, с процветающей, обильной и нелюбимой китайской общиной. Китай в то время всячески распространял свой революционный опыт в соседних странах, а я получал на работе так называемый «белый ТАСС» с информацией, не шедшей у нас в широкую печать. Игорь спросил, могу ли я сделать несколько «сообщений агентства Синьхуа о событиях в Лигоне»? Я с увлечением влез в эту игру, пародируя китайскую пропаганду с ее выражениями, вроде «раздробить собачьи головы фашистскому руководству пожарной охраны Лигона» или «революционные студенты-эмигранты и кадровые работники читали цитаты Председателя Мао в переводе на лигонский язык».

– Добавь, – сказал Игорь, – «и на диалекты Верхних трактов».

«Верхними трактами» на английский колониальный манер именовались княжества вдоль дорог Северного Лигона: английскую колониальную историю в этих местах Игорь знал блестяще, но эту маленькую жемчужинку – «Верхние тракты» – могли оценить лишь несколько человек в Москве и Ленинграде. Стоило ли стараться? Стоило: для него в работе мелочей не было. Кстати, он предупредил меня, что «сообщения агентства Синьхуа из Лигона» в текст вставлять не будет: они нужны ему для общего погружения в лигонскую реальность при работе над книгой.


Друзья юности обычно склоняли его фамилию: Можейке, с Можейкой. Это нарушение правил склонения украинских фамилий в русском языке было оправдано: фамилия была не украинской, а чисто литовской и должна была писаться Мажейка (кажется, это значит «мало едящий»). Такие фамилии сохранились лишь в Жемайтии – северозападном углу Литвы, у большей же части литовцев фамилии славянского происхождения, и литовскость им придают только окончания: Рудницкас, Богданавичюс. Фамилию Мажейка русифицировали (скорее, украинизировали), когда его предок переселился в Гродно. Игорь хорошо знал историю своей семьи, в том числе и литовскую составляющую. Обнаружив, что у меня есть учебник литовского языка, он попросил его. Не уверен, что он язык выучил, но в одной из его повестей появился персонаж по кличке Акиплеша. По-литовски это что-то вроде черта, нечистой силы. И в учебнике литовского приводится как единственное на весь язык слово среднего рода. А действие происходит в раннем Средневековье на самой литовской границе. Мелочь? Кто это заметит?

Мне рассказывали, что кинорежиссер Жалакявичус, прочитав повесть, страшно удивился: откуда этому Булычёву знать такие жемайтийские тонкости? Булычёв – это псевдоним, объяснили режиссеру, настоящая фамилия – Можейко.

– Мажейка, – поправил Жалакявичус, – этот из наших.

И, говорят, долго носился с идеей экранизировать какую-нибудь из повестей Игоря. Не получилось. Видать, из-за вмешательства акиплеши…


Так вышло, что в последние годы своей жизни наши мамы, никогда в жизни не видевшие друг друга, часто говорили по телефону. Я уже не помню, как произошло их заочное знакомство, но поговорить им друг с другом было приятно. Нашлись общие и довольно близкие знакомые, а главное – любимой темой их разговоров стали сыновья. Они обе их очень любили, так что тема оставалась неисчерпаемой. И обе были прикованы к дому, из-за схожих болезней выходить, а потом и передвигаться были не в состоянии. Заботливость сыновей и возможность поговорить об этом с очень хорошо понимающим предмет человеком в определенной степени скрашивали им жизнь. Хорошо, что мы хоть так смогли что-то для них сделать…

Моя мама ушла из жизни первой. Мама Игоря – день в день ровно через год. Весь этот год она вспоминала, что надо бы позвонить моей маме. И тут Игорь или Кира говорили: «Ну что ты, ты с ней говорила вчера!». Старого человека обмануть нетрудно, особенно когда это святая ложь…

На поминках Игорь надписал мне на подаренной книге:

Ох, как быстро наши мамы
Очень старенькими стали
И решили нас оставить.
Сирота – ты, сирота – я…
Надпись эта так не похожа на все остальные, что хранятся у меня. Но и день – тоже ни на что не похожий. Сиротам было уже под пятьдесят…


Сдается мне, что заметки мои получились не только фрагментарными, но и значительно короче, чем я собирался написать. Причина того – нежелание повторяться. Поскольку многое из того, что и я мог бы рассказать, сказано другими людьми, знавшими Игоря гораздо дольше меня, дружившими с ним с детства. Но все же эти заметки были бы неполными без еще одной – не самой приятной – темы, которую я заявил в самом начале. Чтобы отделить ее, я введу подзаголовок.


Поговорим о дряни

Дряни вокруг всегда хватало, можно сказать – море разливанное. От туповатых сотрудников журнала «Молодая гвардия», не прошедших в своем критическом разделе мимо творчества Кира Булычёва: «…человек неизвестной национальности, окруживший себя людьми известной национальности» (бедняги имели один аргумент: зачем он взял псевдоним, он что – Рабинович? Писатель Салтыков, видать, тоже был Рабиновичем, раз взял себе псевдоним Щедрин; впрочем, Салтыкова-Щедрина они не выносили тоже), до графомана Щ. из одноименного с журналом издательства, которому, скорее всего, невыносимо было видеть булычёвские книги рядом со своими.

Вопрос в том, как не замазаться в этой дряни.

Дрянь по имени Лев К. некоторое время состоял в штате одного с Игорем института. По профессии он был борцом с международным заговором и боролся на страницах печати изысканным методом. Он приносил свои опусы в какую-нибудь редакцию и, если там их не брали, объявлял утеснителей заговорщиками (мягкий вариант: дураками, лишенными бдительности), писал об этом донос в ЦК КПСС и многие другие места, способные призвать зарвавшихся к ответственности. Обычно его печатали, следуя пословице о том, чего не следует трогать. Возомнив собственные занятия наукой, он пробился в Институт востоковедения, где, как выяснилось, оказался не на месте – борцы трудились и там, но работы писали в близком к науке тоне и духе. Лев же К. умел на ту же тему только завывать по-шамански. Потому он прибег в институте к апробированной практике писания доносов.

Лев К. бывал и в нашей редакции и общался там с чекистом-расстригой, курировавшим общую борьбу с империализмом. Сана расстрига был лишен по причине неумеренной склонности к напиткам, мешавшим иметь голову холодной, а руки чистыми. Сердце же у него оставалось горячим, что я не сразу понял: он первое время держал себя вполне почти пристойно. Увидев его со Львом К. и желая уберечь коллегу от возможных последствий, я доверительно посоветовал быть поосторожнее, чтобы не накликать доноса.

– А ты откуда знаешь? – недоверчиво спросил чекист-расстрига.

Я сослался на Игоря, полагая, что несостоявшийся рыцарь плаща и кинжала воспринимает его так же, как большинство тогдашних сотрудников журнала, и понимает, что доверять его словам можно. Глупости большей нельзя было сотворить! Загорелось ретивое. И тут же все сказанное мною со ссылкой было доведено до Льва К. А Лев К. при первой же встрече в институте прошел мимо Игоря, как мимо пустого места, и помчался в дирекцию с доносом. А приличные люди в дирекции тут же предупредили Игоря. Судя по всему, Лев К. упоминал и меня. (Хорошие времена все же были! Энтузиазм, романтика!)

Об этом Игорь сообщил мне и попросил объяснить, что все это значит? И я покаялся честно, как на духу. И видно стало, что я не вражья сила, а просто дурак. Что и было мне сказано и мною принято.

Тот, кто помнит эти недавние еще времена, согласится, что Игорь мог просто прервать со мной отношения или стать значительно холоднее. И я бы принял это как заслуженное. Я стал не оправдываться, но объяснять, чтобы хоть как-то смягчить положение (свое), и был настолько удручен, что Игорь прервал меня неожиданным:

– Лёвка, милый, до чего же они нас довели! Они делают пакости, а мы не находим себе места и мучимся угрызениями совести. Плюнь и забудь! Язык только знай, с кем распускать.

И он тут же рассказал историю о том, как не сдержал язык и что из этого вышло, и история прямо на глазах превратилась в юмористический рассказ – весьма поучительный, кстати.

(Для тех, кого случай заинтересовал: Лев К. написал донос на весь институт, и его, к общей радости, оттуда вышибли; с расстригой они тоже чем-то не сошлись, и каждый написал донос на другого, а потом – на всю редакцию, а потом… Да черт с ними! Акиплеша!)

