КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 447345 томов
Объем библиотеки - 632 Гб.
Всего авторов - 210647
Пользователей - 99116

Впечатления

Stribog73 про Свенсон: Вода и трубы (Технические науки)

Полезная книга для тех инженеров, которые имеют дело с пластиковыми трубопроводами.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Серебряков: Война (Фэнтези: прочее)

еще не окончание? автор пишет продолжение? Хочу почитать...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Лакина: Так нестерпимо хочется в Питер (СИ) (Современные любовные романы)

А мне показалось: "Так нестерпимо хочется ПИТИ!"

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про серию Группа Свата

напоминает "Мир реки" Фармера, но наша и куда занимательнее

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Вишневский: Съедобные грибы и их несъедобные и ядовитые двойники: сравнительные таблицы. Расширенное издание (Справочники)

Одним из важных факторов при определении несъедобных и ядовитых грибов является их запах. Большинство несъедобных и ядовитых грибов или пахнут неприятно, или вообще не имеют запаха. Так, несъедобные виды шампиньонов пахнут карболкой.
Но и запах - не ста процентный показатель безопасности. Так, смертельно ядовитые виды паутинников имеют приятный мучной запах.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Ильина: Грибы. Атлас-определитель (Справочники)

Возрадуйтесь, о грибники и грибоводы!
У меня около 700 книг по грибам (не считая грибной кулинарии).
Жив буду - все выложу на КулЛиб.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Интересно почитать: Как научить ребенка читать

Морские гёзы (fb2)

- Морские гёзы [СИ] (а.с. Вечный капитан-11) 1.1 Мб, 293с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Чернобровкин

Настройки текста:



1

Голландский берег, плоский и голый, продуваемый всеми ветрами, нагоняет скуку и тоску. Трудно во всем мире найти более заурядный, непримечательный пейзаж. Даже североафриканское пустынное побережье кажется приятнее. Может, благодаря яркому солнцу. Голландский берег даже в солнечную погоду выглядит на удивление серым, тусклым.

Приливное течение подгоняло к нему мою шлюпку. Я помогал редкими гребками. Устал чертовски. Не могу сказать, сколько уже часов гребу, но ладони, несмотря на обмотанные тряпками валики весел, горят так, что мне кажется, если опустить их в воду, зашипят, испуская пар. Впереди широкое устье с островами. Надеюсь, его образовали, слившись, Рейн и Маас, то есть, это пролив Маус-Лек. В будущем он заилится, и голландцы пророют канал Ньиве-Ватервег, который соединит порт Роттердам с Северным морем. Впрочем, себя они называют нидерландцами. Голландия — всего лишь одна из провинций королевства. Но весь остальной мир настолько туп, что не может понять это, поэтому называет их голландцами. В этом вопросе я останусь на стороне большинства.

На подходе к каналу поставят судно-матка, с которого на надувных моторных лодках лоцмана — мужчины лет двадцати пяти-тридцати — будут доставляться на суда, следующие малым ходом в Европорт и к другим портовым районам Роттердама, и забираться с вышедших в море. Движение там такое интенсивное, что суда в обе стороны идут буквально вереницей. В других портах лоцман прибывает только на специально оборудованном катере, да еще и выпендривается, что штормтрап не так оборудован, а эти ребята с рюкзачком за спиной днем и ночью, в любую погоду, кроме сильного шторма, подходят на низенькой моторке, хватаются за нижние балясины, которые при крене погружаются в воду, и быстро забираются на борт судна.

— Привет, капитан! Увеличиваем ход! — бодро произносят лоцман, заходя на мостик.

И я добавлял ход, чтобы быстрее добраться до места швартовки.

Зато к диспетчерам у меня были претензии. На подходе связываешься с ними, докладываешь, что и кому привез, кто агент. Как-то я пришел уже во втором часу ночи. Не хотелось по темноте заходить в порт, швартоваться. Это мероприятие затянулось бы до утра. Решил встать на якорь на рейде и возобновить движение после завтрака. К обеду как раз бы и встали к причалу. Сообщил диспетчеру о своем намерении встать на якорь до утра. Его это никаким боком не касалось, но уже минут через десять со мной связался агент и раздраженным голосом, потому что разбудили среди ночи, потребовал, чтобы я заводил судно в порт. И кто ему стуканул?!

Сейчас диспетчеров нет. Скорость добавлять тоже нечем. Двигатель в одну человеческую силу с трудом перемещает весла. Вся надежда на прилив. Как только он станет слабее речного течения, вытащу лодку на берег и буду отдыхать, пока не начнется следующий. Он нес меня мимо островов, которые были по правому борту, и дамбы на материке по левому борту. Берег здесь укреплён просмоленными бревнами, вертикально вбитыми в дно. Склон дамбы покрыт молодой зеленой травой, а на вершине растут плакучие ивы.

Справа, в проливе между низкими островами, поросшими ивами и кустами, метрах в ста от меня, плавала пара крякв. Когда я приблизился, заторопились в камыши. Если бы не устал так сильно, подстрелил бы их из лука, чтобы было из чего приготовить ужин. В двадцать первом веке живность здесь станет доверчивой. В парках Роттердама дикие утки и кролики подпускали меня на метр, и только потом удалялись вальяжно и оглядываясь, скорее, не испуганно, а с вопросом: «Чего надо-то?!». Я тогда представил, через сколько дней или даже часов они исчезли бы из парков русских городов. Да что там из городов! На пруду неподалеку от моей деревни однажды весной поселилась дюжина лебедей. Пруд был длинный и широкий. Большие белые птицы грациозно плавали по нему, радуя глаз. Через неделю остался одни лебедь. Он подолгу держался на одном месте на середине пруда. Плыть ему было не с кем и некуда. Выглядел очень грустным. А может, это мне было грустно смотреть на одинокого лебедя. Вскоре и его сожрали.

Сзади, непонятно откуда, потому что в море я их не видел, появились два шестивесельных яла. У каждого на мачте шпринтовый парус. На пару весел по одному человеку, а четвертый рулил и управлял парусом. Они довольно резво догоняли меня. Я переместил саблю и лук под правую руку, чтобы без затруднений воспользоваться ими, и прижался к дамбе. Прилив еще был не полный, но я смог бы без напряга выбраться на высокий берег. Ведь я опять помолодел. По моим ощущениям, мне сейчас где-то лет двадцать пять. Впрочем, мне лет до сорока кажется, что не больше двадцати пяти. Потом лет десять — что не больше тридцати. Только разменяв полтинник, начинает казаться, что перевалил за тридцать.

Нападать на меня люди на ялах и не думали. У них в носовой части лежали высокой горкой мокрые сети, а между банками стояли корзины с речной рыбой. Рулевой первого посмотрел на меня с ненавязчивым любопытством усталого человека и что-то тихо сказал гребцам, когда ял обгонял меня. Взгляды гребцов я почувствовал спиной. Не напряжные, не воинственные. Лет сто назад меня бы грохнули, не задумываясь. Или мне просто повезло, или нравы начали меняться в лучшую сторону. Видимо, я значительно переместился во времени.

Когда второй ял обгонял мою лодку, спросил рулевого — круглолицего лохматого малого с лицом, покрытым белесым пушком, — на том немецком языке, на котором говорили в Гамбурге в прошлую эпоху:

— До Роттердама далеко?

— Если наляжешь на весла, до конца прилива догребешь! — повернув ко мне голову, ответил вместо него загребной — пожилой мужчина в серой шерстяной шапке, натянутой на уши, и с растрепанной русой бородой.

Я не сразу понял, что деревянные дома, одно— и двухэтажные, — это и есть окраина Роттердама. Уже привык, что попадаю не в те огромные города, какими они будут в будущем, а в более скромное поселение, но Роттердам оказался еще меньше. Не сильно ошибусь, если скажу, что ему предстоит расшириться раз в сто. Он, как и в будущем, вытянут вдоль берега реки. Набережная вымощена булыжниками, но большая часть улиц — нет. Много каналов разной ширины и длины.

Каналы сохранятся до двадцать первого века. Еду, бывало, по городу на велосипеде. Вдруг впереди опускается шлагбаум перед каналом. Мост поднимается, по каналу проходит низкая широкая и длинная баржа. Велосипед можно было взять на прокат на несколько часов или дней. По всему городу велосипедные дорожки и пристегнутые к деревьям или ограждениям велосипеды с передним или задним колесом, перееханным автомобилем. Почему никто не убирал сломанные велосипеды — не знаю, но голландцы ничего просто так не делают. Какая-то экономическая выгода, непонятная неизвращенному скупердяйством мозгу иностранца, в этом обязательно была.

Жадность голландцев, которую они сами называют практичностью и возводят в ранг национальной религии, иногда поражала даже мой изобретательный и практичный ум. Мне кажется, они ничего не делают, заранее не просчитав до цента цену каждого движения. Более того, им непонятно, когда другие не поступают так же. В соседней деревне жила голландка, вышедшая замуж за русского. Молодая симпатичная женщина. Могла бы и на родине найти хорошего мужа. Хотя она была баптисткой, а они на людях другой конфессии не женятся. Они с мужем занимались фермерством, не зарегистрировавшись, что в моих краях было нормой. Как-то встретившись на почте, которая обслуживала несколько деревень, в том числе и наши, я поинтересовался, почему она не увозит мужа в Голландию, а живет в этом богом забытом медвежьем углу, где заканчиваются железная дорога, газопровод, электрификация и даже однопартийная диктатура?

— У вас здесь лучше! — искренне ответила она. — Не надо налоги платить!

Наши женщины считают, что в России лучше, чем в Голландии, по другой причине. Работавший со мной голландец, тот самый, который дорос до капитана, а потом до старшего механика, собирался жениться на русской в самом начале девяностых, когда Советский Союз превратился в груду развалин и пыль еще не осела. Его выбор пал на русскую не потому, что русские женщины красивы, а потому, что не такие требовательные, как голландки. Он был уверен, что на нашей сэкономит кучу денег. Я, когда услышал это, даже не засмеялся. Познакомились они, когда его судно работало на линии Роттердам-Санкт-Петербург. Он сделал ей марьяжную визу и даже оплатил перелет, о чем горевал больше всего. В Голландии ей все нравилось, пока не пошли знакомиться с его родителями. После чего она сразу уехала. Он не мог понять, почему?

— У нас же рай в сравнение с Россией! — не унимался голландец.

Я расспросил, как проходил визит к его родителям. Оказывается, для встречи сына и будущей невестки они накрыли на стол салат из свежей капусты и вареную картошку. Ровно четыре картофелины, по одной на каждого. Бутылку вина принес сын.

— По мнению русских женщин, рай — это не то место, где по одной картошке на человека, — как можно проще объяснил я.

В эту эпоху (пока не знаю, какой сейчас год) голландцы уже обрели национальную религию, если судить по узким фасадам домов. В жилых помещениях голландцев нет такого места, где бы два человека могли разойтись, не повернувшись друг к другу боком. Стены или покрыты смолой, или покрашены в один цвет, синий, зеленый, коричневый. Наверное, при такой влажности дерево быстро гниёт, поэтому их смолят или красят. Ни одного красного деревянного здания я не увидел. Может, мне не повезло. Зато все каменные дома были сложены из кирпича разных оттенков красного цвета. Стоят дома плотно, но общих стен нет, обязателен зазор хотя бы в несколько сантиметров. Крыты чем попало: на бедных окраинах — соломой или камышом, ближе к центру — гонтом или черепицей. Богатые дома и склады каменные, в два и даже три этажа. Окна узкие и высокие, со свинцовыми рамами, в которые вставлены разноцветные куски стекла больших размеров, чем были раньше. Впрочем, у бедняков в окнах чаще была просмоленная бумага или белая ткань. Часть домов с полуподвалами. Там и входная дверь. У богатых вход всегда над землей, с каменным крыльцом перед дверью. На двери висит молоточек на цепочке, чтобы гости могли известить хозяев о своем прибытии. В одном доме молоточек был серебряный. Второй этаж обычно нависает над улицей. Если нет, то между этажами приделан навес. Некоторые ремесленники трудились, сидя на лавке под навесом. В чердаке у многих жилых домов, стоявших на берегу канала, есть дверь, над которой торчит балка с нехитрым подъемным устройством. Благодаря этому устройству, два человека поднимали на чердак мешки с ошвартованной к берегу канала баржи или лодки. Видимо, на чердаке склад товаров. На берегу реки часто попадались водяные мельницы, которые кажутся приземистыми в сравнение с многочисленными высокими ветряными, раскиданными по всему городу и окрестностям. Догадываюсь, что большая их часть предназначена не для помола зерна, а для каких-то иных работ. В здании, пристроенном к одному ветряку, что-то очень громко стучало.

Возле складов стоят примитивные подъемные краны, которые не отличаются от тех, что я видел раньше. Обрабатывали эти краны ошвартованные к набережной суда. По большей части это были широкие плоскодонные речные баржи, которые таскали бурлаки, волы или лошади. Увидел и несколько морских судов, которые я отнес к трем типам. Первое было гукер. Побольше того, что я когда-то перехватил в Ла-Манше с грузом шерсти, тонн на сто двадцать. У этого добавились паруса: на грот-мачте появился третий, брамсель, на бизань-мачте ставят крюйсель — небольшой прямой парус, а к удлиненному бушприту крепился еще и бом-кливер. В обращенном к реке фальшборте были четыре порта для пушек. Еще столько же должно быть на другом борту. На корме и баке орудий я не заметил. Может быть, там ставят легкие фальконеты, которые сейчас за ненадобностью спрятали. Зато увидел большой штурвал. Наверное, такой крутят сразу два рулевых. Второй тип судов я определил, как пинк. Он напоминал двухмачтовую шебеку, но был чистым парусником грузоподъемностью тонн семьдесят и кроме того выше, имел более плоское днище, выпуклые бока и узкую корму. Паруса на нем были не латинские, а косые, шпринтовые, в виде неправильной трапеции. Такой парус крепится передней шкаториной к мачте, а верхнюю и заднюю растягивают длинным шестом, шпринтовом. Нижним концом шпринтова упирается в стропку, которая находится на мачте немного выше палубы. Вооружен он был фальконетами калибра два-три фунта, которые крепились на вертлюгах, вделанных в палубу на корме и баке. Наверное, были и обычные фальконеты, которые я не заметил. Третьим типом был галеон длиной метра тридцать два, шириной около десяти и грузоподъемностью тонн шестьсот-семьсот. Он явно был потомком каракки. Удлинили бушприт и добавили на нем парус бом-блинд, который не свисал вниз, а поднимался вверх на короткой мачте. Сильно изогнутый форштевень напоминал галерные и был украшен деревянной фигурой — дамой с крестом, выкрашенной в золотой цвет. Форкастель сделали ниже и сдвинули к корме. Он больше не нависал над форштевнем. На грот-мачте ставили брамсель. Борт судна от киля к грузовой ватерлинии имел большой развал, а к верхней палубе — завал. В борту были вырезаны порты для восьми пушек и в фальшборте еще для шести. На баке и корме стояли фальконеты. Ахтеркастель остался высоким и сужающимся кверху, но ахтерштевень заимел сильный наклон. Кроме того корма была украшена замысловатой резьбой и обзавелась балконом, примыкающим, как догадываюсь, к капитанской каюте. Стояла и одна каравелла. Она была раза в полтора больше самой большой из тех, что я видел в прошлую эпоху. Мачты выше, и на фоке и гроте брамселя. В бортах и фальшбортах пушечные порты. Выгружали из нее зерна какао, которые рассыпались по набережной из порвавшегося мешка. Значит, Колумб уже открыл Америку. Можно будет и мне туда смотаться.

2

Полюбовавшись кораблями, я повернул в канал, который вел вглубь города. На его берегу над входной, выкрашенной в темно-зеленый цвет, дубовой дверью двухэтажного, покрытого смолой, деревянного дома я заметил висевший на короткой железной цепочке темно-коричневый деревянный силуэт кружки. Наверное, трактир. Возле него в канале был «карман» длиной метров пятнадцать и шириной два с небольшим, сейчас пустующий. В канале от воды попахивало болотом. Рядом с «карманом» плавал раздутый труп серо-белого котенка. Я привязал тузик к толстому чугунному рыму, приделанному к деревянной просмоленной свае. Надев на всякий случай портупею с саблей и кинжалом, все остальное имущество оставил в лодке, накрыв его спасательным жилетом. Я не был уверен, что этот трактир — именно то, что мне надо. Подойдет — вернусь и заберу вещи. Вид у жилета непритязательный. Вряд ли кто-то догадается, как ценна его начинка. Лестница на набережную была деревянная и очень крутая. Забирался я по ней почти, как по стремянке, с помощью рук. Ступеньки были сырые. От них тянуло гнилью.

Фасад трактира был шириной метра три с половиной. Дверь была смещена от центра немного вправо, а в левой части находилось узкое окно, через которое протиснется разве что маленький ребенок. Кусочки мутного стекла были разной высоты. Второй этаж на полметра выступал вперед. Окно в нем тоже было смещено влево и застеклено разнокалиберными кусками. К входной двери вели две ступеньки — на плиту из известняка положили вторую, немного уже. Деревянная рукоятка заяложена до черноты. Дверь немного клинило, поэтому открылась с трудом, коротко взвизгнув.

В нос мне ударил сильный дух скисшего пива и знакомый запах, который я определил не сразу, — запах горевшего торфа. Помню его с детства. Торфом топилась русская печь в доме моей бабки по отцу. Я помню черно-коричневые прямоугольные брикеты, которые горели в топке. Мне, привыкшему к каменному углю, казалось, что горит торф печально, давая больше дыма, чем тепла. Именно этот запах придавал домашнему хлебу, который пекла бабка, неповторимый вкус.

Пол в трактире был земляной, плотно утрамбованный и, словно бы, недавно подметенный — ни соринки. Слева от двери, торцом к узкому проходу, который шел вдоль правой стены, стояли два стола и по две лавки возле каждого. Над дальним столом висела на веревочке, привязанной к балке потолочного перекрытия, модель гукера, очень точная, с парусами и рангоутом. За этим столом сидели четверо мужчин в черных головных уборах с узкими полями и низкими коническими тульями. Одеты в коричневые кожаные или темно-синие шерстяные жилеты поверх желтовато-белых полотняных рубах. Мужчины пили пиво из глиняных кружек емкостью грамм сто пятьдесят. Закуска отсутствовала. Дальше была еще не стойка, но массивный стол с обшитой досками почти до пола, боковой стороной, обращенной к входу. На одном краю стола находился бочонок литров на двадцать пять, а рядом — с десяток перевернутых глиняных кружек. У дальней стены комнаты находился камин, в топке которого чадили сложенные колодцем брикеты торфа. Над огнем висел закопченный котел емкостью литров пять, закрытый крышкой. На каминной полке стояла гипсовая статуэтка какого-то святого с прижатыми к груди сложенными ладонями и большие песочные часы, рассчитанные примерно на половину суток. По часам, видимо, определяли, сколько еще осталось работать. Справа от камина были прибитые к стене полки, на которых построена чистая посуда, оловянная, глиняная и деревянная. Слева находилась закрытая дверь, ведущая, видимо, во двор, а рядом с ней — крутая деревянная лестница на второй этаж. Между стойкой и камином стояла большая бочка, литров на двести. В бочке что-то перебирал на самом дне мужчина. По крайней мере, так я понял по кожаной жилетке и темно-зеленым коротким штанам, потому что голова находилась в бочке.

Четверо выпивох сразу замолчали. Они не смотрели на меня, но я чувствовал напряжение. Вспомнилось, как в двадцать первом веке во время прогулки по Роттердаму зашел в интернет-салон. На моем судне тогда еще не было интернета, приходилось пользоваться городским. В салоне было человек десять. Все, включая сотрудника, из Африки, Азии или Латинской Америки. Заведение это находилось почти в центре города, но когда я гулял в том районе, то не встретил ни одного белого. Приятно было почувствовать себя в Европе расовым меньшинством. Посетители салона тоже сразу замолчали, и я тоже почувствовал напряжение. Стоило мне сказать на английском, что хотел бы посидеть полчасика в интернете, как напряжение спало. Один из посетителей произнес на испанском языке слово, которое на латиноамериканском жаргоне обозначало алкаша — так выходцы из Латинской Америки в Западной Европе называют наводнивших ее поляков. Посетители коротко хихикнули. В Западной Европе, пока молчал, меня принимали за немца, а когда начинал говорить — за поляка. Если я сообщал, что русский, очень удивлялись. Это при том, что у меня типичная русская физиономия. Наверное, их вводило в заблуждение то, что я не бываю слишком пьяным, не курю, говорю на английском и не только и смотрю на мир без агрессии и вечной тоски. Последнее — самое важное.

— Я не алкаш, друган, — улыбнувшись, поделился я на испанском языке знаниями латиноамериканского жаргона, которому меня научил старпом-аргентинец.

Все посетители весело заржали.

— Лишь бы не голландец! — нимало не смутившись, произнес латиноамериканец.

Голландцы, конечно, очень толерантные, но чрезмерный наплыв иммигрантов начал их доставать, после чего они в свою очередь начали доставать чужестранцев. Помню, гуляя поздно вечером по парку, а их в городе много и все ухоженные, я обогнал голландца, молодого и изрядно пьяного, который перемещался противолодочным зигзагом. Во рту он держал незажженную сигарету. Когда я проходил мимо, парень попросил огоньку. Я сказал на голландском языке, что не курю, и пошел дальше. Видимо, по акценту он догадался, что я иностранец, почему-то сразу перешел на английский, которым все встречавшиеся мне голландцы владели в совершенстве, и начал перечислять, что они очень скоро сделают с неграми, латиноамериканцами, азиатами и — на закуску — с поляками. Что у трезвых на уме, то пьяный выпалил мне в спину.

Молчание завсегдатаев заставило хозяина таверны оставить бочку в покое. Ему было лет тридцать семь. Волосы светло-русые и курчавые, подстрижены под горшок. Усы и короткая бородка. Щеки румяные и нос красный то ли от выпивки, то ли кровь прилила, когда возился в бочке. Серые глаза глуповаты, но смотрят внимательно и расчетливо. Уверен, что он сейчас с точностью, как минимум, до флорина просчитает мою кредитоспособность.

— Добрый вечер, сеньор! Желаете выпить пива или поужинать? — обратился трактирщик ко мне.

Я поздоровался в ответ и спросил:

— Постояльцев принимаешь?

— Конечно. У меня есть комната для иностранцев. Три стювера или патарда за ночь. Питание отдельно, — ответил он.

В прошлую эпоху серебряные стюверы были монетой графства Голландия, а равные им патарды ходили в Бургундии, Брабанте и Фландрии. Золотой флорин равнялся тридцати четырем патардам. Если это соотношение не изменилось, то жизнь сильно подорожала. Раньше в подобных трактирах я платил патард за две комнаты.

Трактирщик догадался, что цена показалась мне слишком высокой, сказал без издевки, по-доброму:

— Дальше по нашему каналу, почти на окраине, есть еще один трактир. Там возьмут два стювера.

И наверняка все будет в три раза хуже.

— У тебя остановлюсь, — решил я. — У меня там лодка. Ее можно пристегнуть на замок, чтобы не украли?

Трактирщик посмотрел с добродушной улыбкой на посетителей за столом. Мол, каких только чудаков не бывает среди чужестранцев!

— Не бойтесь, не украдут! — заверил он. — Можете на всякий случай весла занести. Поставите возле двери.

— Так и сделаю, — решил я.

— А откуда приплыл сеньор? — поинтересовался трактирщик, причем лицо его выражало готовность не обидеться, если я скажу что-нибудь типа «не твоё дело!».

— С моря, — ответил я. — Корабль утонул. Один я спасся. Сумел лодку вплавь догнать.

— Шторм вчера был лютый! Я думал, ставни не помогут, стекла повылетают! — произнес трактирщик восхищенно, будто это было самое приятное событие в его жизни. — А куда шел корабль?

— Из Венеции в Любек, — ответил я и, упреждая следующий вопрос, рассказал: — Вез на своем корабле товар венецианских купцов. Теперь ни корабля, ни товара, ни купцов…

— Жив остался — уже хорошо! — попробовал утешить он, а потом сказал, перейдя на «ты»: — Могу найти покупателя на лодку. Продашь — и рассчитаешься со мной.

— Пока не надо, — отклонил я. — У меня есть немного денег.

— Как хотите! — вернувшись к «вы», произнес повеселевший трактирщик, который, видимо, решил сначала, что я потерял во время шторма всё-всё, и сменил тему разговора: — Так вы, стало быть, венецианец?

— Не совсем, — ответил я, — но это уже не важно. Теперь я никто.

— А как зовут сеньора? — поинтересовался трактирщик.

— Александр Чернини, — после короткого раздумья придумал я себе новую фамилию, которая звучит на итальянский лад.

Трактирщик догадался, что это не настоящая фамилия, но, судя по понимающему взгляду, согласился, что судовладелец, потерявший корабль с грузом, имеет право считаться утонувшим.

— А меня Петер Наактгеборен, — представился трактирщик.

Если я не ошибаюсь, его фамилия значит «Рожденный голым». Видимо, это очень редкий случай, поэтому и стал фамилией.

— Я бы поел, — сказал ему.

— Есть снерт, — предложил трактирщик, показав на котел на огне. — Это суп гороховый. Будете?

— Буду, — согласился я. — И пива налей.

— Одинарного или двойного? — спросил он.

Я подумал, что двойное будет покрепче и получше, хотя и дороже:

— Давай двойное.

Я забрал из тузика свои вещи и весла. Последние поставил в углу у двери. Остальное положил на лавку среднего стола, за который сел. Трактирщик поставил передо мной большую глиняную тарелку, наполненную гороховым пюре с кусочками копченого окорока. Деревянная ложка, воткнутая в центре блюда, стояла. Я сразу вспомнил украинский борщ, в котором ложка тоже должна стоять. Наверное, это своего рода знак качества. Порадовало и количество еды. В будущем голландцы и немцы в этом отношении не изменятся. Одного блюда будет хватать, чтобы наелся досыта. Это тебе не французская или итальянская кухня, рассчитанная на несколько перемен, поэтому порции — воробью два раза клюнуть. Про качество умолчу. Голландская кухня, как таковая, не сложится. Будет привычка готовить из овощей и мяса что-то среднее между пюре и густым супом, будет множество сортов сыра и шоколада и — приятное исключение — будут стропвафли, состоящие из двух кружочков вафель с начинкой из карамели. Глотание голландцами, подобно пеликану, сырой селедки, взяв ее за хвост и уронив в рот при запрокинутой голове, я считаю не едой, а экстремальным видом спорта, как поедание японцами ядовитой рыбы фугу. Для гостей из других стран голландцы вживят в свою культуру индонезийскую кухню. Индонезийские ресторанчики будут разбросаны повсюду. Правда, для голландцев в них будут готовить по-голландски. Это когда от карри остается только желтый цвет.

Хлеб оказался непонятно из какой муки. Мне показалось, что из смеси ржаной, ячменной и овсяной. Он был черный, глевкий и плотный. Создавалось впечатление, что откусываешь мыло. Тем более, что и вкус не сильно отличался. Суп оказался получше. Я умолол всю тарелку, запивая напитком, который мой язык не поворачивался назвать пивом. Но крепок, не отнимешь. И в нос шибает, напоминая шампанское. Я выдул три кружки. И захмелел немного, и восстановил водный баланс. Теперь не мешало бы покемарить.

За это время четверо посетителей ушли. Трактирщик забрал их кружки и поставил на край стола.

— Спать хочу, — сказал я.

— Антье! — позвал Петер Наактгеборен, а когда через дверь, которая, как я предполагал, вела на улицу, а оказалось, что в другую комнату, зашла низенькая полная женщина с улыбчивым румяным лицом, представил ее с гордостью: — Моя жена.

— Очень приятно! — вежливо произнес я.

— Александр Чернини поживет у нас. Корабль его утонул, он один спасся, — рассказал жене трактирщик.

— Святой Николай помог ему! — уверенно произнесла женщина и перекрестилась.

На голове Антье был белый чепец, скрывающий волосы. Белая полотняная рубаха имела спереди неглубокий разрез, завязанный красными завязками, и красный кант по вороту и на концах рукавов, сужающихся к запястьям. Зеленая шерстяная юбка была длиной до середины голеней. Сверху темно-зеленый фартук, плотно облегающий ее тело. На ногах деревянные сабо. Она поздоровалась и остановилась рядом со мной, чего-то ожидая.

Я посмотрел на Петера Наактгеборена, надеясь на подсказку.

Он улыбнулся и сказал жене:

— Сколько раз тебе говорил, что иностранцы не знают, что у нас принято целоваться со знакомыми!

Нимало не смутившись, она пожала плечами, забрала грязную тарелку и кружку, вернулась к столу, прихватила и там грязные кружки и понесла в соседнюю комнату.

— Приготовь ему ведро и кувшин, — приказал ей вдогонку муж, а мне сказал: — Пойдемте, покажу комнату.

Если бы мне раньше не приходилось пользоваться крутыми судовыми трапами, то по этой лестнице я бы поднимался на четвереньках. Во время подъема перед моими глазами были подошвы деревянных сабо и грязные, потресканные пятки трактирщика. Наверху было четыре комнаты: две выходили на канал, две — во двор. Каждую пару разделяла деревянная перегородка, которая начиналась от окна. Половина окна находилась в одной комнате, половина — во второй. Сразу вспомнил советский лозунг «Экономика должна быть экономной». Уверен, что Карл Маркс подцепил социализм проездом в Голландии. Поскольку окна были расположены не по центру, комнаты были разной величины. В меньших было что-то типа утопленного в стену шкафа без дверцы. На полке длиной не больше метра и шириной полметра постелен коричневый матрац, на котором лежало скатанное в рулон, коричневое одеяло. Дальше в стену были вбиты два деревянных колышка, чтобы вешать одежду, на полу стояла табуретка с дыркой посередине — стульчак, а в углу была приделана треугольная полочка, на которую ставят кувшин с водой для умывания. Между кроватью и перегородкой мог пройти человек средней комплекции. Уверен, что Антье протиснется только боком. В больших комнатах у стены стояли кровати длиной метра два и шириной около метра, а у перегородки хватало места не только на стульчак, но и на узкий и высокий сундук. Впрочем, между сундуком и кроватью жене трактирщика тоже придется пробираться боком. На кроватях во всю их длину лежали коричневые матрацы, а на них — коричневый валик диаметром сантиметров двадцать и длиной почти на ширину кровати, служивший, видимо, подушкой, и рулон коричневого одеяла.

— Это комнаты для иностранцев, — показал Петер Наактгеборен на большие. — Выбирайте любую: хотите — на канал, хотите — во двор.

— А эти для детей? — поинтересовался я, показав на маленькие комнаты.

— Нет, это для взрослых, — ответил он и уточнил: — Для голландцев.

— А как же они спят?! Сидя, что ли?! — пошутил я.

— Да, — вполне серьезно ответил трактирщик. — У спящего сидя дьявол не может похитить душу.

Видел я сидячие ванны, но чтобы спать сидя, надо быть отъявленным голландцем. Умеют они придумывать для своей скупости интересные объяснения.

Я выбрал комнату с видом на канал. Вода, особенно малоподвижная, убаюкивает меня. Да и не верилось, что лодку не свистнут. Не думаю, что услышу, как это будут делать, скорее, собственную жадность успокаиваю.

Антье принесла деревянное ведро, заполненное на треть водой и полный глиняный кувшин емкостью литра на три. Ведро она поставила под стульчак, а кувшин — на полочку.

— Пусть бог охраняет ваш сон! — пожелала она, перекрестилась и закрыла за собой дверь.

— Аминь! — произнес я, воздержавшись от рукоблудия.

Ни щеколды, ни замка на двери не было. Я сложил в сундук свои вещи. Спасательный жилет — на самый низ. Тех денег, что у меня в ремне, должно хватить на первое время. Его вместе с кинжалом на всякий случай положил на крышку сундука. Сняв одежду, повесил ее на колышки, а потом умылся.

Матрац, подушка-валик и одеяло были набиты перьями. Одеяло с непривычки показалось мне слишком толстым и тяжелым. Зато теплое. За время путешествия в лодке по морю я порядком промерз. Особенно ноги, которые в гребле почти не участвовали, разве что упирались в дно тузика. Я по очереди прижимал холодную ступню одной к теплой лодыжке другой, согревая. На мягком матраце будущее казалось не слишком мрачным. Денег у меня много. Построю корабль, найму экипаж и отправлюсь отбывать срок в новой эпохе. Глядишь, окажусь на пути у удачи и смогу ухватить ее за волосы. С этой мыслью я и заснул. Сквозь сон слышал, как за окном кто-то чем-то трещал, а потом сообщал, какой сейчас час, и в этот же момент издали доносился звук горна. Видимо, это был современный вариант часов с боем и голосовым сообщением времени.

3

Утро во всех христианских городах начинается одинаково. Зазвенел один колокол, второй, третий… Каждый звонарь старался дозвенеться до ушей каждого горожанина и сообщить, что труд делает человека свободным. От сна. На первом этаже трактира простучали деревянные сабо, открылась входная дверь. Петер Наактгеборен поздоровался с кем-то, наверное, с соседом, который ему ответил. Они обсудили виды на погоду и пришли к выводу, что день обещает быть ясным, но ветреным.

С конца улицы послышались голоса булочника, зеленщика и молочницы:

— Свежий хлеб! Горячий, прямо из печи!.. Свежие овощи! Только что с грядки, еще роса не обсохла!.. Парное молоко! Жирное, одни сливки!..

— У тебя пшеничный хлеб есть? — спросил трактирщик.

— Булки только, пять штук, — ответил булочник.

— Давай все, — потребовал Петер Наактгеборен. — У меня генуэзец остановился. Наш хлеб ему не по нраву.

Я что-то не припоминал, чтобы говорил ему, что из Генуи. Наверное, трактирщик считает, что моряками могут быть только жители этого славного города.

— Генуэзцы — они такие привереды! — высказался булочник. — Им бы только деньгами швыряться!

— Да пусть швыряются! — разрешил Петер Наактгеборен. — А мы подберем!

Они весело засмеялись.

Я лежал под тяжелым одеялом, не желая покидать теплое и спокойное место. Выпитое вчера пиво, точнее, то, что от него осталось, просилось на волю. Я терпел из последних сил. Мне всегда казалось, что, встав из постели, попадаешь в другой мир, менее приятный, поэтому, если была возможность, не спешил. Кстати, и родился я с опозданием на две недели. Видимо, в утробе было еще лучше.

Встал я только после того, как внизу Петер Наактгеборен громко заявил, что пора бы постояльцу спуститься вниз, позавтракать и расплатиться. Долго отливал, наблюдая через окно, как мимо трактира пятеро бурлаков тянут по каналу небольшую баржу, нагруженную досками. Бритье заняло меньше времени. Что меня поражает — это то, что бритва не тупится во время путешествий во времени. Тома правил ее перед штормом. Судя по остроте лезвия, это было дня два назад.

Когда я спустился вниз, Петер Наактгеборен разжигал торф в камине, сложив его колодцем и оставив щели, чтобы тяга была лучше. Живя в Дании, где торфа тоже много, я так и не научился топить им. Предпочитал дрова. В отличие от бедняков, у меня был собственный лес. Интересно, кто сейчас им владеет? Ладно, не будем о грустном.

— Доброе утро! — поздоровался я с трактирщиком.

Он ответил, но целоваться не полез.

— Могу предложить на завтрак копченую селедку, сыр и пиво или молоко, — сказал Петер Наактгеборен.

— Пиво, — выбрал я, — одинарное.

Сегодня у меня будет много важных дел.

Трактирщик поставил передо мной тарелку с двумя копчеными селедками преднерестового возраста и сыром, нарезанным толстыми ломтями, и положил на столешницу две большие круглые булки из пшеничной муки, от которых шел приятный аромат. Рот сразу заполнился слюной от предвкушения, как сейчас вопьюсь зубами в хрустящую корочку. Кружку с пивом он принес второй ходкой.

Я положил на стол золотой экю Людовика Одиннадцатого:

— Возьмешь такой?

— Лучше поменяйте у банкиров на наши, — сразу потеплевшим голосом предложил Петер Наактгеборен.

— На стюверы или патарды? — спросил я.

— Без разницы, — ответил он. — Можно и испанскими реалами.

— Вы сейчас под властью испанцев? — поинтересовался я.

— Нами правит Филипп Второй, который король многих стран, в том числе и Испании, — ответил трактирщик. Наверное, разговор о короле его не вдохновлял, потому что сразу поменял тему: — Сеньор сегодня съедет или поживет еще?

— Схожу сейчас, узнаю, что и как. Если не наймусь на корабль или не найду другое дело, то поживу у тебя, — ответил я. — Только переберусь в комнату, что во двор выходит. Ночью треск и крики меня все время будили.

— Это ночная стража, — объяснил Петер Наактгеборен. — Если мешает, перебирайтесь. Мы привыкли, не замечаем.

Булки были даже вкуснее, чем я предвкушал. Может быть, так казалось в сравнение со вчерашним хлебом. Завтракая, задавал трактирщику вопросы о порядках в городе, законах, ценах. Петер Наактгеборен на несколько секунд задумывался, будто ждал, когда откроется нужная страница энциклопедии, а потом отвечал толково и коротко.

Он сообщил, что в позапрошлом тысяча пятьсот шестьдесят шестом году у них тут вспыхнуло восстание кальвинистов и лютеран, которых позже будут называть протестантами, и анабаптистов, которые потом доберутся и до Донбасса, их дети будут учиться со мной в одной школе. Восставшие разрушили много католических храмов, разбили статуи святых и сожгли иконы. Испанцы ответили в духе времени. Количество повешенных, обезглавленных и сожженных исчислялось десятками тысяч. В августе прошлого года на усмирение еретиков из Испании прибыла восемнадцатитысячная армия под командованием Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альба. Вильгельм, князь Оранский, статхоудер (правитель) провинций Голландия, Зеландия и Утрехт, и его брат Людовик Нассауский — лидеры восстания — эмигрировали в Нассау, свои германские владения. В сентябре были коварно арестованы члены Государственного совета граф Ламораль Эгмонт, статхоудер Фландрии и Артуа, и Филипп де Монморанси, граф Горн, статхоудер Гелдерна и Зютфена и адмирал Фландрии, тоже приложившие руку к беспорядкам, и были обвинены в государственной измене. Сейчас они сидели в тюрьме. Опасаясь репрессий, вместе с вельможами страну покинули и люди других сословий. Они осели в Германии и Англии, откуда делали вылазки. Недавно князь Оранский вторгся с небольшим отрядом на территорию Нидерландов, но проиграл сражение и отступил. В лесах прячутся отряды еретиков, которые нападают на испанцев. Их называют гёзами — нищими бродягами. Герцог Альба огнем и мечом наводит порядок в стране. Инквизиция лютует. Испанцы решили ввести в Голландии такие же налоги, как и у себя, — однопроцентный со всего имущества, пятипроцентный — с продажи недвижимости и алькабалу — десятипроцентный с продажи движимости. Видимо, не могли поверить, что Голландия — не чета нищей Испании и что во все времена она — страна перекупщиков. Такой налог увеличит в несколько раз цены на товары и, как следствие, количество безработных и нищих. Местным жителям это будет не по душе.

Поскольку я помнил, что в Голландии будет первая буржуазная революция, которая сделает страну свободной от испанцев, отнесся к этим новостям без интереса. Идти служить в испанскую армию я не собирался, потому что сомневался, что меня назначат командиром, а бесплатно воевать за свободу Голландии и вовсе не хотел. Да и жизнь изменилась. Военные теперь не элита общества. В почете трусливые буржуины. Значит, и я займусь мирной рубкой бабла. Или почти мирной. Не помешает воспользоваться сложившейся ситуацией. Голландия полыхает, а китайская стратегема гласит: «Грабь во время пожара».

Блок экономических новостей оказалась для меня важнее. Хлынувшее из Ост-Индии и Вест-Индии золото и серебро сильно обесценили благородные металлы. Цены выросли в несколько раз, и, как следствие, я стал намного беднее. Пять с небольшим сотен золотых монет, которые в прошлой эпохе казались мне достаточным стартовым капиталом, потеряли половину, если не больше, своей покупательной способности. Их может не хватить на корабль, пригодный для дальних плаваний. Болтаться в каботаже у меня не было желания. Хотя, смотря чем заниматься. Наверняка есть товары, которые нельзя беспошлинно ввозить или вывозить. Мне давно хотелось побывать в шкуре контрабандиста. В двадцать первом веке возил через границу кое-что незадекларированное по мелочи. Помню, как адреналин переполнял кровь, когда проходил мимо таможенников. Это, конечно, не боевые эмоции, но все равно делают жизнь ярче.

Под конец я узнал у трактирщика, где находятся меняла и верфь.

— Сеньор на лодке поплывет? — подробно ответив на вопрос, поинтересовался в свою очередь Петер Наактгеборен.

— Нет, по суше прогуляюсь, — ответил я. — Так натер руки веслами, что до сих пор горят.

— Привычки нет, вот и натер. Наши рыбаки и перевозчики каждый божий день гребут с утра о вечера — и ничего, — рассказал он. — Тогда я весла отнесу во двор, чтобы здесь не мешали?

— Отнеси, — разрешил я.

Наверняка уловил, что рост цен испортил мне настроение. Боится, что я уплыву, не расплатившись. Лодка возместит ему потерю денег за много дней моего проживания и питания.

Улицы Роттердама были чище французских и даже датских. Их пока не моют с шампунем, как будет в двадцать первом веке, но убирают хорошо. Свиньи, куры, гуси и утки не шляются за пределами дворов. Там, где улица шла не вдоль канала, она имела наклон от центра к краям, где были канавки для стока нечистот, накрытые досками. Эти доски заодно служили тротуарами. Нечистоты стекали в каналы или сразу в реку.

При всем при этом, сами горожане выглядели, мягко выражаясь, не очень чистыми. Когда я расходился с тремя рыбаками, которые несли сеть к баркасу, стоявшему у берега канала, от них так воняло тухлой рыбой, что я чуть не расстался с завтраком. Впрочем, люди побогаче выглядели почище. Они носили плоские шляпы с короткими полями, которые я сперва принял за берет с полями, узкие и короткие дублеты с плоеным воротником, пока нешироким и открытым спереди, и странные короткие штаны, раздутые, как шар, или грушевидные, расширяющие книзу, из-за чего складывалось впечатление, что хозяин не успел добежать до туалета и снять их. Штаны были с вертикальными разрезами, открывавшими подкладку другого цвета, более яркого. На уровне коленей к ним были пришиты или привязаны шерстяные чулки, чаще серые или черные, и зачем-то имелись подвязки, ярко-красные или желтые. Наверное, чтобы похвастаться умением завязывать замысловатые банты. Гульфик стал больше. Подозреваю, что его размер обратно пропорционален размеру того, что скрывал. Пулены исчезли. Теперь обувьимела немного заостренные или округлые носы. Богатые ходили в кожаных башмаках, украшенных по достатку, бедные — в деревянных сабо, покрашенных в черный или желтый цвет. Только всадник был обут в высокие сапоги со шнуровкой с внешней стороны голенища. Стриглись все одинаково коротко, под горшок. Зато бороды были самые разные: длинные, короткие, узкие, широкие, раздвоенные, эспаньолки. У всех состоятельных в руках трость с набалдашником, а вот кинжалы или ножи на поясе попадались редко. Изменилась женская мода. Лиф теперь образует корсаж, оканчивающийся внизу мыском. Дуговидное декольте дополнено прикрывавший вырез вставкой из другой материи. Иногда лиф закрытый, но все с высоким воротником в сборку на жесткой основе. У состоятельных дам юбка напоминает колокол. В подол вставлен обруч из металла вроде бы. По крайней мере, мне так показалась, когда одна пожилая дама в одежде, обильно украшенной жемчугом, зацепила мою ногу подолом своей юбки. Даже богатые носили передник, белый, фиолетовый или черный. Видимо, цвет передника определялся статусом. Чулки у женщин были разных цветов, обязательно ярких. Чепчики у замужних стали закрывать не всю голову, дозволяя узнать цвет волос хозяйки. Мне попадались простоволосые крестьянки разного возраста. Волосы у них были зачесаны назад и собраны в узел на затылке. У состоятельных горожанок появились румяна, белила и черные мушки, которые лепили на самые неожиданные места.

Первым делом я заглянул к меняле. Это был обычный каменный дом. Я бы прошел мимо, если бы не заметил вывеску в виде флорина. В небольшой комнатушке у окна за узким столом сидел пожилой еврей, худой, смуглокожий, с крючковатым тонким носом и пухлыми губами. Пейсов не имел, стрижка была короткая, как у местных. На голове черная шапочка, похожая на турецкую феску. Одет в черный гаун без украшений, хотя в комнате было не холодно. Меняла что-то подсчитывал, делая записи мелом на аспидной доске. Отложив ее, улыбнулся приветливо и поздоровался на голландском языке с сильным испанским акцентом.

— Поменяешь французские экю? — спросил я на испанском языке.

— Конечно! — радостно ответил он на испанском. — Кабальеро не похож на испанца. Часто там бывали?

— Заходил на своем корабле в испанские порты, — ответил я, высыпав перед ним два десятка золотых монет Людовика Одиннадцатого.

— Сейчас редко такие встретишь. Даже не знаю, смогу ли их обменять, — сказал меняла. — Разве что с большой скидкой.

— Всегда меняю их без скидки, — уверенно заявил я. — Где здесь рядом другой меняла?

— Даже не знаю, кого посоветовать. Такие монеты никто не захочет брать, — начал он.

— Я схожу к французскому меняле. Наверняка он по достоинству оценит деньги своей страны, — произнес я, сгребая монеты со стола.

— Подождите-подождите, зачем так спешить?! Давайте обсудим наши дела спокойно… — предложил меняла. — Какими монетами вы бы хотели получить?

— Местным серебром: стюверы, патарды, — ответил я.

В ходу была и более крупная монета — серебряный талер, который здесь называли филипсдаальдером из-за погрудного портрета короля Филиппа и обменивали на тридцать два стювера или патарда. Мелкие монеты занимают больше места, зато расплачиваться ими удобнее.

— Если на серебро, тогда можно и без скидки, — согласился он. — Я дам за каждую тридцать два стювера или патарда.

Вообще-то талер был серебряным аналогом золотого флорина, но в последнее время золото подорожало относительно серебра. Наверное, серебра везут из Америки больше, чем золота. Петер Наактгеборен сообщил мне, что золотой экю сейчас меняют на тридцать четыре стювера, о чем я в свою очередь сказал меняле.

— Ведь мы договорились менять без скидки, — добавил я. — Или мне все-таки идти к другому меняле?

— Молодежь такая быстрая! Всё куда-то спешите! — побрюзжал он, после чего умерил свою жадность: — Хорошо, тридцать три.

Я счел, что менее трех процентов — допустимая плата за обмен, но предупредил:

— Порченые монеты не возьму.

— У меня таких нет, — заверил меняла, осмотрел каждую золотую монету, после чего унес их в соседнюю комнату, в которую вела узкая дверь, расположенная за его спиной.

Пока он отсутствовал, я взял аспидную доску, которую оставили на столе тыльной стороной вверх. Интересно было узнать, какими цифрами он пользовался и какими суммами оперировал. На лицевой стороне не было ни одной цифры. Только рисунки — карикатурные портреты мужчин и женщин, выполненные мастерски. В двадцать первом веке меняла стал бы известным карикатуристом. Что значит, родиться не в то время или не в том месте! Интересно, чем бы занимались и сколько зарабатывали в эту эпоху профессиональные спортсмены или кинозвезды из двадцать первого века?!

Вернулся меняла минут через десять с двумя кожаными мешочками серебряных монет, высыпал их на стол передо мной. Я отсчитывал по десять и перекладывал в кожаную сумку, в которой отправились со мной в путешествие во времени бритвенные принадлежности и прочие мелочи, оставленные в трактире. Ровно шестьсот шестьдесят стюверов и патардов. Интересное число. Несколько монет были с изъянами, но не существенными. Мелкие серебряные деньги заполнили сумку примерно наполовину. Теперь буду чувствовать себя большим и сильным.

— Сможешь поменять еще пятьсот таких на местное золото и серебро? — спросил я. — Без скидки.

Глаза у банкира жадно загорелись.

— Мне надо будет несколько часов, чтобы подготовить такую большую сумму, — сказал он.

Видимо, сам не тянет, хочет договориться с единоверцами. Каждый еврей обязан помогать другому еврею, если их интересы не пересекаются. Интересы пересекаются всегда.

— Не сегодня. Может, через несколько дней, если решу строить здесь новый корабль, — сказал я.

— На хороший корабль пять сотен не хватит, — предупредил он. — Могу дать кредит. Всего под три процента. В месяц.

— Одна десятая процента в день звучит еще привлекательнее! — шутливо произнес я.

Он улыбнулся в ответ и произнес с ноткой презрения:

— Мало кто здесь имеет понятие о десятых долях.

— Поэтому здесь лучше вести дела, чем в Испании? — поинтересовался я.

— Не только, — после паузы ответил он.

— Инквизиция? — ткнул я наугад.

В немного выпуклых черных глазах банкира появился даже не страх, а ужас. Он смотрел на меня так, будто я достал кинжал и приставил к его горлу.

— Не бойся, я не отношусь к почитателям этой шайки, — успокоил его. — Как короче пойти к верфям?

— Через мост и налево, а потом через Рыбный рынок наискось в правый угол к каналу, и он приведет к верфям, — торопливо и подрагивающим голосом ответил банкир.

Краем глаза заметил, как он облегченно вздохнул, когда я выходил на улицу. Наверняка нарисует сейчас карикатуру на меня. Может быть, изобразит горящим на инквизиторском костре.

Рыбный рынок я учуял метров за пятьсот. Воняла не только тухлая рыба, но и полтора десятка человеческих голов, насаженных на шесты, вкопанные в землю рядом с церковью. Тучи мух ползали по гниющему мясу. Некоторые головы были обклеваны птицами до кости, а одна совсем свежая. Потускневшее лицо с закрытыми глазами казалось восковым. Позади этой головы на стене церкви был барельеф святого, у которого отбили голову, руки и верхнюю часть туловища. Так понимаю, испанцы наказывают тех, кто не хочет содержать их мошенников. Рядом со святым на стене церкви изображен корабль. Скорее всего, это храм святого Николая — покровителя моряков и рыбаков. У каждого святого своя специализация. Винсент заботится о торговцах вином, виноделах, виноградарях, потому что в его имени есть «вино». Иоанна сварили в кипятке, поэтому опекает изготовителей свечей, которые кипятят сало. Себастьяна расстреляли из лука, значит, является защитником ткачей, работавших толстыми спицами, похожими на стрелы, и торговцев металлическими изделиями, ведь наконечники были железными. Северин исцеляет лошадей, поэтому на дверях его церквей вешают подковы, чтобы конь не спотыкался. Петр обслуживает мясников, следовательно, стены украшают изображениями быков, которых лечат, прикладывая к телу раскаленное железо в форме ключей от рая, находящихся в распоряжении святого. Ключи изготовлены по описанию очевидца. Мне, правда, не совсем понятно, что это за рай, если закрыт на замок?! При прикосновения раскаленных райских атрибутов быки сразу исцеляются. По крайней мере, убегают быстро.

Возле церкви с деревянным шпилем толстый монах продавал индульгенции — листки бумаги разного размера с каким-то текстом. Они лежали в деревянной коробке с невысокими бортиками, которая висела на ремне, надетом на толстую и короткую красную шею. Низ коробки опирался на выступающий живот. Ряса у монаха была из черной тонкой шерстяной ткани, которая по карману только состоятельному человеку. За возможность носить такую стоит отрубать головы всяким кальвинистам, лютеранам, анабаптистам.

— Покупайте индульгенции, братья и сестры! Вы можете получить отпущение грехов на сто, двести, триста и даже тысячу лет! Прощение самых страшных грехов будет стоить вам всего тридцать флоринов! — рекламировал монах свой товар.

Сумма сделки с дьяволом осталась прежней, изменился только металл. Покупать клочки бумаги никто не спешил.

— Ваши деньги пойдут на помощь братьям-госпитальерам, изгнанным с Родоса неверными! — продолжил монах.

— А давно их изгнали с Родоса? — полюбопытствовал я.

— В тысяча пятьсот двадцать втором году от рождества Христова, — ответил он. Видимо, монаху надоело зазывать покупателей, захотелось поболтать, поэтому продолжил, мелко крестясь после каждой порции слов: — Восемь лет наши братья жили в Витербро, а потом император Карл Пятый — царство ему небесное! — подарил им остров Мальту. Вот уже тридцать семь лет братья-госпитальеры обустраиваются на этом безжизненном острове. Каждый христианин обязан помочь им! — пламенно произнес монах и ожидающе посмотрел на меня.

Я не считал остров Мальта безжизненным, но дал монаху патард за полезную информацию. Благодаря ей, я придумал себе новую легенду. Теперь буду внуком родосского помещика, сбежавшего в Италию от неверных.

— Вот тебе индульгенция с прощением грехов на десять лет, — предложил мне монах клочок исписанной бумаги.

— Оставь себе. Я перебил столько неверных, что могу грешить всю оставшуюся жизнь, — отказался я и пошел к рыбным рядам.

— Бог тебе навстречу! — вдогонку пожелал монах.

На шести рядах каменных прилавков была разложена самая разная рыба, морская и речная, раки, моллюски. Рыба была свежая, соленая, копченая, вяленая. Между рядами ходили многочисленные покупатели, в основном женщины с плетеными корзинами. Торг шел спокойно. Складывалось впечатление, что торговцы и покупатели первым делом боялись обидеть друг друга, а не продать подороже и купить подешевле. В прошлую эпоху в других странах голландцев считали — и по делу — алчными жуликами. Говорили, где пройдет голландец, там травинки не найдешь. У себя дома они оставались такими же алчными, но жульничали как можно тише.

Дальний конец рынка упирался в широкий канал. Там с нескольких рыбацких лодок и баркасов выгружали ночной улов. За рыбаками присматривал чиновник. Наверное, чтобы продавали улов только оптовикам, которые продадут розничным продавцам, а те — покупателям. В итоге король получит налог с каждой сделки. Чиновник был в черной шапке с фазаньим пером, темно-красном дуплете и черных штанах, напоминающих тыквы, как по форме, так и благодаря вертикальным разрезам, через которые проглядывала алая подкладка. Под коленями алые подвязки. Чулки в черно-красную горизонтальную полосу. На черных кожаных башмаках сбоку золотая шнуровка. На вышитой золотом перевязи висела рапира длиной немногим более метра. Ножны черные, скорее всего, из крашеного дерева. Позолоченный эфес сложной формы: крестовина усилена щитком и двумя полукруглыми дугами, кисть защищена дужкой. Рапира намного легче меча и сабли. Следовательно, мне надо купить ее и пройти курс повышения квалификации, потренироваться с новым оружием. Я ведь знаю, что рапира, боевой вариант которой в России будут называть шпагой, надолго станет основным холодным оружием, особенно у дуэлянтов. Что-то мне подсказывало, что не раз придется отстаивать с рапирой свое право быть вечным.

Мне показалось, что верфи находятся в том самом затоне, в котором будет судоремонтный завод. Я стоял в нем две недели. На судне меняли механизм закрытия крышек трюма и сами крышки. Хотя возможно, что ошибаюсь. Я знаю, что во время Второй мировой войны Роттердам интенсивно бомбили сперва немцы, а потом союзники, уничтожив исторический центр, но по пути к верфям у меня несколько раз появлялось ощущение, что я в этом месте уже был. Особенно остро стрельнуло, когда проходил мимо богатого каменного дома и услышал, как из приоткрытого окна — рама была на полметра поднято вверх, работала по принципу гильотины, — послышались звуки играющего клавесина. Однажды я в двадцать первом веке гулял по городу и слышал из приоткрытого пластикового окна — верхняя его часть была наклонена наружу — эту же мелодию и исполняемую именно на клавесине. Неклассический случай дежавю — воспоминание о будущем.

На верфях строили каравеллу, уже доводили кормовую надстройку, и два пинка, которые пока что напоминали скелеты рыб. Один стапель пустовал. Рядом с ним находился небольшой деревянный домик с узким окошком, закрытым промасленной белой материей. Дверь была без ручки, а открывалась наружу.

Я постучал в дверь и громко спросил:

— Хозяин стапеля здесь?

В домике что-то заскрипело, то ли стул, то ли кровать, послышались тяжелые шаги. Дверь резко распахнулась. На пороге стоял массивный мужчина с приплюснутой головой на короткой шее. Большие уши напоминали пожухшие лопухи, из-за чего я подумал, что передо мной профессиональный борец. Впрочем, такой профессии пока нет. Да и борьба в Северной Европе не в почете. На голове что-то типа обычного берета темно-зеленого цвета. Усы и короткая борода недавно подстрижены, волосины еще топорщатся. Они такие светлые, что седина почти не заметна, а ее много. Поверх несвежей белой полотняной рубахи с треугольным вырезом, из которого выглядывал клок седых волос, на мужчине был кожаный жилет, расстегнутый до пупа, и короткие темно-зеленые штаны без чулок. Толстые волосатые ноги были кривы, будто служили образцом для изготовления корпуса судна. На ногах деревянные сабо, некрашеные.

— Чего надо? — спросил мужчина, выдохнув свежий пивной перегар.

— Хотел узнать, сколько возьмешь за постройку пинка, — ответил я.

— Смотря, за какой, — произнес он. — Если за такой, — кивнул на ближний строящийся, — то не меньше тысячи. Это если без излишеств. Паруса и такелаж отдельно.

Лезть в долги не хотелось. Тем более, что нужны будут деньги и на покупку товара. Вряд ли кто-нибудь доверит ценный груз иностранному капитану, утопившему предыдущее судно. Придется строить небольшое и быстроходное. Скорость — залог выживания. Не можешь отбиться — умей удрать.

— А небольшое судно по моему проекту сделаешь? — спросил я.

— Да какое угодно, если толково объяснишь, что тебе надо, — ответил корабел.

— Давай нарисую, — предложил я.

Он принес черную доску наподобие той, на которой рисовал меняла, и кусок мела. Сыроватый мел оставлял слабый след, а когда я нажимал сильнее, крошился. Я сделал набросок судна типа бермудский иол. Это двухмачтовое, точнее, полуторамачтовое судно, у которого задняя мачта, бизань, ниже передней, грота, и расположена позади головки руля. Длиной восемь метров по килю и десять с половиной наибольшей, шириной — два метра, осадкой — немного больше метра и водоизмещение тонны четыре-пять. Мачты придется делать невысокие, чтобы не перевернуться при резких порывах ветра. Иначе для улучшения остойчивости потребуется большой киль, залитый свинцом, а это увеличило бы осадку, что не рекомендуется в здешних мелких водах, и лишило бы возможности ложиться на грунт во время отлива, что тоже не есть хорошо для контрабандиста. Корпус я предложил сделать расширяющимся до ватерлинии, а потом сужающимся, как у флейтов, которые пока не видел. Не для того, чтобы уменьшить налог, который берется исходя из площади главной палубы — для чего и придумали флейт жадные голландцы, а чтобы улучшить остойчивость и смягчить удары волн о корпус. В кормовой части расположил кокпит — углубление, где будет находиться штурвал, нактоуз и место рулевого. Из кокпита будет лаз в маленькую каюту для двух членов экипажа — меня и матроса. Там установим поперек судна двухъярусную узкую кровать и рундук для запасов еды и воды. Питаться в море будем всухомятку. Переходы предполагаются короткие, так что потерпим. Между кокпитом и грот-мачтой сделаем комингс трюма, низкий, чтобы не закрывал обзор рулевому, В носовой части соорудим люк для запасных парусов и второй, поменьше, для якоря и якорного каната. Фальшборта не будет. Вместо него установим релинги — ограждение из бронзовых стоек, соединенных тросами. Сделаю ограждение повыше, чтобы опять не свалиться за борт. Парусное вооружение будет состоять из грота, бизани, грота-стакселя, бизань-стакселя и спинакера — шарообразного паруса, который применяется при слабых попутных ветрах. На иолах площадь бизани составляет от силы десять процентов парусности судна. Это скорее воздушный руль, чем парус. С таким расположением второй мачты лучше обзор рулевому и легче работать с парусами.

Корабел, которого звали Трентье Шуурман, рассматривал мой чертеж и слушал объяснения с нескрываемым интересом. С таким типом судов он сталкивался впервые.

— Ты собираешься плавать на нем по реке или дальше? — поинтересовался он.

— Намного дальше, — ответил я.

— Разве что в тихую погоду и вдоль берега, — саркастично произнес Трентье Шуурман. — Во время первого же шторма оно перевернется и утонет.

— А тебе-то что с того?! — также саркастично бросил я.

— И то верно! — согласился он и выпалил: — Четыреста флоринов.

— Работы и материалов потребуется не больше, чем на две сотни. Еще двадцать добавлю, если сделаешь быстро и хорошо, — сказал я.

— Пятьдесят, — потребовал он.

Сошлись на двухстах тридцати. Еще двадцать флоринов заплачу за чугунный балласт, паруса, основные, запасные и штормовые, и такелаж, стоячий и бегучий. Трентье Шуурман заверил, что сам проследит за их изготовлением. Договорились, что завтра выдам аванс в сто флоринов, следующие сто — когда будут обшиты досками борта и последние пятьдесят — после спуска судна на воду и ходовых испытаний.

— Французские золотые экю возьмешь? — спросил я на всякий случай, хотя трактирщик предупреждал, что хождение иностранных монет запрещено.

— Золото возьму любое, — ответил Трентье Шуурман. — Если не фальшивое.

— У тебя будет время проверить каждую монету, — подсказал я.

— Это точно, — согласился он. — Сейчас закажу материалы, найму людей и завтра утром начну строить, — пообещал Трентье Шуурман и спросил напоследок: — Где ты учился кораблестроительному делу?

— В Венеции, — ответил я, вспомнив, что в прошлую эпоху венецианцы считались законодателями моды во всем, включая морское дело.

— Тогда понятно! — пренебрежительно произнес Трентье Шуурман. — Привыкли в своей луже плавать!

Подразумевал ли он под лужей Адриатическое море или Средиземное тоже — не знаю. Зато мне стало понятно, что моряки и кораблестроители Северной Европы превзошли своих южных учителей.

4

Литейная мастерская располагалась неподалеку от верфи. Я вырос в городе, где был огромный металлургический завод. Кто-то очень умный и дальновидный построил его в центре города. Трамвай, огибая небольшую часть завода, преодолевал этот путь минут за двадцать, не меньше. Было время полюбоваться его высоким каменным забором и высокими корпусами, домнами, трубами. Частенько приходилось наблюдать багровые закаты, когда из домен выливали расплавленный металл. В такие часы соседка-астматичка задыхалась. Роттердамская мастерская показалась мне слишком маленькой. Конусообразная печь была одна, высотой всего метров пять. Ближе к воротам возвышалась небольшая горка металлолома, а возле печи — древесного угля и песка. Во дворе находились трое мужчин. Все в передниках и шапках из толстой кожи, покрытых пятнами ожогов. Двое деревянными лопатами перемешивали что-то черно-бурое в каменном корыте, а третий, видимо, хозяин, — тучный мужчина лет сорока трех с побитым оспой, красным лицом — стоял рядом и что-то тихо говорил им. Увидев меня, он ладонью размазал на шее и лице капли пота, вытер ее о передник и довольно быстро для своего тяжелого тела подошел ко мне.

— Чего надо? — спросил он грубо.

Видимо, я не походил на типичного заказчика или поставщика.

— Якорь хочу заказать, — ответил я.

— Кузница дальше, — произнес он. — Пойдем, покажу.

Кстати, все голландцы показывали дорогу с удовольствием. Иногда у меня складывалось впечатление, что они выходят из дома именно для того, чтобы показать чужаку правильное направление. Могут бросить работу и пройти с тобой пару сотен метров, чтобы ты уж точно не заблудился.

— Мне нужен не кованый, а литой, — остановил его.

— Литой? — переспросил хозяин мастерской и посмотрел на меня с вопросом: не шучу ли?

— Именно так, — серьезно ответил я.

— Какого веса? — спросил он.

— Фунтов на сто пятьдесят и особой формы, — сказал я. — Есть грифельная доска? Или на земле начертить?

— Черти здесь, — притопнул он по покрытой серой пылью земле ногой, обутой в закрытое сабо, подпаленное в нескольких местах.

Я взял железный прут из горки металлолома, начертил в пыли якорь Холла в сборке, а потом отдельно четырехгранное веретено, лапы с приливами и соединительный болт. Такой якорь хорошо держит на мягких, песчаных грунтах, которые преобладали в этих водах. К тому же, его удобно укладывать в люк.

— Сможешь такой сделать? — задал я вопрос, закончив чертить.

Литейщик гмыкнул, посмотрел на меня с интересом, словно только сейчас заметил, сдунул каплю пота с кончика носа, и произнес с нескрываемым любопытством:

— Думаешь, такой надежнее?

— Держать он будет слабее, зато выбирать и укладывать удобнее, — рассказал я.

— Отольем и соберем, не проблема, — молвил литейщик. — Десять даальдеров. Шесть вперед. Остальное, когда будет готов.

— Семь, — начал я торг.

— Десять, — твердо повторил он. — Слишком сложную форму придется делать.

Я согласился и спросил:

— А с бронзой работаешь?

— Конечно, — ответил он. — Колокол нужен?

— Пушку небольшую. Вот такую. — Я начертил короткую карронаду калибра шесть фунтов или девяносто пять миллиметров, вид сбоку и спереди. — И еще шток, и приспособление для изменения угла наклона.

— С такими тонкими стенками разорвет, — предупредил литейщик. — Да и ствол надо подлиннее, иначе весь порох не успеет сгореть.

— Стрелять на дальность не собираюсь, буду использовать для ближнего боя, с уменьшенным зарядом пороха, — сказал я. — Мне надо, чтобы два человека могли быстро принести ее и установить.

Литейщик гмыкнул еще раз и задал вопрос:

— Для чего тебе нужен корабль?

— Деньги зарабатывать, — честно признался я.

— Понятно, — произнес хозяин литейной мастерской, хотя по лицу было видно, что ничего ему не понятно. — Бронза обойдется в двенадцать даальдеров, оплатишь сразу, а потом пять за работу.

На этот раз я не стал торговаться.

— Возьмешь французские золотые экю? — спросил я.

— Нет, лучше нашим серебром, — отклонил он.

Серебром так серебром.

— Завтра утром принесу деньги, — пообещал я.

Литейщик кивнул, после чего смахнул ладонью пот с лица и вытер ее о передник.

Выходя со двора литейной мастерской, я увидел, что хозяин ее тупо смотрит на мои чертежи. Складывалось впечатление, что он заметил их только сейчас. Если есть люди, которые медленно думают, наверное, есть и такие, которые медленно видят или слышат.

5

Следующим пунктом моего маршрута была оружейная лавка. Точнее, это была целая улица оружейных мастерских. Под навесами, прикрепленными к стенам домов между первым и вторым этажом, сидели на низких деревянных табуретках рядом с низкими трехногими столами мастера и подмастерья и собирали оружие: правая сторона улицы — холодное, левая — огнестрельное. Было несколько перебежчиков, но они не портили общую картину. Здесь занимались именно сборкой. Ни одного кузнеца или столяра на этой улице я не заметил. На ставнях и подоконниках открытых окон висела или лежала готовая продукция. На первых же ставнях на левой стороне улицы висели пистолеты, в каждом ряду по три одинаковых. Пистолеты были калибром миллиметров пятнадцать-семнадцать при длине ствола не менее пятнадцати калибров. Гладкоствольные. Справа у ствола нарост — металлическая коробочка непонятного мне назначения, скорее всего, система поджигания пороха. Рукоятка и ложе покрыты лаком. На конце рукоятки большой бронзовый шар.

— Зачем он нужен? — спросил я мастера-оружейника — мужчину лет двадцати восьми, конопатого и курносого, облаченного в передник из более тонкой, чем у литейщика, кожи, который, сидя за меленьким столиком рядом с окном и наблюдая за мной краем глаза, приделывая к стволу бронзовый шар.

— Как зачем?! — удивился мастер. — Чтобы взять за ствол и ударить врага по голову.

— А не лучше ли выстрелить во врага? — иронично молвил я.

— Выстрелить, конечно, лучше, только попасть труднее. Шаром скорее попадете! — закончил он весело.

— Тогда зачем пистолет вообще нужен?! — продолжил иронизировать я. — От булавы больше проку будет.

— Сеньору виднее! — дружелюбно согласился мастер-оружейник. — Мы ими не пользуемся. Выбирайте любые три. Отдам недорого. Пороховница и шомпол входят в цену.

— А почему три? — поинтересовался я. — Может, мне один нужен.

— Можно один, но обычно по три берут, — ответил он.

— Почему? — спросил я.

Мастер-оружейник опять посмотрел на меня удивленно, убедился, что я не разыгрываю, и объяснил:

— Господа кавалеристы два держат в седельных кобурах, а третий засовывают в голенище правого сапога. В бою не всегда есть время на перезарядку, а так у них три выстрела в запасе.

Я все никак не привыкну, что огнестрельное оружие сейчас однозарядное.

— А это что за штуковина? — поинтересовался я, показав на коробочку.

— Замок колесцовый, — ответил он, не удивившись на этот раз. — Заводите ключом, а потом нажимаете на спуск — и огниво, — показал он на зубчатое колесико, — начинает вертеться, высекать искры из кремня и поджигает порох. Итальянцы придумали.

Наверное, это то самое единственное полезное изобретение Леонардо да Винчи. Только война оценивает гениев по достоинству.

— Осечки часто дает? — спросил я.

— Первые двадцать, а то и тридцать выстрелов не бывает вовсе, но потом надо разобрать и почистить. Засоряется пороховой гарью и осколками кремня, — рассказал оружейник. — За безотказность и стоит дороже простого кремниевого.

— А кремниевый менее надежен? — поинтересовался я.

— Конечно. И осекается чаще, и ломается быстрее, и размера большего, — ответил мастер.

— И сколько такой пистолет стоит? — полюбопытствовал я.

— Три отдам за двадцать пять даальдеров, а один — за десять, — ответил он.

— Денег пока на них нет, но, когда будут, куплю, — пообещал я и пошел на другую сторону улицы.

Там на ставнях были развешены рапиры разной длины, палаши, фальшионы, кинжалы. Я прошел до конца улицы. Искал эфес с чашей. Не обнаружил. Поэтому вернулся к мастеру, который в это время возился с двулезвийным (заточенным с обеих сторон) клинком примерно метровой длины, с долами и ребрами. Это был пожилой мужчина со впалыми щеками, покрытыми длинной щетиной, почти бородой.

— Мне нужен эфес с чашей, чтобы закрывала руку, — сказал я и объяснил, какой она должна быть.

— Я закажу кузнецу, изготовит завтра, — пообещал мастер и предложил: — Рукоятку могу из золота или серебра сделать. Ножны тоже украшу по желанию.

— Украшений не надо, — отклонил я. — Всё должно быть просто и надежно. Мне рапира нужна для защиты, а не для хвастовства.

Мужчина посмотрел на меня с одобрением. Простота и надежность — девиз голландцев. Расточительность — самый тяжкий грех.

— Если простую, то будет стоить четыре даальдера, половину вперед, — сказал мастер-оружейник.

Я отсчитал ему шестьдесят четыре стювера.

После чего перешел к торговцам аркебузами и мушкетами. Вторые были большего калибра — около двадцати пяти миллиметров, длиннее — пятьдесят-шестьдесят калибров, тяжелее — килограмм восемь-десять и требовали подставку. Приклады и у тех, и у других короче, чем будут в двадцать первом веке. Замки у всех фитильные, но полочка уже сбоку и с защитной крышечкой. Приклады и ложе украшены растительным орнаментом и мудрыми изречениями на латыни. Одно гласило: «Легка дорога, ведущая в ад». Уверен, что тот, кто нанес ее, вряд ли понимал латынь и глубокий смысл расположения этого изречения именно на оружии. Некоторые мушкеты и аркебузы были нарезные, но нарезы прямые. Жаль. Придется заказывать у литейщика бронзовый ствол с винтовой нарезкой, у столяра — приклад и ложе, а потом приносить сюда, чтобы собрали и прикрепили колесцовый замок. С фитильным я намучился в прошлую эпоху. Больше не хочу.

6

Вино здесь продается в аптеках, как и специи с благовониями, и — что еще более удивительно — тортами, фруктовыми, похожими на те, что я ел в двадцать первом веке, а также с мясом, рыбой и — куда в Голландии без него?! — сыром. Почему — не знаю. Аптекарь — благовидный мужчина с тусклыми глазами — тоже не знал. По его мнению, такой ассортимент в аптеке был всегда. Аптека больше напоминала склад. В большой комнате на полу стояли сундуки, бочки, ящики, а на широких полках вперемешку лежали образцы товаров, по которым ползали мухи. Запах специй был настолько силен, что у меня заслезились глаза. Основной вклад вносила ваниль. Наверное, у аптекаря нюх притуплен, если может весь день терпеть такое.

— Есть у тебя вино гренаш? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Слышал, что испанцы делают такое, но никогда не пробовал. Никто раньше не спрашивал. Наши предпочитают пиво или водку можжевеловую.

Покорнейше прошу не предлагать мне можжевеловую водку! Хуже нее только анисовка и абсент. Мне кажется, подобные напитки пьют для того, чтобы поиздеваться над собой.

— Есть красное вино из Бордо, очень хорошее, — продолжил аптекарь. — Могу дать попробовать.

— Давай, — согласился я.

Вино оказалось просто хорошим и при этом очень дорогим. Наверное, поэтому и продавалось в аптеке. Я купил пятиведерную бочку. Мне здесь долго еще сидеть. Если не осилю на берегу, добью в море. За бочку оставил залог в даальдер. Заодно купил немного перца и изюма, который почему-то считался лекарством. Когда аптекарь и чай, вроде бы черный, назвал лечебным растением, я не удивился. Как и перечню из двух десятков болезней, включая близорукость и чуму, которые чай вылечивает, но только при приеме в больших дозах. Принимать советовалось в виде отвара или жевать сухие листья. Последнее якобы хорошо помогало еще и при поносе. Листья были спрессованы в плитки, похожие на те, какими в двадцать первом веке будут продавать шоколад, только немного толще. Весила плитка четверть фунта и стоила три даальдера.

— Из самой Ост-Индии привезли, поэтому и стоит так дорого, — сказал в оправдание аптекарь и, чтобы я не передумал, предложил: — Сейчас мой помощник вернется и бесплатно отвезет все покупки… Куда их доставить?

— В «Глиняную кружку» Петера Наактгеборена, — ответил я.

— Через час всё будет в трактире в целости и сохранности! — заверил аптекарь.

Я быстро расплатился и выскочил из лавки, потому что начало зудеть тело — явный признак аллергии. Отбежав от нее метров на пятьдесят, перевел дух. Зеленщик, возле которого я остановился, посмотрел на меня с понимающей улыбкой.

На соседней улице, где были лавки портных, купил три белые полотняные рубахи, короткий темно-синий дублет и двое черных штанов-чулок, не слишком широких в бедрах и заказал из толстой кожи плащ и шляпу с широкими полями, а из тонкой мягкой — куртку и длинные штаны, которые попросил пропитать воском. На яхте водные процедуры — обязательная часть плавания. С сапожником договорился о двух парах высоких сапог. Иногда воды в кокпите бывает больше, чем хотелось бы. Запасная сухая обувь не помешает. Если промокает одежда, я могу простудиться, а могу и нет, а вот в мокрой обуви — обязательно.

В сумке осталась всего несколько монет. Я потратил одну на кольцо кровяной колбасы и пшеничную булку и, жуя на ходу, отправился знакомиться с городом. Пытался угадать, где будет железнодорожный вокзал, где — телевышка, напоминающая Останкинскую, где — мост-Лебедь. Так прозовут мост из-за изогнутых вантовых опор. Точно определить места не смог. Может быть, нынешний центр города не совпадает с будущим. Впрочем, в Роттердаме во все времена центр города — это река.

На этой площади я оказался случайно. И ведь хотел повернуть в другую сторону. Привлекли гудение труб и звон литавр. С одной стороны площади, вымощенной красно-коричневым кирпичом, была двухэтажная ратуша, сложенная из него же. Из-за этого казалось, что площадь — часть ратуши. На ступеньках ратуши стоял профос (полицейский) с надраенным жезлом в правой руке. На верхушке жезла был шагающий на задних лапах лев. На профосе был черный берет, как бы раздутый, напоминающий шляпку гриба, и черный длинный гаун, подпоясанный широким кожаным ремнем с рапирой в позолоченных ножнах. Возле крыльца стояли два десятка пехотинцев в шлемах-морионах с высокими металлическими гребнями и сильно загнутыми спереди и сзади полями и в кирасах. Вооружены гвизармами и длинными кинжалами. Впереди них на сером коне сидел, как мне подсказал зевака, прокурор — пожилой чернобородый мужчина в высокой красной шапке, напоминающей епископскую, и темно-красном дублете, расшитым золотыми нитками в виде горизонтальных волнистых линий. В левой руке он держал развернутый бумажный свиток и монотонно читал обвинительный приговор. Справа и чуть дальше от ратуши стоял палач в обычной черной войлочной шапке, шерстяном черном жилете поверх белой рубахи и черных штанах до коленей, без чулок. На ногах покрашенные в черный цвет сабо. В руке он держал горящий факел, от которого шел черный дым. Обвиненный — мужчина в возрасте Христа с опухшим и посиневшим от побоев лицом, облаченный в длинный полотняный балахон, на котором нарисовали красные языки пламени, — стоял возле каменного столба посреди площади. На мужчины был железный ошейник, соединенный цепью с железным кольцом на столбе. На расстоянии метра полтора от столба были сложены по кругу охапки сена и валежника. Осужденный, понурив голову, тупо смотрел себе под ноги. Казалось, он не слышит прокурора, и всё происходящее на площади не имеет к нему, «закосневшему в ереси», никакого отношения. По краю площади стояли люди разного возраста и социального положения. Их становилось все больше, поэтому передних подталкивали вперед, свободное пространство между кострищем и зеваками становилось все меньше.

— … Отныне всем и каждому возбраняется печатать, читать, хранить и распространять писания, книги и учения Мартина Лютера, Иоанна Виклифа, Яна Гуса, Марсилия Падуанского, Эколампадия, Ульриха Цвингли, Филиппа Меланхтона, Франциска Ламберта, Иоанна Померана, Отто Брунсельсия, Юста Ионаса, Иоанна Пупериса и Горциана, а равно и Новый завет, изданный Адрианом де Бергесом, Христофом да Ремонда и Иоанном Целем, каковые издания полны Лютеровой и прочих ересей, за что богословский факультет Лувенского университета осудил их и запретил, — бубнил прокурор. Сделав паузу и прочистив горло, он продолжил: — Заподозренные в ереси и в помощи еретикам подлежат наказанию: мужчины — казни, женщины — погребению заживо. Те, кто донесет о еретиках, получит имущество изобличенных, если стоит не дороже ста флоринов, и десятую часть того, что больше.

Дальше он перечислил грехи обвиненного — принадлежность к анабаптистам — и меру наказания — сжигание на костре. Анабаптисты грешили тем же, что и ариане. Они считали, что для общения с богом посредники не нужны, отказывались содержать мошенников в рясах. Поэтому расправлялись с анабаптистами с такой же беспощадностью.

— На малом огне или большом — пусть выбирает сам, — закончил прокурор и кивнул палачу.

Тот прошелся по кругу и поджег солому. Загорелась она легко. Пламя быстро перекинулось на валежник, который затрещал громко.

Осуждённый сперва стоял неподвижно, вроде бы не замечая ни огонь, ни дым. Когда пламя разгорелось сильно, вдруг рванулся к нему, намереваясь упасть на горящий валежник. Длина цепи не позволила. Еретик повис на ней, наклонившись верхней частью тела к огню.

— На быстром огне решил, — тоном знатока произнес стоявший рядом со мной мужчина, от которого сильно воняло прокисшим пивом.

Сперва пламя пробежало по бороде и усам, будто слизав их, перекинулось на волосы. Осужденный отшатнулся инстинктивно, а потом опять наклонился к огню. Языки пламени и дым скрыли еретика от меня. Я почуял сильный запах паленой шерсти и мяса и подумал, что на его месте уже бы заорал благим матом. Лучше погибнуть в бою…

Закосневший еретик все-таки закричал, но не от боли и не ругая судей и палача, а прощаясь с жизнью.

Там, где я вырос, была колония баптистов. Они жили компактно, в своих домах, огороженных высокими заборами, на одном переулке. Я часто ходил мимо их домов и ни разу не видел ни пьяного веселья, ни драк. Да и обитателей колонии редко встречал на улице. Мои кореша, которые из любопытства ночью заглядывали к ним в окна, рассказывали, что баптисты собираются у кого-нибудь из своих и читают какие-то книги. Мы все были атеистами, и нам это казалось смешным и глупым. Одна девочка из колонии — не помню ни имя ее, ни фамилию — училась в параллельном классе. Она была тихая, покорная, никогда не давала сдачи и даже не ругалась. Когда над ней издевались мальчишки, а учителя «не замечали» это, молча смотрела на обидчиков с виноватой улыбкой. Тогда я и понял, что нельзя сломать не только очень твердое, но и очень мягкое. Впрочем, били ее редко, потому что не интересно издеваться над тем, кто не ревет от боли и не сопротивляется. В нашей школе после уроков каждый день оставляли мальчика и девочку, чтобы подмели пол в классе. Подметали, конечно, девочки. Мальчики в лучшем случае давали ценные советы. Однажды учительница по русскому языку в какой уже раз задержала меня после урока, чтобы втолковать, что надо быть таким, как все. Я послушал ее, поугукал, изображая согласие и готовность вернуться в стадо, если не прямо сейчас, то к следующему ее уроку, после чего пошел домой по пустому школьному коридору. В одной аудитории дверь была открыта. Баптистка, наклонившись, подметала веником белые крошки мела на полу возле черной школьной доски. Во время этого процесса на лице девочки было столько радости от выполнения своего долга, точно делала что-то святое или очень важное для всего человечества. Такой она мне и запомнилась на всю жизнь — согнутой и счастливой.

7

Из комнаты, в которую я переселился, виден двор с садом и огородом, огражденный каменной кладкой высотой метра полтора. От двери до дальней стены ограды ведет ровная дорожка, выложенная булыжниками. Возле самого дома справа от дорожки стоит вкопанный в землю деревянный стол и две лавки вдоль длинных сторон его, а слева растут два больших куста роз. Дальше справа яблоня, а слева — слива и вишня. Первое дерево было в бело-розовых цветах, а остальные уже отцвели. Между деревьями расположены грядки с чесноком, капустой, вроде бы, и еще чем-то, что я идентифицировать не сумел. Земля старательно обработана. Вокруг деревьев неглубокие воронки примерно метр в диаметре. Каждое утро Антье обходит сад и огород, осматривает чуть ли не все растения. Такая дотошность останется у голландцев и в будущем. На судах под их флагом у каждого члена экипажа, кроме старшего комсостава, есть дополнительные обязанности. Допустим, второй помощник капитана должен каждый день смазать все палубные механизмы и винтовые запоры. Голландский капитан обязательно проследит, чтобы эти обязанности были выполнены. Русский капитан обязательно проследит, чтобы это было сделано перед заходом в голландский порт, куда могут заявиться проверяющие от судовладельца.

Я прижился в трактире. Хозяева воспринимают меня почти, как дальнего родственника. Я даже стал целоваться по утрам с Антье. До Петера Наактгеборена пока не докатился. Поскольку я плачу исправно, весла вернулись в угол у входной двери. Я иногда езжу на лодке на охоту. Стреляю из лука уток и гусей, пополняю рацион свежим мясом. Петер Наактгеборен кормит меня солониной или копченостями. При этом он уверен, что действует во благо мне. Ведь свежее мясо такое дорогое!

Я чмокаю Антье в румяную упругую щеку, здороваюсь с ее мужем и сажусь за стол завтракать. Мне подают яичницу из полудюжины яиц с ливерной колбасой, гентской, по заверению трактирщика. Она была длиной не меньше метра, но мне досталась четверть. Само собой, был и сыр. Запивал я собственным вином. Петер Наактгеборен не возражал. Я был единственным постояльцем до прошлой ночи. Вчера в трактир набились приезжие из других городов провинции. В полпервого пополудни забили все городские колокола, извещая о начале весенней ярмарки, которая будет продолжаться две недели. Колокольный звон продолжался полчаса. Сегодня и завтра в городе выходные дни, чтобы горожане затарились на полгода, до осенней ярмарки. Остальные постояльцы уже позавтракали и ушли продавать или покупать. Трактирщик с женой тоже ждут, когда я доем, чтобы отправиться на центральную городскую площадь за покупками.

— На ярмарке будут соревноваться лучники. Победитель получит бочонок пива, — рассказал мне Петер Наактгеборен, убирая грязную посуду. Поскольку я возвращаюсь с охоты с добычей, трактирщик сделал вывод, что стрелять из лука умею. Однако лучше голландцем никто ничего не умеет делать, поэтому предупреждает: — Выиграть приз будет трудно. Соберутся лучшие стрелки со всех Нидерландов.

— Что ж, поучусь у них, — смирено произношу я, допивая вино из оловянной кружки емкостью граммов триста.

Я купил две такие. На море глиняная посуда долго не живет. Петер Наактгеборен забирает пустую кружку, моет ее и ставит на полку у камина рядом со второй. Обращается с ними бережно, как с собственными.

Я беру в комнате лук, колчан со стрелами, защитную кожаную муфту на левую руку и нефритовое кольцо-зекерон, выхожу на улицу. Там пусто. Все ушли на ярмарку. Я тоже иду к центру города. Чем-то же надо заниматься целый день. Корабелы и литейщики сегодня отдыхают, в моих советах не нуждаются. Подозреваю, что я чертовски им надоел за предыдущие дни.

Вся центральная площадь города заставлена палатками, столами с навесами, а некоторые разложили товар прямо на земле. Толчеей, многоголосицей и разнообразием товаров ярмарка напомнила мне одесский Привоз. Я не знал, что будет ярмарка, поэтому уже купил всё, что мне надо. Просто прогулялся, посмотрел, что и почем продают. Задержался только возле булочников. Они продавали плоские слоеные пироги овальной формы, покрытые глазированным розовым сахаром, на которых белым кремом было написано «С любовью», или «От всего сердца», или «С надеждой». Антье посоветовала мне купить такой пирог и подарить девушке, которая мне нравится. Она даже указала, какой именно — живущей по соседству дочери бондаря, страшненькой, явно засидевшейся в девках. По мнению трактирщицы, лучшего не достоин даже состоятельный вдовец-иностранец. Я рассказал ей, что жену и двоих детей чума прибрала в прошлом году. Западные европейцы всегда были отъявленными националистами, но со временем научились прятаться за красивые слова. На второе воскресенье с начала ярмарки надо было прийти к девушке и узнать, оставила ли она хоть кусочек пирога? Если да, то доедать сухарь придется много лет вместе с ней. Я купил пирог с надписью «С праздником». Для себя. Люблю свежую сдобу.

Соревнование лучников проходило на пустыре в пригороде. Я вовремя успел. Еще минут пять — и пролетел бы. Собралось человек сто лучников и раз в десять больше зевак. Луки были разные: короткие, средние, длинные английские. Никто их не осматривал и никаких требований не предъявлял. Лучники были разных национальностей. Много французов, хотя, как мне рассказали, Карл Девятый, король Франции, заменил в своей армии лучников на аркебузиров. За участие в соревновании надо было заплатить стювер. Я прикинул, что городские власти не только окупят приз, но и наварят неплохо. Как это по-голландски! Заодно народ повеселят. Мишенями служили дюжина деревянных попугаев высотой сантиметров тридцать пять и шириной туловища около десяти, раскрашенных по-разному. С этой птицей у меня связаны противоречивые чувства. В моей голове сразу прозвучал картавый голос: «Сукин сын! Украл деньги!».

В первом раунде стрелять надо было тремя стрелами с пятидесяти шагов. Попасть всеми. Это оказалось не трудно почти для всех участников. Стрелки выходили на линию и посылали стрелы без команды. Тетиву большинство натягивало щипковым способом, двумя пальцами. Я таких стразу вычеркивал из списка конкурентов. Такой способ хорошо только на малой дистанции. Выпустив по три стрелы, выдергивали их из мишеней или искали в траве, благо она пока не высокая. Я вышел на линию в предпоследней дюжине. Попугай мне достался с желтой головой, красным туловищем и черным хвостом. Я выбрал легкие стрелы с коротким оперением и всадил по одной в каждый цвет. Они выстроились почти по прямой вертикальной линии. Из моей дюжины только один стрелок выбыл. Он попал в мишень, но стрела упала.

Для второго раунда попугаев перенесли на двадцать пять шагов дальше. Вот тут и выбыли многие из тех, кто стрелял щипковым способом. Выстрелу не хватало мощности, а большинству стрелков — умения сделать верную поправку по высоте. Трудно попасть, если целишься не в попугая, а выше него.

В итоге до третьего раунда — дистанция сто шагов — добрались, включая меня, одиннадцать лучников. У двоих были длинные английские луки, у остальных — средние. Все натягивали тетиву средиземноморским способом, тремя пальцами. Я поменял стрелы на тяжелые, с длинным оперением. Такие быстрее теряли высоту, но меньше отклонялись в сторону. Обладатели длинных луков сделали то же самое, а остальные продолжили стрелять легкими стрелами. Я без проблем всадил в черно-зелено-белого попугая три стрелы. На этот раз не выпендривался, бил в широкое туловище.

В третьем раунде надо было сделать три подхода по три стрелы в каждом. Сработала магия цифр — к третьему подходу нас осталось трое. Оба мои противника были англичанами, обладателями длинных луков. Мы построились на линии. Если раньше зрители громко подбадривали криками стрелков или давали дурацкие советы, то теперь все молчали. Я стоял крайним слева. Передо мной был зелено-красно-синий попугай с порядком раздолбанным туловищем. Сосед справа — невысокий широкоплечий рыжеватый парень лет двадцати, обладатель длинных и мускулистых рук, — встав на позицию, выбил пятками углубления в земле, повертел ступнями. Две стрелы он броском воткнул в землю перед собой, а третью осмотрел внимательно, будто не стрелял ею в предыдущем раунде. Я, приученный стрелять с коня, упору ног уделял меньше внимания. Вторую и третью стрелу поместил на колчане, который лежал справа от меня на траве. Оба англичанина смотрели на меня, предлагая начать первым. Особое внимание уделяли моей манере натягивать тетиву. Наверное, видели такой способ впервые. Я натянул тетиву, на автомате считывая с древка информацию о стреле. И так знал ее «повадки», но это уже действует на уровне инстинкта. Хлопок тетивы по муфте-наручу — и стрела с тихим звуком, средним между свистом и шуршанием, полетела в цель. Тихий удар — и она замерла, воткнувшись в красную грудь попугая. Несколько зрителей одобрительно крикнули. Наверное, меня поддерживали французы, которые до сих пор не забыли добрые дела английских лучников. После того, как выстрелили и попали англичане, закричали все остальные. Голландцы считали англичан своими союзниками. Многие голландские кальвинисты и анабаптисты, сбежав от инквизиции, осели на северном берегу Ла-Манша. По слухам, Елизавета Первая, королева Англии, тайно помогала всем, кто выступал против испанцев.

Вторую и третью стрелу я послал одну за другой, не дожидаясь англичан. Обе попали в туловище. Все три торчали рядышком. Видимо, это подстегнуло англичан. Они решили показать, что умеют стрелять так же быстро. В итоге крайний лучник последнюю стрелу послал за молоком.

Вместе с нами к мишеням пошли и обслуживающие соревнование юноши. Пока мы выдергивали стрелы, они занялись шестами с мишенями. Нам с англичанином разрешили выбрать себе мишени. Я остановился на желто-красно-черном, в которого стрелял в первом раунде. Отойдя еще на двадцать пять шагов, юноши вкопали шесты, притоптав вокруг них землю.

Мы англичанином вернулись на позицию, приготовили по три стрелы. Он посмотрел на меня, предлагая стрелять первому.

— Теперь ты начинай, — сказал я на английском языке, который сильно изменился, стал легче, что ли, приблизился к тому, на котором я говорил в двадцать первом веке.

Он кивнул и не спеша натянул лук, прицелился, выстрелил. Стрела попала в нижнюю часть туловища, почти у хвоста. Я учел это и взял выше. Пока она летела, понял, что ошибся. У меня выстрел мощнее, поэтому стрела угодила в шею, отколола щепку и полетела дальше. Зрители дружно засвистели, заулюлюкали, пожелали научиться стрелять. Решив, что проиграл, я быстро выстрелил еще две стрелы. Обе попали в туловище. Англичанин выстрелили вторую вместе с моей третьей, а последней долго выцеливал. Не знаю, куда он хотел попасть, но угодила она в нижнюю часть туловища, воткнулась слабо и через мгновение начала клониться, а потом упала. Видимо, волнуется, поэтому целится долго, а не знает, что, когда долго держишь тетиву натянутой, рука немного, на самую малость, смещается вперед. Этой малости и не хватило стреле. Зрители дружно выдохнули, а потом высказались витиевато.

Во втором подходе я выстрелил быстро. Все три стрелы попали в красное туловище, причем две воткнулись так близко, что одна чуть не помешала другой. Англичанин стрелял медленно. Мне показалось, что, в отличие от меня, ему жизненно важно выиграть это соревнование. Наверное, поэтому третью стрелу передержал. Она попала в тонкий край хвоста, отколола его и полетела дальше. Порадовались лишь несколько зрителей. Видимо, они сделали ставку на меня и выиграли по несколько монет.

Распорядитель соревнования — тучный мужчина лет пятидесяти, который при ходьбе громко сипел, — подошел ко мне, спросил имя, после махнул двум трубачам и барабанщику.

Музыканты исполнили что-то воинственное, после чего распорядитель сиплым голосом объявил:

— Соревнование лучников выиграл Александр Чернини с Родоса! Бочка пива присуждается ему!

На этот раз почти все зрители поздравили криками победителя.

— Угощаю этим пивом всех лучников, участвовавших в соревновании! — крикнул я.

Не знаю, откуда взялись в таком количестве кружки. Может быть, из соседних домов. Пили из них по очереди. Только на мою, оловянную, емкостью грамм на двести пятьдесят, которую мне вручил распорядитель, никто не зарился. Юноши, которые переставляли мишени, теперь наливали пиво всем желающим, не спрашивая, стрелки они или зрители. Я не возражал. Пусть пьют все, кто хочет. Авось запомнят мою доброту и отблагодарят чем-нибудь.

Ко мне подошел английский лучник, участник финала, и попросил извиняющимся тоном, готовый к категоричному отказу, показать лук. Я дал ему. Все секреты в луке спрятаны под толстым слоем лака и обмоткой.

Англичанин это понял, поэтому осмотрел со всех сторон и спросил:

— Турецкий?

— Татарский, — ответил я.

— Можно натянуть? — попросил он.

— Кончено, — разрешил я.

Английский лучник встал в позицию, натянул тетиву средиземноморским способом, медленно ослабил, повторил процедуру.

— Очень тугой, — сделал он вывод и предложил: — Можешь посмотреть мой.

— Я стрелял из такого, — отказался я. — Из испанского тиса?

— Из английского, — ответил он.

— Из испанского лучше, — сказал я.

— Знаю, — согласился англичанин. — Денег не хватило.

— Тебе надо было обязательно выиграть? — поинтересовался я.

После паузы он ответил:

— На службу бы взяли.

— Всё, что ни есть, всё к лучшему, — поделился я жизненным наблюдением. — Может быть, на этой службе тебя бы убили.

— Может быть, — согласился английский лучник, — но перед этим я бы хорошо пожил.

Я понял, что он сидит на мели. В кармане у меня лежала пара даальдеров, не потраченные на рынке. Забирая лук, я вложил в руку англичанину тяжелые серебряные монеты.

— Отдашь, когда будут, — произнес я, упреждая отказ.

— Спасибо… — он запнулся, — … милорд!

Если учесть, что нынешние лорды считают западдо стрелять из лука, это был двусмысленный комплимент. Надеюсь, я понял правильно.

Когда я добрался до трактира «Глиняная кружка», там уже знали, что их постоялец выиграл соревнования лучников. Петер Наактгеборен поздравил меня и собрался угостить пивом. Я предложил обмыть победу вином. Трактирщик не отказался. В последнее время он все чаще порывается угостить меня пивом.

Антье Наактгеборен, увидев у меня пирог с надписью на глазури «С праздником», полюбопытствовала:

— Это для Марии?

Так звали дочку бондаря.

— Нет, сам съем, — разочаровал я жену трактирщика. — Надо сперва деньги заработать, а потом жену заводить.

— Тоже верно! — поддержал меня Петер Наактгеборен. — Нечего нищету плодить!

Выпив вина, он становился героем, даже жену не боялся.

8

Наверное, раньше это был склад. Просторное помещение метра четыре шириной и метров шесть длиной. Пол из тщательно подогнанных кирпичей. Узкие окна только с одной стороны, ведущей во двор. Сейчас рамы были вынуты, в помещение было много света. В нем мелкими искорками загорались пылинки, которые парили в воздухе. Иногда лучи света попадали на отшлифованные клинки и как бы заряжали их. В дальнем конце у стены стояли два стола. На одном лежали черный дублет и широкополая шляпа с белым страусовым пером. На второй — песочные часы, рапира в ножнах, два кинжала, два щита-баклера, напоминавших крышки от небольших кастрюль, и два черных плаща. Слева от двери у стены стояла деревянная лавка, на которой лежал зеленый дублет. Хозяин этого дублета — юноша лет пятнадцати, коротко стриженный блондин с холеным лицом, одетый в чистую белую полотняную рубаху, темно-зеленые штаны, напоминающие пару груш, и коричневые чулки и обутый в коричневые кожаные башмаки с костяными застежками, — стоял посередине помещения, держа в руке учебную рапиру длиной около метра, с тупыми лезвиями и бульбочкой на конце. Учил его итальянец лет тридцати двух, худощавый, гибкий, с длинными стройными ногами, которого, как мне сказали, зовут миссер Сорлеоне ди Негро. Одет в белую рубаху из тонкого полотна и с кружевным воротником и обтягивающие черные штаны, перехваченные ниже коленей бордовыми лентами. Чулки белые. Туфли кожаные черные, с большими застежками из желтого металла, похожего на золото, но, судя по размеру, бронзовые. Длинные темно-каштановые волосы учителя были зачесаны назад и перехвачены бордовой ленточкой, образуя конский хвост. Смугловатые щеки гладко выбриты. Над верхней губой остались тонкие усики, а на подбородке — аккуратная эспаньолка. Длинными и тонкими, как у пианиста, пальцами он сжимал рукоять второй учебной рапиры. Действовал ею грациозно, словно красота движений была ему важнее результата.

— Не так! — раздраженно произнес Сорлеоне ди Негро на плохом голландском языке. — Смотри внимательно, как делается купе-отсечь. — Он переносит скольжение своего клинка на другую сторону клинка противника через острие. — Понял?

Ученик кивает головой — и опять ошибается.

Итальянец делает глубокий вдох, чтобы успокоиться и не наорать. Он смотрит в пол, в котором, как мне кажется, сейчас появятся две оплавленные лунки. Юный голландец тоже смотрит в пол, а щеки его наливаются краснотой.

Я догадываюсь, что у юноши та же проблема, что и у меня. Иногда мне надо не объяснить или показать, а проделать моей рукой, чтобы она запомнила.

Я подхожу к ученику и говорю учителю на итальянском языке:

— Разрешите помочь ему?

Не дожидаясь ответа, становлюсь сзади юноши, сжимаю его руку, теплую и влажную от пота, которая напряженно держит рукоять рапиры, говорю Сорлеоне ди Негро:

— Нападай.

Итальянец действует медленно, чтобы мы успели. Я также медленно выполняю купе-отсечь. Он делает быстрее — и я ускоряюсь.

После третьего раза, отпускаю руку юноши и говорю ему на голландском языке:

— Теперь сам.

Ученик делает все правильно.

— Я думал, никогда не научу! — облегченно улыбнувшись, произносит Сорлеоне ди Негро на голландском языке, а потом спрашивает на итальянском: — Ты его родственник?

— Нет, — отвечаю я. — Мне сказали, что здесь дает уроки фехтования превосходный мастер. Я пришел, чтобы поучиться у него.

Итальянца падки на лесть. На любую, даже самую грубую.

— Мне кажется, ты и так неплохо фехтуешь, — улыбнувшись самодовольно, произносит он ответный комплимент.

— В последние годы я все больше пользовался саблей или обычным мечом, — говорю я. Рапиру сейчас называют парадным или малым мечом. — Да и всегда найдется, чему поучиться у такого мастера!

— Мои уроки стоят дорого — десять стюверов за час, — предупреждает Сорлеоне ди Негро.

— Я как-нибудь наскребу на десяток уроков, — говорю шутливо.

— Когда хочешь начать? — спрашивает учитель.

— Могу прямо сейчас, — отвечаю я.

Итальянец смотрит на песочные часы. Песка в верхней емкости осталось минут на пять.

— Подождешь немного, пока закончу этот урок? — спрашивает Сорлеоне ди Негро.

— Конечно, — отвечаю я и иду к скамье.

До конца урока они отрабатывают купе-отсечь. Юноша приободрился. Даже пытается пырнуть учителя. Тот делает рипост — ответный укол после ухода движением с линии удара противника. Бульбочка наверняка оставит синяк на теле молодого голландца. Что ж, быстрее научится. Боль — самый лучший учитель.

— На сегодня всё, Ян ван Баерле, — произносит итальянец, когда последняя песчинка пересыпается из верхней колбы часов в нижнюю.

— Можно мне остаться посмотреть? — просит юноша.

Сорлеоне ди Негро смотрит на меня.

— Мне нечего скрывать! — улыбнувшись, говорю я.

Учитель и ученик идут к столу, кладут на него оружие. Итальянец берет другую пару рапир. Эти чуть длиннее и тяжелее, а бульбочки на них меньше. Ни защитных масок, ни курток у него нет. Наверное, чтобы быстрее научить.

Я оставляю дублет на скамейке, выходу на середину помещения. Рапира после меча или сабли кажется слишком легкой и несерьезной, что ли. Понимаю тех, кто считает ее оружием для детей. Я купил две книги по фехтованию: итальянца Мароццо, изданной, кстати, в Венеции, и испанца Каррансы. У первого узнал названия ударов, стоек, частей рапиры и кое-что из теории. У второго теории было слишком много. Такое впечатление, что автор попробовал геометрией разъять фехтование. Даже меня, изучавшего высшую математику, книга вогнала в тоску. Поэтому я решил попрактиковаться с итальянцем, хотя вРоттердаме мастера фехтования из Испании считались лучшими. Я уже потренировался в саду трактира с изготовленной по моему заказу рапирой. Пока что рапирой наносят в основном рубящие и режущие удары, поэтому многое из того, что я умел делать обычным мечом, годилось и для рапиры. До сих пор считается, что безопасный способ вести бой — это предвосхитить действия противника в ходе атаки; что лучшая защита — это нападение; что любую атаку, если ее нельзя отразить щитом, плащом или кинжалом, нужно встречать контратакой или уклоняться от нее, перемещая тело; что, даже не делая шаг в сторону, удар, аналогичный удару противника, умело нанесенный над слабой часть его клинка, пригодится, как в качестве защиты, так и атаки. Нападали, делая шаг вперед или в сторону, а контратаковали — назад или в противоположную сторону. Осталось усвоить это на практике.

— Я хотел бы проверить, что ты умеешь, — предложил Сорлеоне ди Негро.

— Не возражаю, — согласился я.

Пока что нет церемониала, салютов и прочей лабуды. Мы становимся друг против друга. Рапиры в правой руке. Помню, как в кино показывали продолжительные схватки на рапирах. На то оно и кино, чтобы быль сделать сказкой. Настоящие поединки заканчиваются быстро. Если нет щита, то обычно первая ошибка становится и последней. Итальянец поймал меня на том, что я отвык отдавать предпочтение колющим ударам. Я думал, он рубанет, а вместо этого получил укол в грудь, довольно болезненный. Во втором раунде я поймал его. Когда Сорлеоне ди Негро переходил с ударом направо, я сделал батман — отбив клинок клинком, что пока практикуется редко, а потом произвел стоккато (укол) под рукой. Надеюсь, такой же болезненный, как и пропущенный мною. Итальянец сердито гмыкнул. Привык, наверное, оставаться безнаказанным. В третьем раунде он перекинул рапиру из правой руки в левую и рубанул меня по правому боку. Я такого не умел. Обычный меч или сабля тяжелы для быстрого перебрасывания из руки в руку. Противник может оказаться шустрее. Теперь буду знать, что такое возможно, и научусь делать.

— Теперь поработаем с баклером, — предложил Сорлеоне ди Негро. — Умеешь им пользоваться?

— Нет, — признался я.

— Очень удобная и полезная вещица, — поставил меня в известность мастер фехтования.

Назвать баклер щитом у меня язык не поворачивался. Эта, по моему мнению, крышка от кастрюльки годился только против рапиры. Удар нормального меча или сабля баклер не выдержал бы.

— Держи его, как можно дальше от себя, всегда перемещай руку и баклер так, будто они одно целое, и обязательно поворачивай поверхностью к противнику, чтобы щит закрывал всю руку, — проинструктировал меня Сорлеоне ди Негро.

Несмотря на отсутствие опыта с таким маленьким щитом, у меня получалось лучше, чем у итальянца. Видимо, сказывалось то, что опыта сражений со щитом, пусть и другого размера, у меня больше. Как и с кинжалом в левой руке. Я даже показал ему, как сражаться с кинжалом в правой руке, а рапирой в левой. Итальянец так не умел, поэтому свел проверку в этих двух поединках к минимуму. А вот использовать сара (плащом) не умел я.

— Берешь его за капюшон и вот так, — сделал он резкие круговые движения, — обматываешь дважды вокруг левого предплечья. Часть, не меньше половины короткого плаща, должна висеть свободно.

Наматывание плаща напомнило, как в бытность курсантом использовал ремень от формы. Ударом двух рук по ремню расстегивал его, левой хватал возле большой и тяжелой бляхи, иногда дополнительно залитой свинцом, а правой резко бил по свисающему ремню. Нижний его конец обматывался вокруг запястья и захлестывался, поэтому вырвать ремень было практически невозможно. При хорошем размахе бляха набирала такую скорость, что мало не казалось. Помню, в Алупке, когда я был там на практике, нарвались на меня двое верзил. Первый получил бляхой в лоб и опустился на пятую точку. Второй успел закрыться рукой. Бляха попала рубцом и рассекла кожу, потекла кровь. Оба нападавших сразу ретировались.

— Сара ты можешь остановить удар, защититься от укола, запутать острие. Главное — никогда не ставь вперед ногу с той же стороны, что и плащ. Он перестает быть защитой, если за ним твое тело, — проинструктировал Сорлеоне ди Негро.

С сара он работал намного лучше меня.

Убедившись в этом, итальянец сделал вывод:

— Тебе есть, чему учиться. Так что приходи завтра в это же время.

О том, что и ему есть, чему учиться, он скромно помолчал.

Зато наблюдавший за нами Ян ван Баерле сделал правильный вывод.

Выйдя из тренировочного зала вместе со мной, он спросил:

— Сеньор не согласится позаниматься со мной? Я буду платить вам столько же, сколько и Сорлеоне ди Негро.

— Он лучше меня владеет рапирой, — признался я.

— Если я достигну вашего уровня, мне и этого хватит! — восхищенно произнес юноша. — И потом, я не понимаю его объяснений, а вы показали — и всё сразу стало ясно.

Я решил, что деньги не помешают. Компенсирую расходы на итальянского мастера фехтования. Мы договорились, что встретимся на следующий день дома у юноши.

9

Ян ван Баерле жил с матерью Маргаритой, старшей сестрой Моник и служанкой Энн вдали от реки, рядом с городскими воротами, которые называли Гаудскими, поскольку от них начиналась дорога к городу Гауда. Типичный голландский двухэтажный дом с высокой крышей и узким фасадом, разве что сложен из камня и на первом этаже гостиная и кухня, а не мастерская или торговая лавка. Пол выложен каменными плитами, черными и белыми, в шахматном порядке, и не усыпан свежей травой. То ли трава вышла из моды, то ли не ждали гостей. Стены гостиной обиты синей материей с красными цветочками, местами изрядно подпорченной молью. На стене над камином, из которого исходил запах перегоревшего торфа и окалины, висел герб семьи — желтое поле с черной горизонтальной полосой в нижней половине. На полках буфета много стеклянной и бронзовой посуды. Стол застелен длинной темно-синей скатертью. Стулья с высокими спинками и кожаными сиденьями. Возле узкого окна из одинаковых кусочков желтоватого стекла стоял второй стол, поменьше, и рядом с ним табурет с сиденьем, обтянутым темно-синим бархатом. На этом столе лежал прямоугольный ящик с приделанными сбоку клавишами. Это верджинел — клавишно-струнный щипковый инструмент, прадед фортепиано. Внутри ящика одинарные струны, расположенные по диагонали, слева направо. Звучит глуше, мягче, чем фортепиано. Я подумал, что если бы грохнул в прошлую эпоху или раньше создателя этого инструмента, то мне в двадцатом веке не пришлось бы четыре года мучиться в музыкальной школе. Впрочем, амбиции матерей такие мелкие препятствия не останавливают. Наверняка учился бы играть на баяне или скрипке — не знаю, что хуже.

В доме семейства Баерле чистенько, ухожено, но все равно чувствовался упадок. Юноша рассказал мне, что он — сын дворянина, служившего Вильгельму, князю Оранскому, и недавно погибшего в сражении с испанцами. Как я догадался, юноша учился фехтованию, чтобы отомстить испанцам. Поэтому и выбрал учителя-итальянца. При этом его семья оставалась католиками. Жили они на доход от сдаваемых в аренду земель на территории Утрехтского епископства — приданого Маргариты ван Баерле. Судя по всему, доход этот весьма скромен, и уроки фехтования семье явно не по карману.

Когда мы пришли, мать и дочь занимались рукоделием — плели черные кружева. У обеих кружевные воротники черных лифов были белые. Видимо, по случаю траура надо носить все черное, а денег на покупку черных кружев не хватает, вот и плетут сами. Рите было тридцать четыре года. Блондинка с голубыми глазами и вздернутым носиком. Не расплывшаяся. Не красавица, но симпатичная и очень женственная. От нее прямо исходили флюиды желания. Есть такие женщины, истекающие невидимым соком, на аромат которого сбегаются кобели со всей округи в надежде полизать. Теперь она вдова. Значит, подождут, пока кончится траур, и побегут за ней стаей. Мой дерзкий взгляд рассердил ее. Хороший признак. Если бы ответила милым и приветливым взглядом, я бы поставил крест на своих желаниях. Семнадцатилетняя дочь походила на маму, даже была красивее, но не такой притягательной. К тому же, ей очень хотелось нравиться, а я отношусь к той категории мужчин, которых раздражает женская агрессия в любом проявлении.

Мы прошли с Яном ван Баерле в сад, который разделяла на две половины дорожка, вымощенная серыми каменными плитами. По обе стороны дорожки росли цветы и по одной яблоне. Мой ученик приготовил две деревянные рапиры с тупым острием. Я не собирался издеваться над учеником. Проверив, что он умеет, начал показывать, как и что делается. Брал его руку с рапирой и производил нужное действие, повторяя по несколько раз, пока в его подсознании не закладывался алгоритм движения. Бой на рапирах быстрый, скоротечный. Думать некогда. Движения должны быть доведены до автоматизма.

Через мои руки прошло уже столько учеников, что я знал, кому и как преподавать. Ян ван Баерле оказался не самым плохим. Он догонял не сразу, но запоминал намертво. Позанимался с ним часа полтора. На каменной скамейке возле двери стояли песочные часы, рассчитанные на один час. Я видел их, а мой ученик — нет. Поэтому погонял его подольше. Видел и два женских лица у окна, которые с интересом наблюдали за нами, позабыв о кружевах. Я не спешил уходить из этого дома. Может быть, потому, что понравилась хозяйка, а может быть, что скорее, появилось щемящее чувство, что вернулся домой. Правда, не мог понять, в какой именно дом — ольборгский или ларошельский. Предыдущие уже забылись. Память не должна быть слишком хорошей и потому жестокой.

Когда мы вернулись в гостиную, на столе стоял кувшин с пивом, четыре оловянные кружки емкостью в четверть литра и тарелка с бутербродами с сыром, копченым окороком и рыбой. Мать незаметно передала сыну деньги. Он отдал их мне с такой важностью, будто заработал монеты непосильным трудом.

— Пора поверить в себя и перестать придавать значение таким мелочам, — тихо сказал я юноше. — В следующий раз пусть сама отдает. Тогда я сочту тебя уверенным в себе человеком.

На самом деле его уверенность меня волновала в последнюю очередь. Мне хотелось дотронуться до Маргариты, проверить, будет ли «контакт»? Если она та, что мне нужна, случится короткое замыкание, обещающее продолжительные и приятные отношения.

— Присаживайтесь, выпьете с нами пива, — предложила Маргарита ван Баерле.

— С удовольствием! — согласился я

Пиво было хорошее. В деревнях варить пиво запрещено, значит, купили здесь. Надо будет узнать, у кого? В Роттердаме, что ни пивовар, то собственный сорт пива, а то и несколько.

Первым делом я предложил перейти на «ты» и рассказал им свою легенду о Родосе, рыцарях-госпитальерах, турках, Мальте, якобы погибшей от чумы семье и утонувшем судне. Поскольку никто из них не бывал за пределами Голландии, слушали меня с открытыми ртами. Я даже подумал, не написать ли мне несколько рыцарских романов? Они здесь в большой цене. Жаль, не люблю писанину. Заполнение судового журнала в советское время было для меня пыткой. На подфлажных судах писать в журнале надо было намного меньше. На них оставалась другая пытка — заполнение кучи ежемесячных и ежеквартальных отчетов. Впрочем, в то время уже были компьютеры, которые менее способствовали развитию графомании. Или более? Кто знает…

— Ты — католик? — спросила хозяйка дома.

— Да, — сказал я, потому что такой ответ от меня надеялись услышать, но не удержался и полюбопытствовал: — А богу это не безразлично?!

Мои слова смутили мать и дочь и заинтересовали сына. Видимо, его напрягало верить так же, как испанцы, и не хотелось не так, как родственники.

Я опустил крамольное вступление «если бог есть», произнес:

— В отличие от людей, он милосерден. Ему без разницы, где и как ты молишься, лишь бы молитва шла от сердца.

— Почему же он позволяет испанцам сжигать еретиков? — спросил Ян ван Баерле, испугав свою мать.

Если я донесу, этого вопроса хватит, чтобы ее сына в лучшем случае привязали на площади к столбу и сожгли на его голове пучок соломы. Говорят, у многих после этой процедуры волосы начинают расти внутрь черепной коробки, вытесняя оттуда мозги, и человек превращается в дебила. Образное это выражение или верят, что так и есть, но с ума сходят многие, перенесшие подобное наказание.

— А тебе не приходило в голову, что ими движет не бог?! — ответил я вопросом на вопрос и обеспечил себе место у столба рядом с юношей, которого мой вопрос заставил задуматься.

— Ты долго еще пробудешь в Роттердаме? — спросила его мать, уводя разговор с опасной темы.

— Недели через полторы-две закончат постройку моего нового судна, после чего отправлюсь в море, — ответил я. — Через какое-то время вернусь. Собираюсь сделать Роттердам своей базой.

— На Мальту не хочешь возвращаться? — поинтересовалась Маргарита ван Баерле.

— Мне не к кому туда возвращаться, — сообщил я, посмотрел ей в глаза и произнес с улыбкой: — Надеюсь, здесь появится к кому.

— В нашем городе много молодых и красивых девушек, — произнесла она, потупив глаза.

Что значило: «Мне нужен мужчина постарше, но если ты будешь настаивать…»

Знала бы, во сколько раз я старше ее! Мое тело сейчас соответствует тому возрасту, в котором я себя считаю в любом возрасте, но прожитые годы, накопленный опыт и стариковская шкала ценностей дают о себе знать. Если бы не болячки, жизнь стариков была бы слишком скучной. У меня болячек пока нет, но скуки и эмоциональной лени уже с избытком. В таком состоянии юные жены начинают раздражать. Впрочем, может быть, я заблуждаюсь, потому что пока не встретил в этой эпохе юную зазнобу.

Мы еще поболтали о том о сем, после чего я засобирался домой, пообещав на прощанье:

— У меня есть хорошее вино. Завтра угощу вас.

— Я забыл предупредить, что завтра урока не будет, — сообщил Ян ван Баерле. — Я поведу Моник в собор. Она там играет на клавесине. Приходи послезавтра.

— Значит, завтра по пути на верфи оставлю вино у вас, а послезавтра выпьем, — как можно безразличнее произнес я, глядя в глаза Маргарите.

Ее смутил мой напор. Наверное, ждала, что я, подобно другим роттердамским мужчинам, похожу кругами, поуговариваю. Время помогло бы ей разочароваться во мне и остаться верной вдовой назло самой себе. На ее беду я знал о женщинах слишком много, чтобы тратить время на преодоление сложностей, которые они придумывают и которым потом и сами не рады.

На следующий день я стоял рядом с лавкой кондитера, в сотне метров от дома Маргариты ван Баерле, и ел десерт из вафель, молока, меда, взбитых белков, корицы. Вкус был специфический. Доедал третий. Не скажу, что мне очень понравилось, но надо ведь было как-то объяснить мое пребывание в этом месте. Ян с Моник вышли из дома, когда я решал, не перейти ли мне к лавке булочника? От сладкой пищи меня уже начало воротить. Теперь начинаю понимать, как хорошо было раньше, когда сахар был в дефиците. Я подождал, когда брат с сестрой скроются за поворотом, и не спеша пошел к их дому.

На двери у них был маленький бронзовый молоточек на цепочке, тщательно надраенный. Каждое звено цепочки тоже блестело. Про бронзовый кружок, прибитый к двери, по которому надо было стучать, и вовсе молчу. В него можно было смотреться, как в зеркало.

Открыла служанка Энн. Это была женщина лет сорока пяти, невысокая и пухлая, с очень широким задом, напоминающая снеговик. При таком комплекции она умудрялась передвигаться почти бесшумно и оставаться незаметной. Одета была в черное, хотя родственницей своим хозяевам не приходилась.

— Молодой господин ушел, — поздоровавшись, сообщила она, явно не собираясь впускать меня в дом.

— Он мне не нужен, — сказал я. — Я вино принес Маргарите.

— Кто там, Энн? — послышался с лестницы, ведущей на второй этаж, голос хозяйки дома.

— Да этот, иностранец, — пробурчала служанка и отступила в сторону, давая мне зайти.

Вроде бы ничего не изменилось ни в наряде Маргариты ван Баерле, ни в прическе, ни в макияже — или я не замечал?! — но я сразу понял, что прихорошилась к моему приходу. Она не хотела, чтобы я пришел, и надеялась, что приду. Это ж столько эмоций! Воспоминаний о них на несколько лет хватит.

— Вино принес, как обещал, — сказал я, отдавая бурдюк с пятью литрами вина служанке.

Энн взяла его и понесла на кухню.

— А Ян с Моник ушли, — произнесла Маргарита ван Баерле, стараясь не встретиться со мной взглядом и таким тоном, будто не знала, что я знаю это.

Я подошел к ней и поцеловал в щеку, как обычно делают голландцы. В прошлый визит обошлось без поцелуев, но теперь я уже знакомый. Щека у нее была теплая и нежная, с сухой шелковистой кожей. Разряд был несильный. Может, потому, что мой мозг уже взорвался от аромата женщины. Я обнял Маргариту за талию, прижал к себе и поцеловал в губы, влажные и сперва твердые. Она уперлась руками в мои плечи, вроде бы отталкивая, но голову не отклоняла. Ее тело затряслось, словно в ознобе. Я покрыл поцелуями ее лицо, перебрался на шею.

— Не здесь! Не здесь! — еле слышно прошептала она.

Мне уже было без разницы, где и как, я пытался просунуть руку под лиф.

— Пойдем наверх! — обдав горячим дыханием мое ухо, тихо взмолилась она.

Я опять поцеловал ее в губы, а потом взял за руку и повел к крутой и узкой лестнице на второй этаж. Нести по такой лестнице женщину на руках не получится. Я вел ее за собой, шагая через ступеньку. Как ни странно, Маргарита не отставала. Другой рукой она придерживала подол платья, чтобы наклоненный обруч позволил пройти по узкому пространству между стеной и деревянными перилами, покрытыми черным лаком.

Наверху было одна комната, разделенная деревянной перегородкой на две равные части. В левой стояла широкая кровать под темно-зеленым балдахином с золотыми кистями и два больших сундука, а в правой — две кровати поменьше с такими же балдахинами и один сундук. Маргарита ван Баерле повернула налево. С одной стороны балдахин был раздвинут, открывая две большие подушки и одну маленькую, сложенные горкой на стеганом темно-красном одеяле. Я повернул Маргариту лицом к себе и попробовал разобраться с завязками корсажа. Получалось у меня плохо.

— Я сама, — произнесла она и быстро избавилась от корсажа, а потом развязала что-то на поясе — и юбка осела на пол, тихо звякнув обручем.

Маргарита стояла передо мной в одной белой рубахе, под которой быстро поднимались и опускались груди, напряженные соски которых бугрились под тонкой материей. Я подхватил ее на руки и положил на кровать, развалил горку подушек. На прелюдию не осталось терпения. Я стремительно вошел в нее, упругую, давно не знавшую мужчины. Маргарита напряглась и тихонько пискнула, а потом расслабилась и задышала все быстрее. Ее правая рука заскользила по моей спине, легонько царапая ее, а левую она закусила у большого пальца, чтобы не стонать громко. Во время оргазма заколотила меня правым кулачком по спине, а затем разжала пальцы и плавно провела ладонью от лопатки к ягодице и обратно.

Когда я лег рядом с ней, Маргарита хихикнула немного истерично и тихо произнесла:

— Как мне стыдно!

— Разве любить — это стыдно?! — удивился я.

— Кем ты теперь будешь меня считать?! — не унималась она.

Так понимаю, стыдно ей, что так быстро уступила, что я могу принять за шлюху.

— У тебя давно не было мужчины, — сказал в утешение ей.

— С тех пор, как… — она не закончила, не решившись поминать покойного мужа всуе.

— Пусть мертвые хоронят мертвых, — поделился я с ней житейской мудростью. — Живые должны жить и любить.

Маргарита еще раз хихикнула, теперь уже радостно и поцеловала меня в плечо.

— Иногда мне кажется, что ты старше меня, — произнесла она извиняющимся тоном, то ли прося прощения за то, что старше, то ли боясь, что ее слова обидят.

— Мне тоже, — произнес я и засмеялся тихо.

— Что в этом смешного?! — удивилась Рита.

— Ничего, — ответил я. — Это я смеюсь от радости, что ты моя.

От радости смеяться мне разрешили и даже поддержали.

— Для голландки ты очень темперамента, — сделал я комплимент.

Сравнивал, конечно, с будущими обитательницами этой местности.

— У меня мама бургундка, — сообщила она не без хвастовства.

Великого герцогства давно уже нет, а эхо его прошлого величия еще разносится по Западной Европе.

— Я буду называть тебя Ритой, — предложил я. — Не возражаешь?

— Называй, как хочешь, — проворковала она.

Уходя от Риты ван Баерле, я попросил:

— Яну будешь говорить, что отдала мне деньги за урок. Сделала это незаметно, чтобы не расстраивать его.

— Хорошо, — пообещала она, не выпендриваясь, и спросила: — Ему еще долго надо учиться?

— До среднего уровня — года два-три, — ответил я.

— Ох! — расстроено воскликнула она, подсчитав, наверное, сколько денег придется заплатить за уроки. — Ты ему поможешь?

— Могла бы не спрашивать, — молвил я.

На улице я сдерживал себя, чтобы не побежать. Старый ум не давал молодому телу проявить себя.

10

Маартен Гигенгак был сыном сестры Антье Наактгеборен. Это был восемнадцатилетний юноша, высокий и худой, с коротко стриженными, светло-русыми волосами, тонкими бровями, жиденькой растительностью на впалых щеках и выпирающем подбородке. Бледно-голубые глаза сидели глубоко и настороженно смотрели на меня. Одет он был в суконную шапку-колпак без полей, старую полотняную рубаху с кожаными латками на локтях, кожаный жилет со шнуровкой и темно-коричневые штаны до коленей, без чулок. Обут в некрашеные сабо. Кисти казались слишком широкими для его рук. Ладони мозолистые, шершавые. Пожатие крепкое, но не пытался передавить. Руку для приветствия протянул не сразу, а только после того, как убедился, что я хочу поздороваться именно таким образом.

Вчера в обед я сказал Петеру Наактгеборену, что мне нужен матрос, крепкий и не обязательно очень опытный, лишь бы умел работать с парусами и держать курс по компасу.

— Есть у меня такой на примете, — сразу сообщил трактирщик. — Парень работящий, толковый. Отслужил три года юнгой на буйсе (так здесь называли рыболовецкие суда), теперь ищет место матроса на хорошем судне, где будут платить не меньше пяти стюверов в день.

Безработных рыбаков и моряков сейчас было много, так что опытного можно было нанять и за четыре стювера в день. Для меня лишний стювер не играл роли. Мне нужен был надежный матрос, умеющий держать язык за зубами. О чем я и сказал Маартену Гигенгаку.

— Я не любитель болтать, — проинформировал он.

— Если это так, будешь еще и премии от удачных сделок получать, — пообещал я.

Мой иол был уже спущен на воду. От него шел приятный запах сухого дерева и лака, который не перешибали даже ароматы стоячей воды в заливе, сдобренной отбросами и помоями, и защитной смазки, покрывавшей корпус ниже ватерлинии. Иол стоял у мола верфи, оснащенный парусами, якорем, карронадой, продуктами, водой и боеприпасами. Кстати, порох уже научились не только зернить, но и шлифовать. Засыпают зерненый в кожаный мешок, кладут туда же два-три медных или бронзовых шара, подвешивают и вертят. Шары, перекатываясь, уплотняют порох, делают его качественнее. Жаль, не знал этого раньше.

Мы с Маартеном Гигенгаком провели ходовые испытания в затоне. Судно мне понравилось. Легкое, быстро набирающее скорость, маневренное. Наверное, это все-таки яхта, но поскольку я намеривался использовать иол для перевозки грузов, а не для прогулок, то считал его судном.

Расплатившись с Трентье Шуурманом, я повел иол сперва в реку, а потом в один из каналов, на берегу которого стоял большой склад с выходившими на берег тремя двустворчатыми воротами. Принадлежал склад Рольфу Шнайдеру, уроженцу немецкого города Везеля, степенному, полноватому мужчине тридцати восьми лет, обладателю густой темно-русой округлой борода, из-за чего напоминал русских купцов. Говорил он медленно, тщательно подбирая слова, будто за двадцать лет, что живет в Роттердаме, так и не выучил толком голландский язык. К немцам здесь отношение хорошее. В будущем не сильно изменится, но при звуках немецкой речи голландцев будет перемыкать. Уподобившись детям, они будут орать немцам: «Где мой велосипед?!». Во время Второй мировой войны, оккупировав Голландию, немцы конфисковали у местного населения все велосипеды на нужды своей армии. Подозреваю, что им будут припоминать это даже тогда, когда все уже забудут, что такое велосипед. Самая длинная память — у жадности.

— Это и есть твое судно? — удивленно спросил немецкий купец, когда я ошвартовал иол возле его склада.

Мы познакомились с Рольфом Шнайдером на товарной бирже. Так называлась небольшая площадь на берегу реки, где обычно разгружались корабли с грузами из испанских колоний. Там, под открытым небом, собирались купцы и продавали оптом товары. Акций пока что нет. По крайней мере, я о них не слышал. Так что биржа чисто товарная. Я пришел туда, чтобы узнать, что можно купить по дешевке и с выгодой продать в Англии. От хозяина литейной мастерской я узнал, что англичане научились отливать чугунные пушки, которые менее надежны, чем бронзовые, зато стоят раза в три дешевле. Недостатком чугунных пушек был вес. Они были тяжелее бронзовой пушки такого же калибра на треть, а то и на половину. Чугун — металл хрупкий, поэтому стенки ствола делали толще. Испанцы покупали английские пушки в любом количестве и платили хорошие деньги, в два-три раза больше, чем стоили в Англии. Вот только вывоз пушек из Англии был запрещен королевой. Не хотела она вооружать потенциальных противников. Лили чугунные пушки и сами испанцы, и французы, но почему-то и у тех, и у других получались намного хуже, быстрее разрывались, иногда даже во время испытаний. Говорят, дело в металле: в Британии он лучше.

Меня проблемы английской королевы не интересовали, поэтому решил помочь вооружению испанской армии. Пушки отливали в Суссексе и Кенте. Это в юго-восточной части Британии. Туда я и решил наведаться. Заодно привезти что-нибудь на продажу, чтобы не вызывать подозрений и заработать немного. Остановил свой выбор на сыре, которого здесь делали так много, что был дешев и не облагался вывозной пошлиной, в отличие от многих других товаров. Да и налог на продажу сыра был низок.

Когда я спросил на бирже, у кого можно купить сыр, мне сразу задали встречный вопрос:

— Какой именно?

— Не знаю, — честно признался я. — А какой выгоднее возить в Англию?

— Иди к Рольфу Шнайдеру. Он тебе все объяснит, — посоветовали мне и показали его.

— Сколько ты собираешься купить? — первым делом спросил немец.

— Точно не знаю, — ответил я. — Сколько влезем в трюм. Сотни две головок, может, больше или меньше.

— Ты на буйсе собираешься возить? — удивленно спросил купец.

— Типа того, — ответил я.

— Если намочишь сыр, испортишь его, никто не купит, — предупредил Рольф Шнайдер.

— Не намочу, — заверил я. — Судно у меня хоть и маленькое, но палубное и с прочным корпусом.

— Дело твое, — произнес купец и рассказал: — В Лондоне хорошо идет тминный сыр из Рейланда и Делфланда, зеленый и пряный сыры из Фрисландии.

— Я повезу в Сэндвич, — сообщил я. — Туда ближе и, говорят, безопаснее, чем в Лондон.

На самом деле мне сказали, что в Сэндвиче осело много беженцев из Голландии. Надеюсь, среди них найдется купец, у которого выгода пересилит страх перед указом английской королевы.

— На буйсе опасно, куда не поплыви, — изрек Рольф Шнайдер. — Если собираешься в Сэндвич, тогда бери наши сыры или гаудские. Там живут выходцы из этих мест. У меня есть тминные, пряные и обычные сыры.

— Возьму половину груза тминными сырами и по четверти остальных, — решил я.

Тминный сыр нравился мне меньше, чем пряные и обычные. Первое правило торговли гласит: торгуй тем, что тебе не нравится.

— Заодно почту можешь захватить, — предложил купец. — Я предупрежу людей.

— А сколько платят за доставку? — поинтересовался я.

— В Лондон — пять стюверов, а в Сэндвич — не знаю, наверное, четыре или три, — сообщил он.

— Выгоднее письма возить! — пошутил я.

— Если бы ими можно было заполнить весь трюм, то да, — произнес Рольф Шнайдер.

Головки сыра были весом килограмм двенадцать. Грузчики купца подвозили их на тележке четырехколесной из склада. Один грузчик оставался на берегу, второй вставал на борту иола у комингса, а матрос Маартен Гигенгак спустился в трюм. Передавая сыры по цепочке, начали погрузку. Я, так сказать, тальманил — ставил на аспидной доске сперва четыре точки по углам маленького квадрата, потом соединял их четырьмя линиями, а потом проводил две диагонали. Всего получалось десять.

Рольф Шнайдер тоже считал, но ставил черточки. Из-за чего постоянно путался. Понаблюдав за мной, перенял мою систему счета.

— Так удобнее, — согласился он и изрек с умным видом: — Итальянцы — мастера считать!

Он был уверен, что я — итальянец. Разубеждать его не стал, раз уж считает их мастерами.

После окончания погрузки, он передал мне шесть писем и перечислил по памяти, кому надо доставить. Это были обычные листы бумаги, сложенные несколько раз и скрепленные воском или просто перевязанные ниткой. Сверху были написана имена, а на одном письме добавлено «В доме возле Рыбацких ворот». Оплатит доставку почты получатель.

Мы перегнали иол к таверне Петера Наактгеборена. Маартен Гигенгак остался охранять его, а я пошел позаниматься с Яном ван Баерле и заодно попрощаться с его матерью.

Служанка Энн прекрасно знает, как мы с ее хозяйкой проводим время. Как ни странно, относится к этому спокойно. Я бы даже сказал, что ко мне стала относиться лучше. Моник тоже догадалась. Мне кажется, она ревнует меня к матери. Постоянно вмешивается в наши разговоры и пытается перетянуть внимание на себя. Время от времени я легонько флиртую с ней, чтобы поревновала мать. Впрочем, если Рита и ревнует, вида не показывает. Ян подозревает, что у нас с его матерью всё не просто, но пока не знает, насколько сложно. Он весь из противоречивых желаний. С одной стороны надо продемонстрировать, что для него важна честь семьи, а с другой — не хочет ссориться со мной. Я нравлюсь ему, как старший брат, много повидавший, который делится с ним знаниями. Да и выиграть на дуэли со мной у него шансы минимальные.

Мы вышли с ним в сад, позанимались часа полтора. Он уже кое-что умеет, поэтому уверен, что умеет почти всё.

Закончив тренировку, я сказал ему:

— Уверен, что ты хочешь, чтобы твоя мать была счастлива.

— Конечно, — согласился Ян ван Баерле.

— Тогда не лезь в ее жизнь, пока твоей помощи не просят, — посоветовал я. — Она — взрослая, неглупая и воспитанная женщина, сама примет правильное решение.

— Но приличия требуют… — начал юноша.

— Приличия придумали, чтобы отравлять жизнь другим, — поделился я житейской мудростью. — Прибереги их для соседей и знакомых.

— Мне порой кажется, что твоими устами говорит дьявол! — произнес он вроде бы шутливо. — Я бы так и подумал, если бы твои советы постоянно не оказывались верными.

Ян ван Баерле, оказывается, немного умнее, чем я думал. О чем и сказал ему, добавив:

— Если я и слуга дьявола, то прислан сюда, чтобы помочь твоей семье, а не навредить ей.

— Я это понял, — уверенно произнес юноша.

Его мать, когда мы ненадолго остались в гостиной одни, спросила:

— О чем ты с ним говорил?

— О жизни, — ответил я.

— В последнее время он смотрит на меня… — не закончив, она заявила со смесью стыда и жалости, но не к себе, а к сыну: — Он догадался обо всем!

— Еще нет, — успокоил я свою любовницу. — И если догадается, то отнесется к этому спокойно.

— Ты так думаешь?! — не поверила она.

— Уверен, — ответил я. — Он взрослее и умнее, чем ты думаешь.

Слово «умнее» подчеркнул. Не одному же мне ошибаться!

11

Иол получился славным судном. Руля слушается хорошо. При свежем попутном ветре с грузом сыра он разогнался до шестнадцати узлов. Впрочем, попутным ветер был не долго. К обеду он подутих и зашел по часовой стрелке, сменившись на южный. Теперь мы шли курсом галфвинд со скоростью семь-восемь узлов. Поскольку переход намечался короткий, я менялся с Маартеном Гигенгаком через два часа. Сменившись, не уходил с кокпита, сидел на откидной скамье на левом борту, чтобы уменьшить крен на правый. Кокпит переводится, как петушиная яма. На парусных судах так будут называть самое кормовое помещение на самой нижней палубе — самое гиблое место, где селили мичманов. Видимо, молодые парни часто выясняли отношения, за что место боев и получило название. Хотя есть и другие варианты.

Я учил своего матроса определять, как работают парусами. На них нашиты колдунчики — пряди. Если парус работает правильно, колдунчики находятся в горизонтальном положении, перпендикулярно плоскости паруса. Если нет, тогда все сложнее. Мы подняли четыре паруса: грот, бизань и два стакселя. С маленького судна море кажется другим. Вода вот она, рядом. Если перейти на правый борт, то, постаравшись, можно побултыхать в ней рукой или ногой. Волна низкая, не захлестывает. Пока шли без происшествий. Повстречали несколько судов, но ни одно не напало на нас. Может быть, потому, что поняли, что не догонят.

Я спустился в каюту, отрезал четыре ломтя хлеба и сделал два сэндвича с сыром. Один круг гаудского обычного сыра я пустил на питание экипажа. Сыр желтоватый, с маленькими дырочками и приятным сливочным вкусом. Раз уж идем в порт Сэндвич, будем есть сэндвичи. От обычного бутерброда отличаются тем, что начинка располагается между двумя кусками хлеба. Подозревая, что придумали его в порту, в который мы идем. Маартен Гигенгак умолачивает свой раза в два быстрее меня. Аппетит у него будь здоров. Я тоже не жалуюсь на свой, особенно в море, на свежем воздухе и при интенсивных физических нагрузках, но этот парень, как мне кажется, готов постоянно есть не только во время бодрствования, но и во сне. В благодарность за хорошую кормежку он готов стоять на руле, не сменяясь. Его удивляет, что я меняю точно по часам, с последними, так сказать, песчинками.

Перед самым заходом солнца мы увидели светлые клифы английского берега. Клиф — это обрывистый берег, образованный прибоем, который постепенно смещается вглубь острова. По идее, через несколько тысяч лет остров Британия должен исчезнуть. Впрочем, я читал, что индийские ясновидцы предсказывали, что низменные части море затопит раньше, превратив большой остров в несколько маленьких.

До темноты подошли к берегу и встали на якорь. Сэндвич стоит милях в трех выше по течению реки Стаур. Я не рискнул идти туда в темноте. Заодно решил проверить, как держит якорь. Заканчивался прилив. Он здесь высотой два-три метра и скоростью около двух узлов. И то, и другое может сильно измениться в зависимости от фазы Луны, атмосферного давления, направления и силы ветра. Как мне рассказали, время от времени особенно высокие приливы подтапливают прибережные города. Якорь держал хорошо. Если при отливе поползет, это не страшно.

Стояли мы в виду города Рамсгит. Он расположен в устье реки Стаур. Сейчас Рамсгит вместе с Сэндвичем входит в союз Пяти портов, который был образован еще до Вильгельма Завоевателя. На эти порты возлагалась защита королевства от нападений с моря, за что они имели значительные привилегии. Теперь портов в союзе стало в три раза больше, а привилегии исчезли, потому что был образован королевский флот. Я оставил Маартена Гигенгака, снабдив его едой, дремать в кокпите и следить за обстановкой, а сам спустился в каюту. Она тесная. Двоим здесь не развернуться. Один должен или выйти, или лечь на койку. Она узкая и с высоким бортиком, чтобы не выпасть при качке. Заснул я с мыслью, что опять в море.

Маартен Гигенгак разбудил меня в начале прилива. Уже начало светать. Можно было различить светлый клиф на фоне серого берега. Дул легкий ветер, южный. Но сырой. Или мне так показалось спросонья после теплой каюты. Небольшая масляная лампа, подвешенная к подволоку, за ночь неплохо нагрела помещение. Мы позавтракали копченым окороком и сыром, запивая одинарным пивом. От вина мой матрос быстро пьянел и становился слишком рисковым парнем, поэтому я убрал этот напиток из рациона.

— Выбирай якорь, — приказал я матросу.

Брашпиля на иоле нет, а вместо якорной цепи пеньковый, просмоленный канат. Маартен Гигенгак выбирает его и складывает колышками в канатный ящик. Звякает якорь, ударившись о борт судна.

— Якорь чист! — докладывает матрос, как я его научил.

Чист — это значит, что ни за что не зацепился, а грязь на нем в расчет не принимается. Маартен Гигенгак с трудом принял эту нелогичную, по его мнению, команду. Он убеждается, что якорь чист и в прямом смысле слова, после чего опускает в канатный ящик, в центр уложенного колышками каната, закрывает люк. Мы поднимаем главные паруса и, подгоняемые приливным течением, заходим в реку Стаур. Она неширока, неглубока и с пологими берегами. То там, то там видны дома фермеров, которые стали больше и некоторые заимели стеклянные окна. Только хозяйственные постройки с соломенными крышами, а жилые дома обзавелись серо-коричневой черепицей. Жилые дома к тому же оштукатурены, чего раньше не было. Время от времени попадались водяные мельницы. Видел на берегу и ветряные, но, в сравнении с Голландией, казалось, что их здесь почти нет.

Мы прошли мимо рыбака, который выбирал сеть. Лодка плоскодонная, с тупыми, словно обрубленными, носом и кормой одинаковой ширины. Рыбешки в ячейках были мелкие. Скорее всего, это не профессиональный рыбак, а фермер решил разнообразить свой рацион. А может, не только свой. Помню, в юности был я в гостях у родни в деревне. На реке в камышах у них стояли вентеря. Каждое утро нам с троюродным братом, младшим сыном хозяев, моим ровесником, приходилось трусить вентеря. В них попадалось рыбы от половины до двух третей ведра. Съесть столько семья вместе с гостем была не в силах, да и желания не имела, поэтому большая часть улова шла свиньям, курам, уткам, кошке.

Пристань располагалась ниже деревянного моста на каменных опорах. Со стороны города перед мостом стоял каменный барбакан с двумя башнями. От моста гравиевая дорога вела к каменной надвратной башне с двумя жилыми ярусами выше ворот. Как мне сказали еще в Роттердаме, эти ворота и назывались Рыбачьими. Вал еще остался, но палисада уже не было. Вместо него на валу росли деревья и кусты. На месте рва было углубление, тоже поросшее кустами и молодыми деревцами. Город подобно подошедшей квашне вылез за пределы вала. Большинство домов в пригороде были новые и отличались от старых узкими фасадами и высокими крышами. Наверное, построены беженцами из Нидерландов. У верхнего конца длинной, метров сто, пристани стояло небольшое одномачтовое судно, с которого с помощью береговой грузовой деревянной стрелы выгружали каменный уголь. Я ошвартовал иол у нижнего конца, чтобы не испортить груз угольной пылью. Здесь тоже была грузовая стрела, но для моего груза она не требовалась.

К нам сразу подошел мужчина в высокой черной шляпе с широкими полями и темно-коричневых дублете и штанах, без чулок, в башмаках на толстой пробковой подошве. В левой руке он держал черную трость с покрашенным в желтый цвет набалдашником в виде зверя из семейства кошачьих. Скорее всего, это так любимый английским королевским домом леопард.

— Что привез? — позабыв поздороваться, задал он вопрос на английском языке,

— Сыр из Роттердама, — ответил я, догадавшись, что передо мной таможенный чиновник.

— Пошлина — двадцатая доля от продаж, — проинформировал чиновник.

В Роттердаме брали десятую.

— Хорошо, — сказал я. — Если найду покупателя, заплачу.

— Вон в том пабе, — показал он на каменный двухэтажный дом, над входом в который висел ивовый венок, — собираются купцы, в том числе и ваши.

Наверное, принял меня за голландца. Я не стал его разубеждать. Мальту рыцари-госпитальеры получили от испанцев, которые пока не враги англичанам, но уже и не друзья. Может быть, подданным короля Филиппа Второго здесь надо платить более высокие пошлины или вовсе запрещено торговать.

Улица была не мощеная. Посередине ее прорыта канавка, по которой в реку стекали помои и содержимое ночных горшков. Вонь от канавки, видимо, не смущала жителей улицы. Напротив паба канавка была шире. Как догадываюсь, было это дело рук, точнее, струй, посетителей паба. Несмотря на ранее утро, в зале уже сидело человек двадцать. Они потягивали эль и, разбившись на группы, тихо обговаривали свои дела за пятью дубовыми столами, с каждой стороны которого могло сесть по пять-шесть человек. Одним торцом столы упирались в стену, а другой через проход смотрел на дубовую стойку, уже почти похожую на те, что станут классическими в английских пабах. Пока что две бочки спивом не стояли на полу, а лежали на дальнем конце стойки, немного наклоненные внутрь, и имели медные краны. Из обоих кранов через короткие промежутки времени капал эль с подставленные внизу оловянные кружки емкостью в пинту (немного меньше пол-литра), сужающиеся кверху. Бармен, плечистый и мускулистый, со свернутым носом, больше напоминал вышибалу. На нем поверх несвежей полотняной рубахи был кожаный передник.

Я поздоровался с ним на английском языке, положил на прилавок гроут — серебряную монету в четыре пенса с портретом нынешней королевы на аверсе — и попросил по привычке из будущего:

— Налей кружку темного.

Моя просьба не удивила. Бармен наполнил оловянную кружку элем из бочки, поставил ее передо мной, после чего дал сдачу три серебряных пенса и монету в три фартинга, равную трем четвертям пенса. По словам голландцев, в Англии эль очень дешев в сравнении с вином. Бочка вина не самого лучшего качества стоит двадцать шиллингов, хорошего — пятьдесят, а слабого эля — четыре шиллинга четыре пенса, крепкого — семь шиллингов. Монетки были очень маленькие, легкие. Говорят, в последние годы в Англии из-за проблем с серебром перестали выпускать серебряные монеты — шиллинги, гроуты, пенсы, — но в ходу были выпущенные предыдущими правителями, хотя среди них было много порченых, с низким содержанием благородного металла.

— Кто из них, — кивнув на посетителей за столами, — голландские купцы? — спросил я.

— Вон те, что за столом у двери, — показал бармен на троих мужчин, молча цедивших эль.

Я сел за их стол, но с другой стороны, чтобы видеть лица, поздоровался на голландском языке. Всем троим было за сорок. Одеты в темное недорогое сукно. Раз уж протестовать, так против излишеств во всем, начиная с ярких цветов ткани. Бороды имели длинные. Наверное, чтобы даже случайно их не приняли за испанцев, которые сейчас полюбили бороды-эспаньолки.

— Откуда приплыл? — спросил сидевший посередине.

— Из Роттердама, — ответил я. — Нет ли среди вас… — перечислил имена. — Письма им привез.

— Я — Ханс ван Асхе, — представился именем из моего перечня сидевший посередине.

— Готовь четыре стювера, — сказал я и спросил: — Не подскажите, кому сыр продать?

— Мне и продашь, — ответил Ханс ван Асхе. — Могу взамен отгрузить необработанное сукно.

У англичан пока плохо получалось доводить шерстяные ткани до высокого качества. Видимо, нынешние беженцы из Нидерландов со временем научат, но пока необработанные ткани отвозили на материк. Так их покупали с удовольствием и своим трудом увеличивали стоимость в разы.

Цедя сладковатый и почти не газированный эль, я рассказал им роттердамские новости. Знал я не много. Сообщил главное — испанцы всё еще лютуют, восстанавливают конституционный порядок, как назвали бы их действия в двадцать первом веке доброжелатели, или производят религиозные чистки, как окрестили бы недоброжелатели. У западноевропейцев стакан всегда наполовину полон, но, в зависимости от политической конъюнктуры, медом или говном.

По пути к пристани, я закинул Хансу ван Асхе:

— С удовольствием бы купил несколько пушек. Нет у тебя случайно?

— Случайно нет, но мог бы найти, если сойдемся в цене, — произнес он.

Как мне рассказали в Роттердаме, железные пушки в Англии продавались на вес. Переведя на привычные для меня меры веса, выходило, что центнер стоил примерно пять флоринов. Шестифунтовая чугунная пушка весила семь-восемь центнеров, трехфунтовая — около пяти. Испанцы платили за первые сто флоринов, за вторые — шестьдесят. Я предложил Хансу ван Асхе шестьдесят и сорок. Готов был брать зараз по четыре шестифунтовых или шесть трехфунтовых. Он поторговался для приличия и согласился.

— Когда ты приплывешь в следующий раз? — спросил купец.

— Дня через четыре или пять, если погода позволит, — ответил я.

— К следующему твоему приходу я все разузнаю, а потом и куплю, сколько и какие скажешь, — пообещал Ханс ван Асхе.

— Для начала возьму пару шестифунтовок и пару трехфунтовок, — сказал я. — Проблема в другом. Где и как грузить их будем?

Вручную, особенно шестифунтовые, не так просто будет засунуть в трюм иола. Потребуется человек десять. Я потому и не заикался о пушках большего калибра.

— Здесь, на пристани и погрузим ночью, — заверил Ханс ван Асхе. — Горожане по ночам здесь не бывают.

— А чиновники со стражей не могут нагрянуть? — поинтересовался я.

— Вряд ли, но если вдруг прихватят нас, с чиновником я договорюсь, — заверил купец.

В двадцать первом веке с британскими чиновниками было труднее договариваться.

Ханс ван Асхе первым делом посмотрел накладную на сыр.

— У Рольфа Шнайдера брал? — задал он вопрос, хотя по накладной и так понял.

— Да, — подтвердил я и спросил в свою очередь: — Ненадежный человек?

— Наоборот, — ответил Ханс ван Асхе, но каждый круг сыра проверил.

Если не считать несколько помятых, придраться было не к чему. После уплаты пошлины оказалось, что я заработал тринадцать процентов. Если столько же подниму и на сукне, то удвою капитал за четыре ходки в Сэндвич и обратно, каждая из которых при желании и благоприятной погоде займет не больше недели. Правда, прибыль будет оставаться на одном уровне, и на большое судно мне придется корячиться несколько лет. Пушки могли сократить этот срок до нескольких месяцев. И картины. Купец попросил привезти из Голландии картины с жанровыми сценками, пейзажами. Не важно, кто художник и талантливо или нет.

— Англичане полюбили картины вешать на стены, — сообщил купец и добавил насмешливо: — Грязные пятна закрывают.

Мы обговорили размер и количество полотен и цену, по какой Ханс ван Асхе согласен их покупать. Я не интересовался, почем сейчас в Роттердаме живопись для народа. Есть мысль вложиться в известных в будущем художников, но боюсь, что мои потомки, если такие будут, вряд ли сохранят полотна до двадцатого века, когда за них начнут платить серьезные деньги.

Ночью, во время отлива, я повел иол на выход в море. Трюм был набит штуками сукна, которые я из вредности осматривал с умным видом и такой же дотошностью, что и Ханс ван Асхе сыр, хотя разбираюсь в тряпках слабо. Осадка была небольшая, поэтому посадки на мель не боялся. Да и на иоле сесть я мог только в тех местах, где экипажу не трудно стать на дно рядом с судном, уменьшив его осадку, и столкнуть с мели. Ветер сменился на юго-западный, усилился до пяти баллов и курсом полный бакштаг погнал нас в сторону Роттердама со средней скоростью двенадцать узлов. Утром мы уже были у дельты Рейна и Мааса, у западной оконечности острова Остворн.

12

В будущем я бывал в Антверпене несколько раз. На подходе к устью Шельды брал голландского лоцмана, морского, а потом, на реке, бельгийского, речного. Вроде бы эти два народа живут рядышком, до конца шестнадцатого века были одним государством, а разница заметна. Первые, как я называю, немецко-ориентированные, работяги. У морскихлоцманов жесткий график, отдыхают мало. Вторые франко-ориентированные. Эти живут и работают в свое удовольствие. Один лоцман мне рассказал, что провел судно в море, теперь доведет мое до мола в гавани-доке — и пять дней будет отдыхать. Я подумал, что он отгулы накопил. Спросил у другого. Тот подтвердил, что они не переутомляются. Стоял не в самом городе, а в искусственных гаванях, которые не шибко работящие бельгийцы умудрились нарыть. Гавани большие, на несколько десятков судов. Глубины восемнадцать метров. Никаких проходных. Заходи-выходи, кто хочет. Правда, ночью по территории порта ездила машина с охраной.

Как-то встали мы к причалу в начале ночи. Я как раз собирался лечь спать, уверенный, что иммиграционные власти прибудут утром. Нет, приехали часа через полтора после швартовки. Парень и девушка. Обоим немного за двадцать. Он сладковато красив, она мужественна и строга. Черные штаны на девушке висели мешком и были порядком потерты. Ремень с кобурой постоянно сползал. Или ей нравилось поправлять кобуру с пистолетом, чтобы казаться еще мужественнее и строже. Видимо, в тот день я излучал сексуальную энергию, потому что глазки мне строили оба представителя иммиграционной службы.

До города было далековато. Нас туда, в клуб моряков, возили на маршрутке за один евро с носа. Остальное доплачивал международный профсоюз моряков. Там были бар, спортзал, бассейн, халявный интернет. Можно было уйти в город и к назначенному времени вернуться. Я съездил пару раз, прошелся по городу, а потом стал гулять возле гавани. Не люблю суеты, толчею. Рядом с гаванью было село небольшое. Поля не огорожены, но везде таблички, запрещающие прогулки верхом на лошадях. Чистые ухоженные улицы. Маленькие садики возле домов. Два футбольных поля с подогревом, на которых каждый день играли школьники. Несколько маленьких баров. Мэрия, школа, культурный центр с библиотекой. Тихая, размеренная жизнь и улыбчивые лица.

Проходя мимо неогороженного дома на окраине, я увидел, как хозяин — мужчина лет тридцати — несет в хлев перевязанный тючок сена, хотя вокруг хватало зеленой травы. В отрытую дверь хлева был виден круп коровы, такой широкий, что я сперва решил, что их два.

Когда мужчина вышел из хлева, я спросил на английском языке:

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста! — ответил он на французском языке.

Коров в хлеву было всего четыре, но такие здоровые, что занимали место, как восемь в моей деревне. Автодоилки были соединены с компьютером. Если я правильно понял, каждая корова давала в день тридцать пять литров молока.

— За счет них и живешь? — спросил я.

— Нет, еще поле есть, — ответил мужчина.

Что он выращивает на этом поле, я допытываться не стал, потому что фермеру некогда было долго болтать со мной.

В шестнадцатом веке коровы паслись на лугах по обоим берегам реки Шельды. Коровы были мельче, зато их было намного больше. Были и лоцмана, но мне их услуги ни к чему. На иоле я и сам доберусь до Антверпена. Сейчас это самый крупный порт Северной Европы, а может, и всей. Пристани и пакгаузы на обоих берега. Множество судов самых разных типов и размеров. Известная мне классификация судов разбивалась вдребезги. Каких только гибридов я там увидел! Каждый судовладелец кроил на свой лад. Я вспомнил, как работал на судне одного ростовского судовладельца. Оно не имело крыльев мостика. По судовой легенде, судовладелец попросил дочь начертить макет, а она понятия не имела, что нужны крылья, сделала ходовую рубку от борта до борта.

Городские стены еще целы. Со стороны реки были высотой метров шесть, с круглыми десятиметровыми башнями, увенчанными острыми крышами. Трое ворот выходили на берег. Возле них стояли караульные с пиками и гвизармами.

Я ткнулся к концу пирса позади четырехмачтового судна с высокими бортами и сужающейся кверху надстройкой. Две орудийные палубы с портами на шестнадцать орудий на каждой и с каждого борта. Грузоподъемность не меньше тысячи тонн. Это не каракка, не каравелла и не галеон, а что-то предельно индивидуальное, скроенное из трех этих типов. Испанцы, не мудрствуя лукаво, по старинке называют такие суда «нао».

Не успел я выбраться на высокий причал, как ко мне подошел мужчина лет сорока двух в светло-коричневом дублете с гофрированным белым воротником, темно-коричневых штанах-тыквах с вертикальными разрезами, в которые проглядывали прорези желтой подкладки, и оранжевых чулках. На голове черная шляпа с короткими полями, загнутыми вверх, и обрезанным пером павлина. На широкой темно-коричневой кожаной перевязи, украшенной вышивкой золотыми нитками, висела рапира с позолоченной рукояткой. За ним шагали два стражника, похожие обмундированием и оружием на тех, что разгуливают по Роттердаму. И физиономии у них такие же усталые, будто целый день бревна таскали.

— Чего здесь встал? — сразу накинулся на меня чиновник. — Эта пристань не для мелких торговцев! Отправляйся на противоположный берег!

— Даже если я привез груз для герцога Альбы?! — нагло поинтересовался я.

— Какой груз? — сразу присмирев, спросил чиновник.

— Пушки, — ответил я.

— Пушки?! — переспросил он, удивленно глядя на иол.

— Да, — подтвердил я. — Английские чугунные пушки. Две шестифунтовые, две трехфунтовые. Мне сказали, что герцог покупает их у каждого, кто бы ни привез.

— Все верно, — произнес чиновник. — Только никто их не привозил раньше.

— Кому-то же надо было начать, — сказал я и спросил: — Не подскажешь, к кому мне обратиться?

— Старшим интендантом у герцога служит Диего де Сарате, — сообщил чиновник. — Мой солдат проводит тебя в ратушу.

Ратушу я видел в будущем. Нынешняя была похожа на нее. По крайней мере, имела столько же этажей — четыре — и башню по центру. Опознал и замок Стен, который сейчас часть городской стены, и кафедральный собор с длинной, острой, в стиле пламенеющая готика северной башней и недостроенной южной. Самый выдающийся долгострой в мире. В двадцать первом веке южную башню все еще не достроят. Наверное, решили, что две башни — это непозволительная роскошь, сэкономили немного. Солдат рассказал мне, что два года назад, во время иконоборческого путча, в соборе все перебили, переломали, разграбили и сожгли. Я заверил его, что все будет восстановлено, и собор станет еще краше. Рубенс постарается. Солдат не знал человека с таким именем.

Улицы в городе мощеные. Сточных канав две, проложены вдоль домов и прикрыты каменными плитами и кое-где досками. Город растет в высоту. Одноэтажные дома не встретил даже на окраине, а двухэтажные стали редкостью. В основном трех-, четырех-, пятиэтажные. На первых этажах лавки и мастерские, но не везде. Некоторые дома используются только под жилье. Здание ратуши было пышно украшено гербами маркграфа Антверпенского, герцога Брабантского и Римского императора. Я сразу вспомнил времена, когда брабантские рыцари были готовы служить любому из них за гроши. Сейчас Антверпен — экономическая столица Европы.

Возле входа в ратушу несли караул два десятка солдат. Судя по смуглой коже, выходцы из южных областей, исповедующих католичество. Поскольку я шел в сопровождении солдата, никто меня не остановил и ничего не спросил. Главный интендант Диего де Сарате занимал просторное помещение на втором этаже. Там стояло с десяток столов, за которыми скрипели гусиными перьями мелкие чиновники. Их руководитель сидел в дальнем конце у окна за широким и длинным столом, накрытом темно-красной скатертью, длинной, почти до пола, на стуле с высокой резной спинкой. В резьбе цветы чередовались с крестами. Диего де Сарате не было и тридцати. Мне показалось, что его черные волосы завиты, а не кудрявы от природы. Тонкие усы-стрелки подносом на узком смуглом лице, а на подбородке черный «плевок» волосин. Дублет золотого шитья с длинными рукавами и прорезями на плечах, белым гофрированным воротником шире тех, что носили в Роттердаме и уже закольцованным спереди, и белыми кружевными манжетами. На левой руке три золотых перстня с рубинами, а на правой — два с коричневыми гиацинтами. На столе по левую руку лежала трость из черного дерева с позолоченным набалдашником в виде земного шара, по которому плыла каравелла, а по правую стоял массивный серебряный кубок емкостью в пол-литра, в который наливал белое вино из серебряного кувшина пожилой слуга в золотой ливрее.

— Добрый день, синьор де Сарате! — поздоровался я на испанском языке.

Главный интендант снисходительно кивнул в знак приветствия и спросил:

— Кто ты такой?

Я представился подданным испанского короля с острова Мальта, оказавшимся здесь волею разгневанного моря. Главный интендант что-то слышал про скитания рыцарей-госпитальеров. Он счел, что я такой же ревностный католик, как и они, после чего посмотрел на меня все еще сверху вниз, но под менее острым углом.

— До меня дошел слух, что нашему королю нужны английские чугунные пушки, что он платит по сто флоринов за шестифунтовую и шестьдесят за трехфунтовую. Я привез по две, — сказал в заключение своего рассказа.

— Тебе все правильно сказали, — подтвердил Диего де Сарате. — Мы купим у тебя пушки после того, как испытаем их.

Поскольку он даже не заикнулся об откате, пушки испанцам нужны, видимо, позарез. У себя они никак не могут наладить литье таких. Местные мастера делать хорошие не умеют, а специалисты из Англии не хотят ехать в Испанию ни за какие деньги, боятся инквизиции. Это меня порадовало. Были сомнения, что действительность окажется не такой радужной, как мне рассказывали по поводу пушек в Роттердаме. Я бы, конечно, продал пушки роттердамским купцам, которым тоже надо чем-то вооружать свои корабли, но получил бы меньше. Прибыль не окупила бы риск. Проще заниматься продажей сыра и сукна.

— Как вы понимаете, у меня не было возможности проверить пушки, — предупредил я. — Продавец сказал, что испытывал их, что согласен взять назад, если окажутся плохими.

— Среди англичан много жуликов, за ними нужен глаз да глаз! — поделился жизненным наблюдением главный интендант.

То же самое англичане говорят об испанцах. По-моему, правы и те, и другие.

— Нам очень нужны пушки калибра двадцать четыре фунта, полуторные и даже двойные, — сообщил он.

Пушкой сейчас принято называть именно двадцатичетырехфунтовку (калибр сто пятьдесят миллиметров). Ядро в одиннадцать без малого килограмм пробивало на малой дистанции борт любого нынешнего корабля. Полуторная — это тридцать шесть фунтов, а двойная — сорок восемь. Двенадцатифунтовые назывались полупушками. Калибром менее двенадцати фунтов именовались фальконами или — совсем маленькие — фальконетами, и последнее название часто заменяло предыдущее. Впрочем, это была английская классификация, которая и приживется, а так в каждой стране были свои обозначения. В основном исходили из длины ствола в калибрах. Назову усредненные данные и наиболее часто встречающиеся названия: до десяти калибров — мортира, до пятнадцати — гаубица, до тридцати — пушка, более — кулеврина. Последняя из ручного оружия превратилась в пушку, но сохранила свое название из-за длинного ствола. Я буду придерживаться английской классификации.

— Купим в любом количестве, — добавил главный интендант.

— У меня слишком маленький корабль, чтобы возить большие пушки, — сообщил я. — Попробую полупушки (двенадцатифунтовки) достать. Сколько будете платить за них?

— По две сотни золотых за каждую, — ответил Диего де Сарате.

Двенадцатифунтовая пушка весит немного более тонны. Три будут на пределе возможности иола, но рискнуть стоит. С погрузкой, как выяснилось, проблем нет. Ночью, когда жители славного города Сэндвича легли спать, а ночной дозор не собирался выходить за пределы городских стен, на пристани в пригороде иммигранты из Нидерландов с помощью грузовой стрелы и при свете масляных фонарей, быстро и безопасно опустили в трюм пушки, цепляя их парами. На то, чтобы закидать их сверху кусками необработанного сукна, забив трюм до отказа, ушло больше времени. Можно будет платить пошлину за сукно, чтобы таможенный чиновник не задавал глупые вопросы, и не брать его. Все равно никто не проверяет иол, а выгода от сукна мизерная, несоизмеримая с хлопотами. Если буду покупать двенадцатифунтовые пушки по сотне флоринов или даже по сто двадцать, то выгоднее возить по три таких, чем четыре шестифунтовки и одну трехфунтовку, примерно равные им по весу.

Главный интендант понял мое молчание по-своему и повысил цену:

— По двести двадцать.

— Договорились! — радостно произнес я. — В следующий раз привезу маленькие и договорюсь на счет больших.

— Если привезешь десять дюжин двенадцатифунтовых пушек, получишь пожизненную ренту в двести двадцать флоринов годовых, — пообещал он.

— Десять дюжин я буду возить до конца жизни! — произнес я шутливо.

— Хорошо, восемь дюжин пушек и двести флоринов ренты, — уменьшил он. — Договорились?

— Постараюсь! — заверил я. — Надеюсь, англичане не помешают нашей сделке.

— Да уж, постарайся не попасться им! — произнес иронично Диего де Сарате. — Иначе будешь висеть у городских ворот, и тебе будет безразлично, открыты они или нет.

Я хихиканьем отреагировав на его шутку, иначе бы меня сочли слишком тупым.

Пушки проверили прямо на пристани, забив в них двойной заряд пороха. Проделали это солдаты-артиллеристы, итальянцы, под присмотром испанского офицера, молодого человека лет двадцати с такими же усиками и «плевком» на подбородке, как у Диего де Сарате. Не удивлюсь, если окажется, что он родственник важного чиновника. У испанцев считается хорошим тоном проталкивать своих на теплые места, невзирая на деловые способности родственника. Все орудия выдержали экзамен, после чего их увезли в неизвестном направлении, а один из клерков главного интенданта отсчитал мне триста двадцать золотых монет.

Куски необработанного сукна, под которыми прятались пушки во время перехода, я повез в Роттердам. Можно было бы продать их здесь и, наверное, немного дороже, но не хотелось задерживаться в Антверпене из-за мелочи. В Роттердаме меня ждала женщина, с которой приятней потерять, чем найти без нее.

13

В трактире Петера Наактгеборена появились постояльцы, англичане: мужчина лет тридцати пяти, судя по манерам и властному взгляду, знатный, среднего роста и сложения, с темно-русыми волосами, постриженными под горшок, и холеным лицом с короткой бородкой, какую в будущем будут называть шкиперской; его сорокалетний слуга, длинноволосый и длиннобородый, худой, сутулый, с немигающим взглядом бледных рыбьих глаз и тонкими губами, которые я очень редко видел разомкнутыми, отчего казалось, что и говорит он — а говорил очень редко — с закрытым ртом; мужчина лет пятидесяти пяти, полноватый, со спокойным, смирённым взглядом, аккуратно и старомодно одетый, с бородкой, заплетенной в две косички, что я здесь видел впервые, и из-за чего у меня складывалось впечатление, что он прибыл сюда вслед за мной из прошлого столетия; молодой человек лет девятнадцати, высокий, крепкий, длиннорукий, подвижный, с приятным открытым лицом правдолюбца и максималиста, наголо выбритом, потому, наверное, что темно-русые волосы на нем росли пока не достаточно густо. В этой четверке юноша работал, видимо, специалистом по шумовым эффектам. По крайней мере, слышно было только его. Остальные, как я догадался, старались привлекать к себе как можно меньше внимания. Судя по тому, как предупредительно обращался с ними Петер Наактгеборен, проблем с деньгами у них не было. Англичане занимали обе комнаты, выходящие окнами на канал. Мне было интересно узнать, от кого и почему они здесь прятались, но все мои попытки познакомиться и пообщаться были пресечены на корню. Знатного они называли милордом, слугу — Джоном, молодого — Ричардом, а пожилого — мистером Бетсоном.

Нет так нет. Я шибко не набивался. Мне надо было подождать несколько дней, пока Ханс ван Асхе купит и привезет в Сэндвич три двенадцатифунтовых пушки. На это у него уходила неделя. Я уже продал испанцам полдюжины таких пушек и четыре шестифунтовки и пять трехфунтовок и не только отбил расходы на иол, но и заработал на киль и несколько шпангоутов будущего корабля. Я был уверен, что к возвращению из следующего рейса англичан в трактире уже не будет.

У меня были дела поинтереснее. Почти все свободное время проводил в доме Маргариты ван Баерле. Там меня уже считали чуть ли не членом семьи. Рита не принимала никаких решений, не посоветовавшись со мной, и, что важнее, делала, как я говорил. Ян получил бесплатного учителя фехтования, благодаря чему у него появилось больше карманных денег и возможность тратить их на возлюбленную — дочь таких же обедневших дворян, родители которой пока не давали согласия на брак, надеясь на более выгодную партию, но и не отказывали категорично. Первое время Моник надувала губки, но я подарил ей овальное зеркало на подставке и в оправе из черного дерева, украшенного резьбой в виде обезьян, каждая из которых держала переднюю за хвост, и набор косметики и мушек. Теперь жизнь девушки состояла из двух этапов — продолжительного нанесения макияжа и не менее продолжительного выслушивания восхищенных и не очень возгласов родственников, соседей и, что важнее, подружек. Мне кажется, многие женщины забывают, что наносят макияж, чтобы понравиться мужчинам, и радуются, когда заставят подружек завидовать. Возможно, поступают так потому, что мужчины чаще всего не заметят, что для них старались, а задушевные подруги никогда не пропустят и обязательно изойдутся ядом от зависти. Женская дружба — это интенсивный обмен эмоциями, не важно, какими.

Все-таки пути мои с англичанами пересеклись. Случилось это утром. Я договорился с Яном ван Баерле отправиться на охоту на уток, поэтому встал раньше обычного и раньше англичан. Собирался пристрелять новую винтовку, а заодно пополнить запасы мяса. Я сидел в зале за столом, ждал, когда Петер Наактгеборен приготовит мне яичницу.

Первым вниз спустился молодой англичанин.

Он пошевелил носом, учуяв запах яичницы, и произнес повелительно на плохом голландском языке:

— Подай нам белое мясо.

Белым мясом англичане почему-то называли все молочные продукты и яйца. Молоко подходило по цвету, а вот по какой причине причисляли яйца, мой логичный ум не смог найти ответ, потому что знал, что английские куры несут яйца со скорлупой не только белого цвета.

— Сейчас, сеньору подам, — показав глазами на меня, произнес Петер Наактгеборен.

— Лодочник подождет, — надменно произнес юноша.

Мой иол стоял в «кармане» под окнами трактира, и англичане могли видеть, как я возился на нем, проверяя паруса и такелаж. Наверное, по их мнению, именно так выглядят лодка и лодочник.

— Сперва обслужишь милорда, — продолжил юноша.

Милорд и остальные члены их группы как раз спускались по лестнице.

— Мои предки были рыцарями-крестоносцами, а не разбогатевшими лавочниками, как твои, сопляк, — произнес я спокойно на английском языке.

Судя по тому, как моментально побагровела его физиономия, я если и ошибся, то не сильно.

— За эти слова ты заплатишь кровью! — сжав кулаки, патетично произнес Ричард.

Чувствовалось дурное влияние искусства, которое прививает людям способность отрываться от реальности и дорого платить за это.

— Собираешься подраться, как крестьяне в пабе?! — язвительно поинтересовался я. — Никто из твоих предков-торгашей не сумел показать тебе, с какой стороны надо держать рапиру?!

Умею я прогуляться по больным мозолям!

Милорд, слышавший наш диалог, произнес строго:

— Ричард, заткнись!

Даже если бы он проорал это юноше прямо в ухо, тот все равно бы не услышал.

— Мы будет драться на рапирах прямо сейчас, и один из нас умрет! — еще патетичнее заявил молодой англичанин.

— Прямо сейчас не получится, — спокойно сказал я и выпендрился в свою очередь: — Сперва мне надо позавтракать — я не убиваю дураков натощак — а потом подождать, когда прибудет мой секундант, чтобы меня не обвинили в убийстве безоружного.

За поединки пока не наказывают. Считается, что два мужчины имеют право выяснить, кто круче, на кулаках или с применением оружия. Лишь бы были свидетели, что бой был честным.

Милорд хотел что-то сказать, но воздержался, поняв, что уже поздно.

Петер Наактгеборен поставил передо мной яичницу-глазунью, как я просил, потому что обычно здесь готовят мешанину, подал хлеб, сыр и вино из моего бочонка, стоявшего в кладовой.

Я положил на стол дуат — медную монету, равную четверти стювера, — и сказал:

— Пошли соседского мальчишку к Яну ван Баерле. Пусть срочно придет сюда. Зачем — не говори.

Мой ученик прибыл через полчаса. К тому времени я, позавтракав, лежал на кровати в своей комнате. Не скажу, что совсем уж был спокоен — всякое может случиться, но и особо не переживал. Противник мой был слишком горяч для хорошего бойца и, как догадываюсь, не имел боевого опыта. Уверен, что Ричард еще верит, что никогда не умрет. Когда я после завтрака поднимался по лестнице, милорд сказал своему молодому подопечному, что тому придется очень постараться, чтобы остаться живым. В ответ Ричард обругал меня. Значит, боится.

Дуэль проходила в саду на дорожке. Милорд, мистер Бетсон и слуга Джон стояли возле входа в дом, а Ян ван Баерле — в другом конце дорожки, у забора. Петер Наактгеборен и его жена наблюдали из комнаты на втором этаже, которая через стенку с моей. Мы с Ричардом сняли дуплеты, чтобы не стесняли движения. Рубаха у него была не первой и даже не второй свежести. Англичане пока что даже большие грязнули, чем голландцы. Длину рапир не мерили. У кого какая есть, тот той и сражается. У противника была длиннее на дюйм или больше и руки у него длиннее моих. Преимущество вроде бы на его стороне. В чем Ричард не сомневался. Но уже по тому, как он держал рапиру, как ставил ноги, я понял, что передо мной малоопытный боец. Как рассказал мне итальянский учитель фехтования Сорлеоне ди Негро, англичане не уважают рапиру, предпочитают тяжелый меч или сражаются на палашах на худой конец, которыми, по их мнению, знай себе руби.

Милорд, с моего согласия ставший судьей, произнес спокойно, будто на кону не стояла человеческая жизнь:

— Начинайте.

И действительно, чего ему переживать?! Ведь не его жизнь подвергнется риску!

Ричард стремительно бросился в атаку. Видимо, считал, что стоит ему быстро ткнуть вперед вытянутой, более длинной рукой с рапирой — и противник, как куропатка, сам насунется на вертел. Уверен, что за плечами у него десятка два-три уроков у мастера фехтования и разминки с такими же опытными, как он сам, приятелями. Первая его ошибка стала и последней. Я сделал кроазе — выбил его рапиру, мгновенным ударом по ее слабой части. После чего сделал быстрый шаг вперед и приставил острие своей рапиры к его подбородку снизу. Там нет жизненно важных органов. Даже если острие вонзиться на сантиметр-два, это обычно не смертельно. Вот если дальше пойдет, тогда шансов выжить не останется. По моему клинку живенько потекла темная кровь. Вторая струйка побежала по бледной шее к вороту желтоватой, грязной рубахи. Юный Ричард задрал нос к небу и привстал на мысочки, после чего замер неподвижно в этом довольно таки шатком положении. Молодой англичанин пытался увидеть мою рапиру, отчего веки судорожно дергались.

— Никто не хочет прислать сотню золотых ангелов, чтобы душа грешника не отправилась в ад? — шутливо задал я вопрос.

— Я пришлю, — произнес милорд спокойно, будто не сомневался, что именно так и закончится дуэль.

Я убрал острие своей рапиры от подбородка Ричарда, после чего подцепил им рукоятку его рапиры, подкинул ее в воздух и поймал на лету левой рукой. Не умеешь биться — не достоин оружия. Покупай новое.

Молодой англичанин молча взял свой дублет со скамьи и стремительно ушел в дом. Наверное, если бы его тяжело ранили, отнесся бы с меньшим огорчением. Я одел свой дублет во дворе. После чего поднялся в свою комнату, оставил там обе рапиры и взял винтовку, сумку с боеприпасами и сагайдак. Винтовку я собирался только пристрелять. Тратить порох и пули на уток нецелесообразно.

Ян ван Баерле ждал меня внизу, сидел за одним столом с милордом, который говорил с ним на голландском языке, медленно подбирая слова. Обсуждали погоду — вечную английскую тему.

— Подождите немного, — попросил меня милорд.

Я сел напротив него и приказал Петеру Наактгеборену:

— Подай нам вина.

— Мигом, сеньор! — произнес трактирщик с таким видом, будто только сейчас узнал, что в облике его скромного постояльца скрывался не меньше, чем граф.

Вчера вечером Петер Наактгеборен считал, что англичане более достойные люди, чем я.

— Молод еще, — сказал милорд о своем подопечном. — Язык обгоняет ум.

— Этим в молодости страдают все, но некоторые успевают повзрослеть, — поделился я собственным наблюдением.

— Спасибо, что не убили его! — поблагодарил английский сеньор.

— Моего сына звали Ричард, — произнес я словно бы в оправдание своего милосердия. — Умер восьмилетним от чумы.

Я поймал себя на мысли, что верю тому, что говорю.

— Дети попадают в рай, — сказал милорд.

В таких ситуациях люди обычно говорят банальности. Может быть, потому, что другого от них не ждут, а может, потому, что банальность не требует душевного напряжения от обеих сторон.

К нам подошел мистер Бетсон и положил на стол кожаный кошель, набитый монетами. Это были золотые «ангелы». Они стали легче, но стоили полфунта или десять шиллингов. Я отсчитал девять десятков и пересыпал их в карман штанов, сшитых по моему заказу именно с внутренними карманами, а последний десяток переместил по столу к Яну ван Баерле.

— Твоя десятая доля, как секунданта, — сказал я.

На самом деле такого обычая нет, а секунданты — всего лишь свидетели. Может быть, выкуп кто-то когда-то и берет, но уж точно не делится ни с кем. Мне надо было позолотить руку Яну, чтобы поменьше прислушивался к сплетням о своей матери, которые уже поползли по городу. Деньги имеют удивительную способность уменьшать недостатки того, кто дарит их тебе. Ян ван Баерле понятия не имел, есть такой обычай или нет, но, как истинный голландец, считал существующим и правильным любой обычай, который делает богаче.

— Хочу купить пистолет, — поделился он планами на полученные деньги. — Научишь меня стрелять?

— Конечно, — согласился я. — Купим три: один тебе, а два мне. Так дешевле получится. Закажем с нарезными стволами, чтобы метче стреляли.

— Здорово! — обрадовался юноша.

Он еще не наигрался с оружием. В его возрасте это простительно.

14

Вернулись с охоты мы во второй половине дня. Набили два десятка уток, крякв и чирков. Поскольку Рита вам Баерле встала на текущий ремонт, я не пошел в гости. Пусть сын расскажет ей о моей победе. У него лучше получится: скромность не будет мешать. По пути зашли на улицу оружейников и заказали три пистолета с колесцовыми замками и нарезными бронзовыми стволами. По поводу стволов пришлось договариваться с литейщиком, изготавливавшим мелкие поделки из цветных металлов.

Отдавая свою часть добычи Петеру Наактгеборену, я увидел вернувшихся с прогулки милорда и мистера Бетсона. По словам трактирщика, Ричард весь день не выходил из комнаты.

— Удачно поохотился, — сказал я им. — Господа согласятся разделить со мной ужин?

— Не откажусь, — произнес милорд.

— Приготовь уток на четверых, — сказал я Петеру Наактгеборену.

— На троих, — поправил милорд и, улыбнувшись, объяснил: — Мне кажется, Ричард постится.

Я не сомневался, что мой бывший противник откажется разделить со мной трапезу, под четвертым подразумевал слугу Джона. Видимо, слуг принимать в расчет не принято.

Милорд оказался милым собеседником. Он и на английском языке говорил так же медленно, словно подбирал нужные слова. Только к концу ужина, выпив изрядное количество моего вина, заговорил быстрее.

— Говорят, ты возишь грузы в Англию? — произнес он.

Англичане отказались от местоимения «вы (vois)», чтобы не утруждать себя выбором. Теперь ко всем обращаются на «ты».

Я сделал вид, что не понял, как подумал, скрытый намек на недостойное для знатного человека занятие, сказал в ответ:

— Да, зарабатываю на большое судно, чтобы вернуться на Средиземное море. Мое предыдущее лежит на дне неподалеку отсюда.

— У тебя быстрое судно? — спросил милорд.

— Пока что меня никто не догнал! — весело ответил я. — Иначе не сидел бы здесь. Я потому и построил маленькое судно, чтобы быстрее бегало по волнам.

Повадки капитанов сильно изменились. Три века назад на меня напал бы каждый встречный корабль, два века назад — два из трех, век назад — каждый второй, а теперь — всего два из нескольких десятков. Один раз я оторвался, благодаря тому, что шел острее к ветру, а во второй удрал по мелководью.

— А не мог бы ты доставить нас в Англию? — поинтересовался милорд с таким видом, словно это праздное любопытство.

Оказывается, мой способ зарабатывать на жизнь интересовал его не из скрытого ехидства. У меня было подозрение, что им надо тайно вернуться на свой остров. Видел, как милорд разговаривал с капитаном судна, возившего грузы в Лондон. Наверное, не сошлись в цене. Или капитану было не по пути. Так понимаю, моим сотрапезникам надо высадиться в тихом месте.

— Куда именно? — спросил я.

Милорд и мистер Бетсон переглянулись.

— Меня не интересует точное место. Назовете его, когда будем в море, — сказал я. — Мне надо знать, на восточный берег, южный или западный? Если восточный, будет дешевле, а если по проливу идти, то дороже. Там много английских военных кораблей.

На самом деле мне плевать было на военные корабли. Им не угнаться за моим иолом. Просто набивал цену.

— На восточный берег, — ответил милорд.

— Мне придется идти без груза сыра, чтобы было, где разместить вас. На нем я бы заработал тридцать шиллингов. Еще двадцать за риск и потерянное время, — назвал я цену. — Ведь вам, как понимаю, надо не в Сэндвич, и встреча с английскими властями не входит в ваши планы?

— Нам надо немного севернее, — коротко ответил милорд. — Желательно бы отправиться дня через три. Нам надо уладить здесь кое-какие дела.

— Договорились, — согласился я, потому что мне тоже надо дождаться, когда изготовят пистолеты

Наверняка англичане догадались, что я занимаюсь контрабандой, наношу урон их родной стране, но, если меня до сих пор не поймали, значит, мои грехи не так уж и велики. Западноевропейцы пока не избавились от средневековой уверенности, что материальное благополучие, вне зависимости от того, честным путем оно было достигнуто или не очень, является доказательством божьей милости. Разорение и смерть от руки палача, даже если ты не виновен, считаются отсутствием милости. Так что греши, но не попадайся.

15

В Северном море преобладающие ветры в течение года меняются по часовой стрелке. Зимой и в начале весны чаще дуют северные и северо-восточные. Летом, не задерживаясь на восточных и юго-восточных, перескакивают на южные и юго-западные. Осенью преобладают западные и северо-западные. Впрочем, ветры западных румбов дуют весь год, но осенью чаще. Сейчас был юго-западный, силой баллов шесть. Волна уже подросла метров до полутора. Разбиваясь о борт, они подбрасывали мириадами брызг, которые осыпались на палубу и на меня, стоявшего у штурвала в кокпите. Пока не вошли в реку, я порядком промок, несмотря на длинный кожаный плащ. Название реки мне не сказали. Милорд показал днем ее устье. Мы прошли немного дальше, а потом в сумерках вернулись сюда. До полуночи ждали, когда прилив наберет силу. В трех сухопутных милях выше по реке, на ее левом берегу, должна быть небольшая деревянная пристань, рядом с которой на холме развалины манора. Там моих пассажиров должны были ждать сообщники с лошадьми. Луна была почти полная и светила ярко, придавая пейзажу кинематографичность. Я бы не удивился, если бы по небу пробежали белые буквы титров. В лунном свете плакучие ивы на берегах казались покрытыми серебряным налетом, а замершие крылья ветряной мельницы — огромным серебряным крестом.

— Маартен, вытащи пушку, установи на правом борту и заряди ее, — приказал я своему матросу, который выглядывал их люка трюма. — Возьми Ричарда в помощь.

Милорд путешествовал в каюте, а остальные члены его группы и мой матрос спали в трюме. Обоим парням чертовски надоело валяться или сидеть на соломе, которой застелена палуба трюма. Для прогулок там места нет. Они с радостью перебрались в кокпит, а потом Маартен спустился в каюту, где под нижней кроватью лежала карронада и боеприпасы. Есть особый кайф спать над зарядами пороха, которых хватит, чтобы разнести на мелкие кусочки не только тебя, но и весь иол. Вдвоем парни вытаскивают тяжелый ствол в кокпит, где Маартен, наученный мною, сноровисто забивает пороховой заряд, пыж, картечь, второй пыж. Толкая меня локтями, устанавливают штырь карронады в гнездо на правом борту. Такое же гнездо есть и на левом. Теоретически мы может вести огонь на все триста шестьдесят градусов, но прямо по носу и по корме я бы не стал стрелять, чтобы не повредить мачты и такелаж.

— Мою винтовку и пистолеты принеси сюда вместе с сагайдаком и саблей, — шепотом приказываю я своему матросу.

Винтовка и пистолеты зарядил еще на берегу. Осталось только засыпать порох на полочки. Полного доверия к пассажирам-англичанам у меня нет. Милорд расплатился со мной сегодня вечером, когда дрейфовали напротив устья реки. Деньги у него водятся, судя по тяжести небольшого сундука, который поставили в каюте. Второй сундук, большой, два кожаных баула и две аркебузы везли в трюме. Радости во время передачи денег милорд не проявил, что и понятно, но и не горевал особо, что не понравилось мне. Может быть, милорд не сомневается, что деньги вернутся к нему? Вряд ли кто-нибудь будет искать убийц, когда обнаружат дрейфующий в море иол с двумя мертвыми голландцами, судя по одежде. Да и у милорда, как догадываюсь, и так проблемы с английскими властями. Одним грехом больше, одним меньше — уже не существенно. Хотя во время перехода, когда мы, лежа в каюте на койках и убивая время, болтали о том о сём, милорд обмолвился, что возвращение в Англию поможет ему снять обвинения. Я еще не встречал преступника, который бы не утверждал искренне, что ни в чем не виноват.

Пристань я заметил не сразу, чуть было не проскочил мимо. Сперва увидел на холме двухэтажное здание без крыши. Искал развалины манора, а оказалось, что стены еще стоят. Тогда и причальчик деревянный заметил. Он был на пару метров короче иола. По краям его было по столбу высотой около метра, которые использовались для швартовки. Маартен с бака ловко накинул швартов на нижний и, дав метра два слабины, успел закрепить на утке. Благодаря этому, иол, подгоняемый приливом, поджался к причальчику, пронзительно провизжав мокрым деревом корпуса по сухим бревнам, расколотым напополам, и погасив скорость. Мой матрос завел с кормы второй швартов, а потом перезавел первый на столб, расположенный выше по течению.

Я наощупь нашел рукоятку пистолета, лежавшего на полочке сбоку от штурвала, а потом открыл дверь в каюту и тихо сказал:

— Кажется, прибыли, милорд.

Он выбрался из каюты, глянул на холм и произнес облегченно:

— Да, это он.

— Ваш? — поинтересовался я.

— Здесь жил мой дед, — ответил милорд. — Мой отец построил новый дом в… в другом месте.

— С прибытием в родные места! — шутливо поздравил я.

— Я здесь не был лет двадцать, — сообщил он

— Когда я возвращаюсь в то место, где родился, в моей жизни начинается новый этап, — поделился я.

— Будем надеяться, что и в моей так случится, — одновременно с надеждой и грустью произнес он. — Началось неплохо — прибыли без приключений. Сейчас мои люди выгрузят наши вещи — и можете отчаливать.

— Не могу, — возразил я. — Еще часа два-три придется ждать, когда отлив начнется.

— Здесь место тихое, никто вас не побеспокоит, — заверил милорд.

— Вот этого, как раз, и не боюсь, — сказал я.

— Да, я заметил, что вы привыкли к опасностям. Может быть, мне еще раз потребуются ваши услуги, — сказал он.

— Пока у вас есть деньги, всегда рад! — заверил я. — Где меня найти, вы знаете.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — произнес милорд, когда его люди выгрузили из иола сундуки, баулы и аркебузы.

— Я тоже, — обронил в ответ, хотя был уверен, что наши пути больше не пересекутся.

Встревать во внутрианглийские разборки у меня не было желания. Сейчас страной правит Елизавета. Вроде бы это та самая елизаветинская эпоха, золотой век Великобритании. Мои пассажиры явно не на стороне королевы, а с лузерами мне не по пути.

Под холмом было темно, поэтому англичане как бы растворились в ночи. Какое-то время я еще слышал их тяжелые шаги и негромкие чертыхания. Подниматься на холм с сундуками, баулами и оружием — не самая приятная прогулка.

Я положил пистолет на полочку и сказал Маартену Гигенгаку:

— Сделай по бутерброду с сыром и налей вина.

Надо отогнать сон. Здесь не то место, где можно расслабиться. Только выйдя в море, я почувствую себя в безопасности.

Я уже доедал бутерброд, когда на вершине холма раздались громкие голоса, а потом выстрелы из пистолетов и аркебуз.

— Они побежали к реке! Догоните их! — приказал властный грубый голос.

— Зажигай фитиль, — приказал я своему матросу.

Маартен Гигенгак нырнул в каюту, где горела масляная лампа со стеклянным колпаком. Я тем временем направил ствол карронады на склон холма, по которому бежало много людей, больше четырех. Отсечем преследователей, заберем своих пассажиров и повезем в другое место. За что сниму с милорда еще пару десятков золотых монет.

Он оказался на причальчике первым. Мистер Бетсон и Ричард бежали за ним. Тяжело дыша, они остановились перед иолом. Молодой человек тащил малый сундук, остальные несли аркебузы. Большой сундук и слуга Джон, который его нес, как понимаю, попали в руки врагам.

— За нами гонятся! — подрагивающим от страха голосом сказал милорд.

Оказывается, он способен чувствовать!

— Уже догадался, — шутливо сказал я и предложил им: — Спускайтесь в трюм.

— Мы лучше наверху побудем, — отказался милорд. — Отплывайте быстрее!

— Успеем, — произнес я и приказал Маартену Гигенгаку: — Поджигай.

Карронада рявкнула звонко и громко. Меня будто двумя ладошками хлопнули по ушам, отчего в обоих зазвенело. Пламя вырвалось из ствола и на мгновение осветило сбегающих по склону солдат. Что с ними сделала картечь, мы не увидели, но услышали. Заорали сразу несколько человек. Один выл протяжно и долго. Где-то совсем рядом кто-то тихо стонал, и с каждым разом звук становился все тише. Зато я совсем не слышал, как мы с матросом заряжаем карронаду. Эти звуки мои барабанные перепонки почему-то не воспринимали. А вот нос четко улавливал запах пороховой гари. До появления огнестрельного оружия сражения для меня не имели запахов. В бою я воспринимал много запахов, но почти все они были из мирной жизни. Разве что дурманящий аромат свежей крови, который нависал над полем боя после окончания сражения. Сейчас из ствола карронады шел густой, резкий запах, который заставлял мой мозг работать быстро и четко. Я развернул карронаду параллельно борту. Маартен мигом прочистил ствол, затолкал в него заряд пороха в вощеной бумаге, забил войлочный пыж, засыпал из деревянного стакана свинцовые шарики диаметром миллиметров пять-шесть, потом затолкал второй пыж. Я в это время пробил бронзовым шилом через запальное отверстие вощеную гильзу, чтобы был доступ к пороху, и досыпал еще из рога, заполнив доверху воронку в стволе.

В это время на склоне холма пришли в себя.

Тот же властный грубый голос заорал:

— Куда, трусы?! Догоняйте их! Иначе всех перевешаю! — Видимо, отчаянных парней среди его солдат не осталось, поэтому командир привел другой аргумент: — Вперед, пока они не перезарядили фальконет!

Вот тут он ошибался. У меня не фальконет, а карронада, которая уже перезаряжена. Я навел ее на голос командира и выстрелил во второй раз.

Больше никто не призывал ловить беглецов и не обещал повесить в случае неповиновения. Мы с Маартеном Гигенгаком еще раз зарядили карронаду. Оказалось, что стрелять из нее больше не в кого. Только стоны нарушали тишину.

Я подождал минут пять, после чего сказал милорду, который стоял на палубе, держась левой рукой за грот-мачту:

— Больше никто за вами не гонится.

— Все равно, давайте отплывем побыстрее, — нервно потребовал он.

— Не получится, придется ждать отлив, — отказал я. — Спускайтесь в каюту, отдохните, а мы пока соберем трофеи.

— Пожалуй, я лучше наверху побуду, — уже спокойнее сказал милорд.

— В первую очередь бери оружие и доспехи, а потом одежду и обувь. Кидай все в трюм. Рассортируем в море, — проинструктировал я своего матроса. — Ты покойников не боишься?

— А чего их бояться?! — удивился Маартен Гигенгак.

— Не знаю, — ответил я, — но некоторые боятся.

В двадцать первом веке одна моя знакомая, пожилая женщина, рассказывала, как ее, когда была маленькой девочкой, заставили потрогать холодную ногу умершего деда. Чтобы не боялась покойников. Она всю жизнь со страхом вспоминала то прикосновение.

Я прошел на звук стонов, перерезая кинжалом сонные артерии раненым. Удар милосердия. Хотя, может быть, кто-то из них выжил бы. Помучился и выжил. Всего было около двух десятков трупов. Большая часть полегла от первого выстрела. Выше по склону трупов было мало. Я подобрал четыре аркебузы, отнес их на иол. Затем начал собирать пики, палаши, кинжалы. За ними наступил черед доспехам. В основном это были шлемы. Только у троих имелись кирасы. Наверное, командиры. Тела их лежали в том месте, откуда слышался властный голос, выше по склону. Когда снимал третью кирасу, услышал удары сердца. Я достал кинжал, чтобы добить раненого.

— Не убивай, — тихо попросил юношеский голос.

— Если ты расскажешь, кто донес о нашем прибытии, — выдвинул я условие.

— Я не знаю, — ответил юноша. — Нам сказали, что надо арестовать лорда Вильяма Стонора и его племянника Ричарда Тейта.

Что ж, отсутствие информации об одном члене группы — это тоже информация.

— А ты кто такой? — поинтересовался я.

— Роберт Эшли, — ответил он.

— Имеешь какое-нибудь отношение к сеньории Эшли в Лестершире? — задал я вопрос.

— Да, она принадлежит моему отцу, лорду Эшли, — признался он неохотно.

Наверное, думает, что потребую выкуп за его освобождение. Такое еще практикуется, хотя уже не приветствуется.

— Тогда мы с тобой родственники. Я из португальской ветви потомков барона Беркета, графа Сантаренского, — сообщил ему.

— Очень приятно встретить родственника в таком месте и в такой ситуации! — молвил он с легкой иронией.

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло, — произнес я вполне серьезно.

— Представляю, — возразил он. — Моя мама говорит, что я самый везучий из ее детей.

— Куда тебя ранило? — спросил я.

— В голову, болит жутко, — ответил он.

Картечина содрала кожу с черепа над левым ухом, но вроде бы не проломила его. Видимо, мой потомок получил сотрясение мозга, потерял сознание и вовремя очнулся

— Голова — это не самый важный орган, — поделился я знаниями медицины. — Идти сможешь?

— Попробую, — ответил юноша и попытался встать.

Я поддержал его.

— Мне бы до манора добраться, там мой конь, — сказал Роберт Эшли.

По пути мы наткнулись на большой сундук и баулы моих пассажиров. Рядом лежал труп слуги Джона. Его тоже не собирались задерживать. Слуга — это что-то типа сменной обуви.

Три жеребца стояли в конюшне, дверь в которую отсутствовала. В помещение еще сохранился легкий запах сена и сухого навоза. Его не перешибал даже ядреный запах лошадей. Я помог оседлать солового иноходца из среднего ценового диапазона. Видимо, дела у лорда Эшли идут не лучшим образом.

— Скажешь, что, получив ранение, потерял сознание, а когда очнулся, здесь никого уже не было. Обо мне лучше никому и ничего не рассказывай. Не поверят, решат, что ты вступил в сговор с нами. И лицо не умывай. В таком виде ты похож на тяжелораненого, — проинструктировал я своего потомка.

— Надеюсь, у меня будет возможность отблагодарить тебя! — церемонно заявил Роберт Эшли.

— Надеюсь, не возникнет такая ситуация, когда мне потребуется твоя помощь! — шутливо произнес я.

Он шагом начал спускаться с холма по дороге, которая вела от реки, а я пошел в противоположную сторону. По пути оттащил сундук и баулы в кусты. Если бы эти вещи были позарез нужны моим пассажирам, не бросили бы их.

Лорд Вильям Стонор, мистер Бетсон и Ричард Тейт все еще стояли на палубе с оружием наготове. Первые двое держали заряженные аркебузы, а третий — палаш. Наверное, никак не поверят, что им больше ничего не угрожает. Маартен Гигенгак стягивал одежду с убитых нами солдат.

— Капитан, не пора ли нам отплывать? — задал вопрос милорд. — Прилив вроде бы закончился.

— Куда нам спешить?! — возразил я. — Здесь больше никого нет и до рассвета, думаю, не будет. Да и куда вам плыть?!

— Назад, в Роттердам, — ответил милорд. — Я заплачу еще пятьдесят шиллингов.

— А не хочешь приобрести за сотню золотых ангелов пару прекрасных жеребцов? — поинтересовался я. — Могу уступить.

На счет прекрасных я, конечно, приврал. Жеребцы были хуже солового, на котором ускакал Роберт Эшли. Но в данной ситуации даже чахлая кляча стоила полсотни золотых монет.

— Я покупаю их, — быстро согласился милорд. — На одном поеду я с сундуком, а на другом — вы вдвоем, — сказал он своим спутникам.

— Буцефал двоих не выдержит, — процитировал я. — Предлагаю одного человека оставить здесь.

— Почему? — спросил милорд.

— Тебе не приходило в голову, лорд Вильям Стонор, что кто-то предал? — поинтересовался я.

— Приходило, — ответил он. — Наверное, кто-то из тех, кто встречал, или… — Он запнулся. — Откуда ты знаешь мое имя?

— Один из раненых перед смертью назвал, — ответил я. — И еще он сообщил, что задержать они должны были тебя и твоего племянника, а мистера Бетсона трогать не собирались.

Пауза тянулась несколько секунд.

Первый взорвался Ричард Тейт:

— Я же говорил, что он предатель, а ты мне не верил! Это из-за него мы все время попадаем в ловушки!

— Что скажешь, Томас Бетсон? — обратился лорд Стонор к своему пожилому спутнику.

— Милорд, все неприятности у нас из-за твоего племянника, из-за его длинного языка! — слишком торопливо и горячо начал оправдываться мистер Бетсон.

— Ах, ты, сволочь! — воскликнул Ричард Тейт и рубанул пожилого англичанина палашом.

Этим оружием он орудовал лучше, чем рапирой. Мистер Томас Бетсон похрипел несколько секунд перерубленной не до конца шеей и умер на палубе возле грот-мачты. Вытекающая из трупа кровь казалась черной на светлых досках.

— Ричард, ты, видимо, никогда не научишься сначала думать, а потом делать, — устало произнес лорд Стонор. — Теперь мы не узнаем, кто ему платил за предательство.

— Никогда не доверял старым авантюристам. Безрассудство — это удел молодых, — поделился я жизненным опытом.

— Мне тоже показалось странным, что он не покинул меня в трудной ситуации. Я подумал, что надеется получить деньги от меня, а он решил подстраховаться… — печальным голосом произнес лорд Вильям Стонор и приказал племяннику: — Достань из сундука кошель с «ангелами».

Пока они рылись в сундуке, я приказал своему матросу:

— Выкинь труп за борт, чтобы не пачкал судно.

— Сначала раздену, — сказал Маартен Гигенгак.

Голландская душа не позволяла ему выбрасывать ценные, по его мнению, вещи, даже испачканные кровью.

После того, как мне отсчитали сотню золотых монет, я проводил лорда и его племянника к конюшне, где стояли лощади. Там мы попрощались, пожелав друг другу удачи. На обратном пути я захватил оба баула, а потом сходил с матросом за большим сундуком. В этом сундуке лежали одежда, обувь и четыре рыцарских романа, а в баулах, кроме одежды, еще и две рапиры. На англичанах я в который раз неплохо заработал. Богаче стал и Маартен Гигенгак, которому досталась вся трофейная одежда и обувь, несколько шлемов, часть холодного орудия и одна аркебуза. На вырученные деньги мой матрос первым делом купил двувесельную лодку. Голландец без лодки, как кочевник без коня.

16

После занятий любовью Маргарита ван Баерле обычно ложится на бок и, подперев голову рукой, согнутой в локте, молча смотрит на меня. Такое впечатление, что она должна запомнить каждую черточку моего лица, чтобы опознать в аду, куда мы, по ее мнению, попадем оба. На этот раз ее взгляд был печален, словно убедилась, что я не так красив, как ей казалось раньше.

— Что тебя мучает? — поинтересовался я.

— Люди говорят, что ты слишком часто бываешь у нас, — ответила она.

— Тебя это сильно напрягает? — спросил я.

— Не сильно, но… — она виновато улыбается.

— Выходи за меня замуж, — предлагаю я.

Она счастливо улыбается и говорит:

— Тебе нужна молодая жена. Она родит тебе детей.

— Мне не нужны дети, — сообщаю я.

Знала бы она, сколько у меня уже детей! Я со счета сбился!

— Это сейчас не нужны, а потом захочешь. Без детей — это не жизнь, — произносит она таким тоном, будто я отказался жениться на ней.

— Если передумаю, отправлю тебя в монастырь и женюсь на молодой, — шутливо обещаю я.

— Не хочу в монастырь, — серьезно произносит она.

Рита знает, о чем говорит. Два года она проучилась в монастырской школе.

— Я нашла тебе жену, — сообщает она.

— И кого? — любопытствую я.

— Моник, мою дочь, — отвечает Маргарита ван Баерле. — Ты ей нравишься, ты благородный, не бедный и вдобавок хороший любовник. Лучшей пары ей не найти. У Моник нет приданого, выдавать за ремесленника или лавочника я не хочу, а ей уже семнадцать, давно пора иметь семью. Если ты меня любишь, женись на ней.

Впервые мне выдвигали такое требование. Самое интересное, что оно совпадало с моими желаниями. В последнее время у меня появлялась мысль углубить отношения с Моник. При этом я не собирался расставаться с ее матерью. По опыту знал, что две женщины — это в полтора раза лучше, чем одна. При условии, что жить вместе. Если жить на два дома, то в два раза хуже. Видимо, Рита почувствовала это и сыграла на опережение.

— При условии, что ты будешь жить с нами, — потребовал я. — Куплю или построю дом, и будем жить там втроем. Этот оставим Яну.

— Я была уверена, что ты скажешь именно так! — сообщила она радостно.

Я так и не понял, что именно ее обрадовало: что угадала мою реакцию или требование жить втроем?

— Осталось выяснить, как Моник отнесется к такому сожительству, — сказал я.

— Она согласна, — сообщила Рита.

Я попытался представить, как мать и дочь обговаривали эту ситуацию. Наверное, во время совместного рукоделия. Обсудили мои и свои плюсы и минусы — и сделали правильный вывод. Девушке, действительно, хорошая пара не светит, а превращаться в служанку тупого бюргера не хочет.

— Кончится траур по твоему мужу — и женюсь на ней, — пообещал я.

— Мой муж очень переживал, что не может обеспечить дочери хорошую партию. Он бы одобрил, так что не будем ждать окончания траура. Желательно бы вам пожениться в ближайшее время, до рождественского поста, — предложила она и небрежно, как второстепенный аргумент, добавила: — И пересуды тогда сразу прекратятся.

Спать с вдовой — это грех, а с тещей — дело семейное. Зять тещу не продерет — в рай не попадет.

— Наш сосед слева дом продает. Построил себе новый, побольше и ближе к центру, — рассказала Маргарита ван Баерле. — Дом в хорошем состоянии, внутри такой, как наш, может, немного меньше. Сосед просит за него тысячу даальдеров, но никак не найдет покупателя. В прошлом году многие уехали заграницу, дома сильно подешевели. Уверена, уступит за семьсот.

В мои планы покупка дома не входила, как и свадьба. Я уже продал испанцам двадцать семь двенадцатифунтовых пушек. На это у меня ушло пять месяцев. До зимних холодов и штормов успел бы, наверное, довести счет до трех дюжин. Заработанных денег хватило бы на постройку корабля грузоподъемность тонн триста, на котором за пару рейсов можно было бы довезти остальные пять дюжин двенадцатифунтовых пушек и обеспечить себе пожизненный годовой доход в двести золотых. Примерно столько зарабатывают пять матросов за год. С такими деньгами можно было бы сидеть дома, вести праздную жизнь дворянина. Я понимал, что никогда не буду вести такую, но меня почему-то постоянно тянет повернуть в ту сторону. Женитьба, которая вроде бы способствовала такому повороту, в то же время отодвигали его на несколько месяцев. Наверное, поэтому я и согласился. Выдвинул только одно условие: никаких шумных, многолюдных церемоний.

— В нашей среде не принято широко гулять на свадьбе. Мы не худородные, — успокоила меня Маргарита ван Баерле.

На следующий день она объявила о помолвке своей дочери со мной, мальтийским дворянином, и договорилась с соседом о продаже дома за семьсот пятьдесят даальдеров. У меня в очередной раз появился свой дом. Пока я отвозил сыр в Сэндвич, а потом пушки в Антверпен, мать и дочь на оставленные мною деньги наполнили дом всем, что они считали обязательными атрибутами семейной жизни. В первую очередь широкой кроватью. Одной. Маргарита ван Баерле настояла, что пока, до женитьбы сына, поживет в своем доме.

Через неделю после моего возвращения из рейса, католический священник обвенчал меня с Моник в нашем доме. Кроме матери и брата невесты, на свадьбе присутствовали три супружеские пары, дворяне-католики, прихожане той же церкви, куда ходила Маргарита ван Баерле. Церемония и свадебный пир прошли скромно, без драк и сюрпризов. За столом говорил в основном священник, который убеждал нас в том, что скоро в Голландии не останется ни одного еретика.

— Мы изведем эту заразу огнем и мечом! — кричал он.

Никто с ним не спорил, хотя, по словам Риты, местное католическое дворянство уже забыло, как его напугала взбунтовавшаяся чернь, и желало освободиться от испанского ига. Я тоже молчал, потому что знал, что скоро в Голландии, действительно, не останется еретиков, потому что кальвинизм станет государственной религией. Жадные голландцы не могли тратить на бога столько же, сколько расточительные испанцы, итальянцы, французы… Их бог был скромен, требовал больше молитв и меньше денег.

17

Зима прошла в тихих семейных радостях. Я учил Моник искусству любви. Она оказалась способной ученицей. Вся в мать. Иногда я путал, с кем сейчас, называя одну именем другой. Обе делали вид, что не обижаются.

После завтрака мы с Моник, Маргаритой и Яном катались по покрытым льдом каналам на коньках, которые были деревянными со стальными лезвиями внизу, загнутыми спереди. С помощью кожаных ремешков их привязывали к обуви. Такие коньки в моем детстве называли «снегурочками». Наверное, потому, что Снегурочку часто изображали на них. «Снегурки» предназначались для начинающих и девчонок. Правильные пацаны катались на «хоккейных». В Роттердаме чертили коньками лед все от мала до велика. Шубы здесь не в чести. Чтобы не замерзнуть, надевают по несколько рубах, жакетов, дублетов, гаунов и штанов или юбок, напоминая кочан капусты. Зато бегать на коньках удобно, одежда не сильно стесняет движения. Поскольку минус пять-семь градусов для меня вообще не мороз, я по меркам голландцев катался раздетым и почему-то не простуживался.

Мало того, когда выпадал снег, я по утрам обтирался им, вгоняя в тоску новых родственников и служанок. Мы тоже завели служанку по имени Лотта — круглолицую пухленькую тридцатипятилетнюю бездетную вдову из деревни. После смерти мужа она ушла из дома его старшего брата, где они обитали на правах бесплатных работников. У нас она получала стювер в день и была уверена, что до старости накопит на собственный домик и сытую старость. Я не стал ее разубеждать. Она была очень опрятная, буквально помешанная на чистоте. Надо было видеть ее счастливую улыбку, когда находила где-нибудь пыль или соринки. Правда, готовила Лотта препаршивейше, поэтому дома мы только завтракали, а обедали и ужинали у тещи.

Во второй половине дня я занимался фехтованием с Яном ван Баерле и его другом Дирком ван Треслонгом, который платил мне за уроки по восемь стюверов. Я готов был учить его и бесплатно, но нарвался на дворянскую щепетильность, так несвойственную остальным голландцам. Как друг Яна, он согласился на скидку в два стювера. Отца юноши казнили вместе с двумя главарями восстания по приказу герцога Альбы. Старший брат отца Вильям де Блуа или на голландский манер Биллем ван Треслонг сейчас был заместителем командира морских гезов Вильяма ван дер Марка, барона Люме, о жестокости которого ходили невероятные слухи. Говорят, он сдирал с живых монахов кожу и отпускал их в монастырь замаливать грехи. Пока ни один не дошел.

Дирк был высоким, стройным и красивым юношей с густыми каштановыми волосами и голубыми глазами. В двадцать первом веке он, скорее всего, стал бы киноактерам и геем, что почти одно и то же. Он был католиком, но священников и особенно инквизиторов не переваривал, поэтому в шестнадцатом веке шансов обзавестись нетрадиционной сексуальной ориентацией у Дирка ван Треслонга было мало. Фехтовал он лучше Яна. При жизни отца его семья была богаче, с двенадцати лет Дирк занимался с учителями фехтования, судя по всему, не самыми плохими. Час я занимался с ним, час с Яном и еще час они сражались друг с другом, а я был судьей и указывал на ошибки.

Вечера я проводил с Моник и юношами у камина, попивая глинтвейн и рассказывая байки о подвигах своих предков, которые где только не повоевали. О своих подвигах помалкивал, чтобы не запутаться и не быть пойманным на лжи. Только сказал, что у меня есть опыт, как сухопутных, так и морских сражений.

Когда они уходили, Моник играла на верджинеле, перебравшимся вместе с ней в мой дом. Моя жена исполняла на нем простенькие мелодии, которые на этом инструменте звучали душевнее. Как-то я пробрынькал на верджинеле одним пальцем «Жили у бабуси два веселых гуся». Это первая мелодия, которую осилил в музыкальной школе и запомнил на всю оставшуюся жизнь. Об остальных хранил лишь запах нот. Именно нот, а не страниц, на которых они были напечатаны. Понимал, что так не может быть, но для меня ноты имели запах. Не пугающий, но вызывающий настороженность. Еще помню уроки сольфеджио, на которых меня заставляли петь, а я жутко стеснялся, хотя голос имею певческий. После ломки он превратился в тенор. Лучше бы он достался какому-нибудь российскому эстрадному певцу из двадцать первого века. На радость слушателям.

— Ты умеешь играть на верджинеле?! — удивилась Моник.

— И даже на той, что играет на верджинеле, — отшутился я.

В середине марта, когда растаял лед в каналах, я сходил на верфь. Мой иол зимовал на берегу рядом со стапелем, на котором Трентье Шуурман строил гукер для роттердамского купца. Корабел выделил двух рабочих, которые вместе с моим матросом Маартеном Гигенгаком до вечера законопатили его, а на следующий день, в четверг, просмолили и спустили на воду. Я оставил иол у причала верфи. В пятницу я в рейс не выхожу. В субботу не имело смысла, потому что пришел бы в Сэндвич в воскресенье утром, в выходной. Понедельник тоже тяжелый день, который потратим на погрузку сыра на иол. Денег на сыре, в сравнение с полупушками, зарабатывал мало, но с нетяжелым грузом иол почти не терял скорость и при этом лучше слушался руля. Так что первый рейс в этом году намечался на вторник.

На два дня, что возился с иолом, я отменил уроки фехтования. Вернувшись вечером домой, застал там одного Яна, что мне показалось странным. В последнее время юноша не расставался со своим другом. После замужества сестры у него появилось больше карманных денег, и друзья знали, как их потратить. Как только я занял место у камина на кресле-качалке, сплетенном из ивовых прутьев по моему заказу, и пару раз качнулся, поскрипев, как старый парусник, Моник сразу ушла на кухню проследить, как служанка Лотта приготовит нам глинтвейн, чего раньше никогда не делала.

— Когда ты собираешься в море выйти? — спросил Ян ван Баерле.

— На следующей неделе, во вторник, наверное. Если погода будет хорошая, — ответил я и, предполагая его просьбу, предупредил: — Тебя без разрешения матери в рейс не возьму.

— Я знаю и не собираюсь с тобой плыть! — искренне выпалил он. — Я хотел попросить у тебя пистолеты. Мы в субботу хотим пойти в лес, пострелять. Порох и пули будут наши.

— С Дирком пойдете? — задал я вопрос, на который и сам знал ответ, чтобы выиграть время, справиться с нежеланием давать им пистолеты.

Почему-то мне не хотелось это делать, но и жлобом быть не нравилось.

— И с ним тоже, — после запинки ответил Ян.

Я почувствовал, что что-то не так, и спросил:

— Вы что, поссорились?

— Нет, — ответил юноша и, поскольку не был мастером вранья, выложил: — Его схватила инквизиция позавчера. Он сказал… Ну, не важно, что. На него донес один подлец, которого мы считали своим другом, доверяли ему…

— Предать могут только друзья, — поделился я. — И где сейчас Дирк?

— В темнице монастыря доминиканцев, что возле Рыбного рынка, — ответил Ян ван Баерле.

Я часто проходил мимо этого монастыря, даже заглядывал внутрь, когда ворота были открыты. Типичная для средневековья планировка — прямоугольный двор окружен с трех сторон двухэтажными строениями из камня и дерева, а с четвертой — кирпичная, более новая, стена с воротами и дверью в них. Скриптория не было. Над центральным корпусом возвышалась деревянная колокольня высотой метров семь. Во время религиозных волнений монахам досталось больше всего. Их всех изгнали из города, а имущество монастырей разграбили. Теперь им отмщение и они воздают, усердно помогая инквизиции. Посчитали, что подставлять другую щеку — это не по-христиански.

— Матери Дирка сказали, что он во всем сознался и в субботу будет наказан на городской площади. Его сожгут, — сообщил Ян ван Баерле.

— И ты в это время будешь с друзьями стрелять из пистолетов в лесу?! — поинтересовался я насмешливо.

Юноша засопел смущенно. Врать дальше было бессмысленно, а говорить правду не имел, видимо, права.

— Сколько вас человек? — спросил я.

— Семеро, — после паузы и неохотно ответил он.

— Все твои ровесники? — продолжил я допрос.

— Двое старше немного, — ответил Ян ван Баерле.

— И вы всемером собираетесь перебить два десятка стражников, не считая инквизиторов и прочих доброжелателей?! — поинтересовался я иронично.

— Мы нападем из переулка, когда Дирка будут проводить мимо. Освободим его и убежим, — выложил Ян ван Баерле их план. — Нам пистолетов не хватает, чтобы стражников отпугнуть.

Роттердамские стражники такие же смелые, как их коллеги в других городах, так что план был вполне реален.

— Вас опознают, — предупредил я. — Придется исчезнуть из города.

— Мы лодку приготовили. Поплывем в… — он запнулся. — Нам есть, где укрыться.

Поскольку Моник до сих пор не вернулась из кухни, она знает о предстоящем мероприятии. Не удивлюсь, если и Рита в курсе. Меня то ли сочли не достойным местных разборок, то ли, что скорее, не пожелали втягивать, чтобы не лишиться кормильца. Я расспросил, где именно в монастыре держат Дирка. Оказалось, что в винном погребе, разделенном для этого кирпичной стеной на две неравные части. В большей хранят вино, которого теперь надо намного меньше в связи с резким уменьшением количества монахов, и пытают, а в меньшей содержат обвиненных или заподозренных в ереси.

— Хорошо, в субботу утром дам тебе пистолеты, чтобы вы сходили пострелять в лесу, — согласился я и позвал: — Моник, неси глинтвейн!

Брат улыбнулся и еле заметно кивнул, когда Моник давала ему серебряную кружку с горячим напитком. Видимо, она должна была повлиять на меня, если бы не согласился дать пистолеты. Я тоже решил поиграть с ними втемную.

Когда Ян ушел, я сказал Моник:

— Хорошо, что ты помогаешь брату, но не забывай, что ты теперь моя жена, мать нашего будущего ребенка.

Она была на третьем месяце беременности.

— Если у них не получится, и в руки инквизиции попадут мои пистолеты, очень оригинальные, которые сразу опознают, мне вряд ли поверят, что не знал, как их собирались использовать, — продолжил я. — Поэтому завтра вечером отправлюсь в рейс, а послезавтра утром пусть Ян заберет пистолеты. Тебе он якобы сказал, что я разрешил взять их, но ты не уверена, что именно так и было, просто не смогла отказать брату.

— Так и сделаю, — виноватым голосом пообещала она.

Наверное, жалеет, что муж у нее не такой романтичный герой, как брат и его друзья.

18

Я лежу в каюте иола, слушаю шаги Маартена Гигенгака в кокпите. Три коротких шага от одного борта до другого и обратно. Наверное, мерзнет, несмотря на кожаный плащ. На реке воздух сырой и холодный. Над морем он будет суше и теплее. А может быть, мне так кажется, потому что море люблю больше. Кстати, моряки называют речников жабодавами. Еще слышу плесканье речной воды. Значит, начался отлив.

Недавно стража оттрещала и оповестила о полуночи. Я ждал, когда наступит суббота. Стараюсь ничего важного не начинать в пятницу — моряк обязан быть суеверным, чтобы иметь хоть какое-то достоинство. Днем мы погрузили сыр, а потом перешли сюда, к Рыбному рынку, якобы ждать ночного отлива. Отсюда ближе к моему дому, где я и пробыл до наступления темноты, а потом вернулся на иол.

— Маартен! — позвал я.

Матрос в кожаном плаще с толстой ватной подкладкой протиснулся с трудом через узкую дверь. Нос и щеки у него красные от холода.

— Снимай плащ, — приказываю я и достаю два куска черной материи.

Одним обматываю свою голову и лицо, оставив открытыми только глаза. Другой протягиваю Маартену Гигенгаку и предлагаю сделать то же самое. В темноте открытое лицо слишком заметно, а разрисовывать его углем мне не по душе. Устроим монахам маски-шоу. Наверняка они никогда не нарывались на это российское представление. Цепляю на свой ремень кинжал и показываю матросу, чтобы взял свой нож.

— Попрыгаем, — предлагаю ему.

В кармане у матроса звенят монеты. Заставляю выложить их на полочку.

— Сейчас сходим в монастырь, потолкуем по-тихому с инквизиторами, — ставлю его в известность. — Если боишься, можешь остаться.

— С тобой не боюсь, — льстит Маартен Гигенгак.

Я уверен, что он самый высокооплачиваемый матрос во всей Голландии. Подтверждение чему — женское внимание к матросу. Год назад Маартен жаловался, что для девок он, нищий, не существует. Теперь от них отбоя нет. Маартен ищет такую, за которой дадут дом. Не хочет тратить деньги на покупку собственного. Лелеет мысль потратить накопленное на новый буйс. Не сейчас, а когда я перестану нуждаться в его услугах. По его словам, у меня матрос получает больше, чем имеет хозяин небольшого буйса.

Я отдаю ему якорь-«кошку». Мы выбираемся на причал, идем мимо рыбных рядов. Сильно воняет тухлой рыбой. Возле каменных прилавков шуршат и пищат крысы, разбегаясь при нашем приближении. В одном месте блымнула зелеными глазами кошка и тоже убежала. На улице темно и пусто. Стражники недавно прошли по ней, так что вернуться не скоро. Тихое эхо от наших шагов разбивается о стены домов с закрытыми ставнями. Если кто-то и слышит нас, примет, скорее всего, за врача или священника, которого родственник или слуга ведет к больному или умирающему. Только они имеют право ходить ночью по городу, но обязательно с факелом или фонарем. Чтобы в темноте не испугали ночной дозор. Возле монастырской стены я приседаю на корточки. Подождем, послушаем, что делается за ней. Может быть, монах-сторож не спит. Они только недавно отслужили полунощную., если относятся к своим обязанностям так же ревностно, как средневековые монахи, в чем сильно сомневаюсь. Стена высотой метра четыре. Кирпичная кладка неровная. Такое впечатление, что спешили закончить побыстрее.

Выждав минут десять и не услышав ничего подозрительного, раскручиваю «кошку» и забрасываю на стену. С первой попытки она цепляется крепко, но при этом звенит так, что должна разбудить всю улицу. Жду еще несколько минут, чтобы убедиться, что монахи и горожане спят крепким сном. Мое вновь помолодевшее тело легко взбирается по веревке с мусингами на стену. Сажусь на нее, холодную и шершавую, шириной в два кирпича, и жду, когда поднимется матрос. После чего перецепляем «кошку» и перебрасываем веревку на другую сторону стены. Я тихо спускаюсь во двор. Собак здесь нет — я проверил днем. То ли их перебили во время погрома, а монахи не завели новых, то ли вообще не держат. Этот вопрос решает настоятель. Нынешний пожалеет, что отказал в любви четвероногим братьям.

Сторожка — деревянная будка — располагалась по другую сторону от ворот. Из нее слышался тихий храп, прерывистый. На очередной руладе я открыл тонкую легкую дверь, поморщился от тяжелой вони, смеси перегара и немытого тела, по звуку нашел голову и пошлепал пальцами по щеке, поросшей густой жесткой бородой.

— А-а? — промычал, просыпаясь, сторож.

Я наработанным движением закрыл ему рот ладонью и перерезал горло. Подождал, когда прекратится хрипение и бульканье, вытер кинжал и руку о грубую рясу и закрыл дверь в сторожку и открыл дверь в воротах, отодвинув тяжелый дубовый засов.

— Спускай «кошку», — шепотом приказал я матросу.

Маартен Гигенгак отцепил якорь и спустил во двор. После чего повис на руках, а потом спрыгнул. Я подхватил его на лету, так что приземлился он почти бесшумно.

Мы прошли по вымощенному булыжниками двору к входу в винный погреб. Я опасался, что дверь будет закрыта на висячий замок. Оказалось, что всего лишь на засов. Внутри было темно и тепло, пахло торфяным дымом и скисшим вином. Я прикрыл за нами дверь, а Маартен Гигенгак зажег маленький факел — палку полуметровой длины, на конце которой была намотан пучок пеньки, облитой буковым маслом, используемым для заправки судовой лампы.

Неяркий огонь высветил слева от двери большие, не меньше, чем на тонну, бочки, которые лежали на деревянных ложах вдоль стен, торцами к ним. Между двумя рядами бочек был проход, по центру которого пролегал желоб, ведущий к оцементированной, аварийной яме, расположенной напротив двери, но ближе к дальней от нее стене. Справа бочки и ложи убрали. У ближней стены стоял стол, два стула и лавка, а у дальней находилась дыба, колодки, маленький кузнечный горн с ручными мехами, трехногий столик с клещами и железными прутьями, кучка торфа и поленница дров. От приделанного к стене ржавого железного кольца свисала к каменному полу толстая ржавая цепь. Для чего ее использовали, я так и не догадался. Дальше шла поперечная стена, сложенная из светло-коричневых кирпичей. Они еще не успели потемнеть от времени. В стене была узкая и низкая дверь, сработанная из толстых досок, скрепленных железными полосами. Закрывалась она на деревянный засов, пропущенный в железные дужки.

Открыв дверь, я скривился от густой сортирной вони. Она так шибанула в ноздри, что аж глаза заслезились! Я взял у матроса факел, поднял повыше, освещая помещение. Бадейка с испражнениями располагалась рядом с дверью, справа от нее. Слева стояло деревянное ведро с водой, почти пустое, в котором плавал деревянный ковшик. Еретики лежали на полу у дальней стены. Их было человек двадцать, мужчины и женщины разного возраста и один ребенок лет двух-трех, закутанный в тряпки. Они проснулись. Кто-то привстал, чтобы рассмотреть диковинных визитеров, появившихся в неурочное время.

Распознать среди них нужного мне человека я не смог, поэтому позвал:

— Дирк ван Треслонг.

— Да, — отозвался один, поднимаясь.

С грязными спутанными волосами, чумазый, в покрытой разноцветными пятнами, когда-то белой рубахе, юноша растерял красоту и вместе с ней словно бы ушли и уверенность в себе, и жизненные силы. Движение Дирка ван Треслонга были вялы, будто находится в вязкой среде.

— На выход! И побыстрее! — произнес я на голландском языке с испанским акцентом.

Акцент все равно никуда не денешь, но пусть думают, что я испанец.

— Прощай, брат! — тихо произнес кто-то из еретиков.

Дирк ван Треслонг ничего не сказал ему. С трудом доковылял он до двери, согнувшись, перешел в соседнее помещение.

Я закрыл за ним дверь и произнес тихо:

— Идти можешь побыстрее?! Если будешь так плестись, то мы до утра не выберемся из монастыря.

Юношу словно током долбануло.

— Это ты?! — молвил он удивленно и посмотрел на Маартена Гигенгака, пытаясь угадать в нем Яна ван Баерле.

— Твои друзья ничего об этом не знают. Они собираются напасть завтра, когда тебя поведут на казнь, и благородно погибнуть в бою, — просветил я его и не удержался, добавил: — Придурки!

— Ты не имеешь право говорить так о них! — возмутился Дирк ван Треслонг.

— Серьезно?! — произнес я иронично. — Тогда возвращайся в камеру. Завтра погибнешь вместе с ними.

Возвращаться ему явно не хотелось.

— Лучше скажи, если знаешь, где находится кельи инквизиторов? — спросил я. — Кстати, сколько их здесь?

— Старший инквизитор Урбано Руис занимает келью настоятеля. В первый день он разговаривал со мной там, предлагал стать предателем и обещал взамен легкое наказание. А здесь меня пытали три его помощника. Где они живут, я не знаю, — рассказал юноша.

— Где келья настоятеля? — спросил я

Она находилась на втором этаже центрального корпуса, вход в который был закрыт. Дирк ван Треслонг подсказал, что можно зайти через церковь, расположенную в правом крыле. Его отец в свое время много жертвовал монастырю, дружил с предыдущим настоятелем, часто бывал у него в гостях вместе с сыном. Знал бы он, какую роль монастырь сыграет в жизни его сына.

— Ждите меня здесь, — приказал я Дирку ван Треслонгу и Маартену Гигенгаку. — Если поднимется шум, бегите к судну, меня не ждите. Я прорвусь.

В церкви было пусто и тихо. Пахло сухим деревом, ладаном и гарью сальных свечей. По скрипучей, узкой, деревянной лестнице я поднялся на второй этаж. Узкая коридор, по одну сторону которого была стена с узкими, закругленными сверху окнами, а по другую — кельи, закругленные сверху проходы в которые завешены темной материей. В большинстве келий было тихо, из некоторых доносился храп разной громкости, а из одной — детское лепетание говорящего во сне взрослого человека.

Келья настоятеля имела широкую и высокую, закругленную сверху и украшенную резьбой деревянную дверь. На мое счастье и на несчастье старшего инквизитора, оказалась незапертой. Открылась без скрипа. В келье стоял сильный запах винного перегара. Кровать с балдахином. Внутри, видимо, в ногах на полочке, горел маленький масляный светильник. Возле него на ткани балдахина высвечивалось красное пятно. К ложу вели две деревянные ступеньки, на которых стояли кожаные тапки без задников. Старший инквизитор Урбано Руис спал на спине, накрытый толстым ватным одеялом темно-красного цвета. Его черная густая борода лопатой лежала поверх одеяла. На голове был колпак из мягкой светлой ткани. Из широких ноздрей массивного носа торчали пучки черных волос. Подушек было две. Я бесцеремонно вытянул ближнюю и накрыл ею голову испанца, который не хотел просыпаться. Теперь это уже было не важно. Крики его все равно никто не услышит. Он успел схватиться двумя руками за мою руку с кинжалом в тот момент, когда я уже резал горло. Хватка была цепкая, сильная. Ослабла только после того, как тело перестало дергаться. На правой руке был перстень с голубым лазуритом. Говорят, что этот камень темнеет, если рядом нечистая сила. Видимо, я к нечисти не отношусь.

Положив перстень в карман, я взял бронзовый масляный светильник, который напоминал низкий заварной чайник, осмотрел келью. На стене возле кровати висело деревянное распятие, которое раньше загораживал балдахин. Под распятием стоял большой сундук. Он был на треть заполнен рясами и рубахами из дорогих тканей и обувью из мягкой кожи. Время церковников-самоистязателей кануло в Лету. Сверху лежал мешочек с сухими травами, от которых исходил приятный запах. Наверное, заменяли духи. На самом низу были спрятаны четыре кожаных кошеля: один, заполненный наполовину, с золотыми флоринами, второй, почти полный, с серебряными голландскими даальдерами и испанскими песо, третий, набитый до отказа, с серебряными голландскими стюверами и испанскими реалами и четвертый, тоже полный, с золотыми и серебряными украшениями, по большей части, недорогими, наверное, снятыми с приговоренных к смерти еретиков. Возле окна на столе лежала открытая Библия и на самом краю — холщовая сумка, а рядом стояли керамическая чернильница и оловянный стакан с гусиными перьями. Сумка была пустая. С такими здесь ходят нищие, а с недавнего прошлого — и все те, кто против католической Испании, кто называет себя гёзами (нищими). Видать, конфискована, как улика.

Я собирался сложить в сумку кошели с деньгами и драгоценностями, но потом решил придать нападению политический характер. Положил ее на грудь мертвому старшему инквизитору, а сверху его руки, которые как бы пожимали одна другую. Как мне рассказал Ян ван Баерле, это был тайный символ гёзов.

Маартен Гигенгак и Дирк ван Треслонг не теряли время зря. Они попробовали монастырского вина и позабыли закрыть кран. В свете догорающего факела было видно, как вино хлещет из бочки, стекает по канавке в яму.

— Пошли, — позвал я их.

— А нельзя ли отпустить остальных узников? — задал вопрос Дирк ван Треслонг.

— А кто их держит?! — иронично произнес я. — Все двери открыты. Пусть идут, куда хотят.

— Так я им сейчас скажу! — радостно воскликнул Дирк и побежал к двери в вонючий ад, чтобы сообщить еретикам, что у них есть шанс перебраться в чистилище или хотя бы помыться.

— Скажи им, пусть подождут немного и потом выходят по два-три человека, а не все сразу, — приказал я.

После чего мы втроем проделал путь от монастыря до иола. Ночной дозор нам не повстречался. Наверное, отрабатывают дыхание в положении лежа в каком-нибудь укромном месте. Отлив к тому времени уже набрал силу. Мы отдали швартовы и, подгоняемые речным течением и морским отливом, быстро понеслись к морю. Появилась ущербная, в последней четверти луна, неяркого света которой вполне хватало, чтобы разглядеть берега и не выскочить на них. Я стоял на руле, а мой матрос помогал бывшему еретику умыться речной водой и переодеться в мои старые шмотки, специально принесенные из дома. Я предполагал, что темница — не самое чистое место, а мне придется много часов провести с Дирком ван Треслонгом в маленькой каюте.

Через сутки с небольшим мы были в Сэндвиче. Там я дал юноше горсть даальдеров и стюверов — его долю из захваченной в монастыре добычи — и пожелал больше не попадаться в лапы инквизиции.

— Мне сказали, что твой дядя в Лондоне. Поезжай туда, найди его, — посоветовал я. — И запомни: ты не знаешь, кто тебя спас. Тебя ночью вместе с остальными беглецами погрузили в трюм рыбацкого буйса и выпустили из него только возле английского берега, на который отвезли на лодке, — сочинил ему легенду. — Твое молчание — залог моей жизни. У инквизиции много осведомителей. Они могут оказаться и среди людей, которым ты доверяешь.

— Я уже убедился в этом! — с горечью молвил Дирк ван Треслонг, после чего поклялся, что отблагодарит меня.

— Если у тебя будет возможность ударить меня безнаказанно, удержись, не сделай этого. Большей благодарности мне не надо, — пожелал я.

— Слишком малая плата за спасение моей жизни! — не согласился юноша.

— Ты даже не догадываешься, как это много и как трудно выполнить, — произнес я.

19

Я перестал набивать в трюм ткани поверх пушек. Незачем возиться с лишним грузом, от которого прибыли всего-ничего, а иол и так загружен по самое не балуй. Оставлял таможеннику деньги на пошлину за покупку тканей, семь шиллингов, — и все были довольны. В Антверпене меня вспомнили и сразу отсчитали по двести двадцать монет за каждую из трех привезенных двенадцатифунтовых полупушек. Их мигом выгрузили и отвезли на склад гарнизона. Наверное, пойдут на вооружение нового корабля. Главный интендант Диего де Сарате подтвердил наши прошлогодние договоренности. Еще четыре и три четверти дюжин пушек — и пожизненная рента моя.

— Можешь и дальше возить. Будем все покупать. У нашего короля большая армия, требуется много пушек, — сказал Диего де Сарате. — Заработаешь еще одну ренту.

— К тому времени я построю большой корабль и начну возить более мощные пушки, — поделился я планами.

— За них и платить будем больше. — пообещал главный интендант.

Мы расстались удовлетворенные друг другом.

Когда я вернулся домой, Ян ван Баерле сразу пришел в гости и сообщил смущенно:

— Твои пистолеты не пригодились.

— Что, передумали нападать? — прикинулся я несведущим.

— Не передумали, но ночью Биллем ван Треслонг, дядя Дирка, напал со своими людьми на монастырь, перебил монахов и освободил всех заключенных, — с гордостью, словно проделал это сам, заявил Ян ван Баерле.

— Не думаю, что это был дядя Дирка, — возразил я. — Когда мы пришли в Сэндвич, Вильям де Блуа находился в Лондоне. Его видели там в пятницу днем. От Лондона до Роттердама больше суток хода на быстром судне и при условии, что на Темзе попадут в отлив, а здесь в прилив.

— Значит, не он сам, а его люди, — не стал спорить шурин. — Всё равно они — герои!

Я тоже не стал оспаривать последнее утверждение.

— Инквизиторы испугались, перебрались в казарму гарнизона и перестали хватать благородных! — заявил Ян вам Баерле с таким видом, будто это была его заслуга.

Этот милый юноша искренне верил, что люди делятся на три сорта: высший, в котором течет королевская кровь, средний — с дворянской и низший — с плебейской.

Его мать Маргарита ван Баерле оказалась более прозорливой. Когда ее сын волочился за девицами, она у себя дома бурно и очень эмоционально, как обычно после разлуки, позанималась со мной любовью. Потом лежала боком ко мне и поглощала меня затуманенным взглядом. Казалось, что на меня смотрят еще и ее соски, все еще набухшие, твердые. Мне всегда хотелось узнать, о чем она думает в это время? Дважды спрашивал, но вразумительный ответ не получил. Подозреваю, что ни о чем. Наверное, гоняет по кругу эмоции, которыми только что подзарядилась, пока они не затрутся, не потеряют сладкий вкус.

— Это ты спас Дирка? — спросила она вдруг.

Мы с ней даже не разговаривали на эту тему, некогда было.

— Это имеет какое-то значение? — ушел я вопросом от ответа.

— Для меня имеет, — ответила она. — Теперь я не так сильно боюсь за сына. Ты и его спасешь.

— Если успею, — сказал я. — Пора бы ему чем-нибудь заняться, а то от безделья в беду попадет.

— Он хочет перебраться в Везель, вступить в армию Вильгельма, князя Оранского, — сообщила она.

У князя прозвище Молчун. Из рассказов о нем я сделал вывод, что говорит Вильгельм Оранский мало потому, что с трудом принимает решение открыть рот, как и любое другое решение.

— Нечего ему там делать. Судя по тому, как легко их бьют испанцы, там собрался всякий сброд, руководят которым бездарные командиры, — поделился я мнением.

— Я тоже против, но меня он не слушает, — пожаловалась Рита. — Скажи ты ему. Ты для него авторитет в таких вопросах.

— Хорошо, — пообещал я. — Но он что-нибудь другое придумает. Может, пусть со мной поплавает? Сделаю из него капитана.

Маргарита ван Баерле не умеет плавать, жутко боится воды и уверена, что ее сын обязательно утонет, как только окажется на глубоком месте. Это при том, что плавает он неплохо, как и большинство голландцев. В теплое время года местная ребятня проводит в каналах, реках, озерах почти весь день.

— Ладно, возьми его в следующий рейс, — решается она. — Когда он с тобой, мне спокойнее будет.

Ян, конечно, обрадовался. За всю вою жизнь он всего лишь раз бывал за пределами Роттердама, ездил с отцом в имение матери. Рассказ об этом путешествии я слышал от него несколько раз. Теперь у него появилась возможность побывать в другой стране, а потом в Антверпене — самом богатом городе Северной Европы. Многие друзья Яна ван Баерле, в том числе Дирк ван Треслонг, бывали в Антверпене и рассказывали много интересного. Действительно, Роттердам пока сильно отстает, кажется большой деревней, которая, правда, стремительно разрастается. Вокруг Роттердама много болот. Добраться до него по суше — большая проблема. Это избавляет город от частых визитов крупных воинских подразделений, что служит залогом более спокойной жизни. Даже приход мирной армии — пока что бедствие для населения. Солдат размещают на постой в домах горожан и частенько еще и кормить заставляют. В придачу солдаты — народ грубый, склонный к пьянкам, дебошам и насилию, а за всеми и при желании не уследишь. Обычно наказывают только за убийство, тяжелое увечье и крупную кражу. Изнасилование считается мелким хулиганством, если жертва не из благородных. Зато пойманных преступников карают жестоко — вешают быстро, высоко и коротко.

20

Рейс этот пошел наперекосяк с погрузки в Сэндвиче. Вторая пушка оборвалась со стрелы и упала в трюм с высоты метра три. Днище не проломила, но доски обшивки разошлись. Иол шел тяжело. Воду приходилось откачивать каждую вахту. Поскольку нас теперь было трое, на руле стояли по два часа через четыре. Ян вам Баерле делал уже шестой рейс, так что навыками рулевого овладел и поднимать паруса научился. Я потихоньку обучаю его на вахтенного помощника, хотя шурин упрямо твердит, что на флоте он временно, что заработает денег, купит коня и ускачет в Везель, под знамя доблестного Вильгельма, князя Оранского, который пока что разит врага только памфлетами. Я не мешаю юноше мечтать. В юности без мечты, как в старости без денег.

Дул южный ветер силой баллов пять. Мы шли курсом галфвинд правого галса, когда Ян позвал меня наверх. Впереди справа, со стороны Грейт-Ярмута, шел корабль, трехмачтовый ублюдок непонятного типа: на фок-мачте был один прямой парус, на грот-мачте косой, трисель, и марсель, а на бизань мачте — латинский. Видимо, это смесь каравеллы с баркетиной. Резво шел, тем более, что ветер ему был попутный. Флаг пока не было видно, но, судя по большому красному кресту, нашитому или нарисованному на желтовато-белом фоке, англичанин, а поскольку идет в балласте, скорее всего, вояка. Пиратство в Англии карается сурово, если жертва — английское судно, а по отношению к другим флагам возможны варианты. Как только увидят, что в трюме английские пушки, запрещенные к вывозу из королевства, капитан с чистой совестью повесит нас, а иол и пушки конфискует.

Я принес из каюты бронзовый пеленгатор, изготовленный по моему чертежу, установил его на магнитный компас и показал Яну, как брать пеленг. Объяснил, что если пеленг не меняется, то, при сохранении курса и скорости, корабли сблизятся вплотную, то есть, столкнутся, а если меняется нам в корму, то другой корабль пройдет у нас по корме, а если в нос, то по носу. Этому мы подрежем нос. Судя по тому, что пеленг менялся медленно, на малой дистанции. Я решил увеличить ее, но заметил, что корабль меняет курс. У капитана, видимо, были проблемы с абстрактным мышлением или малый опыт, потому что повернул влево, надеясь побыстрее сблизиться с нами. Я не стал менять курс. По моим прикидкам получалось, что теперь разминемся на дистанции полтора-два кабельтова.

Капитан английского корабля понял свою ошибку, когда между нами было от силы полмили, и начал поворачивать вправо. Его команда засуетилась, работая с парусами. Опоздали, потому что мы проскочили у них по носу на дистанции больше кабельтова. Прогрохотал выстрел из погонной пушки. Судя по ядру, шестифунтовка. Прицел взяли низко. Ядро первый раз коснулось воды метрах в ста от носа корабля, попрыгало на волнах и занырнуло, не добравшись до иола. Второго выстрела не последовало. Видимо, всего одно погонное орудие. Вместо того, чтобы развернуться и дать по нам бортовой залп, а судя по портам, на каждом борту у него по семь пушек, английский капитан приказал поворачивать вправо, в нашу сторону. Я тоже начал поворачивать вправо, на ветер. Уверен, что этот ублюдок не сможет идти так же круто к ветру, как иол. Что вскоре и подтвердилось. Когда между нами было семь-восемь кабельтовых, погонная пушка выплюнуло еще одно облако черного дыма и шестифунтовое ядро, которое на этот раз было направлено выше, но мимо. Настырности капитану было не занимать. Еще около часа он гнался за нами, пока дистанция между судами не увеличилась миль до трех, но больше не стреляли, понимая, что попадут только в случае огромной удачи. Если бы она была на их стороне, уже бы захватили иол.

Часа два я шел этим курсом, чтобы уж точно оторваться от преследователя, а потом лег на прежний. Так мы выйдем к материку западнее, чем надо, зато на мелководье больше шансов убежать от больших кораблей.

До Антверпена добрались поздно вечером. Городские ворота уже были закрыты. Я ошвартовал иол на нашем постоянном месте в нижнем конце пристани. Ночь разбил на две вахты. Первую будет стоять Маартен Гигенгак, а вторую, более тяжелую, — Ян ван Баерле. Матросу утром работать на выгрузке, а шурин будет отсыпаться.

В последние два раза пушки не проверяли. Видимо, среди предыдущих не оказалось ни одной бракованной. Появилась другая проблема. Главный интендант Диего де Сарате начал вести разговоры о том, что в казне мало денег, что им удобнее платить оптом, за дюжину. Я сразу прекратил их, предупредив, что после первой неоплаченной партии больше ничего не привезу. Я ведь жил в двадцать первом веке в России и познал на собственной шкуре, что такое «долговой крючок». Чем больше тебе становятся должны, тем труднее уйти, а судиться с властью что тогда, что сейчас себе дороже. Приготовился и на этот раз твердо отстаивать свою позицию. Как ни странно, заплатили мне сразу и без разговоров. Видимо, пушки нужны позарез.

— Мне надо сходить в город, — сказал Ян ван Баерле, когда закончилась выгрузка. — Повидать знакомого.

В Сэндвиче у него завелись приятели из эмигрантов-протестантов. Ян частенько сидел с ними в пабе. Наверняка и в Антверпене уже есть. В его возрасте положено сбиваться в стаю, чтобы чувствовать себя взрослыми. Я не мешал. Пусть поговорят о революции. Когда-то она случится, правда, забыл, когда именно. Помню, что в следующем веке Голландия будет воевать с Англией. Надеюсь, без моего участия.

— Иди, — отпустил я. — Самое позднее через час ты должен быть здесь. Начнется отлив.

— Успею! — заверил юноша.

Он надел свою самую нарядную темно-коричневую шляпу, напоминающую лаваш на плоском круге и украшенную пером фазана, и засунул за пояс свой пистолет, спрятав рукоятку под дублет. В город разрешалось заходить только с ножом или кинжалом на поясе и посохом или тростью. Все остальное стража могла конфисковать. То, что Ян ван Баерле взял с собой пистолет, насторожило меня. Просто так рисковать такой ценной игрушкой он бы не стал. Значит, идет не на встречу с приятелем, а я пообещал Маргарите ван Баерле оберегать этого самоуверенного сопляка. Жена и теща не простят мне, если он во что-нибудь вляпается.

— Маартен, я тоже пойду в город. Если услышишь стрельбу, заряди пушку, но из каюты не вытаскивай, — приказал я своему матросу, засовывая за пояс штанов стволы и пряча под дублет рукоятки двух пистолетов и напяливая на голову матросскую соломенную шляпу с узкими полями, наподобие тех, в каких в годы моей советской юности ходили пенсионеры.

Я был уверен, что шурин осядет в какой-нибудь таверне неподалеку от порта. Оказалось, что ему надо дальше. Причем, судя по тому, что постоянно спрашивал дорогу, раньше там не бывал. О конспирации Ян ван Баерле не имел никакого представления. В отличие от меня, он не смотрел фильмы про шпионов, поэтому ни разу не оглянулся и не проверил, нет ли «хвоста». Так что зря я напяливал шляпу матроса. Шурин не заметил бы меня, даже если бы я отставал всего на пару метров. Его целью был двухэтажный каменный дом в тихом районе. Дома здесь с более широкими фасадами, чем в Роттердаме, и чаще встречаются с выступающими вперед верхними этажами. Иногда верхний этаж настолько выдавался вперед, что живущие напротив могли бы, вытянув руку из окна, пожать соседскую. Ян ван Баерле постучал бронзовым молотком на бронзовой цепочке по бронзовому кругу, прибитому к двери. Дверь открылась, и юношу впустили внутрь.

Решив, что шурин пойдёт назад той же дорогой, я прошел мимо дома и остановился на следующем перекрестке, где в углу дома была ниша со статуей девы Марии, у ног которой чадил маленький масляный светильник. Пока что это единственный вид ночного уличного освещения. В таких местах обычно назначают встречу. Вот я и изображал человека, который нетерпеливо, нервно расхаживая туда-сюда, ждет кого-то.

Ян ван Баерле появился минут через двадцать. И не один. Первым из дома вышел инквизитор в белой рясе, поверх которой верхнюю часть туловища закрывала черная накидка типа обрезанного плаща. За ним шел солдат в шлеме-морионе и кирасе, вооруженный коротким мечом, висевшем в ножнах на широком кожаном ремне, который придерживал черные штаны-тыквы. За пояс был заткнут колесцовый пистолет с нарезным стволом, изготовленный по моему заказу. В правой руке солдат держал веревку, другим концом которой были завязаны руки моего шурина, бывшего владельца этого пистолета, потерявшего, к тому же, и свою шикарную шляпу. Как понимаю, арестовали его не за ношения оружия. Дворянина за такое обычно журили, в худшем случае штрафовали на десяток патардов. Последними вышли два солдата в шлемах и кирасах, вооруженные аркебузами, которые несли на правом плече, придерживая у приклада правой рукой. Процессия направилась в мою сторону. На лице Яна ван Баерле, вокруг левого глаза, успел налиться ярким синим цветом большой фингал. Разбитые нос и губы были в уже подсохшей крови. Вид у юноши был испуганно-растерянный. Уверен, что он немного иначе представлял себе сражения. Он скачет на белом коне, машет мечом направо-налево, а убитые враги падают штабелями. Ему никто не удосужился объяснить, что романтика — это только то, что до и после сражения.

Меня Ян ван Баерле если и заметил, то не узнал. Ни монах, ни солдаты тоже не обратили на меня внимания. На перекрестке они повернули налево, в сторону центра города.

Я пропустил процессию. Достав из штанов пистолеты, догнал солдат с аркебузами. Стрелял с двух рук в упор. Целился в шею в просвете между кирасой и шлемом. Солдаты, если и услышали срежет колесиков, среагировать не успели. Левый пистолет выстрелил на доли секунды быстрее. Пламя, вырвавшееся из стволов, опалило волосы, обогатив запах сгоревшего пороха паленой шерстью. Я уронил пистолет из правой руки на выложенную булыжниками дорогу, выхватил из ножен кинжал и рванулся к третьему солдату. Он обернулся, сразу оценил ситуацию, выпустил веревку и потянулся за мечом. Я швырнул в него второй пистолет. Солдат инстинктивно отбил пистолет правой рукой, потеряв доли секунды, которых мне хватило, чтобы двинуть ему ногой по яйцам, а затем всадить кинжал в левый глаз, показавшийся в тени шлема, с черным зрачком почти во весь белок. Вогнал лезвие глубоко. Солдат левой рукой схватился за мое правое предплечье и выдохнул мне в лицо мерзкую смесь чеснока и винного перегара. Хватка была судорожная, цепкая. Я с трудом повертел кинжалом в черепушке, после чего пальцы солдата ослабли. Я выдернул кинжал, покрытый розоватой слизью, очистил лезвие о щеку солдата, поросшую курчавой черной бородой, в которую ручьем потекла алая кровь. Я оттолкнул тело, которое, расслабившись, начало оседать и наклоняться вперед, на меня. Солдат упал навзничь, раскинув в стороны руки ладонями кверху, словно показывал, что в них нет ничего. Инквизитор оказался самым шустрым. Приподняв руками полы рясы, он, не оглядываясь, уже летел по улице и кричал: «Гезы! Гезы!». Черная накидка на бегу подлетала и опадала, напоминая взмахи вороньих крыльев.

Ян ван Баерле стоял на месте, тупо глядя на упавшего навзничь солдата. Даже не попытался развязать руки.

Я разрезал веревку кинжалом, приказал:

— Подбери мои пистолеты и спрячь их под дублет.

После чего вынул из-за пояса убитого солдата третий пистолет. Он был заряжен. Я засунул его в свои штаны. Вполне возможно, что он пригодится в ближайшее время. Из домов выходили люди, смотрели настороженно на нас, то ли пытаясь понять, что произошло, то ли раздумывая, напасть или нет?

— Иди за мной, — приказал я шурину, напялив низко ему на голову шляпу Маартена Гигенгака, чтобы хоть немного прикрыть синяк.

Мы повернули за угол и побежали. На следующем перекрестке опять повернули и пошли шагом. Здесь было много мастерских шорников. Они слышали выстрелы и крики, догадались, что это наших рук дело, но все отводили глаза, стараясь не замечать нас.

Когда я остановился на перекрестке, решая, куда идти дальше, шорник из крайней мастерской, изготовлявший седло, сидя на табуретке у открытого окна, показал рукой налево и сказал:

— А потом направо и выйдете к городским воротам.

— Спасибо! — поблагодарил я.

Стража у ворот наверняка слышала выстрелы, но, поскольку крики прекратились, решила, наверное, что и без них разобрались. Двое, сняв шлемы, сидели в тени караульного помещения, играли в триктрак, еще двое солдат, опершись на гвизармы, и младший командир с коротким мечом, как у убитого мной, стояли возле открытых ворот и смотрели на заезжающую в город телегу, запряженную серым мерином, которой управляла полная пожилая женщина с красным лицом. Поклажа на телеге была накрыта старым холстом с прорехами. Наверное, пытаются угадать, что везет женщина, сколько надо взять с нее пошлины и сколько скрысить, пока отсутствует налоговый чиновник. До выходящих из города мужчины и юноши им не было дела.

Пройдя по деревянному мосту над сухим и мелким рвом, поросшим зеленой травой, я повернул в сторону реки.

— Зачем ты ходил в этот дом? — спросил я шурина.

— Меня попросили письмо передать, — ответил Ян ван Баерле.

— Всего лишь письмо? — не отставал я.

— Да, — ответил Ян, понял, что я догадался, что он врет, и наклонил голову.

— Выкладывай всё, — потребовал я.

— Меня попросили узнать, почему не отвечают на их письма. Дали еще одно. Я должен был отдать его и потребовать плату. Если пойму, что там все в порядке, передать еще кое-что на словах, — выложил он.

— А они тебе не подсказали, что сперва надо последить за домом, расспросить соседей, послать туда какого-нибудь мальчишку, чтобы проверил, нет ли там засады? — язвительно поинтересовался я.

— Нет, — печально ответил Ян ван Баерле.

— Те, кто послал тебя, или подлецы, или такие же дураки, как ты. Не знаю, что хуже, — сказал я. — В следующий раз, когда кто-нибудь попросит тебя выполнить какое-нибудь поручение, даже самое невинное, направишь его ко мне. Понял?

— Да, — промямлил юноша.

Маартен Гигенгак ждал нас со стороны Речных ворот, поэтому заметил не сразу. Мы подошли по берегу, порядком испачкавшись во время пересечения ручьев с помоями и отбросами, которые вытекали в реку из города.

— Пушка заряжена, — первым делом доложил матрос.

— Хорошо, — произнес я. — Отдавай швартовы.

Иол медленно развернулся лагом к течению. Какое-то время перемещался так, не слушаясь руля. Только когда поднятый парус наполнился ветром, иол развернулся полностью и быстро пошел вниз по течению. Я смотрел на пристань, которая, как казалось, удалялась от нас. В ближайшие месяцы нам сюда хода нет. Наверняка инквизитор запомнил меня. Встретит случайно на улице, когда пойду в ратушу к главному интенданту, или выйдет на пристань, когда будем разгружать иол, — и гореть мне на костре. Как говаривал один мой однокурсник по институту, не ведавший радости матерных слов, символические парадигмы модернизации культурного пространства не соответствуют моему виденью проблемы. Так что про ренту в двести флоринов можно забыть. Будем считать, что она накрылась медным юношеским романтизмом.

21

Иол пострадал не сильно. Подконопатили его немного, просмолили — и перестал течь. В положенное время я отправился на нем в Сэндвич с грузом сыра. Обратно повез пушки для роттердамского купца, которому надо вооружить достраиваемый гукер. Заплатит он за каждую всего на пятьдесят флоринов больше, чем обойдется мне, так что на этом рейсе я заработаю в два раза меньше, чем на предыдущем. Голландские купцы, в отличие от испанских военных, в пушках нуждались не очень сильно, переплачивать не желали. Что ж, полторы сотни золотых за три-четыре дня — тоже не плохо. Если бы не продолжительные перерывы между рейсами, и вовсе было бы хорошо.

Ян ван Баерле знает о моих потерях, поэтому старается всячески угодить. Даже внимательно слушает мои наставления по судовождению и навигации. В Сэндвиче он встретился со своими единомышленниками и, как рассказал потом, передал им всё, что я о них думаю. Больше ему никаких заданий не давали. Может быть, еще и потому, что в Антверпен мы перестали ходить.

Поняв, что на иоле я теперь слишком долго буду зарабатывать на большой корабль, начал строительство среднего. Заказал Третье Шуурману. Он уже знает мои требования и не спорит, когда не понимает, зачем надо эдак, а не так, как он привык делать. Строю трехмачтовую марсельную шхуну, которую в будущем будут называть джекасс (осел). Подразумевали мула из-за смешанных парусов: все косые — я остановился на бермудских, — кроме марселя на фок-мачте, но с английским языком и тогда у многих моряков были проблемы, посему перепутали. Косые паруса легче обслуживать, надо меньше команды, и они позволяют идти круто к ветру. Главный недостаток их — на высокой волне при попутном ветре шхуна сильно рыскает. Лекарством от этого будет прямой марсель на фок-мачте. Длина джекасса будет двадцать два метра, ширина пять, осадка около полутора, грузоподъемность тонн сто пятьдесят. Такое сможет ходить довольно быстро, в том числе и по мелководью, — главные условия, которые необходимы небольшому и потому слабо вооруженному судну в этих водах. Поскольку я после женитьбы на Моник ван Баерле стал своим для роттердамских купцов, надеюсь, будет что перевозить, если у самого денег не хватит на груз. А их не хватит, даже с учетом тех, что заработаю на перепродаже пушек, пока будет строиться джекасс. Я решил вооружить его бронзовыми тремя двадцатичетырехфунтовыми карронадами и двумя полупушками с удлиненными стволами, одну из которых буду использовать, как погонную, а другая будет служить для поражения догоняющих кораблей. Плюс порох, пыжи, уксус, ядра, картечь, книппеля. На вооружение уйдет немного меньше денег, чем на само судно. Надо ведь иметь хоть какую-то защиту. Топить вражеские корабли на большой дистанции я не собирался, но перебить картечью пиратов, устремившихся на абордаж, карронады смогут.

До осени, пока строили марсельную шхуну, работал на линии Роттердам-Сэндвич. Туда возил сыр, обратно — ткани и пушки, заказанные голландскими купцами. Чаще заказывали шести-восьмифунтовки. Они меньше, легче и в то же время достаточно мощны, чтобы на малой дистанции нанести урон противнику. На купеческих судах пушки устанавливают только на главной палубе. Трюм весь используется для груза. На них я зарабатывал меньше, чем на полупушках, но выбора не было. В середине августа джекасс был спущен на воду и в начале сентября подготовлен к выходу в море. Я получил на него государственное свидетельство, как гражданин графства Голландия, которое обошлось мне в двадцать флоринов. Судовладельцем значился Александр ван Баерле. Решил на всякий случай взять фамилию жены. Главный интендант Диего де Сарате знал меня, как мальтийца Александра Чернини. Вдруг инквизиция докопается, что капитан иола — и есть тот самый гёз, который убил трех солдат и освободил пленника?!

Иол я собирался поставить на прикол. Не надеялся, что кого-то заинтересует такое необычное судно. Покупателем оказался купец Рольф Шнайдер. Он немного огорчился, когда узнал, что я больше не буду покупать сыр.

— Жаль! Ты был хорошим деловым партнером, — сказал купец. — Что теперь будешь возить?

— Пока не заработаю деньги, все, что предложат, — ответил я.

— Сколько ты за раз сможешь взять? — поинтересовался он.

— Где-то ластов семьдесят, — ответил я.

Ласт — это немецкая мера корабельного груза, около двух тонн.

— Моему земляку надо доставить товар в Гамбург, ластов пятьдесят-шестьдесят, а обратно повезет полный трюм зерна. Если хочешь, порекомендую тебя, — предложил Рольф Шнайдер.

— Сведи нас, — согласился я. — Может, договоримся.

— Приходи завтра утром, — сказал он. — А со старым судном что собираешься делать?

— Продам, — ответил я, догадавшись, что не зря он спросил. — Торговля сыром, — ухмыльнулся я, — оказалась выгодным делом.

Рольф Шнайдер знал, что основные деньги я делал не на сыре, а на пушках.

— Вот и я подумал, не заняться ли и мне сыром?! — ухмыльнувшись в ответ, признался купец. — Есть у меня надежные ребята, которые хотят заработать. Я куплю твое судно и заплачу хорошие деньги, если покажешь, как управлять им, и сведешь с нужными людьми в Сэндвиче.

В последний рейс на иоле я отправился без Яна ван Баерле. Вместо него Маартену Гигенгаку помогали два немца, отец и сын. Первый был лет тридцати семи, напоминал внешностью и дотошностью моего датского боцмана, а второй был настолько не похож на отца и лицом, и телом, и характером, что я предположил наличие ветвистых рогов у кого-то в их семье. Я свел отца с сэндвичским купцом, которому еще в прошлом рейсе рассказал о грядущих переменах в моей жизни. Теперь уже немцы заказали ему три полупушки. Подозреваю, что пойдут они через Роттердам в Антверпен. Рольф Шнайдер вместо меня получит пожизненную ренту в двести флоринов. Купец отвалил мне за иол столько, сколько я затратил на его постройку. Я забрал только карронаду. Немцам она ни к чему, потому что стрелять не умеют.

Купец Андреас Циммерманн оказался худым и длинным мужчиной сорока одного года. На узком лице сильно выпирал узкий тонкий нос, крюком нависающий над тонкогубым ртом. Темно-русая борода имела форму острого клина. Ходил он в высокой черной шляпе с узкими полями, обрезанными сзади, что встречается сейчас редко, длинном темно-коричневом гауне из недорогой шерстяной ткани и растоптанных, черных, кожаных сапогах размера сорок седьмого, если не больше. Андреас Циммерманн, казалось, не знает состояния покоя. Он даже сидеть на стуле не мог спокойно, все время дергался и подпрыгивал, будто едет на телеге по кочкам. Кисти рук, которые были такие же большие, «растоптанные», как стопы ног, постоянно что-то вертели, крутили, на худой конец, мяли полы гауна. Наверное, если его обездвижить, сдохнет, как акула.

Мою шхуну Андреас Циммерманн набил самыми разными товарами местного производства и привезенными из колоний. Погрузка заняла неделю. Я не торопил, потому что договор у нас был посуточный. Во время погрузки я обучал Яна ван Баерле премудростям грузового помощника капитана, готовя из него старпома с прицелом в капитаны. В свободное от погрузки время, чтобы матросы не дурили от безделья, занимался с ними. За исключением двенадцатилетнего юнги Йохана, младшего брата Маартена Гигенгака, все остальные новые семь матросов были опытными моряками. Еще я нанял кока — тщедушного типа, который сам ел мало, но готовил отлично, плотника — степенного двадцатипятилетнего мужчину, такого опрятно одетого и с такими аккуратно постриженными и причесанными волосами и бородой, что я сразу зачислил его, и боцмана Лукаса Баккера — сорокалетнего крепыша с обвисшими бульдожьими щеками и пудовыми кулаками, густо поросшими рыжими волосами. Крепкие кулаки считаются сейчас главным достоинством боцмана.

Таких классных специалистов удалось мне нанять только потому, что торговля в последнее время сбавила обороты из-за испанского налогового бремени. Матросы изредка требовались на большие суда, которые ходили в колонии. Во время рейса многие умирали от болезней. Все равно желающих попасть на такие суда было валом. Не пугало и то, что рейсы длились по несколько месяцев, а то и лет. Платили, кстати, там меньше, чем в каботаже, но разрешали провозить свой товар, несколько килограмм. Обычно покупали в колониях специи или благовония, которые весят мало, а прибыль приносят большую. Допустим, перец по пути от Индии до Роттердама дорожал раз в двадцать-тридцать. За один рейс матрос мог заработать на дом или несколько лет хорошей жизни.

Джекасс прекрасно показал себя на море. В полном грузу при свежем попутном ветре он разгонялся до пятнадцати-шестнадцати узлов. Новые члены экипажа и купец Андреас Циммерманн не скрывали удивления. Пока что средняя скорость судов узлов семь-восемь. Рыбацкие буйсы могут в балласте разогнаться до десяти-двенадцати. То, что нас очень трудно догнать, придало бодрости купцу и экипажу. Никто не хотел умереть от рук пиратов.

— Думал, ты привирал, когда говорил, что за полтора суток доберемся до Гамбурга! — восхищенно произнес купец Андреас Циммерманн, расхаживая по квартердеку.

Ему не сиделось в унтер-офицерской каюте, в которой я выделил ему место в компании Яна ван Баерле, боцмана и плотника. Она располагалась под моей с правого борта. С левого была кладовая для съестных припасов и вина. Моя каюта была от борта до борта, имела гальюн — небольшую башенку, прилепленную к корме ближе к левому борту. Открываешь дверь и, пригнувшись, садишься на сиденье с дыркой. Ноги остаются внутри каюты. Во время шторма возможны незапланированные омовения. По центру в кормовой переборке был пушечный порт, сейчас закрытый. Бронзовая полупушка на лафете с четырьмя колесиками, была крепко принайтована возле порта. Треть каюты у правого борта занимала спальня, отгороженная тонкой переборкой. В ней стояла кровать с высокими бортиками. Вход в нее закрывала штора из плотной темно-синей ткани. В носовой переборке каюты были три иллюминатора с толстыми стеклами: два по обе стороны входной двери, а третий — в спальне. У левого борта находился платяной и оружейные шкафы и небольшой, надежно приделанный к палубе ларь с висячим замком, в котором я хранил деньги и ценные вещи. Рядом с одним иллюминатором располагался штурманский стол с ящичками, заполненными навигационными инструментами, картами и лоциями, рядом со вторым — обеденный, за которым вместе со мной принимали пищу Ян ван Баерле и Андреас Циммерманн. Кстати, карты стали заметно лучше. Они еще не дотягивали до той, что была у меня, больше напоминали картинки берегов, поэтому неплохо дополняли ее.

По Эльбе шел без лоцмана. Пока не на что изображать благотворителя. Город разросся. Теперь не было разницы, живешь ли ты под защитой крепостных стен или нет? Пушки сделали всех одинаково беззащитными. Преобладали строения из красного кирпича, крытые красноватой черепицей. Улицы были грязнее роттердамских, но чище антверпенских. Впрочем, Роттердаму в плане санитарии очень помогали каналы, в которые сваливали все ненужное. Во время отлива весь мусор устремлялся в море.

Выгрузка и погрузка заняли почти три недели. Все это время купец Андреас Циммерманн, размахивая «растоптанными» кистями, бегал по палубе, по пристани, по пакгаузам и подгонял грузчиков, ругался с моими матросами, торговался с гамбургскими купцами. Мне казалось, что он умудряется быть одновременно в нескольких местах, как Юлий Цезарь умел делать одновременно несколько дел.

За время этого рейса я заработал примерно на треть больше, чем за такой же период на иоле, занимаясь контрабандой пушек. Единственный минус — дома бывал реже. За время моего отсутствия Моник родила дочку. Дождавшись меня, новорожденную крестили, назвав Маргаритой в честь бабушки. Это Моник предложила, а я не возражал.

До холодов мы с купцом Андреасом Циммерманном успели сделать еще один рейс на Гамбург. Туда с сукном, музыкальными инструментами, картинами, стеклянной посудой местного производства и фарфоровой китайской, сахаром, патокой, специями и благовониями. Давно я не грузил судно такими разнородными товарами. Пришлось основательно пободаться с купцом, пока объяснил ему, что такое остойчивость судна, что грузы надо класть ниже или выше, исходя из того, сколько они весят, а не сколько стоят, что есть совместимые и нет, что некоторые склонны к подвижке, из-за чего судно может опрокинуться. Андреас Циммерманн реагировал бурно. Размахивая руками, он яростно доказывал свою точку зрения, но потом соглашался и, что приятно, больше в подобном случае не возникал. При кажущейся безалаберности и частичной неадекватности, он очень быстро учился. Рольф Шнайдер сообщил мне по секрету, что Андреас Циммерманн приехал лет двадцать назад в Роттердам с тремя флоринами, а теперь один из богатейших купцов города. В Роттердам вернулись с грузом ячменя. Выгрузка затянулась, потому что шел то дождь, то снег, то дождь со снегом, приходилось закрывать трюма, чтобы зерно не подмокло.

На зиму джекасс поставил в затоне возле верфи. Там зимовало несколько купеческих судов. Хозяева скинулись и наняли общую охрану, благодаря чему каждый сэкономил несколько даальдеров. Я заметил, что люди любят экономить на мелочах. Большими суммами разбрасываются куда свободнее. Может быть, потому, что понимаем реальную цену мы только того, что тратим на ежедневные нужды, а суммы на два-три порядка выше уже становятся абстрактными. Три флорина мы может перевести на буханки хлеба, круги колбасы, бочонки пива, а три тысячи — уже нет. Поэтому тысячей флоринов больше, тысячей меньше из трех тысяч — не так важно, как одним из трех.

22

Зима выдалась кислая. Мне кажется, климат начал теплеть. На коньках, конечно, покатались, но только в январе. Причем в середине месяца выдалась неделя с плюсовыми ночными и дневными температурами. В конце февраля я начал готовить свою марсельную шхуну к навигации. По просьбе купца Андреаса Циммерманна, который, как догадываюсь, засиделся дома. Его кипучая немецкая натура требовала извлечения прибыли. Текла шхуна в меру, поэтому вытаскивать на стапель и конопатить и смолить подводную часть не стал. Обработали с плотов то, что выше воды. Поскольку судно было в балласте, не подремонтированной осталась лишь малая часть.

Нагрузились, как и предыдущие разы, всякой всячиной с преобладанием колониальных товаров. По моему требованию Андреас Циммерманн заранее сообщил, что и в каком количестве он собирается грузить в трюм. Я составил карго-план в лучших традициях советского флота. Его и придерживались. Получилось, как обычно, не совсем по плану, но лучше, чем в предыдущие разы. В море выяснилось, что старался я не напрасно.

Не успели мы подойти к Западно-Фризским островам, как давление начало стремительно падать. Я такие перепады хорошо чувствую, сразу становлюсь, как снулая рыба. Восточный ветер сменился на юго-восточный и начал крепчать. К вечеру небо заволокло тяжелыми, черными тучами, которые перемещались так низко, что казалось, до них можно дотронуться, если залезть на топ грот-мачты. Полил дождь. Сперва падали редкие крупные капли. Потом уменьшились в размере, но увеличилось количество. Вскоре дождь лил, как из огромной бочки. Видимость стала нулевой. Полную темноту время от времени рассекали серебристые молнии с многочисленными щупальцами. Их вспышки расцвечивали море, которое, чудилось, дымило, как недавно потушенное пожарище. Как ни странно, волны были невысокие, баллов пять от силы. Затем ветер зашел к югу и задул с такой силой, что загудел такелаж. Я приказал убрать штормовой стаксель и вытравить с кормы три швартовых конца. Нас несло в открытое море, так что я не сильно переживал. Джекасс плавно переваливался с борта на борт, гудя такелажем и скрепя деревянными деталями.

Матросы попрятались в кубрике. Только впередсмотрящий в широком брезентовом плаще торчал черной вороной на марселе. Судно иногда накренялось так сильно, что казалось, сейчас черкнет мачтой по волнам. Наверное, впередсмотрящий материт меня, на чем свет стоит. Я расположился в каюте у приоткрытой двери. Пил крепкий чай, чтобы не клонило в сон. Я — единственный опытный судоводитель на шхуне, так что придется нести вахту до конца шторма. На всякий случай облачился в спасательный жилет и нацепил на себя оружие и котомку с вещами. Вроде бы рано мне отсюда смываться. С другой стороны, жизнь наладилась. Самое время подляну мне подсунуть.

Ветер начал стихать на рассвете и заходить на запад, а потом и на северо-запад, уменьшившись баллов до четырех. Дождь закончился как-то вдруг. Лил-лил — и перестал. Тучи посветлели и поднялись выше, кое-где в них появились проплешины. Море было седое от пены, но волны высотой не более пары метров. Я приказал боцману свистать команду наверх, поднимать паруса и ставить марсель. Вахтенным назначил Яна ван Баерле.

— Разбудишь меня, если погода опять начнет курвиться или какой-нибудь корабль вздумает напасть, — предупредил его.

В Северном море погода за сутки может поменяться раза три, а то и четыре. И пираты в нем завелись. Вильгельм, князь Оранский, проиграв все сухопутные сражения, решил отквитаться на море. Говорят, он, как суверенный правитель, дает всем желающим каперские патенты, разрешающие нападать на испанские суда. За это полагалось отдавать ему треть добычи. Вторую треть забирал судовладелец, а третья доставалась офицерам и матросам. Если попадешь в плен к испанцам, такой патент не спасет от виселицы. Они всех голландцев считают своими поданными, а потому разбойниками. Зато в портах других государств тебя не обвинят в пиратстве, разрешат продать добычу. Окультурились, однако. Грабить и убивать теперь надо по правилам, а не как раньше — как кому и кого вздумается.

В Гамбурге купец Андреас Циммерманн управился на неделю быстрее, чем в прошлом году, потому что вместо зерна взяли железо в прутьях. В пучке было примерно полтонны. Подвозили их по четыре на телегах, запряженных парами битюгов. Раньше на таких рыцари в тяжелых доспехах скакали на врага. Доспехи еще остались, и турниры изредка проводились при королевских дворах по торжественным случаям, типа свадеб венценосных особ, но проявлять выносливость на них лошадям не надо. Всего-то с сотню метров одолеть. Для этого сгодится и средний иноходец, благо на нем скакать и направлять копье в цель удобнее.

Едва мы вернулись в Роттердам и начали выгрузку, как на пристань пришел купец Рольф Шнайдер. Остановившись возле шхуны, он повертел головой и только потом поднялся по трапу.

— Поговорить надо, — не поздоровавшись, шепотом молвил он.

Я жестом пригласил его в каюту.

— Вина или пива? — спросил я, жестом приглашая сесть.

— Нет-нет, я ненадолго! — произнес он испуганным голосом, будто я, угрожая оружием, потребовал кошелек.

— Я пушки испанцам перепродавал. Они меня спросили, откуда и на чем вожу? Я рассказал, что купил судно у тебя. А на прошлой неделе зашел ко мне инквизитор со стражниками, спросил, где тебя найти? Я сказал, что ты в Гамбург ушел, а когда вернешься — не знаю. Он потребовал, чтобы я сообщил ему сразу же, как ты появишься, — торопливо выложил Рольф Шнайдер. — Решил тебя предупредить. Только ты не говори им.

— Я с ними не только говорить, но и встречаться не собираюсь, — поставил его в известность. — Мне бы выгрузиться успеть. Не хочу Андреаса Циммерманна подводить, но и тебя тоже. Можешь на пару дней уехать из города, чтобы не знать, что я вернулся?

— Только на одни. Завтра в обед должен быть здесь, — ответил купец.

— Хорошо, завтра во второй половине дня доложишь инквизитору, что тебе сказали, что я прибыл из Гамбурга, выгружаюсь здесь, — сказал я. — А если они меня здесь не застанут, это уже не твоя вина.

— Они вину всегда найдут… — тяжело вздохнув, молвил купец Рольф Шнайдер.

Первым делом я позвал в каюту Яна ван Баерле и сообщил ему:

— Нас ищет инквизиция.

Лицо у юноши моментально вытянулось, побледнело и поглупело.

— Возьми пистолеты, юнгу и одного матроса и быстро иди домой. Первым пусть зайдет юнга, проверит, нет ли там засады. Пока он не вернется и не скажет об этом, в дом не заходи. Прикажешь Моник быстро собрать только самые нужные вещи, взять деньги и прийти сюда с дочкой. Матери своей расскажешь, что и как. Ее вряд ли тронут, но, если захочет, пусть присоединяется к нам, — проинструктировал его. — Нигде не задерживайтесь. Попробуют остановить, прорывайся с боем. Главное, чтобы Моник с ребенком не попали к ним в руки, а тебя я вытащу из любой темницы, — пообещал ему, хотя не был в этом уверен.

Наверняка инквизиторы сделали выводы из предыдущего нападения. Теперь с ними легко не справишься.

Ян ван Баерле рассовал три пистолета под гаун, который накинул, несмотря на теплую погоду, и с юнгой и матросом ушел на берег.

Вторым был проинструктирован Маартен Гигенгак:

— Возьми матроса в помощь, зарядите нашу малую пушку картечью, установите в сторону пристани и накройте чем-нибудь, чтобы не привлекала внимание. Потом приготовите к бою три большие и подкатите к борту, но не открывайте порты. Стой возле малой и держи наготове огонь и фитиль, чтобы быстро мог выстрелить.

— А что случилось? — не удержался и спросил он.

— Пока ничего, — ответил я. — Может, ничего и не случится, но будь готов.

— Ага, — кивнул Маартен Гигенгак и пошел выполнять приказ.

Матросы выгружали пучки прутьев на пристань, в арбу, запряженную парой волов. По шесть пучков. Их отвозили в пакгауз, который располагался на второй линии от реки. Примерно полчаса на ходку. В таком темпе выгружать будем дня три.

Когда арба поехала в пакгауз, я приказал матросам:

— Выгружайте прямо на пристань.

— Ты что, сдурел?! — накинулся на меня чуть ли не с кулаками Андреас Циммерманн. — На какую пристань?! Только в арбу!

— Как хочешь, — спокойно ответил я. — Скоро ко мне пожалуют инквизиторы. Разговор у меня с ними будет горячий. После чего я сразу уйду отсюда. Груз свой получишь в Схидаме или Брилле.

Первый порт находится ниже по течению, а второй — на острове Остворн, уже можно сказать в море. Придется нанимать речную баржу, чтобы доставить груз в Роттердам. Маартен Гигенгак и еще одни матрос, которые устанавливали на кронштейн карронаду, окончательно убедили купца в правдивости моих слов. Андреас Циммерманн сразу обмяк и схватился двумя руками за полы гауна.

— А нельзя решить с ними по-хорошему? — с надеждой спросил он.

— Я-то не против, но они не простят гибель трех своих солдат, — ответил ему.

— Я попробую договориться с ними, — предложил купец. — Когда они придут?

— Надеюсь, не скоро, — сказал я.

То ли Рольф Шнайдер не сдержал слово, то ли у инквизиторов были и другие осведомители, в чем я не сомневался, но заявились они до того, как закончили выгрузку, и, к счастью, после того, как на судно прибыли Моник с маленькой Ритой, служанкой Лоттой и кучей узлов со всяким барахлом, которые несли Ян ван Баерле, матрос и юнга. Я как раз показывал им, где и что положить, когда услышал с палубы крик Маартена Гигенгака, что к нам идут непрошенные гости.

Их было больше двух десятков. Впереди вышагивали два инквизитора в белых рясах и черных накидках на плечах, а за ними строем в колонну по два — солдаты с аркебузами и гвизармами. Грузчики, которые принимали пучки с прутьями, сразу исчезли.

Я встретил гостей у установленной на кронштейн и накрытой брезентом карронады. На поясе у меня сабля и кинжал, за поясом — два пистолета. Винтовка стояла рядом, прислоненная к фальшборту. Маартен Гигенгак стоял по другую сторону карронады с тлеющим фитилем в руке. Рядом с ним занял позицию Ян ван Баерле. Остальным членам экипажа я не предлагал поучаствовать, потому что не был в них уверен. Связываться с инквизицией многие боялись. Один вид инквизитора действовал на некоторых людей, как взгляд удава. Они цепенели и теряли способность мыслить и защищаться.

Поскольку трап был убран, процессия остановилась напротив меня. Солдаты встали позади инквизиторов. В первой линии вооруженные гвизармами, во второй — аркебузиры. Инквизиторы были похожи, как братья-близнецы. У обоих вокруг загорелых тонзур росли короткие курчавые черные волосы, лица круглые, откормленные, носы крючковатые. Возможно, один из них удирал от меня в Антверпене, но головой не поручусь. Они обменялись взглядами, после чего стоявший справа инквизитор кивнул. Видимо, это он удирал тогда, а теперь опознал меня.

— Именем короля и церкви, ты арестован за убийство трех солдат! — провозгласил стоявший слева и потребовал: — Сойди на пристань. Мы доставим тебя в трибунал, где тебя будут судить.

У них не было ни грамма сомнения, что я тут же выполню приказ. Недавние погромы ничему не научили инквизиторов.

Я кивнул Маартену Гигенгаку, который снял брезент с карронады и направил ее на инквизиторов и солдат, после чего проинформировал:

— После ее выстрела вас обоих разнесет на клочья и погибнет половина солдат.

Солдаты сразу поверили и начали потихоньку пятиться.

— Ты не посмеешь! — как-то не очень уверенно воскликнул стоявший слева инквизитор, глядя в довольно широкое отверстие ствола карронады, а его коллега мигом побледнел.

— Еще и как посмею! — насмешливо сказал я, взял из рук матроса чадящий фитиль и сделал вид, что подношу его к запальному отверстию карронады.

Оба инквизитора мигом рухнули на доски пристани. Их примеру последовали несколько солдат, а остальные развернулись и понеслись туда, откуда пришли.

— Обоих инквизиторов на борт! — приказал я Маартену Гигенгаку и своему шурину.

Матросы установили трап, по которому оба пленника были доставлены на квартердек, где их привязали к фальшборту, лицом к берегу, чтобы их опознали те, кто вздумает стрелять по шхуне. У солдат забрали оружие и разрешили убраться по добру по здорову. Городской гарнизон в Роттердаме почти весь был из местных. Я не хотел нападать на них первым.

— Продолжаем выгрузку — приказал я матросам и прикрикнул на грузчиков: — Эй, бездельники, вы где там попрятались?! За что вам купец деньги платит?!

После небольшой раскачки, выгрузка возобновилась. Пучки прутьев двумя стрелами переносили из трюма на пристань, где сваливали в кучи. Когда кучи стали слишком высоки, появился риск, что прутья могут упасть в воду, я приказал перетянуться вдоль пристани. К тому времени на обоих ее концах, на удалении метров двести от шхуны, стояли отряды солдат. Судя по всему, нападать им не приказывали. Так они там и простояли до вечера, пока мы не закончили выгрузку. Андреас Циммерманн произвел со мной окончательный расчет, после чего сошел на берег, пожелав счастливого пути. При этом он всем своим видом показывал инквизиторам, что был таким же заложником, как и они.

Отлив уже заканчивался, но я приказал отшвартовываться. Джекасс развернулся носом по течению и, медленно набирая скорость, пошел в сторону моря. Инквизиторов перевели на правый борт, чтобы служили живым щитом. Впрочем, никто по нам не стрелял. Что-то мне подсказывало, что роттердамский гарнизон не сильно огорчился, избавившись от этих двух типов.

Когда я убедился, что нам ничего уже не угрожает, приказал развязать инквизиторов.

— Плавать умеете? — спросил их.

— Нет, — ответил тот, что на пристани стоял слева, а правый лишь помотал головой.

Наверное, жалеет уже, что запомнил мое лицо. Хорошая память — это не всегда достоинство.

— Придется научиться, — произнес я и приказал матросам: — За борт их!

Инквизиторы не сопротивлялись. Может быть, надеялись, что попугаю и отпущу. Они ведь инквизиторы, их все боятся! Только когда их перекинули через фальшборт, оба заорали истошно. Плавать они так и не успели научиться. Их стихией был огонь, который с водой не дружит.

23

Своей базой я решил сделать Сэндвич. Надеялся, что помогут связи, которые завел здесь раньше. К сожалению, доверять мне свой груз никто не решался, несмотря на то, что в городе оставалась моя семья.

Мы поселились на постоялом дворе за городскими стенами, на берегу реки неподалеку от пристани. Я снял две соседние комнаты. В одной жили мы с Моник, а в другой служанка Лотта с маленькой Ритой. Ян ван Баерле жил на шхуне. Не знаю, на что он тратил жалованье, но денег у него никогда не было. Моник втихаря от меня подкидывала ему из тех, что я давал на булавки. Они пока что обычные, с круглой головкой, а не те, что будут называть английскими, хотя изобрел их не англичанин.

Хозяином постоялого двора был степенный пятидесятидвухлетний Гарри Лоусон, обладатель окладистой бороды и непомерной религиозности протестантского толка, что, впрочем, не помешало ему поселить у себя семью католиков. По утрам в воскресенье в обеденном зале собирались жители близлежащих домов и вместе с семейством Лоусон распевали хором религиозные псалмы. Кстати, хоровым пением здесь страдали многие. Второй фишкой англичан, которая доживет до двадцать первого века, стали сады. Настоящие сады были только у богатых, но каждый владелец собственного дома имел хотя бы пару квадратных футов земли, на которых росло что-нибудь чахлое или не очень. По выходным, после или перед пением, каждый хозяин возился со своими растениями. Выращивали не только местные сорта, но и завезенные из других стран. Под окном нашей комнаты цвела белая персидская сирень, которую раньше я в Англии не видел.

Не найдя купца, который доверил бы мне свой груз, я заказал Хансу ван Асхе семь полупушек. Еще на полсотни золотых куплю штуки сукна и прикрою ими контрабандный товар. Поскольку в Голландию мне теперь дороги не было, решил отвезти в Ла-Рошель. Во Франции сейчас католики и протестанты истребляют друг друга, заливают кровью пассионарный перегрев. Испания и Португалия выбрасывают лишнюю энергию в колонии, а остальные страны Западной Европы, пока лишенные такой возможности, потратят ее на своих. