КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 447089 томов
Объем библиотеки - 632 Гб.
Всего авторов - 210560
Пользователей - 99116

Впечатления

Любопытная про Елисеева: Нежная королева (Фэнтези: прочее)

В принципе книга интересная .. Была бы..
Аннотация ну просто какая-то педофильная. Выдали замуж в 5 лет, а-чуметь ..
Ну ведь не выдали замуж , а обручили, а это не одно и то же.
Первая часть книги динамичная и захватывающая, а вот дальше какие то сопли, что у ГГ ( наверное, можно оправдать беременностью, что у ГГ , который был «стойким оловянным солдатиком» в первой части .
Постоянно раздражало – Поедим, вместо поедем. Читай как хочешь , поЕдим или поедИм, хотя подразумевается поехать куда- то .
И что-то подобное тоже резало глаза.
Автор- кандидат исторических наук. Почитала- там еще куча всяких званий и членства и что , так неграмотна ?? Или денег не хватает на редактуру?
Автор- не мой.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Бердник: Психологический двойник (Научная Фантастика)

В версии 2.0 исправлена опечатка и добавлена аннотация.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ANSI про Спящий: Солнце в две трети неба (Космическая фантастика)

сказочка в духе Ивана Ефремова

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любопытная про Романовская: Верните меня на кладбище (Фэнтези: прочее)

Согласна с кирилл789, книга скучная , нудная..
Какая там юмористическое фэнтези?
Сначала динамично и вроде интересно, но осилила страниц 40 и даже в конец не полезла , чтобы посмотреть , что там.. Ну совсем не интересно.
Ф топку , а что заблокирована- просто отлично.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Хрусталев: Аккумуляторы (Технические науки)

Вспоминается еврейский анекдот:
Рабинович идет по улице, читает вывеску: "Коммутаторы, аккумуляторы", и восклицает:
- Вот так всегда! Кому - таторы, а кому - ляторы!!!

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Stribog73 про Бердник: Психологический двойник (Научная Фантастика)

Сейчас на редактировании у моих украинских друзей находится "Созвездие Зеленых Рыб". На недельке выложу.

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).
Serg55 про Минин: Камень. Книга шестая (Боевая фантастика)

есть конечно недостатки, но в принципе, очень хорошо, повествование захватывает

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Под британским флагом (fb2)

- Под британским флагом (а.с. Вечный капитан-16) 1.41 Мб, 426с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Александр Чернобровкин

Настройки текста:



Александр Чернобровкин Под британским флагом

1


* * *

Мне показалось, что ветер стих как-то сразу. Дул, тужился — и вдруг где-то на небесах упала невидимая заслонка и перекрыла ему канал доступа к данному району Северного моря. Может быть, такое впечатление сложилось у меня потому, что усиленно греб. С непривычки горели ладони и болела спина, хотя я чувствовал, что помолодел и похудел, причем сильно. Одежда болталась на мне, как на подростке, нарядившемся в отцовское. Треуголка куда-то исчезла с головы, хотя была завязана под подбородком, но не туго. Интересно, она осталась в той эпохе или вскоре окажется на берегу в этой?! Вслед за ветром начали убиваться и волны. Не так быстро, конечно, но забрасывать брызги внутрь лодки стали все реже, что было очень хорошо, потому что мои ступни были уже в воде по косточки. На дне лодки плавал деревянный ковшик и изредка, в зависимости от крена тузика, бился то об одну мою ногу, то о другую. Останавливаться и вычерпывать воду я не хотел. Все равно промок, а берег рядом, скоро догребу.

Обернувшись в очередной раз, я заметил, что расстояние до берега почти не уменьшилось с тех пор, как стих ветер. Видимо, сейчас отлив. Раньше мне помогал ветер, а теперь придется самому бороться с течением. Так что зря выпрашивал, чтобы шторм прекратился. Вспомнил мольеровское: «Ты этого хотел, Жорж Данден!». Кстати, эту пьесу очень любила виконтесса де Донж, а я делал вид, что не понимаю намек. Зато для экипажа шхуны отливное течение было самое то, что им требовалось. Надеюсь, сумели оторваться от английского берега и благополучно добраться до Архангельска. Если попаду в этой эпохе в Россию, надо будет узнать судьбу Захара Мишукова.

До берега я добрался, когда наступили навигационные сумерки, и так быстро только благодаря тому, что отлив ослабел. Спина болела, руки горели, промокшие ноги замерзли. Едва весла начали цепляться за дно, вылез из лодки и потащил ее на берег. Дно было мягкое и вязкое. Ноги выскальзывали из добротных башмаков с позолоченными пряжками в виде стилизованных солнц на подъемах, то ли из-за того, что промокли чулки, то ли стали великоваты, как и одежда. Я протащил тузик метров на пять от края воды и выдохся. На форштевне было железное кольцо для бакштова, через которое я и воткнул в землю отшлифованную водой палку, найденную на берегу. Лопастью весла вколотил палку поглубже, чтобы удержала лодку, если вода при приливе дойдет до этого места. Уже темно, жилья поблизости не видно, так что вряд ли вернусь за тузиком до утра.

Я разулся, вылил из башмаков воду, снял мокрые чулки, чтобы выкрутить их. На правой ноге отсутствовал неправильно сросшийся перелом пяточной кости. Значит, мне меньше девятнадцати лет. Выкрученные чулки прилипали к ногам, не желая надеваться. Кюлоты и кафтан решил не выкручивать. Они промокли не так сильно. Тащить на себе все свое имущество не было ни сил, ни желания. Донес его до группы деревьев, которые язык не поворачивался назвать даже леском. Еще в прошлой эпохе обратил внимание, что остров Британия сильно полысел, несмотря на то, что стали все больше использовать уголь. Нашел поваленную бурей сосну, порванные корни которого напоминали в темноте когтистую лапу громадного чудовища. В яму у корней сложил свое барахло, в том числе и все оружие, оставив при себе лишь несколько серебряных английских монет. Скорее всего, я во второй половине восемнадцатого века. Хоть убей, не помню, разрешено ли сейчас гражданским разгуливать с боевым оружием? Тем более, не местному. Как бы меня не сочли за разбойника, выдающего себя за жертву кораблекрушения, о котором никто ничего не знает, ведь оно произошло… много лет назад. Если еще при мне будет крупная сумма денег, которую можно по-тихому конфисковать, то мои шансы быть повешенным сразу повысятся до уровня сука, к которому будет привязана веревка. Я закидал яму ветками и прошлогодними сухими листьями, а сверху еще и землей с большим содержанием песка. Надеюсь, ночью никто не найдет, а утром выясню обстановку и перенесу или перевезу на лодке туда, где найду приют.

Сразу за деревьями проходила грунтовая дорога. Судя по светлым полосам колей, между которыми были более темные полосы, поросшие травой, дорогой пользовались часто. Я задумался, решая, повернуть налево или направо? Судя по расчетам, проведенным еще на шхуне, высадился где-то в районе Грейт-Ярмута — самой восточной части острова Британия. Скорее всего, этот город где-то правее, но мне он ни к чему. Мне нужен Лондон, который левее, но поплыву туда все равно на лодке, а сейчас мне надо побыстрее добраться до какой-нибудь гостиницы или хотя бы жилья добрых людей, чтобы обсохнуть, перекусить и выспаться. С собой у меня была только фляга с белым вином, разведенным водой. Еду не брал, потому что был уверен, что доберусь до берега и гостиницы быстро. Пошел все-таки налево, хотя уже как-бы холостяк. Или вдовец?

Несмотря на отсутствие луны, ночь была не очень темная. Такие ночи здесь с середины весны до середины осени. Ближе к летнему солнцестоянию и вовсе превращаются в пародии на белые ночи. Судя по низкой, молодой траве, сейчас весна. Наверное, апрель, как и в начале предыдущих моих попаданий в новую эпоху. Справа вдоль дороги пошли кусты, которые я не сразу идентифицировал, как живую изгородь. Сперва показалось странным, что они примерно одной высоты, как будто подстриженные. Потом подошел к кустам и понял, что на самом деле когда-то, скорее всего, в прошлом году, были подстрижены, а сейчас сверху обросли молодыми побегами. За кустами было вспаханное поле. Может быть, и засеянное. Значит, где-то рядом должно быть жилье владельца или арендатора этого поля.

Стоило сделать этот глубокомысленный вывод, как увидел огонь вдали, где, наверное, заканчивается поле. Не огонь фонаря или огонек в окне, а открытое пламя, пусть и небольшое, и это был явно не пионерский костер. Впрочем, у англичан взнузданных подростков называют скаутами. Или будут называть? Понятия не имею, когда они освоили этот метод обезвреживания подрастающего поколения. Поскольку я не знал, как пройти к горящему строению, решил рвануть напрямую через поле. С трудом проломился через кусты, изрядно поцарапавшись и, судя по треску материи, нанеся ущерб одежде. Не ожидал, что живая изгородь настолько эффективное заграждение. Ноги грузли во вспаханной земле, бежать было трудно. Надеюсь, хозяин простит мне такое отношение к его труду, когда объясню, почему так поступил. В отличие от своих младших братьев-янки, которые сперва стреляют, а потом спрашивают, какого черта ты делаешь в их владениях, англичане более любопытны и, к тому же, знают, что от мертвого ответа не дождешься.

Горел двухэтажный дом. Судя по радостному яркому и мощному пламени, деревянный. В четырех низких и широких окнах первого этажа от жара полопались стекла. Наверху было видно пламя в двух в левой части, а в окнах правой пока темно. Людей возле дома не было, ни жильцов его, ни соседей. И вообще дом производил впечатление заброшенного. Рядом, слева, под прямым углом к нему и ближе к дороге, находилось деревянное строение с двумя узкими дверьми и третьими широкими, какие обычно ведут в конюшню. Если в доме слышался треск горящего дерева, то в строении было тихо. Будь там лошади, уже бы начали биться. Животные очень нервно реагируют на запах дыма, не говоря уже про шум пожара неподалеку. У меня появилось подозрение, что дом специально подожгли, чтобы получить страховку. Этот вид мошенничества встречался в Англии в предыдущую эпоху. Как только появилось страхование, так сразу пошли и самоподжоги. Сомневаюсь, что в эту эпоху люди лучше, чем в предыдущие и в двадцать первом веке.

И тут я услышал женский крик. Это был не зов на помощь, а вопили от боли или ужаса. Находилась женщина вроде бы на втором этаже в правой части, куда еще не добралось пламя. По крайней мере, там ее безопаснее было искать. Я подбежал к высокой входной двери, перед которой было крыльцо в две каменный ступеньки, защищенное от дождя полукруглым навесом из белой жести. Дверная рукоятка была вроде бы бронзовая и при этом массивная, мои пальцы едва сходились, обхватив ее. Дверь была заперта, причем крепко, ни на миллиметр не двигалась, когда я дергал рукоятку. Я затарабанил в нее кулаком и собрался закричать «Откройте!», но быстро заменил эмоции логическим мышлением. Сойдя с крыльца, посмотрел на окна второго этажа. Добраться до них можно было по лестнице. Наверное, она есть в конюшне или еще где-нибудь. Знать бы, где. Ночью без фонаря искать буду долго. А еще можно залезть на навес над крыльцом и с него дотянуть до оконного проема и… Как действовать дальше, разберусь на месте. Если не сорвусь. Появилось у меня подозрение, что в этом году я по-любому должен сломать ногу.

Я снял великоватые кафтан и камзол, чтобы не стесняли движения, положил на землю возле крыльца. После чего легко и быстро забрался на навес. Мое тело стало не только легче, но и более ловким, что приятно порадовало. Жесть была тонкая, прогибалась. В предыдущую эпоху белая жесть встречалась в Англии редко, только в богатых домах. По большей части была привозная, из германских княжеств, где ее делали давно, но процесс изготовления держали в секрете до середины семнадцатого века, когда я был в процессе перемещения из одной эпохи в другую. Потом кто-то не устоял перед соблазном — и производство жести распространилось по соседним странам. То ли жесть к моменту постройки этого дома сильно подешевела, то ли принадлежал он человеку не бедному.

Дотянуться до оконного проема у меня не получалось. Я стоял на навесе и соображал, как забраться в дом? Гнусный внутренний голос нашептывал, что женщина больше не вопит, наверное, уже мертва, так что не стоит рисковать. Ему помогал жар, который шел от окна слева, в котором с громким и резким звуком, напоминающим выстрел из ружья, треснуло стекло, и пламя вырвалось наружу.

Я спрыгнул с навеса и решил посмотреть, что там с противоположной стороны дома? Вдруг там есть возможность забраться внутрь? С той стороны к дому примыкал сад, и там было еще одно крыльцо под жестяным навесом и такая же запертая изнутри, крепкая дверь с массивной бронзовой рукояткой. Из всех окон обоих этажей вырывалось пламя. Проникать в дом с тыльной стороны не было ни возможности, ни смысла. Я пошел дальше, огибая дом, чтобы вернуться к парадному входу и подумать, что еще можно предпринять. Левая боковая стена дома полыхала вовсю. Я обогнул ее на приличном расстоянии, а потом вынужден был приблизиться, чтобы проскочить в просвет между домом и конюшней. Набрав в легкие воздуха и задержав дыхание, побежал быстро. По мере приближения к просвету жар становился все сильнее. У меня даже появилось желание, вернуться и обогнуть конюшню. Решил потерпеть и побежал дальше. Когда обогнул угол дома, жар стал слабее. Я облегченно выдохнул воздух — и, словно передразнивая меня, слева очень громко затрещали ломающиеся стены и перекрытия. Краем левого глаза я увидел, как ко мне стремительно приближается падающая, горящая стена вместе с частью крыши. Рванул вперед — и тут меня долбануло слева в голову, после чего картинка пропала вместе с треском и жаром огня и запахом гари.


2


В левой щеке боль то усиливалась, вызывая тошноту, то ослабевала. Боль была неприятная, сосущая и горячая. Такое впечатление, будто кто-то прикладывался к щеке жаркими губами и высасывал из нее кровь и другие жидкости. Губы вдруг стали липкими и более холодными и расползлись по всему больному участку, от середины к краям. На рану легла мягкая материя, благодаря чему боль стала совсем слабой.

— Как он? — послышался неподалеку властный и раскатистый баритон.

— Я поменял компресс на ожоге. Парень молодой, недели через две заживет, только шрам останется. Меня больше волнует сотрясение мозга. Удар по голове был сильный, сломана лицевая кость. Она срастется за эту же пару недель, а вот когда он придет в себя — сказать не могу, — сообщил хрипловатый голос на английском языке. — Сейчас пущу ему дурную кровь.

Я почувствовал, как мягкая теплая рука взяла мою выше запястья и начала разбинтовывать ее. Сразу почувствовал, что под бинтом небольшая ранка. Наверное, уже пускали кровь. Вот сволочи!

— Не надо… кровь, — приоткрыв слипшиеся, пересохшие, как на похмелье, губы, молвил я в два приема:

После чего с трудом поднял тяжелые, словно бы налитые водой, верхние веки. Картинка сперва была мутная и расплывчатая. Постепенно сфокусировалась. Слева рядом со мной сидел мужчина в пенсне с черным шнурком и толстыми стеклами, за которыми глаза казались необычайно маленькими и словно бы спрятавшимися в узких туннелях, которые уходили вглубь черепной коробки, чуть ли не до середины ее. Сидели пенсне на длинном носу с крупными порами на красноватом мясистом конце. Узкое и длинное лицо с обеих сторон ограничивали темно-русые с сединой бакенбарды. Закругленный подбородок выбрит идеально, а вот на морщинистых и желтоватых, нездоровых щеках чуть ниже песне торчали по несколько волосин. Темно-русые и наполовину седые волосы на голове зачесаны назад, открыв высокий морщинистый лоб. Брови густы и слишком толсты, хватило бы на два лица. Рот с твердой узкой верхней губой и мясистой нижней. Одет мужчина в белую полотняную рубаху со стоячим воротничком, поверх которой были черный кафтан с крупными черными костными пуговицами и темно-серый камзол с узкими рукавами, застегнутый только на три верхние пуговицы из семи имеющихся, тоже черные костяные, но меньшего размера. Темно-серые штаны типа кюлотов облегали полные бедра.

— Как ты себя чувствуешь, Генри Хоуп? — спросил меня мужчина, которого я определил для себя, как доктора.

Я задумался, почему он назвался меня этим именем, поэтому ответил не сразу и довольно тусклым голосом:

— Прекрасно.

— По тебе заметно! — произнес доктор, усмехнувшись, отчего морщины на лице стали глубже и пенсне приподнялось, а потом опустилось.

— Кровь пускать в любом случае не надо, — уже более быстро и звонче вымолвил я. — У меня ее и так слишком мало.

— Как прикажешь! — шутливо произнес доктор, повернул голову вправо, ко второму человеку, который стоял у открытой двери, и сказал ему: — Наш герой проявляет характер — значит, выздоравливает!

У двери стоял дородный мужчина среднего роста с крупной головой с коротко остриженными, седыми волосами и уже заметной плешью, которая тянулась ото лба к темени, выбритым лицом с немного обвисшими, бульдожьими щеками, красивым, «патрицианским» носом и яркими и пухлыми губами сластолюбца, с которыми дисгармонировал выпирающий, «волевой» подбородок с ямочкой. Поверх белой и, скорее всего, льняной рубахи с широким отложным воротником без кружев, была надета короткая безрукавка красного цвета. Штаны были темно-красные и длиной до середины щиколоток, где застегнуты на маленькие черные пуговички, по три на каждую штанину. До тех брюк, в которых я ходил в двадцатом и следующем веках, оставалось сантиметров десять-пятнадцать длины. Темно-коричневые туфли были на низком каблуке черного цвета, с узким, закругленным носком и шнурками. Последние навели на мысль, что я уже близко к эпохе, в которой родился.

— Расскажи-ка нам, Генри Хоуп, как тебе удалось выбраться из горящего дома? — задал вопрос дородный мужчина.

Очень просто — я в него и не забирался. Но если скажу это, придется долго объяснять, что я не тот, за кого меня принимают. А кто? Кем представиться, чтобы меня не приняли за иностранца-поджигателя? Ведь у англичан преступления совершают только иностранцы или потомки иностранцев. Повесят на меня этот пожар, а потом и меня самого. Решил сперва выяснить, кто эти люди и почему считают меня Генри Хоупом, а потом уже решу, кем мне быть. Кстати, имя обнадеживающее (hope (англ.) — надежда).

— Не помню, — ответил я.

— А что ты помнишь? — поинтересовался доктор.

— Огонь, яркий, обжигающий, — рассказал я. Потом вспомнил женский голос и сам спросил: — Кто-нибудь еще спасся?

— Нет, — тихо произнес он. — Мы нашли четыре обгоревших тела, два мужских и два женских. С вами приехали слуги?

— Не помню, — повторил я.

— Мы похоронили их утром, я оплатил все расходы, — сообщил дородный мужчина. — Не знали, когда ты очнешься и очнешься ли вообще, не стали ждать.

Я ничего не сказал, но закрыл глаза. Пусть думают, что переживаю гибель родителей.

— Совсем ничего не помнишь? — продолжил доктор допрос, намереваясь, наверное, сменить тему разговора.

— Ничего. Даже, какой год сейчас не помню, — нашелся я, потому что не терпелось узнать, как близко я к родной эпохе, сколько еще «прыжков» до нее?

— Тысяча семьсот девяносто четвертый, тридцатое апреля, — подсказал доктор. — А в каком году ты родился, помнишь?

— Нет, — ответил я после паузы, во время которой соображал, сколько мне сейчас лет на самом деле.

За честный ответ меня наверняка сочли бы сумасшедшим.

— Твой отец Роберт Хоуп говорил, что тебе осталось немного до совершеннолетия, — сообщил дородный мужчина и сделал вывод: — Думаю, тебе лет девятнадцать-двадцать.

В прошлую эпоху в Англии совершеннолетними считались достигшие двадцати одного года. Жители Туманного Альбиона не хуже китайцев чтят заветы предков, поэтому вряд ли возраст вседозволенности поменяли.

— Девятнадцати еще нет, — уверенно сказал я.

— Вот видишь, что-то вспомнил! — весело произнес доктор, как будто память возвращалась ко мне именно благодаря его стараниям. — Через несколько дней вспомнишь всё!

— Если вы расскажите мне обо мне побольше, я вспомню быстрее, — как бы в шутку, предложил я.

(Далее буду использовать «ты» и «вы» так, как привык на русском языке в двадцать первом веке, без оглядки на английскую склонность к унификации).

Доктор приподнял и опустил указательным пальцем правой руки пенсне за дужку, после чего проинформировал:

— Я о тебе знаю только со слов мистера Тетерингтона, — и посмотрел на стоявшего у двери мужчину.

Тот улыбнулся плотоядно и облизнул пухлые яркие губы, словно его пригласили отведать что-то очень вкусное, прошел вперед и сел на табурет, который стоял по другую сторону кровати у стены слева от окна, небольшого, но с девятью стеклами почти квадратной формы, закрепленными в раме, покрашенной белой краской. На узком подоконнике стоял небольшой глиняный горшок, в котором росло что-то с мелкими красными цветками, может быть, герань, не шибко разбираюсь в домашних растениях. Штор или занавесок не было. Справа от оконного проема между этой стеной и кроватью и впритык к другой стене был втиснут узкий стол. На столешнице с трудом поместились бы три книги в длину и полторы в ширину. К стене над столом были приколочены три полки с книгами. Верхняя полка была заставлена полностью, средняя — примерно наполовину, а вот на нижней — всего одна, причем лежала. Судя по истрепанности и строгой черной обложке, это была Библия. Напротив кровати, через узкий проход, по которому мистер Тетерингтон прошел боком, у стены было что-то типа платяного шкафа, но без дверец, сейчас пустого, только на внутренней полке вверху лежало сложенное, шерстяное одеяло, вроде бы темно-красное с черными полосами, глядя на которое я сразу вспомнил казарму.

— Когда я поселился здесь семнадцать лет назад, этот дом принадлежал вдове Саре Фифилд, старой ведьме, встретить которую на улице считалось дурной приметой, — начал мистер Тетерингтон издалека. — Я служил чиновником в Ост-Индии, занимался снабжением нашей армии и флота. Познакомился там с Элизабет, дочерью майора Самуэля Херста, попросил ее руки. К тому времени я сколотил небольшой капиталец, поэтому решил вернуться с молодой женой на родину и купил это имение. Раньше оно принадлежало Уильяму Фифилду, мужу этой ведьмы, азартному игроку, который застрелился, когда промотал полученное от родителей наследство и часть приданого жены. С такой женой и я бы застрелился! — Мистер Тетерингтон перекрестился. — У вдовы остался только тот дом, что купил твой отец, и сад, который приносил две с половиной тысячи шиллингов в год.

Я заметил, что французы предпочитали считать деньги не в экю, а в ливрах, чтобы выглядеть как бы в три раза богаче, а англичане и вовсе предпочитают быть богаче в двадцать раз. Если быть скромнее, сад давал всего сто двадцать пять фунтов стерлингов. В мою предыдущую эпоху этого хватало на неброскую, но беззаботную жизнь в сельской местности, а как сейчас — не знаю. Скорее всего, маловато, иначе бы вдова не превратилась в ведьму.

— Старая карга сдохла осенью, — продолжил мистер Тетерингтон.

— От горячки, — добавил доктор.

— Не важно, от чего, главное, что это наконец-то случилось! — воскликнул мистер Тетерингтон. — Хотя говорят, что она не оставила нас в покое — в доме и саду видели ее привидение Ее наследник, племянник мистера Фифилда — такая же сволочь! — отказался продать мне сад. Только вместе с домом. А зачем мне этот дом с привидением?! Какой нормальный человек будет в нем жить?! — Он, видимо, вспомнил, что я, пусть и недолго, жил в том доме, и добавил: — Я предупреждал твоего отца, но он не поверил — и вот чем всё кончилось!

— Дело, скорее всего, не в привидении, а в неосторожном обращении с огнем. Труба камина, наверное, забилась за зиму, — вмешался доктор, которому по профессии легче не верить во всякую чушь, и спросил меня: — Вы топили камин?

— Да, — подтвердил я. — Холодно было.

— И сильный ветер был вчера, — напомнил доктор. — Полетели искры, попали на сухое дерево — и начался пожар!

— Нет, это всё проделки старой ведьмы! — продолжал стоять на своем мистер Тетерингтон. — Я так и сказал твоему отцу, что не стоит покупать дом. Говорю: «Мистер Хоуп, вы пожалеете, если купите его!», а этот пройдоха-наследник Эндрю Фифилд возражает: «Вы специально отговариваете, чтобы купить сад за бесценок!». И кто из нас оказался прав?! Твой отец даже обиделся на меня. Я приглашал его зайти в гости, если поселится здесь, а он вчера даже не соизволили прийти поздороваться.

— Мы устали с дороги, и вещи надо было распаковать, — сказал я в оправдание незнакомых мне людей.

Впрочем, я уже почти чувствовал себя Генри Хоупом. Став подданным королевства, я буду иметь, как минимум, одной проблемой меньше, а то, что имя буду носить другое — я привык. Осталось выяснить, где мне не стоит бывать, чтобы не опознали.

— А откуда мы приехали? — поинтересовался я.

— Вчера из Лондона, а вообще — с Ямайки. Твой отец служил там шестнадцать лет в канцелярии губернатора острова, — рассказал мистер Тетерингтон. — В последние годы твоя матушка Джуди стала плохо переносить жаркий климат, и они решили вернуться на родину. Думали поехать в Эдинбург, где твой дедушка, как говорил твой отец, был известным человеком, профессором биологии в университете, но умер несколько лет назад. Да и твоя матушка выросла неподалеку отсюда — в графстве Норфолк. Тут еще в Лондоне им подвернулся этот жулик, племянник мистера Фифилда, и подсунул свой дом.

— А мы в каком графстве? — задал я вопрос.

— В Суффолке, район Уэйвени, неподалеку от административного центра Лоустофт, — сообщил мистер Тетерингтон. — Вы должны были проезжать через него. Ах, да, ты же ничего не помнишь!

— Помню, что Лоустофт — это рыбный порт, — поделился я познаниями из будущего.

— Всё правильно! — радостно воскликнул он. — Вот видишь, уже что-то вспоминаешь!

Не забыть бы, что именно «вспомнил»! Пока что моя новая биография меня устраивала. Здесь никто не знает Генри Хоупа, так что можно спокойно выдавать себя за него. Тем более, что ему принадлежит клок земли с остатками дома и садом — будет, где приютиться, если дела сложатся плохо. Тех денег, что у меня есть, должно хватить на скромный одноэтажный домик, построенный на месте сгоревшего. Поскольку я с Ямайки, мне простят акцент, который наверняка есть. Осталось решить, чем здесь заниматься? Податься в рыбаки, что ли? Видимо, суждено мне в Англии начинать с ловли трески.

Доктор решил, наверное, что я весь в печали, и спросил:

— Ты есть не хочешь?

— Не откажусь, — ответил я.

— Сейчас я прикажу служанке, принесет, — пообещал, вставая, мистер Тетерингтон.

— Если можно, бокал красного вина, — попросил я.

— Даже можно чего-нибудь покрепче, — высказал доктор. — Поможет снять боль.

— А что у меня с щекой? — поинтересовался я, дотронувшись по клочка материи, влажной и липкой, на левой щеке.

— Ожог, но небольшой, скоро заживет, — ответил доктор, стараясь не встречаться со мной взглядом. — И вмятина будет неглубокая, почти незаметная, на лицевой кости.

— Шрамы украшают мужчину! — беззаботно изрек мистер Тетерингтон, выходя из комнаты.

— Да, шрам останется, — нехотя, словно его заставляют силой, произнес доктор.

И наверняка немаленький. Что ж, видимо, в девятнадцать лет суждено мне заиметь хоть какой-нибудь дефект. Поскольку перелом будет почти незаметным, остальное доберу шрамом на щеке. Я много раз видел шрамы от ожогов. Приятных эмоций у меня это зрелище не вызывало, разве что чувство жалости. Теперь и на меня будут смотреть со смесью отвращения и жалости.

— Я завтра утром зайду, поменяю повязку, — продолжил доктор.

— Сколько я вам буду должен? — спросил я, вспомнив, что бесплатная медицина появится не скоро.

— Нисколько. Мистер Тетерингтон всё оплатил, — сообщил он.

— А как его имя? — полюбопытствовал я.

— Джеймс Бенджамин Тетерингтон. Моё — Уильям Френсис Барроу, — ответил доктор, вставая с кровати. — А как твое второе имя?

— Роберт, в честь деда по отцу, — нашелся я, — а Генри — в честь деда по матери.

— Когда ты отвечаешь сразу, не задумываясь, то всё помнишь. Значит, травма головы не очень опасна, скоро всё придет в норму, — сделал он вывод на прощанье.

Еще несколько рассказов о том, кто я такой — и точно «вспомню» всё. Или досочиняю, что для меня намного легче.


3


Я живу в комнате Джеймса Тетерингтона-младшего. Он на год моложе меня, что не мешает ему уже два месяца в чине капитана командовать ротой в пехотном полку, который сейчас где-то в Голландии сражается с французами. Папе пришлось тряхнуть мощной, чтобы помочь сыну реализовать мечту — стать знаменитым полководцем. Я не большой знаток истории Англии, но полководца такого не помню. Видимо, мечта так и не узнала, что ее реализуют. Миссис Энн Тетерингтон оказалась высокой сухопарой женщиной с такой же желтоватой кожей лица, как у доктора. К тому же, щеки у нее впалые, что говорит мне (за остальных не скажу) о проблемах со здоровьем, зато плотно сжатые губы гарантируют, что любая болезнь получит достойный отпор. Увидев ее в первый раз, я подумал, что муж боится ее, несмотря на то, что старше жены на двенадцать лет, что позже и подтвердилось. В тот день на миссис Тетерингтон были: белый чепчик с кружевами, из под которого на виски свисали по завитому светло-каштановому локону, а сзади — перевязанный белой ленточкой короткий хвостик; темно-серое платье с талией под плоскими сиськами, глубоким декольте, прикрытым кружевным платком, и узкими и длинными рукавами; на ногах — остроносые туфли-лодочки без каблука. На меня миссис Тетерингтон посмотрела взглядом матери, имеющей дочь на выданье, и сделала неутешительный вывод. Я радовался этому, пока не увидел самого младшего члена семьи. Мисс Фион Тетерингтон скоро должно было стукнуть пятнадцать, но природа явно торопилась поскорее довести ее тело до совершенства. Большие и тугие сиськи рвали изнутри лиф темно-красного платья, из-за чего казалось, что у строгого девичьего платья есть декольте. Родись она лет на триста раньше, уже давно была бы замужем и рожала детей, но ей не повезло, поэтому еще несколько лет проведет впустую. Волосы у нее светло-каштановые, как у матери, а глаза голубые, отцовские. От оцта ей достались и пухлые румяные щечки с ямочками. Мисс Фион постоянно улыбается и без видимых причин прыскает от смеха, несмотря на укоризненные взгляды матери.

— Откуда у тебя валлийское имя? — поинтересовался я.

— Меня назвали в честь бабушки, папиной мамы. Она из знатного валлийского рода, основателем которого был лорд Умфра ап Теудур. Старшие дочери нашего рода носят имя Фион, — рассказала девушка.

Надо же, а я помнил, как этот лорд пас баранов, а потом служил у меня оруженосцем, но не догадывался, что он, как и положено оруженосцу, был влюблен в жену сеньора! Хотя вполне возможно, что Умфра был влюблен в другую Фион. Девушек с таким именем тогда было много. Английская знать, впрочем, как и любая другая, вела родословные от знаменитых людей, появившихся из неоткуда. Лорды, графы, герцоги, князья и даже некоторые короли имели дурную привычку рождаться в семьях крестьян или ремесленников, но, вскарабкавшись наверх, забывали об этом.

Семью обслуживали шесть слуг, которыми командовал мажордом Томас Смит — сутулый верзила с пышными темно-русыми бакенбардами на вытянутом лице, которое от лошадиного отличалось только размером — было чуть длиннее. От мажордома постоянно распространялся аромат дешевого джина, не самого популярного напитка в этом доме. Сперва в помещение проникал аромат джина, а потом появлялся Томас Смит. Когда мажордом уходил, аромат задерживался, иногда надолго, поэтому я мог по запаху определить, где недавно был Томас Смит. Он получал аж пятнадцать фунтов в год на всем готовом, плюс, как и все остальные слугу, подарок на Рождество и чаевые от гостей. Обычно предпочитают нанимать неженатых, но в этом доме считали, что свобода развращает человека, поэтому вторым по важности слугой была жена Томаса Смита по имени Мэри, исполнявшая обязанности повара и получавшая двенадцать фунтов. Готовила она хорошо. Больше ничего хорошего сказать о ней не решусь. Семейство собиралось поработать на Тетерингтонов еще несколько лет, поднакопить деньжат, а потом купить харчевню в Кембридже, откуда была родом миссис Смит. Гувернанткой Энн Тетерингтон была Долли Элмес, у которой рот никогда не закрывался, поэтому в год ей набегало всего десять с половиной фунтов. Подозреваю, что она разговаривает даже во сне. Проверить это не было возможности, потому что Долли сожительствовала с Бобом Терботом, обладавшим крепким телом и большими кулаками. Видать, поэтому никто не хотел догадываться об этой тайной связи. Боб был слугой мистера Тетерингтона и строгостью и угрюмостью напоминал свою хозяйку. Наверное, выбрала его миссис Тетерингтон и именно для того, чтобы муж постоянно был под надлежащим, по ее мнению, надзором. За это ему платили столько же, сколько и его сожительнице. Последней парой слуг были Уильям и Сью Доу. Он за девять фунтов стерлингов в год совмещал обязанности конюха, кучера и дворника, а она за семь с половиной выполняла все работы по дому, до которых не доходили руки других слуг. Вилли был приятелем и собутыльником мажордома, но почему-то от него не пахло джином. Сью уравновешивала своей молчаливостью и неторопливостью болтливость и суматошность Долли, поэтому последняя постоянно попрекала или подгоняла миссис Доу. Впрочем, попрекали и все остальные. Вот не могли просто пройти мимо Сью и не сделать замечание. Та долго крепилась, а потом швыряла на пол корзину с продуктами или постиранным бельем и исчезала на пару часов, и никто даже не порывался искать ее. Видимо, нашедшего ожидал приятный сюрприз.

Все эти люди проживали в большом двухэтажном каменном доме с одноэтажными крыльями, в которых располагались конюшня, каретная и другие хозяйственные помещения, и высоким крыльцом, по обе стороны которого стояли по две деревянные, покрашенные под мрамор колонны и поддерживали «мраморный» навес. Мебели в доме была разнообразнее и элегантнее, чем в предыдущую эпоху. Стены обклеены обоями. Раньше обои попадались мне только у очень богатых. На стенах висело много картин. Поскольку чета Тетерингтонов в искусстве разбиралась слабо и даже не помнила фамилии авторов некоторых своих картин, скорее всего, это дань моде.

Впрочем, наверняка фамилии ничего бы мне не сказали. Я не большой знаток живописи. Из английских художников помнил только Гейнсборо, с картин которого по ночам капает мелкий, нудный дождь. Меня притягивает Гойя, но это притяжение сродни тому, какое появляется, когда стоишь на краю пропасти и смотришь вниз; заводят импрессионисты своими пятнами радости, разбросанные с кажущейся небрежностью по холсту; настораживает грубая проницательность Филонова; смешат Шагал и Кандинский, точнее, те, кто их боготворит. Однажды по телику известный телеведущий заявил, что тоже не понимал «Черный квадрат», а потом долго смотрел на эту картину — и увидел! Я бы посоветовал ему так же долго посмотреть на кучу говна. Результат будет сходный. А еще лучше — перечитать сказку «Голый король».

К крыльцу дома вела аллея, обсаженная с двух сторон старыми липами. Перед крыльцом была выложенная камнем площадка. К тыльной стороне дома примыкал ухоженный, подстриженный газон и небольшой сад, в котором росли яблони, груши, вишни, сливы и грецкий орех, который, как мне сказали, ни разу не плодоносил, но его не выкорчевывали, потому что мистеру Тетерингтону нравился запах листьев. В саду была деревянная беседка, увитая плющом. Это единственное место, где можно хотя бы недолго побыть наедине, потому что в доме стены смутно представляют, что такое звукоизоляция, и ты постоянно в зоне действия чужих шумов, разговоров.

На следующее утро доктор Барроу поменял мне повязку на щеке и разрешил прогулки. Мистер Тетерингтон приказал кучеру Уильяму Доу приготовить двуколку и свозить на ней меня на кладбище, а потом на пожарище. Левая часть моего лица была припухшей, и, благодаря повязке, можно было подумать, что у меня флюс. Наверное, так и думали фермеры-арендаторы и их дети, которых мы встретили по пути. Двадцать три близлежащие фермы принадлежали мистеру Тетерингтону. «Мой» дом с садом был единственным инородным вкраплением в его империю.

Могила была широкая. В нее положили все обгорелые останки, которые нашли на пожарище. Землю еще не пригладили дожди, поэтому создавалось впечатление, что закопанные недавно шевелились, вытолкнув наверх комья. Что мне Хоупы, что я им, чтоб о них рыдать?! Но выдержал паузу, в течение которой несколько раз крестился и якобы вытирал рукой слезы, чтобы наблюдавший издали кучер рассказал, как горько я переживал утрату.

На пепелище я вел себя сдержаннее. Обошел его, разворошил ногой обугленные деревяшки в одном месте, чтобы достать лепешку, в которую превратился расплавившаяся оловянная тарелка или кружка. Подумал, что серебро, но по весу определил, что олово, и выбросил. Может, кому-то из фермеров пригодится для починки продырявившейся посуды.

— Мистер Тетерингтон приказал фермерам ничего не трогать здесь, — рассказал Уильям Доу. — Только за ними разве уследишь?! Кто-то рылся, забрал все ценное. Хорошо, двери в кладовые не взломали, — показал он на узкие двери хозяйственной постройки, запертые на висячие замки.

Крестьяне во всех странах без раздумий, если будут уверены, что не попадутся, побраконьерят в лесу, королевском или кого-нибудь менее знатного, украдут все, что подвернется, с поля или сада сеньора, своего или чужого, но никогда не тронут имущество собрата по несчастью. Ведь каждый горожанин знает, что крестьянин не бывает счастливым, не так ли?! Сгоревший дом был долгое время как бы ничьим, да и грабить пепелище не зазорно, и из открытой конюшни вынести все ценное — это и вовсе святое, а вот взламывать закрытые двери нельзя. Такое может себе позволить только залетный. Поскольку дом был вдали от дороги, грабители сюда не залетали.

— У меня топор с собой, могу открыть, — предложил кучер, которому, видимо, не терпелось узнать, что хранится за закрытыми дверями.

— Сам открою, — решил я, потому что появилась идея, как легализовать приплывшее со мной имущество. — Оставь топор и поезжай домой. Приедешь за мной перед обедом. Я хочу побыть здесь один.

— Как прикажите, мистер Генри, — сказал Уильям Доу, достав из-под сиденья топор с коротким топорищем.

Я взял топор и пошел в конюшню. Там было сухо, пахло сеном и навозом, хотя, как догадываюсь, лошадей здесь не было несколько лет. Стойл было четверо. В дальнем валялись клепки от бочки, но обручи отсутствовали. Положил рядом с ними топор и постоял немного, ожидая, когда двуколка отъедет подальше. После чего по грунтовой дороге шириной в полторы каретные полосы, которую с двух сторон поджимали живые изгороди, пошел в сторону моря. Оказывается, ночью мне надо было пробежать всего метров сто вперед и повернуть на эту дорогу, а не ломиться по вспаханному полю.

Спасательный жилет и оружие лежали там, где я их оставил. Отсырели немного, но это не страшно. Зато лодка отсутствовала. Пропала и вколоченная в землю палка, к которой привязал ее. Может быть, сорвало приливом и унесло в море при отливе, а может быть, кто-то из фермеров стал немного богаче. Меня это не сильно огорчило. Объяснить владение лодкой было бы труднее всего. Я собирался сказать, что обнаружил ее только сегодня, прогуливаясь вдоль берега моря. С остальными вещами, опять прорвавшись через живую изгородь, чтобы было меньше шансов попасть на глаза кому-нибудь, кто будет ехать по дороге, вернулся к конюшне.

Скобы для замков сделали добротно и вколотили основательно. Я с трудом сшиб оба замка. В ближней к дому кладовой стоял деревянный ларь, в котором на самом дне сохранились несколько пшеничных или ячменных зерен, и две пустые бочки емкостью литров двести. Одна бочка была прикрыта крышкой, а у второй, открытой, отверстие было затянуто паутиной. Во второй кладовой лежали доски и брусья, покрытые пылью. Сложили их здесь лет десять назад, если не больше. Я вернулся в ближнюю к дому и положил в ларь спасательный жилет и оружие, чтобы испачкались пылью. Когда приедет Уильям Доу, скажу, что это все привезено мной с Ямайки, что обнаружил их в ларе, а вот когда и почему положил туда — не помню. В голове вертится смутное воспоминание, что отцу эти вещи не нравились, а почему — опять не помню. У игры «Тут помню, а тут не помню» замечательное преимущество: сам выбираешь, что налево, что направо, а что сроду здесь не стояло.


4


Мы сидим с мистером Джеймсом Тетерингтоном в его кабинете на первом этаже. В камине горят березовые дрова, наполняя комнату специфичным ароматом. Пламя весело пляшет над горящими поленьями, отгоняя тоскливые воспоминания о дожде, который поливает весь день. Мы пьем пиво, медленно потягивая его из оловянных кружек с крышками и емкостью в пинту. Когда надо пополнить кружки, хозяин дома берет медный колокольчик и коротко звонит. В кабинет неторопливо заходит Боб Тербот, который дежурит по ту сторону двери, молча наливает нам пива из кувшина емкостью литра три, который стоит на столе у нас за спиной, и сразу уходит. Походка у него немного враскорячку, будто получил ногой по яйцам. Хотел бы я посмотреть на того, кто отважится сделать такое. Безнаказанно может сделать такое Долли, которая веревки вьет из силача, но не в ее интересах оставаться ночью без сладкого.

Мистер Тетерингтон встает и, нимало не смущаясь, ссыт в камин, стараясь прибить самые высокие языки пламени. Кабинет наполняется резкой вонью. По мнению англичан, это удобнее, чем ходить в сортир, который во дворе рядом с выгребной ямой, и гигиеничнее, чем накапливать в ночных горшках. Я живу в доме уже третью неделю, поэтому перестал удивляться этому хорошо забытому, старому способу использовать камин и даже последовал примеру хозяина дома — нанес ответный ароматный удар.

— В газете пишут, наш флот громит французский, берут много призов, — отхлебнув пива, сообщает Джеймс Тетерингтон.

Он получает по почте «The London Gazette». Я помню эту газетенку по прошлой эпохе и по двадцать первому веку. Меняются формат и количество листов, но только не желтоватость. Я прочитал последнюю газету сразу после мистера Тетерингтона, и он это знает. Следовательно, это прелюдия к важному разговору. Поскольку Джеймс Тетерингтон, как и большинство людей, быстро соскакивает с темы, не перебиваю его.

— Представляю, какие призовые получают экипажи наших кораблей! Если бы я был помоложе, сам бы подался служить на флот! — восторгается он и смотрит на меня.

Так понимаю, мне предлагают податься на службу королю. Еще с предыдущей эпохи я помню, что английские военно-морской флот и тюрьма принимают всех, но если в тюрьму все попадают в одной роли, то на флоте возможны варианты.

— Сколько там стоит патент лейтенанта? — интересуюсь я.

— Патенты продают только в сухопутной армии. На флоте звание мичмана дают всем джентльменам, а ты — джентльмен, а лейтенанта надо заслужить, — рассказывает мистер Тетерингтон. — Уверен, что такому образованному и знающему морское дело молодому человеку это будет не трудно.

Объясняя, для чего нужен спасательный жилет и откуда он у меня, я сочинил, что полгода проплавал на торговом судне учеником, а потом три года подшкипером. Произвести себя в капитаны постеснялся, вспомнив, сколько мне лет. Наверняка роман «Пятнадцатилетний капитан» еще не написан, так что мне могут не поверить. Как рассказал Уильям Доу, в Лоустофте можно без проблем купить небольшое рыбацкое судно и заняться ловлей рыбы или перевозкой грузов в каботаже. Денег на такое судно у меня пока не хватает, но я догадался, что у мистера Тетерингтона пунктик — купить «мои» владения. Это при том, что основной доход ему приносят облигации государственного займа, приносящие восемь процентов годовых. С какой суммы — он не признается, но, судя по образу жизни, с немалой. Хотелось бы узнать, сколько может наворовать простой английский чиновник за одиннадцать лет службы в колонии? Я не предлагал сад первым, чтобы не сбить цену. Если не получится с Тетерингтоном, собирался взять в банке кредит под залог недвижимости. Сведения о том, что у меня есть некоторый морской опыт, сделали бы банк более сговорчивым. Появлялась у меня мысль и послужить в военно-морском флоте, но матросом не собирался, а как устроиться офицером — понятия не имел. О чем и сказал своему собеседнику.

— Это не сложно. Мой кузен Дэвидж Гулд недавно получил под свое командование семидесятичетырехпушечный линейный корабль третьего ранга «Бедфорд», который сейчас находится в Портсмуте. Я могу порекомендовать тебя. Кузен с удовольствием пойдет мне навстречу, зачислит тебя мичманом на свой корабль. Прямо завтра утром и напишу ему, — обещает мистер Тетерингтон.

— Напишите, — соглашаюсь я. — Если возьмет, послужу на благо родине, если нет, устроюсь в торговый флот.

— Во время службы тебе некогда будет заботиться о саде, — продолжает Джеймс Тетерингтон. — Я бы на твоем месте продал его.

— Предложат хорошую цену — продам, — произношу я.

— А какую цену ты считаешь хорошей? — интересуется он.

Я подключаю опыт, набранный в нескольких эпохах, и отвечаю:

— Сад большой, ухоженный, как мне сказали, давал прекрасный урожай.

— Последний год за ним не следили, совсем одичал, — возражает мой собеседник. — В этом году он вряд ли даст хотя бы половину того, что в позапрошлом.

— А мне говорили, что он в прошлом году дал больше, чем в позапрошлом, почти на три тысячи шиллингов, а в этом должен дать еще больше, — гну я свое.

— Кто тебе такое сказал?! — возмущенно восклицает мистер Тетерингтон и сам же отвечает: — Поменьше слушай моих фермеров! Эти мерзавцы наговорят, что угодно, лишь бы нагадить мне!

— Не только фермеры говорили, — сообщаю я. — В Лоустофте тоже так считают. Спрашивали, не собираюсь ли продавать?

Вчера кучер свозил меня в этот уютный тихий городок, чтобы купить кое-что из одежды. На центральной улице, идущей параллельно морю, было несколько портных. Каждый первый был портным из Лондона или Парижа, а каждый второй считал себя лучшим в мире. Я спросил у гробовщика — веселого, пьяненького мужичка — кто лучший портной на этой улице? Гробовщик лучше всех знает, кто и что оставит после себя в этом мире. Он посоветовал портного со скромной вывеской над входом, старого еврея, работавшего в самом конце улицы. Вы не поверите, но скромные евреи бывают и даже доживают до старости. Я пообщался только с ним, но мистеру Тетерингтону не обязательно это знать.

— Кто спрашивал? — закипая, интересуется хозяин дома и опять сам отвечает: — Джон Хедгер, больше некому!

— Он не представился, — говорю я.

— Хорошо, я готов заплатить за твой сад пятьсот фунтов стерлингов, — таким тоном, будто осчастливливает меня, произносит Джеймс Тетерингтон.

— Мой отец заплатил намного больше, — сообщил я, хотя понятия не имел, во что обошлась смерть мистеру Хоупу.

— Он заплатил так много за дом, от которого остались одни головешки! — возмущается мистер Тетерингтон.

— Сад, который принес в прошлом году почти сто пятьдесят фунтов, продать за пятьсот?! — возмущаюсь и я. — Вы меня за идиота принимаете?!

— Не сто пятьдесят, а сто тридцать! — уточняет он, опровергая самого себя. — И, к тому же, я приютил тебя, оплатил лечение…

— Я возмещу вам все расходы, как только выздоровею окончательно, — холодно, изображая презрение к такому поведению, цежу я сквозь зубы.

— Я не это имел в виду! Конечно, ты мне ничего не должен, забудь! — горячо оправдывается он.

Да уж, прослыть жлобом, который обобрал сироту-погорельца — это в провинции, где каждый на виду и все и всё знают, наглухо закрыть двери в порядочные дома.

— Я готов заплатить шестьсот фунтов, даже шестьсот пятьдесят! — продолжает он торг.

— Тысяча, — твердо произношу я, — и ни фунтом меньше.

При этом улыбаюсь про себя, представив, что сделал бы со мной мистер Тетерингтон, если бы узнал, что у меня нет никаких прав на этот сад!

Но он не знает и повышает:

— Семьсот. Большего этот сад не стоит.

Я все-таки уступил немного, уколов напоследок:

— Девятьсот, а сотня пойдет в уплату расходов на меня.

— Ты мне ничего не должен, — произнес как-то вяло мистер Тетерингтон и облегченно вздохнул.

Как догадываюсь, я сильно продешевил. Мог бы выжать больше тысячи, если бы постарался. Наверное, совесть мешала, потому что продавал чужое. Да и девятисот фунтов хватит на покупку одномачтового судна водоизмещением тонн двадцать пять-тридцать, а тех небольших денег, что спрятаны в жилете — на регистрацию и снаряжение его и прочие расходы. Жалею, что потратил так много на закупку товаров в Лондоне. Мог бы сейчас купить крепкое вместительное судно и не думать, чем зарабатывать на жизнь в этой эпохе. Вдвойне обидно будет, если узнаю, что шхуна утонула или была захвачена корсарами. Ладно, что сделал, то сделал. Назад дорогу я пока не знаю, так что буду двигаться вперед.


5


Мисс Фион Тетерингтон точит на мне коготки. В библиотеке отца есть несколько романов, которые можно считать любовными, и дочь осилила их. Теперь она хочет быть принцессой, а мне приходится быть принцем на белом коне, поскольку более достойных кандидатов на эту роль попросту нет. Точнее, вообще никаких нет. Пока брат был дома, в гости изредка и ненадолго наведывались его друзья, сыновья соседей-джентльменов, а теперь бывают только подружки Фион, с которыми надо обговаривать принцев. Поскольку нет даже кандидатов в принцы, остается обговаривать коней, белых и не только, что, согласитесь, скучно. Она уже привыкла к моему шраму из красных рубцов и размером почти во всю левую щеку и не отводит смущенно глаза, когда в очередной раз замечает его. Меня первые дня три, после того, как доктор Барроу снял повязку, раздражало это смущение, а потом привык. Я никогда не был красавцем, поэтому изменения внешности в худшую сторону воспринял сравнительно спокойно. У меня есть скрытые достоинства, благодаря которым женщины перестают замечать мою внешнюю невзрачность. Кстати, шрам вызывает у многих людей чувство вины передо мной и желание как-нибудь помочь, чем я учусь пользоваться.

Мы сидим в беседке в саду. Плющ уже обзавелся листьями, так что из дома нас не видно. Мисс Фион заявила после обеда, что в беседке сидеть холодно, и вслед за мной пришла убедиться в этом.

— Зачем ты ездил в Лоустофт? — спрашивает Фион Тетерингтон и подсказывает ответ: — Заказать мундир?

— Не только, — отвечаю я и вру с серьезным видом: — Там много красивых девушек, познакомился с двумя.

— Я заметила, что тебе нравятся горничные, — мило улыбаясь, говорит она.

К сожалению, горничные в Англии не так свежи, как в России, поэтому нравятся не они мне, а я им. Точнее, Долли Элмес решила потрепать нервы Бобу Терботу, чтобы наконец-то сделал решительный шаг — женился на ней. От скуки я подыгрывал Долли в меру своих способностей. Подозреваю, что она — неплохая девушка, когда молчит, но возможности убедиться в этом пока не было.

— Они взрослые, целоваться умеют, — сказал я, улыбнувшись так же мило.

Мисс Фион смущенно краснеет. Ей хочется соврать, что умеет целоваться, но для девушки ее возраста такое признание — верх неприличия в нынешнем английском обществе. Через двести лет неприличным будет оставаться девственницей в таком возрасте.

Я наклоняюсь и касаюсь губами ее губ, которые мигом твердеют. Я целую ее теплую щеку, легонько сжимаю губами мочку уха. Девушка замирает и перестает дышать. Я кладу правую руку ей на спину, прижимаю ее тело к своему и опять целую в губы, теперь уже по-взрослому. Я чувствую фон щемящего блаженства, который исходит от девушки, и слышу, как часто и гулко бьется ее сердце. Сколько бы ни было у нее в будущем мужчин, этот поцелуй останется самым ярким, чувственным и незабываемым. Может быть, через много-много лет в блаженный момент смерти — отлипания души от тела — вызовет у нее ассоциацию именно с этими мгновениями.

Я освобождаю ее губы, чтобы перевела дыхание, целую в щеку, опускаюсь на шею, а левая рука проскальзывает в вырез платья и сжимает упругую сиську с набухшим, твердым соском. Только у юных девушек сиськи бывают такими упругими. Жаль, что не долго. Фион кладет свою маленькую, узкую, правую руку на мою левую, сдавливает ее, но не убирает из выреза. Жажда сексуального удовольствия перебарывает стеснительность и надуманные правила приличия. Девушка медленно поворачивает голову, подставляя свои губы, и я снова целую их, теперь уже мягкие, податливые. Затем сдвигаю платье с правого плеча, высвобождаю сиську, которая буквально выпрыгивает из лифа, и прокладываю к ней дорожку из поцелуев. Розовый сосок тверд и упруг. Фион тихо стонет, когда мои губы медленно сползают с него, как бы сдаивая. После второго раза ее правая рука хватает мои волосы на затылке, вцепляется в них крепко, словно собирается выдрать сразу все. Я вспоминаю, что так обычно делала перед оргазмом ее тезка, моя валлийская жена. Подобрав длинное платье и нижнюю юбку из более тонкой материи, засовываю руку под них. Другого нижнего белья на девушке нет. Моя ладонь скользит вверх по теплому девичьему бедру. Волосы на лобке примяты, а ниже влажны. Фион сжимает ноги, не пуская меня дальше, отчего мой палец вдавливается и зажимается между помокревших губок. Она раздвигает ноги, чтобы высвободить мой палец — и я начинаю им делать то, что нравилось всем женщинам и особенно моей валлийской жене. Фион начинает дышать чаще и тихо всхлипывать. После каждого всхлипа ее пальцы, схватившие мои волосы на затылке, ослабевают, а потом опять сжимаются. В момент оргазма я целую ее в губы, мягкие, потерявшие форму, будто расплавленные. Фион в последний раз судорожно сжимает мои волосы на затылке, и после продолжительной паузы ее пальцы медленно разжимаются.

Дальнейшим моим планам, еще менее скромным и более пагубным для девушки, помешали звуки шагов и покашливание. К беседке подошел Боб Тербот. Вряд ли он что-то видел, поскольку, когда приблизился к входу в беседку, мы уже сидели на пионерском расстоянии друг от друга, но по раскрасневшемуся лицу девушки (свое я не могу оценить, нет зеркала) догадался, что нам тут не скучно. Его это явно порадовало. Наверняка, по его мнению, Долли далеко было до дочери господ, так что я переставал быть конкурентом на сердце служанки.

Еще раз глухо кашлянув, точно першит в горле, Боб Тербот доложил:

— Мистер Генри, мистер Тетерингтон зовет вас. Пришла почта с письмом от капитана Гулда.

— Поищи нас по саду еще минут пять, а потом доложи мистеру Тетерингтону, что сейчас приду, — предлагая я.

Нам с Фион надо остыть, успокоиться, иначе ее родителям придется принимать неприятные решения. Неприятные для меня. То, что дочь немного влюблена в меня — не секрет для миссис Энн. Женщина всегда должна быть в кого-нибудь влюблена: отца, соседского мальчишку, учителя танцев, женатого соседа, популярного певца, художника, политика или, на худой конец, в бога. В этом списке не бывает мужа, потому что любить можно только недосягаемое. А с досягаемым должны быть зарегистрированные отношения, чтобы не сбежал, не расплатившись за потраченную на него годы. По мнению миссис Энн, в данный момент я недостаточно платежеспособен, поэтому должен остаться недосягаемым.

— Хорошо, мистер Генри, — соглашается слуга и уходит вглубь сада.

— Судя по всему, скоро мне придется покинуть ваш дом, — сказал я девушке.

— И сразу забудешь меня, — как можно печальнее произносит она, надеясь услышать опровержение.

Я оправдываю ее надежды, восклицаю почти искренне:

— Как я смогу тебя забыть?!

Я действительно буду помнить ее какое-то время. Уж точно до тех пор, пока не выйдет замуж за другого.

Поскольку на этом искренние слова у меня заканчиваются, цитирую Шекспира:

— Ты будешь для меня «Над бурей поднятый маяк, не гаснущий во мраке и тумане»!

Я тоже приобщился к библиотеке мистера Тетерингтона и первым делом перечитал Шекспира. В Англии, начиная с предыдущей моей эпохи, джентльменом считается тот, кто помнит пять цитат из Шекспира. Знающий шесть считается профессором, что немного хуже, чем джентльмен. Так будет до начала двадцать первого века и, как подозреваю, даже тогда, когда все коренные жители острова Британия будут говорить на арабском языке.

— Ты будешь писать мне письма? — спрашивает она.

Для девушек письма — это суррогат любви. Зато у писем есть преимущество перед настоящей любовью — в их наличии невозможно усомниться и ими можно похвастаться перед подружками.

— Кончено, — обещаю я. — Я буду посылать тебе письма из каждого порта, в какой зайдет мой корабль, но, говорят, это случается очень редко.

— Пусть редко! Я буду ждать каждое твое письмо! — произносит она фразу, явно вычитанную в каком-нибудь романе.

Мне даже стало интересно, будет ли она ждать мои письма после того, как ее выдадут замуж за другого, или сразу сообщит об изменении своего семейного положения и попросит больше не беспокоить её?


6


В двадцать первом веке я был уверен, что худшее средство передвижения на большие расстояния — это автобус. Часов через пять у меня начинали болеть колени, а в проходе так тесно, что встав там, нависаешь над пассажиром, сидящим по другую сторону, чем бесишь некоторых. К этому надо добавить отсутствие туалетов. В последнее время в междугородних автобусах они появились, но я всего раз встречал открытый. Обычно водитель хранит там запчасти и другие важные для него предметы. Тогда я еще не знал, что мне предстоит ездить в дилижансе. В Лоустофте я сел в идущий из Грейт-Ярмута в Лондон. Это большая четырехколесная карета, запряженная четырьмя лошадьми — две пары цугом. Сзади и на крыше были специальные крепления для багажа. Кучер Уильям Доу, довезший меня на двуколке до города, проследил, чтобы мои вещи — новый морской сундук, сужающийся кверху, чтобы не переворачивался при качке, кожаный мешок со спасательным жилетом, винтовкой, пистолетами, сагайдаком, саблей, кинжалом и новым кожаным плащом и большая корзина с провизией — были помещены и надежно закреплены на крыше. Из заднего багажного отсека могут украсть, поэтому там обычно возят почту.

Кучер дилижанса выпил обязательную на каждой станции пинту эля, я занял место внутри — и путешествие началось. Сидел справа от двери, у передней стенки, где было всего одно место. Напротив, через узкий проход, вдоль длинной стенки располагалась скамья на шесть человек. На ней сидели всего две пожилые женщины. Одна напротив двери, а другая — в дальнем углу. Как я понял по злобным взглядам, они уже успели мило ообщаться, но при мне решили не продолжать. Еще три места были на скамье слева от двери, но все пустовали. Поскольку напротив меня никто не сидел, я вытянул ноги, расположив ступни под противоположной скамейкой. Через окно в двери мог смотреть фильм из цикла «Англия восемнадцатого века», благо показывало хорошо, без помех, потому что дождя не было.

Дилижанс катил со скоростью километров восемь-десять в час и делал короткие остановки во всех городах. Через девять часов, когда уже стемнело, добрались до Ипсвича. Здесь поменяли лошадей, и кучер не только выпил пинту эля, но и поужинал в трактире. Я тоже съел там ростбиф с вареной картошкой, которая становится все популярнее в Англии, запив его пивом, которое становится всё лучше. В Ипсвиче подсела пожилая семейная пара, оба худые и длинные, которая заняла места слева от двери и принялась механично и долго жевать, доставая еду из корзинки немного меньше той, что дали мне Тетерингтоны. Предполагалось, что продуктов в корзине хватит мне не только на дорогу, но и на пару первых недель на корабле, а попутчики опустошили свою часа за три. Может, они ели дольше. Примерно через час я начал кемарить, прислонившись плечом и головой к стенке дилижанса. Мое плечо и голова узнали, сколько ям и колдобин было на дороге от Ипсвича до Лондона. Сквозь сон зафиксировал, что в Колчестере подсел молодой мужчина, а в Челмсфорде вышла одна из женщин.

В одиннадцатом часу утра мы въехали в Лондон. Это можно было определить не только по тому, что ехали между домами от трех этажей и выше, но и по вони. Складывалось впечатление, что едешь по огромному общественному сортиру, который никогда не убирают, причем ближе к Темзе вонь становилась ядренее. К тому времени мое тело словно одеревенело. Если бы не багаж, я бы уже давно покинул карету и пошел пешком.

Рядом с почтовой станцией была гостиница «Золотой дилижанс». Два слуги из нее подошли к приехавшим пассажирам, предложили остановиться у них.

— Всего шиллинг за ночь! — громко зазывали они.

Согласился только я. Мой багаж слуги несли, кряхтя и поругиваясь.

Над входной дверью в гостиницу висел плоский силуэт дилижанса, покрашенного в желтый цвет. Снизу краска облупилась, поэтому казалось, что дилижанс ехал, погрузившись наполовину в грязь. Хозяин гостиницы был дороден и добродушен. Хотя я был в штатском, он сразу определил, что я из тех несчастных, которым приходится выбирать между тюрьмой и военно-морским флотом.

— Корабль мистера мичмана здесь или поедете дальше? — сразу спросил он.

— В Портсмуте, — ответил я. — Завтра поеду туда.

— Дилижанс на Портсмут отправляется в семь утра, — подсказал хозяин гостиницы.

— Разбудите меня в шесть, чтобы успел позавтракать, — попросил я.

— Как прикажите! — весело, будто услышал забавную шутку, произнес он и спросил: — А сейчас не хотите перекусить?

— Сейчас я хочу полежать пару часов, а потом можно будет и перекусить, — сказал я.

— Как прикажите! — все так же весело повторил он и сказал слугам: — Отведите мистера мичмана во вторую комнату.

Комната была квадратной, со стороной метра четыре. Кроме кровати, рассчитанной на троих, не меньше, в ней был маленький столик, два стула и ночная посудина под дырявой табуреткой, исполнявшей роль стульчака.

Слуги поставили мои вещи на пол у кровати, оба протянули ко мне ладони и хором произнесли:

— Шесть пенсов!

Про наглость лондонских слуг ходят легенды, причем те же самые, что рассказывали лет двести назад и будут рассказывать еще через двести. Парижские тоже не святые, но у лондонских нет льстивой любезности, которая помогает мне легко расставаться с деньгами. В любом случае слуги будут презирать тебя: дашь мало — за жлобство, а дашь, сколько просят — за глупость.

Я предпочел быть жлобом — положил в ближнюю ладонь гроут (серебряную монету в четыре пенса):

— Поделите на двоих.

— Положено по шесть пенсов каждому! — возмущенно восклицает дальний.

— Расскажешь это какому-нибудь деревенскому олуху, — посоветовал я. — Двигайте отсюда, а то и гроут заберу.

Закрыв за собой дверь, они достаточно громко, чтобы услышал я, но не настолько, чтобы услышал хозяин гостиницы, высказали, что думают о прижимистых мичманах.

Мне их мнение было до задницы, ставшей к концу путешествия каменной, но при этом не потерявшей способность болеть. Я одетым завалился на кровать, застеленную толстым шерстяным одеялом серого цвета. Боль как бы начала вытекать из моего тела в это одеяло. Давно я не чувствовал себя таким счастливым!


7


После обеда я поехал в кэбе на улицу Ниточка-Иголочка. У русских эта детская игра называется Ручеек. Символично, что на улице с таким названием находился Банк Англии. Несмотря на грозное название, это пока что обычный коммерческий банк, а соответствовать полностью названию улицы он начнет позже, когда точно — не знаю. Мистер Тетерингтон выписал мне вексель на этот банк, и я решил открыть в нем счет. Внутри у двери стояли два охранника, вооруженные деревянными дубинками, покрашенными в красный цвет. Наверное, чтобы кровь жертв была не так заметна. Наличие охраны красноречиво говорило о неблагополучной криминогенной ситуации в столице королевства, а дубинки — о том, что грабители уже предпочитают работать без трупов. Меня в двадцать первом веке поражала английская полиция, которая ходила без огнестрельного оружия, только с дубинками или электрошокерами. Они выглядели милашками на фоне американских коллег, которые палят из кольта быстрее, чем говорят, а говорят быстрее, чем думают.

В большом зале за деревянным барьером стояли восемь столов, за которыми сидели по одному или два клерка. Завидев меня, сухощавый клерк в коротком седом парике с конским хвостом, перевязанным черной лентой, сразу встал и, улыбнувшись, сделал пригласительный жест рукой.

— Вы по какому вопросу, мистер …? — спросил он, когда я подошел к барьеру напротив его стола.

— Генри Хоуп, — подсказал я. — Хочу акцептировать вексель и положить деньги на свой счет.

— Мы рады каждому новому клиенту! — заверил меня клерк, но глаза смотрели на меня настороженно, изучающе.

Как подозреваю, фальшивые векселя уже в большом ходу.

Немного попустило его, когда увидел, от кого вексель.

— Мистер Тетерингтон предупредил нас письмом, — сообщил клерк. — Вы хотите снять часть денег на расходы, а остальные положить на счет?

— Нет, оставлю у вас все. На расходы у меня есть, — сказал я.

Надеюсь, на дорогу до Портсмута и первое время мне хватит тридцать восемь с четвертью фунтов стерлингов, оставшихся после пошива формы, прочей одежды и обуви, покупки сундука и оплаты проезда. Дальше пойдет жалованье на корабле — два фунтаи восемь шиллингов в месяц.

— Приятно видеть такую предусмотрительность в таком юном возрасте! — похвалил клерк.

Я все никак не привыкну, что должен изображать малоопытного юношу, так и хочется воскликнуть: «Поживешь с моё — тоже станешь предусмотрительным!».

— Мистер Хаулейк поможет вам, — показал старый клерк на молодого, сидевшего через стол от него, рядом со своим ровесником.

Мистер Хаулейк быстро и толково оформил зачисление денег на счет, ответил на мои вопросы. Я расспросил обо всем у мистера Тетерингтона, но захотелось подтверждения от банковского служащего. Меня интересовало, как получать деньги, если попаду в плен к французам? Оказалось, что война войной, а на перемещение денег это никак не влияет. Деньги со счета в Банке Англии можно было получить в любом французском, испанском или итальянском банке, но желательно в крупном, с которым у англичан более тесные отношения. Молодой клерк перечислил, каким именно надо отдавать предпочтение и даже написал их названия на листе бумаги, который отдал мне.

Решив главный вопрос, отправился по магазинам, чтобы прикупить разные мелочи. Лондон стал больше, выше, богаче и загаженнее. Изменился только состав говна на улицах. Если раньше преобладали человеческое, то теперь оно почти не встречались, потому что содержимое ночных горшков запретили выливать на улицу. Сейчас господствовал конский навоз. То ли его убирали очень редко, то ли лошадей в столице стало очень много, но проезжая часть была почти сплошь покрыта раздавленными конскими «каштанами». Людей тоже стало больше на улицах, и перемещались они свободнее и вальяжнее, без прежней трусливой торопливости, когда выход на улицу походил на рейд по вражеской территории. Но трости были у многих, даже у некоторых женщин. Может быть, это уже всего лишь модный аксессуар, а может, все еще оружие для самообороны. Заметно увеличилось количество кофеен и клубов. Мистер Тетерингтон утверждал, что, живя в Лондоне, состоял в трех клубах.

— А почему не в пяти? — со скрытым ехидством поинтересовался я.

— На членских взносах разорился бы! — с явной шутливостью ответил он.

Нужный мне магазин находился на том же месте, что почти сто лет назад. Нелюбовь к переменам — это из главных достоинств англичан. Продавали в магазине шпаги и заодно другое холодное оружие. В Лоустофте в таком магазине ассортимент был для сельских пижонов, а мне нужен был боевой клинок. При быстром покидании прошлой эпохи вылетело из головы, что кроме сабли понадобится и шпага. Из-за отсутствия ее я и мундир не стал одевать. Продавец — пожилой мужчина с немодными сейчас длинными седыми усами — как мне показалось, знал лучшие времена. Переставлял ноги с характерной для кавалериста раскачкой, будто только что слез с лошади. То ли служил слишком честно, то ли, во что верится легче, не смог с умом распорядится награбленным, поэтому на старости лет приходится стоять у прилавка.

— Вот здесь самые длинные шпаги, — первым делом предложил он.

— Мне нужна хорошая, а не длинная, — сказал я. — С золингеновским или толедским клинком.

— Тогда посмотрите эту, — положил он передо мной шпагу в довольно скромных ножнах и с простенькой чашей.

Через мои руки прошло много холодного оружия, и я научился по внешнему виду клинка угадывать характер бывшего владельца. Шпага была не новая, но раньше находилась в хороших руках и действительно служила, а не являлась обязательным дополнением мундира. В моей руке она лежала, как влитая. Клинок был золингеновским однолезвиевым с долом у рукояти и имел лишь одну зазубрину.

— Сколько стоит? — спросил я.

— Пятнадцать фунтов, но вам уступлю за четырнадцать, — ответил продавец.

Я купил ее, не торгуясь.

В гостиницу вернулся к ужину. Заказал жареный свиной бок, посыпанный сухарями, свиные сосиски с индийским рисом и французское красное вино, поставкам которого война абсолютно не мешала, а на десерт — кусок яичного пудинга с чаем. Кстати, пудинги здесь делают из всего, что можно запечь. Наверное, поэтому в Англии намного меньше кошек и собак, чем во Франции, где пудинги не в почете.

За соседним столом ел мичман лет тринадцати. На лице такое яркое выражение щенячьего восторга, какое бывает только у тех, кто впервые путешествует самостоятельно. Длинные светло-русые волосы юноши были завиты, причем делала это женщина, скорее всего, старшая сестра, для которой он был любимой игрушкой. Любящие английские матери обычно строги со своими отпрысками. На мичмане был синий кафтан со стоячим воротником, на котором спереди с обеих сторон были пришиты прямоугольники из белой материи с «золотой» пуговицей с якорем посередине — предвестники погон, застегнутый на надраенные до золотого блеска, медные пуговицы с якорями; синий короткий жилет; белая рубашка со стоячим воротником и завязанным, высоким, черным галстуком-кроатом, который называют душителем; белые панталоны в обтяжку и чулки; обут в черные туфли с острыми носаками и низкими каблуками. На столе лежала черная шляпа-треуголка. Мундир великоват, пошит на вырост, но юношу прямо таки переполняло чувство собственной значимости. Судя по тому, как вокруг него суетились слуги, мания величия поддерживалась ими, благодаря бестолковой раздаче шестипенсовиков. И назаказывал юный мичман слишком много, видимо, подстрекаемый слугами, поэтому доедал через силу. Я не стал мешать им стричь барашка, тем более, что со мной юноша не хотел общаться. Я ведь в штатском, а он — крутой мореман, у которого грудь поросла водорослями, а задница — ракушками.


8


Проснулся я, когда за окном только начинало светать. Собирался еще поспать, а время на карманных золотых часах, приобретенных в Лондоне почти сто лет назад, посмотрел, чтобы узнать, сколько осталось до подъема. Часы показывали четверть седьмого. Слуги должны были разбудить меня пятнадцать минут назад. Вряд ли они проигнорировали свои обязанности без ведома хозяина гостиницы. Наверное, он надеялся, что я просплю и останусь еще на день-два.

Я открыл дверь в коридор и крикнул громко, чтобы разбудить соседей, которые тоже могут куда-то ехать:

— Принесите воду для умывания во второй номер, бездельники!

Умывание и одевание заняли у меня еще четверть часа. После чего спустился вниз.

Хозяин встретил меня любезной улыбкой, будто все шло именно так, как и планировалось.

— Желаете на завтрак яичницу с беконом? — спросил он.

— Пока вы ее приготовите, дилижанс уже уедет, — сказал я. — Подайте кусок пудинга и кружку молока.

Когда умывался, слышал, как молочник разговаривал с хозяином, сетовал, что цены на молоко слишком низкие, не хватает на жизнь.

— Как прикажите! — весело произнес хозяин гостиницы и крикнул повару, чтобы тот выполнил мой заказ.

Молоко было теплое. Вряд ли молочник живет где-то поблизости. Наверное, повар собирался перекипятить его, но не успел, зачерпнул из котелка, висевшего над огнем.

Завтракать я закончил без десяти семь. Слуги к тому времени уже перенесли к входной двери мой багаж. Именно в этот момент по ступенькам буквально скатился тринадцатилетний мичман, застегивающий на ходу кафтан. Волосы были растрепаны, а завивка исчезла.

— Я опаздываю на дилижанс! — трагично прокричал он. — Скорее несите мой багаж!

— Отнесем вещи мистера, — кивнул на меня слуга, — а потом ваши.

— Нет, сперва мои! — потребовал юноша и протянул ему серебряный шиллинг.

— Будет исполнено! — пообещал слуга, оставил в покое мои вещи и поскакал по лестнице за вещами юноши.

— Это родители научили тебя так поступать? — поинтересовался я.

Смутившись, юный мичман произнес:

— Извините, мистер… но я опаздываю на дилижанс!

— До Портсмута? — спросил я.

— Да, — ответил он.

— Тогда предупреди кучера, чтобы подождал меня, — с чисто английским спокойствием, которое англичане только начинают приобретать, молвил я.

На этот раз дилижанс был полон. Место для меня нашлось в дальнем конце слева, возле той самой супружеской пары с корзинкой, которая опять была полна, и напротив юного мичмана. Супруги сразу принялись за еду. Когда дилижанс кренило на ухабах, муж наваливался на меня, вдавливая в заднюю стенку, и извинялся, роняя крошки изо рта. Мичман старался не смотреть на жующих и постоянно сглатывал слюну. Все остальные пассажиры молча смотрели строго перед собой, но только не в глаза сидящим напротив. Попыток завязать разговор с соседями и сократить дорогу двое не было. Англичанином быть скучно.

По легенде я вырос в Вест-Индии, поэтому могу позволить себе нарушение этикета.

— На какой корабль? — поинтересовался я у сидящего напротив юного мичмана.

Он малость смутился, не ожидая от меня такой бесцеремонности, но желание похвастаться взяло вверх. Или помогло чувство вины, которое он испытывал, стараясь не смотреть на мою изуродованную щеку.

— На линейный корабль третьего ранга «Бедфорд»! — гордо ответил юноша. — Я из Бедфорда — на каком же еще мне служить?!

— Корабль так назван в честь Уильяма Рассела, герцога Бедфорда, а не города, — поделился я сведениями, услышанными от мистера Тетерингтона. — Думаю, экипаж не оценит твой вариант.

— Откуда ты знаешь? — удивился мичман.

— Мы будем служить вместе, — ответил я.

Лицо юноши сразу растеряло заносчивый вид.

— Ты давно служишь на нем? — спросил он.

— Корабль одиннадцать лет простоял в резерве и всего три месяца назад, в связи с войной с французами, возвращен в строй, — сообщил я. — Как догадываюсь, никто из нынешнего экипажа не служил на нем более трех месяцев.

— А я и не знал, — честно признался юный мичман. — Мне так хотелось служить на флоте! Отец написал нашему родственнику лорду Эшли, попросил подыскать мне хорошее место, и вскоре пришло письмо с назначением на «Бедфорд».

Так понимаю, есть вариант, что это мой потомок. Хотя женская верность дает повод для сомнений, тяга юноши к морю и хвастовству указывает на дурную наследственность.

— Ты тоже Эшли? — спросил я.

— Да, Роберт Джон Эшли. Мой дед был младшим братом деда нынешнего лорда, — хвастливо рассказал он.

— У тебя есть шансы на титул? — поинтересовался я.

В Англии поместье вместе с титулом получает только старший сын. Младшие, в отличие от потомков континентальной знати, дворянами не считаются. Раньше они назывались джентри, а теперь считаются эсквайрами, если есть какая-нибудь земельная собственность, перешедшая по наследству от матери, другого родственника или купленная (мистер Тетерингтон), или джентльменами, если являются рантье и/или живут на доходы от военной, государственной или церковной службы. Впрочем, понятие джентльмен начало расползаться. Сейчас это любой образованный и, желательно, воспитанный человек, кто не зарабатывает физическим трудом и имеет знатных предков или хотя бы говорит, что имеет их.

— Я — второй сын, а отец — третий, и у нынешнего лорда уже родился внук, так что шансы мои мизерны, — честно признался юноша и помечтал: — Я буду отважно служить, стану лейтенантом, потом капитаном…

Заметив мою улыбку, он смутился, заалел щеками.

— Тот не мичман, кто не мечтает стать адмиралом, — поддержал я.

— Ты тоже хочешь стать адмиралом?! — удивился Роберт Эшли такому дерзкому покушению на его мечту.

— Меня вполне устроит чин капитана, хотя и от адмиральского не откажусь, — ответил я.

— Да, адмиралом быть здорово! — произнес мечтательно Роберт Эшли.

Каждое место кажется прекрасным, пока не доберешься до него. Тогда начинаешь постигать скрытые недостатки. Я на собственной шкуре узнал, что адмирала целый день донимают идиоты, которым что-то надо, причем быстро и без затрат. Впрочем, лучше уж быть адмиралом, чем идиотом, вынужденным что-то выпрашивать.

В Портсмут мы прибыли ночью, в одиннадцатом часу. За время поездки я и остальные пассажиры узнали всё о семье юного мичмана. Во время первой остановки он перекусил наскоро в трактире и выпил кружку пива, после чего заговорил еще откровеннее и громче. Я не ошибся, волосы ему завила старшая сестра, которая должна выйти замуж за сборщика налогов, живущего по соседству, когда он накопит денег на покупку собственного дома. Никто не сомневался, что это случится скоро. Быстрее сборщиков налогов богатели только таможенники. Отец юноши служил в мэрии, но что входило в его обязанности, юноша не знал или не хотел знать. По крайней мере, старшему сыну отец не пожелал передать свое место. Может быть, его займет младший сын, которому всего девять лет, если по примеру старшего не сбежит на флот.

— У нас там так скучно! — пожаловался Роберт Эшли.

Подозреваю, что на корабле ему покажется слишком весело, особенно первые дни.


9


Спитхед — внешний рейд Портсмута и заодно Саутгемптона — расположен между островом Уайт и берегом Хемпшира в проливе То-Солент. Получил свое название от банки Спит, уходящей в море мили на три. Здесь хороший грунт для стоянки на якоре — ил с песком и небольшие глубины — от пяти до двадцати метров. Остров Британия защищает рейд от северных ветров, остров Уайт — от преобладающих здесь западных и юго-западных. При южных и восточных ветрах стоять на рейде удовлетворительно, а при юго-восточных, которые бывают редко, не очень хорошо. Даже не могу подсчитать, сколько раз я коротал контракт на этом рейде в двадцать первом веке. Если приходишь к выходным или праздничным дням, какой бы важный груз ни привез, простоишь на рейде до начала рабочего дня. В двадцать первом веке среди английских грузчиков редко встретишь белого человека и никогда (мне не доводилось) коренного англичанина, поскольку последние к тому времени окончательно оджентльменились и разучились заниматься физическим трудом в любом его проявлении. Грузчики-иммигранты качают права на зависть аборигенам. Несколько раз погрузка или выгрузка внезапно прерывалась на несколько часов или дней по причине «согласования» — так судовые агенты культурно называли наглые забастовки.

В конце восемнадцатого века иммигранты в Англии тоже есть, но в основном это знатные французы, сбежавшие от гильотины, которые грузчиками не будут работать, даже если с голоду начнут подыхать. Все грузчики сейчас из аборигенов, пока не проникшихся идеалами джентльменства. Лодочники тоже все местные и, как ни странно, по большей части женщины.

— Шиллинг — и доставлю офицеров на любой корабль, — предложила нам свои услуги коренастая дама с широкими красными кистями рук, у которой на плечи был накинут короткий, до пояса, потертый кожаный плащ с капюшоном.

Роберт Эшли посмотрел на меня. По дороге до Портсмута я сумел убедить его, что швыряние деньгами — признак быстро разбогатевшего бедняка. Если ты не любишь деньги, то они у тебя не будут задерживаться. До сих пор помню, как в понтовитой Италии в супермаркете на меня смотрела вся очередь, когда я пренебрежительно отмахнулся от двух центов сдачи. Самый осуждающий взгляд был у кассирши, которой они бы достались. Представляю, что было бы в Голландии, если бы я выкинул там такой номер. Эти два цента лежат в моем доме в деревне для напоминания, что не надо быть транжирой.

— Мы согласны, — сказал я, потому что у гостиничного слуги узнал, что шиллинг за лодку — обычная такса для офицеров, а матросов возят в два раза дешевле.

Впрочем, матросы редко добираются на наемных лодках. Они лучше пропьют эти деньги, дожидаясь корабельный катер.

У меня еще не до конца выветрилось советское воспитание, поэтому чувствовал себя неудобно, сидя на кормовой банке и наблюдая, как работает веслами женщина. Между нами стояли сундуки, мой и коллеги, и корзина с продуктами. Мой кожаный мешок с оружием держал на коленях Роберт Эшли, который сидел на носовой банке. Юноша постоянно поворачивал голову, чтобы посмотреть на наш корабль. Уверен, что Роберт Эшли запомнит этот день на всю оставшуюся жизнь. Наверное, думает, что именно сегодня эта жизнь и начнется, а все предыдущие годы были всего лишь подготовкой к ней. Я тоже в юности не верил, когда мне говорили, что человек живет всего десять лет: семь лет до школы и три года на пенсии. Впрочем, до пенсии тогда я не дожил, а сейчас даже понятия такого нет.

Заморосил мелкий дождь. Надеюсь, к счастливой дороге. Как мне рассказывал мистер Тетерингтон, в последние годы климат потеплел, зимы стали совсем кислые. Видимо, сейчас, как и в начале двадцать первого века, в Англии всего два времени года — весна и осень, плавно перетекающие друг в друга по несколько раз в год. Бывает, конечно, и лето, но только опытные старожилы умеют вычленить этот день из череды весенне-осенних. Лодочница накинула капюшон короткого плаща поверх белого чепца, надвинутого по самые густые брови, и загребла быстрее. Нам с Робертом Эшли оставалось ссутулиться и потерпеть.

Линейный корабль третьего ранга «Бедфорд» стоял на двух якорях, повернувшись носом на северо-запад. Длина — пятьдесят один метр, ширина — четырнадцать с четвертью (отношение три с половиной к одному), осадка около шести метров, водоизмещение примерно тысяча шестьсот тонн. Спущен на воду девятнадцать лет назад на королевской верфи в Вулвиче. На гондеке двадцать восемь пушек калибром тридцать два фунта, на опердеке — двадцать восемь восемнадцатифунтовок, на шканцах — четырнадцать и на баке четыре девятифунтовки. Есть еще пара погонных девятифунтовок, но они в счет не идут. Корпус ниже ватерлинии обшит медными листами, новыми, еще не потускневшими, а выше покрашен недавно в черный цвет. Крышки пушечных портов желтого цвета. Ватерлиния была белого цвета, а одна батарейная палуба отделялась от другой широкой желтой полосой, которая шла от транцевой кормы до форштевня. Носовая фигура в виде красного льва, вставшего на задние лапы — с герба герцогов Бедфордов. Паруса на всех трех мачтах были принайтованы к реям. Издали казалось, что корабль готов отправиться в поход хоть сегодня, но я знал из письма капитана Гулда мистеру Тетерингтону, что в экипаже всего четыреста человек из шестисот двадцати необходимых, солонины на месяц, хотя желательно иметь на полгода, а пороха нет совсем, потому что весь забрали корабли, ушедшие на перехват конвоя, везущего французам пшеницу из Америки. На ближнем к нам, правом борту, который с уровня воды казался очень высоким, был оборудован трап, основательный, с леерами, привязанными к металлическим стойкам, подвешенный на тросах, свисающих с кран-балки, заведенной за борт. Нижний конец трапа был сантиметров на двадцать выше воды и с мокрыми нижними ступеньками.

С корабля за нами наблюдал вахтенный мичман, который стоял рядом с верхним краем трапа, и несколько матросов в вязаных колпаках серого цвета. По команде мичмана два матроса спустились по трапу, чтобы взять наши вещи. Первый схватил два сундука, а второй двумя руками обхватил корзину с продуктами, которая была в верхней части шире расстояния между стойками, поэтому ее надо было приподымать. Наверное, сейчас про себя материт владельца корзины. Я отдал шиллинг лодочнице, которая засунула его в лиф вылинявшего, когда-то синего платья, подвязанного под большими, обвислыми сиськами широкой темно-красной лентой, перебрался на трап и протянул руку к попутчику, чтобы взять мешок с жилетом и оружием.

— Я сам! — произнес он.

На всякий случай я задержался внизу, пока не убедился, что Роберт Эшли благополучно перебрался на трап. Леера были новые, но уже порядком захватанные руками, сальные. С внутренней стороны к фальшборту у трапа была приставлена сходня в пять ступенек, возле которой стоял на посту морской пехотинец в красном мундире и лохматой шапке, вооруженный мушкетом с примкнутым штыком. Перед тем, как встать на нее, я повернулся к шканцам и флагу на кормовом флагштоке и козырнул, как когда-то делал в советском военно-морском флоте. Как мне объяснил бывший военный тиммерман, переквалифицировавшийся в береговые столяры, у которого я заказал в Лоустофте сундук, сейчас козыряют именно шканцам, на которых место капитана по боевому расписанию, и не зависимо от того, есть там кто-либо или нет. Делают это прикосновением одного или двух пальцев к головному убору, изображая желания снять его и поприветствовать по-старинке. При встрече в городе козыряют только младшие по чину. Старшие, в лучшем случае, кивнут в ответ. Стоявший на шканцах вахтенный лейтенант в черной шапке-треуголке с золотистой кокардой и черном плаще без рукавов поверх синего мундира кивать постеснялся, наверное. Вид у него был смурной, под стать погоде.

Подождав, когда я ступлю на палубу, вахтенный лейтенант громко спросил:

— Кто такой?

— Мичман Генри Хоуп прибыл для прохождения службы! — бодро доложил я.

— Где раньше служил? — поинтересовался он.

— Подшкипером на купеческом судне, — ответил я.

Судя по скривившейся физиономии вахтенного лейтенанта, ответ неправильный. Военные и торговые моряки страдают взаимным презрением. Первые считают только себя настоящими моряками, а вторые ехидно спрашивают, помнят ли бывалые морские волки, когда последний раз были в походе? Большая часть военных моряков за всю свою службу наматывает меньше морских миль, чем торговый за год-два.

Роберт Эшли повторил за мной, но, поскольку в правой руке был мешок, козырнул левой, вызвав улыбки у наблюдавших за нами матросов. Лейтенант сделал вид, что не заметил не только неправильное приветствие, но и самого исполнителя.

Стоявший у трапа вахтенный мичман — юноша лет пятнадцати, на круглом лице которого веснушки сливались в два светло-коричневых пятна, разделенных покрасневшим, сопливым носом — подождал, не задаст ли вахтенный лейтенант вопрос и второму вновь прибывшему.

Не дождавшись, приказал двум матросам, которые взяли наши вещи:

— Отведите джентльменов в кокпит.


10


Кокпит можно перевести на русский язык, как петушатник, но не в уголовно-сексуальном смысле, а как место для петушиных боев. Когда много молодых парней находятся в тесном помещении, драки неизбежны. На корабле третьего ранга мичманов должно быть не меньше двенадцати. Плюс вместе с ними обитали помощники мастера, которыми часто становились мичмана, не сумевшие сдать экзамен на лейтенанта, помощник хирурга и помощник казначея, которого называли капитанским клерком. Кокпит находился ниже ватерлинии, на орлопдеке, которая под гондеком. Ядра сюда залетают редко, поэтому во время боя здесь будет операционная хирурга. Это было небольшое темное помещение площадью метра три на четыре и высотой примерно метр восемьдесят пять. Освещалось оно лишь чадящей, масляной лампой, подвешенной к подволоку. Посередине стояли длинный стол и две лавки. Вдоль переборок — корзины, оплетенные кувшины, два бочонка литров на двадцать, несколько стеклянных банок, как догадываюсь, с вареньем. На вбитых в переборки колышках висели полотняные и кожаные небольшие мешки, узелки, свертки. На крюке, вбитом в подволок, висел копченый окорок, обрезанный снизу. Во всех местах, где можно что-либо воткнуть или повесить, находилось чье-то имущество. Создавалось впечатление, что это не место для приема пищи и досуга, а неудачно спланированная кладовая. В помещение стояла затхлая, ядреная вонь, из которой я сумел вычленить только гарь лампы и запах крепкого спиртного.

За дальним концом стола сидели четыре человека в рубашках и панталонах, по два с каждой стороны. Троим было больше двадцати лет, а четвертому где-то около восемнадцати. Судя по тому, как старательно они изображали равнодушие, занимались перед нашим приходом чем-то недозволенным, но, услышав шаги, прекратили. Между ними стояла оловянная глубокая миска, наполненная сухарями. Наверное, закусывали ими виски или другое крепкое пойло, запах которого я уловил. Употребление спиртного в военно-морском флоте Британии дозволено. Нельзя только ужираться. Эти четверо пока не падали от перебора. Наверное, на всякий случай припрятали бутылку.

И матросы догадались, чем занимались мичмана. Тот, что нес корзину, с ухмылкой посмотрел на сидевшего слева дальним и выглядевшего старшим в этой компании. В ответ ему улыбнулись уголками губ. Один матрос поставил на палубу корзину, второй прислонил к переборке кожаный мешок со спасательным жилетом и оружием, после чего оба сразу удалились. Наши сундуки они оставили на опердеке, где мы будем спать в гамаках.

— Доброе утро! — поздоровался я.

Роберт Эшли повторил за мной.

— Привет! — ответил за всех старший.

— Генри Хоуп, — представился я.

— Роберт Эшли, — произнес за моей спиной юноша.

— Ты разве не знаешь, как надо докладывать, заходя в кокпит?! — с наигранным возмущением воскликнул старший — крепыш выше среднего роста с вытянутым лицом, покрытым рыжеватой щетиной, сидевший справа в конце стола.

— Если покажешь, буду знать, — сказал я, не желая начинать пребывание на корабле с драки, но догадываясь, что проскочить не получится.

В пацанячем коллективе каждый должен знать свое место. Определяется оно добровольным отказом от более высоких мест в пользу более сильных членов стаи или выяснением в поединке, кто сильнее. Причем право на занимаемое место надо отстаивать постоянно, а если ты на самом верху, то приходится еще и всем новеньким показывать, что ты не зря там. Я так привык быть наверху, что сперва показалось странным, что кто-то в этом сомневается.

— Сейчас покажу, — пообещал старший, вылезая из-за стола.

Сидевший рядом с ним восемнадцатилетний, который был ниже ростом и худее, тоже встал, но занял место позади вожака. Так понимаю, второй — это корабельный шакал Табаки.

Мы были примерно одинакового роста со старшим, наши глаза находились на одном уровне. Его голубые глаза были налиты алкоголем. Не то, чтобы сильно пьян, море еще не по колено, но уже по щиколотку.

— Значит, так, щенок, — начал он, схватив меня за шкирку, — перед тем, как войти, ты должен спросить у меня разрешение. При этом должен обращаться ко мне «сэр». Понял?

— Понял, — спокойно ответил я и положил свою мягкую, расслабленную, правую руку на его, крепко сжавшую мой кафтан на груди.

— Сейчас ты выйдешь вон и зайдешь, как положено, — продолжил старший и собрался было вытолкнуть меня из помещения.

В этот момент я правой сжал его кисть сильно, повернулся вправо, выворачивая его руку, а левой надавил на локтевой сгиб. Его рука пошла на излом, заставляя резко нагнуться навстречу моей правой ноге, которая на противоходе пяткой заехала ему в рыло. Давненько я не использовал этот прием, но в свое время, лет в пятнадцать, наученный только вернувшимся из советской армии десантником, наработал до автоматизма. В таком положении человека можно безнаказанно бить сколь угодно долго. Я надавил на его руку еще дважды, заставляя наклоняться ниже, и дважды ударил ногой на противоходе, пока не почувствовал, что тело ослабело, повисло на вывернутой руке. Теперь он несколько дней не сможет поднимать нормально эту руку и вряд ли захочет драться ближайшие пару недель. Тело опустилось грудью на скамейку, а потом сползло на палубу. Восемнадцатилетний шакал, собиравшаяся повыделываться то ли надо мной, то ли над Робертом Эшли, сразу потерял боевой пыл, пьяная ухмылка сползла с покрасневшей узкой морды. Чтобы у него в будущем не появлялось желание выделываться, я ступил на поверженное тело левой ногой, а правой рукой заехал стоявшему по другую его сторону в пятак. В последний момент заметил в глазах неподдельное удивление: а меня-то за что?! За всё хорошее, как говорили у нас в мореходке. Худое тело пролетело до дальней переборки и громко припечаталось к ней, по пути смахнув рукой со стола миску с сухарями. Посудина, теряя не только сухари, но и игральные карты, которые запрещены на военных кораблях, звонко ударилась о переборку и полетела вниз, поприветствовав бочонок, судя по звуку, пустой.

Я решил раз и навсегда закрыть тему, поэтому спросил сидевших за столом:

— Вы ничего не хотите мне показать?

— Нет! — быстро и почти в одни голос ответили оба.

— Где мне повесить, чтобы никому не мешал? — уже миролюбиво задал я вопрос, продемонстрировав им кожаный мешок со спасательным жилетом и оружием.

— Вон туда, — показал на колышек возле угла под подволоком тот из них, что был обладателем лица с проблесками интеллекта.

Я мог свободно дотянуться до колышка, но не отказал себе в удовольствии встать на второго своего противника, который лежал на палубе и что-то мычал, очухавшись. Мой мешок смотрелся в углу, как боксерская груша. Вряд ли он там кому-нибудь будет мешать, даже во время боя, но наверняка на мешке будут вымещать зло на меня.

— Питание у вас общее? — поинтересовался я, переходя на другую сторону стола и садясь там, чтобы до меня было непросто дотянуться, если кто-то из поверженных противников вдруг захочет реванша и ударит исподтишка.

— Да, — подтвердил «интеллектуал». — Скидываемся по двадцать шиллингов в месяц.

— В корзине продуктов больше, чем на фунт стерлингов. Это будет мой взнос за первый месяц, — поставил я в известность и предложил: — Можете представиться.

В Англии не принято спрашивать у незнакомого или малознакомого человека, кем он работает, сколько получает и его социальный статус. Сейчас статус человека легко определяется по одежде, а в двадцать первом веке это узнавали путем косвенных вопросов. Мне пару раз приходилось наблюдать, как два англичанина, напоминая матерых шпионов, ходят кругами, пытаясь на косвенных выведать, с кем имеют дело и как себя надо вести — лебезить или чморить? Третьего типа отношений у англичан не появится до начала двадцать первого века, так что можно смело говорить, что не появится никогда.

— Саймон Руз, — представился более интеллигентный, — помощник хирурга.

Помощники хирургов делятся на две категории: выходцев из низов, которые подают инструменты и выбрасывают за борт отрезанные руки и ноги, и выпускников медицинского факультета, которые должны отплавать два-три года, чтобы набраться опыта и, получив диплом Адмиралтейства, стать полноправными хирургами, а потом заработать денег и купить практику на берегу. Саймон Руз, видимо, из последних.

— Джон Хантер, — произнес второй, — помощник мастера.

Этот, судя по возрасту (года двадцать три), не смог сдать экзамен на лейтенанта и решил, что синица в руке лучше журавля в небе. Через несколько лет станет мастером и будет получать, как второй лейтенант.

— Садись, Боб, — предложил я своему спутнику. — Послушаешь, что расскажут нам старожилы о порядках на корабле.

Когда Роберт Эшли садился рядом со мной, по другую сторону стола началось шевеление. Восемнадцатилетний, прижав к кровоточащему носу левый рукав рубахи, поднял и поставил на стол упавшую миску и принялся складывать в нее рассыпавшиеся сухари. Игральные карты клал на скамейку. Бывший диктатор кокпита сел на палубу, привалившись спиной к переборке. Его левая рука лежала на правом плечевом суставу. Там, видимо, болело сильнее, хотя физиономия выглядела художественнее. Жизненный опыт подсказывал мне, что через несколько минут оба голубых глаза заплывут и затеряются на фоне синяков. Из свороченного носа медленно текла кровь, которая при тусклом освещении казалось почти черной.

Послушать о порядках нам помешали торопливые шаги — несколько человек, не менее трех, спускались по трапу. Я подумал, что это подтягивается подмога моим врагам и приготовился и дальше пооправдывать название кокпита.

— Морпехи! — шепотом произнес Джон Хантер и зашипел на шакала Табаки: — Спрячь карты, дебил!

В кокпит первым вошел офицер в красном мундире, но с якорями на пуговицах. На ногах у него были гессенские сапоги, модные теперь. Они похожи на ковбойские — ниже коленей и украшены спереди кисточками. Правда, не знаю, есть ли уже ковбои? Соединенные Штаты Америки недавно освободились от британской власти. Пройдет каких-то лет двести и британцы станут служить комнатными собачонками у янки. По крайней мере, своего премьер-министра они будут величать американским пуделем. Офицеру было от силы лет двадцать. Тонкие светлые усики казались на его румяном лице приклеенными. Взгляд суров, но почему-то не пугал. Вместе с офицером прибыли и два морских пехотинца с мушкетами. На кораблях морские пехотинцы выполняют еще и роль полиции.

Мы все встали, в том числе и поверженные мной противники.

— Что здесь случилось? — спросил офицер, обращаясь ко всем, но ответ ожидая от бывшего деспота кокпита.

Тот не спешил отвечать, поэтому я высказал предположение:

— Мне кажется, джентльмены упали с трапа.

Теперь им оставалось или подтвердить мои слова, или отречься от джентльменства.

— Да, споткнулся, — еле шевеля разбитыми губами, прошепелявил поверженный деспот.

— Ты тоже споткнулся? — задал лейтенант вопрос шакалу Табаки.

В ответ прозвучало что-то невразумительное. Видимо, врать ему не хотелось, а правду говорить побоялся.

Лейтенант внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Мне кажется, ты неправильно начал службу на корабле.

— У меня не было выбора, — словно бы извиняясь, произнес я.

На самом деле выбор был. Вся наша жизнь — это череда выборов между прогнуться или постоять за себя. Есть люди, которые постоянно прогибаются и их полные противоположности, но большинство действует по ситуации.

— Идите умойтесь, — приказал офицер пострадавшим, пропустил их вперед и вышел вслед за ними.

— У лейтенанта Томаса Хигза хорошая память, — предупредил меня Джон Хантер.

— Учту, — сказал я. — А как зовут этих двух?

— Мичман Джон Ривз и его оруженосец и заодно капитанский клерк Самюэль Уорез, — ответил он.

Теперь мне стало понятно удивление в глазах клерка, когда увидел летящий в рыло кулак. Видимо, раньше близость к капитану гарантировала ему неприкосновенность.

— Надеюсь, вы не сильно расстроились, освободившись от власти Джона Ривза? — поинтересовался я.

— Мы еще не знаем, чего ждать от тебя, — мило улыбнувшись, молвил помощник хирурга.

— Хуже не будет, — пообещал я.


11


Кокпит обслуживал стюард Георг Кинг, индус семнадцати лет от роду. Почти половину своей жизни он провел в британском военно-морском флоте. Матросы подобрали его на припортовой улице в Бомбее умирающим от голода, принесли на корабль, откормили, придумали соответствующие должности имя и фамилию (правящего ныне короля (king) звали Георг Третий). Сперва был юнгой, а повзрослев, стал стюардом кокпита. Он был невысокого роста, худощав, смуглокож и льстив до безобразия. Последнее, как понимаю, не от хорошей жизни. Он и был гидом во время нашего с Робертом Эшли изучения корабля.

На орлопдеке, рядом с кокпитом, находились каюты хирурга, лазарет, аптека, судовая канцелярия, носовая и кормовая крюйт-камеры, другие кладовые, клетки для живой птицы и загоны для животных, которых позволялось содержать там офицерам, и каюты боцмана, констапеля и тиммермана, которые оставались на судна даже при выводе его в отстой, когда списывали весь экипаж, поэтому имели право возить с собой жен. Боцман — это боцман, про него все знают. Экзамены сдавал кулаками, пробиваясь из матросов через боцманматы. Тиммерман должен был сперва набраться опыта на верфях, потом послужить на корабле не менее полугода помощником тиммермана и получить диплом от флотской коллегии. Руководил ремонтом корпуса корабля и мачт. Как и хирург (всего двое на корабле имели такую привилегию), в бою не участвовал, даже если надо было отразить абордаж, иначе некому будет «лечить» корабль. Констапель занимался материальным состоянием пушек, включая боеприпасы, но стрельбой не командовал, только обеспечивал ее. Получал диплом в коллегии по артиллерийскому и техническому снабжению. Иногда за взятку, поскольку много ума или каких-то особых навыков для этой должности не требовалось. Как мне сообщили со смешком, жена нашего констапеля может снять напряг всего за три шиллинга, но по-быстрому, стоя. На берегу средняя цена была в три раза ниже. Ее муж относился к этому, как к семейному бизнесу, что меня не удивило. Чтобы заведовать крюйт-камерами, надо быть очень спокойным и рассудительным человеком. Нервные из крюйт-камер вылетают очень быстро, разорванными в клочья и вместе с большей частью экипажа.

На гондеке и опердеке вдоль бортов стояли пушки на дубовых лафетах с четырьмя колесами. Из-за прогиба палубы передние колеса были чуть больше, чтобы ствол в среднем положении лежал горизонтально. Сейчас стволы были подняты и уперты в верхний косяк порта, чтобы стояли ближе к борту. Пушки были закреплены по-походному, так называемой сложной швартовкой. Есть еще более простые и менее надежные двойная и одинарная швартовки. Удерживали их на месте несколько тросов: брюк — толщиной сантиметров пятнадцать для тридцатидвухфунтовок и более тонкий для меньших и длиной в две с половиной длины ствола, чтобы ровно настолько откатывала пушка при выстреле; пушечные тали, которые в три раза тоньше и состоят из двух блоков с гаками, закрепленными в рымах на щеках лафета, с помощью которых пушки также подкатывают к порту и откатывают от него; откатные тали, которые после боя или парадных понтов служат для втягивания орудия внутрь судна; дополнительный толстый трос, проходивший под нижней «ступенькой» лафета через рымы на палубе и гаки по бокам пушечных портов, скрепляя друг с другом все орудия одной батареи. Для безопасности под колеса подкладывали деревянные клинья. Под пушками лежат ломы и ганшпуги (деревянные рычаги), а банники, пробойники, пыжевники — на пушках или рядом. Палуба возле пушек покрашена в красный цвет, чтобы не выделялась кровь. Между пушками стоят столы с двумя скамьями. В мирное время за ними принимают пищу комендоры, а во время боя кладут на них инструменты и мешочки с порохом. На пушках теперь кремневые замки, так что больше нет надобности в фитилях, жаровнях, запальных трубках, зато нужны запасные кремни.

В кормовой части гондека находилась ган-рум (констапельская), где хранилось запасное артиллерийское имущество. Комендоров должно быть из расчета по семь человек на тридцатидвухфунтовку, по пять на восемнадцатифунтовку и по три на девятифунтовку. Поскольку, за редким исключением, стреляли одним бортом, расчет орудия, расположенного на другом борту, приходил на помощь, убыстряя темп стрельбы. На каждую пушку назначался капитан-канонир, который продырявливал картуз с порохом медным штырем через запальное отверстие, вставлял в канал гусиное перо с порохом, над которым располагался запальный механизм, по конструкции напоминающий кремниевый замок мушкета, а после того, как орудие выкатывали на позицию для стрельбы, наводил и дергал за веревку, привязанную к спусковому крючку.

На опердеке в кормовой части располагались кают-компания с каютами офицеров по обе стороны. Каждому было выгорожено переборками небольшое личное пространство. Вход в келью закрывался шторой. На корабле третьего ранга было пять морских лейтенантов. Первый или старший лейтенант вахту не стоял, ночью отдыхал, а днем руководил кораблем, претворяя в жизнь приказы капитана. Во время боя находился на шканцах рядом с капитаном, готовый подменить его при необходимости. Второй и третий лейтенанты в бою командовали пушками на опердеке, разделенными на кормовые (второй лейтенант) и носовые (третий), а четвертый и пятый — на гондеке. Номер определялся датой получения чина: кто раньше получил, тот и выше. Если бы на корабль, потерявший в бою пятого лейтенанта, прибыл новый, получивший чин раньше старшего, то занял бы место последнего, а тот бы стал вторым и так далее. Размещением балласта и грузов — посадкой корабля — и его управлением в море, прокладкой курсов занимался мастер, которого дальше буду называть штурманом. Он получал должность после сдачи экзаменов в Тринити-Хауз — лоцманской корпорации. Чаще всего штурманами становились мичмана, не сдавшие экзамен на лейтенанта, или шкиперы и штурмана с купеческих судов. Изредка встречались выслужившиеся из матросов в рулевые (квартирмейстеры), потом в помощники штурмана и, наконец, в штурмана. Он принимал командование кораблем после гибели капитана и всех морских лейтенантов, но получал, как второй лейтенант. Морскими пехотинцами командовали капитан и два лейтенанта. Тот, что прибегал в кокпит, был вторым лейтенантом. Видимо, у родителей не хватило на чин в обычной пехоте. Дослужиться из солдат до лейтенанта так быстро невозможно. Офицерами также считались казначей, хирург, капеллан и школьный учитель, который сеял разумное доброе светлое в пустые головы мичманов. Казначея назначала флотская коллегия. Он должен был перед получением диплома прослужить не менее года капитанским клерком и внести денежный залог, который зависел от ранга корабля. Заведовал денежным, вещевым и провиантским довольствием. Оклад, как у боцмана, но имеет с закупок по способностям. Говорят, очень прибыльное место. Хирург для получения диплома сдавал устный экзамен в коллегии по делам больных и раненых. Что он умеет на самом деле, особенно если практиковался на корабле в мирное время, никого не интересовало. Со слов помощника хирурга Саймона Руза, наш нынешний хирург именно из таких. Капеллана рекомендовала Церковь. Обычно это были молодые священники без связей, которым надо было как-то выживать. Раньше они получали оклад рулевого, но четыре года назад им подняли до боцманского. Желающих было не много, на наш корабль пока не нашлось. Как и учителя, который получал патент в Тринити-Хауз, сдав экзамен на знание навигации и математики. Оклад, как у рулевого, плюс плата мичманов, которых обучал, по пять фунтов стерлингов в год с каждого. Мичмана обучаться и отчислять упорно не желали.

На опердеке рядом с офицерской каютой, не считая караульных у трапов, обязательно бдил вооруженный морпех. Ближе к этой каюте вешали гамаки на ночь параллельно продольной плоскости корабля обитатели кокпита, потом морские пехотинцы, начиная с унтер-офицеров, а от фок-мачты и, как говорили в шутку, до форштевня — матросы, причем сперва рулевые, старшины марсов, командиры пушек, парусный мастер, бондарь, мясник, присматривавший за скотом, которые были самыми опытными и получали больше остальных, потом марсовые или просто опытные, потом обычные матросы и в самом сырой и шумной на ходу носовой части — слуги и юнги. Последних обычно называли пороховыми обезьянами, потому что во время боя в их обязанность входила переноска из крюйт-камер к пушкам мешочков с пороховыми зарядами. В носовой части на опердеке находился и камбуз, так что юнги проводили ночь в самом правильном месте. Кстати, матросы сейчас называют камбуз «комнатой страха».

Я не заглядывал на камбуз, догадывался, почему он получил такое название. Как-то побывал на заводе, где делали томатный сок. Пресс давил помидоры вместе с крысами, которые пищали и пытались вскарабкаться наверх по мокрым красным, словно покрытым кровью, стенкам. С тех пор я пью томатный сок только домашнего приготовления.

Капитанская каюта располагалась под шканцами и охранялось день и ночь двумя вооруженными морскими пехотинцами, которых обычно на корабле столько же, сколько и пушек. На шканцах два нактоуза с компасами, основным и запасным. Штурвал был сдвоенный — из двух колес диаметром около метра на одном валу, и каждая спица заканчивалась рукояткой длиной сантиметров двадцать. Вращали его по четыре человека — два одно колесо, два другое, а во время шторма и больше. Мачты покрашены в желтый цвет до марса, а выше — в белый. Во время боя бывает столько дыма, что остаются видны только верхушки мачт. Поскольку французы красят верхушки мачт в черный цвет, англичане — в белый. Между бизань-мачтой и грот-мачтой был большой шпиль, который использовался для подъема якорей. Второй, поменьше, находился между грот-мачтой и фок-мачтой и служил для подъема тяжестей и установки стеньг. После него шли ростры для малых плавсредств и запасного рангоута. На нашем корабле фок-мачту по штату должны обслуживать двадцать пять человек, грот-мачту — двадцать семь, бизань-мачту — пятнадцать. В эти подразделения набирали только опытных матросов и руководили ими старшины марсов. Баковые матросы занимались бушпритом и якорями, а ютовые обслуживали квартердек. В эти подразделения зачисляли тех, кто прослужил не менее года и приобрел кое-какие навыки. Самые неопытные тридцать человек работали на шкафуте — главной палубе между фок-мачтой и грот-мачтой. В их обязанности при аврале входило помогать опытным матросам, а в остальное время занимались тем, что не требует особых навыков — вращением шпиля, откачкой воды, мытьем палуб, переноской тяжестей…

Дойдя до фок-мачты, я отпустил слугу Георга Кинга. За мачтой начиналась территория баковых, то есть, нижних чинов. Заглянувших сюда офицеров за глаза называют посетителями. Поскольку мичмана — это всего лишь как бы офицеры, к ним относятся как бы к посетителям. На подветренном борту человек двадцать матросов курили глиняные трубки и с нескрываемым интересом посматривали на нас, по большей части на меня. Голову даю на отсечение, что они уже знают, что Джон Ривз очень неудачно упал с трапа. Судя по теплоте взглядов, эта новость не расстроила матросов.

Заметив, что я смотрю на марс, один из них, долговязый крепкий блондин лет тридцати двух, который, судя по нагловатому выражению лица, был одним из лидеров баковых, предупредил с наигранной почтительностью:

— Туда лучше не лазить, сэр, можете упасть и разбиться.

— Я лазил на мачты, когда на тебя только собирались сшить матросскую робу, — перефразировал я поговорку из советского военно-морского флота, имея в виду себя вне нынешней эпохи.

Пусть и приврал с позиции восемнадцатилетнего Генри Хоупа, ответ был правильный — матросы дружно заржали.

Нимало не смутившись, долговязый блондин сказал с наигранным уничижением:

— Да куда уж нам, неопытным матросам, до старых морских волков!

Матросы оценили его слова улыбками, но ржать поостереглись. Все-таки от меня кое-что может зависеть, например, как от командира команды, отправленной на берег. Я буду решать, кому можно выпить пива или отлучиться с женой, постоянной или временной, ненадолго в ближайшие кусты, а кому сидеть на банке катера и смотреть, как пьют и развлекаются другие. Они все были в робах из парусины, с подкатанными до коленей штанами, чтобы не замочить их во время мытья палубы, и босыми.

Я тоже разулся и снял чулки. Босиком лучше лазить по вантам и ходить по реям, ноги меньше скользят. Влажная палуба показалась очень холодной, поэтому не стал задерживаться на ней. И ванты были сырыми. С непривычки показалось, что они слишком сильно вдавливаются в ступни.

На марсе лежал завязанный, полотняный, матросский мешок, стандартный, три фута длиной и диаметром круглого днища в фут. В нем что-то было, но я не стал выяснять, что именно прячут здесь матросы. Скорее всего, алкоголь. Меня распирало от радости. Я опять молод, здоров и силён и опять на корабле, пусть и не собственном. Я дышу соленым морским воздухом и не сомневаюсь, что море поможет мне обустроиться и в этой эпохе. От восторга мне захотелось заорать во всю глотку. Жаль, угрюмый вахтенный лейтенант не оценит эту выходку по достоинству. Зато ему плевать, если я навернусь с рея. Сейчас офицеры не отвечают за соблюдение техники безопасности подчиненными. Разбился — твои проблемы. Поскольку в будущем я сломал ногу тринадцатого октября, раньше это событие не должно случиться. Или может? Значит, узнаю об этом.

Марса-рей достаточно толстый. Он влажный, но босые ноги не скользят. Я делаю пять шагов, становлюсь левой на обносной сезень, тканный, которым к рею подвязан парус и на котором нога стоит увереннее, и поворачиваюсь лицом к утлегарю. Вниз стараюсь не смотреть. Если шваркнусь с такой высоты на палубу, перелом только ноги можно будет считать большой удачей. Задавленный страх превращается в безбашенность — и я начинаю отплясывать джигу, которой научился у флибустьеров на Тортуге. Не совсем, конечно, отплясывать, скорее, слегонца пританцовывать. Не долго. Как только меня малость качнуло не в ту сторону, сразу развернулся и пробежал к марсу. Когда бежишь, сорваться труднее, если, конечно, не споткнешься. Я не споткнулся, но ладони вспотели.

Спускался по вантам расслабленный, удовлетворенный, как после секса. Мне теперь было пофигу, как сложится служба на этом корабле. Не получится, уйду на купеческое судно или буду ловить рыбу на своем.

— Откуда вы знаете пиратскую джигу, сэр? — спросил долговязый матрос уже без иронии.

— Старый пират научил, — ответил я и на ходу придумал достоверную историю: — Я вырос на Ямайке. Там еще живут несколько бывших пиратов. Один из них был нашим соседом. Он меня много чему научил. В том числе правилу: пришел на корабль, станцуй на рее, иначе станцуешь под ней.

— А как танцуют под реем? — серьезно спросил Роберт Эшли.

— Повиснув на пеньковом галстуке, сэр! — весело ответил матрос.

Юный мичман смутился, поняв, что проявил непрофессионализм, но не удержался от следующего вопроса:

— Это был самый настоящий пират?

— Он утверждал, что видел самого Генри Моргана, и подсказал это имя моим родителям, когда я родился, — ответил я. — Уверен, что он говорил правду в обоих случаях, ведь он зарабатывал на жизнь продажей приезжим карт, где спрятаны пиратские сокровища.

На счет продажи пиратских карт — это из будущего. В двадцать первом веке в столицу Ямайки порт Кингстон станут регулярно посещать большие круизные лайнеры. Туристов, в основном гринго, первыми будут встречать проститутки и продавцы настоящих золотых дукатов и серебряных песо времен капитана Моргана и карт сокровищ. Причем карты были на выбор, от дешевых, намалеванных кое-как и даже не состаренных искусственно, до дорогих, изготовленных со знанием дела. Как ни странно, чаще покупали дешевые. Скорее всего, как сувениры. В то же время по острову постоянно бродили придурки с такими картами, миноискателями и шанцевым инструментом. Правило «Дуракам везет!» иногда срабатывало. Чаще находили ржавый шлем, ствол мушкета, кусок кирасы, но однажды я прочел в местной газете, что какой-то идиот нашел пистолет семнадцатого века в очень хорошем состоянии, отбил все расходы на карту и инструменты и оставшегося хватило на бутылку рома. Впрочем, среди искателей сокровищ попадались вполне вменяемые люди, которые так проводили отпуск. Найдут что-нибудь — хорошо, нет — тоже неплохо, ведь время провели интересно, а не тупо валялись на пляже.

— Настоящие карты кладов?! — то ли восхищенно, то ли недоверчиво воскликнул юноша.

— Более настоящие не придумаешь, — серьезно заверил его. — Я сам их рисовал и старался не повторяться. За это старый пират отдавал мне фунт стерлингов из пяти, заработанных на жадном простофиле.

Матросы весело заржали, а Роберт Эшли все еще пытался понять, правду я говорю или разыгрываю? Вскоре все-таки понял и опять смутился.

Видимо, чтобы сменить тему разговора, спросил, показав на марс:

— А мне можно туда залезть?

— Можно, но по рею не ходи, свалишься, — предупредил я.

Юный мичман не стал разуваться, полез в башмаках. Медленно и осторожно. Глядя, как цепко он хватается руками, не трудно было догадаться, как ему страшно. Едва он поднялся метра на три, как следом за ним с обезьяньей быстротой и ловкостью полезли два матроса. Догнав мичмана, они линями привязали руки Роберта Эшли к вантам так, чтобы не смог развязать зубами. При этом он абсолютно не мешал им. После чего матросы так же быстро спустились на палубу, а мичман остался словно распятым на вантах. Поскольку и вахтенный мичман, и вахтенный лейтенант увидели, что матросы проделали с Робертом Эшли, и ничего не сказали, я догадался, что это традиция, появившаяся за время моего перемещения. А может, и раньше была, но я не знал, потому что соприкасался с английским военно-морским флотом только в бою.

— Зачем они меня привязали? — удивленно спросил Роберт Эшли.

— Традиция такая, малыш, — с наигранной грустью ответил я.

— И сколько мне здесь стоять? — задал он вопрос.

— Десять шиллингов, — ответил за меня долговязый матрос, — и отвяжем.

— Хватит и пяти, — урезал я их аппетит, — оставьте малышу немного на сладости.

Платить ни за что такую большую сумму юноше не хотелось. Это ведь не слугам в гостиницах раздавать.

— Если не отвяжите, я позову лейтенанта! — пригрозил он.

— Боюсь, что лейтенант тебя не услышит, потому что и его самого когда-то привязывали, — предположил я. — Тем более, что это будет поступок не джентльмена.

Последний аргумент оказался решающим.

— Хорошо, я заплачу пять шиллингов, — пообещал он, — только у меня с собой нет.

Спустившись с вант после того, как его отвязали, юноша остановился рядом со мной, собираясь сказать что-то приятное, судя по тому, как старался не встретиться со мной взглядами.

— Я тебя туда не посылал, и традицию эту придумали для юных мичманов задолго до моего рождения, — упредил я его упреки, после чего развернулся, чтобы уйти, но напоследок добавил: — Не забудь, что ты дал слово офицера, иначе узнаешь еще много более жестоких флотских традиций.


12


Паскудно гудит боцманская дудка. Желание кинуть в ту сторону башмак неисполнимо только потому, что до него далеко тянутся. В юности я расколотил два будильника. Не пластиковых, а металлических. Мать их ставила на тарелку, чтобы звенели громче, пока количество разбитых тарелок не подорвало семейный бюджет. Я — «сова». Для меня подъем в шесть утра — трагедия. В мореходке я, не просыпаясь, переползал в «ноги» кровати, куда надо было откинуть одеяло, встав и отправившись на зарядку, и продолжал процесс. Моя кровать была на втором ярусе, и частенько дежурный офицер, зашедший проверить, все ли убыли на зарядку, не замечал, что под собранным в кучу одеялом кто-то спит. Но иногда утро начиналось для меня со свирепой офицерской морды. Это их так распирало от зависти. Сейчас с сонями борются боцманматы. Линьками. Стегают от души. Поскольку офицеров бить нельзя без приказа капитана, у спящих мичманов перерезают ножом одну из двух веревок, на которых висит гамак. У старших мичманов ту, что в ногах, у младших, начиная с третьего раза, ту, что в голове. Падение на палубу будит лучше всякого будильника на тарелке. Я имел опыт сна на гамаке, а вот за Робертом Эшли, расположившимся рядом со мной, наблюдать было забавно. Отбой он мог считать удачным, если всего пару раз свалился с другой стороны гамака, укладываясь в него. И это при том, что гамаки висят почти впритык. Работает принцип «Кто первый лег, тому и счастье!». Последнему приходится расталкивать соседей, выслушивать приятные слова и не только. Если меня боцманмат все-таки первые дни (потом я втянулся) будил нормальным способом, потому что я, как помощник штурмана, стал одним из их непосредственных командиров, то моему соседу уже дважды обрезали веревку. Ту, что в голове. Теперь он вскакивает самым первым, расталкивая соседей и узнавая от них о себе много неправдоподобного. Встав, надо отвязать и свернуть гамак вместе с шерстяным одеялом, подушкой и матрасом, набитыми смесью ваты и пробковой крошки, перевязать их черным сезнем пятью шлагами и отнести этот рулон на главную палубу, где поставить на свое пронумерованное место в сетку у фальшборта. Мое место номер двадцать один. Сам выбрал, потому что пока еще много свободных. Во время боя матрасы и подушки будут дополнительной защитой, а при затоплении корабля — спасательными средствами, правда, не шибко плавучими.

Я иду на бак и там отливаю с подветренной стороны прямо за борт. На гальюне оборудовано по шесть посадочных мест с каждого борта, то есть из расчета пятьдесят человек на одно. На стоянке в деле все двенадцать, а вот на ходу при волнении наветренный борт будет нерабочим. Кому надо отлить, делают, как я, а остальные стоят в очереди, обмениваясь едкими замечаниями в адрес тех, кто не торопится уступить место. Туалетной бумаги все еще нет, вместо нее по-прежнему используют размочаленный конец троса, свисающего в воду. Мичманам можно испросить разрешение и воспользоваться двумя офицерскими туалетами, расположенными в кормовых раковинах, по одному с каждого борта. У капитана тоже два и в тех же раковинах, только выше.

Зарядка по желанию, которого я ни у кого на «Бедфорте» пока не замечал. Умывание и чистка зубов тоже. Из мичманов только помощник хирурга и молодые мичмана составляют мне компанию в чистке зубов. Последние — по моему тираническому приказу. Старых мичманов я не напрягаю, потому что их только боцманские линьки исправят, а офицеров бить нельзя.

Матросы начинают приборку главной палубы, опердека и гондека. На главную выливают морскую воду в непомерных количествах, а потом таскают по ней большой кусок пемзы, счищая размокшую грязь. В труднодоступных местах драят малыми кусками пемзы, встав на колени. Эти куски называются молитвенниками из-за такого же размера и позы, в которой с ними работают. В твиндеках палубы моют пресной водой с уксусом, который используют, чтобы банить пушки после выстрела. По субботам все стирают гамаки и одежду. Если в воскресенье кто-нибудь появится в грязной одежде, будет выпорот нещадно. Вместо мыла обычно используют мочу, как и сотни лет назад. Мой гамак стирает старый матрос за порцию грога. Мыла у него нет, но после стирки гамак мочой не воняет. Одежду можно отдать в стирку прачке, которая по субботам приплывает на лодке, собирает грязную одежду у тех, кто имеет деньги и желание воспользоваться ее услугами, а в середине недели привозит чистую. Стоит это удовольствие по пенсу за рубаху или панталоны, а пара чулок или галстук — полпенса.

Возвращаясь с открытого воздуха в вонь внутренних помещений, удивляешься, как не замечал ее во время сна. Примерно через полчаса воздух в них станет чище, благодаря приборке и проветриванию. В твиндеки свежий будут гнать специальные ветряки, похожие на те, что на мельницах, только меньшего размера. Процедуру проветривания обязательно повторят перед сном, а при необходимости и среди дня. На французском флоте раньше о гигиене не шибко заботились. Как сейчас, не знаю, но говорят, что французские революционеры быстрыми темпами разваливают свой флот. На то они и революционеры, чтобы все менять, в том числе хорошее на плохое.

На орлопдеке возле каюты хирурга стоят или сидят шесть человек в гражданской одежде. Это ночной улов. Каждую ночь на берег отправляется команда надежных матросов во главе с одним из лейтенантов и ловит в забегаловках и ночлежках тех, кто не имеет постоянного места жительства и работы, а иногда и просто всех, кто попадется. Делается это с разрешения властей, поэтому шибко не церемонятся. Если вдруг ошибутся, то утром извинятся и отпустят. После завтрака хирург осмотрит пойманных. Тех, кто не годен по здоровью, отпустят, а остальных разденут, сбреют в целях гигиены растительность на голове, в подмышках и паху, заставят помыться холодной водой, после чего выдадут матросскую робу, распределят по подразделениям и запишут в корабельную книгу. С этого дня они на службе в военно-морском флоте со всеми вытекающими последствиями, хорошими, как регулярное питание, что для многих все еще редкость, и оклад, согласно занимаемой должности, и плохими типа порки за нарушения дисциплины и трибунала и смертной казни за более серьезные преступления. Хотят они служить или нет — никого не интересует. Если сбегут, что случается изредка, и снова попадутся, что случается часто, потому что легко определяемы по робе и выбритой голове, то будут повешены. Таким способом экипаж линейного корабля пополняется медленно, но верно. Однажды к нам перевели полтора десятка матросов со сгоревшего блокшива — старого корабля, использовавшегося как склад сухого провианта. Подозреваю, что проворовавшийся завскладом лихо замел следы. Приходят и добровольцы, но это обычно обладатели морских специальностей, для которых «Бедфорд» — очередное место работы, или многодетные вдовы бедняков приводят сыновей лет десяти, чтобы те хотя бы не голодали, а что этот кусок хлеба будет доставаться тяжко, так он и на берегу для нищих не легок. Как ни странно это звучит, но война для многих — это возможность на несколько лет улучшить свою жизнь, пусть и короткую.

К восьми часам в кокпите собираются все ее обитатели. Нас уже тринадцать: три помощника штурмана, один из которых я, помощник хирурга, капитанский клерк и восемь мичманов. В корабельной книге числятся еще четыре мичмана, причем двоим всего по одиннадцать лет. Подозреваю, что это мертвые души, благодаря которым капитан и казначей имеют небольшой приварок к окладу. Записанным это тоже выгодно. Придут на корабль лет в семнадцать, имея уже за плечами шесть лет выслуги, необходимых для сдачи экзамена на лейтенанта, послужат пару лет, наберутся опыта — и перейдут на следующую ступень карьерной лестницы. За дальним от двери концом стола, застеленного относительно чистой скатертью из парусины, сидят старшие по возрасту и положению, а молодые — за ближним. У Роберта Эшли теперь есть товарищ-одногодка. Еще одному мичману четырнадцать лет, двоим по пятнадцать, двоим по шестнадцать и двадцатидвухлетний Джон Ривз. Бывший деспот сидит справа от штурманского помощника Джона Хантера, который напротив меня. Дальше занимает место капитанский клерк Самюэль Уорез. Он хотел сесть рядом со мной, но это место я отдал помощнику хирурга Саймону Рузу. Молодежь расположилась согласно возрасту. Без пяти восемь Джон Хантер начинает стучать оловянной ложкой по столу, и все остальные, за исключением меня, поддерживают его. Это сигнал стюарду Георгу Кингу, что пора подавать завтрак. Индус ждет в коридоре и знает не хуже нас, сколько сейчас времени. Ритуал есть ритуал. Тут служат англичане, а не хухры-мухры. Ровно в восемь Георг Кинг заносит в кокпит поднос, на котором тарелка с тринадцатью кусками сыра, вторая с тринадцатью кусками пшеничного хлеба и третья с тринадцатью яблоками. Сыр казенный, а хлеб и яблоки купили на свои. Кушать сыр с казенными пшеничными сухарями, твердыми, как камень, если есть выбор, могут только юные мичмана, которые постоянно голодны. Они грызут сухари целый день, а старшие наедятся сухарей, когда уйдем в поход. По постным дням на завтрак вместо сыра копченая селедка. Она лучше подходит к пиву, которое стюард наливает нам из бочонка в оловянные кружки емкость грамм на триста пятьдесят. Пиво тоже наше.

Минут пять слышно только щелканье зубов, чавканье, плямканье и отхлебывание. Молодые расправляются со своими порциями быстрее. Я тоже, когда поступил в мореходку, ел быстро и никак не мог насытиться. Четыре месяца вместе с нами учились пятикурсники и отдавали нам большую часть своей еды. Эта добавка и куски хлеба, которые втихаря съедал на лекциях, помогали мне дотянуть от завтрака до обеда и от обеда до ужина, который был в шесть часов. Часов в десять вечера приезжала машина со свежим хлебом, еще горячим. Его выгружали в хлеборезку такие же салабоны, как мы, поэтому можно было взять несколько буханок. Поскольку большая часть моих однокурсников была из деревень, в баталерке всегда стояли две-три посылки с салом, присланным родителями. Горячий хлеб с салом — и всю ночь снятся кошмары. Зато до завтрака есть не хотелось. В норму вошел только на третьем курсе, а на пятом мог вообще не пойти в столовую, сказать, чтобы мою порцию отдали салагам.

Помня об этом, я изменил порядки, существовавшие при правлении Джона Ривза, когда старшие забирали лучшее, а младшим оставляли объедки. Теперь все получают поровну. У старших только одна привилегия — берут свои порции первыми, могут выбрать. На столе всегда чистая скатерть и есть полотенца для вытирания рук. Раньше руки вытирали о скатерть, которую, в лучшем случае, стирали раз в неделю. Продукты закупаем не у лодочников-перекупщиков, а на берегу, где все дешевле. Занимаюсь этим я. По субботам отвожу на берег грязную одежду, постельные принадлежности, скатерти, полотенца и отдаю их прачкам, а потом иду на рынок и покупаю на неделю бочонок пива, копченый окорок, колбасы, масло, яйца, сахар, чай, свежую зелень, включая яблоки, которых в Англии завались, поэтому очень дешевы. Англичане уже знают, из-за чего заболевают цингой, но лимонный сок моряки пока не пьют в обязательном порядке, потому что дорог. С покупками возвращаюсь на корабль. Постиранное привезет на неделе кто-нибудь из мичманов. Продукты прячем по бочкам и крепким ларям, чтобы не достались крысам. В связи с тем, что корабль несколько лет находился в отстое, крыс на «Бедфорде» сравнительно мало, но, несмотря на расставленные везде крысоловки, количество их быстро растет. Кстати, пойманных крыс съедают матросы. Говорят, что хороший приварок к однообразной корабельной пище. Да и свежее мясо, пусть и крысиное — хорошее средство от цинги.

Закончив завтрак, шестнадцатилетний мичман, засунув в карманы несколько сухарей, убегает на вахту. Во время стоянки в порту старший лейтенант разрешил мичманам уходить на завтрак немного раньше и возвращаться немного позже. Юный мичман на личном опыте знает, чем грозит опоздание к трапезе в такой дружной семье, где кинь от порога буханку хлеба — до стола не долетит. Остальные сидят еще несколько минут, обмениваясь новостями и сплетнями. На завтрак отводится полчаса. Старожилам это непривычно. Не в традиции англичан вот так просто и дружелюбно общаться с теми, кто «ниже» тебя, поэтому у старших мичманов и помощников свой разговор, а у младших — свой. Только когда говорю я, слушают все. Срабатывает инстинкт на старшего.

В это время по соседству начинается просмотр пойманных бедолаг. Они раздеваются и заходят по одному в каюту хирурга. Осмотр каждого длится от силы пару минут. Один, громко и радостно говоря, что предупреждал о плохом зрении, а ему не верили, убегает наверх. Остальные переговариваются тихо, слов не разберешь. Они смирились с судьбой. В кастовом английском обществе с древних времен права имеют только рыцари-джентри-джентльмены-белые воротнички, а в двадцать первом веке — любой коренной белый англичанин. У остальных нет никаких прав по определению, и они это знают и, что главнее, принимают. Поэтому англичан удивляет, когда их обвиняют в двойных стандартах. Какие двойные?! Стандарт один: англичанин или другой (француз, немец, янки…), кого они считают почти равным себе, имеет права, а поляк, румын, русский, не говоря уже об арабах или, не к ночи будут помянуты, негры, должны молча знать и принимать отсутствие прав. То же самое и в межгосударственных отношениях. С равными надо вести себя прилично, а с остальными — по ситуации, и при этом возмущаться, если всякое быдло не хочет смириться со своей участью, требует отношения к себе, как к равным, и прессовать его за это, используя слова «демократия», «права человека», «свобода слова», «мультикультурализм»…

В будние дни с половины девятого утра начинаются учения и судовые работы. Помощники и мичмана уходят к своим командирам получить задание на день. По воскресеньям утром дают на завтрак на полчаса больше. В девять построение всего личного состава на главной палубе на, как я называю, божественную пятиминутку. Поскольку капеллана нет, а капитан в этот день на корабле не появляется, старший лейтенант зачитывает экипажу отрывок из Библии. Слушают все, независимо от вероисповедания. Так сказать, свобода совести по-английски. Впрочем, если бы присутствовать обязаны были только почитатели англиканской церкви, все бы срочно превратились в католиков, баптистов, а то и вовсе в атеистов. Затем старший лейтенант зачитывает весь Устав службы в Королевском военно-морском флоте. Вот уж что писал отъявленный зануда с садистскими наклонностями! Радовало, что, как обычно, жестокость наказаний смягчалась необязательностью и избирательностью их применения.

По будням молодые мичмана в девять утра возвращаются в кокпит, где до двенадцати я преподаю им навигацию, морскую астрономию, кораблевождение. Это должен делать штурман Томас Рикетт, но, пообщавшись со мной в первый же день и поняв, что и ему не помешало бы у меня поучиться, уговорил капитана назначить меня помощником и доверить эту важную обязанность.

Капитан появлялся на корабле два-три раза в неделю и всего на несколько часов. Он из Портсмута, дом находится неподалеку от набережной Саллипорта. Когда ему надоедает слушать сварливую (со слов Самюэля Уореза, который имел честь с ней общаться) жену, капитан Дэвидж Гулд посылает слугу, чтобы на сигнальной мачте, установленной на набережной, подняли флаги с приказом на «Бедфорд» прислать капитанский катер. Вахтенный мичман докладывает о сигнале вахтенному лейтенанту. Капитанский катер на бакштове за кормой корабля. Он красного цвета, как лев на форштевне. Весла тоже. Плавсредство подтягивают к трапу, гребцы занимают места и под руководством старшины катера, исполнявшего обязанности рулевого, стремительно несутся к берегу. Они должны оказаться там раньше капитана, который очень не любит ждать. Впрочем, еще ни разу не было, чтобы катер ждал капитана меньше четверти часа. За это время гребцы успевали выпить пива или пообщаться с женами, которые разбираются в сигналах на мачте не хуже морских офицеров. Может быть, именно поэтому катер несется к берегу так быстро.

Пятидесятичетырехлетний капитан Дэвидж Гулд среднего роста и крепкого сложения. Лицо грубое, рубленое. Если бы в английском флоте можно было бы в принципе выслужиться из боцманов в капитаны, я бы подумал, что вижу перед собой пример. Не знаю, почему, но Дэвидж Гулд не любит морскую форму. Я видел его только в черном кафтане и панталонах. Менялся цвет камзола, которых я пока насчитал три: красный, коричневый и кремовый. У меня появилось подозрение, что капитан из семьи квакеров. Второй его странностью была привычка думать вслух. Видимо, процесс мышления слишком трудоемок для Дэвиджа Гулда, поэтому отключаются некоторые функции, а именно контроль окружающей среды, потому что перестает замечать, что рядом люди, и контроль речи, потому что тихо проговаривает то, о чем думает. В то же время принятое решение всегда остается в тайне, поэтому подчиненные знают, о чем капитан думал, но должны угадать, до чего додумался. Как мне говорили, связь иногда не просматривается абсолютно. В остальном его характеризовали, как смелого, но безынициативного командира, и в меру вороватого, но не злого администратора.

Он проведал корабль на второй день моего пребывания на службе и пригласил обоих новых мичманов на обед. Кроме меня и Роберта Эшли за столом присутствовал второй лейтенант Ричард Вардроп — тот самый смурной тип, который был на вахте во время нашего прибытия на корабль. Он приходится Дэвиджу Гулду дальним родственником по жене, а потому постоянно обедает у капитана. Обслуживали нас шесть слуг. Капитану положено иметь по четыре слуги из каждой сотни экипажа, то есть на «Бедфорде» должно быть двадцать четыре. Пока нет и половины, но все равно кажется, что их слишком много. Сперва нам подали говядину, замоченную в кларете с перцем и мускатным орехом, а затем запеченную на углях и положенную во вскипяченный маринад, куда добавили взбитое сливочное масло. За ней последовал бифштекс с картофельным пюре, а потом вареный говяжий язык с цветной капустой. На десерт были сливочный пудинг и засахаренные груши. К главным блюдам подали красный портвейн, а к десерту — испанский херес.

Я предупредил Роберта Эшли, чтобы за столом поменьше болтал. Нас туда пригласили слушать умные мысли начальства, а не умничать. Спросили — ответил, нет — промолчал. И отвечать надо коротко и толково. Юноша держался до второго бокала портвейна. Потом его понесло. Капитан отнесся к его болтовне спокойно. Может быть, потому, что я вовремя пинал под столом молодого мичмана, благодаря чему он затыкался ненадолго. Второй лейтенант за все время обеда произнес от силы пару десятков слов, и большая их часть была сказана слугам. Это были указания налить еще вина. После каждого выпитого бокала лицо Ричарда Вардропа становилось еще бледнее, хотя и до обеда оно было словно напудренное. Я занимал промежуточное положение, произнеся немного больше слов, чем второй лейтенант, и намного меньше, чем юный мичман.

— Кузен писал, что ты служил на купеческом судне, — сказал мне капитан после того, как расправился с бифштексом.

— Полгода юнгой, а потом три года помощником шкипера, — напомнил я то, что написал ему мистер Тетерингтон.

— Вот и Томас Рикетт говорит, что из тебя получится хороший помощник. Ему нужны еще два, а где их сейчас найдешь?! Столько кораблей ввели в строй за последний год, что даже опытных капитанов не хватает, — сообщил Дэвидж Гулд. — Будешь получать… — он запнулся, вспоминая, какой оклад у помощника штурмана.

— Три фунта шестнадцать шиллингов, — подсказал второй лейтенант, который, как мне говорили, из мичманов сразу перешел в лейтенанты во время войны с Соединенными Штатами и ни дня не служил помощником штурмана.

— Предпочитаю получать оклад мичмана и призовые, — сказал я.

Почему-то считалось, что помощники штурмана участие в боях не принимают, хотя мое место по боевому расписанию будет возле грот-мачты, где я буду командовать матросами, работающими с парусами, поэтому призовые им не положены. Матросам, которыми я буду командовать, положены, а мне нет.

— На днях обещают прислать мичманов из Королевской военно-морской академии, — сообщил капитан Гулд. — Если окажутся толковыми специалистами, заменят тебя.

В эту академию берут юношей не моложе тринадцати лет и в течение трех лет учат теории. Потом они должны прослужить на корабле два года, после чего могут сдавать экзамен на лейтенанта. То есть на достижение цели они потратят пять лет — на год меньше, чем те, кто сразу начал служить на корабле. Впрочем, правило «не моложе девятнадцати и со стажем не менее шести лет» часто нарушалось. Знатный или человек со связями в военно-морской среде мог стать лейтенантом лет в шестнадцать, не прослужив и половины необходимого срока.

— Можно назначить Джона Ривза, — подсказал я.

— Этого тупицу переводят с корабля на корабль, потому что он годен только пить и дебоширить. При первом же случае и я спишу его, — пообещал Дэвидж Гулд. — Мне доложили, что он и с тобой подрался.

— Только попробовал, — произнес я, не отрицая сам факт столкновения, но и не сознаваясь в драке.

— Вот такая у них привычка: никогда правду не скажут, — пробурчал тихо капитан, думая вслух.

— Я всегда говорю правду! — вмешался в наш разговор запьяневший Роберт Эшли, который не врубился, что неприлично подслушивать, о чем люди думают. — У меня отец очень строгий, наказывал, если я совру!

Дэвидж Гулд не обиделся и даже улыбнулся, слушая пьяный базар. У капитана две дочери на выданье и маленький сын. Может быть, Роберт Эшли в голове капитана ассоциировался с сыном.

С этого дня я стал помощником штурмана, а потом и учителем подрастающего поколения, которое упорно не хотело повышать свой профессиональный уровень. Точнее, они были уверены, что знание навигации и астрономии боевым офицерам ни к чему. Прикажут штурману — и он доведет корабль до места боя, а там они и без этих знаний расправятся с врагом. Кстати, на корабле радиоэлектронной борьбы «Рица» второй дивизии охраны водного района Краснознаменного Черноморского флота, на котором я проходил офицерскую стажировку, командир штурманской боевой части жаловался мне, что офицеры других специальностей в навигации, мягко выражаясь, слабоваты. Через неделю на «Бедфорд» прибыли три выпускника Королевской военно-морской академии. Один из них был семнадцатилетним и успевшим до учебы послужить два года на фрегате, поэтому его сразу назначили третьим помощником штурмана, а два — шестнадцатилетними теоретиками, поэтому остались мичманами.

Во время наших теоретических занятий на гондеке над нашими головами и опердеке, шканцах и баке проходят практические. Комендоры под руководством мичманов и присмотром офицеров раскрепляют пушки, заряжают, выкатывают, открыв порты, в положение для стрельбы, потом откатывают на длину брюка, пыжовником выковыривают начинку (вместо пороха мешочек с опилками), банят и опять заряжают. К ядрам, картечи и книппелям добавились бомбы, но моряки их недолюбливают. Слишком часто бомбы взрываются до того, как вылетят из ствола пушки. Дальность стрельбы тридцатидвухфунтовых пушек больше мили, но результативная — около двух-трех кабельтовых. Занятия продолжаются часа два. Движения доводятся до автоматизма. Говорят, что опытный расчет делает пять выстрелов за три минуты, причем на французские два отвечают тремя. Посмотрим в бою, так ли это. В любом случае, мероприятие полезное во всех отношениях: и опыт нарабатывают, и экипаж не болтается без дела, что резко повышает дисциплину, и физическая нагрузка полезна при малоподвижном образе жизни на корабле, и устают основательно, что резко снижает уровень агрессивности. По окончанию занятий орудия крепятся по-походному.

На главной палубе матросы под руководством морпехов осваивают мушкеты. Мишенью служит высокая куча всякого ненужного хлама на плоту, который метрах в пятидесяти от корабля. Зачетным считается выстрел, если пуля попала в любую часть кучи или плота. Юные мичмана с большим бы удовольствием постреляли из мушкетов, но приходится слушать бухтение зануды.

На обед кокпит опять наполнился членами нашего клуба. Как положено, постучали ложками, и стюард Георг Кинг внес бачок с гороховой кашей с маленькими кусочками разваренной солонины. Ее специально режут очень мелко и разваривают вместе с горохом очень сильно, превращая в жиденькую кашу, чтобы не было драк из-за лучшего куска. В том месиве, что в нашем бачке, невозможно найти лучший кусок. Еще варево делают из овсяных хлопьев и картошки, но последняя бывает редко, потому что начистить на такую ораву трудно. Затем слуга выдает из наших запасов каждому по ломтю копченого, свиного окорока и пшеничного хлеба, у которого на верхней корочке перед запеканием была выдавлена буква «W» (от Weat — пшеница). Это хлеб для состоятельных, а беднота покупает черный хлеб грубого помола, помеченный буквой «H» (от Housewife’s bread — хлеб домохозяек). Вроде бы стюард отрезает всем одинаково, но мой кусок всегда немного больше, а у молодых мичманов — немного меньше. Старшие обед начинают с грога — смеси рома с подслащенной, холодной, кипяченой водой. Напиток так назван в честь адмирала по кличке Грог (так называется дробленый кирпич, наверное, о свою голову дробил, как российская десантура). Раньше каждому выдавали по полпинты (чуть менее трехсот грамм) рома, но адмирал решил, что это много, и приказал разводить водой, подсластив ее. Подозреваю, что теперь рома в напитке чуть больше, чем сахара. Членам экипажа моложе пятнадцати лет грог не положен, поэтому юные мичмана смотрят на старших с завистью. Они уверены, что пить это пойло — признак военно-морской крутизны. Кстати, новичкам, прибывшим на корабль после одиннадцати часов утра, дневная порция грога не положена, поэтому они первым делом уточняют, сколько время.

После обеда отдых. Можешь заниматься, чем хочешь из разрешенного. Даже можно поспать, если найдешь удобное место. Гамаки с постельными принадлежностями трогать до отбоя не положено, но если сумеешь пробраться в кладовую с запасными парусами…

Между четырьмя и пятью часами к борту корабля приплывает лодочница, которая продает нам свежее молоко, булочки, хлеб и что заказали в предыдущий день. Молоко и булочки покупаем для вечернего чая, который строго в пять часов. Перед этим приемом пищи ложками не стучат. Стюарт приносит медный чайник с заваренным чаем, молоко в медном кувшинчике, булочки, сливочное масло и варенье. Чай разливает первый помощник штурмана Джон Хантер. У штурманов, как и у лейтенантов, старшинство определяется датой получения должности, но в данном случае он получил эту обязанность, как старший по возрасту. В английских семьях святая обязанность разливать чай принадлежит старшей женщине. Обычно это мать семейства. Если кто-то другой хочет исполнить эту обязанность, то говорит: «Я побуду мамой». В кокпите «мамой» пришлось быть Джону Хантеру. Он выполняет эту обязанность добросовестно: всем, кроме меня, наливает чая в оловянные кружки ровно на три четверти. Молоко каждый доливает себе сам. Мне наливает полную кружку чая. Я это извращение — чай с молоком — не понимаю и не принимаю, а китайцы и вовсе считают первым признаком варвара, потому что так пьют и их соседи-кочевники. Мои сослуживцы считают варварством отказ от молока, но относятся с пониманием. Жители метрополии знают, что их соотечественники, проведшие много времени в колониях, нахватываются там дурных привычек. Надо относиться к этому спокойно, потому что и сам можешь оказаться у черта на куличках.

После вечернего чая важных дел и занятий обычно нет. Кто похитрее, отдыхают, кто попался под руку командиру своего подразделения, выполняют легкую работу.

В восемь часов обтяжка всех парусов втугую и проверка узлов и креплений. Поскольку паруса наши подвязаны к реям, проверка сокращенная, занимает минут пять от силы.

После чего наступает ужин. От государства нам выдают ту же размазню, что была на обед. У кого есть деньги, прикупили у лодочников не только еду, но и выпивку. На ужин пей, сколько хочешь, только потом не буянь сильно. После приема пищи почти все выходят на главную палубу, курят трубки и болтают. С бака время от времени доносятся раскаты хохота. Наверное, вспоминают, кого и как разыграли. На третий день службы мичман Роберт Эшли по приказу помощника штурмана Джона Хантера до вечера разыскивал на корабле матроса Чикса. Это аналог российского поручика Киже. Каждый, к кому обращался мичман за помощью, подробно объяснял ему, куда вот буквально только что пошел Чикс. Обычно направляли в другой конец корабля или на другую палубу.

Я поделился со старыми матросами советским опытом, и теперь частенько какой-нибудь салага целый день, под смех всего экипажа, включая лейтенантов, усердно точит маленьким напильником лапы запасного чугунного якоря, который весит полтонны, если не больше. Эта подсказка сделала меня кумиром баковых. Они дали мне прозвище Пират, к которому я отношусь с иронией, хотя имею на него больше прав, чем самые известные пираты. Роберта Эшли зовут Капитан Кид. Назвали его так не в честь известного пирата Кидда, а потому, что англичане маленького ребенка называют козленком (kid). Юноша, не улавливая потерю одной буквы, переполняется гордостью, когда его так называет, чем веселит баковых и не только.

Отбой в десять. Гамаки начинают разбирать за четверть часа, чтобы повесить его и лечь первым. В помещениях гасят все лампы, кроме тех, что возле трапов и постов часовых. Всю ночь вахтенные мичмана после того, как отобьют склянки — ударами в судовой колокол отметят окончание получаса, а пехотные унтер-офицеры, когда вздумается, будут обходить корабль и проверять, не загорелось ли где-нибудь что-нибудь, не занимается ли кто-нибудь чем-нибудь запрещенным типа курения, выпивки, азартных игр, педерастии, которая широко распространена на английских военных кораблях, несмотря на жестокие наказания.

Кстати, на российских судах и кораблях судовой колокол называют рындой, говорят «бить в рынду склянки». Это очередной образец морской образованщины, как и «я ходил по морям». «Рында» — искаженная английская команда вахтенному матросу бить склянки «Ring a bell!» («Бей колокол!»), а «бить рынду» — судовым колоколом отбивать склянки в двенадцать часов. В прошлую мою эпоху рындой на Руси называли телохранителя. Наверное, в мозгах русских моряков, обучаемых в том числе и англичанами, одно понятие как-то слилось с другим.

Я не слышу ни звон колокола, ни шагов вахтенных, потому что засыпаю почти моментально и крепко, как в бытность курсантом. При этом не могу сказать, что устал за день. В сравнение с советским военно-морским флотом, нынешний английский кажется пионерским лагерем, играющим в военно-патриотическую «Зарницу»


13


В конце июня в Портсмут вернулся флот Канала, как называли корабли, несущие службу в Ла-Манше. Командовал флотом адмирал белой эскадры Ричард Хау, эрл. Вернулся с победой. У французов было на один линейный корабль и три фрегата больше, что, видимо, и помогло им проиграть сражение. Или последствия революционных преобразований, когда опыт и профессионализм пытаются заменить героическим порывом. В итоге англичане потеряли три сотни погибшими и восемьсот человек были ранены, а французы только убитыми три с половиной тысячи и столько же было пленных. Шесть французских линейных кораблей (два восьмидесятипушечные и четыре семидесятичетырехпушечные) стали призами, а один, «Народный мститель», затонул, что большая редкость для деревянных кораблей. Но мочилово, говорят, было серьезное. Этот «Народный мститель» сцепился снастями с английским «Брансвиком» так плотно, что на последнем вынуждены были открыть крышки своих портов выстрелами из пушек. Промазать в такой ситуации было сложно, поэтому дело решилось подготовленностью комендоров, которая у англичан на голову выше, чем у французских, зараженных революционным бардаком. При этом отмечалось, что английские корабли, позабыв обязательное правило, существующее с прошлой моей эпохи, нарушили линейный строй и в нескольких местах разрезали французскую линию, превратив красивое сражение двух линий в вульгарную свалку. Поскольку французские корабли считаются и являются лучше английских, добыча была ценной. Особенно ей радовались мичмана и лейтенанты, которым светило повышение. Джон Ривз и Джон Хантер засуетились, готовясь к очередной сдаче экзаменов на лейтенанта.

Двадцать восьмого июня в Портсмут прибыл король Георг Третий. По такому случаю наш корабль был вылизан от орлопдека до клотика и весь экипаж облачен в парадную форму. Капитан Дэвидж Гулд ночевал в своей каюте и с утра мотался по главной палубе, надеясь на чудо и бормоча себе под нос: «Он обязательно к нам заедет». Вместо короля на «Бедфорд» приплыли на капитанском катере обе дочери Дэвиджа Гулда. Тоже хотели посмотреть на венценосца. Только вот странно было бы, если бы Георг Третий посетил корабль, не участвовавший в сражении.

Король выбрал стопушечную «Королеву Шарлотту», на которой держал флаг адмирал Хоу. Остальные корабли на Спитхеде приветствовали его холостыми выстрелами. После первых же залпов весь рейд покрылся густым черным дымом, в котором трудно было разглядеть соседние корабли. Раздача была знатная. Адмиралу Ричарду Хоу король вручил шпагу, украшенную бриллиантами. Отличившихся офицеров наградили золотые медали, а несколько капитанов были произведены в рыцари. При этом как-то забыли, что флот Канала был выслан в Атлантику для перехвата каравана с американской пшеницей. Пока англичане сражались с охраной каравана, суда с зерном благополучно добрались до французских портов и спасли молодую республику от голода и, скорее всего, от гибели. Адмирал Хоу не знал китайскую стратегему «Пожертвуй сливу ради персика». Подозреваю, что забыли о главной цели потому, что на суше война проходила, мягко выражаясь, не слишком хорошо для англичан. Срочно нужна была хоть какая-нибудь победа — и вот она! Раздав награды, Георг Третий выпил и закусил в каюте адмирала и убыл на берег, увозя с собой знамена захваченных призов. Потом мы узнаем из газет, что в Лондоне устроят торжественную процессию, пронесут эти знамена через полгорода к собору Святого Павла, где и вывесят их.

Дочери капитана задержались на корабле почти до вечернего чая. Подозреваю, что по приказу своей матери. На «Бедфорде» три (третий, четвертый и пятый) неженатых лейтенанта, что является вопиющим безобразием, по мнению любой матери незамужних дочерей. Все три лейтенанта били копытами возле девушек, пока те не убыли на берег. Старшей дочери семнадцать лет. Старалась выглядеть строгой и неприступной, чтобы сочли умной и поскорее взяли замуж. Она не догадывается, что умных замуж не берут, пока не поумнеют и не прикинутся дурами. Второй дочери пятнадцать. Быть умной ей, видимо, не грозит, поэтому постоянно смеялась и строила глазки всем неженатым лейтенантам сразу. Все три придурка кружили около нее, как мухи возле ложки меда в бочке дегтя.

Женщины на военном корабле — это та еще тема. Я не имею в виду жен наших унтер-офицеров, которые, во-первых, при мужьях, а во вторых, на женщин уже мало похожи, мужики в юбках. Когда долго трешься чисто в мужском обществе, каждая молодая особа противоположного пола воспринимается, как раскрасавица. Сравнивать ведь не с кем, а гормоны бунтуют, требуя реализации. После долгого рейса запах женщины — это первое, с чем сталкиваешься на берегу. Именно сталкиваешься: сходишь по трапу, шагаешь по пирсу и — бабах! — натыкаешься на скрытый зов самки. Даже паршивые, дешевые духи не перешибают его. Находишь ее взглядом, умом понимаешь, что не та, но ноги сами поворачивают в сторону женщины. Это быстро проходит, но впечатления запоминаются на всю жизнь. Мне кажется, я помню все подобные встречи.

К дочерям капитана я отнесся спокойно, потому что не реже раза в неделю бывал на берегу. Мое молодое тело подталкивало к опрометчивым поступкам, но старые мозги урезонивали его. Ничего там не светит, так что и время терять нечего. Даже если бы у меня были серьезные намерения, Дэвидж Гулд не выдал бы свою дочь за какого-то помощника штурмана. Претендент должен быть перспективным лейтенантом, как минимум.

Наверное, мое невнимание к его дочерям плюс моя хорошая одежда подвигли капитана доверить мне проводить их домой. Сам Дэвидж Гулд решил побыть на корабле до следующего утра. Капитан все еще на что-то надеялся, бурчал себе под нос: «Адмирал может позвать, а я — вот он». Я спустился по трапу впереди девушек и помог им перейти на капитанский катер. Обе сели на освобожденную для них, переднюю банку лицом по ходу движения, а я — на носовую, лицом к ним.

— Весла на воду! — приказал я гребцам, и мы полетели к набережной, чтобы причалить неподалеку от дома капитана.

Избалованные мужским вниманием на корабле, девушки ожидали, что и я начну метать комплименты. Младшая, сидевшая справа от меня, даже улыбнулась, подбадривая. Реакции не дождалась. Если хочет пообщаться, пусть сама и начинает. Кто начинает, тот и проигрывает, а выигрывает тот, кто кончает. Старшая сестра, которой был хорошо виден шрам на моей щеке, старалась не смотреть на меня.

Убедившись, что продолжения праздника души и сердца не будет, старшая сестра тихо и без эмоций констатировала на французском языке с пресквернейшим акцентом:

— Какой безобразный урод.

Младшая, глядя на меня, улыбнулась, словно услышала комплимент в мой адрес.

Я все еще не привык к шраму, постоянно забываю о нем, а мне постоянно напоминают. Слова девушки почему-то царапнули, хотя она совершенно не в моем вкусе. Я сделал вид, что не понимаю французский язык. Иначе надо было бы что-то предпринять, а мне ни к чему осложнять отношения с капитаном.

Приход флота адмирала Хоу с призами скорректировал мои планы на будущее. Я был уверен, что, служа на тихоходном линейном корабле, о призовых можно забыть, поэтому не шибко сопротивлялся назначению помощником штурмана. Вот если бы служил на фрегате, которые, как мне рассказали, захватывают купеческие суда чуть ли не каждый день, то ни в какую бы не пошел в помощники штурмана. Да, захват купеческих судов светит линейным кораблям только в порядке исключения. Зато можно захватить вражеский линейный, а это совсем другие деньги. Восьмидесятипушечный французский линейный корабль без пушек и снаряжения стоит около шестидесяти тысяч фунтов стерлингов (один фунт стерлингов сейчас равен примерно двенадцати французским ливрам). Поскольку корабль захвачен снаряженным, цифру надо, как минимум, удвоить или даже утроить и добавить к ней премиальные по пять фунтов за каждого пленного французского моряка. Минус амортизация в ходе боя. Две восьмые (четверть) забирает казна. Одну восьмую, если рядом были, даже не участвуя непосредственно в захвате этого приза, другие английские корабли, или две восьмые, если таковых в зоне видимости не было, получает капитан. Одна восьмая идет адмиралу. Если корабль не состоял в составе флота, а находился в данный момент под командованием Адмиралтейства, выполняя индивидуальное задание или следуя на соединение с флотом, то адмиральская доля достается капитану. Одна восьмая, согласно окладам, делится между офицерами корабля. Одна восьмая — между унтер-офицерами. Последняя — между нижними чинами, Если считать по самой нижней планке, захваченный, французский, линейный корабль стоит сто тысяч фунтов. Как мичман, я бы получил призовыми примерно шестьсот пятьдесят пять фунтов, как пятый лейтенант — тысячу сто, а как штурман — тысячу двести двадцать. Попасть на фрегат мичманом теперь для меня практически невозможно. Надо чтобы капитан фрегата очень сильно захотел взять меня, а Дэвидж Гулд согласился на переход. Маловероятно и стать мичманом на «Бедфорде», несмотря на обещания капитана. Чтобы стать лейтенантом, надо сдать экзамен, а чтобы допустили к нему — прослужить несколько лет или заиметь протекцию. Зато попытаться сдать, точнее, попытаться провалить экзамены на штурмана я смогу через год — именно столько надо прослужить помощником, если нет подтверждения работы шкипером на купеческом судне. Тогда появится еще и шанс попасть на фрегат, где, к тому же, морских лейтенантов два, а всего офицеров восемь-девять человек, а не одиннадцать и более, как на линейном корабле. Так что мне придется общаться с Дэвиджем Гулдом не менее одиннадцати месяцев без нескольких дней и получать от него характеристику-рекомендацию.

Матросы вытащили катер носом на берег, чтобы дамы не замочили ножки. Я помог дочерям капитана ступить на сушу, после чего провел их до дома. Шли молча.

Лишь однажды девушки поздоровались со встречной женщиной в широкополой шляпой, с которой пучками свисали разноцветные ленты, после чего младшая произнесла, изображая детскую капризность:

— Хочу такую шляпку!

— Ребекка, веди себя прилично! — одернула старшая.

Семья капитана Гулда жила в двухэтажном каменном доме, крытом светло-коричневой черепицей. На первом этаже четыре узких окна, на втором — четыре более широких. Возле крыльца без навеса девушки остановились, старшая достала их красной матерчатой сумочки в форме сердца серебряный шиллинг и протянула мне, глядя при этом вбок. Так понимаю, это мне компенсация за косметический недостаток.

Я не удержался и, улыбнувшись как можно милее, молвил на прекрасном французском языке:

— Мадмуазель, я, конечно, безобразный урод, но не слуга.

Дальше была пауза, во время которой лицо старшей сестры стало пунцовым, причем сперва лоб и подбородок, а потом уже щеки и нос. У младшей приоткрылся ротик, будто увидела заговорившее дерево. Несколько секунд Ребекка анализировала информацию (папина дочка!), после чего прыснула, пытаясь сдержать смех, а потом захохотала громко, заливисто, закрывая при этом рот двумя ладошками и наклонив голову. Она смеялась так заразительно, что не удержался и я. Глядя на меня, начала улыбаться и старшая сестра.

Отсмеявшись, Ребекка размазала слезы по щекам и предложила на более приличном, чем у старшей, французском языке:

— Заходи, попьешь с нами чай.

Время было около пяти. Если поспешу, то успею попить на корабле. Не думаю, что в семье капитана подают к чаю что-нибудь лучше булочек. К вечернему чаю разносолы не положены. Да и гребцы будут ждать меня, не смея отойти.

— Не могу, — отказался я. — Вашему отцу может понадобиться катер.

— На другом доплывет! — капризно произнесла младшая сестра.

— Как ты можешь так говорить, Ребекка?! — одернула ее старшая, которая, видимо, не горела желанием находиться со мной рядом. — Он на службе, а там порядок!

Меня забавляет уверенность штатских, что у военных всегда порядок. Разве что предметы всегда расположены параллельно и перпендикулярно.


14


Через три дня капитан прибыл на судно и пригласил меня на обед. Если бы дочери обиделись на меня, то встретился бы с капитаном до обеда. На это раз за столом сидели вдвоем. Второй лейтенант, сменившись утром с вахты, был отпущен домой на сутки. День был постный, поэтому ели рыбу соленую, копченую и жареную. Не обошлось и без картофельного пюре, так любимого капитаном да и мною. Подозреваю, что придумали картофельное пюре на английском флоте: уж больно удобно его делить на порции.

Когда подали десерт — лимонный пудинг и херес к нему, Дэвидж Гулд сообщил приятную новость:

— Ты понравился моим дочерям. Сказали, что прилично болтаешь на французском языке.

— Да, говорю немного, — скромно, в духе английской традиции произнес я.

Джентльмен никогда не будет хвастаться своими способностями, победами, титулом, богатством. Считается хорошим тоном произнести с легкой насмешкой, мол, да, мои предки лет семьсот назад затесались в графы и получили от Вильгельма Завоевателя несколько тысяч акров земли, и теперь мне приходится возиться с ней.

— А испанский язык знаешь? — поинтересовался капитан и с искренним возмущением пожаловался: — В испанских портах никто не говорит по-английски!

— И по-испански немного говорю, — признаюсь я. — Я же вырос на Ямайке. Рядом жили люди разных национальностей, дети играли вместе, а ребенком быстро учишься говорить на чужом языке.

— Это хорошо, — решает он, показывает слуге, чтобы налил нам еще вина, после чего ставит меня в известность: — Будешь приезжать к нам на обед два-три раза в неделю. Заодно с дочками поболтаешь на французском языке.

Так понимаю, ему не хочется тратиться на учителя французского языка, хотя французов сейчас в Англии валом, берут мало. Мое желание его не интересует. Уверен и не без основания, что каждый штурманский помощник мечтает вместо несения службы проводить время в компании молодых девушек и кушать не корабельную баланду. Я — не исключение.

У капитана в доме пять слуг. Трое числятся на «Бедфорде», где получают жалованье от государства и набирают выслугу лет. Миссис Гулд оказалась не такой уж и стервой. Наверное, пилила мужа, когда он, после окончания предыдущей войны, сидел на берегу несколько лет на половинном окладе. Перед этим командовал кораблем четвертого ранга, поэтому в резерве получал всего сто сорок семь фунтов стерлингов. В деревне этих денег хватило бы на более-менее приличную жизнь такому немалому семейству, а вот в Портсмуте — вряд ли. Сейчас у него оклад триста восемнадцать фунтов стерлингов плюс разные бонусы с корабля. Уверен, что и картофельное пюре, на которое я нарываюсь почти в каждый визит в капитанский дом, изготовлено из корабельной картошки.

После обеда и до вечернего чая я болтал на французском языке с дочерями капитана. Восьмилетнего сына избавили от моего занудства. Его обучали сестры. У меня сложилось мнение, что у каждого счастливого англичанина есть старшая сестра. Именно поэтому он и счастлив по жизни. Эти сестры созданы для того, чтобы компенсировать холодность английских матерей. Подозреваю, что матери такими становятся после того, как отдадут все тепло младшему брату. Мне было не трудно и даже приятно заниматься с девушками. Планов на этих девиц у меня никаких, не мой типаж, поэтому общаемся чисто по-дружески. Иногда гуляем по городу. По-любому это лучше, чем сидеть на корабле. После вечернего чая капитанский катер отвозил меня на «Бедфорд».

Приглашали меня только по будням. Выходные — это святое, особенно воскресенье. В этот день свободных от вахты мичманов, помощников, унтер-офицеров и надежных матросов отпускали на берег. Впрочем, отправлялись только женатые и те, у кого были деньги, то есть в первое воскресенье после получения жалованья — все свободные от вахты, во второе — те, кто в первое стоял на вахте, а в третье — скопидомы, не успевшие пропить оклад в первые два увольнение.

Кстати, день выдачи жалованья — тот еще денек. На корабль приплывают жены, торговцы, кредиторы и начинают до захода солнца вышибать деньги самыми разными способами из членов экипажа. Само собой, почти все матросы и пехотинцы упиваются вусмерть. Как ни странно, за «подвиги» в этот день никого не наказывают. Разве что за поножовщину, но на нашем корабле пока тяжелых случаев не было. С наступлением сумерек посторонние удаляются с корабля морскими пехотинцами самым бесцеремонным образом. Упрямых обхаживают прикладами и выбрасывают за борт, даже не поинтересовавшись, умеет плавать или нет. Дальше до отбоя происходит дискотека под аккомпанемент струнных, духовых и ударных инструментов, которых на корабле изрядное количество, и хоровое пение. Самые стойкие продолжают орать и искать приключения после десяти вечера, но морпехи опять же с помощью такого универсального инструмента, как приклад, быстро устанавливают тишину. На следующее утро по лицам видно, кто удачно провел предыдущий день, и все ходят усмиренные, разгрузившиеся.

В одно из воскресений после утреннего построения мичмана под предводительством пятого лейтенанта Уильяма Моу, который был на вахте и скучал, устроили на главной палубе турнир по фехтованию. Уровень участвовавших в турнире был так низок, что я даже наблюдать постеснялся. И без меня было достаточно зрителей, в основном баковых. Но в этот день я ждал у трапа, когда привезут заказанную мною книгу капитана Джона Клерка «Движение флотов», вышедшей четыре года назад и сильно повлиявшей на тактику ведения боя. В книге напрочь отметалась важность соблюдения линейного строя. Каждый капитан должен был действовать по ситуации и сам решать, идти и дальше в колонне или разрезать строй кораблей противника. Книгу я заказал еще во вторник в магазине, где основными товарами была писчая бумага, гусиные перья и чернила, а сегодня до обеда обещали подвезти ее. От скуки я изредка поглядывал на махающих рапирами, которых язык не поворачивался назвать фехтовальщиками. По будням с мичманами, кто из них желал, занимались пехотные унтер-офицеры. Учили самому примитивному — блокировать удар противника и нанести ответный. У старших мичманов иногда получалось. Тому же пехотные капралы учили матросов, но в принудительном порядке, так что уровень некоторых зрителей мог быть выше, чем у участников. Поскольку призовой фонд в сумме два шиллинга состоял из взносов мичманов и одного шиллинга от пятого лейтенанта, он и был судьей и завершал турнир поединком с победителем квалификационных туров. Каждая пара, надев на лицо легкие оловянные маски, похожие на «личины» средневековых рыцарей, и на тело толстые кожаные нагрудники, сражалась три раунда. Если выигрываешь первые два, третий раунд был не нужен. Появились специальные турнирные шпаги с накрученным на острие круглым шариком, чтобы ненароком не продырявить соперника. Для данного турнира это была очень важная предосторожность. Если тыкать в соперника более-менее научились, то защита была слаба у всех. В очередной раз до финала дошел мичман Джон Ривз. С его-то сроком пребывания на службе хоть чему-то надо было научиться. Кстати, он начинал вместе с Уильямом Моу, и до сих пор они поддерживали приятельские отношения, не забывая о субординации. В очередной раз пятый лейтенант победил своего приятеля, что не мудрено. Во-первых, шиллинг жалко, а во вторых, Уильям Моу был гибче, подвижнее и умнее, правда, всего на самую малость. Именно этой малости ему хватило, чтобы стать лейтенантом.

— Да, мой друг, тебе еще надо поучиться! — покровительственно произнес Уильям Моу, выиграв со счетом «два — один». Заметив ухмылку на моем лице, высокомерно поинтересовался: — Ты, наверное, лучше Джона владеешь шпагой, поэтому никогда не участвуешь в турнирах? Или денег жалко?

— Конечно, жалко, — отвечаю я. — Вот если бы призовой фонд был побольше, я бы рискнул.

— Какую сумму ты готов поставить на кон? — подзуживает меня пятый лейтенант. — Пять шиллингов? Десять? Или целый фунт?

Хотел я наказать его на фунт стерлингов, но пожалел дурака. Такую сумму он мне вовек не забудет. Все знают, что я вхож в дом капитана и меня не по делу лучше не напрягать, но ведь можно нагрузить и по делу. Был у меня в советском флоте случай, когда ненароком задел одно чмо, а оно потом настрочило рапорт на меня в моринспекцию за использование судовой пиротехники не по назначению — Новый год отмечали.

— Пожалуй, я бы рискнул пятью шиллингами, — сказал я не так, чтобы очень решительно, изображая победу жадности над умом.

У Уильяма Мой к жадности припряглась гордыня, что окончательно отключило мозги:

— Пять так пять! Надевай маску и нагрудник, сейчас я тебе покажу, как надо фехтовать!

Надев маску, я сразу вспомнил рыцарские времена. Она, конечно, легче шлема и обзор лучше, но такое впечатление, что опять в двенадцатом или тринадцатом веке. Кожаный нагрудник тоже был намного легче бригантины или стальной кирасы. Шпага была длинновата для моей руки, но демонстрировать свою не счел нужным. Я ее покупал не для развлечений.

Став правым боком к сопернику, я, выпрямив руку, вытянул шпагу вперед, чтобы держать соперника как можно дальше. Так обычно делают новички.

— Готовы? — спросил Джон Ривз, которого пятый лейтенант назначил судьей.

— Да, — вместо того, чтобы отсалютовать, как мой соперник, ответил я и покивал, изображая полнейшего профана, который никак не привыкнет к маске.

Уильям Моу запросто отбил мой клинок и сделал шаг вперед, чтобы уколоть и нарвался на острие моей шпаги. Я быстро отпрыгнул и замер с вытянутой вперед шпагой, изображая, что не понял, что выиграл.

Зато зрители это поняли и весело загомонили.

— Один — ноль, — вынужден был объявить судья, после чего приказал мне: — Вернись на исходную.

Второй раунд длился чуть дольше. Пятый лейтенант учел ошибку и отбил мой клинок дважды, после чего шагнул вперед — и опять нарвался.

— Два — ноль, — объявил Джон Ривз.

— Я выиграл?! — изображая удивление и наивную радость, воскликнул я.

Уильям Моу все еще не понял, с кем имеет дело, поэтому потребовал:

— Давай еще раз!

— Ты еще не рассчитался за проигрышь, — сняв маску, серьезно сказал я.

То ли у него не было с собой пяти шиллингов, то ли о чем-то догадался по выражению моего лица, но больше не нарывался.

— А со мной не хочешь сразиться? — послышался за моей спиной голос второго пехотного лейтенанта Томаса Хигса.

Я видел его тренировки со старшим пехотным лейтенантом. Оба где-то чему-то учились, но уровень средненький. Англичане никогда не отличались высоким уровнем фехтования. Их удел — тяжелый меч, а еще лучше — датский топор. Я помнил, что Томас Хигс не заложил меня за драку в первый день, поэтому решил не наказывать его сильно.

— Шиллинг? — предложил я.

— Согласен, — принял он.

Судьей пришлось быть Уильяму Моу, потому что других офицеров на главной палубе не было. На этот раз я не валял дурака. Отсалютовав, как положено, принял типовую стойку правым боком вперед. Второй пехотный лейтенант встал в меру — приблизился на расстояние, когда концом своего клинка мог достать мой. Видимо, он был уверен, что я предпочту защищаться, готовил атаку. Я напал первым, совершив двойную атаку. Вторым ударом был кварт нижний — прямо в грудь вдоль поднятой, правой руки, открывшей нижнюю часть корпуса. После чего вышел из меры, отшагнув назад, и отсалютовал, сообщая о победе.

Зрители и судья молчали, догоняя увиденное. Они было приготовились посмотреть упорный бой, а все закончилось за несколько секунд. Это плохие фехтовальщики могут сражаться долго. Я уже не говорю про фильмы, где нужно наматывать на клинки внимание зрителей. Бой между хорошими фехтовальщиками короток, три-пять ударов, редко десять. Больше времени занимают финты, уклоны, отскоки.

— Один — ноль, — огорченно объявил пятый лейтенант, всем своим видом показывая моему сопернику, что не виноват в его проигрыше.

Второй раунд продлился чуть дольше. Томас Хигс решил ответить мне той же монетой, сдвоил атаку. Первый раз он попал на мой парад — динамичную защиту, а при второй атаке я ушел с линии удара и сделал рипост — ответный укол. На этот раз прим — с левой стороны, кисть ногтями вниз. Этот удар употребляется редко, требует мастерства, потому что, если нарвешься на парад соперника и сумеешь не выронить шпагу, положение руки будет неудобно для защиты. Я применил его, чтобы мой соперник понял мой уровень. Ни рипоста, ни даже парада не последовало, укол достиг цели.

На это раз матросы взревели от восторга сразу, как только я опять вышел из меры и отсалютовал. Не любят они морских пехотинцев. А кто любит полицию?! Даже полицейские друг друга не переваривают, хотя держаться стараются стаей. К боцману, который приводит в исполнение приговоры, и то лучше относятся. До сегодняшнего дня считалось, что матросы лучше лазают по мачтам, а пехотинцы стреляют из мушкетов и фехтуют, причем по поводу стрельбы были разногласия. Теперь «морские» в моем лице отжали у «пехоты» их главную причину для хвастовства.

— С меня шиллинг, — отдав шпагу Джону Ривзу и сняв маску, спокойно, но с трудом шевеля напряженной, верхней губой, произнес второй пехотный лейтенант.

После чего он освободился от кожаного нагрудника и отошел к фальшборту, став там спиной к нам.

— Сейчас принесу свой проигрыш, — подойдя ко мне, сказал пятый лейтенант и добавил с торжеством в голосе, будто перед этим выиграл у меня: — Ловко ты его! Пусть знает морских!

— Не к спеху, — отмахнулся я.

Как ни странно, я умудрялся укладываться в свое жалованье. Может быть, потому, что не курил и пил в меру и только чужое, не считая пиво на завтрак. Из одежды прикупил только чулки и носовые платки да книгу, которую сейчас привезут. Подумывал, не купить ли секстант? На корабле есть один, но хотелось бы иметь свой. Решил отложить до получения диплома штурмана.

— Я же тебе говорил, что он настоящий пират! Про службу на купеческом судне рассказывает для отмазки. Ты бы на его месте тоже помалкивал про такое, — услышал я речь марсового Джека Тилларда — того самого долговязого блондина, который пытался постебаться надо мной в первый день моего пребывания на корабле.

Так рождаются мифы. Я не стал опровергать. Чем больше буду говорить, что не пират, тем меньше мне будут верить. Да и как я смогу доказать, что служил на купеческом судне?!

Я подошел к стоящему у фальшборта второму пехотному лейтенанту и произнес как бы мысль вслух:

— Хорошая сегодня погода.

Как по мне, прилагательное «хорошая» к английской погоде не лепится аж никак. Проще старуху назвать красивой. Просто у англичан так принято заводить разговор с мало знакомым или незнакомым человеком. Если Томас Хигс захочет продолжить общение, то отзовется о погоде так же, как и я, пусть и с оговорками. Если нет, то скажет противоположное. Во втором случае ты не чувствуешь себя отвергнутым, потому что вроде бы не навязывался, а он по той же причине не чувствует себя виноватым, что отказался общаться. То, что оба знают это правило, ничего не меняет.

— Да, не плохая, — соглашается он.

Мы обмениваемся несколькими фразами о погоде, после чего второй пехотный лейтенант спросил:

— Тебя учил фехтовать француз?

— И француз, и испанец, и итальянец, — перечисляю я часть списка, потому что не уверен, что он знает, кто такие гепиды, и не поверит, что персы раньше были одними из лучших фехтовальщиков.

— Теперь понятно, откуда у тебя такая непредсказуемость в бою, — сказал Томас Хигс.

— У тебя тоже хороший уровень, — грубо польстил я. — Был бы не прочь время от времени поработать с тобой в спарринге.

Я действительно давно искал партнера для тренировок, но морские пехотинцы держатся особняком, не хотелось навязываться, тем более, что они считают моряков не способными прилично фехтовать. Как и в любом деле, надо постоянно поддерживать навыки, иначе они уходят.

— Мне тоже не помешает потренироваться с тобой, — согласился Томас Хигс. — Порой не знаешь, чем целый день заниматься.

— Обычно во второй половине дня я свободен, — сообщил я.

Мы договорились тренироваться в те дни, когда я не езжу к капитанским дочкам. С тех пор у экипажа появилось новое развлечение — наблюдать, как я подтягиваю уровень владения шпагой Томасом Хигсом до среднего. В отличие от испанцев, англичане не бросаются тут же повторить что-либо из увиденного. Может быть, делают это втихаря, но, скорее всего, считают, что топор все-таки надежнее.


15


На корабле «Каллоден», названный так в честь места в Шотландии, где полсотни лет назад правительственные войска разгромили роялистов, поднят желтый флаг. Это сигнал о том, что на корабле скоро будет приведен в исполнение приговор — повесят двух матросов, укравших деньги у казначея. История кажется мне мутной, потому что у каюты казначея круглосуточно стоит часовой из морпехов. Если бы в краже участвовал и морпех, то было бы понятно, а так у многих баковых подозрение, что дело не чисто. Тем более, что несколько человек служили раньше под командованием Исаака Шомберга, нынешнего капитана «Каллодена», и характеризуют его, как человека жестокого и злопамятного. Но суд состоялся. Приговор вынесен и будет приведен в исполнение. С каждого военного корабля, стоявшего на Спитхеде, к месту казни отправляются делегации. На «Бедфорде» спустили на воду сорокавосьмивесельный баркас, в который натрамбовали человек шестьдесят, в основном салаг. Наверное, чтобы прониклись уважением к службе на военно-морском флоте. Баркас лег в дрейф возле подветренного борта «Каллодена» на расстоянии около полукабельтова. Ближе места были заняты более расторопными коллегами с других кораблей. Обоих приговоренных вздернули на рее фок-мачты. Дали повисеть минут двадцать. Тоже, наверное, чтобы остальные матросы зауважали службу. Трупы похоронили на берегу. На рейде слишком маленькие глубины, чтобы засорять его покойниками на мертвом якоре. Кстати, у англичан появилась традиция платить тому, кто зашивает труп в парусину, «паруснику», одну гинею. Большие деньги для матросов, но редко кто соглашается на эту работу, потому что считается, что будешь следующим.

К полудню на «Бедфорд» привезли хронометр или, как его сейчас называют, долготные часы, поскольку предназначены для определения долготы места. Это не привычный мне ящичек из красного дерева, в котором на кардановом подвесе находится прибор, насколько помню, диаметром сантиметров пятнадцать-двадцать и весом менее килограмма вместе с тарой, а довольно громоздкий ящик высотой более метра и весом килограмм тридцать-сорок. Стоит сейчас хронометр около тысячи фунтов стерлингов — трехгодичный заработок капитана, поэтому за свои покупать не спешат, а государство всех обеспечить не успевает. На «Бедфорд» выделили потому, что пошли слухи, будто нас отправят то ли в Ост-Индию, то ли в Вест-Индию для усиления местной эскадры. Капитан хотел поставить такой дорогой прибор у себя в каюте, но я объяснил, что прибором будут постоянно пользоваться и беспокоить днем и ночью, после чего хронометр отнесли в кают-компанию. Вместе с хронометром прибыл часовых дел мастер — тощий сутулый пятидесятилетний мужчина с желчным выражением лица, как у страдающего хроническим геморроем. Часовщик привез инструкцию страниц на двадцать пять в кожаном переплете и приготовился долго и бессмысленно объяснять тупым лейтенантам и штурману, как обслуживать и пользоваться таким сложным прибором. Он не подозревает, что стаж пользования хронометром у меня исчисляется годами. Наверняка я знаю что-нибудь, чего пока не знают производители хронометров, но не знаю, что именно.

Под предводительством капитана в кают-компании собрались все лейтенанты, штурман, штурманские помощники и мичмана. Часовщик начал медленно и монотонно объяснять нам устройство и правила пользования и обслуживания хронометра, показывая на приборе. К моему удивлению, многое останется неизменным. Как и в будущем, хронометр рекомендуется заводить каждое утро в восемь часов восемью полуоборотами ключа. К сожалению, пока что нет радио и нельзя принять точные сигналы времени, чтобы определить поправку хронометра. Сейчас это делают астрономическим методом. Это было единственным, что я забыл, чем сильно порадовал часовщика, который, поняв, что есть на кого скинуть ответственность за хронометр, быстро обновил мои знания по мореходной астрономии.

В училище мореходную астрономию мне преподавал Захарий Бенционович Зайдель по кличке Зюзя — плюгавый толстенький иудей, скорее всего, сефард. Уж больно его ушастое, носастое и губастое лицо походило на те, что были у карикатурных израильских сионистов в изображении советских художников-ашкенази, и он был единственным из наших преподавателей, который не скрывал национальность. Впрочем, скрывать там было бесполезно. К тому же, у всех одесситов одна национальность — одессит. Ко всем этим достоинствам преподавателя добавлялось еще одно — когда Зюзя говорил, слюна летела метра на три. Я даже не смогу перечислить все отрицательные эмоции, которые появились у меня на первом уроке мореходной астрономии. Потом дым начал рассеиваться. Поскольку я сидел на последней парте, слюна долетала до меня редко, а вот шутки, тонкий одесский юмор — поражали постоянно. Дальше выяснилось, что наш преподаватель, несмотря на внешность типичного «ботаника» — капитан третьего ранга в отставке, воевал в Великую Отечественную и имел боевые награды. Как он сам честно признался, военным моряком оказался по недоразумению и сталинскому призыву «Комсомол на флот!». Тихий еврейский мальчик поступил перед войной в Ленинградский политехнический институт, собираясь стать инженером, а после первого курса всех парней отправили сдавать вступительные экзамены в Ленинградское военно-морское училище. Парни были не дураки, загорали целыми днями на пляже и проваливали экзамен за экзаменом. В приемной комиссии тоже были не дураки, считали, что человека, поступившего в Политех и проучившегося там год, в мореходку можно зачислять и без экзаменов. Мне трудно было представить это еврейское несчастье в военной форме. Наверное, не только мне, потому что Зюзю, по его чистосердечным рассказам, несколько раз ловили питерские гопники и заставляли спичечным коробком (пять сантиметров) измерять длину мостов. К счастью, не разведенных. Уйдя в отставку, он вернулся в любимый город и устроился преподавателем мореходной астрономии. Никогда не повышая голос и не ставя двойки, Зюзя умудрялся научить нас всему, что надо знать штурману. На одной из первых лекций он предложил нам сходить в порт на суда Черноморского пароходства за прошлогодними «Морскими астрономическими ежегодниками» (МАЕ), которых почему-то в училище не хватало, хотя их тупо выбрасывают с получением следующего.

— Заходите на любое судно, спрашиваете, есть ли там штурман, выпускник нашей мореходки, и, если есть, говорите ему: «Захарий Бенционович сказал, чтобы ты отдал нам прошлогодний МАЕ», — проинструктировал нас преподаватель.

Я подумал, что это гониво. Оказалось, что нет. Более того, к окончанию училища я понял, что отдам МАЕ без разговоров любому, кто придет от Зюзи.

К привезенному на судно хронометру прилагались по два экземпляра МАЕ на этот год и следующий. На корабле пользоваться ими, кроме меня, никто не умел. К тому же, я делал это лучше часовщика, чем обрадовал во второй раз, после чего он сразу заторопился на берег.

Провожая его к трапу, я попросил:

— В следующем году собираюсь сдавать экзамены на штурмана. Не замолвите за меня словечко членам комиссии?

— Я — член комиссии, так что у тебя проблем с экзаменом не будет, — заверил часовщик и, как оказалось, астроном.


16


Четырнадцатого сентября мы пошли в поход в составе эскадры из шести линейных кораблей, двух фрегатов и трех пакетботов. Командовал эскадрой контр-адмирал Бенджамин Кэлдвелл на девяностовосьмипушечном «Неукротимом». Цель похода — встретить у берегов Испании караван купеческих судов, идущих из Ост-Индии, и сопроводить до родных берегов. В случае нападения противника дать отпор совместно с кораблями охранения, идущими с караваном. С одной стороны я был рад выходу в море, потому что заскучал на рейде, с другой — понимал, что матрос спит, а служба идет. Я уже добивал четвертый месяц из двенадцати необходимых для сдачи экзамена на штурмана. В условиях допуска к этим экзаменам ничего не сказано о том, где должен находиться и что делать корабль, на котором я служу. Так что можно было весь год провести на рейде Спитхед.

За неделю до выхода в море на берегу состоялись экзамены на звание лейтенанта. В сражении погибло несколько капитанов и лейтенантов, плюс на захваченные призы были нужны офицеры, плюс про запас несколько человек. Мичман мог сдать экзамен на лейтенанта, но так и остаться мичманом, только с приставкой «аттестованный». Освободится место на каком-нибудь корабле — станет лейтенантом. В мирное время приходилось ждать по несколько месяцев, а для старшинства датой считалось именно назначение лейтенантом, а не сдача экзамена. В здании Адмиралтейства комиссия из трех капитанов кораблей, стоявших на рейде, решила, кому присвоить звание, а кому нет. С нашего корабля участвовали двое — мичман Джон Ривз и помощник штурмана Джон Хантер. Пролетели оба.

— Почему ты не смог сдать?! — удивленно спросил я помощника штурмана. — Знаешь ведь больше нашего пятого лейтенанта!

— Первыми сдавали те, кто участвовал в сражении и проявил себя. Их почти ни о чем не спрашивали. Затем принялись за остальных и зарубили почти всех, — рассказал Джон Хантер. — Меня подвело то, что я помощник штурмана. Капитан «Гибралтара» (восьмидесятипушечный корабль, стоявший кабельтовых в трех слева от нас) Томас Маккензи так и сказал: «Лейтенантов у нас хватает, будешь штурманом».

— Может быть, он прав? — подсказал я.

Джон Хантер, видимо, так не считал, поэтому ничего не ответил.

Мичман Джон Ривз вернулся с экзамена только на третий день с синяком под левым глазом, разбитыми губами и кулаками, но без кафтана. Капитан Дэвидж Гулд был на корабле, поэтому первым пообщался с мичманом. Наверное, спрашивал, зачем он променял мундир на синяк? По закону военного времени Джон Ривз считался дезертиром и подлежал суду. Если бы так загулял матрос, его бы повесили на следующий день, а мичмана просто списали с корабля, отправили в распоряжение Адмиралтейства. Перед самым походом мы узнали, что Джон Ривз стал помощником интенданта на блокшиве. Ради этого стоило лет десять бороздить моря и океаны. Будет там крысами дули крутить, пока не сожжет свое рабочее место вместе с ними при обнаружении недостачи.

В тот же день в кокпит, где я занимался с юными мичманами, заглянул почтальон — пожилой мужчина, хромающий на правую ногу, которая криво срослась после перелома. Он выбрал удачную профессию для хромого. Впрочем, большая часть его адресатов находилась на кораблях на рейде, куда он доставлял письма на лодке, причем не обязан был это делать, по собственному желанию. Это желание подкрепляется чаевыми. Офицеры отстегивают по шестипенсовику, мичмана — по гроуту, матросы — по пенни.

— Мистер Хоуп, вам письмо от дамы! — радостно объявил почтальон.

— От дамы?! — искренне удивился я.

— Так точно! — по-военному подтвердил он и, получив гроут, отдал мне скрепленное красным сургучом послание.

Письмо было от мисс Фион Тетерингтон. Каюсь, забыл о ней в тот же миг, как сел в дилижанс. С глаз долой — из сердца вон! Судя по ее вопросу, почему я скрывал, что хорошо говорю по-французски, кто-то из Гулдов напомнил родственникам Тетерингтонам обо мне. Я от скуки написал ей длинный ответ, перечислив все мытарства, которые пережил на корабле Роберт Эшли, выдав их за свои. Мол, как говорят на английском флоте, жизнь у меня была обезьянья: пинков получал больше, чем пенсов. Само собой, когда у человека столько проблем и неприятностей, ему не до писем девушке, пусть и красивой. Надеюсь, Фион простит мне продолжительное молчание. Чтобы уж точно утешить ее, дал понять, что она красивее своих кузин Гулд, которых наверняка считает соперницами. Два раза возил письмо на берег и забывал отправить и только на третий, за день до отхода, все-таки заскочил на почту.

Эскадра под командованием контр-адмирала Бенджамина Кэлдвелла снялась с рейда Спитхед рано утром, пользуясь редким в этих местах восточным ветром, и направилась по Ла-Маншу в Атлантический океан. Шли строем линия и постоянно готовые к бою, хотя высланные вперед фрегаты пока не обнаружили противника. Французский флот стоял в Бресте, зализывал раны после проигранного сражения. При этом умудрились сочинить миф, что «Народный мститель» затонул потому, что сражался до последнего матроса, причем погибали они, крича «Да здравствует революция!». На самом деле капитан, его сын-лейтенант и полторы сотни матросов находились в плену, ждали обмена. Обычно обменивали французских моряков на английских пехотинцев. Французские пехотинцы, как и английские моряки, в плен попадали редко.

В Бискайском заливе проштормовали четыре дня. В эти дни питались всухомятку. Наутро пятого нас ждал послештормовой завтрак, состоявший из горячей мясной похлебки, сахарного пудинга и полпинты грога. Ради этого кокам пришлось встать на час раньше обычного.

На траверзе испанского мыса Финистерре начали крейсирование. Потянулись нудные сутки ожидания. Днем ходили галсами, ночью ложились в дрейф или при высокой волне, взяв рифы, шли малым ходом скулой к ней. Я теперь стоял на вахте. Поскольку был вторым помощником штурмана, мне досталась «средняя». Если на корабле две вахты, то называются левого и правого борта, а если добавляется третья, то называется средней. В мои обязанности входило навигационное обеспечение вахты, управление парусами, ведение судового журнала… Вахтенный лейтенант только прогуливался по шканцам, если на них не было капитана. В противном случае стоял на наветренном борту или на левом в тихую погоду. Подветренный или правый были застолблены за капитаном. Ночь проходила в болтовне с вахтенным офицером, если он желал, вахтенным мичманом и рулевыми. На дневной вахте было интереснее. Первым делом в полдень я «сажал» солнце на горизонт с помощью секстанта и определял широту, затем поправку компаса, чему учил мичмана, попавшего со мной на вахту. Сейчас обучение молодых мичманов с девяти до двенадцати занимается штурман Томас Риккет. Как догадываюсь, теперь я кажусь им не занудой, а без пяти минут ангелом. Вахтенные лейтенанты делали вид, что им это ненужно, однако следили внимательно. Как ни странно, я втянулся в роль подчиненного. Меньше ответственности, больше пофигизма. Отстоял четыре часа, полюбовался океаном и пошел заниматься своими делами до следующей вахты. В море я чувствовал себя хорошо в любой роли, за исключением раба на турецкой тартане.

После вахты почти каждый день разминался со вторым пехотным лейтенантом Томасом Хигсом. В море он был менее загружен. В самоволку или вовсе дезертировать тут не сможешь, как ни старайся, так что количество постов резко сократилось. Чтобы морские пехотинцы не скучали, их с утра до вечернего чая муштруют. Благодаря этим занятиям, я вспомнил многое, чему научился за все свои «жизни», а мой соперник серьезно повысил свой уровень. Как я над ним подшучивал, если военная карьера не сложится, сможет давать платные уроки фехтование в каком-нибудь провинциальном городке.


17


Ожидание растянулось на месяц с небольшим. В последних числах октября фрегат, высланный на юг, вернулся с сообщением, что обнаружил караван. Дул сильный «португальский» норд, поэтому купеческие суда шли галсами, приближались медленно. Мы прождали их еще шесть дней. Затем на горизонте появился лес мачт — восемьдесят три купеческих судна разного водоизмещения и три линейных корабля, один третьего ранга и два четвертого, и три фрегата сопровождения. Военные корабли сразу перешли под командование контр-адмирала Бенджамина Кэлдвелла, заняли места в общей линии, согласно своему рангу. Фрегаты вместе с нашими были распределены по секторам и отправлены на разведку. Купеческие суда шли мористее. Везли они примерно тысяч пятьдесят-шестьдесят тонн груза, сколько в будущем возьмет один балкер, причем средних размеров. Если перевести на деньги, несколько миллионов фунтов стерлингов. Хватит, наверное, на годовое содержание всего военного флота Англии. А ведь еще есть много других купеческих судов. Англичане сейчас сильно потеснили голландцев, стали главными морскими перевозчиками.

Мимо западного побережья Франции прошли без происшествий, хотя по действиям контр-адмирала Кэлдвелла было заметно, что искал сражения. Если бы схлестнулся с французами, особенно с превосходящими силами, и победил… Что было бы с караваном в противном случае — его не шибко интересовало. Я все больше убеждаюсь, что первична не война, а воины.

Затем мы поджались к острову Британия, где караван разделился на две неравные части. Меньшая пошла на север, в Кельтское море, а затем в порты Западной Англии, под охраной тех кораблей, что сопровождали весь караван до встречи с нами, а большая — по проливу Ла-Манш на восток. На походе к Плимуту четыре купеческих судна отсалютовали нам, поблагодарив за сопровождение, и пошли в этот порт. После острова Уайт отделилось сразу десятка полтора. Эти направлялись в Саутгемптон и Портсмут. Большая часть оставшихся завернула к устью Темзы, чтобы попасть в Лондон. Лишь пять судов мы провели до залива Уош на восточном побережье Англии, откуда они пошли под охраной всего двух фрегатов. Эскадра полным ходом отправилась на рейд Спитхед, чтобы перезимовать там. Командующий флотом Канала адмирал Ричард Хоу считал, что в зимнее, штормовое время корабли должны стоять в безопасных портах. Его мнение разделяли все моряки, которые служили во флоте Канала.

Ладно, у капитана Гулда или второго лейтенанта Ричарда Вардропа, которые живут в Портсмуте, но и у меня было такое впечатление, что вернулся домой. Знаете, что самое приятное в морской жизни? Это сойти на берег после нескольких месяцев мытарств. Правда, следует уточнить, что самое приятное в береговой жизни — это свалить от ее скуки в море. Первым делом были куплены у лодочницы молоко и свежие булочки, недостаток которых острее всего чувствовался в походе. Наверное, потому, что они были символом береговой жизни, семейного чаепития. Вторым символом был свежий пшеничный хлеб с хрустящей корочкой. Только те, кто несколько недель грыз сухари, знают его истинную цену. Свежее мясо и фрукты-овощи были всего лишь третьими. Жизнь опять вернулась в стояночный график. Я больше не стоял на вахте, но занимался с юными мичманами и ездил обедать в доме капитана, где развлекал его дочерей, делая вид, что учу французскому языку. За время скитаний по эпохам, я сделал вывод, что, кроме умения читать, писать и считать, пригодилось мне в жизни только знание иностранных языков. Вспоминаю сейчас, как много всякой ерунды натрамбовали в мою голову в советской школе. И зачем? Чтобы мог для голимых понтов продемонстрировать, как много всего ненужного я знаю? А в девятнадцатом и начале двадцатого века учили еще и «мертвые» языки и именно с той же целью, хотя знание древнегреческого и латыни именно мне пригодились бы. Но кто знал, что я окажусь в прошлом? Или все-таки кто-то знал и потому учил?

На корабль прибыло пополнение из «навербованных» в центральных графствах и «добровольцев» из долговых тюрем. За последних Адмиралтейство выплачивало долг, если был небольшой, и заставляло отслуживать, не получая ни пенни, пока не рассчитаются. Прибыли и юные мичмана, два тринадцатилетних и один четырнадцатилетний. Сердце радовалось, наблюдая, как с ними обращался бывалый мореман Роберт Эшли. Он выместил на них каждый сухарь, полученный в лоб от старших товарищей, особенно от Джона Ривза. Тут такой метод воспитания подрастающего поколения — взять сухарь побольше и потверже и запустить в лобешник юному тупице.


18


До середины февраля мы простояли на рейде. За это время французы успели захватить Голландию и переименовать ее в Батавскую республику в честь батавов, которые населяли эти земли во время вторжения римлян. Так понимаю, от батавов и перешла к голландцам привычка жить под чьим-нибудь патронажем. Англичане с одной стороны расстроились, что потеряли союзника, а с другой обрадовались, что больше не надо воевать за него и тратить деньги на содержание слабой союзной армии.

В конце января адмирал Хоу получил донесение от английских шпионов из Бреста, что французский флот в количестве тридцати пяти кораблей вышел из базы и направился в Средиземное море. Может быть, командующий флотом Канала был уверен, что все равно не догоним французов, а может быть, не хотел их догонять, но вышли мы только четырнадцатого февраля в составе тридцати четырех кораблей, разделенных на Белую, Красную и Синюю эскадры. «Бедфорд» был в Синей эскадре, в арьергарде. Командовал Синей эскадрой вице-адмирал Александр Худ, который держал флаг на стопушечном «Короле Георге». Само собой, корабль был так назван не в честь нашего стюарда. Поход продлился девять дней, из них пять заняла обратная дорога в Портсмут по штормовому Ла-Маншу. Оказывается, на четвертый день пакетбот доставил адмиралу Хоу донесение, что французский флот, потеряв один корабль на выходе из Бреста и еще четыре в штормовом Бискайском заливе, давно уже вернулся на базу. Еще недели через две адмирал Хоу получил донесение, что двадцать второго февраля, в то время, когда мы, борясь со встречным северо-восточным ветром, двигались домой, из Бреста вышла французская эскадра из шести кораблей под командованием адмирала Ремодена и направилась в Средиземное море. Видимо, у французов разведка работала оперативнее.

В итоге «Бедфорд» простоял на рейде Спитхед до второго апреля. Я надеялся, что пробудем здесь еще пару месяцев, так необходимых мне для сдачи экзамена на штурмана, но поступил приказ сопроводить шестнадцать судов снабжения в Гибралтар в составе отряда из двух линейных кораблей — семидесятичетырехпушечного «Громовержца», капитан которого Албемарль Берти, как старший по выслуге лет, был назначен командором, и «Бедфорда» — и пяти фрегатов — тридцативосьмипушечного «Фаэтона», тридцатишестипушечных «Негра», «Саутгемптона» и «Венеры» и двадцативосьмипушечного «Пегаса». Остальной флот Канала разбившись на три неравные части отправился крейсировать: маленькая эскадра — в Северном море, чтобы мешать рыболовству и торговле Батавской республики, средняя — в Ла-Манше, а большая — в Бискайский залив. Последняя проводила нас почти до мыса Финистерре, после чего вернулась к Бресту, надеясь сразиться с французским флотом, порядком потрепанным зимой. По заявлению английских шпионов, французы смогут выйти в море не раньше середины лета.

Шли медленно, со скоростью самого тихоходного судна — двухмачтового брига, у которого соотношение длины к ширине было, как три к одному, и обводы, которые иначе, как тупыми, не назовешь. Кто его проектировал — не знаю. Вполне возможно, это был гениальный корабел, поставивший на первое место не скорость, а мореходность. Бриг действительно был исключительно живучим. Наверное, поэтому в него погрузили самое важное и тяжелое — корабельные пушки и ядра, причем столько, что осел ниже ватерлинии.

Двадцать седьмого апреля мы добрались до Гибралтара. Там на рейде стоял флот под командованием вице-адмирала Уильяма Хотэма, который держал флаг на стопушечном линейном корабле «Британия». Точнее, в Гибралтаре были одиннадцать из тринадцати его кораблей. Еще два остались ремонтироваться в Сен-Флоране на Корсике после сражения у мыса Ноли, где он захватил два французских линкора. Корсика сейчас под властью английского короля. Само собой, по просьбе местных жителей. Референдум, конечно, не проводили, потому что все англичане и так знают, как проголосуют корсиканцы.


19


Гибралтар разросся со времени моего последнего визита сюда. Рейд защищало боновое заграждение, которое конфисковали у американцев во время войны с ними. В скале уже нарыли нор, превратив ее в неприступную крепость. Береговые батареи надежно защищали гавань. Установленные высоко на скале, они могли стрелять далеко и практически безнаказанно. Чтобы нанести им вред, вражеский корабль должен был подойти близко к берегу и стать удобной мишенью. При этом на батареях имелись жаровни, благодаря которым была возможность стрелять раскаленными ядрами. Если при нынешней толщине бортов корабля около метра обычное ядро наносило значительный ущерб только на ближней дистанции и при калибре не ниже двадцати четырех фунтов, причем надо было всадить несколько десятков ядер, чтобы потопить противника или принудить к сдаче, то одно раскаленное ядро любого калибра могло запросто поджечь и уничтожить линкор первого ранга. Надежные фортификационные сооружения были и со стороны перешейка, соединяющего полуостров с материком. На перешейке остались окопы, вырытые французами и испанцами во время четырехлетней осады, снятой двенадцать лет назад. Между окопами теперь были огороды местных жителей, которые продавали овощи гарнизону.

Наш капитан целыми днями пропадал на флагманском корабле «Британия». Он знаком с вице-адмиралом еще с тех времен, когда оба были мичманами. Правда, когда Дэвидж Гулд пришел двенадцатилетним на корабль, Уильям Хотэм уже закончил Военно-морскую академию в Портсмуте и успел послужить три года. К тому же, будущий адмирал был лордом, что помогло получить чин лейтенанта ровно в девятнадцать лет, а через год стать капитаном двадцатипушечного шлюпа. Впрочем, даже злые языки соглашались, что чины лорд Хотэм получал еще и за храбрость. Дэвидж Гулд сумел сдать экзамен на лейтенанта только с четвертой попытки в двадцать два года, а до капитана добирался еще тринадцать лет. Оба под командованием адмирала Хоу участвовали в снятии блокады с Гибралтара, отличились в сражении с франко-испанским флотом, которое закончилось ничьей в пользу англичан, потому что их было меньше. Вскоре по «Бедфорду» поползли слухи, что наш корабль останется на Средиземном море для усиления флота вице-адмирала Уильяма Хотэма. Основанием послужили капитанские мысли вслух. Его стюарды уже научились переводить их на язык будущих решений.

У неприятных для меня слухов есть черта — они сбываются. Когда до конца выгрузки приведенного нами конвоя оставалось дней пять, «Бедфорд» получил приказ проследовать в Сен-Флоран якобы для защиты ремонтировавшихся там двух английских линкоров. Правда, непонятно было, от кого защищать, ведь в Тулоне, где базировался французский флот, шло восстание якобинцев — революция пожирала своих детей. Сражаться с нами было некому, потому что французские моряки, разделившись на две части, принимала участие в этих событиях по разные стороны баррикад. Когда мы вернемся, если вернемся, в Гибралтар, конвой уже уйдет, а в одиночку идти в Портсмут не разрешат. В Бресте стоит мощный французский флот, и восстание якобинцев там пока не случилось. Как следствие, «Бедфорд» включат в Средиземноморский флот. Мои планы получить штурманский диплом по возвращению в Портсмут отодвигались на неопределенное время.


20


Иногда в теплое время года в западной части Средиземного моря случаются довольно сильные шторма. В восточной части они бывают не такими злыми. Нам повезло попасть в такой во время перехода к Корсике. Едва удалились на значительное расстояние от Балеарских островов, за которые можно было бы спрятаться и переждать, как задул, усиливаясь, сирокко, южный ветер, наполненный красной пылью и песком из Сахары. Если долго постоять на ветру, лицо потом горит, будто его потерли мелкой наждачной бумагой. Налетал порывами, сильно креня корабль, но волну поднял высотой всего метра два-три, что для нас сущий пустяк. По моему совету на «Бедфорде» убрали паруса и легли в дрейф под такелажем и с выпущенными за борт тремя толстыми швартовыми концами, которые помогали удерживать корабль кормой к ветру. В конце весны и летом в этой части Средиземного моря шторма длятся от силы два-три дня. За такой срок нас не додрейфует до французского берега.

Заступив ночью на вахту, я присел у фальшборта, чтобы спрятаться от ветра. Гудение снастей соответствовало моему настроению. В голову лезли разные мысли, по большей части неприятные. Я знал, что это одно из побочных действий сирокко, но легче не становилось. Рядом на шканцах прогуливался вахтенный мичман Роберт Эшли. За последний год он вытянулся, одежда стала коротковата, но деньги на новую, высланные родителями, ждут в Портсмуте, потому что не успел получить до отхода. Вахтенный третий лейтенант ушел в кают-компанию, где не дует, зато имеется, что выпить и чем закусить, а капитан спит в своей каюте, поэтому вахтенный мичман вышагивает по шканцам с таким важным видом, будто стал лейтенантом, а то и вовсе капитаном. Наверное, в его годы я выглядел так же глупо.

— Боб, родители уже подобрали тебе невесту? — спрашиваю я от скуки, чтобы потроллить его.

— Что? — переспрашивает он.

Подозреваю, что не расслышал вопрос не из-за ветра, а потому, что был погружен в мечты. Я повторяю.

— Нет, — смутившись, отвечает мичман. — Мне еще рано. Надо сперва дослужиться…

Он не произносит «до капитана», наверное, боится сглазить.

— Думаешь, капитанского оклада хватит, чтобы содержать семью? — интересуюсь я.

— Мой отец получает меньше, чем наш капитан, — ставит меня в известность Роберт Эшли.

— А если б ты получил богатое наследство, остался бы служить? — задаю я каверзный вопрос.

— Конечно, нет! — быстро отвечает он. — Я бы купил корабль и отправился на нем в путешествие, открывать неведомые земли!

Надо же, когда-то такая мечта была и у меня! Дело ограничилось покупкой маленькой яхты. Правда, к тому времени неоткрытых земель уже не осталось. Но пока что на картах много белых пятен, и романтичным юношам есть, по пути куда сложить голову. Эта приятная мысль помогла мне дождаться конца вахты.

Когда дела идут ни к черту, когда кажется, что все покатилась в тартарары, будьте уверены, что достигли дна. Отталкивайтесь от него и всплывайте. Главное, чтобы в момент толчка не постучали снизу.

Перемены начались на следующей моей вахте. Я пришел на нее загодя, чтобы определить место корабля. Это должен был сделать штурман, но я не был уверен, что он сможет так же хорошо, как я. Ветер шел на убыль, экипаж готовился поставить паруса и рвануть в порт назначения. Надо было дать точный курс, чтобы ночью не вылететь на берег и не оказаться в плену у французов. Говорят, они, как и положено революционерам, стали вести себя не очень корректно с пленными врагами. Когда я с помощью секстанта определял широту, с мачты закричали, что видят парус.

Французы называют такие корабли «шас-маре», что можно перевести, как «охотник за приливами», а англичане — люггерами. Они быстроходные и частенько используются контрабандистами в Ла-Манше. Как мне рассказали, несколько «шас-маре» есть во французском военном флоте. Встречаются трофейные и в английском. Этот был трехмачтовым, длиной метров двадцать, с транцевой кормой и почти горизонтальным бушпритом. Фок-мачта, на данном корабле сломанная, стояла в месте соединения киля с форштевнем, грот-мачта, заметно наклоненная назад, — около мидель-шпангоута, а бизань-мачта — на корме. Главные паруса трапециевидные, прикрепленные к рейкам, строп к которому крепился не посередине, как обычно, а на одну треть длины от нижнего нока, из-за чего такие паруса называли люггерными. Если была необходимость, применяли опорные шесты с вилкой на конце, которую вставляли в люверс риф-банта на боковой наветренной шкаторине паруса, а другой конец шеста вставляли в специально выдолбленное отверстие в палубе или подвязывали к мачте, фальшборту. К топам фок- и грот-мачт сзади были прикреплены железными бушелями стеньги, на которых поднимали марселя. К стеньге грот-мачты была подвязана еще и «летучая» стеньга с брамселем. Парус на бизань-мачте носил немецкое название бротвинтер. Шкот этого паруса вели на гик, выступающий за корму. Бушприту был нужен для двух-трех кливеров. Такелаж очень простой, управление парусами сравнительно легкое, экипаж требовался маленький и не шибко обученный. Наверное, поэтому такие корабли любили, как и в данном случае, французские корсары.

Люггер находился у нас слева по корме. Если бы французский капитан не занервничал и не поднял паруса, остались бы не замеченными. Через несколько минут мы бы поставили паруса, повернули вправо и ушли на восток. Но случилось так, как случилось. На обломке фок-мачты французы подняли штормовой парус, только хода он почти не давал, так что мы сравнительно быстро догнали их.

Наш экипаж приготовился к бою по полной программе, будто предстояло сражаться с достойным противником, а не с вооруженным четырьмя трехфунтовыми фальконетами по бортам и одним погонным. Поняв, что не убегут, французы сдались после выстрела нашей погонной пушки. Их было двадцать восемь человек. Как ни странно, почти половину экипажа составляли корсиканцы, которые сейчас подданные английского короля. Я узнал их по соломенным шляпам, фасон которых не изменится до двадцать первого века. На всякий случай уточнил национальность на итальянском языке. У корсиканцев свой язык, но, по большому счету, это смесь итальянского с французским. Сейчас главенствовал первый, а в двадцать первом веке верх возьмет второй.

У капитана люггера, носившего странное название «Делай дело», корсарский патент, оформленный по всем правилам. Значит, он и остальные члены экипажа — военнопленные. Мы получим за них премию в сто сорок фунтов стерлингов. Эти деньги поделят между теми, кто их достоин. Я, как помощник штурмана, в это число не вхожу. Водоизмещение люггера восемьдесят пять тонн. Если брать по самой высокой цене — двадцать фунтов стерлингов за тонну — то вместе со снаряжением приз потянет от силы тысячи на две. На самом деле сумма окажется меньше на треть, если не на половину. Четверть откусит государство. Так что члены экипажа, за исключением капитана, которому достанется сотни три фунтов стерлингов, получат карманные деньги, на разок заглянуть в таверну. Кстати, в Гибралтаре на берег отпускали всех желающих из свободных от вахты. Дезертировать в этом регионе решится только полный кретин, которому на корабле делать нечего.

— Из Сен-Мало? — спросил я французского капитана — носатого коротышку в кожаных безрукавке и коротких штанах, босоногого, в котором по говору угадал бретонца.

Сен-Мало в восемнадцатом веке превратилось в столицу французских корсаров.

— Да, — ответил он.

— Какими судьбами оказались здесь? — продолжил я допрос.

— Собирались за испанскими купцами поохотиться. Говорили, что их здесь много, не пуганные и охранять их некому. Да вот не сложилось. Гибралтар проскочили удачно, от английского фрегата ускользнули, добрались до Тулона, пополнили экипаж, а потом удача отвернулась от нас — попали в шторм и потеряли фок-мачту, — рассказал капитан люггера. — Так думаю, это случилось из-за каналий корсиканских, которых навербовал в Тулоне. Это они меня подбили идти к Балеарским островам, сказали, что там много купеческих судов.

— Что он говорит? — поинтересовался капитан Дэвидж Гулд.

Я пересказал ему и спросил:

— Поведем приз в Сен-Флоран?

— Придется, — ответил Дэвидж Гулд. — Если отправить в Гибралтар, потребуется много матросов и солдат для охраны пленников. У меня и так недобор экипажа.

На Средиземном море призы сдают в Гибралтаре или на Мальте. Как мне рассказали, второй вариант хуже, потому что там считают слишком скупо, особенно, если судно решат купить для английского флота. Люггер явно подходил на такую роль. Его можно использовать, как пакетбот и не только.

— Могу отвести приз в Гибралтар с четырьмя матросами и четырьмя солдатами, — предлагаю я.

— А справишься? — недоверчиво спрашивает капитан, а потом думает вслух: — Конечно, справится, не чета остальным мичманам.

Опережая его решение, которое может быть неправильным, говорю:

— Мне нужны два опытных матроса и два молодых и три пехотинца с капралом.

— Матросов выбери сам, пока фок-мачту на люггере починим, — предлагает капитан Дэвидж Гулд, — а пехотинцев выделит их командир.

Совершенно случайно я выбрал четырех марсовых, включая Джека Тилларда, которому доверил доставить на люггер все мои вещи так, чтобы капитан не заметил. Иначе догадается, что не собираюсь возвращаться на «Бедфорд», и отменит свой приказ. Морскими пехотинцами командовал капрал Джон Бетсон — сорокапятилетний обладатель пышных усов. Такие усы в пехоте не запрещались, но и не приветствовались. Значит, толковый служака, которому разрешают небольшую вольность.

— Один солдат будет охранять пленников, второй отдыхать, а третий на подвахте помогать матросам, если потребуется, — поставил я перед ним задачу.

Пленников загнали в трюм, где было оборудовано жилое помещение. Выбраться оттуда можно или через грузовой люк, закрытый лючинами и надежно, по-штормовому обтянутый брезентом, или через узкий вспомогательный, возле которого и стоял часовой с заряженным мушкетом и пристегнутым штыком.

На «Бедфорде» были запасные рангоутные деревья. Одну стеньгу поставили на люггере взамен фок-мачты. Операция заняла около часа.

— Сильно мачту не нагружай, а то и эта сломается, — предупредил меня тиммерман.

— Постараюсь, — сказал я.

Напоследок указал штурману Томасу Рикетту место корабля на карте и определил, каким курсом добраться до Гибралтара отсюда и с другого места, а также курс до того места.

Отшвартовавшись от борта «Бедфорда», люггер «Делай дело» поднял главные паруса и сперва пошел в сторону Гибралтара настолько близко к нужному курсу, на юго-запад, насколько позволял встречный южный ветер. Линкору было легче, потому что шел курсом галфвинд. Как только верхушки его мачт скрылись за горизонтом, я приказал стоявшему на руле Джеку Тилларду идти на северо-северо-запад, а капралу — привести ко мне в капитанскую каюту французского капитана.

Если капралу маневры люггера ничего не говорили, то рулевой посматривал на меня со смесью недоумения и настороженности.

— Хочешь получить еще призовых, причем не мелочевку, потому что одну восьмую, полагающуюся нижним чинам, делить придется всего на семь человек? — спросил я.

— Конечно, хочу! — сразу повеселел он.

— Тогда делай, что я говорю, и другим передай, — приказал я.

— Слушаюсь, сэр! — бодро рявкнул Джек Тиллард.

В капитанской каюте я нашел дубовый бочонок емкостью литров десять, на треть заполненный яблочным сидром. Налил его в две оловянные кружки, предложив вторую пленному капитану. Ему, наверное, странно сидеть в своей каюте в качестве гостя. Каюта, кстати, маленькая и порядком захламленная. Такое впечатление, что бретонец всё своё имущество возит с собой. Впрочем, не удивлюсь, если это так и есть. Сам в начале карьеры скитался по судам и межрейсовым базам с чемоданом и сумкой, в которых было всё, что я имел на тот момент. Нет, вру, были еще и книги, которые покупал в разных портах и, прочитав, отсылал матери на хранение.

Отхлебнув сидра, большим поклонником которого не являюсь, я сделал пленному капитану предложение, от которого он не сможет отказаться:

— Ты мне сообщаешь сигналы, которыми обмениваешься при встрече с французскими военными кораблями и с береговыми станциями, а я разрешу тебе забрать из этой каюты все твое имущество, когда прибудем в Гибралтар.

Вообще-то, считается неприличным грабить пленного офицера, но многие считают, что если кому-то не повезло, то пусть не везет и дальше, а война всё спишет.

— Я согласен, — выпив залпом свою кружку, произносит бретонец.

— Если обманешь, погибнешь первым, — предупредил я.

— Это понятно, — согласился он и сообщил: — В сундуке лежит тетрадка, где записаны сигналы. Мне их сообщили в Тулоне перед выходом.

Французский капитан перерисовывал и переписывал эти сигналы для себя, так что мне потребовались разъяснения. Надеюсь, понял их правильно.

— На карте видел пометки, что ты заходил в устье Роны, — сказал я.

— Да, прятался там от вашего фрегата, — подтвердил он.

— Кроме тебя там еще кто-нибудь прятался? — поинтересовался я.

— Несколько «купцов». Они там отстаиваются на ночь. Если утром на сторожевой башне поднимают сигнал, что врага не видно, переходят в Марсель, а на следующий день — в Тулон и дальше, — рассказал пленный капитан.

Я налил ему еще кружку сидра, разрешил взять Библию и нарды и отправил в трюм. Может у меня была однобокая информация, но сложилось впечатление, что нарды любят верующие, причем разных конфессий. Наверное, потому, что в этой игре многое зависит от удачи, которую, как некоторым кажется, можно вымолить у бога.


21


Солнце уже скрылось за горизонтом, но еще светло. Воздух чист и наполнен запахами цветов и иссохшей земли. Кажется, что эти ароматы исходят от мутноватой речной воде, которая смешивается здесь с чистой морской. Люггер «Делай дело» заходит в устье реки Роны с юга. Впереди справа по борту на берегу трехъярусная башня с высокой мачтой, сложенная из блоков светлого известняка. Наверху установлены три шестифунтовых пушки, а из бойниц на втором ярусе торчат стволы трех девятифунтовок. Я уже обменялся сигналами с гарнизоном башни, сообщив, что убежал от английского линейного корабля, который пошел на восток. Люггер здесь помнили, так что мое объяснение не вызвало подозрений. Пленный капитан вроде бы не обманул меня. По крайней мере, я пока не вижу в башне приготовлений к бою. Может быть, решили подпустить поближе или поставить в два огня. По словам бретонца, примерно в километре выше по течению на правом берегу находится батарея двенадцатифунтовых пушек. Я туда соваться не собираюсь. Прижавшись к левому берегу реки — подальше от башни — маневрирую, чтобы «кинуть яшку». Выше по течению стоят на якорях шесть купеческих судов, которые я классифицировал, как две двухмачтовые шхуны и четыре одномачтовых тендера. Шхуна, стоящая выше всех по течению, водоизмещением тонн на сто пятьдесят, но в темноте ее без проблем не выведешь в море. Вторая шхуна тонн на сто двадцать. Она, наверное, пришла незадолго до нас, потому что стоит ниже всех. На правом борту оборудован штормтрап, а на берег возле башни вытянута носом двухвесельная лодка. Видимо, капитан судна отправился в гости к кому-то в башне.

Якорь мы бросаем так, чтобы эта шхуна не налетела на нас, если вдруг сорвется с якоря. Спускаем на воду четырехвесельную лодку и берем ее на бакштов. К тому времени становится темно, поэтому встречу с командиром башни, о которой мы договорились, обмениваясь сигналами, я переношу на утро.

После английских серых ночей, провансальские кажутся слишком темными. И местные ночные птицы крикливее и звонче. Такое впечатление, что дернули на ночь по стопарю коньяка. Зато общий фон здесь миролюбивей, несмотря на реки крови, которые сейчас льются по всей Франции. На рейде Спитхед в воздухе словно разлита нервозность, ожидание удара сзади, а на побережье Средиземного моря постоянно царит томная расслабленность, хотя нож в спину можно получить быстрее, чем в северных странах.

Незадолго до полуночи подтягиваем нашу лодку к борту. В нее спускаются вместе со мной Джек Тиллард, еще два матроса и два морских пехотинца. Вооружены все только холодным оружием, чтобы кто-нибудь не пальнул сдуру или со страху и не испортил дело. Гребем вверх по течению, к нижней шхуне. Пожимаемся к борту, стукнувшись об него. Гулкий удар как бы всасывается внутрь корпуса шхуны. Я хватаюсь за штормтрап, быстро поднимаюсь на борт шхуны.

Возле трапа меня встречает невысокий человек и сонным голосом спрашивает, выдыхая перегар:

— Что случилось…?

Он не договаривает, потому что понял, что перед ним не шкипер шхуны. Пока он не сообразил, кто я, всаживаю ему кинжал в район солнечного сплетения. Второй рукой зажимаю ему рот. Впрочем, кричать он не может, только хрипит протяжно, после чего тело резко слабеет и начинает оседать. Я левой рукой перехватываю его за грудки и помогаю опуститься на палубу, выдергиваю кинжал из тела. Теплая кровь забрызгивает мне кисть руки. Вытираю клинок и руку об одежду убитого. Этот человек не делал мне ничего плохого, даже не догадывался о моем существовании, как и я о его, но так получилось, что он оказался на моем пути к светлому будущему и поплатился за это. Как и еще пять человек, которые спали на палубе в носовой части судна.

Я вернулся к штормтрапу, позвал:

— Поднимайтесь.

Джек Тиллард, еще один матрос и один морской пехотинец карабкаются наверх, стуча деревянными ступеньками по деревянному борту.

— Перерезайте канат, — приказываю я им и предупреждаю: — Осторожно, там трупы на палубе. Потом выкинете их за борт.

Они возятся долго. Резать толстый канат ножами — мероприятие сложное, но рубить топором — слишком шумно. Я не сразу улавливаю момент, когда шхуну, освободившуюся от якоря, начинает сносить по течению, разворачивая бортом к нему.

Передо мной появляется Джек Тиллард, докладывает шепотом:

— Снялись, сэр.

— Становись к штурвалу, рули в море, — отдаю я команду и иду к штормтрапу.

Лодка, в которой на веслах матрос и морской пехотинец, отчаливается от шхуны, разворачивается и направляется к стоящему на якоре люггеру. Когда я поднимаюсь на его борт, мимо бесшумно проплывает шхуна, которая пока еще не полностью развернулась носом по течению. Матрос и пехотинец поднимаются вслед за мной, после чего лодку опять берут на бакштов.

— Вира якорь, — командую я оставшимся на люггере подчиненным.

Вымбовки — деревянные рычаги — уже были вставлены в шпиль. Все, включая капрала, налегают на них, выбирая якорь. Пять человек — это, конечно, маловато, поэтому крутят шпиль медленно. На «Бедфорде» вымбовки длинные, на семь человек каждая. Якорь выбирают сразу пятьдесят шесть матросов. Правда, и якорь там в несколько раз тяжелее. Шпиль скрипит пронзительно и, как мне кажется, очень громко. На башне наверняка услышали. Надеюсь, сочтут, что у нас проблемы с якорем, перестанавливаемся. В любом случае люггер они вряд ли видят, поэтому стрельбу не откроют до восхода луны, который будет только после двух часов ночи.

На этот раз я сразу почувствовал, что судно снялось с якоря, переложил руль право на борт. Пока экипаж вытаскивал якорь на палубу и отсоединял канат, нас несло в море бортом к течению.

Минут через пятнадцать, когда нас отнесло далеко от башни и речное течение ослабело, я скомандовал:

— Поднимаем фок.

Дул слабенький норд-ост. Даже если с башни и разглядят светлый парус, пока догадаются и если догадаются, что произошло, пока приготовятся к стрельбе, мы уже будет вне зоны досягаемости.

— Зажигай фонарь и сигналь, — приказал я капралу.

Сигналы предназначены для Джека Тилларда, который должен быть где-то впереди нас. Проходит минут пять, пока я замечаю впереди слева маленький огонек, который покачивается из стороны в сторону, и направляю туда люггер.

— Джек! — окликаю я.

— Да, сэр! — доносится из темноты голос матроса.

— Поднимай паруса и следуй за нами! — приказываю я.

— Есть, сэр! — радостно кричит Джек Тиллард.


22


Когда рассвело, мы уже были далеко от берега, шли, подгоняемые попутным ветром на юго-запад, к Гибралтару. Я смотался на шлюпке на захваченный приз, осмотрел каюту капитана. Она была больше, чем на люггере, и шкипер был франтом, судя по многочисленной одежде, развешенной на колышках, вбитых в переборки. В большом сундуке лежали восемь полотняных рубах, трое панталон, темно-красные, темно-синие и белые, дюжина пар чулок разных цветов, пять черных шейных платков и десяток белых носовых. Зато в кожаном кошеле хранилось всего серебряные два экю и два ливра и медная мелочь. В углу у стола стояла стеклянная бутыль литров на десять, оплетенная лозой, заполненная почти доверху приятным красным вином, напоминающим по вкусу бордо, но с более цветочным привкусом. Хорош был набор карт всей западной части Средиземного моря, а вот из навигационных инструментов только квадрант. Грузовые документы сообщали, что судно везло вино в бочках из Перпиньяна в Тулон, наверное, для французского военного флота.

Я забрал на люггер деньги, карты, квадрант, бутыль с виной, грузовые документы и морского пехотинца. Если ветер не переменится и ничего не случится, будем идти этим курсом почти до Гибралтара. Двух матросов хватит, чтобы стоять на руле по очереди. Штурвал на шхуне может крутить один рулевой. Если надо будет поменять галс, пришлю помощников. Лишь бы оставленные здесь матросы не напились в доску. Они уже порядком приложились. Наверное, нашли вино в матросском кубрике, потому что трюм не открывали.

Добрались до рейда Гибралтара благополучно. Сперва я поставил на якорь люггер в стороне от линейных кораблей, а потом на лодке перебрался на шхуну, которая малым ходом следовала за нами, и ошвартовал ее лагом к первому призу. Хотел было пообедать, но на флагмане подняли флаг с требованием прибыть к адмиралу. Посадив на весла лодки двух матросов, отправился с докладом к адмиралу Уильяму Хотэму.

Если в лодке или катере есть капитан, то при подходе к другому кораблю, старший шлюпки кричит принимающей стороне название своего корабля. Я сказал своим матросам, как переводится на английский язык название люггера, что их позабавило, а потому запомнили накрепко.

Когда мы подошли к трапу, оборудованному на правом борту «Британии», причем нижний конец лежал на плоту, Джек Тиллард крикнул:

— «Делай дело»!

Видимо, хотел польстить мне, повысив до капитана. Впрочем, на флагмане не поняли, что это название корабля, приняли за требование принять швартов. Наверху меня встретил вахтенный лейтенант и, узнав, кто я и с какой целью прибыл, проводил к каюте адмирала.

В сравнение с капитанской на люггере, адмиральская каюта на линейном корабле первого ранга кажется огромной. Даже шесть пушек, принайтованных по три на каждом борту, не делают ее меньше. Переборки оббиты ситцем ярких расцветок, из-за чего кажется, что находишься на летнем лугу. Мебель и сундуки из красного дерева. На столе, который накрывали к обеду шестеро слуг, стояли серебряные приборы на восемь персон. Адмиралу Уильяму Хотэму шестьдесят лет, что по нынешним меркам преклонный возраст, но выглядит бодрячком. Может быть, благодаря густым седым волосам и яркому румянцу на бледных щеках. У него присущая многим англичанам белокожесть, которую не берет никакой загар. Кожа только краснеет, обгорая, затем слезает и опять становится бледной. Голубые глаза во время всей нашей беседы слезились. Может, заболел, а может, от старости. На адмирале был черный адмиральский кафтан с золотым галунами, шелковыми обшлагами золотого цвета и позолоченными пуговицами с якорями. Камзол белый, панталоны черные, чулки белые, туфли черные. Туфли похожи на растоптанные тапки, даже позолоченные овальные бляшки на подъемах не придают им элегантности. Впрочем, элегантности адмиралу Уильяму Хотэму не хватало во всем. Более того, мне он показался туповатым, что для адмирала, скорее, комплимент.

В российском военно-морском флоте существовала классификация командиров, которая, как мне кажется, подходит к любому флоту мира. Лейтенант должен все знать и хотеть служить. Старший лейтенант должен уметь все делать самостоятельно и просто служить. Капитан-лейтенант — уметь организовать работу подчиненных и развить в них желание служить. Капитан третьего ранга — знать, где и что на его корабле делается. Капитан второго ранга — уметь доложить, где и что делается. Капитан первого ранга — самостоятельно находить то место в документе, где ему надо расписаться. Адмирал — самостоятельно расписываться там, где ему укажет адъютант. Главком ВМФ — уметь ясно и четко выражать свое согласие с мнением министра обороны. Министр обороны — просто и понятно сказать президенту страны то, что тот хочет услышать. Президент — периодически, но не реже раза за выборный срок, побывать на каком-нибудь корабле и спросить у лейтенанта, во флоте какой страны он служит, и, если выяснится, что в той же, пообещать повышение жалованья после следующих выборов.

— Генри Хоуп, помощник штурмана с корабля третьего ранга «Бедфорд», — поздоровавшись, представляюсь я и доложил: — Доставил приз, захваченный кораблем «Бедфорд», французского корсара «Делай дело» с экипажем в двадцать восемь человек, и второй приз — шхуну «Сюзон» с грузом вина, захваченную мною по пути сюда.

— Второй приз захватил ты?! — удивленно уточняет адмирал.

— Так точно! — ответил я. — «Вырезал» ночью в устье Роны.

«Вырезать» — это на английском военно-морском жаргоне обозначает захват вражеского корабля или судна, стоящего на якоре под охраной береговых батарей, отправленным на лодках десантом.

— Сколько у тебя было людей? — поинтересовался Уильям Хотэм.

— Четыре матроса и четыре морских пехотинца, — сообщил я.

Адмирал одобрительно хмыкнул и посмотрел на меня с интересом.

— Ты не тот самый помощник штурмана, который, как мне рассказывал Дэвидж, все знает? — задал он вопрос.

— Видимо, да, сэр, — подтвердил я. — Хотя на счет «всё знает» — это капитан мне польстил.

— Судя по захваченному призу, не так уж он и неправ, — делает вывод Уильям Хотэм, не уточнив, какая связь между большим объемом знаний и смелостью и удачей. — Получишь хорошие призовые: две восьмые, как капитан, одну восьмую за адмирала, потому что не в составе флота, одну восьмую за офицеров и одну восьмую за унтер-офицеров.

— Адмиральская доля причитается вам, поскольку я из экипажа «Бедфорда», а он сейчас под вашим командованием, — информирую я.

На счет адмиральской доли я, конечно, неправ, но всегда есть возможность отказаться от этих слов, сославшись на плохое знание правил распределения премиальных за приз. Если Уильям Хотэм поможет мне, я не буду возникать, что ему отойдет одна восьмая призовых за шхуну, сотни четыре с половиной фунтов. Если нет, тогда я подам в отставку и потребую эти деньги. Вместе с остальными причитающимися мне премиальными и деньгами в банке будет достаточная сумма, чтобы купить судно, тот же люггер, и стать приватиром или купцом.

— Если бы под моим командованием находился такой корабль, как захваченный нами люггер, и побольше экипаж, я бы привел много призов, — произнес я.

Адмирал намек понял и спросил:

— Сколько тебе лет?

— Осенью будет двадцать, — ответил я.

— Уже сдавал экзамены на лейтенанта? — задал он следующий вопрос.

— Никак нет, — молвил я.

— Поскольку ты всё знаешь, — усмехнувшись, начал он, — сдать тебе будет не трудно. На следующей неделе будем проводить экзамен. Нужны офицеры на захваченные нами корабли. Я скажу, чтобы тебя допустили.

— Благодарю, сэр! — радостно рявкаю я, будто стать лейтенантом — мечта всей мой жизни. — Разрешите идти?

Судя по всему, на обед он меня приглашать все равно не собирается.

— Да, отправляйся на призы, — разрешил адмирал. — Завтра пришлю комиссию, чтобы оформила их.


23


Комиссия состояла из трех человек — интенданта гарнизона мистера Петера Деладжоя — сорокатрехлетнего толстячка в коротком седом парике и, несмотря на жару, толстом суконном кафтане темно-коричневого цвета — и двух кивал, молчаливо подтверждавших любую его цену. Я предполагал, что стоимость призов сильно занизят, но не ожидал, что настолько. Люггер вместе с пленными оценили в тысячу четыреста фунтов стерлингов, а шхуну с вином — в две тысячи девятьсот пятьдесят. Как сказал интендант, разводя руки в наигранном сожалении, если бы призы продавались на аукционе, то нынешняя цена была бы стартовой, но оба судна и вино приобретет Адмиралтейство. Вино пойдет гарнизону Гибралтара, шхуна в балласте отправится в Англию вместе с конвоем, который заканчивал выгрузку, где будет включена во флот Канала, а люггер зачислят в состав Средиземноморского флота. Что ж, мне отдадут половину суммы за шхуну — для начала хватит.

Ее сразу поставили к грузовому причалу и за сутки выкидали. При этом две бочки разбились. По странному стечению обстоятельств, подтеков вина в тех местах, где разбились бочки, не было, а грузчики из английских матросов к концу каждой из двух смен еле стояли на ногах, наверное, от усталости, и орали песни, наверное, от радости, что закончилась такая тяжелая работа. На следующее утро, пользуясь задувшим юго-восточным ветром, конвой отправился к английским берегам. Их проводили холостыми выстрелами из крепостных пушек. Корабли охранения отсалютовали в ответ, из-за чего густое облако черного дыма поползло на испанское поселение на западном берегу бухты.

Люггер, на котором я продолжал нести службу вместе с четырьмя матросами и четырьмя морскими пехотинцами, поставили к молу в небольшой верфи, занимавшейся в основном ремонтом кораблей. Часть рабочих верфи занялась установкой переборок в трюме, чтобы разделить его на несколько помещений, жилых и служебных, согласно требованиям английского военно-морского флота. Другие разобрали фок-мачту и занялись установкой новой, составной. На предыдущей вулинги — шлаги троса, скреплявшие части составной мачты — были вместе с бугелями — обручами из полосового железа, а на этой ограничились только последними. Мне предложили положить под шпор мачты золотую гинею. Если бы я был на сто процентов уверен, что буду командовать люггером, и то бы воздержался от такого опрометчивого поступка. Я еще ни разу не слышал, чтобы монету находили при смене мачты. Под предыдущей тоже не было, а заказчик судна наверняка клал по требованию корабелов.

Экзамены на чин лейтенанта начались в девять утра в среду в одном из служебных зданий гарнизона. На первом этаже чиновники освободили на день комнату со столом и тремя стульями для членов приемной комиссии — трех капитанов с линейных кораблей, которые стояли в бухте. Возле двери стоял на карауле морской пехотинец с мушкетом. По коридору прогуливался пожилой сержант. Претенденты толпились во дворе. Почти три десятка молодых парней в свежих мундирах и при шпагах. Наверное, каждого одевали всем кокпитом. На их фоне я в своем далеко не новом кафтане смотрелся блекло. Каждый держал в руке журнал с решениями всяческих задач и прочими свидетельствами усердного изучения морских наук. Я такой не вел, потому что не собирался сдавать на лейтенанта. Это, судя по насмешливым взглядам претендентов, сводило мои шансы к нулю.

Капитаны опоздали на четверть часа. Двое были в форме, а один в штатском кафтане, пошитом из темно-зеленого шелка. В таком, наверное, легче переносить жару. У капитана, пренебрегшего формой, правая сторона лица были изуродована шрамом. Мой, в сравнение с его, казался легкой царапиной. Не от пули, а ядро оторвало бы голову, значит, угодил обломок доки или бревна. Большую часть ран и увечий во время сражений моряки получают именно от щепок и более крупных деревянных фрагментов, которое разбрасывает попавшее в корпус ядро. В руке капитан держал газету, привезенную, наверное, недавно прибывшим из Англии пакетботом.

— Красавчика Харриса включили, значит, сдадут немногие, — глядя на этого капитана, шепотом сделал вывод стоявший рядом со мной мичман — двадцатилетний юноша с гладко выбритым румяным лицом и озорными серыми глазами.

— Харрис — это фамилия? — спросил я.

— Да, — ответил он. — В прошлый раз он один завалил половину сдававших. Видать, придется мне ждать еще полгода.

Если проваливаешь экзамен, следующую попытку можно делать только через полгода.

— Одного выгнал только потому, что у него было мало записей в журнале, — добавил мичман, глядя с чертиками в глазах на меня.

— Поэтому я и не взял свой, — улыбнувшись, произнес я.

На крыльцо вышел сержант и объявил:

— Господа мичмана, заходите по одному.

Я предполагал, что будет давка. Уж больно решительно были настроены претенденты. Однако все вдруг стушевались. Поскольку мне было пофиг, сдам или нет, пошел первым.

В комнате стоял запах пересохшего дерева, который часто бывает в испанских домах, расположенных в разных частях земного шара. Наверное, это как-то связно с технологией строительства. Или просто испанцы возят этот запах с собой, чтобы не сильно скучать по родине. На столе стоял глиняный кувшин литров на пять. Скорее всего, в нем красное вино, которое было так же и в трех стеклянных бокалах. Не то ли вино, что я захватил? Будет забавно, если эти сволочи завалят меня, попивая добытое мною вино. Красавчик Харрис сидел слева, курил трубку из морты — мореного дуба — и читал газету. Посередине расположился грузный капитан с большой загорелой лысиной, по краям которой кучерявились седые волосы. Он тоже курил трубку, но с белой чашей из морской пенки в виде женской головы с распущенными волосами. Перед ним на столе лежали листы бумаги, наверное, со списками претендентов. Скорее всего, он председатель приемной комиссии. Место справа занял тощий и длинный тип с покрасневшими глазами на сонном узком лице. Мне показалось, что он всю ночь дулся в карты в накуренной комнате, а теперь превозмогает желание упасть мордой на стол и заснуть. Он единственный не курил, зато быстрее остальных осушил бокал и, не дожидаясь возвращения слуги, который ушел, видимо, за легкими закусками, налил себе по-новой как раз в тот момент, когда я зашел.

— Помощник штурмана с «Бедфорда» Генри Хоуп прибыл для сдачи экзамена на звание лейтенанта! — став по стойке «смирно», браво, в лучших традициях советской армии, доложил я.

— Какой раз сдаешь? — задал вопрос председатель комиссии, отыскивая мое имя в списках.

— Первый, — ответил я. — Помощником штурмана назначен потому, что до этого три с половиной года служил подшкипером на купеческом судне.

— Ты не родственник капитана Уильяма Хоупа с «Беллерофона»? — поинтересовался он.

— К сожалению, нет, — честно ответил я.

— Где журнал? — спросил сидевший справа капитан, выдув половину содержимого бокала.

— Это тот, про которого говорил адмирал, — найдя меня в списках, где, как догадываюсь, напротив моего имени была сделана пометка, сообщил председатель комиссии, после чего капитан позабыл про журнал и допил вино из бокала.

— Приготовь корабль к бою, — потребовал председатель комиссии.

Проще вопрос на экзамене мне задавал только Зюзя, спросив, какого цвета учебник «Мореходная астрономия»? Самое забавное, что от удивления я не сразу вспомнил, что черного. На этот раз волнения не было. Я начал уверенно и четко перечислять действия экипажа по команде «боевая тревога».

— Достаточно, вижу, что знаешь, — остановил меня председатель комиссии и обратился к Красавчику Харрису: — У тебя будут к нему вопросы?

В то время, когда капитан опускал газету, чтобы посмотреть на меня и задать вопрос, я повернул голову так, чтобы ему была хорошо видна моя изуродованная щека. Судя по той решительности, с какой он вынимал изо рта трубку, меня ждал каверзный вопрос и, скорее всего, не один. Не думаю, что он захочет усложнить отношения с адмиралом, но нервы потреплет основательно.

И тут он увидел мой шрам, скривил губы в улыбке, будто сам нанес его, и произнес иронично:

— К красавчикам у меня вопросов нет!

Сперва засмеялись другие два капитана, а потом и сам автор шутки.

Председатель махнул мне рукой и сквозь смех бросил:

— Сдал, свободен!

— Благодарю за доверие! — рявкнул я, развернулся через левое плечо и строевым шагом вышел из комнаты, чуть не сбив слугу, который нес на подносе блюдо с выпечкой, тарелку с порезанным ломтями окороком и чашу с солеными оливками.

— Сдал, свободен! — повторил я, выйдя на крыльцо, слова председателя комиссии в ответ на немые вопросы остальных претендентов.

Сразу несколько мичманов, толкаясь, рванули попробовать счастье. Они не догадываются, что следующему отгрузят то, что недодали мне. Я специально задержался во дворе, чтобы убедиться в этом. Остановился возле сероглазого мичмана.

— Что у тебя спрашивали? — поинтересовался он.

Я рассказал, в том числе и шутку Красавчика Харриса.

— Повезло тебе, — вздохнув, произнес мичман.

— Когда именно? — спросил я. — Когда сгорела вся моя семья, а я всего лишь заработал этот шрам?

— Я не это имел в виду… — смутившись, молвил он.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Джеймс Фаирфакс, — ответил он.

Я назвал свое имя и полюбопытствовал:

— У тебя уже есть место, если сдашь экзамен?

— Нет. Может, назначат на один из захваченных линкоров. Я согласен на любое место, но сперва надо получить чин, — сказал он.

— Сперва надо найти место, тогда и чин придет, — возразил я.

В это время на крыльцо вышел мичман, сдававший после меня. Его кислая физиономия лучше всяких слов говорила о результате. Желающих идти следующим сразу стало намного меньше. Мой собеседник, сделав глубокий вдох, собрался уже было подойти к крыльцу, чтобы занять очередь.

— Мой тебе совет, Джеймс, заходи вон за тем красавчиком, — показал я на высокого и смазливого блондина, — и будет тебе чин, и будет тебе место.

— Почему за ним? — спросил он.

— Потому что Красавчик Харрис обязательно отыграется на нем, а потом почувствует себя виноватым и помилует следующего, — поделился я знанием человеческой натуры. — Зашел, живот втянул, приосанился и начал говорить громко, четко и без запинок хорошо понятные капитанам, красивые слова рублеными фразами. Если не знаешь ответ на вопрос, говори, что угодно на эту тему. Пусть думают, что ты неправильно понял вопрос. Главное — не тушуйся и не мямли. Офицеру можно быть дураком, но обязательно дураком решительным.

— Я постараюсь, — криво улыбнувшись, произнес Джеймс Фаирфакс, не сводя глаз со смазливого мичмана.


24


В четверг закончили установку и снаряжение новой мачты. Мне приказали отвести люггер на рейд и поставить на якорь. В пятницу утром на флагмане подняли сигнал, чтобы я прибыл к адмиралу. На этот раз вахтенные «Британии» правильно поняли Джека Тилларда, который крикнул «Делай дело». Несмотря на мичманский мундир, меня принимали, как капитана.

Адмирал сидел в каюте у открытого прямоугольного иллюминатора на подветренном борту, который сейчас был в тени, курил кальян с позолоченным сосудом. Порывы горячего ветра врывались в каюту, разгоняя по ней полосы сизого дыма, похожие на изогнутые ленты и пахнущие вишней и чем-то приторно-сладким.

— Аттестованный мичман Генри Хоуп прибыл по вашему приказанию! — поздоровавшись, доложил я.

— Ты теперь лейтенант, мастер и коммандер люггера, — уточнил Уильям Хотэм, выпустив клубы сизого ароматизированного дыма.

Мастер и коммандер — это лейтенант, командир шлюпа, корабля без ранга, любого, не зависимо от типа и количества мачт, но имевшего на вооружении менее двадцати пушек, необходимых для шестого ранга, на который полагался командир в чине полный капитан.

— Пока на месяц, без приказа, — продолжает адмирал. — Если не захватишь ни одного приза, так и останешься аттестованным мичманом, причем надолго, а люггер получит более достойный лейтенант.

— А если захвачу? — спросил я.

— В тот же день подпишу приказ и отправлю его в Лондон, — отвечает он и выпускает очередную порцию ароматов.

Дым попадает ему в глаза, и адмирал вытирает с них слезы.

— Мне нужно еще несколько матросов и морских пехотинцев, человек двадцать или больше, — сказал я.

— Десять пехотинцев найдем, а вот с матросами сложно, — произносит Уильям Хотэм.

— Среди захваченных на люггере были корсиканцы. Нельзя ли их взять? — подсказываю я.

— Бери, если хочешь, — разрешает он и предупреждает: — Говорят, они очень недисциплинированные и склонные к бунтам.

— Будут бузить, верну в тюрьму, — сказал я.

Адмирал выпустил очередную порцию дыма и приказал секретарю, который что-то писал за столом в другом конце каюты:

— Даниэль, выпиши коммандеру Хоупу разрешение завербовать в тюрьме матросов, сколько сможет.

Тюрьма располагалась в скале на самом нижнем ярусе. Это было несколько больших камер. Одна, как мне показалось, размером с футбольное поле. Тот, кто вырубал их, собирался, видимо, взять в плен французскую армию, а то и две. Освещались камеры масляными фонарями — плошки с фитилями. Жир использовали рыбий, отчего к вони немытых тел добавлялась специфическая нотка, от которой я едва не блеванул. Первые минут пять ходил, прижимая к носу рукав кафтана. В одной камере сидели французские офицеры, в другой — французские матросы и солдаты, а в третьей — иностранцы всех чинов, служившие французам. Корсиканцы обитали в третьей вместе с испанцами, итальянцами и, судя по чалмам, арабами или турками.

Я обратился к ним на итальянском языке:

— Мне нужны матросы на люггер «Делай дело», на котором собираюсь охотиться на французских купцов. Будут приняты на службу в Королевский флот официально, получать жалованье, призовые и пенсию в случае увечья, но и подчиняться заведенной у нас дисциплине, за нарушение которой следуют наказания от порки до повешенья за шею. Так что хорошенько подумайте перед тем, как согласиться.

— А как распределяются призовые? — спросил кто-то, стоявший в глубине группы.

Я рассказал, как делятся деньги за приз, как их получать. С получением есть трудности. Напрямую деньги можно получить в Лондоне, а в других местах только через агентов, которые берут за услуги процент-полтора. В этой системе есть и положительный момент. Бюрократическая машина работает медленно, деньги могут начислить через несколько месяцев и даже лет, но агент примерно знает, сколько ты получишь, и дает аванс в пределах этой суммы. Я заключил договор с гибралтарским представителем агентства «Бёт и Коллинс», головной офис которого находится в Лондоне на улице Джон в доме десять.

— За шхуну, захваченную в устье Роны, каждый матрос получил по сорок шесть фунтов стерлингов или пятьсот пятьдесят два ливра, — закончил я объяснение.

О том, что теперь матросов будет больше, а доли их меньше, пусть додумывают сами. Но даже если получат в пять раз меньше, все равно это будет фантастическая сумма для корсиканцев. Мне сказали, что на Корсике крестьяне и рыбаки за сто ливров целый год пашут, как проклятые.

Все тринадцать корсиканцев тут же согласились завербоваться в военный флот Британии, несмотря на угрозу погибнуть в бою или быть повешенными.

— Синьору не нужен кок? — спросил меня на итальянском языке мужчина с лицом римского патриция, какие часто встречается у незнатных итальянцев, а вот итальянская знать в большинстве своем похожа на чахоточных плебеев.

Был он плотного сложения, но не толст, что характеризовало его, как хорошего профессионала. Худым кок бывает потому, что самому противно есть, что приготовил, а толстым — когда больше ест, чем готовит.

— Нужен, — ответил я, — если умеешь готовить капонату.

Я ел это блюдо из рыбы и баклажанов в итальянских ресторанах в двадцать первом веке. Вкус незабываемый, до сих пор рот наполняется слюной, когда вспомню. Официант заверял меня, что блюдо старинное, из античных времен, несмотря на то, что помидоров в те времена в Италии не было. Впрочем, помидоры — не основной ингредиент.

— Синьор любит капотану?! — воскликнул кок, то ли искренне удивляясь, то ли почти тонко льстя. — Если дадите мне рыбу каппоне и баклажаны, я приготовлю вам такую капонету, что будете облизываться (аналог русскому «пальчики оближешь»)!

Каппоне на Черном море называют морским петухом. Это придонная рыба весом килограмм до пяти-шести с крупной треугольной головой, покрытой костяными пластинками и гребнями и шипами, из-за которых и получила название. В четырнадцатом веке в Византии ее покупали в основном бедняки.

— Будут тебе рыба и баклажаны, — заверил я.

Отобрал еще и двух коптов, юношей лет пятнадцати, не спрашивая их согласия. Воины они никудышные, только визжать умеют громко, а вот прислуживают хорошо. Один будет моим слугой, а второй — помощником кока.

Под охраной морских пехотинцев завербованные были препровождены на мол, откуда на четырнадцативесельном рабочем катере, выделенном адмиралом, перевезены на люггер. Вскоре привезли еще и семь морских пехотинцев. Судя по скривившемуся лицу капрала Джона Бетсона, отдали нам тех, на кого на других кораблях махнули рукой.

Я вспомнил грузина, забыл фамилию, с которым пересекся во время стажировки на корабле радиоэлектронной борьбы «Рица». На «Рицу» отправляли лучших людей не только с Черноморского флота, но этот грузин был легендой военно-морского флота СССР, потому что умудрился за три года послужить на всех четырех флотах и в Каспийской флотилии. При этом осудить и отправить в дисциплинарный батальон не решались. А за что отправлять?! На корабле весь экипаж занимается профилактическими работами, а этот тип сидит на баке, смотрит через бинокль на противоположный берег бухты, где купаются горожане, в том числе и девушки, и дрочит с таким усердием, что не слышит приказ офицера прекратить это безобразие. Грузин искренне не понимал, как можно отвлекаться от такого приятного занятия на какую-то ерунду?! До дембеля ему оставалась пара месяцев, поэтому на «Рице» на грузина забили то, что он дрочил, на радость всем.

Поскольку по штату полагалось иметь несколько унтер-офицеров, я назначил Джека Тилларда боцманом, второго марсового, умевшего хорошо считать — казначеем, третьего, имевшего хороший почерк — клерком, а самого тупого — констапелем. Капрал Джон Бетсон исполнял обязанности сержанта. Второго лейтенанта, пару мичманов и тиммермана мне обещали прислать на днях. Я не стал их дожидаться, потому что время шло, до конца отпущенного мне месяца оставалось двадцать восемь дней.


25


Полная луна давала столько света, что видны были темные силуэты деревьев на берегу. Четырехвесельная лодка с люггера быстро поднималась вверх по течению Роны. Я сидел на носовой банке в пол-оборота, чтобы подсказывать направление рулевому корсиканцу Пурфириу Лучани. На коленях у меня лежали лук, а у ног стоял, прислоненный к борту, колчан. Время поджимало, поэтому я решил поискать счастье в знакомом месте, тем более, что по пути сюда нам не повстречалось ни одного французского купца. Обмотанные тряпками весла производили мало шума. На башне, траверз темного силуэта которой мы только что миновали, нас пока не засекли. Там было тихо и темно. Маленький огонь светился где-то позади башни, может быть, рядом с ней, а может, в нескольких сотнях метров.

Впереди появился темный силуэт двухмачтовика, стоявшего на якоре. Я шепотом приказал рулевому подвернуть левее, чтобы пройти прямо возле борта. Когда мы приблизились, на палубе кто-то закашлял, а потом сплюнул.

— Кто плывет? — спросил испуганный голос на французском языке.

— Что за судно? — в свою очередь спросил Пурфириу Лучани, наученный мной.

Несмотря на хорошее знание французского языка, у меня все-таки есть акцент, который может быть принят за английский и вызвать подозрение. Корсиканский акцент опасным не сочтут, потому что многие жители острова служат на французских судах.

— «Луиза», — ответили с двухмачтовика и, кашлянув и сплюнув, спросили: — А вы с какого?

— Выше вас стоим, — ответил корсиканец и, согласно моей инструкции, сразу задает вопрос: — А чего ты такой испуганный?

Дураки предпочитают говорить, умные — слушать.

Вахтенный с «Луизы» выбрал болтовню:

— Говорят, пару недель назад англичане пробрались сюда ночью и захватили два судна. Так тихо проделали это, что только утром обнаружили пропажу.

Я сперва подумал, что кто-то еще из наших наведывался сюда, а потом понял, что второе судно — это мой люггер. Французы думают, что и его захватили той ночью.

Из-за этих мыслей чуть не пропустил нужный момент. Я слышал голос, но не мог разглядеть вахтенного, хотя дистанция была от силы метров десять. Закончив речь, он закашлялся и сплюнул, наклонившись вперед, чтобы в воду, а не на палубу. В этот момент его голова и оказалась в лунном свете. Я отпустил тетиву, и она больно ударила мне по предплечью. Стрела попала в светлый овал головы, не разглядел, в какое именно место. Вахтенный, собравшийся закашлять снова, издал протяжный звук, что-то среднее между хрипением и стоном, после чего голова медленно спряталась за фальшборт. Скорее всего, он болел туберкулезом, так что будем считать, что отмучился.

— Подходим, — тихо произнес я на всякий случай на французском языке.

Несмотря на два мягких кранца, сплетенных из старых швартовов, лодка прижалась к борту двухмачтовика не бесшумно, правда, удар был тихий и глухой. Наверное, трюм битком набит. Вроде бы никого не разбудили. Две «кошки» зацепились за планширь, и два корсиканца с кошачьей сноровкой полезли наверх. Следом за ними отправились еще два. Я обучил всех четверых, как убивать спящих, но первый блин у них получился комом. Кто-то в носовой части судна успел заорать от боли. Я держался за «кошкин» трос с мусингами, не давая лодке отжаться от борта, и ждал, что будет дальше.

— Что случилось? — послышалось из темноты выше по течению.

— Выругайся на корсиканском, — прошептал я Пурфириу Лучани.

Корсиканец громко и очень витиевато высказался в адрес чьей-то матери — женщины далеко не безупречного поведения.

— Корсиканские придурки развлекаются, — произнес тот же голос выше по течению, наверное, отвечая на вопрос коллеги.

Я привязал трос к кольцу на форштевне лодки, чтобы держалась у борта, и поднялся по нему на двухмачтовик. Появилось у меня подозрение, что корсиканцы и дальше что-нибудь запорют. И не ошибся. Они уже нашли топор и собрались перерубить якорный канат. Пришлось им поработать ножами. Если и вспоминали мою мать, то про себя. Я отошел на корму, к штурвалу, чтобы не мешать им работать и материться.

Захватили мы бригантину, причем с мачтами-однодеревками, которые теперь редко встречаются. Всё труднее найти длинное, ровное и толстое дерево. Леса исчезают с катастрофической быстротой. Впрочем, их все еще много в сравнение с тем, что будет в двадцать первом веке. В капитанской каюте горел ночник — маленький масляный фонарь с низким и закопченным, стеклянным колпаком. Шкипер с перерезанным горлом лежал одетый в кровати. В тусклом освещении вытекшая кровь казалась черной на простыне, которая казалась белой. Под кроватью стоял сундук раза в два больше, чем принято иметь на английских военных кораблях нижним чинам вплоть до мичмана. Старший лейтенант «Бедфорда» заставил бы плотника переделать такой сундук на нормативный и щепки для камбузной печки. Сверху в сундуке лежал кожаный кошель с французскими и турецкими серебряными монетами, без малого на две сотни ливров. Это будет мой личный приз. Под кошелем были грузовые документы. Если перевести в тонны, бригантина везла сто пятьдесят пять тонн пшеницы из Александрии в Арль. Надо было пройти такое большое расстояние, проскочить много раз мимо английских военных кораблей, чтобы здесь, в нескольких часах от цели, влипнуть. Видимо, подошли сюда уже в темноте и побоялись и/или поленились подниматься выше. Обычно страх и лень спасают людей от многих необязательных приключений на пятую точку, но данный случай оказался исключением, подтверждающим правило.


26


В гавани Гибралтара кораблей не так много, как в прошлый раз, поэтому я поставил люггер «Делай дело» на якорь поближе к флагманскому кораблю и рядом с «Бедфордом», вернувшимся с Корсики. Потом на лодке перебрался на захваченную бригантину «Сюзон» и ошвартовал ее к правому борту своего корабля. Уверен, что за моими маневрами наблюдают со всех кораблей на рейде, в том числе и с «Бедфорда». Они наверняка догадались, что бригантина — это приз. Небось, подсчитывают, сколько она стоит, и завидуют тихо или не очень. На флагмане сразу подняли сигнал, чтобы я прибыл к адмиралу.

Я все еще в форме мичмана, но на «Британии» на этот раз правильно поняли слова матроса, выкрикнувшего название люггера под моим командованием, и приняли меня именно, как коммандера. На вахте у трапа был мичман Джеймс Фаирфакс.

— Ты вроде бы на другом корабле служишь, — удивился я, пытаясь вспомнить название его корабля.

— Служил. Его отправляют во флот Канала, поэтому обоих аттестованных мичманов перевели на «Британию», чтобы остались служить в Средиземноморском флоте, — рассказал он.

— Значит, ты сдал экзамен на лейтенанта? — спросил я.

— Да! — радостно подтвердил Джеймс Фаирфакс. — Пошел именно за тем смазливым мичманом. Как ты и говорил, Красавчик Харрис его завалил, а у меня не спросил вообще ничего. Газету читал.

— Ты уже получил назначение? — поинтересовался я.

— Нет еще. Все свободные места заняли те, у кого были протекции, — произнес он, глянул на меня и запнулся.

— Я свою протекцию в бою добыл, — поставил его в известность.

— Я не тебя имел в виду… — смущенно молвил аттестованный мичман, а потом добавил уже с нотками восторга: — Про тебя и так все тут говорят, а после захвата второго приза… Эта бригантина ведь приз?

— Само собой, — подтвердил я.

— Адмирал ждет, — напомнил, прервав наш разговор, вахтенный лейтенант.

Адмирал Уильям Хотэм ждал не столько меня, сколько обед. Стол уже был сервирован на семь персон. Если не считать лакеев и клерка, в каюте было, включая адмирала, шесть человек. Седьмой прибор предназначался мне.

Адмирал оборвал мой доклад на первом же слове, произнеся:

— Я видел приз. Какой груз?

— Пшеница из Египта, — ответил я, протягивая грузовые документы.

В связи с голодом во Франции, цена на пшеницу резко подскочила и у соседей, и наверняка английскую контрабандой возили революционерам. В гарнизоне Гибралтара до прихода нашего конвоя были проблемы с хлебом. Уверен, что привезенного конвоем не хватит до следующего, поэтому я ожидал, как минимум, проявления радости.

— Отдай клерку и садись за стол, — ни мало не заинтересовавшись, приказал адмирал, указав мне место в самом конце слева.

Сам он сел во главе стола и заправил за шиворот конец большой накрахмаленной салфетки. Я свою расстелил на коленях. Она была жесткая, похрустывала. Лакей сразу налил мне в бокал красного вина. Я потянулся было к бокалу, чтобы освежить пересохшее горло, но вовремя заметил, что адмирал еще не прикасался к своему и все остальные тоже. Выше меня сидели два флаг-капитана. Обычно на флагманский корабль назначают молодого капитана, чтобы выполнял за адмирала рутинную работу и перенимал опыт. К слишком опытным адмиралам назначают сразу двух молодых капитанов. Напротив меня занимал место корабельный хирург. У англичан есть пунктик — они постоянно находят у себя болезни, как студенты медицинского института. Все болезни лечат алкоголем, но перед этим обязательно, долго и нудно консультируются у врача. Видимо, хирург выслушивал адмирала, за что его подкармливали. Выше него сидел интендант Петер Деладжой, единственный в парике. Ближе всех к адмиралу расположился мой бывший капитан Дэвидж Гулд, одетый, как обычно, во все черное.

— Славная у нас растет смена, — выдал что-то типа тоста Уильям Хотэм, взяв свой бокал и сделав маленький глоток.

Губы его скривились, будто попробовал что-то удивительно гадкое, а потом расползлись в довольной улыбке.

Вино было французское, то есть кислое, но с приятным послевкусием. Первым блюдом была баранья нога с цветной капустой. Вторым — тушеный свиной окорок в бульоне со специями и булочками из пшеничной муки. Третьим — жареная индюшка с зеленым салатом. За ней последовали бараньи ребра, запеченные на гриле. На десерт подали творожный пудинг, свежую землянику со сливками, белым вином, розовой водой и сахаром. Во время еды говорили мало. Адмирал иногда задавал кому-нибудь вопрос и, получив короткий ответ, кивал и продолжал есть. Меня не беспокоил.

Когда обед закончился, лакеи мигом убрали посуду и скатерть. На столе появились чистые бокалы и по бутылке испанского хереса на каждого гостя. Наливали вино лакеи. Первый тост был за короля, второй — за захваченный мною приз, а дальше просто пили. Я старался не частить, потому что догадался, что нахожусь в компании стойких бойцов, закаленными ежедневными тренировками. Сидящие за столом разбились на пары и принялись болтать: адмирал со своим старым приятелем Гулдом, интендант с хирургом, флаг капитаны между собой, причем так оживленно, словно давно не виделись. Предоставленный самому себе, я настолько увлекся внутренним диалогом, что не услышал вопрос адмирала.

— Простите, сэр? — переспросил я.

— Тебе, наверно, скучно с нами, стариками, — сказал Уильям Хотэм.

— Нет, что вы, сэр! Для меня большая честь находится в обществе таких прославленных моряков! — лизнул я.

— Ох, уж эти молодые льстецы! — произнес адмирал, но при этом не смог скрыть удовольствия от услышанного. — Можешь вернуться на свой корабль, — разрешил он и спросил: — Что-нибудь на него надо?

— Пополнить личный состав, — сообщил я.

— Продиктуешь ему, — показал Уильям Хотэм на клерка и приказал тому: — Напиши приказ о назначении его коммандером тем числом, когда сдал экзамен на лейтенанта.

— Хорошо, сэр, — произнес клерк и жестом пригласил меня к столу у открытого иллюминатора подветренного борта.

Я напомнил клерку свое полное имя и название корабля, после чего перечислил, кого мне не хватает на люггере:

— Лейтенанта Джеймса Фаирфакса, который сейчас служит у вас аттестованным мичманом. Двух мичманов — Роберта Эшли с «Бедфорда» и второго не моложе восемнадцати лет. Тиммермана или опытного помощника тиммермана. Помощника хирурга. Пять морских пехотинцев, не самых тупых.

— Последний пункт сложно выполнить, — улыбнувшись, молвил клерк.

Я улыбнулся в ответ и сказал:

— Ладно, давайте, какие есть, но было бы неплохо, если бы ими командовал сержант Джон Бетсон, который сейчас служит капралом у меня.

— Это не сложно, — сделав пометки, сказал он.

Остановившись возле трапа, я поставил в известность аттестованного мичмана Джеймса Фаирфакса:

— Оказывается и у тебя есть протекция. Завтра станешь лейтенантом.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил он.

— Как мне не знать, кто будет служить под моим командованием?! — бросил я через плечо, спускаясь по трапу.

Пусть Джеймс привыкнет к счастью, а то еще сдуру не признает его, обидится и ляпнет что-нибудь непростительное. Как после такого командовать им?!


27


Интендант Петер Деладжой прибыл на приз рано утром. Он догадывался, что адмиралу не терпится узнать, сколько получит призовых, и старался угодить. В полдень флот отправлялся в поход, не дожидаясь прибытия пополнения из девяти кораблей под командованием контр-адмирала Манна, который запаздывал. По сведениям нашей разведки французский флот вышел седьмого июня в море в составе девятнадцати вымпелов, но с существенным некомплектом экипажей, потому что многие моряки сбежали во время беспорядков в Тулоне. Куда направился вражеский флот, никто не знал. Наши фрегаты еще вчера были посланы на поиски. Вместе с интендантом и двумя его постоянными молчаливыми помощниками, прибыли две бочки.

— В бочках соленые лимоны, — поставил меня в известность Петер Деладжой. — По приказу Адмиралтейства будете выдавливать из них сок и в обязательном порядке добавлять в грог членам экипажа, чтобы не болели цингой. За невыполнение этого приказа капитана ждет наказание.

— Будем добавлять, — не стал я спорить, хотя у нас была возможность покупать свежие фрукты, овощи и мясо.

Я грог не пью. У меня в каюте стоит бочонок красного вина с предыдущего приза. Матросы отлили мне литров двадцать из большой бочки, литров на тысячу, а заодно и сами нахлебались от души. Поскольку никто не возмутился по поводу недостачи вина, с последнего приза мы выгребли всё, что можно без ущерба для его мореходности, и несколько мешков пшеницы, которую в ближайшие дни отвезем на ветряную мельницу, а муку будем использовать для выпечки хлеба, булочек, пудингов.

Осмотр интендант провел быстро. Стоимость груза пшеницы он заранее определил по документам, а бригантины — на глаз.

— Пшеницу заберет казна, а бригантину выставим на торги, — сообщил Петер Деладжой. — Общая сумма будет не меньше четырех тысяч двухсот фунтов стерлингов. Я сегодня же сообщу об этом твоему агенту. Сколько тебе причитается долей? Две восьмых?

— Три, — ответил я. — Получу еще и за офицеров, потому что их нет.

— Адмирал получит пятьсот двадцать пять фунтов, а ты — тысячу пятьсот семьдесят, — подсчитал он в уме быстрее меня.

Я так привык, что считаю намного быстрее всех, что неприятно удивился. Видимо, в следующей эпохе я уже не буду выглядеть умником.

— Очень приличные деньги для молодого лейтенанта, — сделал вывод интендант.

Кто-то бы стал спорить, а я разве буду?! Теперь чувствовал себя большим и сильным. Если вдруг не понравится в Королевском флоте, пошлю всех в Роттердам через Копенгаген и уйду на вольные хлеба.

— У моей жены по вечерам собирается местное светское общество. Много молодежи. Жена моложе меня на шестнадцать лет, — сказал он хвастливо. — Музицируют, поют, общаются. Ей будет приятно увидеть тебя среди гостей, потому что о тебе сейчас говорит весь Гибралтар.

Свершилось — я стал звездой Гибралтара! Интересно, сколько дней (или часов?) продержусь на вершине?!

— Буду рад посетить ее салон, — галантно ответил я.

Все равно по вечерам делать нечего, а люггер простоит здесь еще несколько дней, пока не закончатся все процедуры с призом. Приобщусь к местному светскому обществу, пока приглашают.

До одиннадцати на «Делай дело» прибыли лейтенант Джеймс Фаирфакс, мичмана Роберт Эшли с «Бедфорда» и Хьюго Этоу с линейного корабля третьего ранга «Агамемнон», помощники тиммермана и хирурга и пять морских пехотинцев. Теперь под моим командованием находилось тринадцать корсиканцев, два копта и итальянец, которых уравновешивали пятнадцать морских пехотинцев и их сержант, приказ о повышении в звании которого привез вновь испеченный лейтенант. Не то, чтобы я не доверял корсиканцам, но бережёного бог бережет. Лейтенант, два мичмана и шесть унтер-офицеров составляли третью группу, которая будет доставать первые две.

Кстати, «Агамемноном» командовал некий Горацио Нельсон, пока еще один из многих английских капитанов. Как утверждают злые языки, чин лейтенанта он получил, только благодаря дяде, капитану Сакклингу, который к тому времени стал контролером флота. Нельсона уже ранили в правый глаз во время захвата Корсики, но, по утверждению Хьюго Этоу, капитан черную повязку не носит. Глаз остался цел, только стал видеть хуже. Вот так украли у меня еще один миф. Теперь думаю, к чему он прикладывал подзорную трубу, чтобы не увидеть сигнал своего командира прекратить бой? Согласно мифу — к правому глазу, закрытому черной повязкой.

Мичман Хьюго Этоу был доволен переводом на «Делай дело». Он сразу спросил, на сколько человек будет делиться одна восьмая унтер-офицеров? Узнав, что всего на девять, присвистнул от радости. Джеймс Фаирфакс был с одной стороны счастлив, что наконец-то стал лейтенантом, а с другой надеялся получить должность на линейном корабле или фрегате. Чем выше ранг корабля, тем выше оклад. Я сейчас получаю примерно столько, сколько первый лейтенант на корабле шестого ранга, или второй лейтенант на корабле пятого ранга, или третий лейтенант на корабле четвертого и так далее. Мичман Роберт Эшли был жутко недоволен. Мало того, что его оклад сократился до двух фунтов стерлингов, так еще служить придется на каком-то люггере, без возможности поучаствовать в настоящем морском сражении.

— Ты же всего с месяц назад хотел получить много призовых, купить свой корабль и отправиться открывать неизведанные земли, — напомнил я его мечту.

— Да, хотел… — промямлил Роберт Эшли. — А будет много призовых?

— Как получится, — ответил я, чтобы не сглазить.

После чего оставил корабль на лейтенанта Джеймса Фаирфакса и отправился на берег к портному. Перед последним походом я заказал себе новый кафтан или, как мне удобнее называть, китель. Вчера был на последней примерке, сегодня к обеду обещали закончить. Портным был испанский сефард, выдававший себя за католика.

— Не проще ли притворяться протестантом? — подколол я. — Все равно ведь приходится ходить на воскресную проповедь к протестантам.

— В этом мире все так нестабильно: сегодня здесь протестанты, завтра — католики, — ответил портной, сильно картавя от испуга. — Протестанты за смену веры не убьют, а испанские католики могут.

Китель сидел на мне, как влитой. У меня никогда не было пристрастия к военной форме, даже очень наоборот, но дамы утверждали, что она мне идет. Глядя в зеркало, кривоватое в нижней половине, искренне верил женщинам, которые тоже искривляют и тоже не везде. Особенно мне нравился эполет, которые ввели в этом году. Он был шит золотыми нитками и имел две продольные более темные полосы, как на погонах старших офицеров в российском флоте. Коммандеру полагалось носить один на левом плече. Полный капитан, как называют сейчас командира корабля, имеющего любой ранг, первые три года в своем звании надо было носить один эполет на правом плече, а потом — два.

— Вы выглядите в нем отважным капитаном! — лизнул меня портной.

Он даже не подозревал, насколько прав. За что получил на шиллинг больше.


28


Интендант Петер Деладжой с женой Дороти жил в двухэтажном доме в испанском стиле — с патио. Это внутренний дворик, обычно с фонтаном. В Гибралтаре с пресной водой проблемы, поэтому я не видел здесь ни одного фонтана. Зато в каждом дворе была подземная емкость для сбора дождевой воды. С черепичных крыш вода стекала по желобам и трубам в выходящие из-под земли горловины, прикрытые деревянными решетками. На окнах деревянные жалюзи, которые мало спасали от жары и еще меньше от комаров. Гостиная была всего метров шест на пять. В ней стояли две софы, пять кресел и четыре стула в углу для желающих музицировать. Стены оббиты ярким индийским ситцем, из-за которого в комнате казалось еще жарче. Я даже пожалел, что напялил новый мундир. Временами мне все-таки двадцать лет.

Салоны заводят женщины, которым не хватает мужского внимания. Именно внимания, а не секса. Во втором случае заводят любовников. Миссис Дороти Деладжой было немного за двадцать. Брюнетка с голубыми глазами. На этом достоинства и заканчивались. Она из категории тех женщин, которых осчастливленные ими мужчины называют симпатичными, а все остальные — «так себе». Как и положено брюнетке, она, напялив розовое платье, по очереди подходила к двум девицам-блондинкам, которым этот цвет противопоказан, подолгу разговаривала с ними, чтобы мужчины разглядели, на кого в этом помещении надо обращать внимание. Впрочем, старания ее были напрасны, потому что в Гибралтаре слишком много офицеров и слишком мало особ женского пола, особенно девиц. Вот и сегодня на трех дам, включая хозяйку, приходилось шесть офицеров. Представляю, что здесь творилось, когда стоял весь флот. Мельтешил по гостиной и мистер Деладжой, но его никто, включая жену, в расчет не принимал. На слуг и то обращали больше внимания. В обязанности гостей входило, во-первых, восхищаться хозяйкой, во-вторых, восхищаться хозяйкой, и только в третьих, вести разговоры на всякие нудные темы, задаваемые миссис Деладжой. Большей часть тем была сама хозяйка, и немного говорили об успехах доблестной британской армии, которая, за редким исключением, проигрывала на материке одно сражение за другим, и военном флоте, выглядевшего немного лучше за счет мятежей и дезертирства на французском.

Поняв это, я заскучал и, чтобы убить время до того момента, когда можно будет уйти по-английски, полностью переключился на пожирание всяких сладостей, которые в невероятном разнообразии и количестве предлагали в этом доме, запивая их тем самым красным вином, которое захватил вместе с предыдущим призом и которое было куплено на нужды английского флота. Все-таки я часть Королевского флота, поэтому восстанавливал справедливость.

Видимо, хозяйке показалось, что уделяю ей мало внимания, или испугалась, что нанесу семейному бюджету непоправимый ущерб, поэтому потребовала:

— Мистер Хоуп, расскажите нам, как вы захватили приз.

Чтобы меня больше не приглашали сюда, я рассказал с физиологическими подробностями, как мои корсиканцы перерезали глотки спящим мирным французским матросам с торгового судна, которые не причинили ни нам, ни Англии никакого вреда и у которых наверняка остались семьи, маленькие дети, обреченные отныне на нищету. Зато мы — я, мой экипаж, адмирал и королевство Британия — стали немного богаче. Судя по наступившей паузе, это было именно то, что мечтали услышать присутствующие.

— Эту войну начали французы, — нарушил затянувшуюся тишину один из офицеров, артиллерийский лейтенант.

— Я тоже подумал, что развязали ее эти матросы или, что скорее, их дети, — согласился с ним.

— Если вам так жалко французских детей, почему участвуете в этой войне? — задала резонный вопрос миссис Деладжой.

— А где еще можно так быстро и легко разбогатеть?! — ответил я вопросом.

— А вы — циник, мистер Хоуп! — произнесла миссис Дороти Деладжой таким тоном, будто наконец-то нашла того, кого искала всю жизнь.

— Это не единственное моё достоинство, — сообщил я.

После чего меня усадили на софу рядом с хозяйкой и начали ковыряться во мне, отыскивая скрытые достоинства. Прочие гости, предоставленные сами себе, принялись проводить время более интересно. Пятеро жеребцов забили копытами возле двух кобылиц с таким усердием, что с мраморного пола разлеталась крошка.

Те, кто утверждают, что женщины любят ушами, плохо знают женщин и оскорбляют уши. С помощью ушей женщину находят жертву, а любят мужчин совершенно другим местом. Если научены любить. Мой богатый жизненный опыт подсказывал, что Дороти Деладжой женщиной сделали, но любить до сих пор не научили. И она поняла, что я понял и что смогу ситуацию изменить кардинально, причем выводы сделала, получая информацию отнюдь не с помощью ушей.

— Мистер Деладжой уходит на службу рано утром, не так ли? — тихо произнес я.

— Да, к семи и приходит в час на обед, — сказала она так же тихо, отчего щечки стали такими же розовыми, как платье.

— Я зайду завтра в девять, заберу ноты, которые забуду взять сегодня, — поставил я в известность.

Миссис Деладжой ничего не сказала, но сжала костяной китайский веер с такой силой, что я подумал, что сейчас сломает. Нет, распахнула его и начала опахивать покрасневшее лицо.

— У нас порой бывает жарко, — как и положено англичанке в незнакомой или непонятной ситуации, заговорила она о погоде.

— Счастливые жару не замечают, — выдал я самодельный афоризм.

После чего, чтобы не сболтнуть лишнего и не изменить мнение о себе, убыл на свой люггер. На набережной меня поджидала лодка, три матроса-корсиканца с которой уже успели выпить вина в таверне и прогуляться в кусты с проститутками. Обслуживали их в долг, поскольку весь Гибралтар знал, что каждый матрос с «Делай дело» получит премиальными за приз не меньше двадцати фунтов стерлингов, но формальности еще не закончены и агент авансы не дает.


29


Кровать у четы Деладжой широкая, без балдахина и с белым шелковым бельем. Пробившись сквозь темно-красные шторы, солнечный свет придает белью розоватый оттенок, так любимый Дороти. Подкрасил и ее белую левую грудь, немного великоватую, а набрякший сосок сделал темно-розовым. На правой лежит моя рука, загоревшая, кажущаяся еще темнее на розовато-белом. Я пальцами нежно сдавливаю твердый сосок и как бы сдаиваю его, отчего по телу Дороти пробегает судорога блаженства.

— Ты слишком опытен для своих лет, — говорит она, положив руку на мою, но так, чтобы не мешать мне делать ей приятно.

— На Ямайке взрослеют быстро, — произношу я, — особенно если по соседству живет вдова-француженка.

Француженки и в двадцать первом веке всё ещё будут идеальным оправданием любых сексуальных достижений и художеств.

— Сколько ей было лет? — спрашивает Дороти Деладжой.

— Не помню, — отвечаю я. — Со мной женщины всегда становятся моложе меня.

— Не представляю, как я теперь буду жить с ним, — не называя мужа по имени, делится она.

Не потому, что ждет, что я предложу что-нибудь безумное. Ей это предложение так же ни к чему, как и мне. Менять богатого интенданта на коммандера с непонятными перспективами в ее планы не входит. Дороти надо обменяться переполнившими ее эмоциями, обсуждая эту острую тему. Больше ведь примерной жене не с кем будет поговорить об этом.

— Как и раньше, — подсказываю я, — только будешь думать, что со мной.

— Вдруг не получится?! — сомневается она.

— А чем ты хуже других женщин?! — говорю я.

— Иногда мне хочется убить тебя за твой цинизм! — восклицает она с нотками восхищения.

— В какой позе? — интересуюсь я, хотя освоили мы пока одну, классическую.

— В любой! — отвечает Дороти и лезет целоваться.

Мы развлекались до полудня. С голодухи я был любвеобилен. Дороти первой встала с кровати. Напялив рубаху из тонкого белого полотна, подошла к окну, будто хотела посмотреть, не видно ли бредущего домой мужа? Рассеянный, солнечный свет просвечивал через тонкую материю, словно бы вырезая из нее темный силуэт женского тела. Распущенные, длинные, черные волосы ниспадали до низа лопаток. Еще ниже рубашка застряла между ягодицами. Зрелище было офигенно эротичным. Дороти почувствовала мои эмоции и замерла, купаясь в них.

Когда я успокоился, спросила, не оборачиваясь:

— Пообедаешь с нами?

— Тебе будет трудно с нами обоими, — сказал я. — Это как раздеться сразу перед двумя мужчинами.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовалась она.

— Догадываюсь, — ответил я.

Она резко повернулась и внимательно посмотрела в мои глаза.

— Мне кажется, что ты старше меня. Намного. На целую жизнь, — сделал вывод Дороти.

Ошибаешься, на несколько целых жизней, но знать тебе об этом ни к чему.

— После пожара мне кажется, что живу вторую жизнь, — признаюсь я.

Дороти провожает меня до двери. Слуг будто бы не замечает. Это испанские крестьяне из близлежащих деревень. Работать слугами у англичан для них — за счастье: и легче, чем в поле, и получают больше. Поэтому они — мебель, которая ходит и не говорит лишнее. За длинный язык вылетят сразу, а потом уже никуда не устроятся. Беду в дом никто впускать не захочет. Так что мистер Деладжой узнает об измене жены последним. Если захочет узнать. Что-то мне подсказывает, что он постарается как можно дольше оставаться неосведомленным.

Я целую Дороти на прощание, и она еще какое-то время держит меня за рукав, не отпускает.

— Завтра в девять, — обещаю я.

— Завтра, — повторяет она и разжимает пальцы.

Я спускаюсь к набережной. Навстречу мне идут чиновники и прочий рабочий люд. Они спешат на обед, после которого будет сиеста до четырех часов. Вернувшись на рабочие места к пяти часам, чиновники вспомнят об английской традиции и попьют чая. В восемь рабочий день закончится.

Возле сигнальной мачты стоит на часах морской пехотинец, а рядом под деревянным грибком и возле ящика с флагами сидят капрал и еще один пехотинец, играют в шашки. Заметив меня, капрал встает.

— Вызвать вашу шлюпку, сэр? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я.

Капрал отбирает сигнальные флаги, отдает их пехотинцу, который направляется к мачте.

— Сыграем? — предлагаю я капралу, показав на шашки.

— Как прикажите, сэр! — бодро отвечает он.

Мы заканчивали третью партию, когда подошла «четверка» с люггера. Последнюю партию выиграл я. Подозреваю, что мне сдали ее в утешение.

— Давно на этой базе служишь? — спросил я капрала.

— Четырнадцатый год, — ответил он.

За такой срок трудно было не научиться играть в шашки.

На «Делай дело» собирают разборные столы, готовясь к обеду. Для офицеров ставят небольшой квадратный на шканцах под навесом из брезента, растянутого между бизань-мачтой и четырьмя шестами. Места на люггере мало, поэтому ем вместе с лейтенантом и двумя мичманами. Джеймс Фаирфакс сидит справа от меня, Хьюго Этоу — слева, а Роберт Эшли — напротив. За улучшенное питание почти не доплачиваем, потому что выгребли с призового судна все припасы. Унтер-офицеры едят за прямоугольным столом, собранным на главной палубе между шканцами и грот-мачтой. На одном конце сидит боцман Джек Тиллард, на другом — сержант Джон Бетсон, а остальные по бокам. Морские пехотинцы расположились между грот-мачтой и фок-мачтой. Матросы-корсиканцы — на баке. Унтер-офицеры и пехотинцы пьют на обед грог с лимонным соком, а матросы — вино, купленное в долг. Свой грог матросы отдают пехотинцам в обмен на что-то. На что именно — не говорят, впрочем, я и не допытывался. Командиру иногда лучше не всё знать.

На баке самое веселее застолье, несмотря на то, что несколько часов учились стрелять из пушек и владеть огнестрельным и холодным оружием. Батареей левого борта командовал мичман Этоу, правого — мичман Эшли. То, что в каждой батарее всего по два трехфунтовых фальконета, с каждым из которых управляются два человека, ничего не меняло. Занятия проводились так же усердно, как на линейном корабле. Корсиканцы пока не ропщут. В сравнение с работой на поле с утра и до вечера, служба на корабле кажется им раем. Тем более, что платят за эту службу сумасшедшие по их меркам деньги. На Корсике они зарабатывали пару шиллингов в месяц.

Слуга Саид приносит с камбуза кастрюлю с капотаной, раскладывает ее по блюдам, начав с меня. Мои сотрапезники, не привыкшие к изысканной пище, уплетают диковинное блюдо за обе щеки.

— Что за стрельба была? — ни к кому не обращаясь, спрашиваю я.

Лейтенант Джеймс Фаирфакс отвечает не сразу. Он еще не привык к роли первого лейтенанта.

— Салютовала эскадра контр-адмирала Манна из девяти линейных кораблей. Высадили пассажиров, выгрузили почту и сразу пошли дальше, к Минорке, на рандеву с нашим флотом, — докладывает лейтенант.

Ему не терпится спросить, когда и куда пойдем мы, но субординация не позволяет, а я не говорю. Вчера утром намечал выход на завтрашний день, но сегодня утром планы резко поменялись.


30


Свежий западный ветер гонит люггер «Делай дело» курсом норд-ост к французскому берегу восточнее Марселя. Собираюсь там подождать какое-нибудь купеческое судно, которое рискнет по-быстрому, пользуясь попутным ветром, перебежать из Марселя в Тулон. Корабль идет резво, узлов одиннадцать. Еще полчаса — и мы окажемся возле берега, который уже хорошо виден.

Ко мне подходит Пурфириу Лучани и спрашивает на итальянском языке, вставив единственное английское слово, которое заучили все корсиканцы:

— Разрешите обратиться, сэр?

— Говори, — разрешаю я.

— Там, на берегу, ближе к Тулону, — показывает он правее нашего курса, — есть богатая сеньория. Паскаль служил на ней больше года. Говорит, можно набрать много ценных вещей, еды и вина.

Я не знаю, можно ли английским морякам грабить мирных жителей, но ведь, если сами не проболтаемся, никто не узнает, что нападали подданные короля Георга. Банда корсиканцев, пользуясь военным бардаком во Франции, ограбила сеньорию. У корсиканцев и так репутация не ахти, и еще одно ограбление хуже ее не сделает.

— Она далеко от берега? — спросил я.

— Паскаль говорит, что за час дойдем, — ответил Пурфириу Лучани.

— А найдете ночью? — задаю я более сложный вопрос.

— Паскаль говорит, что найдем, — дает матрос простой ответ.

— Скажи Паскаля, если не найдет, будет выпорот, — предупреждаю я.

— Мы его сами выпорем, — предлагает корсиканец.

Ночью мы ложимся в дрейф, и все тринадцать корсиканцев уплывают на рабочем десятивесельном катере, который я пробил в Гибралтаре для своего люггера.

— Как подадут сигнал, разбудишь меня, — предупреждаю я лейтенанта Джеймса Фаирфакса.

— А если не подадут? — спрашивает он.

Там понимаю, он хотел сказать, что могут не вернуться вообще. Дезертирство — любимое занятие у английских матросов.

— Ты плохо знаешь корсиканцев. За двадцатью фунтами стерлингов недополученных призовых они вернутся в ад, — сказал я и пошел на шканцы, где под навесом мне постелили на палубе.

Спать в каюте из-за жары невозможно. Я разрешил всем спать на палубах. Места для ночлега находятся там, где обедаем, только я сплю на правом борту шканцев, а лейтенант и мичмана — на левом. Субординация, однако.

Разбудили меня через четыре с половиной часа.

— Корсиканцы сигналят, — доложил лейтенант Джемс Фаирфакс. — Приготовить пехотинцев к бою?

— Боя не будет, — уверенно произнес я.

Корсиканцам потребовалось пять ходок, чтобы переправить на корабль награбленное. Оказывается, они привезли на двух арбах, запряженных волами, бочки с вином, копченые окорока, круги сыра, мешки с сахаром и крупами, корзины с фруктами и овощами, живых кур, уток и гусей. Последней ходкой катера доставили на люггер пять баранов и сено для них. Большее количество парнокопытных превратило бы корабль в кошару, расположенную на территории продовольственного склада, поэтому я приказал отпустить остальных баранов и отогнать подальше от берега арбы.

— Поднимаем паруса и ложимся на курс ост, — приказал я, когда подняли катер на борт и установили на ростры.

На таком курсе мы при слабом бризе успеем до рассвета уйти отсюда миль на десять-двенадцать. Не обязательно, чтобы местные жители увидели люггер и связали его с нападением корсиканцев. Уже появились некие правила ведения войны. Эти попытки управления хаосом меня забавляют.

Я разрешил лейтенанту и мичманам отдыхать, сам принял управление люггером. Ночь была теплая, наполненная терпким запахом лета. Бриз дул слабо, но ровно, паруса почти не лопотали, будто разучились говорить.

Ко мне подошел Пурфириу Лучани, незаметно протянул кожаный мешочек и тихо сказал на итальяно-английском:

— Ваша доля, сэр.

Мешочек был тяжеловат.

— Я же говорил, не брать всякое барахло, — шепотом упрекнул я, имея в виду узлы со шмотками, которые корсиканцы, пряча от меня, доставили на корабль.

— Было темно, за всеми не уследишь, — начал юлить корсиканец.

Подозреваю, что решили таким образом погасить долги в Гибралтаре.

— По приходу сразу же продайте их какому-нибудь испанцу, который будет держать язык за зубами, — потребовал я. — И больше чтобы такого не было, иначе окажетесь на виселице раньше времени.

— Хорошо, сэр, — пообещал Пурфириу Лучани. — У нас есть в порту знакомый торговец-корсиканец, который не проболтается.

Корсиканцы теперь есть в каждом порту. Не сидится им на любимом острове. Один по имени Наполеон даже стал генералом во французской армии. Через семнадцать лет ему выпадет честь отвести оборзевших западноевропейцев на заклание в Россию. Так отомстить французам за захват Корсики больше не удастся ни одному его земляку.


31


Я не собирался близко подходить к Тулону. У люггера, конечно, скорость выше, чем у боевых кораблей, удерем, скорее всего, но и вариант подляны со стороны ветра или моря тоже надо учитывать. Начало светать. Я хотел пройти еще несколько миль вперед, а потом пойти галсами в обратную сторону. На каменную башню на голом мысу не обращал внимания, пока на ней не появился сигнальный флаг. На имевшихся у меня картах она не была обозначена. Тут только я заметил, что немного ниже башни находится позиция артиллерийской батареи из шести двенадцатифунтовых пушек. Французы так старательно зарылись в землю и слились с ней, что жерла пушек видны были только при внимательном рассмотрении. Я приказал поднять французский флаг и два сигнальных, которые были паролем. Уверенности, что пароль не изменили, у меня не было. Потянулись тягучие минуты ожидания. Я переводил подзорную трубу с башни на пушки и обратно, стараясь разглядеть, нет ли там предбоевой суеты. Пока что на батарее было спокойно. Но теперь уже нельзя было повернуть в обратную сторону. Этот маневр породил бы у французов вопросы и подозрения.

В итоге мы оказались возле Тулона — главной военно-морской базы французов. Я бывал в Тулоне разок в двадцать первом веке. Своей очень удобной и «разлапистой» бухтой, рядами военных кораблей, стоявших кормой к молу, порт напомнил мне Севастополь. Пришли мы вечером. Поскольку утром начнется рабочая суета, встречи с агентами и разными чиновниками, я решил прогуляться по городу вечером. Стояли мы неподалеку от старой части города. На его широких улицах с массивными домами времен колониальных империй, у меня появилось впечатление, что нахожусь в одной из французских колоний в Центральной Америке. Впечатление усугубляли группы негров и арабов на улицах и почти полное отсутствие коренных французов. Пришлые, не прячась, шмалили траву. Сизый дым с сытным сладковатым ароматом прямо таки тек между величественными домами, пока еще ухоженными. Если в окнах этих домов выбить стекла, а стены ободрать и разрисовать пощедрее граффити, то можно было бы назвать картину «Светлое будущее Европы». Я остановился на перекрестке, решая, стоит ли продолжать поиск приключений на свою задницу? Ко мне сразу подошел чумазый лет двадцати и начал что-то втирать на поганом французском языке. Я сперва подумал, что просит в мягкой или не очень форме помочь деньгами бедному тунеядцу. Нет, требовал убраться с его территории. Наверное, именно здесь, на тротуаре у шикарного дома, он живет и ночует. К нам подошел второй, помоложе, видимо, квартирант первого. Я сказал им на предельно русском языке, куда они должны отправиться сейчас же и как можно быстрее. Не поверите, но в двадцать первом веке во многих местах мира, куда часто ступала нога русского человека, при звуке русской речи местная шпана сразу вспоминает, что у нее есть дела поважнее, чем компостировать тебе мозги. Что произошло и на этот раз. Правда, у меня пропало желание продолжать путешествие, вернулся на судно.

Вторую попытку сделал через день утром, решив прикупить свежих фруктов. Сразу возникло впечатление, что попал в другой город. Те же улицы были заполнены европейцами. На террасах не слишком красивые, но очень женственные дамы пили кофе. В скверах бегала ребятня. Негры и арабы казались исключениями из правила. Скорее всего, они и были выродками для своих, потому что работали. В одном месте наткнулся на нос деревянного парусника высотой до третьего этажа, который был приделан к торцу многоэтажного дома. Не подделка. Кто-то действительно отпилил носовую часть у парусника и выставил ее на обозрение. Нептун — носовая фигура — смотрел незрячими глазами куда-то вдаль, видимо, в славное прошлое корабля. Из открытых портов торчали стволы пушек, покрытые наростами ржавчины. Позже я побывал в музее Военно-морского флота и посмотрел другие части корабля и еще много чего интересного. А пока я нашел улицу, превращенную до полудня в рынок. Там продавали в основном продукцию местных фермеров. Цены были божеские, не в пример тем, что дальше на восток, на Лазурном берегу. В очередной раз оказался жертвой французского обаяния, купив больше, чем хотел. После чего выпил бокал вина на террасе, полюбовавшись проходившими мимо девушками, у которых походка была такая, словно боятся, что выпрыгнет вибратор, и отправился на судно.

В конце восемнадцатого века заходить в Тулон у меня не было желания, а развернуться не было возможности. В итоге, взяв рифы на парусах, мы медленно приближались к входу в бухту. Немного не доходя до нее, когда люггер будет не виден с башни, я собирался повернуть на юг и со всей возможной скоростью смотаться отсюда. План мой изменился, когда увидел, что из бухты выходят линейные корабли. Они шли не по мою душу, а поворачивали на восток. Всего во эскадре было девятнадцать боевых кораблей. Вслед за ними вышли купеческие суда, с полсотни, и тоже направились на восток. Боевые корабли подождали их и пошли мористее, прикрывая от возможного нападения противника. Купеческие суда сильно растянулись. Если передовые обгоняли охрану, то замыкающие отставали. Тут мне и пришла в голову мысль присоединиться к конвою. Пусть думают, что люггер — один из неорганизованных «купцов», который решил воспользоваться моментом. Тем более, что на нас никто не обратил внимание. Мы были слишком малы, чтобы представлять угрозу такому мощному флоту, и вряд ли нормальный англичанин стал бы так рисковать. Но я — русский, а что англичанину норма, то русскому разбег. Только приказал своим подчиненным находиться на палубе по очереди, не более трети экипажа, и не в форме. Между нами и замыкающим судном было миль пять. Мы шли быстрее, и я приказал взять рифы на парусах так, чтобы мы догнали его только к вечеру.

На обед зарезали барана. Кок отобрал офицерам лучшие куски, унтер-офицерам — второй сорт, а остальное пошло рядовым. Даже третьесортная баранина намного лучше первосортной солонины. Тем более, если к ней подают хорошее вино. Корсиканцы привезли три бочки белого. Оно лучше утоляет жажду, чем красное, поэтому пользуется большим спросом в Провансе.

Догнали мы караван часам к восьми вечера на траверзе Поркероля — самого большого из четырех Гиерских островов. Замыкали строй два трехмачтовых судна длиной метров тридцать, которые из-за седловатых палуб и выступающих за ахтерштевень корм я бы назвал шебеками, а из-за парусов-триселей — шхунами. Каких только гибридов сейчас не встретишь! У меня иногда появляется подозрение, что эра парусников закончится именно потому, что надоест придумывать названия для новых типов судов. Шебеки — быстроходные суда даже с парусами шхун, но эти шли медленно, потому что загрузили их по самое не балуй. Летом Средиземное море редко штормит, переход, наверное, короткий, до Генуи, откуда наши союзники австрийцы вытесняли французов, поэтому судовладелец решил заработать побольше. Мы обогнали одну и поравнялись со второй, следуя на треть кабельтова ближе к берегу. Пушки у них были только на корме, по одному двухфунтовому фальконету. Довольно редкий сейчас калибр. Обычно такие ставят на носу баркаса при высадке десанта на берег или абордажной атаке. Наверное, использую только для салюта. Экипажи на обоих трехмачтовиках состояли из восьми человек. У нас на палубах разгуливали только корсиканцы, и на шканцах стоял я. Вдруг шкипер псевдошебеки захочет пообщаться с коллегой?! Ни лейтенант, ни мичмана не умели говорить ни на французском, ни на итальянском. Англичане для того и захватят большую часть мира, чтобы не учить иностранные языки. Кстати, англичане, как и французы, дадут фору русским по лингвистическому кретинизму.

Солнце спряталось за горизонт, и я скомандовал матросам:

— Готовьте катер.

Корсиканцы с помощью грузовой стрелы сняли его с ростр и опустили на воду у левого борта, чтобы не виден был с судов, замыкающих караван.

— Начинаем погрузку, а остальным приготовиться, — отдаю я второй приказ.

Семь морских пехотинцев без красных кителей, только в рубахах, вооруженные мушкетами и палашами, как можно незаметнее перебираются в катер, который следует на буксире лагом к левому борту. Вслед за ними в катер спускаются семь вооруженных матросов и мичман Хьюго Этоу. Последний переполнен осознанием важности поставленной перед ним задачи. Впервые в жизни ему придется участвовать в абордаже и сразу в роли командира партии.

Тем временем люггер начинает менять курс вправо, поджимаясь к передней псевдошебеке. К началу навигационных сумерек расстояние между судами сокрашается метров до двадцати.

— Эй, смори, куда плывешь! — кричит мне на французском языке шкипер.

— Отпускай катер, — тихо приказываю я боцману, а шкиперу кричу на итальянском языке: — Что ты говоришь?

— Бери левее, иначе столкнемся! — требует он на ломаном итальянском и замечает, что из-за нашей кормы появился катер и начал поворачивать в сторону второй псевдошебеки.

— Полборта право! — командую я рулевому, а матросу, который держит фал с флагом: — Поднять «Юнион Джек»!

На грот-мачту взлетает и разворачивается на ветру британский флаг, а люггер начинает быстрее поворачивать вправо. Вскоре мы наваливаемся на шебеку. Матросы «кошкой» и двумя баграми цепляются за фальшборт вражеского судна, не дают отойти от нашего, а морские пехотинцы под командованием мичмана Эшли и сержанта Бетсона быстро перепрыгивают на него. Шкипер наконец-то понимает, что попал.

Наверное, в его голове сейчас роятся отчаянные мысли, поэтому, направив на шкипера пистолет, предупреждаю:

— Не дури! Поднимешь шум, убью!

Он кивает и зачем-то садится в низкое кресло, поставленное на корме за бизань-мачтой.

Без шума захватили и второй приз. У экипажа было время стрельнуть из мушкета или пистолета, привлечь внимание боевых кораблей, но никто не решился сделать это. До ближайшего фрегата не меньше мили. Пока он развернется и дойдет до нас, даже если мы будет тупо стоять на месте, будет уже темно.

— Опускай флаг, — приказываю я матросу, хотя вряд ли кто-нибудь рассмотрит, что за тряпка болтается на топе нашей грот-мачты.

Шкиперы и боцманы призов оказываются на люггере. Вместо них остаются по мичману, два рулевых и два морских пехотинца. Они будут командовать французскими матросами на псевдошебеках. В наступившей темноте все три корабля ложатся на курс зюйд-зюйд-вест и, подгоняемые попутным ночным бризом, отрываются от конвоя. Вроде бы, никто не заметил наш маневр. Идет строем пеленг правого борта. На правом борту люггера и ближнего к нему приза стоят фонари, которые не видны тем, кто слева, нашим врагам. Расстояние между судами небольшое, можно отдать команду голосом. Подбираем опытным путем скорость так, чтобы никто не отставал. На всякий случай у мичманов есть карты с детально проработанными маршрутами до Гибралтара.


32


Утром задул юго-восточный ветер, и я повел свою маленькую эскадру на юго-запад. В одиннадцать часов заметили по курсу паруса. Это был фрегат. С такого ракурса невозможно было определить, английский или французский, посланный за нами в погоню и ночью обогнавший, Я посигналил на псевдошебеки, чтобы призовые партии были готовы быстро вернуться на люггер. Если фрегат вражеский, будем удирать против ветра. Так остро к ветру, как мы, он идти не сможет.

— Это «Негр», тридцатишестипушечный, носовая фигура черная, — первым опознал лейтенант Джеймс Фаирфакс, которому я разрешил попялиться в подзорную трубу.

Мы обменялись сигналами, после чего с фрегата на люггер прибыл на катере мичман, чтобы убедиться, что мы — свои. После этого он передал мне координаты места возле Минорки, где сейчас находился Средиземноморский флот, а я им — сведения о французском конвое. После чего фрегат заспешил на запад, надеясь, наверное, отщипнуть что-нибудь от конвоя, а мы пошли прежним курсом.

Встретились с флотом перед самым заходом солнца. Взяв судовые и грузовые документы призов, я отправился на «Британию». Подниматься на нее пришлось по штормтрапу. Вблизи корабельный борт кажется неухоженным, ободранным и сильно воняет дегтем.

Адмирал, сидя в кресле, курил кальян. Мне показалось, что в курительную смесь подмешали марихуану, но по лицу Уильяма Хотэма не заметно было. Может быть, только начал, еще не вставило. Жестом он показал, чтобы я садился на мягкую табуретку, стоявшую напротив кресла. Между нами был кальян из начищенной бронзы, в котором булькала вода.

— Рассказывай, где захватил призы, — выпустив клубы ароматного дыма, приказал адмирал.

Я подробно изложил ход событий.

— Значит, французы пошли на восток? — то ли спросил, то ли предположил он.

— Думаю, что в Геную, — сказал я. — Повезли туда снабжение. Мои призы нагружены ядрами, картечью и порохом в бочках.

— А потом пойдут назад, — предположил, затянулся, издавая сипящие звуки, выпустил дым медленно и спросил: — Порох французский?

Англичане так и не научились делать порох лучше французов, хотя к ним перебрались с началом революции многие мастера.

— Судя по пометкам на бочках, французский, — подтвердил я.

— Мы заберем порох и часть ядер и картечи, — решил адмирал. — Расписки предъявишь интенданту в Гибралтаре, он оплатит. Передай ему, чтобы не тянул с оформлением призовых.

Это было хорошее решение. Призы станут легче и пойдут быстрее. Если враг отобьет их, мы все равно получим свою долю от оставленного здесь.

О том, что на захваченных судах я нашел новые своды сигналов для французских купцов, которые начнут действовать с первого августа, говорить адмиралу не стал. Не было у меня уверенности, что распорядятся этими знаниями с умом. Да и если много кораблей начнут ими пользоваться, французы быстро почуют неладное и сменят. На ход войны это все равно не повлияет. Англичане будут долго и усердно пыхтеть, а Париж захватят русские.

С раннего утра к обеим псевдошебекам начали подходить баркасы с кораблей флота, забирать выделенное им количество пороха и боеприпасов. Я поменял на люггере английский порох на французский, взяв последнего на треть больше, и заодно прихватил два десятка трехфунтовых ядер. Все это было списано на другие корабли. Перегрузка продолжалась до трех часов дня. После чего флот построился в две колонны и пошел к Гиерским островам, чтобы встретить там врага, а люггер с заметно полегчавшими призами направился в Гибралтар.


33


Испания, наплевав на союзников по коалиции, заключила мирный договор с французами. Пошла по пути Пруссии, которая проделала это еще в апреле. Революция — вещь заразная. Если сосед сошел с ума, хочется и самому покуролесить. Поэтому монархи соседних стран чешут шеи в предчувствии ножа гильотины и направляют все силы на уничтожение внутренних придурков. На борьбу с внешними сил не хватает.

Эту новость я узнал из газет, привезенных пакетботом из Лондона. В той же газете был перечень мичманов, сдавших экзамены и получивших чин лейтенанта и должность на кораблях военного флота. Согласно этой дате я теперь буду занимать место на корабле между лейтенантами, если меня вдруг снимут с командования люггером. Поскольку следующих экзаменов пока не было, мне теперь светит место второго лейтенанта на кораблях пятого или шестого ранга, пятого — на кораблях четвертого и третьего рангов и седьмого — на кораблях второго и первого. Впрочем, меня такая карьера уже не интересует. Если разжалуют из коммандеров, подам в отставку. Теперь у меня есть деньги на раскрутку. Два последних приза вместе с грузом, в том числе и отданным флоту, оценили в одиннадцать с половиной тысяч фунтов стерлингов. Моя доля составила две тысячи восемьсот семьдесят пять фунтов. Если к ним добавить полученное за предыдущие призы, то я теперь, стеснительно выражаясь, небедный человек.

Пакетбот привез и письмо для меня от семейства Тетерингтон. Они поздравляли с получением чина и должности и приглашали в гости, если вдруг окажусь в Англии. Фион добавила в конце, что прочитала мой доклад о захвате приза на Роне и восхитилась моей отвагой. После каждого контакта с врагом, победным или не очень, надо писать отчет. Большинство капитанов доверяют это клеркам, потому что для них самих написать отчет — дело неподъемное. Мне же, набившему руку на заполнении судовых журналов в советское время, было раз плюнуть. На советских судах надо было писать много, подстраховываться со всех сторон. Обычно во время стоянок в порту некоторые штурмана — не буду показывать пальцем в зеркало — забывали это сделать. Следующий оставлял тебе свободное место и дальше писал за свою вахту. Если ты относился к этой обязанности слишком прохладно, тебе оставляли свободными две-три страницы. Чтобы было понятно, при стоянке в порту записи всех штурманов за сутки редко занимали более одной страницы журнала. Пробелов между вахтами быть не должно, так что садишься и сочиняешь на трех страницах, что происходило на судне за четыре часа ночной вахты, когда все, кроме вахты, спали. Вот так и становятся графоманами.

Дороти Деладжой обрадовалась моему возвращению. Мы возобновили наши утренние свидания. Уверен, что о наших отношениях уже знает весь Гибралтар. Кроме мистера Деладжоя, разумеется. Мужу это знать ни к чему. Как процитировал бы лорд Стонор, во многия знания многия печали.

— Я беременна, — как-то в минуты приятной расслабухи обрадовала Дороти.

— Поздравляю, — без энтузиазма произнес я, потому что в мои планы женитьба на ней не входила.

— Это твой ребенок, — продолжила она. — От мужа я не беременела.

— Может быть, — сказал я.

Они пока еще не знают, что если женщина жила с одним мужчиной, а потом, даже после нескольких месяцев воздержания, забеременела от другого, то первый будет соавтором ребенка. Если хотите быть, так сказать, стопроцентным отцом, заводите детей с девственницей или женщиной, закончившей абортом или родами отношения с предыдущим.

— Не знаю, как к этому отнесется Петер, — не дождавшись, видимо, того, что хотела услышать, сказала Дороти.

— Мне кажется, будет рад, — предположил я. — Некоторых прёт от того, что их считают отцами. Это для них единственный способ доказать, что они — мужчины.

— Думаешь, он будет хорошо относиться к ребенку? — интересуется она.

— А у него есть выбор? — задал я вопрос.

С разводами сейчас туго. Развестись, конечно, можно, но процесс будет долгим, скандальным и дорогим. Последнее, как подозреваю, окажется самым важным аргументом для Петера Деладжоя. К тому же, после развода придется содержать бывшую жену и ребенка, который будет считаться его. Рассудительный человек, а среди интендантов иных не бывает, не станет заваривать такую убыточную во всех отношениях кашу.

Лодка-четверка поджидает меня на набережной. Обычно капитаны по время стоянки в порту живут в гостиницах, но я — человек не гордый, мне и на люггере не зазорно. У всех гребцов-корсиканцев новые яркие одежды. Продав награбленное и получив аванс у агента, они все первым делом приоделись. Образцом, как догадываюсь, служили им петухи и павлины.

— Казначей привез деньги, — сообщает мне Пурфириу Лучани, который назначен мною старшим рулевым и старшиной катера, а рулит на лодке он из каких-то своих соображений, может быть, чтобы почаще бывать на берегу.

Для корсиканцев большой сюрприз, что при такой добычливой работе им еще и зарплату дадут. Пурфириу Лучани и кок получают, как опытные матросы, по одному фунту и шесть шиллингов в месяц, матросы, прослужившие более года — по девятнадцать шиллингов, менее года — по семнадцать, а слуги и юнги — по четырнадцать с половиной. Мелочь, но приятно. Деньги задержали почти на три месяца. Привез их тот же пакетбот, что и почту. Несколько дней их пересчитывали и распределяли между получателями. Наличности в Гибралтаре не хватает, особенно золотых и крупных серебряных монет. Видимо, уходят в Испанию и другие страны, где из-за войны в своих монетах снижают содержание драгоценных металлов. Такой вот вариант инфляции сейчас используют.

— Станете еще богаче, — шутливо говорю я.

Корсиканцы улыбаются. С ограбленной сеньории каждый поимел больше, чем им причитается за прослуженное в английском военном флоте. Я уже не говорю о призовых. За последние два судна каждый матрос получит, с учетом комиссионных агенту, более девяноста фунтов стерлингов. За такие деньги на Корсике можно купить дом с наделом земли.

Зато на стоящем рядом с нами линейном корабле «Агамемнон» суета. Там уже выдали деньги, поэтому вокруг корабля вертятся десятки лодок с торговцами и проститутками. «Агамемнон» пришел сюда на ремонт. Корабль крейсировал возле Генуи, когда туда пришел французский флот. «Агамемнону» пришлось драпать. К счастью, навстречу шел флот под командованием адмирала Хотэма — и наступил черед французов драпать. Флоты встретились у Гиерских островов. Как рассказал мне мичман Хьюго Этоу, который побывал в гостях на своем бывшем корабле, сражение получилось блеклое. Французы потеряли всего один корабль «Алкид», хотя были слабее англичан. Да и тот можно считать небоевой потерей, потому что взорвались гранаты на марсе, которые приготовили для отражения абордажа, пламя перекинулось на паруса, потом полыхнул корпус, взорвалась крюйт-камера. «Агамемнон», участвовавший в перестрелке с этим кораблем, получил повреждения и пришел в Гибралтар ремонтироваться. По словам мичмана, английские капитаны недовольны адмиралом Хотэмом, ропщут. Как по мне, так зря. Классный мужик: сам живет и другим дает жить. В драку лишний раз не лезет, сильно не рискует. Так понимаю, ему надо нарубить деньжат и свалить в свое поместье, где дожидаться смерти на половину оклада вице-адмирала.

Глядя, как гужбанят на «Агамемноне» матросы, получившие деньги за три месяца службы, я подумал о превратностях жизни. Эти парни мотались неделями в море, недосыпали, плохо питались, сражались, рискуя жизнью, и всё это за какой-то вшивый оклад. Мой экипаж на службе не перенапрягается, стоит в порту дольше, чем шляется по морям, питается лучше, чем многие на берегу, и при этом получает во много раз больше денег. Мичман Хьюго Этоу уже не заикается, что лучше служить на «Агамемноне». Теперь каждый матрос на его бывшем корабле, и не только на нем, знает, что лучше всего служить на «Делай дело». Видимо, счастье в жизни — это умение попадать в такие места.


34


На Средиземном море иногда бывают дни, когда ветер берет выходной. Не скажу, что совсем не дует, но так вяло, что не определишь направление. Небольшие волны, поражая сочным голубым цветом, легонько покачивают люггер, будто предлагают ему вздремнуть. Куда ни глянь — везде вода. До ближайшей суши миль тридцать. В такие дни появляется мысль, что мы одни на всем земном шаре.

Чтобы не задохнуться от такого счастья, занимаемся артиллерийской и стрелковой подготовкой. Из пустых бочек, ящиков и досок соорудили плавучую мишень, которую отбуксировали метров на сто от правого борта корабля. Комендоры-корсиканцы под руководством мичманов заряжают фальконеты настоящим порохом и ядрами, целятся, стреляют по очереди по моей команде. Я поощряю попавших в мишень и корю промазавших. Корсиканцам нравятся учения. Оружие — самая интересная игрушка для мужчины, особенно, если разрешают поиграть по-взрослому. Расчеты меняются, заряжают, стреляют. Проклятия чередуются с криками радости и смехом. Теперь они будут знать, зачем каждое утро катали фальконеты по палубе.

Расстреляв излишки ядер, корсиканцы берут мушкеты образца тысяча шестьсот девяностого года, которые носят игривое название «Смуглянка Бесс» и до сих пор стоят на вооружение английской армии и флота, и вместе с морскими пехотинцами продолжают сокращать излишки пороха. Именно для этого я и «позаимствовал» ядра и порох у других кораблей. Многие матросы стреляют первый раз в жизни. Попадают редко, в отличие от пехотинцев. Зато кричат громче.

Убив время до обеда, отправляемся к столу. Сегодня у нас главным блюдом лазанья с фаршем из баранины. Вторым блюдом для офицеров и унтер-офицеров — гусь, запеченный с яблоками, который приготовлен по моему рецепту. Итальянская кухня пока не знает такое блюдо. Нижние чины после лазаньи едят жареную баранину с бобами. В своих деревнях они так много ели только по большим праздникам, да и то не всегда. Наверное, радуются, что удачно попали в плен.

Ветер задул в конце сиесты. Сначала южный, а потом начал заходить по часовой стрелке. К полуночи ревел с норд-норд-оста, поднимая волну. К тому времени мы успели поджаться к испанскому берегу. Благодаря штормовому стакселю, держались против ветра, который медленно сносил нас к Балеарским островам.

С восходом солнца северный ветер сменился на юго-восточный, легкий, словно бы извиняющийся за злого брата. Люггер поднял все паруса и не спеша пошел на северо-восток, к французскому берегу.

На следующий день прошли траверз мыса Креус — самой восточной точки Пиренейского полуострова — и подвернули на север. Теперь у нас по левому борту Франция. Я высматривал богатую и стоящую на отшибе сеньорию, чтобы отправить туда ночью гостей-корсиканцев. Нам пора было пополнить запасы продуктов.

— Вижу парус! — прокричал с вант матрос.

«Вороньего гнезда» у нас нет. Время от времени вахтенный матрос поднимается по вантам грот-мачты и осматривает море. На этот раз что-то увидел прямо по курсу.

Это был трехмачтовый корабль с прямым парусным вооружением и водоизмещением тонн шестьсот. Я бы назвал его фрегатом, как делают многие, но язык не поворачивался присваивать такое гордое название купчишке. Обычно такие большие редко используют для каботажных перевозок. Их выгодно гонять в Вест-Индию или Ост-Индию и под охраной военных кораблей. Этот шел один, точнее крался вдоль берега, а на флагштоке грот-мачты развивался большой испанский флаг. Такое сочетание показалось мне подозрительным. Если бы это был нейтральный корабль, везущий груз в Италию, не говоря уже про страны Ближнего Востока, то шел бы напрямую. Этот либо вез во Францию военный груз, либо…

Мы догнали его к вечеру милях в семи от порта Перпиньян, куда, завидев нас, устремился трехмачтовик. К его сожалению, мы шли намного быстрее. После поднятия нами английского флага и холостого выстрела из фальконета на корабле подвернули на ветер, положив паруса на мачту — так сказать, включили задний ход. С подветренно борта был спущен «тузик», на котором матрос привез на люггер своего шкипера — брюнета средних лет с загорелым хитроватым лицом. Вообще-то, в Средиземноморье хитрое лицо считается достоинством. Здесь уверены, что обман — соль жизни.

— Синьор капитан, понимает по-испански? — льстиво улыбаясь, начал шкипер на испанском языке с сильным акцентом.

— Немного, — произнес я, пытаясь определить его родной язык.

— Я — испанский торговец. У нас с вашей страной мир, — сообщил он и протянул судовые документы.

Из них следовало, что корабль «Сокол» принадлежит испанскому судовладельцу и перевозит оливковое масло в бочках из Барселоны в Неаполь. Пока что Неаполитанское королевство — союзник Англии. Вот только короткий путь туда пролегал намного южнее, по проливу Бонифаций, который между островами Корсика и Сардиния. Как вариант, можно было обогнуть Сардинию с юга. Но огибать Корсику с севера — это, как говорят в Одессе, немного чересчур. О чем я и сказал шкиперу.

— Был шторм, и я решил, что вдоль берега будет безопаснее. Мы не такие крепкие моряки, как вы, синьор! — объяснил он.

Перед произнесением слова «крепкие» он сделал паузу, подбирая подходящее.

— А зачем неаполитанцам столько оливкового масла? Они вроде бы свое вывозят, — поинтересовался я.

Если бы он сказал, что понятия не имеет, я бы его отпустил, но шкипер подзавис, придумывая правдоподобный ответ.

У меня появилась догадка, поэтому спросил на французском языке:

— Мыло будут делать?

— Да, неаполитанцы делают превосходное мыло! — радостно ответил шкипер на чистом провансальском диалекте французского языка.

— Катер на воду! — приказал я боцману Тилларду, а сержанту Бетсону: — Выдели шесть человек в катер, а этого типа закрыть и приставить часового.

Поняв вдруг мой английский, шкипер заорал возмущенно на французском языке:

— Вы не имеете права меня задерживать! Я под флагом нейтральной страны! Вы дорого заплатите за это!

Действительно, если в Гибралтаре выяснится, что все именно так, как он утверждает, то корабль отпустят, а мне сделают втык и, может быть, удержат пару сотен фунтов в счет компенсации этому жуку. Если все-таки не отпустят, а сочтут призом и выплатят всем вознаграждение, а потом выяснится, что поступили неправильно, придется возвращать призовые, причем меня заставят компенсировать еще и все дополнительные расходы. Сумма может оказаться значительной. Поэтому я и решил лично досмотреть корабль.

Экипаж «Сокола» даже не помышлял о сопротивлении. Мои морские пехотинцы, примкнув штыки, оттеснили на бак двенадцать человек, а тринадцатый, подшкипер, француз лет двадцати двух, проводил меня в каюту шкипера — низкое полутемное помещение, свет в которое попадал через деревянную решетку, закрывавшую узкий люк в подволоке. Больший бардак я встречал только в квартире знакомого системного администратора, который трудился дома и от безделья поддерживал его весь день. Наверняка где-то спрятаны французские документы на корабль, но у меня не нашлось бы столько терпения и сил на отключение на долгий срок брезгливости, чтобы найти их среди раскиданных по всей каюте вперемешку грязной одежде, обуви, книгам, головкам чеснока, сухарям, оловянным тарелкам с присохшими объедками, согнутым талрепом, лагом с размотанным линем… Мне хватило замызганной тетрадки, лежавшей на столе среди засохших подтеков вина. В ней были французские сигналы-пароли, свежие, действующие с первого августа. Кораблю, работающему на линии Барселона-Неаполь, знать такие ни к чему.

Выйдя из каюты, я приказал подшкиперу:

— Открыть трюм!

— Сеньор, вы не имеете права делать это! Мы под нейтральным флагом! — попытался он пускать пузыри.

— Если через десять минут трюм не будет открыт, ты случайно упадешь за борт, и никто не сможет тебе помочь, — мило улыбнувшись, произнес я.

В трюме сверху были бочки с оливковым маслом. Груз не тяжелый, поэтому непонятным для меня оставалось, почему корабль сидит так глубоко. Вполне возможно, что это ошибка кораблестроителей. Бывают корабли с родовыми дефектами. Встречал я судно в двадцатом веке, у которого с постройки был крен четыре градуса на левый борт. Приходилось ровнять при погрузке или с помощью балласта.

— Выгружаем на палубу верхние бочки, — приказал я подшкиперу.

Больше он не бухтел. Видимо, плавать не умеет.

Матросы, вооружив грузовую стрелу, достали из трюма четыре бочки с оливковым маслом. Под ними был еще один ярус бочек. Когда выдернули одну из нижнего яруса, увидели, что стояла она на чугунных стволах пушек калибром двенадцать фунтов, уложенных впритык друг к другу. Под ними проглядывали пушечные стволы большего калибра.

— Одну бочку погрузите на катер, а остальные ставьте на место, — приказал я матросам «Сокола».

Наш кок готовит прекрасные салаты с оливковым маслом.

— Спускайся на катер и захвати с собой боцмана, — предложил я подшкиперу, который растерял запал и начал улыбаться льстиво.

— Разрешите взять свои вещи, сеньор? — жалостливо попросил он.

— Бери, — согласился я.

Обратной ходкой катер привез на «Сокол» призовую партию под командованием мичмана Хьюго Этоу. Судя по счастливой улыбке, юноша уже подсчитал свою долю призовых.


35


Говорят, что бронзовый пушечный ствол выдерживает три тысячи выстрелов. Потом надо переплавлять. На счет чугунных мнения расходятся. Одни говорят, что они в два раза хуже бронзовых, другие — что в три раза. Скорее всего, у каждого ствола свой запас прочности. Некоторые взрываются сразу после того, как пройдут испытания. Уже лет сто ни разу не слышал, чтобы хоть одна пушка разлетелось во время проверки. Видимо, уважают труд своих создателей и обеспечивают им достойную, но не заслуженную оплату, поэтому взрываются только после испытаний. К износу надо добавить повреждения, наносимые врагом во время боя. В итоге на каждом корабле, особенно на находящемся вдали от родных берегов, как Средиземноморский флот, некомплект пушек. Обычно заменяют на меньший калибр и ставят крайними в носу или корме. Почему-то считается, что эти пушки попадают в цель реже. На захваченном нами «Соколе» пушечные стволы были калибром от двенадцати фунтов — главный калибр на фрегатах — до тридцати шести фунтов — на гондек кораблей первых трех рангов. Часть их, после проверки и испытания, были вновь погружены на люггер для доставки на корабли Средиземноморского флота, а остальные поступили на вооружение крепости или были отправлены на склад. Сам приз и оливковое масло тоже купило Адмиралтейство. «Сокол» уже под английским вариантом своего имени и флагом будет служить транспортом, отправится с ближайшим конвоем в Англию, чтобы вернуться в Гибралтар нагруженным припасами. Масло собирались распределить между кораблями флота, но не погрузили на люггер вместе с пушечными стволами. Как догадываюсь, мой «молочный брат» Петер Деладжой заработает на масле мелочишку на молочишко для будущего ребенка.

Торгов не было, поэтому сумму призовых узнали быстро, еще до того, как нам начали грузить пушечные стволы. Она составляла двенадцать тысяч шестьсот пятьдесят два фунта девять шиллингов и семь пенсов. Раньше сумму призовых округляли до сотни. Такая точность была, как понимаю, обусловлена оливковым маслом, ушедшим налево. Я договорился с агентом, чтобы в Лондоне на деньги от этого и предыдущих призов купили облигации государственного займа, которые приносили восемь процентов годовых. Побуду рантье, пока не надоест служить на военном флоте. Посоветовал это же сделать и своим офицерам и унтер-офицерам. Как ни странно, послушались, даже мичман Роберт Эшли, от которого ожидал более легкомысленного отношения к деньгам. Впрочем, он уже обзавелся новым мундиром, шапкой треуголкой, гессенскими сапогами и шпагой на вышитой золотыми нитками перевязи, а также полудюжиной шелковых рубашек и дюжиной чулок из белого шелка. Этот материал опять в почете у военных моряков, потому что большую часть ранений получают от щепок, разлетающихся после попадания ядра в корпус корабля. Благодаря шелку, щепки удаляются легче и не остаются мелкие частички в ранах. Я, кстати, тоже прикупил шелкового белья.

Пока подсчитывали призовые, можно было бы смотаться еще раз на охоту, но я не спешил. Служба должна быть в радость, а на берегу было с кем эту радость поиметь. Экипаж люггера знал о моей связи с женой интенданта и помалкивал. Они ведь тоже проводили время в порту довольно таки весело, судя по интересным изменениям внешности к утру у многих. У меня складывалось впечатление, что в Гибралтаре на мой экипаж выделяется определенное количество синяков, которое по очереди носят не только матросы, но и унтер-офицеры. Даже мичман Хьюго Этоу где-то разжился синяком, причем не, как все, под левым глазом, а под правым. Наверное, на левшу нарвался. Где — помалкивал. Значит, не обошлось без женщины.

Средиземноморский флот мы нашли на рейде корсиканского порта Сен-Флоран. Так понимаю, находясь здесь, есть шанс выманить французский флот из Тулона и наконец-то победить его. Правда, у врага не было желания проигрывать, а выигрывать не было сил, поэтому сражение откладывалось на неопределенное время. Судя по интенсивному движению малых плавсредств между берегом и кораблями, английские моряки поднимали экономику Корсики, щедро тратя деньги.

Я никогда не был на Корсике, но много раз проходил мимо острова, порой на очень близком расстоянии. Запомнился вечерний перезвон колоколов в деревнях, расположенных на склонах гор. Как-то в проливе Бонифация смотрел по телевизору местные новости. Рассказывали о русском олигархе, у которого большое поместье на острове. Олигарх оказался любителей фейерверков. На свой день рождения устроил такую иллюминацию, что с базы НАТО, которая находилась в нескольких километрах, подняли по тревоге самолеты и вертолеты, решив, что началось. Они, видимо, уверены, что третья мировая начнется с победного салюта русских и им же закончится, но второй посмотрят не все, поэтому торопились на первый.

Адмирал Уильям Хотэм принял меня, лежа на кровати. Судя по отекшему лицу, слезящимся глазам и красному, сопливому носу, у него была аллергия. Видимо, корабельный хирург считал, что у пациента простуда, поэтому адмирал парился под толстым ватным одеялом бордового цвета. На полу рядом с кроватью стоял оловянный тазик, в котором замачивалось полотенце. Слуга достал его, выкрутил и заботливо положил на лоб своему командиру.

— Почту привез? — спросил Уильям Хотэм таким тоном, будто ему каждый день привозят пачки писем, на которые надо отвечать, что чертовски раздражает.

— Так точно! — ответил я. — И еще рапорт о захвате приза с пушечными стволами, часть которых приказано передать на ваши корабли.

— Во сколько оценили приз? — первым делом поинтересовался адмирал.

— Ваша доля составила тысяча пятьсот восемьдесят один фунт стерлингов, — ответил я, опустив мелочь.

— Это хорошо, — произнес он таким трагичным голосом, что мне стало плохо. — Быстро выгрузи стволы и отправляйся за призами, — тихим голосом приказал адмирал Хотэм и махнул кистью руки, давая понять, что аудиенция закончена.

Вернувшись на люггер, я отпустил корсиканцев на берег с условием, что завтра до полудня все вернутся. Иначе наберу других. Возле кораблей флота вертятся лодки с желающими завербоваться. В Средиземноморском флоте сейчас редкий случай, когда экипажи укомплектованы полностью.

Корсиканцы не подвели, вернулись все. Мало того, привезли мне в подарок бочонок местного красного вина рапю, которое по вкусу и крепости напомнило кагор. Именно его мы и пили за офицерским столом во время обеда, когда люггер, подгоняемый западным ветром, отправился в сторону Генуэзского залива.


36


В будущем я бывал в Генуе много раз. Каждый раз начинался с маяка Лантерна — высокой круглой башни. Он самый высокий на побережье Средиземного моря и один из самых древних в мире. Следующим пунктом был памятник Колумбу. Если бы не этот беспринципный и жадный работорговец, весь мир в двадцатом и начале двадцать первого века не страдал бы от агрессии США. Третьим пунктом для меня был Галата — морской музей. Там вся история флота, причем сделаны макеты разных судов. Можно зайти в каюту парусника, погрести веслом на галере или получить паспорт эмигранта, пройти таможенный контроль, посетить на пассажирском пароходе каюты трех классов и прочувствовать, что такое социальное неравенство. Музейными экспонатами являются и ошвартованные к молу старая подводная лодка и новодельный галеон. По обоим можно полазить. Если для посещения подлодки надо обязательно надеть строительную каску, чтобы чугунной головой не погнуть стальные части экспоната, то на галеоне можно без страховки залезть по вантам на марс. В общем, раздолье для ребятни. Гулял и просто так по городу. Делать это лучше по набережной, потому что город расположен на склонах гор, карабкаться по которым быстро надоедает, несмотря на то, что многие узкие улочки чисто пешеходные, машина там просто не протиснется. Правда, мотается много мотороллеров. Нигде больше в Италии я не видел такого количества двухколесной техники. Такое впечатление, что попал в Юго-Восточную Азию, чему способствовало и значительное количество азиатов за рулем. Можно смело утверждать, что Генуя — европейская столица мотороллеров и мотоциклов. На многих старинных домах фрески, а на новых — граффити. И то, и другое в большинстве своем приятно радует. В маленьких пиццериях, у которых часто всего один столик для посетителей, а так работают навынос, можно отведать вкуснейшую пиццу с домашним вином. О вкусах не спорят, но лучше, чем в Генуе, я пробовал пиццу только в небольшом городишке в горах, забыл название, по пути из Анконы в Рим.

В конце восемнадцатого века маяк Лантерна добросовестно облегчает жизнь морякам. Я успел оценить его, когда во время гражданских сумерек заходил на рейд. Стоявший там французский фрегат обменялся со мной флажными сигналами и принял за своего. Я кинул якорь подальше от фрегата и мористее трехмачтового судна, предком которого была шебека. На передних двух мачтах по три прямых паруса, но на палубе про запас лежали рю с латинскими, а на бизань-мачте — косой латинский, сейчас тоже опущенный на палубу. Корма усечена, не так сильно выступает, как у шебеки. Как мне объяснили в Гибралтаре после привода двух призов-псевдошебек, такой тип судов называется фоветта. Та, возле которой мы встали на якорь, была водоизмещением тонн на триста пятьдесят и сидела глубоко. Наверное, ждала очередь на разгрузку. Я увидел на ней всего двух человек. Может быть, остальные на берегу или уже спят. Здесь все еще полно людей, которые засыпают с наступлением вечерних сумерек, а просыпаются с утренними, хотя свечи заметно подешевели. Зато на фрегате не спали долго. Судя по радостным крикам, мужским и женским, там что-то праздновали. Мне говорили, что дисциплина на французских кораблях отсутствует от слова вообще. Революция, однако, и, как следствие, равенство и братство. То есть каждый сам себе адмирал и брат адмирала.

Луна зашла в третьем часу ночи. Из источников света остался только маяк, но его хватало лишь на то, чтобы различать темные силуэты кораблей и судов на рейде. Мы по-тихому спустили на воду катер. Абордажной партией из матросов и морских пехотинцев командовал мичман Хьюго Этоу. Я меня стойкая уверенность, что без меня не справятся, обязательно напортачат, но покидать люггер не имею права. Если не захватим эту фоветту, найдем другую, а если потеряем люггер, второй мне вряд ли доверят.

Вместе с катером от борта отходит лодка-четверка, на которой два корсиканца сидят на веслах, третий — на руле, а Пурфириу Лучани — на носовой банке. У его ног в миске лежит дымящий фитиль, а рядом свалены замоченные в оливковом масле, связанные мячиками пучки тряпок и расплесненных каболок от старых швартовых концов, из которых обычно матросы и морпехи плетут тапки, коврики, сети. Лодка направляется к фрегату. Там затихли примерно час назад. Ночь теплая. Надеюсь, революционный экипаж спит не на батарейной, а на верхних палубах, а пушечные порты открыты для проветривания. Если бы я был анархистом на французской службе, то поступил бы именно так. Я объяснил корсиканцу, как надо бесшумно передвигаться вдоль борта фрегата, отталкиваясь руками, как забрасывать в пушечные порты подожженные, промасленные комки из тряпок и каболок.

Я прогуливаюсь по шканцам, стараясь не смотреть на фоветту и фрегат. На баке стоит боцман, готовый по моему приказу перерубить якорный канат. Если мой план провалится, удирать придется быстро. Благо дует ночной бриз от северо-северо-востока. Горы здесь повыше, поэтому ветер, скатываясь по склонам, разгоняется сильнее, метров до шести в секунду, то есть до трех баллов. При таком ветре люггер идет со скоростью два-три узла. На фоветте пока тихо, что хороший признак. На фрегате тоже, что ни о чем не говорит.

Возвращается лодка, Пурфириу Лучани поднимается на люггер, докладывает:

— Всё сделал, как вы приказали, сэр!

— Тогда ждем, — говорю я. — Поднимайте лодку на борт.

Когда матросы закрепляют лодку на рострах, на фрегате начинается суета. Открытого огня я пока не вижу, но крики «Пожар!» и «Горим!» слышу.

— Посигналь на фоветту, — приказываю я лейтенанту Джеймсу Фаирфаксу, а потом кричу боцману на бак: — Вира якорь!

Выбирание якоря — процесс шумный. Если бы на люггере и фоветте начали это делать раньше, то на соседних судах могли бы поднять тревогу, привлечь внимание фрегата. Сейчас, когда на военном корабле пожар, нет ничего удивительного, что суда по соседству снимаются с якоря, чтобы отойти подальше. Пожар — это самая частая причина гибели деревянных судов и одна из основных — железных. Если рванут пороховые погреба, мало не покажется всем судам на рейде. Горящие обломки разлетаются при взрыве на сотни метров. Судя по тому, что на фоветте заскрипел шпиль, мои абордажники захватили ее.

Вскоре люггер и фоветта под парусами при попутном бризе уходят на юго-запад. На фрегате все еще кричат и суетятся, но открытого огня я так и не увидел. Наверное, все-таки справились с поджогом. Беда делает людей на удивление дисциплинированными и работящими. Впрочем, на других служебных качествах отражается не всегда. Уход с рейда двух кораблей на фрегате или не заметили, или не придали этому значения. Может быть, решили, что мы перестраховываемся на случай взрыва.

К рассвету мы были уже далеко от генуэзского рейда. С восходом солнца задул южный ветер силой баллов пять, поэтому пришлось нам подвернуть вправо, пойти ближе к французскому берегу, а я собирался поджаться к Корсике, где попал бы под защиту своих кораблей. Уверен, что адмирал Хотэм выделил бы пару фрегатов, чтобы проводили нас до Балеарских островов и даже дальше.

К обеду ветер начал заходить против часовой стрелки и к вечеру задул от северо-запада и усилился до штормового. Мы заменили паруса на штормовые. Теперь нас несло к Корсике, но я уже был не рад этому. Не проси у судьбы, ибо допросишься. Штормило три дня. К счастью мы прошли западнее острова.

На меридиане Майорки попали во второй шторм, пришедший с Атлантического океана. Волны поднимал невысокие, метра три всего, но этого хватало, чтобы заливать главную палубу и сыпать брызги на шканцы. Вода просачивалась и в мою каюту, несмотря на то, что слуга везде понатыкал скрученные жгутом тряпки. Этот потрепал нас неделю и отнес к Сардинии, я уже видел верхушки ее гор. После чего ветер начал заходить по часовой стрелке и слабеть. На восьмой день был штиль. Затем, меняя направление по несколько раз в сутки, то усиливался баллов до четырех, до слабел до одного-двух. В итоге переход до Гибралтара, который в предыдущие разы занимал у нас от силы девять дней, на этот растянулся до тридцати четырех. Прибыли мы двадцать седьмого октября, за три дня до отхода каравана, привезшего снабжение в Гибралтар. С этим караваном уплывал в качестве пассажира вице-адмирал Уильям Хотэм. Временный командующий Средиземноморским флотом передал его под временное командование вице-адмиралу Хайду Паркеру. Официально было объявлено, что из-за болезни, но злые языки утверждали, что покровители Уильяма Хотэма дали ему шанс проявить себя, закрепиться на должности и стать полным адмиралом, но он не оправдал доверие. Захваченный нами приз стал прощальным подарком, правда, не шибко ценным. Фоветта оказалась нагружена очень нужными, но дешевыми товарами — ядрами для пушек и свинцом для отливки картечи и мушкетных пуль.


37


Новый командующий Средиземноморским флотом адмирал синего флага Джон Джервис прибыл тридцатого ноября. У англичан очень длинный список адмиральских чинов. Флот делится на три эскадры — белую (авангард), красную (центр) и синюю (арьергард), и в каждой должно быть по адмиралу, вице-адмиралу и контр-адмиралу. Поэтому сперва становятся контр-адмиралом синего флага, потом белого, потом красного. Следующий уровень — вице-адмирал синего флага, белого, красного. Затем поднимаешься на высший — полный адмирал синего, белого, красного флагов. Звание получали в порядке очереди. Когда освобождалось адмиральское место, капитан, первый по дате получения чина, становился контр-адмиралом синего флага и потом перемещался все выше и выше, не зависимо от личных качеств и заслуг. То есть, чтобы получить чин полного адмирала красного флага, надо было всего лишь стать капитаном и пережить всех, кто получил этот чин раньше. Поскольку не все капитаны тянули на адмиралов, а нарушать традиции англичане не умели, придумали уловку. Когда надо было дать адмиральский чин нужному человеку, всем, кто был в списке выше него, предлагали звание контр-адмирала синего флага, но отправиться на берег на половину жалованья и там получать следующие звания. Таких называли адмиралами желтого флага, который поднимали на корабле во время казни. Большинство капитанов отказывалось, потому что полное капитанское жалованье было намного больше половины адмиральского, плюс призовые. Новый командующий флотом получил первый адмиральский чин, сидя на берегу, в парламенте, в тот момент от Ярмута. Здоровье у него было крепкое, поэтому постепенно продвигался по служебной лестнице. Свой флаг Джон Джервис поднял на ставосьмипушечном линейном корабле первого ранга «Победа». Я видел этот корабль в будущем в старом сухом доке в Портсмуте на вечном отстое, превращенным в музей, потому что на нем погибнет вице-вице-адмирал Горацио Нельсон во время Трафальгарского сражения. Именно на «Победе» мне и предстояло впервые встретиться с новым командующим флотом и сравнить то, что я видел в будущем, с настоящим.

Люггер «Делай дело» стоял на рейде, ожидая, когда закончится оформление приза — тендера водоизмещением тонн сорок, пойманного нами в Лионском заливе. Вез приз соленую рыбу в бочках. Груз купило Адмиралтейство, а тендер ушел с торгов. Приобрел его испанский купец. Общая стоимость приза составила всего тысячу сто фунтов стерлингов. Адмиральскую долю в сто тридцать семь фунтов стерлингов и десятьшиллингов получил Хайд Паркер, командовавший Средиземноморским флотом на момент доставки приза в порт Гибралтар.

Я никак не ожидал, что моя скромная особа заинтересует адмирала Джона Джервиса, поэтому утром, как обычно, собирался убыть на свидание с Дороти. У нее уже вырос живот и вместе с ним любвеобильность. У меня появилось подозрение, что мы вдвоем с мужем не может удовлетворить ее, поэтому оба стали находить благовидные предлоги, чтобы встречаться с ней реже. Мистеру Деладжою в этом плане было хуже — ночевать приходилось дома, не отвертишься, а у меня появилась крутая отмазка — адмирал Джон Джервис.

Как ни странно, линейный корабль первого ранга «Победа» выглядел блеклой копией себя в будущем. Краска на бортах местами облезла и потускнела. Трап имел стойки из дерева, а не из алюминия. Мачты казались пошарпанными. Разве что палуба, надраенная утром, выглядела чище, чем затоптанная туристами в будущем. Матросы сейчас ходят по ней босиком, а туристы все будут обутыми.

Адмирал Джон Джервис был в парадной форме — черном кителе с позолоченными пуговицами с якорями, вышитыми золотыми нитками галунами и на левой половине груди серебряными, красными и золотыми нитками — орденом Бани. Видимо, никак не натешится новым чином и старым орденом. Он ведь из простых, всего добился сам. Седые волосы завиты, из-за чего кажется, что носит парик. Благодаря залысинам, лоб кажется высоким. Лицо пятиугольное, с острым, выпирающим подбородком. Глаза блекло-голубые. Нос длинный и узкий. Губы очень узкие, порой кажется, что их нет совсем. На лице такое выражение, будто стесняется сказать: «Я хитрее тебя!».

Я предупрежден о любви адмирала к парадной форме, поэтому тоже облачен, так сказать, по уставу, даже шпагу нацепил. Перед входом в каюту, снял шапку-треуголку и положил ее на согнутую в локте левую руку. Каюта показалась мне огромной после моей на люггере. В футбол в ней, конечно, не поиграешь, но в модный сейчас валек, как пока что называют бадминтон, можно.

Я щелкаю каблуками гессенских сапог, что пока не практикуется, докладываю бодро:

— Коммандер Генри Хоуп прибыл по вашему приказанию, сэр!

Вообще-то, обращение «сэр» обязательно только к титулованной знати и рыцарям-командорам орденов. Джон Джервис всего лишь компаньон (кавалер) ордена Бани, так что к нему можно обращаться «мистер» или «адмирал». Только вот на «сэра» капитаны и адмиралы ведутся, как дикари на бисер.

Адмирал окидывает меня взглядом, задержавшись на шраме на щеке, и хмыкает. Как догадываюсь, увиденное не совсем совпадает с услышанным.

— Мне доложили, что ты занимаешься не службой, а охотой за призами, — начал разговор адмирал Джон Джервис.

— Таков был приказ адмирала Хотэма, — подтверждаю я. — Он считал, что надо наносить как можно больше вреда экономике противника.

— И заодно добывать призовые, — ехидненько произносит адмирал.

Кто бы мычал! Говорят, во время войны с американцами он нагреб призовых на семьдесят тысяч фунтов стерлингов.

— Одно другому не мешает, сэр, — сказал я.

— Я так не считаю, — возражает он. — Отныне будешь служить, а не развлекаться. Сегодня и завтра на твой корабль доставят почту и пассажиров, отвезешь в Портсмут.

Адмирал Джон Джервис смотрит мне в глаза, ожидая возражений и готовясь подавить их язвительным презрением. Он понимает, что посылать люггер под командованием малоопытного, как думает, коммандера зимой в штормовую Северную Атлантику — это посылать на верную гибель. Интересно, что ему рассказали, что так возненавидел меня? Наверное, про связь с женой интенданта, а у адмирала, скорее всего, проблемы с женщинами.

— Есть, сэр! — радостно улыбнувшись, будто только и мечтал смотаться на родину, рявкаю я. — Разрешите идти выполнять приказ?

— Разрешая, — как мне показалось, немного растерянно произнес он.

Я лихо разворачиваюсь через левое плечо и строевым шагом выхожу из каюты. Такое пока не умеют проделывать даже офицеры-морпехи. Закрыв за собой дверь, продолжаю улыбаться, чтобы не доставить удовольствие офицерам линкора, которые наблюдают за мной. Вполне возможно, что кто-то из них и настучал на меня.

— Досталось от адмирала? — спрашивает с фальшивыми нотками сочувствия вахтенный лейтенант у трапа. — Он всем капитанам устраивает разнос.

— Наоборот, — отвечаю я. — Послезавтра поведу свой корабль в Портсмут. Надоело уже здесь, соскучился по Англии.

Вахтенный лейтенант смотрит на меня внимательно, пытаясь определить, не блефую ли? Надеюсь, не догадался, и через чужие уста передаст о моей радости этому старому ублюдку.


38


Гибралтарский пролив при сильном северо-восточном ветер мы проскочили быстро, а вот дальше стало интереснее. Я поджался к испанскому берегу, чтобы не сильно трепало, но ветер сменился на западный, пришлось идти ему навстречу под штормовыми парусами, чтобы не оказаться на каком-нибудь испанском пляже, популярном в будущем. Высокие волны легко переваливались через фальшборт, заливали главную палубу. Просачивалась вода и в мою каюту, слуга Саид не успевал вымакивать ее тряпками. Экипаж и пассажиры — по большей части моряки-инвалиды, оправленные домой, где будут жить-поживать на пожизненную государственную пенсию, равную половине оклада — приуныли. Некоторые позеленели и принялись пугать ведра и прочие емкости. Я разрешил таким не снимать гамаки на день, отлеживаться в них. Все равно абордажная атака нам не грозила. За неделю увидели всего одно испанское судно, которое под штормовыми парусами продвигалось в сторону Кадиса.

Потом ветер немного стих и сменился на северный. Мы пошли галсами против него. Ночью уходили от берега, а в светлое время шли к нему. За сутки продвигались на север миль на шестьдесят-семьдесят.

После мыса Финистерре взяли правее, к французскому берегу, и вскоре поймали западный ветер силой баллов пять. Благодаря ему, продвинулись на север миль на двести. Потом завыл норд-ост и поднял такую волну, что я, рискуя перевернуть корабль, развернул его по ветру и начал дрейфовать под такелажем и с выпущенными с кормы в воду, самыми толстыми из имеющихся, швартовыми тросами. За девять дней мы вернули океану почти все две сотни миль. Эти дни я не снимал спасательный жилет, прикидывая, как буду добираться до берега в холодной воде и получится ли это? В любом случае испытание будет не из приятных.

Каждый шторм когда-нибудь заканчивается, хотя и не всегда благополучно. Нам повезло, уцелели. Снова задул вполне комфортный западный ветер, и мы курсом галфвинд левого галса побежали в сторону острова Британия. Люггер, словно почувствовав родные воды, резво рассекал волны, выдавая в хорошие часы скорость до восьми узлов, что при таком курсе очень даже приличная величина.

На подходе к Ла-Маншу опять задул штормовой норд-ост, но слабее. Я поменял курс на бейдевинд правого галса и продолжил движение в северном направлении. К началу третьего дня ветер зашел против часовой стрелки до северо-западного и подутих. Мы опять поменяли курс и с попутным ветром резво побежали по Ла-Маншу. Следующий шторм от норд-оста пережидали, прячась за остров Уайт, по другую сторону которого находился рейд Спитхед.

Прибыли мы в Портсмут одиннадцатого января. Пассажиры, которые мечтали встретить Рождество дома, теперь благодарили бога, что вообще добрались.

Старый моряк, потерявший правую руку во время захвата береговой батареи под Тулоном, похвалил меня на прощанье:

— Вы хороший капитан, сэр. Как для ваших лет, так и вовсе отличный.

— Скажи это лордам Адмиралтейства, — шутливо посоветовал я.

— С лордами мне поговорить не удастся, а вот матросам расскажу, и у вас не будет проблем с наймом экипажа, — пообещал он.

— У меня их и сейчас нет, — отмахнулся я.

Почту семье капитана Гулда я отвез сам. Старшую сестру в конце лета выдали замуж за первого лейтенанта с «Каллодена». Призовые, полученные отцом за люггер «Делай дело» стали ее приданым. Дэвидж Гулд знал этого отважного парня, поэтому благословил брак письменно. Увидев меня в форме коммандера, миссис Гулд решила, что появился прекрасный вариант для Ребекки. Меня накормили вкусным обедом, состоявшем из картофельного пюре и жареного картофеля с разными мясными добавками, после чего в ультимативной форме потребовали, чтобы приезжал в гости каждый день, а девушке разрешили болтать со мной на французском языке и прогуливаться по улицам города. К сожалению, я должен был отказаться, потому что надо было съездить в Лондон и порешать денежные вопросы.

— Я захватил много призов, и надо выгодно разместить деньги, — сказал я в оправдание.

— Да, Дэвидж написал, что ты захватил несколько купеческих суденышек, — поделилась вдова. — Наверное, получил призовыми пару сотен фунтов?

— Несколько тысяч, — уточнил я.

Судя по потеплевшим глазам миссис Гулд, шансы мои на руку ее младшей дочери возросли неимоверно. Перебить их мог только какой-нибудь шальной лорд, вдруг возжелавший жениться на ее дочери.

— Когда вернешься, обязательно зайди к нам, — потребовала она. — Мы всегда будем рады видеть тебя!

В Лондон я поехал налегке и без слуги. Переночевал в гостинице «Красный олень», расположенной неподалеку от банка Англии. Видимо, красный олень — это персонаж из английского или какого-нибудь местечкового фольклора, неведомого мне, потому что красная голова с ветвистыми рогами была изображена в гостинице везде, даже на крышке ночной посудины.

Утром я нанял кэб на полдня за два шиллинга и первым делом отправился на улицу Джон, дом десять, где на первом этаже в двух комнатах располагался офис агентства «Бёт и Коллинс». Меня принял мистер Бёт — громоздкий увалень с короткой шеей, которому пристало бы работать грузчиком в порту или вышибалой в пабе. Завитый короткий парик делал его голову еще больше, из-за чего казалось, что она — продолжение плеч, немного сужающееся вверху. Он проверил расписки своего гибралтарского агента, после чего выдал мне вексель на призовые за тендер и облигации государственного займа, купленные по моему приказу. После чего договорились, что будет передавать мои призовые в банк Англии.

С трудом выбравшись из-за широкого и массивного дубового стола, мистер Бёт проводил меня до входной двери и сказал на прощанье:

— Желаю вам захватить еще больше призов!

— Боюсь, что следующий будет не скоро. Адмирал Джервис считает, что я должен служить, а не гонятся за купцами, — пожаловался я.

В банке Англии мной сперва занялся молодок клерк Хаулейк, но, узнав, о какой сумме идет речь, передал своему старшему товарищу — сухощавому в парике.

— Я сразу понял, что вы станете одним из лучших наших клиентов! — ненавязчиво лизнул меня опытный клерк.

Я оставил в банке облигации, приказав переводить ренту на мой счет и использовать ее на покупку новых облигаций и акций Ост-Индской компании. Кстати, за девяносто лет акции подорожали более, чем на порядок. Если мои русские потомки не промотали их, то сейчас очень богатые люди.


39


Перед самым нашим выходом в обратный путь в Портсмут прибыл другой пакетбот — двухмачтовая трисельная шхуна, вышедшая из Гибралтара на два дня раньше нас. Грот-мачта у нее была сломана, одного матроса смыло за борт во время шторма в Бискайском заливе, скорее всего, утонул. Глядя на нее, у некоторых наших пассажиров настроение резко ухудшилось. Это были три мичмана и корабельные специалисты — помощники штурмана и хирурга, тиммерманы, парусных дел мастера, коки. Они должны были пополнить экипажи Средиземноморской эскадры. Им повесили гамаки в жилом отсеке для нижних чинов. Поскольку во время шторма всякие необязательные судовые работы отменялись, в том числе и проветривание гамаков, большинство пассажиров за весь рейс пробыли на главной палубе от силы несколько часов. Конец января и февраль — не лучшее время для плавания в Бискайском заливе. Да и в Ла-Манше было весело. Почти все время дул встречный западный или северо-западный ветер. Приходилось идти галсами, продвигаясь к цели очень медленно, а во время усиления ветра прятаться под берегом. Неделю простояли в бухте Плимута, пережидая шторм. Заодно пополнили запасы пресной воды и свежих продуктов.

Как ни странно, до Пиренейского полуострова проскочили удачно. Задул северо-восточный ветер, не очень сильный, который быстро пригнал нас к мысу Финистерре. Дальше люггер подхватил «португальский» норд, который лишь на траверзе мыса Сан-Винсент сменился штормовым западным. Под штормовым стакселем мы потихонечку понеслись к далекому испанскому порту Кадис, не доходя до которого с полсотни миль, нашли теплый умеренный восточный ветер и в полборта потихоньку пошли в сторону Гибралтарского пролива. У самого пролива юго-восточный ветер заставил нас подрейфовать двое суток, а потом сменился на юго-западный и вместе с попутным течением довел нас до порта назначения. Обратная дорога заняла у нас всего-то три недели.

Адмирала Джона Джервиса в Гибралтаре не было. Вместе с большей частью флота он блокировал Тулон. Делал это более ответственно, чем Хотэм, находился всего в нескольких милях от врага. Зато в порту был его приказ для люггера «Делай дело» взять почту и пассажиров и вновь отправиться в Портсмут. Как понимаю, решил сделать из нас полноценный пакетбот, работающий на линии Гибралтар-Портсмут. Впрочем, причин задерживаться здесь у меня не было. Дороти Деладжой находилась на последних месяцах беременности, поменяв любвеобильность на фригидность и капризность. Не знаю, как ее сейчас выносит муж, а меня хватило всего на час. После чего у меня появилась куча забот, которые мешали встретиться с ней. И мысли: а не пора ли завязать службу в военном флоте Британии? Возить почту и пассажиров за оклад коммандер в девятнадцать фунтов стерлингов в месяц — это не предел моих желаний. Как хозяин и капитан такого же люггера, работающего на Адмиралтейство на этой линии, я буду иметь намного больше. И никакой адмирал не будет мне указывать, чем заниматься.


40


Мы встретили этот люггер в начале Ла-Манша. Перед этим нас здорово потрепало, поэтому я без энтузиазма отнесся к сообщению вахтенного матроса о парусах на горизонте. Люггер шел не один, а вместе с трехмачтовым судном — барком водоизмещением тонн пятьсот. Судя по черным пятнам на парусах, барк занимался перевозкой угля. Груз этот сейчас перевозили только между портами королевства Британия, а люггер и барк шли к берегам Франции, скорее всего, в порт Сен-Мало, нынешнюю столицу французских корсаров. Я приказал поднять французский флаг и приготовиться к бою, объяснив экипажу последовательность наших действий.

Мы должны были пересечь курс французского люггера или шас-маре по носу на удалении более мили. Я приказал подвернуть влево, чтобы сократить эту дистанцию. На шас-маре приняли наш маневр за желание напасть и подняли французский флаг. Видимо, решили, что мы французские коллеги. Я не стал их разочаровывать слишком рано. Мол, подойдем поближе, разберемся.

На бак шас-маре вышли пять человек, вооруженные мушкетами и палашами. Наверное, собирались на словах прояснить ситуацию, а оружие прихватили, чтобы нам быстрее дошло. На палубе французского корабля собралось еще пара десятков вооруженных типов, но к боя явно не готовились. Уверены, что вопрос решится на словах.

Когда расстояние между кораблями сократилось до одного кабельтового, я отдал команду матросу у грот-мачты:

— Меняй флаг.

По правилам хорошего тона и международным инструкциям, перед первым выстрелом я должен показать свой настоящий флаг. Иначе мои действия будут расценены, как пиратские. На люггере увидели, что мы меняем флаг, но не придали этому значение. Они все еще были уверены, что повстречавшийся им шас-маре принадлежит французам.

Едва британский флаг достиг флагштока, я приказал расчету носового фальконета:

— Огонь!

Нос нашего люггера был направлен на бак шас-маре. Заряд картечи снес стоявших там пять человек, причем один улетел за борт.

— Право на борт! — скомандовал я рулевому.

Люггер быстро увалился на ветер, направив два фальконета левого борта в правый борт шас-маре.

— Огонь! — крикнул я комендорам.

Заряженные картечью фальконеты выстрелили по вражескому кораблю, целясь в фальшборт, за которым сейчас прятались корсары. К тому времени расстояние между кораблями было от силы метров пятьдесят. Картечь запросто прошибла тонкие доски фальшборта. Он теперь был весь в светлых оспинах. Несколько уцелевших французов встали, намереваясь ответить нам из мушкетов, но мои морские пехотинцы опередили их. Стреляли они здорово. Впрочем, промазать метров с двадцати — это надо суметь.

Корабли не столкнулись. Оставшись без рулевого, шас-маре тоже стал уваливаться на ветер и терять скорость. На его палубах не было видно ни одной живой души.

— Катер на воду! Абордажной партии грузиться! — скомандовал я.

На этот раз абордажной партией командовал сержант Джон Бетсон и входили в нее только морские пехотинцы. Лишь на руле сидел матрос-корсиканец. Они быстро добрались до шас-маре, зацепились двумя «кошками» и багром, после чего парами и довольно резво поднялись на борт. Там еще были живые семнадцать человек, спрятавшиеся в трюме, но сопротивляться они не собирались. Их вместе с одиннадцатью ранеными переправили на катере на «Делай дело». Десятка два мертвых выкинули за борт.

Когда первый француз ступил на борт люггера, я спросил:

— Когда вы захватили приз?

— Позавчера, — ответил он.

Если корабль пробыл у врага менее суток, он подлежал возврату хозяину, причем безвозмездно. Может быть, судовладелец отблагодарит экипаж, но вряд ли это будет больше сотни фунтов. Я бы подождал, когда минуют сутки, и только тогда захватил бы барк, ставший полноценным призом. Поскольку минуло около двух суток, можно было не ждать. Кстати, некоторые экипажи купеческих судов сдаются корсарам, ждут сутки, а потом отбивают приз и становятся его новыми хозяевами.

На шас-маре отправилась призовая партия под командованием мичмана Роберта Эшли. Абордажная партия вернулась на катер и быстро погребла к барку. Угольщик после первого же выстрела попытался сделать поворот фордевинд. Видимо, на нем было слишком мало матросов, чтобы быстро справиться с парусами. Точнее, матросов было достаточно, но пленные английские не спешили выполнять приказы малочисленных французских. Те не беспредельничали, потому что понимали, что скоро власть поменяется, и им припомнят всё. Восьмерых пленных французов перевезли на люггер, а на барк отправилась призовая команда под командованием мичмана Хьюго Этоу.

Я решил не рисковать, отвел призы в Плимут. Этот порт, точнее, его рейд — одно из мест базирования британского военного флота. Сама базы выше по течению реки Тамар, на правом берегу той ее части, что называется Хамоаз. Там пристани, доки, пакгаузы, другие служебные строения. В будущем она будет самой крупной из британских баз, в ней будут ремонтироваться авианосцы и атомные подводные лодки. Авианосцы я там не видел, но как-то, заходя в порт, по приказу диспетчера пропускал вертолетоносец «Океан». Та еще дурында!

В конце восемнадцатого века на рейде стояли восьмидесятипушечный линейный корабль третьего ранга «Кембридж», два фрегата и с десяток более мелких кораблей и купеческих судов. Это был второй английский восьмидесятипушечный корабль, который я видел. Мне сказали, что раньше их было много, но проект оказался неудачным, поэтому остальные списали до начала войны. «Кембридж» разобрать на дрова не успели, поэтому после начала войны превратился из плавучей казармы в боевой корабль и заступил на охрану гавани. На корабле держал свой флаг контр-адмирал Ричард Кинг. Ему и капитану «Кембриджа» Ричарду Боджеру подвалила редкая халява получать, как на действительной службе, и каждый день проводить на берегу в кругу семьи, если таковая имеется. Я кинул якоря рядом с линкором и с помощью сигнальных флагов сообщил о цели визита. Первыми прибыли на баркасе морские пехотинцы и забрали пленных французов, тридцать шесть человек. Двое раненых были в тяжелом состоянии, не жильцы. Главное, что мы успели их сдать живыми. За каждого получим по пять фунтов стерлингов. Следующими прибыли интенданты. Первым делом они допросили капитана барка-углевоза и забрали судовой журнал. Интенданты заинтересованы в том, чтобы бывший владелец судна не смог забрать его бесплатно. Впрочем, как подозреваю, судовладелец не будет настаивать. Скорее всего, барк был застрахован. Судовладелец получит страховку и вложит ее в какое-нибудь более спокойное предприятие. Убытки понесет только страховая компания, но это обязательная часть ее бизнеса. Трюма и каюты на обоих призах опечатали, взяли у меня судовую роль, в которой были указаны не только фамилии и должности членов экипажа, но и названия агентств, через которые перечислять призовые. Еще я приложил рапорт, где довольно живо описал, как захватывали оба приза, и перечислил подвиги своих подчиненных, которые они не успели совершить. О себе умолчал. Только дурак не сделает из этого рапорта вывод, что такими отважными парнями может командовать лишь неординарный капитан.

На следующее утро, оставив в Плимуте часть пассажиров и почты, я повел люггер в Портсмут. Ветер был слабый западный, в воздухе висела водяная взвесь, для обозначения которой в английском языке существует слово «дризл». Другие разновидности дождя (проливной, кратковременный, грозовой…) тоже поименованы. Никакой другой народ не придумал для обозначения дождя столько слов. Подозреваю, что это форма английского мазохизма. К вечеру ветер стих, а утром сменился на свежий восточный. Пришлось нам идти галсами, часто меняя курс, чтобы не сильно приближаться к французскому берегу. Как меня предупредили в Плимуте, корсарский флот у французов, не в пример военному, многочисленнен, дисциплинирован и боевит. В итоге добирались до Спитхеда шесть дней. Если бы остальные наши пассажиры сошли в Плимуте, уже давно доехали бы до Портсмута на дилижансе. Зато сэкономили пару шиллингов.

Мой экипаж тоже теперь легче переносил тяжелую службу. Они было приуныли, поняв, что их капитан в опале, что придется возить почту, позабыв о призовых. Для них фраза «чтобы ты жил на один оклад» уже стала проклятием, привыкли к шальным деньгам. Может быть, кое-кто догадывался, что я собираюсь свалить, и это не лучшим образом влияло на их настроение. Последние события убедили их, что капитан Генри Хоуп даже на такой дерьмовой работе найдет, как срубить деньжат, причем больше, чем удавалось в Средиземном море. По самым скромным подсчетам сумма призовых за шас-маре и барк с грузом угля должна была перевалить за пятнадцать тысяч фунтов стерлингов. Да и у меня как-то сразу пропало желание списываться на берег. Продолжу грабить на государственной службе. Иметь буду меньше, чем если бы сам снарядил корабль и получил приватирский патент, зато и не рискую потерять свое имущество.


41


Журналюга — это сплетник на зарплате. Он должен обладать двумя вроде бы взаимоисключающими способностями — излагать вранье правдоподобно и представлять правду враньем. Чем лучше это делает, тем больнее пострадавшие бьют его. Впрочем, мне и остальным членам экипажа люггера «Делай дело» жаловаться на журналистов грех. Мой рапорт мурены пера приправили ядом — красочными и невероятными комментариями матросов с углевоза, которым тоже захотелось побыть героями. В итоге в «Лондонской газете» была опубликована большая статья о доблестных моряках с обычного пакетбота, расправившимися с превосходящими по численности и вооружению (у французов было на две пушки больше) корсарами и отбившими захваченный барк. Судя по количеству писем и приглашений от знакомых и незнакомых людей, полученных мною в Портсмуте, этот выпуск газеты прочитала вся Британская империя. За исключением, конечно, адмирала Джона Джервиса. Пришло письмо и от семейства Тетерингтон с приглашением навестить их при первой возможности. Я постарался ответить всем, потратив полдня и кучу денег на конверты и почтовые марки.

Само собой, было приглашение и от семейства Гулд. Видимо, миссис Гулд кто-то подсказал, сколько призовых я получу, потому что у нее осталось всего две темы для разговоров — пора мне жениться и из Ребекки получится прекрасная жена. Я отшучивался, как мог. Ребекка меня забавляла, но рядом с собой по жизни я ее не видел. Тем более, что я посетил по приглашениям несколько достойных во всех отношениях семейств, в которых лучше кормили и были более симпатичные дочери на выданье.

Среди пригласивших был и капитан порта — седой крепкий мужик под шестьдесят, женившийся поздно. У него три страшненькие дочери, которые все никак не дождутся пожизненного лишения свободы. Сейчас в Англии с неженатыми мужчинами проблема. Они или в армии, которая доблестно проигрывает одно сражение за другим на материке, или на флоте, который ведет себя менее прилично и умудряется иногда побеждать. Есть еще тысячи французов, знатных и бедных. Убегали с родины быстро и налегке. Да и сеньорию в карман не засунешь. Эти, за редким исключением, никому не нужны. Разве что разбогатевший купчишка выдаст дочь за громкий и пустой титул. У дочерей капитана порта было преимущество: их отец решал, когда пакетбот отправится в обратный путь. Поскольку я не горел желанием мотаться по морям слишком часто, навещал девушек почти каждый день. За это время уже два пакетбота убыли на Средиземное море: один в день нашего прихода, а второй через две недели. Благодаря моим стараниям, наша очередь подошла еще через две с половиной недели. К тому времени уже была середина весны, и Атлантический океан не так часто буйствовал.

Я надеялся захватить еще одного французского корсара. Ради этого подошел поближе к Нормандским островам. Если бы покрейсировал там несколько дней, может, что и выгорело, но на борту был ревизор из Адмиралтейства, который мог доложить о таком пренебрежении своими обязанностями и риске, какому подвергалась его ценная особа, тем более, что из призовых ничего бы не получил. Пришлось идти дальше.

На подходе к Пиренейскому полуострову повстречали большой французский флот, который шел на северо-восток, наверное, в Брест. Мы заметили его издали и уклонились вправо, в открытый океан. Впрочем, нас никто не преследовал. Линейные корабли были слишком тихоходны, чтобы гоняться за люггером, фрегаты не могли идти так остро к ветру, а малые корабли не рискнули связываться. Или все было проще — приняли нас за своего корсара.

В Гибралтаре мне приказали высадить пассажиров, сдать почту и, не сходя на берег, следовать настолько быстро, насколько возможно, к командующему Средиземноморским флотом, который все еще блокировал Тулон. Адмиралу Джону Джервису не откажешь в упрямстве. А я уж было приготовился отправиться в обратную сторону и опять захватить приз. Пришлось мне подпрыгивать и переобуваться на лету.


42


Он принял меня на флагманском корабле «Победа». На адмирале был парадный мундир с орденом Бани на груди. Если бы не знал о любви Джона Джервиса к форме, решил бы, что меня встречают, как наследного принца. На мне тоже форма, причем чище и наглаженнее. В отличие от адмирала, я прошел школу советской армии и флота, где внешнему виду военнослужащего придавали больше значения и внимания, чем моральному облику.

— Прочитал в газете, как ты захватил французского корсара, — сообщил Джон Джервис таким тоном, будто ожидал от меня чего угодно, только не этого. — Думал, ты только за юбками умеешь волочиться.

То, что эти два процесса можно безболезненно совмещать, ему, видимо, даже не приходило в голову. Наверное, судил по себе. Насколько я знаю, с женщинами он проиграл все сражения.

— Я и раньше захватывал вражеские суда, причем некоторые вырезал из-под двух береговых батарей, только об этом не писали в газете, — сказал я.

— Купеческое судно и корсарский корабль — это не одно и то же, — возразил адмирал.

— Просто здесь мне не попадались корсары. Не успели, потому что вы доверили мне более опасное задание — перевозку почты, — не удержался я.

Тончайшие губы адмирала растянулись в подобие улыбки. Вы видели, как улыбаются крокодилы? Я тоже не видел, но уверен, что делают именно так, как Джон Джервис.

— Хорошо, будешь служить здесь, вести наблюдение за противником, — решил он. — Твой бывший капитан Дэвидж Гулд сказал мне, что ты владеешь французским и испанским языками.

— Да, — подтвердил я.

— Говорят, испанский очень похож на итальянский, и владеющий одним понимает другой. Так ли это? — поинтересовался адмирал.

Поняв к чему он клонит, я ответил:

— Я говорю и на итальянском.

— Надо же, сколько в тебе достоинств! — иронично воскликнул Джон Джервис. — Тогда у меня есть задание для тебя. Очень щекотливое дельце… — Он посмотрел на меня, ожидая реакцию.

— Какое именно? — задал я вопрос.

— Видишь ли, несколько дней назад Сардинское королевство заключило перемирие с французами. Я пока не знаю, на каких условиях и чего ждать от сардинцев, а знать надо, потому что могут ударить в спину в прямом смысле слова. Наверняка между Сардинией и материковыми землями королевства снуют пакетботы. Если какой-нибудь коммандер случайно захватит нейтральное сардинское судно и доставит его ко мне вместе с почтой, из любопытства вскрытой по пути, это поможет мне понять планы сардинцев и французов. Само собой, мне придется отпустить их, извиниться и наказать коммандера. Уверен, что наказание будет не строгим.

Мне предлагали стать инициатором дипломатического скандала. Наказание будет зависеть от того, какой поднимется скандал. Скорее всего, мне предложат подать в отставку. Может быть, подкинут по рекомендации адмирала какую-нибудь синекуру на берегу, но на уровне коммандера, не выше. Типа командира блокшива или плавучей тюрьмы. Если откажусь, тоже буду отставником, но уже без синекуры.

— Будет исполнено! — щелкнув каблуками, рявкнул я.

Адмирал опять изобразил улыбку. Вот ни разу не удивлюсь, если узнаю, что он до сих пор играет в солдатиков.

В тот же день люггер пошел к южной оконечности острова Сардиния, к порту Кальяри — официальной столице королевства. Поскольку основные территории королевства Сардиния находятся на материке, на севере будущей Италии, неофициальной столицей является город Турин, где расположена резиденция короляВиктора-Амадея Третьего.

В Турине я никогда не был, а вот Кальяри довелось посетить на небольшой контейнеровозе, когда работал под итальянским флагом. Город, да и сам остров, мне понравились. В северной части, где находится «резервация миллиардеров», я не был, там, наверное, еще лучше, но и в южной части, в «резервации нормальных», тоже неплохо. Местный амфитеатр, конечно, не мог тягаться с римским, но и с посещением его было меньше проблем. Я как-то посидел на каменной скамье, попивая местное красное винцо из оплетенной лозой бутылки и представляя, как внизу на арене сражались гладиаторы. Жаль, что не побывал в римской эпохе, не смог сравнить настоящее с выдуманным. Сходил в исторический музей, шикарный в плане экспонатов и тихий и спокойный в сравнение с тем же римским. Рядом с городом колония фламинго, которых в Риме точно нет. Только ради этих розовых детей рассвета стоит приехать на Сардинию. На следующий день взял в аренду машину и прокатился по другим историческим местам. На острове есть, что посмотреть. От развалин усеченной пирамиды, похожей на инкские, до родовых башенок, как на Северном Кавказе. Да и пляжный отдых неплохой. Как по мне, на городском пляже море чище, чем на Майорке, не говоря уже про Лазурный берег. Вот только метров сто надо брести, пока начнется глубина. Впрочем, для отдыха с детьми — самое то. Из местной кухни впечатлил «гнилой сыр». Это обычный овечий сыр пекорино, который делают по всей Италии, но его доводят до состояния гниения. Потом с головки сыра срезают сверху оболочку, получается вроде чаши, в которой в гнилом сыре копошатся маленькие белые личинки. Эту гниль зачерпывают куском местной лепешки, который складывают, чтобы личинки не разбежались, а они довольно резво прыгают, и отправляют в рот, запивая красным вином. Говорят, пища богов. Местные боги, видимо, были птицами или с птичьими головами, как египетские. Я не решился попробовать. Тем более, что, как предупреждают, надо иметь очень крепкий желудок, иначе личинки и его доведут до состояния гниения.

Чем хорошо порт Кальяри, так это тем, что расположен в глубине залива. Стоило нам лечь в дрейф перед входом в залив — и никто не смог проскочить в порт незаметно. Впрочем, мы не мешали местным рыбакам и купцам сновать туда-сюда. Увидев на флагштоке британский флаг, союзный, они без страха проходили мимо нас. Эти суда меня не интересовали.

Что именно мне было нужно, я объяснил корсиканцам, которым предстоит нести вахту:

— В порт должно прибыть судно из Северной Италии, скорее всего, из Ниццы. Оно может быть рыбацким или купеческим. Сможете отличить такое от местных?

— Попробуем, — ответил за всех Пурфириу Лучани, но произнес не очень уверено.

Я и сам не был уверен, что смогу определить такое судно. Оно должно часто бывать здесь, так что не особо выделяться. Оставалось понадеяться на везение.

На четвертые сутки ожидания, после сиесты, удача улыбнулась нам. Дул легкий западный ветер. Люггер, таща на буксире свой рабочий катер, курсом крутой бейдевинд шел против ветра, точнее, почти стоял почти на месте, когда из-за мыса появилось нависелло — так здесь называют суда, у которых фок-мачта сильно наклонена вперед, и к ней и к грот-мачте крепится большой трапециевидный парус, а второй парус, латинский, грот-мачта несет самостоятельно. Они встречаются часто, поэтому мои корсиканцы не обратили внимание. Их не насторожило, что нависелло в балласте. Зато я помнил, что Сардиния пока что — не «резервация миллиардеров», здесь парусники без дела не шляются.

— Зарядить холостым погонную пушку! Подтянуть катер к борту! Приготовиться абордажной партии! — приказал я.

На нависелло нарываться на грубость не стали, сразу опустили паруса и подняли сардинский флаг — красный крест на белом фоне и по черной голове мавра в каждой четверти. Это они все никак не забудут, что Сардиния была под властью арабов.

Я сам отправился на нависелло. Для нас вооружили штормтрап. Экипаж пять человек и три пассажира — синьор средних лет с длинными вьющимися черными волосами, которые смотрелись так красиво, что казались париком, и два слуги — оказывать сопротивление не помышляли.

— Мы — подданные сардинского короля, союзники англичан! На каком основании вы остановили нас?! — возмущенно воскликнул на плохом английском языке синьор, положив левую руку на позолоченную рукоять шпаги в черных деревянных ножных, которая висела у него на широком кожаном поясе с позолоченной овальной бляхой с крестом посередине.

— Вы нам больше не союзники, потому что подписали договор с французами, — заявил я на французском языке, стараясь коверкать слова.

— Наш король всего лишь был вынужден подписать с ними мир, иначе бы они уничтожили нас всех! — эмоционально проинформировал меня подданный сардинского короля на прекрасном французском языке.

— Мне сказали, что вы перешли на сторону французов. Я арестовываю ваш корабль. Отведу к адмиралу, пусть он разбирается, — изображая туповатого вояку, сказал я.

— А где ваш адмирал? — спросил он.

— Блокирует Тулон, — сообщил я.

— Надеюсь, вы высадите меня на берег?! — слащаво улыбаясь, произнес синьор. — У меня срочные дела в Кальяри!

— Никого высаживать не буду. У меня приказ арестовывать всех врагов, — продолжил тупо настаивать я. — С вещами на катер!

Сардинец еще пару минут орал, что я не имею права так поступать с благородным человеком, угрожал мне расправой на земле, воде и небесах, но поняв, что ничего не поможет, скривился, как обиженный ребенок, и приказал слугам собрать его вещи. Вскоре они подошли к трапу с вещами синьора. Один из слуг держал под мышкой шкатулку из черного дерева и с золотой росписью.

— Что в шкатулке? — спросил я.

— Там моя личная переписка, — ответил сардинский синьор. — Надеюсь, вы не будете читать чужие письма?

— Почему не буду?! Обязательно буду! — забрав шкатулку, пообещал я.

— Надеюсь, вы знаете итальянский язык так же хорошо, как французский! — язвительно произнес он.

Корсиканцы, слушавшие наш разговор, улыбнулись. Они не понимали, зачем я изображаю плохое владение французским и незнание итальянского, но раз делаю так, значит, надо.

В шкатулке было письмо сардинского короля Виктора-Амадея Третьего губернатору острова, в котором последнего информировали о заключении пятнадцатого мая окончательного мирного договора с французами. Сардинцам пришлось отдать Ниццу и Савойю. Губернатору приказывалось быть готовым к возможному переезду королевской семьи на остров, воздерживаться от каких-либо враждебных действий по отношению к французам. С англичанами тоже вести себя предельно корректно.

Выслушав мой перевод этого письма, адмирал Джон Джервис произнес насмешливо:

— Хотят отсидеться в стороне, пока мы будет воевать за них! Что ж, пусть сидят. Как союзники, они гроша ломаного не стоили. — Затем серьезным тоном предупредил меня: — Я вынужден буду сказать им, что ты будешь строго наказан за арест их судна и вскрытие писем.

— Раз надо, так надо, — смиренно молвил я.

— Надеюсь, это дело не будет иметь для тебя более серьезных последствий, но если они пожалуются в Лондон… — он не договорил, потому что не знал, что могут выкинуть столичные чиновники.

— …у меня будут большие неприятности, — закончил я.

— Не большие, я прикрою, как смогу, но будут, — сказал адмирал и, растянув в крокодильей улыбке тонкие губы, спросил: — Какое наказание ты хотел бы получить сейчас?

— Быть отправленным на поиск призов, — не задумываясь, ответил я.

Надо ведь награбит побольше, чтобы было с чем сидеть на берегу.


43


Этот бриг водоизмещением тонн на двести пятьдесят и явно английской постройки мы заметили вчера вечером. Наверное, захвачен был корсарами и продан французскому купцу по дешевке. На Средиземном море местные купцы редко использовали бриги, потому что нужен сравнительно большой экипаж, который трудно нанять в военное время. Судно шло со стороны Марселя на юго-запад. Поскольку почти весь английский флот блокировал Тулон и некому было гонять французских купцов, в этой части Средиземного моря возобновилось торговое судоходство. Бриг шел днем и ночью, не опасаясь нападения. Точнее, ночью он дрейфовал, потому что ветра не было. Утром задул легкий южный, неся запах сухой травы. Мы шли немного быстрее брига. Его шкиперу это явно не нравилось, несмотря на французский флаг на нашем флагштоке. Правда, и особых действий, чтобы оторваться от нас, не предпринимал. К вечеру расстояние между нами сократилось до пары миль, и ветер опять стих.

— Попробуем ночью взять на абордаж с катера, — решил я.

Абордажную партию из морских пехотинцев и матросов возглавил мичман Хьюго Этоу. Я еще раз подробно проинструктировал его. Мичман слушал в пол-уха. Он лучше меня, зануды, знал, как надо захватывать призы. Весла, обмотанные кусками парусины, гребли почти беззвучно, поэтому показалось, что катер просто растворился в темноте.

Я ходил по шканцам, прислушиваясь. Тишину нарушал только звук моих шагов. Шесть — в одну сторону, шесть — в другую. Точно так же я вышагивал на вахтах в будущем. Туда-сюда, туда-сюда. Потом недолгая остановка у лобового иллюминатора. В редких случаях присяду в капитанское кресло, которое обычно стоит в правом углу ходового мостика. Я еще застал времена, когда никаких кресел на мостике не было. Затем появились капитанские, а за ними и для рулевых. Вскоре рулевые стали не нужны, и второе убрали. Во время качки в кресле сидеть неудобно. Выпасть не выпадешь, но постоянно налегаешь то одним боком, то другим на подлокотники. Встаешь и опять мотаешься по мостику, как собака на привязи. И так все четыре часа вахты, если идете в открытом море, где движение слабое. Иногда, проходя мимо радара, замечаешь зеленоватую отметку на экране — встречное судно. Со временем цвет можно было поставить другой, но я по-старинке предпочитал зеленый. От скуки просчитаешь, как разойдешься, на какой дистанции и кто кому должен уступить дорогу, если слишком сблизитесь. На встречном судне на вахте капитан или, если большое, третий помощник. Юный штурман будет нервничать, строго соблюдать правила и ожидать от тебя такого же. Капитан будет тянуть до последнего. От скуки. У трешника на встречном могут сдать нервы, уступит дорогу, даже если не должен. Если другое судно не соблюдает правила, ты обязан предпринять действия, чтобы избежать столкновения. Пока что правил нет, но уже есть хорошая морская практика, взаимная вежливость — судно на ветре должно уступить дорогу судну под ветром.

По времени, катер уже давно должен добраться до брига. В той стороне тихо. Или сработали чисто, или… Наверное, второе, потому что в такой тишине хоть что-то, но услышали бы.

Я поворачиваюсь к лейтенанту Джеймсу Фаирфаксу и не то, чтобы спрашиваю, а, скорее, делюсь мнением:

— Проскочили?

— Слишком темно, — говорит он в оправдание мичмана Этоу.

Я возобновляю хождение и, в очередной раз подойдя к левому борту, вижу вспышку от выстрела, а потом слышу звук. Стреляли из мушкета. У абордажной партии пистолеты. Два из них стреляют в ответ, после чего раздаются громкие крики. Затем еще выстрелы из пистолетов и мушкетов. Трудно понять, что там происходит, но уже ясно, что неожиданно напасть не получилось. Крики и выстрелы продолжаются еще минут пять, а затем становится тихо. Слишком тихо.

— Поднять фонарь! — приказываю я.

Матрос поднимает на фок-мачте зажженный фонарь. Если нападение отбито, катеру будет легче найти нас. Помощник хирурга спускается в лазарет, чтобы приготовить инструменты. Вместе с ним уходит камбузный слуга, который будет за медбрата.

В той стороне, где бриг, появляется огонь. Это зажженный фонарь. Он покачивается влево-вправо, сигнализируя, что приз захвачен, помощь не нужна.

— Разбудишь меня на рассвете. — говорю я лейтенанту Джеймсу Фаирфаксу и ухожу в каюту.

Раздеваясь, думаю, что мне легче самому нападать, чем ждать, как это сделают подчиненные.


44


Во время нападения погиб матрос. Пуля из мушкета, выпущенная практически на звук, нашла своего героя. Попала в голову, умер сразу, не мучаясь. Похоронили его по морскому обычаю, зашив с ядром в ногах в парусину. Одному морскому пехотинцу отрубили палашом кисть правой руки. Он лез первым. Ухватился рукой за планширь — и стал инвалидом. Теперь будет получать пожизненную пенсию от государства, равную половине нынешнего оклада. В данном случае — девять шиллингов шесть пенсов в месяц. Как ни странно, такая пенсия — мечта многих моряков британского флота. Благодаря ей не умрешь с голоду, особенно в сельской местности, а если увечье не сильно мешает, можно еще и подзарабатывать.

— Откуда и куда следовал? — спросил я пленного шкипера — восемнадцатилетнего молодого человека, заносчивого и хвастливого.

Должность он получил потому, что приходился племянником судовладельцу. Видимо, дядя побоялся доверить такой ценный груз чужому человеку. Зря. Более опытный сделал бы все, чтобы оторваться от нас. Я пожалел, что сейчас нельзя получить выкуп за пленника. Ободрал бы дядю по второму кругу.

— Из Арля в Валенсию, — ответил шкипер.

Бриг вез товары народного потребления: ткани, одежу, обувь, посуду, зеркала, мебель… Как дорогие, так и дешевые. И не только потому, что Франция сейчас — законодательница мод. Испанцы, разучившись работать во времена географических открытий, так и не вернулись на путь праведный. Если в Испании где-то производят что-то хорошего качества, то это дело рук иностранцев. Разучились и воевать хорошо. Когда я рассказываю, что лет триста назад испанцы считались лучшими солдатами Европы, мне верят с трудом и только потому, что с капитаном лучше не спорить.

— В устье Роны много судов стоит по ночам? — поинтересовался я.

— Когда я проходил, был всего один корвет, — ответил он.

— Что за корвет? — спросил я.

— «Хороший гражданин», двадцатипушечный. Охраняет там купеческие суда. Говорят, в прошлом году англичане несколько раз нападали там на наших. Вот и послали туда военный корабль, — рассказал пленный шкипер и закончил дерзко: — Он бы вам показал, как нападать на купеческие суда!

— Надеюсь, у него будет такая возможность, — сказал я и задал уточняющий вопрос: — Корвет стоит выше башни или ниже?

— Немного ниже, — ответил француз.

Я приказал отправить его в карцер — небольшую каюту в носовой части трюма, предназначенную для пленных. Селить эту зелень подкильную вместе с унтер-офицерами и даже с матросами я счел оскорблением своей профессии.

На рейде Гибралтара был всего один фрегат и два пакетбота. У мола разгружаются два купеческих тендера, привезших из Алжира баранов. Рядом с ними мне приказали ошвартовать захваченный бриг. Люггер поставил неподалеку, чтобы быстрее добираться до берега. Мне теперь есть, зачем ездить туда часто.

— Жена родила мне сына! — похвастался Петер Деладжой, когда прибыл осматривать бриг. — Назвали в честь ее деда Генри!

— Поздравляю! — сказал я. — И давно это случилось?

Интендант задумался ненадолго и ответил:

— Тридцать шесть дней назад.

Считал он все еще хорошо. Видимо, рога не влияют на эту способность.

— Как себя чувствует жена? — поинтересовался я.

Будет обидно, если приду, а ей не до секса.

— Уже принимает гостей. Так что тоже можешь навестить ее, — ответил счастливый рогоносец.

— Обязательно зайду, — пообещал я.

Продолжительное воздержание уже начало дурно сказываться на моем характере. Вчера наорал на Роберта Эшли, который не смог правильно определить широту, а сегодня утром — на слугу Саида за то, что сделал чай слишком сладким. Ладно, мичман бестолковый, но слуга-то старался, как лучше.

Вид у Дороти Деладжой был немного замученный, но счастливый. Она заметно пополнела. Видимо, все еще ест за двоих.

— Пойдем, покажу сына, — первым делом предложила она.

Как по мне, так смотреть на одномесячного младенца — это испытание не из легких. Надо суметь изобразить на лице интерес и восторг, а потом очень искренне заявить, что ребенок восхитителен. Женщины обязательно добавляют, что похож на отца, но не уточнят, кого имеют в виду. Глядя на сморщенное красное лицо, обрамленное белым кружевным чепчиком, я выдал ритуальные фразы, за что бы поцелован в щеку, а чуть позже и в другие места.

— Петер уверен, что это его сын, — делится со мной Дороти, когда мы, удовлетворенные и расслабленные, лежим в кровати.

— Вполне возможно, — говорю я и добавляю: — У мальчика ведь нет шрама на щеке.

Дороти хихикает и спрашивает:

— А ты не хочешь считать его своим сыном?

— Мне без разницы, — честно признаюсь я.

При том количестве детей, что я произвел в разные эпохи в разных странах, одним больше, одним меньше…

— Странные вы, мужчины… — многозначительно произносит она и еще более многозначительно вздыхает.

Мы не странные, мы другие. Женщина в идеальных условиях может произвести на свет два-три десятка детей, а мужчина — тысячи. Отсюда и разное отношение к детям. Впрочем, мужчины, как и женщины, разные.


45


Дует легкий теплый бриз и несет с берега запах скошенной травы, который настолько силен, что перешибает немного тухловатый аромат речной воды. Видимо, у крестьян сенокос. Идиотизм войны мало влияет на идиотизм крестьянской жизни. Я сижу на носовой банке лодки, в которой еще два гребца-корсиканца и рулевой Пурфириу Лучани. Все одеты в темное. Весла, обмотанные кусками покрашенной в грязно-серый цвет парусины, бесшумно погружаются в воду, перемещают ее, выныривают, тихо роняя капли. Движемся медленно, осторожно. За нами, отставая на кабельтов, идут два катера с абордажной партией. Второй катер одолжили на время в порту. В партию включены все члены экипажа, кроме лейтенанта Джеймса Фаирфакса, помощника хирурга, кока и двух слуг. Кто-то ведь должен будет довести люггер до Гибралтара и доложить, что авантюра провалилась. Вообще-то, командиру корабля запрещено самому возглавлять абордажную партию, но я не удержался. Нервов не хватит дожидаться результат. Да и уверен, что без меня обязательно запорют дело.

Где-то впереди вскрикивает птица и, словно бы в ответ, плещется крупная рыбина. Я представляю, как было бы классно половить здесь на спиннинг. Может быть, когда-нибудь в мирное время вернусь сюда и порыбачу.

Я оборачиваюсь и всматриваюсь в темноту. Уже виден светлый силуэт башни на правом берегу, а корвет пока не различаю. Вполне возможно, что его уже нет здесь. На военном корабле, стоящем на якоре, обязательно держат зажженные фонари на баке, корме и возле трапа. Не найдем корвет, попытаемся захватить купеческое судно, желательно большое и нагруженное ценными товарами.

Я поворачиваю голову, чтобы приказать рулевому держать поближе к левому берегу — и замечаю слева большой темный силуэт с высокими мачтами. Корабль стоит близко к левому берегу, поросшему густыми деревьями. Мы почти миновали его.

— Суши весла! — шепотом на французском языке приказываю я гребцам, а рулевому: — Полборта лево!

Лодка начинает поворачивать влево, теряя инерцию переднего хода. Я показываю гребцам и рулевому на темный силуэт вражеского корабля. Говорить им ничего не надо. Гребцы ждут, когда мы окажемся ниже по течению, после чего опускают весла в воду и налегают на них осторожно, стараясь производить как можно меньше шума. Рулевой направляет лодку так, чтобы без удара подошла к корпусу корабля. Штормтрап оборудован на правом борту ближе к баку. Обычно его вывешивают ближе к корме, к каютам офицеров. На этом корабле, видимо, революция победила не только дисциплину, но и врожденную французскую субординацию.

Лодка приближается к трапу. Гребцы вовремя и быстро убирают весла. Я хватаюсь за нижнюю балясину штормтрапа. Она висит всего сантиметрах в десяти над водой и мокрая. Передний гребец тоже хватается за другой конец ее, чтобы удерживать лодку на месте, а задний и рулевой упираются руками в корпус корабля, чтобы два плавсредства не ударились и не разбудили отдыхающий экипаж.

От корпуса корабля пахнет смолой и дегтем. К этим запахам подмешивается гниловатый от речной воды, причем, чем выше я поднимаюсь, тем последний становится сильнее. Я хватаюсь за самую верхнюю балясину и замираю. Класть руки на планширь боюсь. Перед глазами стоит рука морского пехотинца, оставшаяся без кисти. Мысль, что, если удар палаша или топора придется по голове и располовинит ее, то будет еще хуже, не меняет моих действий. Я медленно выпрямляюсь, поднимаю голову выше планширя. Темечко начинает зудеть в предчувствии удара.

По ту сторону фальшборта никто не ждал меня. Я тихо перевалился через фальшборт, встал на палубу. Нутром почуял, что рядом есть люди, но разглядел их не сразу. Они спали на палубе, не обращая внимания на комаров. Кстати, из всех благ цивилизации мне больше всего не хватает фумигатора. Есть местный вариант для богатых — разрезать лимон напополам и в мякоть вставить сушеные почки гвоздичного дерева. Если с сушеной гвоздикой проблем нет, только плати, то свежий лимон летом найти труднее.

Законы войны не делают скидок на революционный порыв масс, на красивые лозунги, под которыми дураки отбирают материальные ценности у одних умных и отдают другим. Дисциплина — это не прихоть офицеров, и уставы написаны кровью. Сейчас я допишу несколько строк в устав революционного французского флота. Я обошел матроса, который громко храпел. Пусть создает звуковую завесу. Рядом с ним лежал на боку щуплый мужчина, от которого сильно разило потом и винным перегаром. Он проснулся от первого же моего прикосновения и сразу замер, не пытаясь даже вывернуть голову из-под моей руки, зажавшей ему рот. Умер быстро и тихо, словно давно уже ждал, когда освободят от земных страданий. Минус один фунт и пять шиллингов. Столько бы я получил за пленного французского моряка, если бы доставили его в Гибралтар. Только вот слишком их много в сравнение с моим экипажем. За несколько минут я расчистил пространство метров на пять в обе стороны от штормтрапа.

— Залезайте, — тихо приказал я корсиканцам в лодке.

Они накидали шлагами на «утку» носовой трос лодки, чтобы держалась у борта корабля, и двое пошли работать ножами в сторону носа, а Пурфириу Лучани вместе со мной — к корме. Работали корсиканцы споро, быстрее меня. Сказывался деревенский опыт убоя скота. Закончив правый борт, мы перешли на левый, двигаясь навстречу друг другу. Шканцы я решил не зачищать. Офицеров можно обменять. Мало ли, вдруг и я когда-нибудь окажусь в плену, и меня тоже обменяют на пленного французского лейтенанта, поскольку передо мной в очереди никого не будет. Закончив на главной палубе, корсиканцы спустились на опер-дек. Пробыли там не долго.

— Найди фонарь, зажги и посигналь нашим, — приказал я Пурфириу Лучани.

Катера должны держаться на месте там, откуда увидят береговую башню.

На шканцах спали пять человек. Один — на правом борту и как бы чуть в стороне от остальных. Тюфяк был шире, чем у соседей. Такой тюфяк мог, конечно, купить себе любой офицер, но что-то мне подсказывало, что это капитан. Лежал на спине — поза уравновешенного, уверенного в себе, практичного человека, лишенного фантазии. Такие составляют большую часть французов. На вид лет двадцать пять, если не меньше. Он проснулся не сразу, даже попытался оттолкнуть своей слабой рукой мою.

— Что? — спросил он, увидев сидящего рядом на палубе человека.

— Пора вставать, — сказал я на французском языке.

В это время мимо прошел Пурфириу Лучани с зажженным фонарем, осветил нас.

— Ты кто? — спросил раздраженно француз.

— Английский офицер, который захватил твой корабль, — ответил я, направив на него ствол пистолета. — Веди себя разумно — и останешься жив. Ты ведь капитан?

— Да, — тихо, словно боялся разбудить соседей, произнес он.

— Твои матросы уже мертвы. Уцелели только те, кто на шканцах, — поставил я в известность. — Это офицеры?

— Да, — подтвердил французский капитан. — Первый и второй лейтенанты и два мичмана.

— Мы обменяем вас на наших офицеров, — поставил я в известность и решил удовлетворить любопытство: — Давно стал капитаном?

— В феврале, — ответил он.

— А до этого, где и кем служил? — продолжил я допрос.

— Лейтенантом на линейном корабле, — ответил французский капитан.

— Долго? — задал я следующий вопрос.

— Почти год, а до этого мичманом полгода и матросом восемь лет. Когда начался бунт в Тулоне, я остался верен революции, вот меня и повысили до мичмана и дальше, — рассказал он.

Типичная карьера для революционного времени. Только не все, быстро поднявшись, надолго задерживаются наверху, а еще меньше тех, кто сумеет повысить свой профессиональный уровень до нужного.

— Сколько человек было в экипаже? — спросил я.

— Восемьдесят семь, — ответил он.

Маловато для такого корабля. Я не считал, убивая, но понял, что экипаж сокращенный. Видимо, никто не рвется служить в военном флоте Франции. Побед нет, призовые редки, служба тяжела. На корсарском корабле быстрее нагребешь призовых и порядки свободнее.

К борту приза подошли катера и начали высаживать матросов и морских пехотинцев. Боцмана и боцманмата я послал на бак перерезать якорный канат. Не будем шуметь, привлекать внимание гарнизон башни. Вдруг сдуру попадут и подпортят собственность Британии?!

— Возьмешь четырех матросов, вернешься на люггер и сменишь лейтенанта, — приказал я мичману Хьюго Этоу. — Повара и слуг тоже пришлешь сюда.

Теперь главный корабль — захваченный приз. В случае крайне необходимости пожертвую люггером.


46


Корвет «Хороший гражданин» был длиной тридцать два с половиной метра по килю и тридцать шесть с половиной наибольшей, шириной девять метров сорок сантиметров и осадкой два метра шестьдесят. Водоизмещение пятьсот одиннадцать тонн. Три мачты. На фок-мачте и грот-мачте по три яруса прямых парусов, а на бизань-мачте — трисель и прямые крюйсель и крюйс-брамсель. Между бизань-мачтой и грот-мачтой поднимался апсель, между гром-мачтой и фок-мачтой — грот-стаксель и грот-стеньги-стаксель, а перед фок-мачтой — фор-стаксель и два кливера. Корабль введен в строй два года назад. По французскому штатному расписанию экипаж должен быть сто сорок пять человек. Вооружен корвет двадцатью восьмифутовыми пушками. На баке еще две восьмифунтовки, как погонные орудия. У англичан такого калибра нет, сократили. При этом их девятифунтовки могут при нужде стрелять французскими восьмифунтовыми ядрами, а у французов не получится использовать английские девятифунтовые. Так же поступят и в советской армии: наши восьмидесятидвухмиллиметровые минометы могли использовать натовские восьмидесятимиллиметровые мины, а наоборот не получалось. По английской классификации это корабль шестого ранга и требует полного капитана. Наверное, я становлюсь тщеславен, но мне надоело быть худым капитаном. Если меня не сделают капитаном корвета, подам в отставку.

Я повел приз не в Гибралтар, а к Тулону, где находился Средиземноморский флот. Судьбу захваченного военного корабля все равно придется решать адмиралу Джону Джервису. Когда флот вернется на базу, неизвестно, а мне хотелось прояснить свое будущее, как можно быстрее. Правда, по пути остановились на ночь возле берега. Корсиканцы отправились на промысел и вернулись с трофеями, среди которых были две большие бочки вина, семь коз и бычок. Вино они прихватили по привычке, наверное. На корвете единственное, что было в избытке, так это вино, причем довольно приличного качества, особенно в капитанской кладовой.

К вечеру следующего дня мы нашли Средиземноморский флот. Дул легкий бриз в сторону берега, и корабли курсом острый бейдевинд держались практически на месте. На подходе я обменялся сигналами с флагманским кораблем, сообщил о захвате корвета. Мне приказали лечь в дрейф поближе к «Победе» и ждать указаний. Я приказал спустить на воду катер, потому что капитану корвета, в отличие от коммандера люггера, неприлично добираться на лодке-четверке, приоделся, взял рапорт о захвате приза, написанный с использованием всех моих литературных способностей и знакомства с жанром ненаучная фантастика. В моем изложении более доблестных моряков, чем на люггере «Делай дело», английский флот никогда не имел и иметь не будет. Про подвиги капитана скромно умолчал. Джентльмену можно по ночам резать ножом глотки спящим людям (у каждого свое хобби), но хвастаться этим не пристало. В ожидании приказа прибыть на флагманский корабль разгуливал по шканцам, в который раз в уме отшлифовывая устный доклад. Каково же было мое удивление, когда увидел, что от «Победы» в нашу сторону движется четырнадцативесельный адмиральский катер, корпус которого был черный с желтыми полосами, напоминающий адмиральский китель, а весла с черными веретенами и желтыми лопастями.

— Экипажу построиться в парадной форме для приема адмирала! — приказал я.

Парадная форма была только у лейтенанта Джеймса Фаирфакса, мичманов и морских пехотинцев. Они и встали в первом ряду, закрывая собой корсиканцев, одетых во что попало, включая награбленные вчера вещи.

Когда седая голова в черной треуголке появилась над фальшбортом, я громко скомандовал:

— Смирно! Равнение на штормтрап!

Морские пехотинцы и так стояли подтянутые, ели глазами начальство. Многие из них видели адмирала так близко первый раз в жизни.

— Разрешите поприветствовать вас на французском корвете, вырезанном под носом у двух французских береговых батарей, сэр! — отдал честь и рявкнул я, умолчав, что слово «вырезал» надо понимать в прямом смысле.

Адмирал Джон Джервис изобразил тонкими губами крокодилью улыбку, обнял меня и поцеловал в щеку. Сперва собирался в левую, но потом приложился к правой.

Затем похлопал по спине и признался:

— Я был неправ! Сколько раз себе говорил, что если человека ругают, значит, он чего-то стоит, но в очередной раз поверил в поклепы! А ты оказался вон каким молодцом! — и еще раз хлопнул меня по спине. — Показывай корабль и рассказывай, как ты его захватил.

Мы прошлись по главной палубе, спустились на орудийную, заглянули в кладовые и капитанскую каюту. Последняя не произвела впечатление на адмирала. Она была меньше адмиральского гальюна на «Победе». Джон Джервис отказался от кубка трофейного вина, поднялся на шканцы, с которых как ветром сдуло лейтенанта Джеймса Фаирфакса и обоих мичманов.

— Люггер оставишь здесь, а корвет веди в Лондон. Его надо перевооружить, пополнить экипаж, — решил адмирал. — Сколько у тебя людей?

— Всего тридцать шесть человек, — ответил я.

— Для такого корабля маловато, но пополнения для тебя у меня нет. Еще на люггер надо экипаж набрать. Зайдешь на Корсику, навербуешь матросов, — предложил он и предупредил: — Много не бери, с дисциплиной у них слабовато.

— Мне бы еще морских пехотинцев человек пять и лейтенанта, чтобы ими командовал, — попросил я по минимуму, догадываясь, что больше все равно не дадут.

— Пехотинцев дам, — согласился Джон Джервис, — а лейтенанта…

— Если можно, лейтенанта Томаса Хигса с «Бедфорда», — упредил я отказ.

— А почему его? — задал вопрос сбитый с толку адмирал.

— Смелый и фехтует хорошо, а то мне не с кем тренироваться, навыки теряю, — ответил я.

— Ах, да, мне говорили, что ты хороший фехтовальщик! — припомнил он и, улыбнувшись по-крокодильи, добавил: — Я еще подумал, как много талантов у бабьего угодника!

Видимо, настучал на меня интендант Петер Деладжой, которого я считал слепым рогоносцем. Оказывается, он не только зрячий, а еще и коварный рогоносец. Обязательно заскочу в Гибралтар и добавлю ему несколько отростков.


47


На корвет собрали почту и пассажиров-инвалидов со всех кораблей Средиземноморского флота, после чего прислали пять морских пехотинцев и лейтенанта Томаса Хигса. Если первые были счастливы, что оказались под командованием капитана, постоянно захватывающего призы, то последний пока не определился с чувствами. С одной стороны он избавился от своего непосредственного командира, капитана морской пехоты, с которым не складывались отношения. Теперь он сам будет командовать морпехами на корабле. С другой — значительно терял в окладе. С третьей — шансов на призовые стало намного больше, что с лихвой могло компенсировать потери в окладе.

— Это ты попросил о моем переводе? — спросил лейтенант Томас Хигс, прибыв на корвет.

— Да, — признался я. — Надо ведь с кем-то фехтовать. Других достойных партнеров в Средиземноморском флоте я не знаю.

Это польстило лейтенанта и примирило с переводом. Тем более, что заместителем, сержантом, был его старый знакомый Джон Бетсон.

Первым делом мы пошли к Корсике. На подходе я сказал корсиканцам, что отпущу их на сутки на берег, а за это каждый должен будет привести на корабль трех добровольцев. Людей подобрать знакомых с морским делом, смелых и дисциплинированных. Если протеже подведет, завербовавший будет сам исполнять приговор. Я решил, что так будет надежнее, чем набирать тех, кто сам приплывет на лодке к стоящему на якоре кораблю и предложит свои услуги.

— Сэр, а нельзя ли нам отдать по мушкету из трофейных? — спросил Пурфириу Лучани. — Взамен мы привезем по три барана за каждый.

Мушкет стоил, как десять баранов, а то и дороже, но у меня с корсиканцами сложились хорошие деловые отношения, поэтому я приказал боцману выдать им по одному. И лейтенант Джеймс Фаирфакс, и унтер-офицеры догадывались, что я с помощью корсиканцев немного нарушаю закон и обогащаюсь. Помалкивали, потому что и сами питались намного лучше, чем должны были бы. Кстати, лейтенанта Томаса Хигса очень удивило, что не надо скидываться на улучшенное питание.

— Здесь матросы питаются лучше, чем офицеры, а офицеры лучше, чем капитан на «Бедфорде»! — воскликнул он после первого же обеда.

Вино, свежее мясо, фрукты и овощи попадали на наши столы бесплатно. Я теперь питался один в своей каюте, как положено командиру корабля, имеющему ранг, пусть и самый низкий. Три лейтенанта ели в офицерской кают-компании. Третьим стал исполняющий обязанности второго лейтенанта мичман Хьюго Этоу. Мичман Роберт Эшли перебрался за стол унтер-офицеров, поскольку накрывать для одного в кокпите было нерационально.

Корсиканцы, как и договаривались, вернулись на следующее утро. Привели пополнение, пригнали баранов и привезли три большие арбы сена и несколько корзин свежих фруктов и овощей. Подозреваю, что это все дали завербованные. Плата за устройство на высокооплачиваемую работу. До полудня перевозили баркасом и катерами на корабль животных, корзины и сено. Больше всего мороки было с сеном, которое хоть и легкое, но объемное. После обеда распределили новичков по вахтам и снялись с якоря.

С прямыми парусами корсиканцам работать не доводилось. Точнее, может, на лодке и поднимали, но это не сравнить с работой с парусом, когда стоишь на перте метрах в двадцати над палубой. В первый же день один новичок, парень лет семнадцати, сорвался и врезался головой в один из ростров, на которых стоял катер. Помощник хирурга избавил его от долгих мучений, пустив кровь. К утру парень умер. Его похоронили по морскому обычаю. Корсиканцы отнеслись к потере спокойно, ни слез, ни причитаний. Они знали, куда нанимались. Правда, работать на высоте стали осторожнее и медленнее. Марсовый — это профессия для тех, кто не боится высоты и не забывает, что находится на высоте. Надо будет набрать в Англии опытных марсовых. Зимой работать на высоте станет еще опаснее.

Через день мы попали в штиль, и я провел артиллерийские учения. Приз мы пока не сдали интендантам, так что порох и ядра могли расходовать по своему усмотрению. Того и другого было вдосталь. Видимо, революционеры еще не до конца выгребли то, что было запасено до них. Стрельбы понравились корсиканцам больше, чем работа с парусами. После учений они поднялись на главную палубу с лицами, на которых между подтеками пота, смешанного с черной пороховой гарью, сияли детские улыбки.

В Гибралтаре простояли три дня и две ночи. Первым делом сдали пленных и пополнили запасы пресной воды. Пока старший лейтенант занимался этим, я гостил на берегу. Дороти Деладжой была рада, что муж у нее такой мерзавец — делает вид, что не догадывается о ее изменах. После родов одного мужчины ей стало явно маловато. Мне даже показалось, что и двое не справляются. После тридцати лет она еще больше войдет во вкус — и будет Петер Деладжой спиливать рога по несколько раз в году.


48


Этот бриг английской постройки шел от Сен-Мало. Мы встретили его неподалеку от Нормандских островов, к которым я именно для этого и подвернул. Неприлично было прибыть в Лондон без приза. Лучше, конечно, было бы напасть на корсара, возвращающегося с промысла, но и отказываться от того, что само, в прямом смысле слова, приплыло в руки, было грешно. Бриг был водоизмещением тонн триста и вооружен шестнадцатью пушками калибра восемь фунтов и погонной кульвериной калибром шесть фунтов. Восточный ветер был для него попутным. Мы шли курсом крутой бейдевинд левого галса, под ветром у врага. Ему было легче напасть, нам — удрать. Только вот удирать я не собирался. Подняв французский флаг, вел корвет так, чтобы сблизиться с бригом, как можно ближе. То ли вражеский шкипер был малоопытен, то ли не мог поверить, что враг может на таком относительно слабом корабле подойти так близко к их базе, то ли корсаров давно здесь не шугали английские военные корабли, но не предпринял ничего, чтобы уклониться от нас.

Ветер был довольно свежий, корабли сближались быстро. Мой экипаж готов к бою. Пушки и мушкеты заряжены, холодное оружие лежит под рукой на случай абордажа, нашего или вражеского. Пять морских пехотинцев под командованием лейтенанта Томаса Хигса спрятались за фальшбортом. Мундиры у них слишком приметные, узнаваемые издалека. Покажутся врагу, когда надо будет вступить в дело. Остальные морпехи на опердеке помогают комендорам. К сожалению, экипаж слишком мал, людей не хватает. Я приказал временно свободным во время боя комендорам помогать коллегам на другом борту. Исполняющий обязанности второго лейтенанта Хьюго Этоу командует на опердеке орудиями левого борта, мичман Роберт Эшли — правого. Теперь уже старший лейтенант Джеймс Фаирфакс стоит на шканцах на правом борту, готовый подменить меня, если случится непоправимое, а я — на левом, чтобы лучше оценивать ситуацию.

Когда до брига остается не более кабельтова, я приказываю матросу:

— Поменять флаг! — и комендорам: — Открыть порты, выкатить пушки дли стрельбы!

Французский флаг стремительно опускается, и через несколько мгновений его английский собрат взлетает к топу грот-мачты. С обоих бортов открываются пушечные порты. Впрочем, я вижу только те, что по левому борту. Из них торчат стволы восьмифунтовых пушек.

На бриге сразу понимают, что сейчас будет. На палубе стояло десятка три зевак — и мигом все исчезли. На дистанции метров семьдесят мы проходим вдоль левого борта вражеского корабля.

— Огонь! — командую я.

Грохочет мощный залп, вырываются клубы черного дыма, который сперва летит в сторону брига, а потом уходит назад и вправо, за корму корвета. Я вижу, что все десять ядер попали в цель. Два — в район ватерлинии или, как сейчас говорят, между ветром и водой. Борта у брига сравнительно тонкие. На такой дистанции даже восьмифунтовые ядра прошивают их. Летят обломки досок. Наверное, кричат раненые, но я не слышу, потому что в ушах еще стоит грохот пушек. Морские пехотинцы встают и начинают стрелять, положив мушкеты на планширь фальшборта. По кому они стреляют — не пойму, потому что не вижу никого на палубах, даже шкипер исчез со шканцев.

— Лево на борт! Поворот оверштаг! — командую я.

Не уверен, что рулевые и матросы слышат меня, но команду выполняют правильно. Перед боем я объяснил офицерам и унтер-офицерам, как будем действовать, а те довели до своих подчиненных.

Корвет, как мне кажется, очень медленно поворачивает в сравнение с люггером. За это время бриг успевает удалиться от нас на несколько кабельтовых. Ему вдогонку летят два ядра из погонных пушек и обрывают главный парус на грот-мачте. Корвет продолжает поворот и, когда оказывается к врагу правым бортом, дает второй залп. Продольный огонь не так точен. Пара ядер попадает в корму брига, малость подпортив ее и набросав в воду щепок, а одно из ядер срывает главный парус на фок-мачте.

Мы поворачиваем вправо и несемся вслед за бригом. Погонные пушки с интервалом минуты в три постреливают по его парусам. После очередного попадания грот-марсель начинает полоскаться на ветру, напоминая огромную простыню на бельевой веревке в ветреную погоду. Корвет идет намного быстрее. Нагоняем бриг минут через пятнадцать. Когда расстояние сокращается метров до пятидесяти, я приказываю повернуть влево и приготовиться комендорам правого борта. На бриге понимают, что сейчас получат еще десяток ядер с близкого расстояния, которые прошью корпус и унесут несколько жизней спрятавшихся в трюме корсаров. Французский флаг медленно сползает вниз.

— Право на борт! — командую я. — На баке, прекратить стрельбу!

Комендоры и без моей команды поняли, что дело сделано. Известие о сдаче брига передают на орудийную палубу, где раздаются радостные крики. Победа — это одновременно цель и основа мужчины, чем бы он ни занимался, даже если имеет совсем мирную профессию. И совсем приятно, когда вместе с победой приходит большое вознаграждение. Худо-бедно, на шесть-семь тысяч фунтов стерлингов этот бриг потянет. Значит, каждому матросу подвалит фунтов пятнадцать за то, что без потерь постреляли малость из пушек.

Я отправляю на бриг призовую партию под командованием Роберта Эшли. Обратно привезут шкипера и других командиров брига. Тех, кто сейчас не объявит себя офицером или унтер-офицером, в тюрьме будут держать в камере для нижних чинов, где условия намного хуже, так что заныкаться никто из высших чинов не пытается. Рядовых загонят в трюм брига и не выпустят оттуда, пока не прибудем в Портсмут. Привести приз в Лондон было бы, конечно, понтовее, но слишком рискованно. Все-таки корсаров, даже без учета раненых, больше, чем весь экипаж корвета, не говоря уже о призовой партии. Правда, они пока об этом не догадываются.


49


Корвет «Хороший гражданин» стоит у мола в Королевских верфях в Дептфорде. В будущем это будет один из районов Лондона, а пока всего лишь пригород. Где-то здесь строился один из моих кораблей. Я так и не смог определить, где именно. Точнее, нашел сразу два места. Теперь пытаюсь угадать, какое из них обманывает меня. Военный комендант верфей предложил мне стать в специальном месте, откуда матросам трудно сбежать. Дезертирство с флота — всё еще одно из самых главных хобби низкородных англичан. Я сказал коменданту примерную сумму призовых, которые должен получить каждый матрос и ради которых даже из ада не дезертирует, после чего мне разрешили занять место поближе к Лондону.

На второй день прибыли интенданты и все подсчитали. Сумму призовых, даже примерную, оглашать не стали. Кстати, Лондон уступает по жлобливости только Мальте. Как меня предупредили, в Британии лучше всего приводить приз в Плимут или Грейт-Ярмут. Там сидят вменяемые люди, которым не жалко казенных денег.

На третий день прибыли два чиновника из Адмиралтейства. Они прошлись по главной палубе, спустились ненадолго на опердек, после чего больше часа пили вино в моей каюте, бросив между первым и вторым бокалом, что корвет годится для службы в военном флоте Британии, только надо поменять пушки на опердеке на тридцатидвухфунтовые карронады, а погонные — на девятифунтовые. Восьмифунтовки отправят на материк и продадут австрийцам или другому союзнику. Тут возникала забавная ситуация. Карронады пока не являются полноценными пушками и в вооружение корабля не засчитываются, как и погонные с ретирадными. Выражаясь сухим канцелярским языком, на «Хорошем гражданине» пушек нет совсем, так что командовать им может и коммандер. С другой стороны, при весе залпа в шестьсот сорок фунтов (двести девяносто килограмм) явно требовался полный капитан. Следующим скользким пунктом было название корабля. В последние годы слово «гражданин» приобрело негативный оттенок во многих странах, включая Британию. Как и положено традиционалистам, англичане очень не любят что-либо менять. Сошлись на том, что мало кто в британском флоте говорит по-французски, поэтому название оставить прежнее, но на французском языке. Английские матросы принимали слово «bonne» за английское «домработница, гувернантка», а второе слово считали ее фамилией. В общем, кто какое название заслуживал, тот так и читал.

Меня предупредили, что на корвет сейчас нет времени, заниматься им будут по остаточному принципу, карронады привезут не скоро. Я разрешил старшему лейтенанту Джеймсу Фаирфаксу и мичману Роберту Эшли съездить на неделю домой. Исполняющему обязанности второго лейтенанта Хьюго Этоу предстояло на следующей неделе сдавать экзамены на лейтенанта, усиленно грыз учебники и делал записи в личный журнал. Исполняющим обязанности тиммермана, констапеля и хирурга я приказал в ближайшее время получить дипломы в своих ведомствах, чтобы служить не на птичьих правах, и найти себе помощников. Иначе останутся помощниками, а их места займут более проворные. Боцман Джек Тиллард в дипломах не нуждался, зато хотел иметь под боком жену. Оказывается, у него есть жена и двое детей. Произвел в промежутках между войнами, когда сидел на берегу. Я дал ему отпуск на четыре дня, чтобы съездил за второй половиной и познал радости ежедневного общения с женой. На время отсутствия его подменял назначенный мною еще у берегов Корсики боцманмат Пурфириу Лучани.

Я посоветовал Джеку Тилларду руководить корсиканскими матросами через боцманмата-корсиканца, у которого это лучше получится. Сделал такой вывод, когда работал с филиппинскими рейтингами, как будут называть на торговом флоте рядовой состав. В будущем судовладельцы станут набирать экипажи по следующему принципу: старший комсостав (капитан, старпом, стармех) одной национальности, офицеры — другой, рейтинги — третьей. Лучшими рейтингами будут считаться филиппинцы. Они владеют английским языком, правда, игнорируют букву «ф», заменяя ее на «п»; в большинстве своем выросли на берегу моря, не боятся его; согласны работать без замены по девять месяцев, а то и по году; исполнительны, услужливы, не агрессивны, не запойные пьяницы. Главные недостатки — лень и клановость. Филиппинцы всегда держатся стаей, помогают друг другу. Часто за счет других членов экипажа, включая офицеров. Старшему комсоставу дадут все, что положено, а капитану и больше, но офицеры часто мне жаловались, что не могут получить у филиппинцев приличное постельное белье, рабочую одежду и прочие бытовые мелочи. И даже старший помощник капитана и старший механик порой не могли заставить их работать, особенно сверхурочно. Судовладельцы стараются сэкономить на всем, а при погрузке-выгрузке всегда есть работа, за которую порту надо заплатить много, а матросы делать не обязаны. Вопрос этот должен решить капитан, который обычно перекидывает эту неприятную обязанность старпому, как грузовому помощнику. Обычно старпом предлагает филиппинцам приличные сверхурочные. Особо шустрые филиппинцы на сверхурочных делают второй оклад, что тоже не нравится судовладельцу. Поскольку я подписывал табель рабочего времени, где указаны и сверхурочные, спрос был с меня за перерасход фонда заработной платы. Я нашел простое решение этого вопроса. Придя на судно, первым делом выяснял, кто вожак филиппинского стада, после чего назначал его старшим при выполнении работ. В Азии старший сам не вкалывает, а получает больше всех. Как он заставляет своих земляков работать, меня не интересовало. За это он получал очень хорошие сверхурочные, а все остальные — в пределах разумного, причем учитывалось мнение старшего филиппинца. Дай человеку власть — и она станет его семьей, национальностью и религией.

К нашему приходу в Лондон сюда уже добрались по суше из Портсмута мои рапорта о захвате корвета и брига. В «Лондонской газете» опубликовали оба рапорта на одной странице. Оба приза вызвали прилив национальной гордости у англичан. Захват корабля более высокого ранга признается подвигом без оговорок. Бриг, как оказалось, был захвачен корсарами в начале весны, а вернуть отобранное считается круче, чем захватить обычный приз. Первым поздравил нас лоцман, который вел корабль к верфям. Вторым — комендант верфей. Дальше поздравления посыпались со всех сторон, а вместе с ними и приглашения. Очень многим хотелось побаловать гостей знаменитостью, то есть мной. Это с появлением телевизоров знаменитости будут наведываться в каждый дом, а пока надо приложить усилия, чтобы заманить хоть кого-нибудь. Я не шибко тщеславен, поэтому принял только приглашение вице-адмирала Уильяма Хотэма. Мы славно послужили со стариком. Он не мешал мне грабить, а я заботился о том, чтобы он стал как можно богаче. Кстати, его судьба наводила на интересные выводы. Уильям Хотэм не рвался в бой, давал жить подчиненным, заботился больше о своем кошельке, чем о выгоде государства, и теперь вел праздную жизнь на берегу, а его сменщик, мечтающий о победах во славу своей страны, уже полгода торчит у Тулона, испытывая нужду во всем, и имея крохи в сравнение с тем, что получал предшественник. Кстати, за корсарский бриг Джон Джервис не получит ни шиша, адмиральская доля достанется мне, потому что корвет не был включен в состав Средиземноморского флота.

Я нанял за три шиллинга кэб на полдня, вернее, на четверть дня и четверть ночи. Кэб был одноконный и двухколесный. Лошадь гнедая, с коротко обрезанным хвостом. То ли здесь мухи и оводы не так лютуют, как в сельской местности, то ли пацаны обрезали хвост и сделали из него леску для удочек. Колеса высокие и расположенные по бокам закрытой кабинки. Вход в кабинку спереди по узкой платформе, у которой спереди был вогнутый кожух, отгораживающий от лошадей, а по бокам — ступеньки. В двери и в боковых стенках кабинки окна с занавесками из черной плотной ткани. Внутри, у стенки напротив двери, кожаное сиденье, набитое конским волосом и рассчитанное на двух человек средней комплекции. Кучер сидел на козлах, расположенных за кабинкой и высоко, мог видеть лошадь и дорогу впереди. Вожжи пропускались через специальные скобы, прикрепленные к крыше.

Если раньше мероприятия начинались около полудня и заканчивались до захода солнца, чтобы гости успели до темноты вернуться домой, то теперь назначают на вечер и заканчивают к полуночи. На улицах Лондона стало намного спокойнее, особенно в центре, но на окраинах еще пошаливают. Впрочем, состоятельные люди по окраинам ночью не шляются, разве что в поисках приключений. Поскольку мне придется возвращаться в пригород, взял с собой пару пистолетов в придачу к шпаге, которая полагалась к мундиру. Приехал с небольшим опозданием, хотя кучер — сутулый и суетливый тип с узким острым лицом хорька — обещал, что доберемся быстрее.

Вице-адмирал Уильям Хотэм жил в трехэтажном особняке с полуподвалом. Двухэтажный дом для прислуги и конюшня с каретной стояли отдельно. К дому вела короткая алея, обсаженная толстыми липами, которая заканчивалась прямоугольной площадью, выложенной брусчаткой, с круглой клумбой посередине, на которой росли яркие цветы, образуя узоры, как на ковре. Площадка была заставлена каретами, оставался только проезд вокруг клумбы к высокому крыльцу и дальше на выезд. После того, как я вышел из кэба, адмиральский слуга приказал кучеру, покинув двор, дожидаться на улице рядом с парой коллег, привезших таких же малозначительных гостей, как я. В прихожей я сдал другому слуге шляпу и шпагу. Мажордомом был пожилой слуга, который я неоднократно встречал на корабле «Британия».

И он меня помнил, поэтому не попросил представиться, а сразу объявил:

— Коммандер корвета «Хороший гражданин» Генри Хоуп!

Холл был длиной метров пятнадцать и шириной метров восемь. С потолка свисали люстры с надраенными бронзовыми чашами масляных ламп со стеклянными колпаками и многочисленными стеклянными висюльками. На стенах шпалеры с морскими батальными сценами. Вдоль стен мебель — кресла, софы, столики — с резными ножками, легкая, как бы парящая. Тяжеловесность выходит из моды. Гостей было десятка три.

Вице-адмирал Уильям Хотэм, поздоровавшись, приобнял меня и представил своим собеседникам — троим мужчинам с властными лицами, но явно не военным. На них были короткие седые парики по последней моде, но кафтаны имели низкие воротники, а не, как модно сейчас у молодежи, высотой почти до ушей.

— Это мой воспитанник! В свое время я рискнул, доверив ему люггер — и не прогадал! — похвастался перед своими приятелями вице-адмирал.

— Я рад, что оправдал ваше доверие! — лизнул я в ответ.

— Расскажи, как захватил корвет, — попросил он.

Я пересказал то же, что было в рапорте. Добавил только, что сам командовал абордажной партией, умолчав о работе ножом. Не уверен, что эти действия сочтут достойными джентльмена.

— А ты почему все еще коммандер?! — удивленно спросил Уильям Хотэм, увидев, на каком плече у меня эполет. — Ты ведь теперь командуешь кораблем шестого ранга.

— Это вопрос не ко мне, — ответил я. — Наверное, я сделал недостаточно, чтобы получить чин полного капитана.

— Если ты сделал недостаточно, тогда я не знаю, кто достоин быть капитаном! — искренне воскликнул вице-адмирал и пообещал: — Завтра поговорю на счет тебя кое с кем. Напомнишь мне, Билли, — попросил он одного из своих собеседников.

— Да, надо поощрять достойных молодых людей, — пообещал тот.

— Ладно, иди к дамам, — отпустил меня Уильям Хотэм.

Дам было десятка полтора, но молодых и интересных — ни одной. За вечер я еще четыре раза пересказал, как захватывал корвет и бриг. Меня слушали внимательно, хвалили. Вот только ни одна из дам не посмотрела на меня, как на потенциального жениха. Слишком я беден для данного круга. Мой уровень здесь — аниматор, не выше. Впрочем, ужин стоил того, чтобы приехать сюда из пригорода. Даже если бы в Дептфорде нашлись повара, способные приготовить такие блюда, обошлось бы мне это намного дороже трех шиллингов. Из-за стола я вылез, чувствуя себя бочонком, наполненным до краев.

Потом мужчины постарше отправились в библиотеку покурить, а остальные — танцевать с дамами. Все те же два притопа, три прихлопа, только музыка поинтереснее. Приглашать можно было кого угодно. У дам появились записные книжки, куда они заносили кавалеров, желающих потанцевать с ними. Запись велась на определенный танец. Поскольку я не курил и не хотел сидеть в накуренном помещении и поддакивать старшим товарищам, которые намного моложе меня, тусовался в холле. Танцевать не хотел, потому что не знаю, как вам, а мне не интересны те, кому не интересен я. Когда убедился, что все позабыли обо мне, удалился по-английски.

— Желаете уехать, сэр? — спросил слуга, который руководил движением транспорта по двору.

— Да, — ответил я.

Слуга пошел искать мой кэб, а я остался ждать на крыльце — положение обязывало, хотя, если бы сам пошел искать, уехал бы быстрее и заодно согрелся. На улице было свежо. С Темзы тянуло сыростью и фекалиями. Наверное, сейчас отлив.

Я дал шестипенсовик слуге, позвавшему мой кэб. Ужин стоил этих денег.


50


Кэб вез меня к Королевским верфям. Колеса монотонно стучали по булыжной мостовой. Меня разморило, поэтому иногда сквозь полусон казалось, что еду в вагоне поезда, который как бы движется медленно, однако часто стучит колесами на стыках рельс. Вроде бы я устроился в этой эпохе, можно расслабиться.

Дрёму нарушили крики и ржание лошади.

— Стой! Стой! Убью! — орал кто-то, причем голос приближался к кэбу.

Через занавешенное окно в дверце кэба было видно пятно фонаря. Оно тоже приближалось. Видимо, тот, кто кричит, несет этот фонарь. Я взвел курки на пистолетах и переместил шпагу так, чтобы было легко вынуть ее из ножен.

Кэб качнулся вправо, потому что кто-то встал на правую ступеньку и поднялся на платформу. Дверца кэба резко распахнулась. В дверном проеме появилась довольно таки неприятная рожа, небритая, со шрамом через переносицу и правую ноздрю к правому углу рта. На голове была вязаная серая шапка, какие любят английские матросы, надвинутая на брови. Волосы из-под нее не торчали. Наверное, сострижены во время вербовки на корабль. В правой руке этот тип держал пистолет, а в левой на уровне головы — горящий масляный прямоугольный фонарь с четырьмя стеклами. На правую ступеньку шагнул второй, а рядом с кэбом стоял третий. Эти двое были вооружены палашами. Судя по натянутым по самые брови, серым, вязаным шапкам, тоже дезертиры. Был еще, как минимум, один, держал лошадь, прикрикивая на нее и кучера.

Я нажал на спусковые крючки первым. Из пистолеты в левой руке выстрелил в ближнего с фонарем, а из пистолета в правой — стоявшего чуть сзади и правее. С такого расстояния промазать сложно. Первого немного отбросило пулей или сам отшатнулся, а потом у него подогнулись ноги и, словно бы аккуратно поставив фонарь на платформу кэба, осел рядом с ним. Второй упал на мостовую, выронив палаш, который звякнул дважды о брусчатку. Выхватив из ножен шпагу, я выскочил из кэба. Третий разбойник стоял неподвижно и тупо пялился на своего вожака, который словно бы прикорнул, сидя на платформе рядом с фонарем. Только клинок шпаги вывел его из ступора. Разбойник успел неумелым движением не отбить палашом, а оттолкнуть мой клинок, но на второй укол не сумел среагировать достаточно быстро. Шпага проткнула его горло насквозь, застопорившись малость в шейных позвонках. Обе руки сразу опали. Палаш уткнулся острием в ямку между булыжниками, а затем тихо свалился на мостовую. Коня держал молодой парень. Лицо я разглядел плохо. Тем более, что разбойник вскинул руку, чтобы закрыться от кнута, которым стегнул его осмелевший кучер. У обычного кнута плеть длиннее рукоятки, а у кучеров кэбов наоборот. Плеть все же попала молодому разбойнику по голове. Явно не сильно, однако этого хватило, чтобы принял правильное решение — отпустил вожжу и рванул к перекрестку, что был метрах в тридцати от нас, где повернул направо.

Я вынул из еще теплой руки вожака разбойников пистолет, плавно, без выстрела, спустил курок и закинул оружие в кабинку на сиденье. Длинный нож, который висел у него в кожаных ножнах на кожаном ремне, отцепил и вместе с двумя палашами положил в кабинке на пол. В карманах трех разбойников было всего полтора шиллинга. Даже проезд мне не отбили. Впрочем, пистолет, палаши и нож явно покроют все мои расходы за сегодняшний день.

— Стащи его на мостовую — и поехали, — показав на вожака разбойников, приказал я кучеру, который, не выпуская из правой руки длинный кнут, слез и встал рядом со мной.

— Ага! — испуганно молвил кучер и, не выпуская кнут из правой, левой рукой попробовал стянуть убитого с платформы.

— Если положишь кнут, я присмотрю, чтобы никто не украл, — предложил я.

— Ага, — уже спокойнее произнес он и прислонил кнут к колесу.

Двумя руками кучер ухватился за ворот короткой куртки разбойника и стащил тело с платформы. Сперва уронил на мостовую голову убитого, протащил тело дальше, пока ноги не стукнулись о ступеньку, а затем о мостовую. Тяжело вздохнул, будто переместил что-то неимоверной тяжести, и сразу схватил кнут.

В это время на перекресток слева вышли еще четверо. Передний нес зажженный факел, за ним шагали двое, вооруженные алебардами с короткими древками. Четвертый прятался за их спины. Я переложил шпагу в левую руку и собрался было взять в правую палаш, но обратил внимание, что кучер не просто спокойно смотрит на них, а даже приободрился. Когда они подошли ближе, я увидел, что на передних трех серые с красным мундиры, а у того, что с факелом, нашивки капрала. Видимо, это городская стража, которая в будущем получит гордое имя полиция.

— Что здесь случилось… — начал грозно тот, что с факелом, разглядел мою форму и закончил мягче: — …сэр?

— Разбойники напали, — ответил я. — Им немного не повезло.

— Совсем немного! — насмешливо бросил один из алебардщиков и глуповато гыгыкнул.

— Вы кто будете? — обратился ко мне старший патруля.

— Генри Хоуп, капитан корвета «Хороший гражданин», — представился я.

— Это вы захватили корвет, а потом на нем корсарский бриг? — спросил появившийся из-за спин стражников юркий тип в штатском, малый рост которого компенсировался высоченным черным цилиндром на голове.

— Да, — подтвердил я.

— Я — Билли Хаулейк, работаю на «Лондонскую газету», пишу статьи о происшествиях, — представился тип в цилиндре и, как бы в доказательство своих слов продемонстрировал что-то типа блокнота, к которому был прикреплен на веревочке карандаш. — Не будете так добры, рассказать поподробнее о том, как вы расправились в разбойниками?

— Записывайте, — сказал я и продиктовал: — «Этой ночью Генри Хоуп, капитан корвета «Хороший гражданин», ехал в кэбе из Лондона в Королевские верфи, где стоит его корабль. На кэб напали четверо разбойников. Одному разбойнику удалось убежать».

— А нельзя ли детали сражения? — попросил репортер, который пока не знает, что его профессия называется именно так. — Видите ли, читателям будет интересно узнать, как вы расправились с ними.

— Больше не надо ничего. Опубликуйте, как я продиктовал — и прослывете самым остроумным автором Лондона, — посоветовал я.

— Вы так думаете? — усомнился он, чем укрепил мою уверенность, что у английского юмора родители-иностранцы.

— Готов заключить пари на фунт стерлингов, — предложил я, зная, что деньги — самый весомый аргумент в любой дискуссии.

— Мне такое пари не по карману, поверю вам на слово, сэр! — честно признался репортер, подтвердив другую мою уверенность: у кого нет денег, у того нет и собственного мнения.

— Мне пора ехать, — сказал я старшему патруля.

— Да-да, поезжайте, сэр, — разрешил он, а потом приказал одному из алебардщиков: — Иди за телегой, отвезем трупы.

Я занял место в кэбе, кучер забрался на свое, и мы поехали дальше. На всякий случай я положил на сиденье под левую руку трофейный пистолет, понадеявшись, что он заряжен опытным стрелком.


51


Публикация в газете о ночном нападении сделала меня на несколько дней самым знаменитым человеком в Лондоне. Со мной теперь даже нищие здоровались. Как следствие, через два дня после выхода номера на корабль пришел пакет с указом о присвоение мне чина полный капитан (post captain). Сообщение об этом было опубликовано в следующем номере газеты. С этой даты начинается отчет моего капитанства. Допустим, если будет собрана эскадра для перехода куда-либо, командовать ей будет тот, кто получил чин капитана раньше. Со временем таким человеком стану я. И даже адмиралом, если переживу тех, кто в списке впереди меня. Кстати, чин полного капитана приравнивается к пехотному полковнику.

Косвенно эта статья помогла мичману Хьюго Этоу сдать экзамен на чин лейтенанта. Когда комиссия узнала, на каком корабле он служит, и прочитала мою лестную характеристику, ему задали два легких вопроса и отпустили с пожеланием служить верой и правдой под командованием такого отважного капитана.

Приглашений в приличные дома стало непотребно много, не успевал отклонять. Съездил только к вице-адмиралу Уильяму Хотэму, чтобы поблагодарить за чин. Судя по смущению, старик никакого отношения к этому не имел. Может быть, посодействовал один из его собеседников, присутствовавших при нашем разговоре, а может, помогла статья в газете. Пресса уже начинает искривлять время и пространство, меняя пороки и добродетели местами.

Письмо от семейства Тетерингтон подсказало мне, как мягко избавиться от приглашений и в то же время не торчать на корабле, заниматься которым пока что не хотели. На верфях заканчивали строительство линейного корабля третьего ранга, все силы были брошены на него. Джеймс Тетерингтон сообщал, что прочитал в газете о моем геройстве и присвоение чина. Поскольку, как он понял, я сейчас нахожусь в Лондоне, вся его семья будет безмерно рада, если я выделю несколько дней и окажу им честь своим посещением. К тому времени старший лейтенант Джеймс Фаирфакс и мичман Роберт Эшли вернулись из отпуска. Я отпустил на неделю к родителям пехотного лейтенанта Томаса Хигса и вновь испеченного, морского лейтенанта Хьюго Этоу, и сам отправил Тетерингтонам письмо с сообщением, что собираюсь посетить их, и через несколько дней поехал на дилижансе в Лоустофт. На мне был новый мундир с эполетом на правом плече. На старом мундире ткань под эполетом на левом плече была темнее, выделялась, поэтому оставил его до тех времен, когда отслужу три года и заимею право на эполеты на обоих плечах. Если к тому времени влезу в этот мундир, потому что, несмотря на ежедневные тренировки, начал кабанеть.

В Лоустофте меня поджидала карета с Уильямом Доу на козлах. Судя по паре белых молодых жеребцов, которая тащили карету, дела у мистера Тетерингтона шли прекрасно. В доме было только одно изменение — уволился слуга Боб Тербот, видимо, доведенный до отчаяния матримониальными планами Долли Элмес. Теперь она грузила своей болтливостью Ричарда Доу, нового слугу и племянника кучера, который был моложе ее на пару лет и непрошибаемо туп, потому что абсолютно не замечал старания Долли.

Мисс Фион Тетерингтон по поводу моего приезда надела новое платье, синевато-серое и с кружевами серебряного цвета. У платья было декольте, которое казалось глубоким, благодаря выпирающим из него белым полушариям. Под сиськами платье было перехвачено алой широкой лентой, но этот акцент на них был лишним. Ни одни нормальный мужчина не стал бы сперва глядеть на ленту, а потом выше. Он смотрел, куда надо, а потом в красивые голубые глаза, наполненные чертиками. За два года девушка растеряла угловатость и превратилась в довольно таки смазливую и сексуальную. Она старалась не показывать, как рада моему приезду, из чего я сделал вывод, что жизнь в деревенской усадьбе настолько скучна, что каждый заезжий молодой человек автоматически превращается в принца, особенно, если его привезла пара белых коней.

— Я была уверена, что ты быстро станешь капитаном! — сказала она после обмена приветствиями.

— Я был уверен, что за это время ты станешь еще красивее! — откомплиментил я.

У Фион от удовольствия заалели щечки с ямочками. Наверное, здесь совсем некому говорить ей комплименты.

Меня поселили в той же комнате, что и раньше. Джеймс Тетерингтон-младший пока не собирался приезжать в отпуск. Французы не давали ему не только шанса прославиться, но и передохнуть, били англичан нещадно и на всех фронтах. Сейчас он находился где-то на территории развалившейся Священной Римской империи. Лидирующим обломком была Австрия. Германия пока что — стая мелких княжеств, грызущихся друг с другом, если больше не с кем.

В первый же вечер, когда мы с мистером Тетерингтоном, у которого плешь стали шире, а губы менее плотоядными, пили пиво и ссали в камин в его кабинете, закинул удочку:

— Дэвидж Гулд написал нам, что ты получил большие призовые.

Я перечислил, сколько получил за каждый приз и во что вложил деньги. Для данной местности я теперь довольно таки состоятельный человек. Могу купить такое же поместье и зажить с женой и детьми без забот и хлопот.

— Будут еще две выплаты: за корвет, который оценили в двенадцать тысяч четыреста фунтов стерлингов, я получу три тысячи сто, а за корсарский бриг, оцененный в семь тысяч семьсот — две тысячи восемьсот восемьдесят семь с половиной, — добавил я, догадавшись, зачем он завел этот разговор. — К тому же, если завтра подам в отставку, то буду получать половину оклада — сто двадцать три фунта стерлингов в год.

— Дэвидж прослужил намного больше тебя, а не добился и трети того, что ты всего за два года! — воскликнул приятно удивленный Джеймс Тетерингтон. — Я заметил, что выросшие в колониях шустрее, чем те, кто вырос в метрополии.

— По вам не скажешь! — шутливо заметил я в ответ.

— Мне повезло оказаться в нужное время в нужном месте, — сказал он, после чего вернулся к нужной теме, поставив меня в известность, что Фион получит в наследство аж пятьдесят тысяч шиллингов или всего лишь две с половиной тысячи фунтов стерлингов.

— С таким приданым она не долго будет сидеть в невестах, — произнес я, не ускоряя ход событий.

Во время этого разговора мне пришло в голову, что браки по расчету работают на некрасивых девушек. Красивая и так найдет пару, а дурнушку можно спихнуть, приплатив. Всегда найдется отважный парень, который отнесется к браку, как к высокооплачиваемой работе.

Миссис Энн Тетерингтон по приезду оценила меня цепким материнским взглядом, более теплым, чем в первую нашу встречу. Муж ей наверняка пересказал наш разговор, после чего взгляд стал не просто теплым, а поощряющим, вследствие чего мне было разрешение ездить с Фион в карете по окрестностям и гулять пешком по лугам и полям, принадлежащим семейству. Траву на лугах уже скосили. Кое-где еще высились стога сена, придавленные с боков тремя-четырьмя жердями, чтобы не разметало ветром. Сено для себя перевезли на сеновалы, а оставленное на лугах было на продажу, ожидало покупателей. Пшеницу и ячмень тоже убрали. Если раньше срезали серпами только колосья, а стебли оставляли на полях, а потом осенью и зимой пасли там скот, то теперь косят под корень, обмолачивают на токах и продают солому тем, у кого не хватает денег на сено. Неубранными остались только небольшие поля, засеянные овсом. Его черед придет недели через две-три. Поля овса наводили меня на мысль, что англичане произошли от лошади, хотя их соотечественник вскоре попытается перекинуть стрелки на обезьяну.

В одну из таких прогулок по скошенному лугу мы с Фион решили отдохнуть на стоге сена. На второй день я напомнил ей в беседке, как много удовольствия может доставлять тесное общение со мной, и теперь девушка начинала быстро уставать, когда мы приближались к месту, где можно было расслабиться без свидетелей. Препятствий для нашего брака не было, поэтому Фион предлагала мне выбрать вариант развития наших отношений вплоть до самого рискованного. Как по мне, сено — не лучшее ложе. Разве что застелить его толстой плотной материей. Но когда от воздержания у тебя рвет башню, а рядом красивая молодая девушка, то на такие мелочи перестаешь обращать внимание. Мягкие губы ее словно бы растворялись в моих. Она обхватила меня за плечи двумя руками, поглаживая то левой, то правой, когда с моей помощью ее левая грудь, большая и упругая, словно бы выпрыгнула из выреза платья, и я начал целовать набухший сосок. В тот миг, когда сосок выскальзывал из моих губ, пальцы девушки сжималась. Фион уже не сопротивлялась даже для приличия, когда моя рука забиралась под подол платья, развязывала панталончики из тонкой ткани и проникала в них, приминала пушистые волосы на лобке, раздвигала теплые, повлажневшие губки. При первом прикосновении к клитору вздрагивала, а потом в такт моим движениям начинала царапать кафтан на моем плече, как это делала моя жена-валлийка с таким же именем. Черт его знает, может, ее душа переселилась в эту девушку?! Когда я ненадолго оставил Фион в покое и занялся своими панталонами, торопливо стягивая их, она замерла в ожидании. Несмотря на отсутствие опыта, девушка догадывалась, что будет дальше, и, уверен, хотела больше меня. Я не стал ее разочаровывать.

Вечером в кабинете между двумя кружками пива я сказал мистеру Тетерингтону:

— Я прошу руку вашей дочери Фион.

— Ты сделал правильный выбор! — похвалил он, встал, похлопал меня по плечу, после чего долго отливал в камин, будто терпел из последних сил, боясь этим поступком спугнуть меня.

В воскресенье в лоустофтской церкви объявили о помолке Генри Хоупа с Фион Тетерингтон. Свадьбу решили сыграть, когда закончится война.

После службы в церкви ко мне подошел столяр, бывший военный тиммерман, который два года назад изготовил мне сундук, служащий до сих пор.

— Сэр, я слышал, вы удачливый капитан, — начал он с комплимента. — Не могли бы вы взять на службу моего сына помощником тиммермана? Он сейчас работает на Чатемской верфи, но хотел бы служить на военном корабле.

— Возьму, мне нужен помощник тиммермана, — согласился я и рассказал, где стоит мой корвет.

Вечером, когда в небольшом кругу отмечали помолвку, ко мне подошел с подобной просьбой доктор Уильям Барроу:

— Мой сын закончил медицинский факультет, но денег на покупку собственной практики у него нет, а мне еще рано уходить на покой. Не мог бы ты взять его на свой корабль?

— Могу, но только помощником хирурга, — сказал я. — Вы, наверное, знаете, что хирургом он сможет стать, если наберется опыта на корабле и сдаст экзамен в Адмиралтействе?

— Да, я в курсе, — смущенно поправив пенсне, ответил Уильям Барроу. — Хотелось бы, чтобы он набирался опыта на хорошем корабле, желательно у знакомого капитана. Мы хотели, чтобы служил у мистера Гулда, но у него место занято.

— На «Бедфорде» прекрасный хирург, — подтвердил я. — Если вашему сыну не понравится на «Хорошем гражданине», перейдет на другой корабль.

— Я уверен, что ему понравится, — твердо сказал доктор.

У доктора еще два сына, и каждому нужна будет практика, а в наличии всего одна. Если старший сын сумеет накопить на собственную, остальным станет легче.

Во вторник в первой половине дня, успев тесно пообщаться с Фион в беседке, я с чувством выполненного долга попрощался с плачущей девушкой в Лоустофте, пообещав писать каждый день и приезжать при первой возможности, и укатил на дилижансе в Лондон для дальнейшего несения службы в доблестных британских военно-морских силах. Вместе со мной ехал Френсис Барроу, будущий помощник хирурга корвета «Хороший гражданин».


52


За время моего отсутствия на корвете ничего особенного не произошло, если не считать получение солонины из расчета на полгода на положенных по штату сто двадцать пять человек. Адмиралтейство считало, что на такой корабль надо на двадцать человек меньше, чем принято у французов. Я бы поспорил, но на корабле не было даже такого количества. Надо бы посылать ночью лейтенантов на ловлю бездельников в пивных, только пока не видел смысла. Все равно разбегутся, если будем стоять у пристани, а переходить на рейд у меня не было желания. Поскольку я не занимался этим вопросом, инициативу проявили подчиненные.

Первым ко мне подошел старший лейтенант Джеймс Фаирфакс:

— У моих знакомых есть сыновья, которые хотят стать мичманами. Нет ли возможности зачислить их на наш корабль?

— Пусть приезжает, — сразу согласился я.

По штату на корвете должно быть четыре мичмана и помощник штурмана. Пока что был всего один мичман Роберт Эшли, который, судя по походке вразвалку и сутки напролет дымящейся трубке во рту, превратился в старого морского волка, которому пора передавать опыт молодому поколению, бросая твердые сухари в их головы.

— Для этого надо согласие Адмиралтейства, а оно дается по просьбе капитана, — проинформировал старший лейтенант, который знал, что в некоторых вопросах я плаваю.

— Продиктуй клерку письма, я подпишу, — распорядился я.

Через две недели у нас стало на три мичмана больше. Роберт Эшли первым делом заманил тринадцатилетних сопляков на марс, по пути куда их сделали беднее на шесть шиллингов каждого. Помощника хирурга Френсиса Барроу эта участь постигла раньше. К счастью для пацанов, главенство мичмана Эшли в кокпите было недолгим. По рекомендации второго лейтенанта Хьюго Этоу я принял на службу помощником штурмана его двадцатилетнего кузена, работавшего подшкипером на купеческом судне, но оставшегося без места. Штурмана так и не смогли найти.

Следующим проявил инициативу боцман Джек Тиллард:

— Я знаю несколько хороших марсовых, которые с удовольствием устроятся на наш корабль.

— Зови, пусть приходят, — сказал я.

— Дело в том, что они живут не на побережье и боятся ехать сюда. К нам добираться долго. Их могут схватить на улицах и записать на другие корабли, — сообщил боцман.

— Договорись на определенный день, я пошлю пехотного лейтенанта с солдатами, они вместе с тобой встретят дилижанс, — предложил я.

Остальных набрали на месте. Мои матросы часто бывали в пивных, где пропивали призовые и рассказывали, как много их получили. В итоге почти весь экипаж был сверстан из добровольцев. Теперь рулевыми и марсовыми на корвете были опытные матросы-англичане, а комендорами — корсиканцы и малоопытные англичане. У меня появился еще один слуга, индус, которого я записал в судовую роль Раджем Капуром, в честь известного индийского киноактера, потому что настоящее имя вылетало у меня из головы. Слуга Саид, несмотря на то, что православный христианин, не ел свинину, а индус Радж — говядину. Теперь будем им, с кем меняться. Только морские пехотинцы, которых стало двадцать пять, попали на корабль не по своему желанию, но, судя по всему, не сильно огорчились.

Карронады нам всё не везли, поэтому я от скуки начал каждый вечер принимать приглашения, которых стало заметно меньше. Странным образом родители всех незамужних девиц уже знали, что я помолвлен. У меня складывалось впечатление, что мистер Тетерингтон написал об этом им всем, совершенно незнакомым ему людям. Если раньше хотя бы изредка на меня поглядывали, как на претендента на руку бедной родственницы, то теперь служил лишь для рассказывания морских баек. Трепло за похлебку. Впрочем, кормили почти везде прекрасно. Благодаря революции, много французских первоклассных поваров перебралось в Англию. На родине осталось слишком мало людей, способных нанять таких гениальных специалистов и оценить их профессиональные качества по достоинству. Англичане тоже не шибко какие гурманы, но им хотя бы есть, чем платить.

Вначале четвертой недели после возвращения от Тетерингтонов я получил очередное письмо от Фион. Заимев статус моей невесты, она получила разрешение писать мне письма самостоятельно, а не под контролем родителей. Первые две с половиной страницы послания содержали признания в любви и похвалы в мой адрес, а во второй половине третьей страницы было самое важное. Мисс Фион сообщала, что она беременна. То есть, она точно не знает, но так считает Долли Элмес, которая замужем не была и детей не имела, но хорошо разбиралась в симптомах. Вот так всегда с девушками: пошутишь, а она надуется. Я на следующее утро отправил письмо Фион с извещением, когда именно приеду, и через два дня, оставив Джеймса Фаирфакса командовать кораблем, потарахтел на дилижансе в Лоустофт.


53


Судя по тому, что больше всех обрадовалась моему приезду мисси Энн Тетерингтон, она была в курсе интересного положения дочери, хотя Фион позже уверяла меня, что мать не догадывается. Дочери считают матерей такими же глупыми, какими матери считают их самих. Мистер Джеймс Тетерингтон точно ничего не знал.

После того, как я ему сказал, что ситуация сложилась так, что мне надо срочно жениться на его дочери, заботливый и внимательный папаша воскликнул:

— А что случилось?! Мы же договорились, что после войны, когда Джеймс приедет в отпуск!

— К тому моменту у вас уже будет внук, и лучше, если у малыша будет законный отец, — поставил я в известность.

— Какой еще внук?! — не врубился он.

Как и большинство отцов, мистер Тетерингтон считает свою дочь образцом целомудрия и прочих добродетелей. То, что его жена была образцом добродетели для своего отца, ничему его не научило.

— Фион беременна! — выпалил я напрямую, потому что его тупость начала напрягать меня.

— От кого?! — задал он очередной умный вопрос.

— Угадайте с трех раз, — предложил я.

Мистер Тетерингтон погладил свою плешь, которая, как мне показалось, стала еще больше, и произнес, растягивая гласные:

— Да ты молодец! — потом добавил сердито: — Молодежь пошла — глаз да глаз нужен! Вот в мое время…

Я не стал говорить, что в его время было так же, только не он был родителем.

Свадьбу сыграли на дому. Спешку объяснили тем, что меня отправляют надолго в Ост-Индию, а все знают, что в колониях с обрученными мужчинами случаются самые невероятные вещи, что они даже забывают, что джентльмен должен держать слово, данное девушке. Священник из Лоустофта, похожий на измученного язвой и тупыми учениками преподавателя математики, окрутил нас минут за пять. Мне, многоженцу, процедура была неинтересна, а вот невеста летала немного выше их курятника. К концу речи священника Фион даже всплакнула, чем растопила его черствое сердце.

— Не надо плакать, дочь моя! Теперь у тебя начинается новая жизнь, будешь исполнять волю господа нашего «плодитесь и размножайтесь»! — патетично произнес он напоследок.

Метание венка на удачу пока нет. Жаль, я бы посмотрел, как будут сигать подружки невесты. Их, кстати, набралось чуть больше десятка. Я даже не подозревал, что по соседству живет так много молодых девиц, причем некоторые довольно таки смазливые. Наверное, именно поэтому мне их и не показывали.

Через день мы отправились в свадебное путешествие. Такого мероприятия тоже пока нет. По крайней мере, Тетерингтоны о нем не слышали. Я решил, что раз уж есть у меня жена, пусть сопровождает меня в горе и радости. Каюта теперь у меня большая, места хватит.


54


Мы с Фион жили неподалеку от верфи в гостинице «Жирная треска», занимали двухкомнатный номер. В первой проходной комнате был мой кабинет, а во второй — спальня. Кровать уже без балдахина и не на подмостках, но все еще широкая, человек на пять. Большую часть постояльцев гостиницы составляли морские капитаны и офицеры. Все без жен. Благодаря им, моя жена постоянно была в центре внимания. Поскольку их было много, ее нравственность вряд ли поколеблется. Ведь для того, чтобы согрешить, надо выбрать кого-то одного, а это превращается для жадных на внимание женщин в неразрешимую проблему.

Мы с Фион несколько раз съездили в центр Лондона. Она впервые выехала за пределы Лоустофта и с удивлением обнаружила, что мир даже больше, чем представляла. Сперва прочесала магазины женской одежды и накупила барахла. Я выделил на это двадцать пятую часть ее приданого. На остальные деньги купил государственные облигации, чтобы жене и дальше было на что покупать платья. Съездили на прием к вице-адмиралу Уильяму Хотэму. Фион очень хотелось увидеть живого адмирала. В Лоустофт такие важные птицы не залетали. Адмирал понравился Фион, Фион понравилась адмиралу.

— Ты сделал хороший выбор! — похвалил меня Уильям Хотэм. — В наше время трудно найти красивую жену с хорошим приданым!

На обратном пути на нас никто не напал, хотя Фион вздрагивала при каждом постороннем звуке за пределами кэба, но не от страха, а от желания поучаствовать в приключении. Ей даже в голову не приходило, что приключение может закончиться хэппи-эндом для разбойников, а может, мечтало именно о таком развитии событий.

Однажды утром беззаботная жизнь закончилась. Когда мы поздно завтракали в столовой гостиницы, прибыл вестовой с корвета.

— Сэр, привезли карронады! — доложил он.

Я оставил жену развлекаться примеркой новых нарядов в нашем номере, а сам отправился на корабль.

Тридцатидвухфунтовая карронада была раза в два легче пушки такого же калибра, но все равно весила почти полторы тонны. Если такая дурында сорвется со стрелы, то сможет нанести значительные повреждения кораблю. Потом ее предстояло установить на скользящий станок-лафет, на котором ствол после выстрела вместе с верхней частью скользил назад, а после заряжания его толкали вперед. Наводка по вертикали и горизонтали производилась только стволом, станок оставался неподвижен, что значительно облегчало работу с орудием. Три человека легко управлялись с карронадой, но поскольку стрельба обычно шла одним бортом, расчет зеркально расположенного орудия приходил на помощь. Эффективная дальность стрельбы из карронады составляла максимум два кабельтова. Это было орудие для модного ныне у англичан боя на пистолетной дистанции, когда не надо прицеливаться, а рубись себе, пока не победит тот, кто стреляет чаще и весомее. За эффективность на короткой дистанции карронады получили у английских моряков название «Сметатель». До вечера мы установили все карронады, и со следующего утра приступили к тренировкам по стрельбе из них. Заряжание, выдвижение на позицию стрельбы, якобы выстрел, якобы пробанили… Доводили действия до автоматизма, сплачивая экипаж в лютой ненависти к офицерам, которые заставляют заниматься тяжелым и ненужным делом. За этими тренировками нас и застало известие, что Испания перешла на сторону французов, объявила войну Англии.


55


Мой корвет под французским флагом крейсирует в Кадисском заливе. По приказу Адмиралтейства должны проследовать в Гибралтар, выгрузить там почту и пассажиров, а потом отправиться на соединение со Средиземноморским флотом, которым все еще командовал адмирал Джон Джервис. Вчера мы увидели прямо по курсу испанский флот в составе двадцати линейных кораблей и трех десятков поменьше. Я приказал лечь на обратный курс, удалиться от противника на максимальную дистанцию, и решил использовать эту встречу, как повод поохотиться на испанских купцов. Наверняка многие испанские капитаны понятия не имеют, что их страна ввязалась в войну с Англией, поэтому без боязни следуют из колоний в метрополию. По пути сюда нам никто не попался, хотя прошли Бискайский залив по самому длинному пути — вдоль французского берега, а потом испанского.

— Вижу парус! — радостно кричит с грот-мачты один из впередсмотрящих, показывая рукой на северо-запад.

Я пообещал в награду фунт стерлингов тому, кто заметит приз, поэтому вместе с двумя заступившими на вахту на марсах торчат несколько добровольцев.

На северо-западе мыс Сан-Винсенте. Обычно купеческие суда, следующие через океан, выходят к западной части Пиренейского полуострова, а потом следуют на юг до этого мыса, после чего поворачивают на юго-восток к портам Кадисского залива или к проливу Гибралтар, но точно так же огибают мыс и военные корабли, следующие, допустим, из французского Бреста. Дует западный ветер, мы идем курсом норд, поэтому решаю следовать так и дальше. Подойдем поближе, посмотрим, что это. Если испанское купеческое судно, пойдем на сближение, а если большой военный корабль — на удаление. Скорость у нас выше, так что при желании не разминемся или не встретимся.

На шканцы выходит Фион Хоуп. На ней новое платье, купленное в Лондоне. Сегодня день этого платья. Завтра — следующего. Цикл — девять дней. После переселения моей жены в капитанскую каюту корвета и выхода из Лондона начался второй цикл. Вообще-то на боевом корабле в походе не положено находиться женам капитана и офицеров, поэтому Фион числится моей сестрой. Когда она выходит на шканцы, почти у всех членов экипажа, особенно у молодых, появляются неотложные дела поблизости. Мою жену прямо таки прёт от такого мощного и постоянного мужского внимания. Сидела в глуши деревенской никому не интересная, а тут сразу столько тайных воздыхателей. И у моего экипажа теперь есть, на чей образ дрочить перед сном и не только. Тем более, что образ не тускнеет, освежается каждый день, пусть и путем разглядывания издалека. Впрочем, лейтенантам и мичманам даже удается поговорить с ней, когда я оставляю Фион одну на шканцах, или приглашаю кого-нибудь их них на обед, или принимаю приглашение кают-компании на обед. Раз в неделю офицеры приглашают меня отобедать с ними, чтобы отблагодарить за то, что я приглашаю их по отдельности за свой стол. Или не приглашают, что встречается в порядке исключения на некоторых кораблях.

— Про какой парус кричали? — спрашивает Фион, поднимаясь на шканцы.

Она приподымает подол платья, чтобы не наступить на него. Наверняка стоящие внизу матросы увидят кружева на штанинах ее панталончиков. Можно считать, что день у них удался и ночь будет яркой. Некоторые уже почесывают руки.

Я даю жене подзорную трубу и показываю, в какую сторону смотреть. Фион долго водит трубу из стороны в сторону, пока я не направляю рукой.

— Вижу! — радостно восклицает жена. — Какой маленький кораблик!

Кораблик оказался в два с лишним раза больше корвета. Это был флейт голландской постройки водоизмещением тысяча двести тонн. На флагштоке испанский флаг. В правом борту четыре пушечных порта. Столько же должно быть и в левом, но пушек, наверное, всего четыре. В Вест-Индии они не нужны, там с пиратами покончено лет пятьдесят назад, а следующий период начнется, когда Испанская империя распадется на множество маленьких и не очень государств. Видимо, раньше ходил в Ост-Индию, где всё никак не перевешают отчаянных парней. Тамошняя рождаемость опережает работу палачей. Мы должны были пересечь курс флейта по носу на дистанции около полумили, но я приказал убрать главные паруса. Вдруг решат пострелять?! Испанцы, как и французы, предпочитают бить по парусам, такелажу. Им нужна не победа, а возможность удрать.

Когда дистанция сократилась до трех кабельтовых, я приказал поменять французский флаг на английский и выстрелить холостым из погонного орудия. На купеческом судне решили не играть в героев, повернули на ветер, чтобы остановиться, не убирая паруса, а на воду спустили шестивесельную лодку. На ней прибыл на корвет шкипер с судовыми документами на «Жорж Джоунг». Французское название ни к чему не обязывало, но намекало, что судовладелец, скорее всего, подданный республики. Шкипером был высокий и крепкий блондин лет тридцати семи, одетый в шляпу-треуголку того фасона, что сейчас моден у английских военных моряков, черный кафтан, застегнутый на бронзовые пуговицы с якорями, черные панталоны и гессенские сапоги. Наверное, раньше служил в военном флоте или до сих пор мечтает послужить.

— Мое судно под испанским флагом, вы не имеете право нас задерживать, — заявил он на довольно таки приличном английском языке.

Голландцы во все времена слыли полиглотами. Может быть, потому, что слишком малы и постоянно должны подстраиваться под больших и сильных соседей, а может, потому, что почти все побывали моряками, а эта профессия заставляет учить иностранные языки.

— Девятнадцатого августа Испания заключила с Францией оборонительно-наступательный союз и стала врагом Англии, — поставил его в известность на голландском языке.

— Тысячу чертей и якорь мне в глотку! — выругался шкипер на родном языке. — От судьбы не убежишь!

— Судовладелец — голландец? — спросил я, догадавшись, что флейт перевели под нейтральный испанский флаг, когда Голландия стала французской Батавией, чтобы англичане не смогли захватить.

— Да, — ответил шкипер. — Яков Гигенгак.

— Он не из семейства богатых судовладельцев Гигенгаков? — поинтересовался я.

— Говорят, когда-то давно это семейство было богатым, а сейчас знаю только одного состоятельного Гигенгака, которому принадлежит…принадлежал этот флейт, один единственный и довольно старый, — рассказал голландец.

Что ж, Гигенгаки поднялись, помогая мне, и опустились после того, как напали на меня.

— Давно построен флейт? — задал я вопрос.

— Сорок два года назад, — ответил голландский шкипер. — Во время каждого шторма боюсь, что развалится на куски, и течет так, что матросы двумя насосами не успевают откачивать воду. Груз ниже ватерлинии обязательно подмачиваем.

— Что везете? — полюбопытствовал я.

— Медь, кожи, в бочках индиго и кошениль, в мешках кофе и тюки с тканями из хлопка, — перечислил он.

Груз стоил больше, чем старое судно, а в сумме приз может оказаться самым ценным из захваченных нами.

— В судовой кассе есть деньги? — спросил я.

— Две тысячи семьсот испанских песо, — ответил голландский шкипер.

Судовая касса является частью добычи, но я решил побыть благородным. Все-таки коллеги, да и союзниками французов голландцы стали из-за слабости и трусости.

— Экипаж из голландцев? — задал я вопрос.

— Да, почти все, — подтвердил он.

— Отправляйся на флейт, выдай из кассы зарплату экипажу по сегодняшний день, а потом вернешься сюда с офицерами и унтер-офицерами, — предложил я.

Скупой голландец не сразу поверил в свалившееся на него счастье. Иногда экипаж приза, даже шкипера, обирали до нитки, оставляя только комплект старой одежды.

— Спасибо, сэр! — искренне поблагодарил он.

Вслед за его лодкой на «Жорж Джоунг» отправилась на катере призовая команда под командованием Роберта Эшли. Мичману было приказано следовать за корветом на дистанции не более трех кабельтовых, а если начнет отставать, сразу сигналить. В случае встречи вражеского военного флота в бой не вступать, по возможности удирать в Гибралтар.

— А мы больше не будем по нему стрелять?! — спросила огорченно Фион.

Кровожадность женщин пропорциональна их глупости, а поскольку умных не встречал, войны никогда не прекратятся.

— Зачем нам портить собственное имущество?! — задал я встречный вопрос. — Чем целее будет приз, тем больше получим за него.

— А сколько примерно? — спросила она.

— Если доведем до Гибралтара, то мы с тобой станем богаче тысяч на десять фунтов стерлингов. Думаю, даже на большую сумму, — предположил я.

Поскольку корвет еще не вошел в состав Средиземноморского флота, адмиралу Джону Джервису одна восьмая не полагалась. Ее получу я. Меня это радовало больше, чем причитающиеся еще две восьмые. Не то, чтобы я ненавидел этого человека, но очень не хотелось делать ему такой богатый подарок.

У Фион сразу пропало желание стрелять по флейту. Теперь она смотрела на приз теплым взглядом заботливой мамаши. Сейчас ее скромный ум неторопливо, в силу способностей, переводит предполагаемую сумму призовых в новые платья, туфли, чепчики…

Гибралтарский пролив проскочили ночью. Может быть, там не было вражеских военных кораблей и можно было идти днем, но я не стал проверять. Потерять такой ценный приз было бы очень обидно. Дул довольно свежий юго-западный ветер. Флейт шел под всеми парусами, а корвет взял по два рифа.

На рассвете увидели Гибралтарскую бухту. Я опасался, что ее может блокировать испанская эскадра, которую мы повстречали в Кадисском заливе, но пока что это не случилось. Рейд защищало от брандеров боновое заграждение, за которым стояли девять линейных кораблей эскадры контр-адмирала Манна, входившей в Средиземноморский флот, и два пакетбота. Остальной флот все еще блокировал Тулон и испытывал недостаток во всем. Адмирал Джон Джервис продолжал имитацию бурной деятельности. Вроде бы и все корабли при деле, и при этом опасности никакой. Надеюсь, в привезенной нами почте из Адмиралтейства найдется дельный приказ ему.


56


В Гибралтаре готовились к очередной осаде, подновляли старые защитные сооружения и рыли и насыпали новые. Из-за постоянно передвигающихся по берегу отрядов солдат, создавалось впечатление, что их стало здесь больше. Вполне возможно, что так оно и есть. Еще в Лондоне я слышал, что из-за блестящих действий Наполеона, который гоняет австрийцев по Италии, как питбультерьер шавок по соседскому двору, начали эвакуировать английские гарнизоны из итальянских королевств.

Первым на борт корвета прибыл интендант Петер Деладжой. Вообще-то, ему надо на захваченный нами флейт «Жорж Джоунг», но, видимо, решил сначала навестить «молочного брата» (одну сиську сосали) и пожаловаться на жизнь. Судя по истощенному виду, ему не по силам отдуваться за двоих.

Увидев Фион, Петер Деладжой погрустнел и спросил, явно надеясь на отрицательный ответ:

— Это твоя жена?

— Ты разве не знаешь, что жене нельзя быть в походе?! — шутливо спросил я, добавив: — Хотя меня постоянно обвиняют в нарушении разных указов и правил. Кому-то я мешаю жить спокойно. Вот и адмиралу Джервису кто-то наговорил, что я путаюсь с чужой женой. Не знаешь, кто?

— Понятия не имею, — нисколько не смутившись, ответил интендант и тут же переменил тему разговора: — Дороти будет рада, если ты навестишь нас сегодня вечером вместе со своей… сестрой.

— Обязательно зайдем, — пообещал я и поинтересовался: — Что с призом собираетесь делать? — и перечислил, какой груз в трюме.

— Груз продадим здесь, — сообщил он. — Что-то заберут местные купцы…

— Испанские?! — удивленно перебил я.

— Нет, английские, а кому они потом перепродадут — это нас не касается, — объяснил Петер Деладжой. — …а остальное заберут суда каравана, которой сегодня-завтра должен подойти.

— Что за караван? — спросил я.

— Купеческий. Идет с Ближнего Востока в Англию, — ответил он. — Видимо, эскадра адмирала Манна будет охранять его.

— Вся эскадра?! — не поверил я. — А с кем останется адмирал Джервис?!

— Ты, наверное, не знаешь. Вчера мимо нас прошел большой испанский флот. Одних только линейных кораблей было девятнадцать. Адмирал Манн собрал военный совет, на котором решили, что, раз уж между ними и флотом Джервиса испанцы, то лучше уйти в Англию. Заодно защитят караван, — рассказал интендант.

— …и контр-адмирал Манн получит щедрый подарок от английских купцов, — дополнил я.

— Всё может быть, — не стал спорить Петер Деладжой и вхдохнул скорбно: — Все мы грешны…

На счет всех не знаю, но праведных интендантов я не встречал. Впрочем, и праведных капитанов тоже.

В доме семейства Деладжой были новая мебель и обои. И то, и другое из Франции. Как подозреваю, с одного из захваченных мною призов. Платье на Дороти тоже было новое французское, с широким складчатым воротником, закрывающим плечи, а пышная кружевная косынка-фишю, прикрывавшая вырез лифа, исчезла. В Лондоне такое еще не носят. Видимо, французская мода теперь добирается кружными путями, в том числе и через Гибралтар. Дороти пополнела, что сейчас не считается недостатком, лицо стало сладострастнее, а глаза обзавелись блеском, на который кобели сбегаются со всего города. Состав приглашенных тоже обновился. Если раньше преобладали офицеры разных возрастов, в том числе и женатые, то теперь были только молодые, одинокие и, как следствие, озабоченные. Я выделил двоих, которые обменивались с хозяйкой нескромными взглядами. Значит, грустил Петер Деладжой из-за того, что вместо одного любовника стало два.

Фион сразу поняла или, скорее, почувствовала, что у меня что-то было с Дороти. Мужчина, узнав о сопернике, рассердился бы или пригорюнился, а у женщины жизнь сразу становится интересной, насыщенной. Появляется такой прекрасный повод для самых разных эмоций! Дамы весь вечер мило улыбались и говорили комплименты друг другу, но меня не покидало ощущение, что обе выискивают место, куда надо укусить соперницу и впрыснуть яд, чтобы та моментально сдохла в моих глазах. При этом ко мне обе стали относиться намного лучше. Если ты нужен другой женщине, значит, в тебе что-то хорошее не успели рассмотреть. Наверное, обидно отдавать не изученное до конца. Стоило соперницам разойтись в разные углы комнаты, а мне подойти к одной из них, как вторая тут же оказывалась по соседству.

Мне кажется, женщины ставят на мужчин невидимую противоугонную систему, реагирующую на чужие женские лифчики. В будущем стоило мне потерять свою даму в торговом центре, я первым делом шел в отдел лифчиков. Этот отдел каждая адекватная (ха-ха!) женщина, даже с нулевым размером груди, обязательно посетит несколько раз, а после твоего появления там — моментально. Если это продуктовый гипермаркет, то надо подойти к любой даме, у которой размер лифчика отличается от того, что у твоей, причем желательно, чтобы разница была побольше, и поговорить с ней о чем угодно. Тут же сработает противоугонная система, и твоя прискачет узнать, кто покушается на ее собственность. Скорость появления твоей дамы будет прямо пропорциональна разнице размеров лифчиков.

Когда мы вернулись на корвет, Фион произнесла как бы равнодушно:

— Эта Дороти — интересная дама, несмотря на то, что страшненькая.

— Да, ты красивее, — согласился я.

Мою жену распирает от любопытства, но спрашивать напрямую не решается. Мой ответ может потребовать от нее действий, согласно законам и традициям английского общества, а Фион пока не желает что-либо менять.

— Говорят, что она изменяет мужу с офицерами, — сообщил я.

— Их можно понять: мне сказали, что здесь очень мало благородных женщин, — оправдывает мои грехи Фион.

— В несколько раз меньше, чем мужчин, — подтверждаю я. — Идеальное место для дурнушек и бесприданниц.

— Жалко бедняжек, — без капли жалости в голосе произносит моя жена, после чего зовет Молли — жену боцмана Джека Тилларда, которая стала ее служанкой, чтобы помогла раздеться.

Боцман не забыл, благодаря кому получил должность, ни дня не пробыв боцманматом, поэтому сам предложил жену на роль служанки, причем бесплатно. Я был уверен, что его жена не оценит по достоинству такой широкий жест, поэтому положил ей оклад корабельного слуги — четырнадцать с половиной шиллингов в месяц, но без включения в штат. Женщин на службу в военно-морской флот пока что не берут. На радость женщинам и мужчинам. Иначе бы воевали между собой, а не с врагами.


57


Утром мы снялись с якоря и пошли к Тулону, где должен быть Средиземноморский флот. Повезли туда почту. Среди писем приказы и инструкции Адмиралтейства адмиралу Джону Джервису, которые я обязан уничтожить, если пойму, что могу оказаться в плену. Доставить их надо было настолько срочно, насколько возможно, однако я направил корвет не по самому короткому и более безопасному пути, а вдоль испанского и французского берегов. Судьба Англии меня волнует так же мало, как и контр-адмирала Манна. Служу я в военно-морском флоте только для того, чтобы обогатиться и интересно провести время. Тупо выполняя приказы командования, не добьешься ни первого, ни второго.

У Картахены поджался к берегу поближе, надеясь «вырезать» с рейда купчишку, но увидел там лес мачт. Точно сосчитать не смог, потому что находился далековато, но там стояло не менее двадцати шести линейных кораблей. Сразу появилось предчувствие, что моя служба на относительно спокойном и теплом Средиземном море заканчивается.

Часа через два грустные мысли развеяла трехмачтовая фоветта с парусом-триселем на бизани и голландским названием «Юстин ван Алтон». Водоизмещение тонн двести пятьдесят. Флаг — французский. Как догадываюсь, голландский негоциант прикупил у французов судно, возможно, призовое, немного переоснастил его и решил погонять здесь, пока не станет безопасным проход в Северное море. Фоветта шла под самым берегом, сливалась с ним, заметили, можно сказать, случайно и в самый последний момент. Еще бы четверть часа — и уже не смогли бы догнать. Пользуясь навыками кораблевождения, до которых нынешние капитаны еще не доросли, я правильно рассчитал курс на сближение вплотную. Фоветта и рада была бы ускользнуть, но ветер был северо-восточный, попутный, справа был берег, а спереди слева — корвет с французским флагом. Когда между нами оставалось с кабельтов, я приказал поменять флаг на английский и рядом поднять красный, приказывая остановиться. На фоветте решили не искушать судьбу, повернули вправо, теряя ветер.

И этот шкипер был голландцем, только маленького роста и с брюшком. Как мне рассказали, голландцы из мирового морского перевозчика превратились в мировое крюинговое агентство, поставляющее экипажи на торговые суда любой страны, готовой платить хорошо и в срок.

Он тоже сносно говорил по-английски:

— А мне сказали, что ваш флот вытеснили со Средиземного моря…

— Мой корвет сочли недостойным внимания и оставили, — иронично произнес я на голландском языке и спросил: — Что и куда везем?

Иногда груз бывает дороже судна, а это тянуло всего лишь тысяч на четыре-пять фунтов стерлингов.

— Пушки, мушкеты и порох в Картахену для испанского флота, — ответил шкипер.

— Пушки и мушкеты новые? — задал я уточняющий вопрос.

— Нет, захваченные у австрийцев, — сообщил он. — Французы здорово поколотили их при Кастильоне и Бассано! — добавил шкипер и удовлетворенно крякнул, будто сам был одним из победителей.

— Жаль! — воскликнул я, но не по поводу поражения австрийцев, а потому, что за трофейное оружие, пусть и в хорошем состоянии, заплатят не больше половину цены.

Я проинструктировал мичмана Роберта Эшли, командира призовой партии. Это будет первое полностью самостоятельное и сравнительно продолжительное командование, по результатам которого станет понятно, получится из мичмана офицер или нет. Роберт Эшли понимал это и немного нервничал.

— Будь внимателен и не рискуй, — сказал я напоследок.

— Есть, сэр! — уже более бодро произнес мичман и заспешил на лодку, где уже поджидали три морских пехотинца, которые будут охранять его на призовом судне.

Матросами на «Юстине ван Алтоне» были голландцы, которые воинственным нравом не отличаются, тем более, что всех их командиров перевезли на корвет. Они будут выполнять приказы мичмана, чтобы в Гибралтаре их без проблем отпустили домой. А то ведь могут зачислить в военнопленные и продержать до конца войны, заставляя бесплатно работать на благо тюрьмы и гарнизона.

На всякий случай мы, взяв мористее, проводили фоветту до широты Картахены, после чего она побежала на юго-запад, а корвет пошел галсами против ветра на северо-восток, по кратчайшему пути к Тулону. Я решил больше не испытывать терпение адмирала Джона Джервиса. Одно судно можно захватить случайно, выполняя приказ, а вот два уже будут смахивать на пренебрежение своими прямыми обязанностями. Самодурство адмиралов и угодливость им военных судей пока что в английском обществе считается нормой.


58


В каюте адмирала Джона Джервиса полумрак. Большие окна, которые язык не поворачивается назвать иллюминаторами, закрыты плотными черными шторами с золотыми кистями внизу. Лишь одна чуть одернута, пропуская свет на письмо в руке адмирала. Судя по выражению лица, текст не вызывает у Джона Джервиса приятные эмоции, скорее, наоборот. Дочитав, он медленно и аккуратно складывает исписанный лист плотной дорогой бумаги, после чего резким движением задергивает штору и швыряет письмо на стол, за которым сидит клерк — юноша лет шестнадцати с тонкокожим девичьим лицом. Увидев клерка впервые, я подумал, что он — переодетая девица. Это было не так гнусно, как заподозрить адмирала в содомии. Если бы это было так, до меня бы дошли слухи. Средиземноморский флот — это маленькая деревня, где все всё про всех знают..

Чтобы смягчить горечь от прочитанного, докладываю:

— Возле Картахены захватил французское судно с пушками, мушкетами и порохом, отправил в Гибралтар.

С этого приза адмиралу причитается одна восьмая, поскольку после посещения базы корвет «Хороший гражданин» считается включенным в состав Средиземноморского флота.

— Возле Картахены? — переспросил он, потому что слушал в пол-уха, думал о своем.

— Так точно! — подтверждаю я. — Там на рейде стоит испанский флот в составе двадцати шести линейных кораблей и трех десятков кораблей поменьше.

— Двадцать шесть линейных кораблей? Ты не ошибся? — опять переспросил Джон Джервис, хотя на этот раз слушал внимательно.

— Мог перепутать пару линкоров с фрегатами, издалека наблюдал, но это ведь ничего не меняет, не так ли? — произнес я.

— К сожалению, ты прав, — согласился со мной адмирал. — С приходом эскадры Манна у меня будет двадцать три линейных корабля. Этого, конечно, маловато, но мы сильнее дисциплиной и боевой выучкой. Так что дадим им бой.

— Эскадра контр-адмирала Манна не придет, — ставлю я в известность. — Увидев испанский флот, он посовещался с капитанами и решил уйти в Англию.

— Не может быть! — восклицает Джон Джервис скорее удивленно, чем раздраженно, и смотрит на меня напряженно, будто, не выдержав его взгляд, я заберу слова обратно, скажу, что пошутил.

Но я молчу. При всей неприязни к нему, мне по-человечески жалко адмирала. Под его командованием сейчас находится всего четырнадцать линейных кораблей. Если испанцы соединятся с французами, стоящими в Тулоне, то общие их силы составят до тридцати восьми линкоров, не считая кораблей сопровождения, в том числе мощных сорокавосьмипушечных французских фрегатов, которые в случае нужды можно поставить в линию. Нас просто раздавят количеством. Джон Джервис обречен на разгром из-за трусливого интригана, который прославился только своими отступлениями, но из-за благородного происхождения наверняка будет записан в английскую историю отважным адмиралом.

— Подлый ублюдок! Он долго выжидал момент, чтобы подставить меня и занять мое место! Ничего, он за это еще поплатится! — махнув сжатой в кулак правой рукой, бросает адмирал и начинает быстро ходить по каюте.

— Решение военного совета поможет ему избежать суда. Всех капитанов не повесят, — возражаю я.

— Этого сукиного сына в обиду все равно не дали бы знатные родственники! — отмахивается от моих слов Джон Джервис. — Его старший брат — маркиз, генерал-губернатор Ост-Индской компании и главнокомандующий войсками в Индии. — После чего адмирал подходит ко мне почти вплотную и, заглядывая снизу мне в глаза своими блекло-голубыми и растянув узкие, побелевшие губы в крокодильей ухмылке, вкрадчивым голосом спрашивает: — А ты бы повесил его, если бы был судьей?

— За бегство с поля боя — без раздумий, — ответил я. — И остальных капитанов тоже.

Джон Джервис удовлетворенно хмыкает, после чего начинает расхаживать по каюте медленнее. Ссутуленная спина и длинный нос делает его похожим на цаплю, которая никак не выберет, где остановиться на болоте, ведь рядом ни одной кочки.

— Что ж, придется снимать осаду Тулона, — произносит он, ни к кому не обращаясь. — Тем более, что из Лондона приказывают забрать наши гарнизоны с островов и перевезти в Гибралтар, чтобы усилить его на случай осады. — После чего опять останавливается передо мной и тихо приказывает: — Отправляйся на свой корабль, снимайся с якоря. Пойдем на Корсику, в Сен-Флоран.


59


Средиземноморский флот стоит в бухте Сан-Фиоренцо, как местные называю город Сен-Флоран, расположенный на ее берегу. Идет погрузка на корабли английского гарнизона и его имущества. На Корсике сейчас бархатный сезон. Уже не жарко, но еще и не холодно. Много свежих фруктов, овощей и молодого вина. Самое приятное время года в этих краях. Может быть, когда-нибудь в будущем приеду сюда отдыхать. Буду сидеть на открытых террасах ресторанов, потягивать красное винцо и рассказывать аборигенам, как воевал здесь в восемнадцатом веке, а они будут считать меня сумасшедшим.

Пока что я сижу с женой Фион за обеденным столом в каюте у родственника Дэвиджа Гулда, капитана «Бедфорда». Отказаться нельзя было, а принимать приглашение не хотелось. Я помнил, что не рекомендуется показывать женщине уровень жизни, какой не сможешь обеспечить. В сравнение с моей каютой, капитанская на «Бедфорде» казалась хоромами. Утешало только то, что со временем и я буду жить в такой же, если не решу оставить службу в военном флоте. День был постный, поэтому подавали нам рыбу, разную и приготовленную по-разному, но с одинаковым вкусом. Повар у Дэвиджа Гулда был дилетантом в сравнение с моим итальянцем, что немного компенсировало превосходство капитанской каюты. На десерт подали гороховый пудинг и взбитые сливки на основе белого вина. Фион уплетает десерт неприлично быстро. Ей простительно, потому что приходится есть за двоих.

Ковыряясь чайной ложечкой в сливках, Дэвидж Гулд пожаловался:

— Ребекка расстроилась, узнав, что ты женился! Теперь ей не с кем учить французский язык!

Во время мира семейство Гулдов гостило несколько раз летом у более богатых родственников Тетерингтонов. По словам Фион, с Ребеккой они дружили и даже переписывались. Как по мне, выражение «женская дружба» — это оксюморон. Смешнее только любовь по переписке. Увод жениха у Ребекки воспринимался Фион, как самая крупная победа в жизни.

Чтобы утешить старого капитана, я предложил:

— В возмещение ее потери, могу познакомить Ребекку с бывшим вашим, а теперь моим лейтенантом Томасом Хигсом. Он говорит на французском на ее уровне, а призовые со временем сделают его очень перспективным женихом.

— Ой, правда, надо будет познакомить ее с Томасом! — сразу подхватила моя жена.

Лейтенант явно не равнодушен к ней, что предсказуемо. Если на корабле всего одна молодая благородная женщина, то все мужчины, считающие себя благородными, просто обязаны в нее влюбиться. Не в жену же боцмана или констапеля?! Предложение женить Томаса Хигса на ком-либо лишает его возможности стать любовником. Женщины всегда ставят чужие матримониальные планы выше любых нематримониальных личных.

— Я сегодня же напишу ей! — пообещала Фион.

— Ты забываешь, что письмо может приплыть в Портсмут вместе с нами, — напомнил я, потому что пошли разговоры, что нас могут направить в Портсмут.

— Тогда расскажу ей, что даже лучше! — заранее обрадовалась моя жена.

— Не знаете, какие планы у адмирала? — спросил я Дэвиджа Гулда.

— Говорят, что будем перебазироваться в Лиссабон, — ответил он. — Здесь мы, как в ловушке, а там будем поближе к своим и заодно поддержим союзника.

— Их уже никто не спасет, — уверенно произнес я, потому что знаю, что французы захватят Португалию.

— Значит, отсрочим их капитуляцию, — сказал Дэвидж Гулд. — Если так и дальше пойдет, то скоро мы будем воевать со всей Европой.

Вы будете отсиживаться на своем острове, а со всей Европой будет воевать Россия. Впрочем, англичане не поверят в это даже после окончания войны с Наполеоном.

В капитанскую каюту врывается второй лейтенант Ричард Вардроп, который теперь и мой родственник, и выпаливает:

— Боевая тревога! Испанцы идут сюда!

Я понимаю умом, что, видимо, наши дозорные фрегаты обнаружили испанский флот за много миль от Корсики, что врагу шлёпать до нас много часов, а то и пару дней при таком тихом ветре, что дует сейчас, но быстро встаю из-за стола и прощаюсь с Дэвиджем Гулдом. Я обязан быть на корвете, потому что адмирал Джон Джервис сейчас начнет отдавать приказы. Военный совет он уж точно не будет собирать.

На борту моего корабля не хватает половины корсиканцев. Я отпустил их до завтрашнего утра. Первая половина вернулась сегодня утром и привезла кто барана, кто бочонок вина, кто несколько кур, кто круги сыра, кто корзины с фруктами и овощами. Это все подарки капитану, который дал им работу с фантастическим по их меркам доходом. В Лондоне они получили от агента аванс за два приза, а теперь еще ждут за захваченные в Кадисском заливе и возле Картахены. Мне так много продуктов не надо, поэтому часть отдал на офицерскую кают-компанию, часть — на унтер-офицерскую, а остальное — на камбуз для рядовых.

— Сможешь срочно вернуть людей, отпущенных на берег? — спросил я Пурфириу Лучани, который был в первой партии.

— Нет, — отвечает он. — К ночи только соберутся, не раньше.

— Тогда отправь кого-нибудь на берег, пусть предупредит, что мы вернемся за ними, когда сможем, — приказываю я, хотя понимаю, что может не вернуться или вернуться, но застать здесь французский гарнизон.

Боцманмат Лучани догадывается об этом, но понимает, что не в моих силах что-либо изменить. Со всех сторон раздается скрип шпилей — на кораблях вирают якоря. Надо успеть выйти из бухты до подхода испанского флота, иначе нас здесь заблокируют и перебьют по отдельности, потому что весь флот не сможет одновременно участвовать в сражении, так как будем мешать друг другу.

— Распредели своих людей и часть пассажиров по орудиям, — приказываю я лейтенанту Томасу Хигсу.

У нас на борту два взвода пехотинцев из гарнизона Бастии. Вчера вечером я им не сильно обрадовался. Все-таки корвет — не пассажирский лайнер, итак места мало, а тут еще добавка равная половине экипажа. Теперь они могут выручить нас.

— Когда снимемся с якоря, проведешь с пехотинцами интенсивную тренировку, — отдаю приказ Джеймсу Фаирфаксу.

Даже если начнется сражение, корвет, скорее всего, будет принимать в нем пассивное участие — репетовать сигналы флагмана задним или передним кораблям линии. Разве что улыбнется удача и сможем внести свой скромный вклад в общее дело двадцатью тридцатидвухфунтовыми карронадами.


60


Сражение не состоялось. Испанский флот, вдвое превосходивший наш, проследовал в Тулон. То ли у испанцев была плохо поставлена разведка, не знали, где мы находимся, то ли не рискнули нападать в одиночку. Свой шанс разгромить или хотя бы значительно потрепать ослабевший Средиземноморский флот они упустили. Адмирал Джон Джервис приказал нескольким кораблям вернуться в Сен-Флоран и забрать не успевших погрузиться солдат из корсиканских гарнизонов. Мой корвет тоже зашел в бухту утром и отправил к берегу баркас за матросами.

Через шесть дней, второго ноября, к нам присоединился Нельсон на семидесятичетырехпушечном линейном корабле третьего ранга «Капитан», на который он был переведен с «Агамемнона». Последний из-за ветхости был отправлен в Англию для несения какой-нибудь портовой службы. Будущий прославленный адмирал забрал из Бастии остатки английского гарнизона, пушки и снабжение. Теперь под командованием адмирала Джона Джервиса была аж пятнадцать линейных кораблей. Вечером флот пошел на юго-юго-восток, намереваясь обогнуть Балеарские острова на значительном удалении, чтобы нас не заметили рыбаки и не предупредили врага, а затем повернуть на запад, к Гибралтару. Вместе с боевыми кораблями следовали транспорта с солдатами и их имуществом и оружием. Самых тихоходных тащили на буксире фрегаты.

Средиземное море было неласково к нам. Видимо, у Средиземноморского флота наступили критические дни. Штормило каждый день, пусть и не очень сильно, баллов семь. Пока мы шли на юг, ветер был южным. Как только повернули на юго-запад, ветер опять стал встречным и усилился баллов до восьми. Два транспорта навалились на свои буксиры и затонули. Пассажиров спасли не всех. К вечеру того же дня два однотипных, так называемых «обычных» (были еще и так называемые «длинные», менее мореходные, хотя куда уж менее!) корабля третьего ранга «Капитан» и «Отличник» лишились грот-мачт из-за того, что несли слишком много парусов. Нельсон и раньше славился неумением управлять кораблем. На «Агамемноне» его выручал толковый штурман, а на «Капитане» такого не оказалось или Нельсон решил, что лучше знает. Вторым линкором командовал Катберт Коллинвуд, прославившийся тем, что сумел в Ост-Индии утопить вверенный ему фрегат «Пеликан» днем и в хорошую погоду. В придачу на нескольких кораблях закончились продукты. Адмирал Джон Джервис приказал сократить рационы на две трети, пообещав, что недополученное экипажам выдадут деньгами по прибытии в Гибралтар. Если бы такое случилось в порту, был бы бунт, а в море бунтовать бестолку, продуктов от этого не прибавится. На корвете, благодаря корсиканцам, нужды в еде не было. Я даже отправил нескольок бочек солонины на флагманский корабль «Победа». На «Хорошем гражданине» солонина была не в почете. Мы предпочитали свежую баранину. Тем более, что некоторые, укачиваясь, отказывались от еды.

Фион почти весь переход лежала пластом и почти не ела. Раньше она убеждала меня, что готова пробыть на корвете почти до родов. Видимо, Дороти Деладжой развила у нее тягу к корабельной жизни. Теперь на бледном лице моей жены можно было прочитать, что она согласна делить меня с любовницей, лишь бы не терпеть эти муки.

Они закончились только первого декабря. В одиночку корвет бы добрался раза два быстрее и попробовал захватить приз, но адмирал не отпускал нас. Даже такой слабый корабль мог пригодиться, если бы встретились с испано-французским флотом. После того, как мы встали на якорь в Гибралтарской бухте, Фион попросилась в гостиницу, хотя корабль почти не качало. Я не стал спорить, снял номер в «Мавре», который считался самой лучшей и дорогой гостиницей в Гибралтаре. Наше жилище было из двух больших комнат, холла и спальни, и закутком-уборной. В холле ночью на софе спала служанка Молли Тиллард, а на ковре на полу — слуга Саид. Этажом ниже проживал адмирал Джон Джервис.

Как ни странно, командующий флотом благосклонно отнесся к Фион. Видимо, нарушение устава — наличие жены на корабле — он считал меньшим преступлением, чем мои шашни на берегу с чужой женой. Или все дело было в том, что Фион понравилась Джону Джервису.

— Я первый раз в жизни вижу адмирала! Именно таким — сильным, мужественным — я вас и представляла! — заявила ему моя жена при первой встрече.

И она не врала. У нее чисто английская уверенность, что человек знатный или занимающий высокий пост умен, решителен, красив и далее по положительным чертам характера без пропусков. Я помню, как англичане искренне верили, что страшненькая принцесса Диана — красавица. Все отрицательные черты характера принадлежали худородным и ничего не добившимся. Так что в Англии у любого урода есть шанс стать красавцем и наоборот. То ли дело в России: чем выше пост занимаешь, тем больше недостатков в тебе находят, а в неудачниках просто ничего не ищут.

Джон Джервис повелся на комплимент, как треска на никелированный кусок трубы. В тот же день мы были приглашены на ужин, где моя жена удостоилась чести сидеть слева от адмирала. Я не мешал ей кокетничать. В эту эпоху пять месяцев беременности — залог супружеской верности жены. Она, может, была бы не против, но считается, что связь с такой женщиной сильно повлияет в отрицательную сторону на мужскую потенцию. Мне кажется, это придумали фригидные английские женщины назло счастливым соотечественницам.

На шестой день отдыха в Гибралтаре разразился шторм такой силы, что три линейных корабля вынесло из бухты в открытое море. Сперва сорвало с якорей «Кураж», семидесятичетырехпушечный корабль, три года назад захваченный у французов. Видимо, кораблю не хотелось покидать Средиземное море. Его капитан Хэллоуэл жил в гостинице «Скала», расположенной через дом от нашей, а первый лейтенант Джон Берроуз с возложенными на него обязанностями на справился. В итоге «Кураж» навалился на «Бедфорд» и помог ему избавиться от якорей и заодно от двух мачт, а потом вдвоем одолели «Храбреца». В итоге сильный северный ветер понес три линейных корабля к африканскому берегу.

Корвет «Хороший гражданин» стоял в стороне от всех, на мелководье, благо осадка позволяла, поэтому не оказался ни у кого на пути. К тому же, одни из державших его якорей был изготовлен по моим чертежам взамен оставленного на дне реки Рона. Это был якорь Холла, изобретатель которого, наверное, еще родился.

Затем ветер начал заходить по часовой стрелке. В тот день, когда он сменился на юго-восточный, мимо Гибралтара прошел под зарифленными, главными парусами французский флот, который спешил в Брест. Французы собирались высадить десант в Ирландии, где у них было много сторонников, поднять там восстание и помочь аборигенам избавиться от английского ига. Мы стояли на набережной и смотрели, как вдали один за другим проходили французские корабли. Даже если бы мы захотели рискнуть и выйти наперерез врагу, ветер не позволил бы сделать это. Поскольку я знал, что от ига Ирландия избавится только в двадцатом веке, то посочувствовал десантникам.

Шторм стих одиннадцатого декабря. На следующий день в бухту вернулся «Храбрец» с пробоиной в корпусе. Возле африканского берега он налетел на риф, но сумел самостоятельно сняться, поставить на пробоину пластырь и удержаться плаву. «Бедфорд» без двух мачт, чуть не севший на камни в Танжерской бухте, притащили на буксире. Судя по случайно услышанному мною разговору секретарей адмирала Джона Джервиса, капитана Дэвиджа Гулда назначат стрелочником за вывод из строя трех кораблей. С «Куража» спроса нет, потому что вылетел на берег и разбился. Из пятисот девяноста трех человек экипажа спаслось всего сто двадцать девять. Старшего лейтенанта Берроуза среди спасшихся не оказалось, а у капитана Хэллоуэла хорошие отношения с командующим флотом. В итоге шестнадцатого декабря из Гибралтара в Лиссабон вышло всего одиннадцать линейных кораблей.

Атлантический океан был относительно спокоен, пока мы двадцать первого декабря не подошли к Лиссабону. Здесь нас встретил сильный норд. В начале бухты Мар-да-Палья высокие волны-«балерины» вытолкали на отмель шедший первым семидесятичетырехпушечный линейный корабль «Крепость Бомбей». Остальные линкоры и транспорта взяли левее и удачно проскочили это место.

На рейде Лиссабона мой корвет простоял всего полтора суток, пока пополнял запасы воды и продуктов. Утром мы снялись в рейс на Лондон с почтой и пассажирами. Подозреваю, что не обошлось без моей жены, которая еще в Гибралтаре пожаловалась адмиралу, что хочет поскорее вернуться в Англию. Джон Джервис лично вручил мне лакированную шкатулку из орехового дерева с письмами для нынешнего премьер-министра Уильяма Питта-младшего. Питтом-старшим называли его отца, имевшего такое же имя и занимавшего много лет назад такую же должность. Шкатулка была перевязана жгутом и опечатана. Тяжесть ее наводила на мысли, что адмирал сложил в нее все горести Средиземноморского флота.

— В ней еще и ядро от фальконета, — объяснил Джон Джервис. — Если вдруг получится так, что придется сдаться врагу или захотят вскрыть наши, кто угодно, выбросишь ее за борт. Письма должен получить только Уильям Питт из рук в руки. Ясно?

— Так точно! — бодро рявкнул я и подумал, что было бы неплохо, если бы пришлось выкинуть шкатулку в море, а перед тем вскрыть и прочитать письма, чтобы узнать, какие секреты между адмиралом и премьер-министром.

Когда мы проходили мимо линкора «Крепость Бомбей», на нем рубили мачты и выгружали пушки и прочее имущество, чтобы уменьшить осадку и сняться с мели. Я уже не представляю себе корабль без высоких мачт. Слишком жалкое зрелище. Начинаю понимать старого боцмана, с которым пересекся на первой плавательской практике, начавшего юнгой на паруснике и утверждавшего, что с исчезновением парусов с флота выдуло романтику.


61


Северная Атлантика зимой делает моряка опытным за пару недель. Недаром лучшими моряками всех времен и народов были викинги. Как ни странно, Фион здесь лучше переносила качку. Только когда начинало колбасить совсем уж по-взрослому, переставала есть и выходить их каюты. Наверное, потому, что волны здесь хоть и выше, но длиннее, поэтому качка не такая резкая, как в Средиземном море.

С этим судном судьба свела нас на входе в пролив Ла-Манш. Это был трехмачтовый барк водоизмещением около тысячи тонн. Его корпус был разрисован, как у боевого корабля. Менее опытный капитан решил бы, что встретился с врагом, имеющим двадцать восемь орудий на пушечной палубе и еще несколько на шканцах и полубаке. Я не поверил и пошел на сближение с ним. Барк под французским флагом шел со стороны Кельтского моря к Бресту в полборта к западному ветру. Мы шли крутым бакштагом, немного быстрее. Океан подутих баллов до шести. О шторме напоминали лишь волны высотой метра три, покрытые длинными белыми полосами пены. Главная палуба корвета была настолько пропитаны водой, которая заливала ее несколько дней, что ноги скользили. На шканцах матросы насыпали песка.

— Карронады готовы к бою? — поднявшись на шканцы, спросил я старшего лейтенанта Джеймса Фаирфакса.

— Да, — ответил он. — Осталось зарядить ядрами или картечью, как прикажите, запыжевать и выкатить на позицию.

— Хорошо, — похвалил я и навел подзорную трубу на французское судно.

Там тоже вроде бы готовились к бою. На главной палубе и полубаке было много солдат. Если не ошибаюсь, сухопутных. Сперва я подумал, что их завербовали на корсарское судно, а потом решил, что это один из транспортов, отвозивших десант в Ирландию. Наверное, везет назад тех, кому на острове не хватило участка земли полметра шириной и два длиной.

— Поменять флаг! — скомандовал я, продолжая наблюдать за вражеским кораблем.

Там уже догадывались, что мы не французы, поэтому количество солдат на главной палубе не изменилось. Зато начали заряжать мушкеты. Делали это сноровисто. Французская пехота сейчас считается лучшей в Западной Европе.

— Левый борт, зарядить карронады через одну ядрами и картечью! — приказал я. — Целиться по фальшборту!

Когда сближаемся на дистанцию в полкабельтова, корвет подворачивает вправо и разряжает карронады левого борта. Картечь прошивает фальшборт и вырывает щепки из корпуса барка, словно покрыв его маленькими брызгами светлой краски, а следы от тридцатидвухфунтовых ядер похожи на кляксы. Солдат на главной палубе не осталось. Те, кто уцелел, спрятались в трюм. Они, видимо, были уверены, что фальшборт надежно защитит их. Теперь у уцелевших будет морской опыт.

Барк подвернул влево, намереваясь сцепиться с нами для абордажа. Пушки у него только на корме — две ретирадные девятифунтовки, так что решение правильное. Вот только позволим ли мы сделать это? Мне рукопашная схватка ни к чему. Сухопутные солдаты, количество которых на барке мне неизвестно, в таком деле будут опытнее моих матросов. Мы продолжаем подворачивать на ветер, уходя от столкновения.

— Левый борт, заряд тот же, стрелять по готовности! — отдаю я приказ.

Карронады начинают ухать, выплевывая клубы черного дыма и ядра или картечь. В ответ по нам палят из мушкетов. Я слышу свист пуль, но не вижу, кто и откуда стреляет. Очередной заряд картечи сметает всех, кто стоял на шканцах барка.

— Право на борт! — командую я.

Корвет начинает поворачивать вправо, а барк продолжает менять курс влево. Руль там переложен на левый борт, и некому отдать приказ, чтобы переложили на правый. Вражеский корабль продолжает поворачивать, пока не делает поворот фордевинд. Прямые паруса на фок-мачте худо-бедно работают, а вот перенести гики триселей на грот-мачте и бизань-мачте, видимо, некому.

Корвет делает поворот фордевинд, поменяв галс на правый, и продолжает уходить вправо, пока не делает поворот оверштаг и не возвращается на левый галс и прежний курс.

— Держать на барк! — приказываю я рулевым.

Между кораблями около трех кабельтовых. Барку для поворота оверштаг не хватило разгона, и нашлись все-таки матросы, переложившие руль прямо и перенесшие гики триселей на правый борт. Враг теперь пытается убежать от нас.

— На баке, погонным орудиям стрелять по парусам по готовности! — скомандовал я.

Цель крупная, дистанция короткая. Шесть выстрелов — и на барке цел только марсель на фок-мачте. Скорость судна резко падает. Там нашелся разумный человек и спустил французский флаг с грот-мачты.

Эту новость передают на пушечную палубу, откуда доносится радостный рев корсиканцев.

— Дикари, — спокойно и как бы ни к кому не обращаясь, произносит старший лейтенант Джеймс Фаирфакс.

У него отношения с корсиканцами не складываются, хотя они оказывают ему все положенные по чину знаки внимания и, вернувшись с увольнения, дарят подарки. Старший лейтенант берет кур и кувшины вина, но относиться к корсиканцам лучше упорно отказывается.

— Роберт, бери призовую команду и отправляйся на барк, — обращаюсь я к мичману Эшли, который поднялся с пушечной палубы с черным от пороховой гари лицом. — Офицеров и унтер-офицеров отправишь сюда. Остальных запри в трюме и не выпускай до прихода в порт. Ни одного человека, ни под каким предлогом!

— Есть, сэр! — радостно кричит он, потому что в ушах еще, наверное, звенит после выстрелов карронад.

Старшим из плавсостава на барке был седой одноногий бретонец. Протез на правой ноге выкрашен в черный цвет и покрыт лаком. Кожаный плащ с прорезями по бокам для рук пропитан смолой. Выглядит плащ некрасиво, зато не промокает. Карие глаза смотрят на меня из-под густых длинных седых бровей спокойно и даже без толики любопытства. Такое впечатление, будто мы встречаемся с ним не реже раза в день.

— Какой груз на борту? — спросил я на французском языке.

— Было семьсот двадцать шесть сухопутных офицеров и солдат и их имущество. Сколько осталось в живых — не считал, — ответил боцман.

— Возвращаетесь из Ирландии? — поинтересовался я.

— Да, — подтвердил он. — Посмотрели на нее и отправились домой.

— Почему? — задал я вопрос.

Старый бретонец пожимает плечами, а после паузы произносит презрительно:

— Море не любит непрофессионалов!

— Налейте ему грога и поместите на своей палубе, — приказал я матросам. — Остальных, — кивнул на сухопутных офицеров и унтер-офицеров, — закройте в карцере.

Призовое судно с пленными французами мы оставили в Плимуте. Там же высадили часть пассажиров. Рапорт о захвате барка я передал контр-адмиралу Ричарду Кингу — чахоточному старику из тех, которые умирают все девяносто девять лет жизни. Переждав в гавани следующий шторм, длившийся два дня, отправились дальше


62


Премьер-министр Уильям Питт-младший был выше среднего роста и худощав. На голове седой короткий парик с перехваченным алой шелковой ленточкой хвостиком сзади. Лоб высокий, чистый, с едва заметными морщинами. Видимо, дожил до тридцати семи лет, на шибко ломая голову, несмотря на то, что уже тринадцать лет занимает самый высокий пост в стране. Он пока что самый молодой премьер-министр за всю историю Англии. Лицо — смесь надменности и капризности, но глаза холодные, расчетливые. Я сперва подумал, что лицо у него полное, а затем догадался, что припухшее. Вчера, наверное, здорово нагрузился, а во время разговора со мной постоянно отпивал из хрустального бокала кларет — так здесь называют легкие красные вина из Бордо, которые по своим характеристикам ближе к розовым. Одет в черный кафтан с двумя рядами пуговиц из черного дерева, под которым белая полотняная рубаха с высоким стоячим воротником, словно бы поддерживающим большую голову на тонкой шее. Панталоны тоже черные. Чулки белые с золотыми стрелками. Черные башмаки на низком каблуке зашнурованы желтыми шнурками. Его можно было бы принять за пуританина, если бы одежда была не из очень дорогих тканей.

Кабинет просторный, с тремя узкими и высокими окнами, закрытыми плотными черными шторами. Освещался тремя подсвечниками по пять свечей в каждом. Один подсвечник стоял на столе секретаря — тщедушного мужчины с узким птичьим лицом, которому легко можно было бы дать и тридцать лет, и шестьдесят, а два других — по краям стола владельца кабинета. Этот стол был очень большой. На нем свободно можно было бы играть в настольный теннис, а если составить два таких, то и в большой теннис. Вся столешница была завалена бумагами, книгами, географическими картами, поверх которых лежали два костяных ножа для разрезания страниц книг, темно-коричневые кавалерийские кожаные перчатки с широкими раструбами, черная трость с набалдашником из слоновой кости в виде головы льва, розовая женская косынка, пистолет со взведенным, позолоченным курком, изогнутая лента апельсиновой кожуры, недавно снятой, еще распространявшей аромат…

— Отдай секретарю, — не ответив на мое приветствие, махнул премьер-министр в сторону тщедушного мужчины.

Я решил наказать его за невоспитанность, произнес твердо:

— Адмирал Джон Джервис приказал передать из рук в руки.

Уильям Питт посмотрел на меня взглядом, в котором без труда можно было прочитать: «Сколько же идиотов на этой земле!». Кисти у него были узкие, с тонкими длинными пальцами. Тяжесть шкатулки оказалась неожиданной для премьер-министра, поэтому чуть не уронил ее.

— Ого! — удивленно воскликнул Уильям Питт. — Что в нее наложили?!

— Добрые пожелания английских военных моряков своему правительству, — не удержался я.

Премьер-министр улыбнулся и хмыкнул, точно услышал шпильку в адрес своего заклятого врага. Передав шкатулку секретарю, посмотрел на меня с интересом.

— Не расслышал, как тебя зовут? — спросил он.

— Генри Хоуп, капитан корвета «Хороший гражданин», — медленно и четко повторил я.

— Где-то я недавно слышал твое имя… — произнес он и напряг извилины, отчего их проекция появилась на высоком лбу.

— Наверное, читали в «Лондонской газете», — подсказал я. — По пути сюда мы захватили транспорт с французами, которые пытались высадиться в Ирландии.

— Точно! — подтвердил Уильям Питт. — Я еще подумал, что бог лучше защищает Англию, чем это делает ее военный флот.

— У военного флота дел больше, — подсказал я.

— Буду знать, — улыбнувшись, произнес он.

Дверь в кабинет открылась и зашел молодой человек, судя по одежде, тоже секретарь, а судя по тщедушности и птичьему лицу — сын или родственник первого.

— Сэр, он в горячке, не сможет выполнять свои обязанности, — доложил вошедший.

— Так найдите мне другого переводчика! — раздраженно произнес премьер-министр. — Неужели во всем Лондоне больше никто не говорит по-датски?!

— Могу перевести, — предложил я свои услуги.

— Ты знаешь датский язык?! — удивился Уильям Питт.

Как мне объяснили, только в последнее время аристократы начали служить на флоте. Раньше это было не престижно, несмотря на огромные призовые. Поэтому капитаны, знающие что-либо за пределами своей профессии, до сих пор большая редкость.

— И не только датский, — не удержавшись, похвастался я.

— Какие еще? — поинтересовался премьер-министр, отыскивая нужное письмо в ворохе бумаг на столе.

— Французский, голландский, испанский, итальянский, русский и немного немецкий, шведский, арабский и турецкий, — сообщил я, чтобы улучшить мнение о моряках.

— Что человек с такими способностями делает в военном флоте?! — воскликнул он, передавая мне письмо.

— Захватывает призы и получает большие призовые, — честно признался я.

— Да, на гражданской службе такие призовые не получишь, даже если будешь воровать и брать взятки очень усердно, — согласился Уильям Питт.

Сам он не воровал и взяток не брал, что по нынешним временам считалось если не глупостью, то странным чудачеством. При этом премьер-министр жил на широкую ногу и был в долгах, как в шелках. Говорят, недавно купцы собирались погасить его долги на сумму сто тысяч фунтов стерлингов, но Уильям Питт запретил им сделать это.

В письме завербованный англичанами датский придворный доносил, что посол русского императора Павла Первого, взошедшего на престол шестого ноября, прощупывает почву для объявлении Россией, Данией, Швецией и Пруссией вооруженного нейтралитета по отношению к воюющим Англии, Франции и Испании, корабли которых, в первую очередь английские, начали захватывать торговые суда нейтральных государств по одному лишь подозрению, что ведут торговлю с их врагом. Русским это очень не понравилось, пообещали захватывать в ответ любые английские.

— Такими темпами скоро все союзники станут нашими врагами, — сделал вывод премьер-министр. — Ответы на письма адмирала Джервиса я пришлю на корабль. Где он стоит?

Я поставил корвет к частной пристани, напротив пакгауза. Его владелец счел за честь для себя приютить на время такой прославленный корабль. Все равно морская торговля сильно сократилась из-за войны и французских корсаров, разгружаться было некому. О чем и сообщил Уильяму Питту.

— Завтра утром я повезу жену к ее родителям, вернусь через три дня. Если можно, тогда и пришлите письма, — попросил я.

В Англии не принято, чтобы замужняя дочь жила в родительском доме. По пути сюда мы с женой решили купить дом в столице и нанять прислугу. Деньги у меня были, несмотря на то, что из-за сложной военной ситуации правительство перестало выплачивать проценты по займам. Мистер Тетерингтон прочитал в любимой газете о захвате барка и о том, что «Хороший гражданин» следует в Лондон, поэтому написал мне письмо, которое я получил сразу по приходу. В послании была черная весть. Двадцать восьмого октября в бою с французами у местечка Гюнинген погиб капитан Джеймс Тетерингтон-младший. Через несколько дней после этого главнокомандующий союзными войсками эрцгерцог Карл заключил с французами временное перемирие. Тогда и было послано известие родителям погибшего. Чета Тетерингтон предлагала дочери приехать в имение и там под их присмотром и заботой родить ребенка.

Я не стал возражать. Нанял закрытую карету, чтобы не мучиться в дилижансе и подстраиваться под его расписание, и отвез жену к ее родителям. Там ей будет лучше рожать. На деньги, не потраченные на покупку дома в Лондоне, и аванс под призовые за барк приобрел сильно подешевевшие государственные облигации. Я ведь знал, как закончится война с Францией.


63


Корвет «Хороший гражданин» крейсирует в Кадисском заливе в составе отряда из тридцатидвухпушечных фрегатов «Энергичный», «Нигер» и «Мелагр» и восемнадцатипушечного брига «Ворон». Командовал отрядом двадцатидевятилетний капитан «Энергичного» Георг Стюарт, лорд Гарлис и виконт Галловэй. Как для шотландца, выглядел он чересчур романтичным. Видимо, из-за этого, несмотря на знатность, лейтенантом он стал лишь в двадцать один год, через восемь лет службы мичманом на корабле дяди, коммодора Кейта Стюарта, а полным капитаном — в двадцать пять. Корабли отряда следуют одним курсом на расстоянии видимости от соседних, чтобы увеличить радиус обзора и успеть на помощь в случае необходимости. Фрегат «Энергичный» ближе всех к берегу, мористее него — «Мелагр», «Нигер», «Хороший гражданин» и — с наименьшими шансами захватить приз — «Ворон». Минут пятнадцать назад с «Мелагра» просигналили, что видят цель. Все остальные начали подтягиваться к нему, чтобы оказаться в зоне видимости в момент захвата приза и получить право на одну восьмую, которую придется делить между экипажами четырех кораблей. Мне такие расклады не нравятся, но вынужден подчиняться приказу. Командир отряда Георг Стюарт запрещает одиночную охоту.

Мы были милях в трех от фрегата «Мелагр», когда после его выстрела из погонной пушки испанская шхуна «Святой Франциск» водоизмещением сто семьдесят тонн спустила флаг и легла в дрейф. Корабли нашего отряда тоже убрали паруса. Я послал на шлюпке одного из молодых мичманов, чтобы узнал, что в трюмах приза. Оказалось, везла шхуна вино с Мадейры. Сам приз потянет тысячи на три-три с половиной фунтов стерлингов, а вино — еще меньше. На весь мой экипаж перепадет фунтов двести, из них мне — около пятидесяти. Нет бы обрадоваться, что просто так, ни за что, получишь полсотни, а меня зло берет. Привык к большим призовым.

Следующей нашей жертвой через два дня стал кеч «Святая Наталья» водоизмещением восемьдесят пять тонн. Захватил «Энергичный». Груз — сахар. По деньгам — еще меньше, чем за предыдущий приз, хотя сахар раза в два дороже вина.

Еще через два дня повезло «Хорошему гражданину». Мы подошли к северному берегу залива и легли на обратный курс. Ветер был северо-северо-восточный, поэтому всем пришлось держать на северо-запад, отжиматься от восточного берега Кадисского залива. Строй теперь бы в обратную сторону. Видимо, Георг Стюарт хотел первым выйти к северному берегу Кадисского залива. После полудня мои впередсмотрящие, которые сидели выше, чем на «Вороне», первыми заметили, как здесь говорят, на правой раковине сетти — небольшое судно с двумя латинскими парусами, нижний угол которых обрезан, разновидность полакки. Такие часто встречаются в Средиземном море. Это имело название «Милосердие» и за каким-то чертом выскочило зимой в Атлантику. Правда, пробиралось вдоль берега, чтобы в случае шторма переждать в порту или устье реки. Шло по ветру и могло бы уйти от нас, если бы легло на обратный курс и пошло острее к ветру, но поверило в наш французский флаг и подпустило слишком близко. Сдалось «Милосердие» после первого же холостого выстрела нашей погонной пушки. Водоизмещение сто десять тонн. Груз — оливковое масло в бочках, а сверху превосходная бумага в ящиках. Следовало сетти из средиземноморской Малаги в Уэльву, расположенную в северо-восточном углу Кадисского залива. И ведь не побоялись, что во время шторма какая-нибудь бочка разобьется, и масло испоганит дорогую бумагу. Объяснением всех этих непродуманных поступков был возраст капитана. Семнадцать лет — самое то, чтобы учиться на собственных ошибках. Судно досталось ему по наследству от дедушки, который не успел научить внука азам своей профессии. Теперь наследство достанется англичанам и корсиканцам. Я оставил юношу на корвете, а сетти отправил под командованием мичмана Роберта Эшли в Лиссабон.

Тридцатого января опять повезло «Мелагру», который захватил рыбацкий кеч с названием «Осмысление», явно несоразмерным с сорока тоннами водоизмещения. Приз вез соленую рыбу в бочках и по самым радужным оценкам вряд ли оценивался дороже тысячи фунтов стерлингов, из которых всему моему экипажу перепадет около тридцати. Дешевизна призов скрашивалась их большим количеством и легкостью захвата.

Второго февраля возле пролива Гибралтар нам сдался французский корсар, название которого я бы перевел, как «Молниеметатель». Это был бриг водоизмещением двести двадцать тонн, с шестьюдесятью членами экипажа, вооруженный тремя восемнадцатифунтовыми пушками, одна из которых была погонной, и дюжиной съемных однофунтовых фальконетов, которые крепились перед боем на фальшбортах. Впрочем, боя не было. Завидев нас, французский корсар рванул в сторону пролива Гибралтар, но удрать не смог. Фрегат «Элегантный» был по скорости вторым с конца, хуже него ходил только старина «Нигер», которому через два года стукнет полтинник, но командир отряда приказал следовать за ним, не обгонять. В итоге погоня продлилась на пару часов дольше, но захватил приз именно «Элегантный».

Следующим шестого февраля стал испанский бриг «Святой Хуан Баптиста», вооруженный восемью шестифунтовыми фальконетами, ни один из которых так и выстрелил. Заметив, что на помощь «Энергичному» спешат еще четыре корабля, отрезая путь к отступлению, капитан брига приказал поднять белый флаг. «Святой Хуан Баптиста» вез из Кадиса в Геную двадцатичетырехфунтовые пушки, тринадцатидюймовые мортиры, тачки для перевозки грунта, лопаты, кирки, ломы. Французы, видимо, собирались осаждать кого-то в Италии.

Это было последней каплей. Капитаны остальных четырех кораблей, включая меня, потребовали распустить отряд. Нам пока не попался ни одни противник, с которым каждый из нас не справился бы в одиночку, а отдавать призы «Элегантному» надоело. Георг Стюарт с радостью согласился. Если его фрегат будет захватывать призы в одиночку, капитан получит на одну восьмую больше, и никто не будет обвинять его в неджентльменских поступках. Точнее, лорд Гарлис сказал, что поведет такой ценный приз в Лиссабон, а мы можем пока покрейсировать в Кадисском заливе, ожидая его. Рандеву назначили у мыса Сан-Винсент через неделю.

Я тут же направил корвет на юг, к проливу Гибралтар, и уже на следующий день неподалеку от Кадиса захватил испанский кеч «Дева Монсеррат» водоизмещением сто тонн, который вез из Италии в Кадис восемьдесят пленных австрийских солдат. Испанцы любили использовать пленников для ремонта правительственных зданий и дорог. Отправив приз в Лиссабон под командованием юного мичмана Джона Хедгера, продолжил движение на юг.


64


Дует теплый и очень сильный восточный ветер, который носит название левантер. Наверное, подразумевается, что дует он с самого Леванта — Восточного Средиземноморья. У него есть интересная особенность — несет густые низкие облака, которые называют баннерными, потому что надолго прижимаются к горам, в том числе к Гибралтарской скале, напоминая большие белые баннеры. Благодаря этому ветру, можно быстро выскочить по проливу, наплевав на встречное течение, из Средиземного моря в Атлантический океан. Корвет дрейфует под такелажем. На западе от нас открытый океан, так что отдыхаем, ожидая, когда левантер утихнет и позволит вернуться к проливу Гибралтар.

Я только что пофехтовал с лейтенантом Томасом Хигсом. Качка придавала нашей тренировке изюминку. Мы оба переоделись и сели в принесенные из моей каюты на главную палубу, низкие кресла, из которых трудно вывалиться в качку. Кресла стоят под защитой полуюта, ветер сюда задувает редко. Саид подал нам по оловянной кружке белого андалусского вина, терпкого и ароматного, купленного мною во время последнего захода в Лиссабон. Крепленые португальские вина я приберегаю для настоящего шторма и неприхотливых гостей, а стеклянные бокалы достаются из буфета только во время стоянки в порту, потому что в море они служат не долго.

— «Бедфорд», наверное, все еще в Гибралтаре, — произносит лейтенант.

Догадываюсь, что его интересует не судьба «Бедфорда», а хочет поговорить о Ребекке. Я расписал ему дочку Дэвиджа Гулда так, что у Томаса Хигса теперь навязчивая мечта увидеть ее и жениться или наоборот.

— Скорее всего. В Гибралтаре сейчас проблема с материалами для ремонта, — соглашаюсь я и сообщаю: — В Лиссабоне слышал, что, как только «Бедфорд» и «Смельчак» смогут выйти в море, их отправят на ремонт в Англию, где обоих капитанов наверняка снимут.

Лейтенанта не возмущает, что наказаны будут невиновные. Как истинный англичанин, не обсуждает действия руководства, пока они не коснутся лично его. Тогда будут подключены семейные связи и, если окажутся достаточны, то будет признан невиновным, а если нет, то жаловаться придется только на свою родословную.

— Капитан Гулд успел взять несколько призов, так что у него теперь есть приданое для младшей дочери, — перевожу я разговор в интересное для Томаса Хигса русло.

— Как бы он не выдал ее замуж, пока мы будем здесь, — печально произносит лейтенант.

— Уверен, что они подождут, когда мы зайдем в Портсмут, — сказал я. — Ты ведь теперь очень интересная партия.

Фион написала семейству Гулд о лейтенанте Хигсе. Парень из хорошей семьи, имеет чин и немалые призовые деньги, которые станут еще больше, когда последний наш приз продадут в Лиссабоне.

— Есть и получше меня, — скромничает он.

— А родители не подыскали тебе невесту? — интересуюсь я.

— Есть у них на примете одна девушка, дочь нашего соседа, но она не совсем та, что мне нужна, — признается Томас Хигс.

Наверняка знает ее с детства, а счастье всегда где-нибудь далеко и незнакомо.

К вечеру ветер начал стихать. Я приказал ставить паруса и поворачивать на север. Поднимемся к северному берегу Кадисского залива, а потом, когда ветер сменится, повернем на восток.

— Вижу паруса! — донесся крик впередсмотрящего, который показывал на запад, в сторону открытого океана.

Я решил, что нам улыбнулась удача, повстречали так называемый «Серебряный» испанский флот, который вез из Америки много чего ценного, в том числе и серебро, из-за которого и получил название. Не помешало бы и в эту эпоху отщипнуть немного от щедрот испанского короля. Мы направились было в ту сторону, но уже через четверть часа опять пошли на север. Увы, это была не добыча. Это был испанский военный флот. Я насчитал девятнадцать вымпелов. Сколько из них было линейных кораблей, в сколько фрегатов, определить не смог, потому что приближаться не рискнул. Как бы самому не стать добычей!

Я был уверен, что английский флот все еще в Лиссабоне, но повстречал его возле мыса Сан-Винсент. К десяти линкорам добавились еще пять под командованием контр-адмирала Уильяма Паркера, переброшенных сюда из флота Канала. Плюс четыре фрегата, мой корвет, восемнадцатипушечный бриг «Ворон» и десятипушечный тендер «Лиса». По мнению адмирала Джервиса, этих сил было достаточно, чтобы справиться с девятнадцатью испанскими линейными кораблями. Он приказал построиться в две колонны, соблюдая дистанцию в одну милю, и следовать к противнику, держа утлегарь на гакаборте, то есть, вплотную друг к другу. Головной корабль левой линии следовал, держась на траверзе второго корабля правой, которую возглавлял семидесятичетырехпушечный «Каллоден» под командованием опытного капитана Томаса Трубриджа.


65


Ночью мы слышали глухие, далекие выстрелы пушек. Это испанцы в тумане сообщали своим, где находятся, чтобы не столкнуться. Утро выдалось холодным, туманным и сырым. Я подумал, что в такую погоду не обидно погибать, а вот сигать за борт — не очень приятно будет. Наш флот продолжал движение двумя плотными колоннами. Как ни странно, за ночь никто ни на кого не навалился. Корвет «Хороший гражданин» шел между колоннами, держа флагман «Победа» на траверзе, чтобы репетовать его сигналы остальным кораблям. В половине шестого фрегат «Нигер», ходивший на разведку, сообщил флоту, что до испанцев миль десять. В полседьмого на «Каллодене» подняли сигнал, что видят пять вымпелов на юго-востоке, и сразу повернули в ту сторону. Обе колонны повторили его маневр.

В десять утра ветер разогнал туман, и мы увидели перед собой испанский флот из двадцати семи линейных кораблей. Были еще фрегаты и транспорты, но их никто не считал. Испанский флот был разделен на два отряда. В первом, где находился корабль с флагом командующего, было восемнадцать линкоров, во втором — девять. В одиннадцать часов на нашем флагмане подняли сигнал «Строить линию баталии впереди и позади «Победы», по способности». Корвет «Хороший гражданин» репетовал этот сигнал, о чем мичман Джон Хедгер сделал запись в журнале. Если нам сейчас вломят, следственная комиссия будет изучать судовые журналы всех участников и делать неутешительные выводы. Каждая запись может кого-нибудь погубить или спасти. Победителям журнал вести не обязательно.

Кстати, Джон Хедгер добрался из Лиссабона, куда перегнал приз, вместе с Робертом Эшли на линейном семидесятичетырехпушечном корабле «Колосс». Подозреваю, что до этого он считал службу на корвете слишком тяжелой или недостаточно престижной. Что было на линкоре, не знаю, но прибыл мичман с синяком под левым глазом и желанием служить на корвете вплоть до получения лейтенантского чина. Роберт Эшли, прошедший курс салаги на «Бедфорде», вернулся небитым.

Хотя корвет, скорее всего, в перестрелке участвовать не будет, на нем все равно шла подготовка к бою, как у взрослых: на батарейных палубах убрали все временные переборки и сундучки, чтобы ничто не мешало перемещениям комендоров; палубы возле пушек, где они покрашены в красный цвет, посыпали песком, чтобы не поскользнуться на лужах крови, которые могут там появиться; из трюма принесли ядра, мешочки с картечью, картузы с порохом и ведра со смесью воды и уксуса, чтобы банить пушки; в кок-пите организовали операционную, приготовили бинты и хирургический инструмент, который, как по мне, больше напоминал столярный; на главной палубе тоже насыпали песка возле погонных пушек и на шканцах; вдоль бортов натянули противоабордажные сетки; офицеры надели шелковое белье, которое щепки не пробивают, а вдавливают в рану, благодаря чему их легче удалять; матросы оделись в чистое, у кого было; шлюпки и катера спустили за борт и взяли на буксир, чтобы не пострадали во время перестрелки, а в случае гибели корабля на них переберутся уцелевшие. Все делалось основательно и неторопливо. Чем хорош морской бой — есть время на подготовку.

После того, как корабли английского флота образовали линию, направленную на юг, адмирал Джервис повел ее в разрыв между испанскими отрядами и поднял в одиннадцать часов двенадцать минут сигнал «Вступить в бой». В одиннадцать тридцать — «Адмирал намерен пройти сквозь порядки противника».

Вот так мы и шли почти час. Этот час многим показался слишком продолжительным. Чем плох морской бой — ожидание выматывает сильнее, чем само мероприятие, в котором время сжимается во столько же раз, во сколько растягивалось перед ним. Я был спокоен. Во-первых, сказывался опыт участия во многих боях, морских и не только. Во-вторых, корвет участвовать в сражении не будет, не та весовая категория. Мы будем зрителями. В-третьих, у меня, в отличие от остальных, в случае ранения есть шанс уйти в будущее и там моментально выздороветь. Правда, я не знал, что будет, если меня убьют. Наверное, ничего хорошего или просто ничего.

В половине первого «Каллоден» первым прошел между испанскими отрядами, сделал поворот оверштаг и погнался за большим, намереваясь зайти с подветра. Когда настигнет замыкающий вражеский корабль, согласно инструкции, разработанной адмиралом Ричардом Хау, вступит с ним в бой. Мателот девяностопушечный «Бленхейм» обойдет «Каллодена» и вступит в бой со следующим вражеским кораблем и так далее. Второй испанский отряд пытался прорезать нашу линию, даже повредил «Колосса», сбил фока-рей и фор-марса-рей, из-за чего тому пришлось поворачивать фордевинд, чтобы уйти с пути мателота, но на этом успехи врага и закончились. Английские корабли один за другим заходили в просвет между испанскими отрядами, стреляя во врага с двух бортов, и делали поворот оверштаг, отправляясь догонять больший.

В тринадцать ноль пять адмирал поднял сигнал номер сорок один «Кораблям занять нужное для совместной поддержки место и вступить в бой с противником по мере сближения с ним на последовательном повороте». В это время корвет «Хороший гражданин» находился внутри дуги, образованной английскими кораблями. Слева от нас был авангард, сзади — центр, а справа — арьергард. Мы репетовали сигнал. Он давал право капитанам линейных кораблей действовать по обстановке, но в пределах инструкций, самой главной из которых было держаться в линии баталии.

Нельсон, корабль которого «Капитан» шел третьим с конца, понял этот сигнал по-своему. Противник находился у него примерно на траверзе правого борта. Если бы «Капитан» проследовал, удаляясь от большого испанского отряда, до разрыва между отрядами, сделал поворот оверштаг и погнался за врагом, то успел бы только к шапочному разбору. А как же слава, награды и почести?! Да плевать ему на приказы адмирала Джервиса! «Капитан» делает поворот фордевинд, который легче и быстрее, проходит между своим мателотом «Диадемой» и замыкающим «Отличником», которому приходится завалиться под ветер, чтобы избежать столкновения, и устремляется к «Святой Троице» — трехдечному статридцатипушечному флагману испанцев. Даже если не победит, все равно прославится. В английском флоте есть твердая и подтвержденная опытом уверенность, что испанцы плохие моряки и совсем уж скверные вояки, а у французов боевой дух чуть выше, но, как моряки, деградируют стремительнее. Так что Нельсон рисковал не сильно.

В тринадцать тридцать «Каллоден» открыл огонь по замыкающему испанскому кораблю большей группы. Минут через десять вступил в бой «Капитан». Затем подключились «Бленхейм», «Принц Георг» и другие. Клубы черного дыма заволокли оба флота. Адмирал Джервис опять разделил свой флот на две колонны и повел вторую так, чтобы зайти с наветра и взять арьергард испанского флота в два огня.

Корвет «Хороший гражданин» остался не у дел. Следовать за адмиралом, оставаясь у него под ветром, я не мог, потому что оказался бы между ним и испанцами. Поэтому остался с подветренной стороны у всех сражающихся кораблей. Собирался совершить подвиг, если бы меньший испанский отряд пошел в наступление. У этого отряда был великолепный шанс зайти с подветра к нашей первой колонне и поставить ее в два огня. Тогда бы получился слоеный пирог, и англичане могли бы стать в нем начинкой. Этого не случилось, поэтому экипажу «Хорошего гражданина» предстояло ждать и приходить на помощь вышедшему из сражения или тонущему английскому кораблю. Первых надо будет отбуксировать подальше, а со вторых снять экипаж. Стоя на шканцах вместе с лейтенантами Джеймсом Фаирфаксом, Хьюго Этоу и Томасом Хигсом и мичманом Робертом Эшли, я наблюдал за сражением. Не поверите, но со стороны это зрелище кажется довольно скучным. Ветер был слабый, дым рассеивался медленно, поэтому вскоре даже верхушки мачт были не видны. Наши не вываливались из линии — значит, пока не проигрываем.

Примерно без четверти три в хвосте испанского отряда прекратили стрелять, дым расселся, и я увидел испанский корабль без мачт, от которого отошел «Отличник», опять скрывшись в дыму, и к которому подошел наш фрегат «Медея». В обязанности фрегатов, кроме тех же, что и у корвета, входит забирать со сдавшихся вражеских кораблей офицеров и оставлять взамен призовую партию. Вскоре из дыма выпал второй испанский линкор, а стрелять стали менее интенсивно. Значит, дела наши идут неплохо.

Около четырех часов дня испанский флагман, потерявший фок-мачту и бизань-мачту, с дырявыми и потемневшими от пороховой гари парусами на грот-мачте вышел из строя. Его сопровождали два линкора. Следом за удирающим командиром рванули и все остальные. Им на помощь пришел меньший отряд, который побоялся сражаться, но прикрыл отступление. Испанцы умеют отступать, не отнимешь.

Дым рассеялся. На поле боя остались английские корабли и четыре сдавшихся испанских. В четыре пятнадцать на нашем флагмане подняли сигнал, приказывающий фрегатам взять призы на буксир и в случае продолжения сражения уничтожить их. Я приказал репетовать сигнал, хотя фрегаты находились ближе к флагману. Еще через двадцать четыре минуты на «Победе» подняли сигнал «Всем строиться в линию баталии за флагманом». Не для того, чтобы продолжить сражение, а чтобы прикрыть свои поврежденные корабли и захваченные призы. Впрочем, нападать было некому. Испанцы удирали в сторону родного берега. Смелые идальго погибли в боях и дуэлях, и в Испании следующие, как минимум, двести двадцать лет будут жить трусливые посредственности, самые отважные из которых будут сражаться только на футбольных полях. Кстати, на захваченных кораблях в стволах нескольких пушек были пробки. Из них не только не стреляли, их даже не приготовили к бою. Вот такого грозного врага разгромили англичане.


66


Английский флот встал на якоря в бухте Лагос, чтобы подремонтироваться, иначе некоторые корабли не доберутся до Лиссабона, а отряду из корвета «Хороший гражданин» и опоздавших к сражению фрегатов «Изумруд», «Терпсихора» и «Алкмена» было приказано отправиться на поиски испанского флагмана «Святая Троица» и по возможности захватить его или уничтожить любым способом. Командовал отрядом капитан «Изумруда» Велтерс Беркли. Я видел его только в подзорную трубу. Издали он был похож на джентльмена. Рассыпавшись веером на дальности видимости, мы пошли в сторону порта Кадис, куда, скорее всего, пойдет «Святая Троица». Это ближайший порт, в котором могут отремонтировать такой большой корабль, как флагман испанского флота.

Ночью «Терпсихора» отбилась от отряда. Подозреваю, что специально, чтобы поохотиться за призами в одиночку. Именно она и найдет «Святую Троицу», попробует напасть, получит два залпа из ретирадных пушек, ядра которых повредят ей такелаж, и отстанет, заявив, что потеряли ночью. Капитан «Терпсихоры» Ричард Боуэн имел репутацию человека, который за оправданиями в карман не лезет.

Остальные три корабля на второй день повстречали испанский бриг «Конкордия». Видимо, у этого названия плохая карма. Я еще помнил, как в двадцать первом веке итальянский огромный пассажирский лайнер с таким названием и под командованием итальянского капитана выскочит на камни у берегов Италии. Случится это потому, что капитан захочет провести лайнер как можно ближе к берегу, чтобы подразнить своего предшественника на этом посту, проживавшего в доме на берегу моря. В итоге погибло роскошное судно и десятки людей. Капитан сбежал с тонущего судна одним из первых. Поэтому итальянские моряки и котировались выше российских. Я не застал или пропустил решение суда, но срок там светил немалый. На счастье итальянского капитана, в его стране к тому времени отменили смертную казнь.

Испанская «Конкордия» везла красное дерево из Африки, которое используют не только для изготовления мебели, но и для строительства военных кораблей. Оно крепче, чем дуб, почти не гниет. Будем считать, что мы нанесли испанскому кораблестроению ущерб в размере ста шестидесяти тонн строительных материалов. Основные призовые получит экипаж «Изумруда», но и нам с «Алкменой» перепадет немного.

С этим призом мы и вернулись в Лиссабон, где уже был весь Средиземноморский флот. Сказать, что на всех кораблях был праздник — ничего не сказать. Обширную победную реляцию уже отправили на бриге «Ворон» в Англию, ответ пока не добрался до Португалии, но никто не сомневался, что слонов будут раздавать щедро. В последнее время дела у Англии шли все хуже и хуже. На материке количество поражений сильно превышало количество побед. Союзники отваливались один за другим, а некоторые, как Испания и Голландия, еще и перебежали на сторону врага. Пострадавшая из-за французских корсаров морская торговля перестала приносить сверхдоходы, а расходы на войну зашкаливали, поэтому государственный бюджет трещал по швам. Неблагодарный английский народ роптал, шотландцы и валлийцы матерились, а ирландцы точили ножи. Нужна была победа. Любая. А уж раздуть из мухи слона умеют все. Западноевропейцы в этом плане уступали только арабам и туркам, которые даже поражения объявляли успехом, понятным не всем и не сразу. Вот и эта победа над слабым испанским флотом, приведшая к потере всего лишь четырех кораблей противника, будет оформлена по высшей категории. Мне тоже зачтется. Резюме пока не придумали, а то бы начинал его со слов: «В чине полного капитана принимал активное участие в знаменитой битве у мыса Сан-Винсент». Да и будет, что рассказывать сухопутным крысам во время посиделок и посыкушек у камина.

Адмирал Джон Джервис был счастлив и благодушен. Он даже, общаясь со мной, позволил себе расстегнуть пуговицы на кителе, как я по привычке называю форменный кафтан. У меня почему-то было подозрение, что под кителем у него нет рубашки, а вместо нее воротник с нагрудной обманкой. Оказалось, что рубашка есть, причем довольно свежая, что редко встречается среди английских офицеров, как морских, так и сухопутных. Мыться и ходить в чистом не считается пока обязательным достоинством у англичан, особенно у благородных.

— Ты хорошо проявил себя в бою, молодец! — первым делом похвалил меня адмирал.

Вообще-то, ничего особенного я в том бою не продемонстрировал, разве что не сбежал, но отнекиваться не стал, а бодро рявкнул, радуя начальство боевым задором:

— Рад стараться!

— Служи так и дальше — и получишь под командование линейный корабль, — пообещал Джон Джервис.

Поскольку туманные обещания хороши только для ежиков в тумане, я не стал говорить, что предпочел бы получить фрегат. Вот когда решу уйти в отставку на половину оклада, тогда было бы хорошо находиться на должности капитана линейного корабля, который получает больше капитана фрегата.

— Готов прямо сейчас отправиться в крейсирование, чтобы наносить урон врагу и заслужить ваше доверие! — предложил я.

— Не сидится в порту? — поинтересовался адмирал.

— Скучно здесь, — признался я.

— В твои годы я тоже рвался в бой, — признался он. — Ладно, отдохни пару дней и отправляйся в Кадисский залив.

— А можно наведаться в Средиземное море? — спросил я. — Там сейчас расслабились, потому что нашего флота нет. Можно будет захватить много призов.

— Можешь и в Средиземное море зайти, — разрешил Джон Джервис. — Только постоянно заглядывай в Гибралтар. Вдруг потребуешься мне.

— Будет сделано! — радостно пообещал я.

В Гибралтар я уж точно буду заглядывать часто, потому что сексуальное воздержание плохо действует на молодой организм.


67


Двое суток мы прятались от жесткого левантера за мысом Гата, который расположен на восточном, средиземноморском, берегу Пиренейского полуострова между крупными портами Малага и Картахена. В будущем на мысу будет высокий маяк и береговая станция, регулирующая зону разделения движения. При проходе мимо мыса надо было делать типичный доклад: название судна, позывной, откуда-куда, экипаж, груз и еще что-нибудь, если диспетчеру скучно. Большую часть этой информации передает прибор «АИС» (Автоматическая Информационная Система), который установлен на каждом судне. Наверное, проверяли, не врет ли прибор? Или, что скорее, таким образом боролись с безработицей. Спрашивали не всех и не всегда. У меня было подозрение, что проявлять любопытство диспетчер начинает, когда остается один. То ли скучно ему становится, то ли страшно — испанцы такие непредсказуемые.

Вышли мы из-за мыса — и вот он бриг под французским флагом. Водоизмещение под две сотни тонн. Шел в балласте с попутным норд-норд-остом, а потому очень быстро. Заметив корвет под французским флагом, рыскнул влево, намереваясь, наверное, обойти нас мористее, но на свою беду передумал. Впрочем, все равно бы не убежал, потому что у нас скорость выше. Разве что побыл бы свободным на пару часов дольше. После того, как мы поменяли флаг на английский, все-таки начал поворачивать, но дистанция между нами была к тому времени всего с треть мили. Ядра, вылетевшие из двух наших погонных пушек, порвали ему главный парус на фок-мачте. Ответа не последовало, хотя на правом борту выкатили на позицию для стрельбы четыре шестифунтовых фальк