Мне до сих пор стыдно. Но Игорь! Каким истинным интеллигентом надо быть, чтобы испытать сострадание к раскаявшемуся приятелю, нашкодившему не по злому умыслу. И четко выявить виновников наших тогдашних страхов и идиосинкразии…


Вот то немногое, что я смог рассказать о человеке, с которым рядом мы жили. С которым дружили. Которого читали. Обыкновенном волшебнике…

Мои записки – в сущности, не более чем записки персонажа о своем авторе. Но, кажется, не только…

Беседа

Борис Стругацкий «ЧИТАТЕЛИ – БОЛЬШИЕ ВЫДУМЩИКИ»

В преддверии юбилейного номера Борис Натанович Стругацкий согласился ответить на вопросы читателей «Если». Редакция разместила объявление на сайте журнала и через месяц сняла обильный урожай (поэтому не все вопросы «попали в финал»). Однако самым популярным оказался вопрос по поводу фильма «Обитаемый остров». Читатели просят писателя высказать свое отношение к картине.


Первая серия понравилась – крепкая четверка. Несколько отличных актерских работ. Очень удачный Странник. Хорош прокурор. Очень милая Рада. Превосходный Максим – абсолютно точное попадание, лучше и быть не могло. К сожалению, мой любимый Гоша Куценко совсем не сыграл, да и Зеф мог бы быть поярче. А вот голованы не получились совсем, какие-то чудища с кошмарными клыками вместо умных головастых псов.

Вторая серия вышла значительно слабее: композиционная неразбериха, ни завязки, ни кульминации, ни развязки, впечатление ненужной торопливости, будто режиссер хотел почему-то закончить как можно скорее, а уж финальная драка!.. Голливуд отдыхает, пожимая плечами в недоумении. Впрочем, замечательно, что даже во второй серии собственно с экранизацией все в полном порядке: сценарий точный, подробный, тщательный, все главное на месте и совсем ничего лишнего. В общем, если перебирать экранизации по произведениям АБС, то эта, пожалуй, самая удачная.


Экранизации каких произведений АБС Вы бы хотели увидеть? Считаете ли, что есть произведения братьев Стругацких, которые нельзя экранизировать? (Д.Самохин, В.Мокряков, Raptor и др.)


Откровенно говоря, одинаково согласен на любой вариант. Каких-то специальных предпочтений у меня нет. И вообще, подозреваю, что экранизировать у АБС можно все, что угодно. Ну, может быть, за исключением «Хромой судьбы» и «Отягощенных злом». Да и то, если подумать… В конце концов, я ведь не режиссер, сколько-нибудь профессионально судить не могу.


Какие отечественные и зарубежные НФ-фильмы за последние годы Вы могли бы отметить? (С.Коростылев, Basil, П.Акатова и др.)


Я редко смотрю зарубежное кино. А любимые у меня «На последнем берегу», «По лезвию бритвы» и «Бразилиа» – старое доброе кино, куда лучше всех этих «Матриц» и «Людей в черном».


В статьях критиков и отзывах простых читателей многие авторы многократно обвинялись в «эпигонстве» Стругацких. А другие назывались достойными продолжателями дела Стругацких. И это часто не более чем ярлыки. А вот кто из современных писателей Вам наиболее интересен? И, пожалуйста, расскажите, кого из современных писателей-фантастов Вы можете назвать наиболее близкими Вам по духу. (Влад)


Я позорно плохо знаю современную литературу. Читать, как правило, приходится не для собственного удовольствия, а по обязанности: все-таки я член нескольких литературных жюри, руководитель семинара писателей-фантастов, главный редактор альманаха «Полдень, 21-й век» – положение обязывает. Но все, что попадается – Улицкой, Рубиной, Быкова, Житинского, – читаю обязательно. Что же касается фантастов, то среди любимых по-прежнему у меня старая добрая гвардия семидесятников – смотрите список лауреатов «Бронзовой улитки» и АБС-премии последних нескольких лет. Они, как и прежде, ближе всего мне и по духу, и по стилю, и по тематике.


Как Вы определяете, является какое-либо произведение фантастикой или нет? Достаточно просто наличия фантастического допущения или же Вы предъявляете какие-то более жесткие требования? (С.Рогов, Т.Альпер и др.)


Фантастическим я называю любое произведение, в котором автор использует как сюжетообразующий, художественный прием введение необычайного, невероятного или просто невозможного. Легко видеть, что под это определение подпадает широчайший спектр литературы – от «остраненной прозы» Кафки и Кортасара до современной авторской сказки типа фэнтези. Фантастика для меня – это Уэллс, Булгаков, Брэдбери, Лем, Азимов, Толкин, Чапек, Воннегут, Ефремов, Пристли, Шварц, Алексей Толстой, Кинг и еще многие и многие, писавшие не обязательно и не только фантастику, но и фантастику тоже: научную, реалистическую, сатирическую, утопическую, антиутопическую, в манере магического реализма, сказочную… все направления не берусь перечислить, да и зачем? Всякое определение условно, мое, конечно, тоже, но у него есть одно ценное качество: оно позволяет мне собрать «под одной крышей» все произведения, которые я полюбил с детства, люблю сейчас и буду любить всегда.


Признаете ли Вы деление фантастов на «волны»? Существует такое явление в реальности или же это выдумка критиков и литературоведов? (Cosma, В.Мокряков и др.)


Я склоняюсь к тому, что такое деление вполне реально. Без всякого сомнения, отечественная фантастика 30-х и фантастика 60-х – это два очень непохожих литературных явления, отличающихся и набором сюжетов, и стилистикой, и эстетическими установками, и даже в каком-то смысле идеологическими принципами. Поколение 70-х и 80-х выражено, наверное, не так ярко (оно было задавлено цензурой и изуродовано определенной издательской политикой), но поколение 90-х уже снова вполне своеобычно, свободно, очень разнообразно и совсем не похоже на предшественников. Правда, оно поражено язвой коммерциализации, но, в конце концов, это тоже некая новизна, некое отличие, оно, конечно же, не случайно и характерно именно для него.


Как Вы относитесь к обсуждаемой в последнее время среди группы литераторов и критиков идее о необходимости «развенчания» братьев Стругацких? В частности, к их аргументу, что мир Полудня есть модель сверхтоталитарного общества? (Sokolov)


Бредятина какая-то. Или, может быть, загадочная «сверхтоталитарность» – уже никакая не тоталитарность совсем, а, наоборот, мир Свободы, Творчества и Альтруизма? Уму не постижимо!


Не секрет, что работа писателя чем-то похожа на работу актера: писатель «примеряет» мир своего героя на себя. А есть ли такие герои в ваших книгах, которые, наоборот, переняли какие-то ваши качества. «Примерили на себя» вас? (А.Сырцова)


Безусловно, и это совсем не редкость. Феликс Сорокин из «Хромой судьбы» в значительной степени повторяет Аркадия Натановича: и образ мыслей его, и манеры, и даже жизненный путь. Малянов из «Миллиарда лет» и Воронин из «Града…», наоборот, имеют явным прототипом БНа – вплоть до биографических подробностей и даже внешнего облика. С героями мира Полудня дело обстоит посложнее – там у каждого не один, а два-три прототипа и это, как правило, наши знакомые и друзья. Впрочем, сходство там всегда более отдаленное и поверхностное.


Если бы Стругацкие писали «Хищные вещи века» в наши дни, то каков был бы сюжет? Агент какого социального строя приезжал бы в какое общество? (Е.Фризоргер)


Мир Хищных вещей теперь уже не воспринимается как мир будущего. Это вполне сегодняшний мир «а натюрель». Не понимаю, как на этой основе можно было бы строить фантастический роман. Какой-нибудь «слег» в этот мир запустить, конечно, было бы можно, но получился бы у нас обыкновенный детектив без какой-либо социальной подоплеки. И какой именно суперагент будет раскрывать тамошние поганые тайны, совсем, пожалуй, не существенно.


Писатель С.Витицкий выпускает свои произведения с интервалом в восемь лет (в 1995 и 2003 годах). Стоит нам, нетерпеливым читателям, ожидать нового романа в 2011 году или Вы порадуете нас раньше? (Разумный Хазар, В.Поспелов, Н.Филиппов и др.)


И не надейтесь даже. Жизнь С.Витицкого – это «существование на излете». Когда-то он хотел написать роман с таким названием, но теперь уж не напишет. «Понта нет, начальник».


Как Вы относитесь к поискам всевозможных аналогий с реальными событиями в ваших книгах? Например, недавно прочитал где-то в Интернете, что людены из ВГВ – это предсказание появления младореформаторов начала девяностых годов: мол, набедокурили и ушли. (М.Цегельник)


Читатели – большие выдумщики. Я часто искренне радуюсь, наткнувшись на какую-нибудь совершенно сногсшибательную трактовку наших текстов. А между тем предсказать ведь можно только очевидности да банальности. Ну, еще дух, атмосферу, ауру грядущего. Конкретности непредсказуемы. Перестройку, например, АБС предсказать оказались совершенно не способны – уверены были, что так и умрут в империи Лжи без какого-либо шанса на глоток свободы. Впрочем, похоже, так оно в конечном итоге и получится: равнодействующая миллионов воль – серьезная штука.


Нужен ли землянам полет человека на Марс или Венеру? Вообще, нужно ли осваивать Солнечную систему, как это делали герои ваших ранних произведений? (ScRiPtoLom, Д.Любаков, А.Тарасенко)


Я занимаю в этом вопросе сугубо консервативные позиции. Пока на Земле миллионы людей прозябают в бедности, болезнях и невежестве, тратить деньги и ресурсы на что-либо, кроме пищи, лекарств и образования, просто безнравственно. Мне говорят, правда, что освоение Космоса – это неудержимый научно-технологический прогресс и что прогресс этот «вытянет» за собою и весь прогресс гуманитарный… Возможно, спорить не берусь, но вековой опыт подсказывает, что все обстоит не так просто. У научно-технологического прогресса свои цели, свои законы и приоритеты, и прогресс гуманитарный всегда питается лишь крохами с барского стола.


Семьдесят лет советское воспитание и советское искусство пытались создать «нового человека». Над его образом работали талантливые мастера (в том числе и Вы с братом). А в результате – после слома формации – получили самое хамское народонаселение, самое коррумпированное чиновничество, самый злобный криминалитет. Выходит, искусство вообще неспособно воспитывать? (Д.Ганин)


Искусство БЕЗУСЛОВНО не способно воспитывать. Вся история человечества свидетельствует об этом. Искусство вообще способно воздействовать только на человека уже воспитанного. Воздействие искусства на хама, жлоба, невежду ничтожно и, как правило, удручающе иррегулярно. Именно поэтому нравственный прогресс («под скальпелем природы и искусства») происходит так неторопливо и так разительно отстает от прогресса научно-технологического.


Почему в России и Белоруссии – в отличие от всех бывших европейских государств соцлагеря – абсолютно не востребована либеральная идея? (Rex) Почему народ, в конце восьмидесятых – начале девяностых боровшийся за демократию, сейчас само это слово воспринимает как ругательство? (В.Усов)


– Весь советский народ (не только русские и белорусы) поражен ментальностью «задержавшегося феодолизма». «Начальству виднее». «Не работай, но – служи!» «Халява превыше всего». «Всех денег не заработаешь». «Всякая инициатива наказуема». «Что мне – больше других надо?» «Все собрать и поделить – это и есть справедливость, и она превыше закона». Неисчерпаемая сокровищница мудрых мыслей, утверждающих пассивность и покорность начальственным предписаниям. Либеральная же идея – это идея свободы действий, идея опоры на собственные силы, готовность рисковать и преодолевать обстоятельства. Человеку задержавшегося феодализма такое неуютно, неудобно, «холодно». Ничего, впрочем, нового в этом менталитете нет – все страны Европы прошли через аналогичное состояние мысли, мы просто отстали на пару веков, а может быть, лишь на пару поколений.


Ваша фантастика затрагивала массу общечеловеческих и философских тем. Но одной братья Стругацкие не касались в принципе – религии. Это была позиция или вы понимали, что не пройдет? (Л.Рузанова) Насколько возможным Вы полагаете сочетание научной фантастики и религии? Возможна ли православная (мусульманская, иудейская, буддистская…) фантастика? Может ли фантаст (особенно научный фантаст) быть верующим, безусловно придерживаться религиозных догматов? (В.Мокряков)


Верующим может быть не только научный фантаст, но даже попросту ученый, причем самый крутой естественник и высокий интеллектуал. Наука и религия лежат в различных социальных плоскостях и практически никогда не пересекаются. Область науки – получение и исследование фактов. Область религии – чудо и вера. Любопытно, что фантастике не чужды ни наука, ни религия. Ведь (хорошая) фантастика – это всегда конгломерат Чуда, Тайны и Достоверности. А вне этого сплава не способны реализоваться ни Большая Наука, ни Великая Религия. Не представляю себе, что это такое – «буддистская фантастика», но, на мой взгляд, сам буддизм достаточно фантастичен во всех основных положениях своих, впрочем, как и христианство или ислам.

Критика

Евгений Лукин «ГРЯЗНОЕ ЖИВОТНОЕ»

Пророчество пугает нас лишь до тех пор, пока не сбудется. Какой, скажите, смысл бояться апокалипсиса, если он уже состоялся?


К сожалению, для нас стало весьма проблематичным ясное представление о том, что такое животное и что такое разумное существо.

Хосе Ортега-и-Гассет.

В известном рассказе американского фантаста герой в неистовстве расстреливает из револьвера четырех лабораторных обезьян. Их, насколько мне помнится, посадили за пишущие машинки, чтобы проверить некоторые положения теории вероятности, а обезьяны принялись печатать набело произведения классиков.

Разумеется, речь в рассказе шла не о творчестве и даже не о разуме, поскольку, повторяю, шедевры мировой литературы печатались подопытными приматами в готовом виде, без черновиков, однако наши с вами тайные предчувствия обогатились в итоге еще одним каприччио в духе Гойи: обезьяна за пишущей машинкой.

Наиболее внятно эти предчувствия были озвучены Кириллом Еськовым в его известном интервью: «Не знаю, сумеет ли когда-нибудь компьютер написать роман, но что роман, надиктованный шимпанзе, появится раньше, – голову даю на отруб».

В устах позитивиста Еськова пророчество прозвучало с грубоватым задором, и все же вряд ли Кирилл Юрьевич мог предположить, что, во-первых, событие уже на пороге, а во-вторых, обернется для многих очередным разочарованием.

Как говаривал Ежи Лец, не следует ожидать слишком многого от конца света.


* * *

Не я первый усомнился в подлинности истории, приведенной в послесловии ко второму изданию романа Мими «Грязное животное». Вообще должен заметить, что после непредумышленной травли-раскрутки, учиненной бесчисленными рецензентами, трудно оказаться в чем-либо первым. А уж когда в скандал вмешались профессиональные литераторы, привлеченные возможностью мимоходом уязвить друг друга, возникла, на мой взгляд, необходимость ввести новый термин – «мимистика» (по образцу соляристики Станислава Лема).

Первыми усомнившимися, если не ошибаюсь, были автор статьи «Мими де Габриак» Мария Галина и язвительнейший Эдуард Геворкян («Левой задней рукой»). История такова: пять лет назад (то есть в то самое время, когда Кирилл Еськов отвечал на вопросы интервьюера) шкиперу Петру Величко, работавшему по контракту в одной из африканских стран, был продан за бутылку рома детеныш шимпанзе, самочка по кличке Мими. Спустя полтора месяца срок контракта истек и российский гастарбайтер, уступив штурвал своей баржи преемнику-молдаванину, отбыл на родину, в Нижний Чир. Мими он прихватил с собой, и это едва не стоило шимпанзенку жизни, а шкиперу – свободы, поскольку обезьянку он попытался провезти тайком, без санитарного сертификата, минуя таможенный контроль.

Не обязательно быть литературоведом, чтобы в памяти немедленно всплыли незабвенные строки из «Моей родословной» Александра Сергеевича Пушкина:

Решил Фиглярин, сидя дома,
Что черный дед мой Ганнибал
Был куплен за бутылку рома
И в руки к шкиперу попал.
Имя и фамилия бывшего владельца Мими также наводят на мысль об откровенной мистификации, однако беда в том, что экс-шкипер Петр Величко действительно проживает в Нижнем Чире и даже удостоился статьи в одной из волгоградских газет.

Когда корреспондент (мой хороший знакомый) предложил сопроводить его и затем прокомментировать сенсационный материал, я согласился. Петра Алексеевича мы застали под хмельком в компании двух юристов, убеждавших хозяина подать в суд на издательство и нынешних опекунов Мими. Историю с продажей шимпанзенка он подтвердил, настаивая, впрочем, что расплатился за обезьянку местной валютой. Надо полагать, бутылка рома была придумана автором послесловия, так сказать, для полноты совпадения.

Собственно, сути дела это нисколько не меняет. В конце концов биографические справки, прилагаемые к очередной книге любого раскрученного автора, тоже во многом приукрашены.

Несмотря на уговоры адвокатов (спиртное принесли именно они), перспектива судебной тяжбы ничуть не привлекала Петра Величко. Да, позиция опекунов смотрелась соблазнительно шаткой (чиновник, от которого зависела судьба конфискованного животного, как выяснилось, приходился этологу Ираклию Концевому дальним родственником), однако в результате разбирательства могло воскреснуть дело об отсутствии санитарного сертификата, попытке контрабанды и, что уж совсем неприятно, взятке должностному лицу.

Вернемся, однако, к пространному послесловию. Очутившись в вольере для конфиската, непривычная к суровому российскому климату Мими простудилась и едва не отдала богу душу. Тогда-то и появились в ее жизни супруги Концевые, уже вырастившие к тому времени в домашних условиях двух шимпанзе: самца Ахилла и самку Клару. Не берусь судить о научной ценности проводимых супругами опытов по обучению обезьян языку жестов, но, насколько я понимаю, это было нечто аналогичное экспериментам, начавшимся на Западе примерно полвека назад. Единственное отличие: наши приматы осваивали не американский ASL, а русскую азбуку глухонемых, что дает повод говорить о несколько ином менталитете. Той же точки зрения придерживается и Аркадий Рух, особо отмечая при этом повышенный уровень духовности шимпанзе, воспитанных в православной среде.

Попав в компанию двух взрослых обезьян, подросток Мими, естественно, оказалась на низшей ступени иерархии и заработала в итоге серьезный комплекс неполноценности. Известно, что обученные шимпанзе презирают необученных сородичей. Несмотря на стремительные успехи Мими в освоении упрощенного языка глухонемых, Ахилл и Клара продолжали относиться к ней свысока. Жест, означающий «грязное животное», стал кошмаром всей ее дальнейшей жизни.

Изворачиваясь и хитря, Мими быстро заработала репутацию отъявленной лгуньи. Кстати, способность обезьян обманывать людей и друг друга достаточно хорошо изучена. Позволю себе привести для примера перевод с ASL диалога между исследователем и шимпанзе Люси, чьи экскременты были обнаружены посреди комнаты.

Роджер: Что это?

Люси: Люси не знает.

Роджер: Ты знаешь. Что это?

Люси: Грязь, грязь.

Роджер: Чья грязь, грязь?

Люси: Сью.

Роджер: Нет, не Сью. Чья грязь?

Люси: Роджера.

Роджер: Нет, не Роджера. Чья грязь?

Люси: Грязь Люси, Люси. Прости Люси.

Однако коренное отличие вранья Мими от вранья Люси заключалось в том, что с его помощью юная шимпанзе пыталась не избежать наказания, а повысить свой статус среди себе подобных. Кстати, обычный детский способ самоутверждения.

Однажды Элеонора Концевая стала свидетельницей необычной сцены: Клара и Ахилл неподвижно сидели в углу, завороженно глядя на стоящую посреди комнаты и возбужденно жестикулирующую Мими. Впоследствии подобные эпизоды стали повторяться регулярно и все были отсняты на видеокамеру. Поскольку многие знаки изобретались рассказчицей на ходу, кое-что требовало детальной расшифровки.

К сожалению, у Элеоноры Концевой, как сказано в послесловии, два высших образования, причем первое из них филологическое. Именно этим, а вовсе не последующей редактурой, объясняется чрезмерная, на мой взгляд, гладкость перевода.

Специализированное издательство сочло материал излишне сенсационным и недостоверным с научной точки зрения, тем более что супруги Концевые успели к тому времени прослыть среди коллег не то чтобы шарлатанами, но во всяком случае лицами, более склонными к дешевым эффектам, нежели к строгой беспристрастности настоящих исследователей.

После долгих мытарств текст очутился в редакции фантастики издательства ACT и вскоре был опубликован по недосмотру в серии «Звездный лабиринт» – практически без правок. Было сохранено даже рабочее название, не имевшее, кстати, никакого отношения к содержанию («грязными животными» Мими именует всех, кто ей не нравится). Единственное вмешательство редакторов якобы заключалось в том, что, сочтя приложенное к тексту объяснение Элеоноры Концевой неуклюжим авторским вывертом и претензией на оригинальность, они его попросту сократили. Именно это обстоятельство помешало массовому читателю заподозрить, что речь в книге идет, возможно, и не о людях.


* * *

Первые отзывы были кратки и сдержанны. В рецензии, подписанной двумя известными фамилиями, отмечались неумело, но лихо закрученный сюжет, стремительность действия, калейдоскопичность событий и обилие единоборств. К явным недостаткам был отнесен небрежный язык (излагая события от первого лица, Мими постоянно говорит о себе в третьем – эту особенность авторской речи Элеонора Концевая сохранила). Подводя черту, рецензенты-соавторы признали дебют весьма средним, но выразили надежду, что начинающему фантасту удастся уберечься от низвержения в мейнстрим, признаки чего якобы уже имеются.

Месяц спустя вышла обзорная статья «В предчувствии девятого вала», где Мими неожиданно была объявлена первым представителем нарождающейся «восьмой волны» русской фантастики. В то время как авторы предыдущей «седьмой волны» исповедовали, по словам критика, психологически напряженную прозу, интеллектуализм и равнодушие к социальным проблемам, отличительными чертами новой генерации фантастов несомненно должны были стать возврат к широкой аудитории, обострение борьбы добра со злом и жесткий экшен.

Кому-то может показаться удивительным, что искушенный критик допустил столь досадную промашку, но, как выяснилось впоследствии, во-первых, промашка была умышленной, во-вторых, не была промашкой.


* * *

Данная статья задумывалась как беглый обзор критических мнений, и все же следует сказать хотя бы несколько слов о самом романе. Собственно, романа как такового нет, однако то же самое обвинение можно предъявить большинству современных романов. Мы имеем дело с тем загадочным случаем, когда читательская любовь прямо пропорциональна количеству литературных огрехов. Явление довольно распространенное. Написана книга бездарно, прочитана – гениально.

Начнем с заглавия. Как было упомянуто выше, содержания оно не отражает. Явление, опять-таки хорошо знакомое специалистам. Киноведы не раз отмечали странную закономерность: чем несуразнее название, тем популярнее фильм («Место встречи изменить нельзя», «Семнадцать мгновений весны»). И напротив: полное соответствие заголовка теме и идее произведения тут же отзывается равнодушием потребителя.

Мне кажется, Эдуард Геворкян в своей скорбно-ядовитой статье «Левой задней рукой» несколько поспешил ужаснуться ошибке широкого читателя, увидевшего в персонажах романа себе подобных. Во-первых, мне, например, до сих пор трудно понять, кого живописала сама Мими. Сложность, повторяю, в том, что поколение, выбравшее вольер, причисляет себя не к обезьянам, а именно к роду людскому. Во-вторых; прошли те времена, когда пропасть между человеком и зверем казалась бездонной и непреодолимой. Аргумент философа Владимира Соловьева («Не имея никакой возможности утверждать стыдливость у животных, натуралисты известного направления принуждены отрицать ее у человека»), возможно, звучал убедительно в девятнадцатом веке, но в наши дни способен вызвать лишь грустною улыбку. В-третьих, литература, в отличие от того же кино, дает читателю больший простор для фантазии. Не зря ведь в дневниках Венедикта Ерофеева сплошь и рядом встречаются выписки из учебника по собаководству, где лишь упоминание породы дает нам возможность определить, о ком идет речь: о собаке или же о ком-то из нас.

Содержание романа откровенно заимствовано и представляет собою вольный пересказ фильма «Волкодав» – любимого фильма всех трех шимпанзе, обитающих в до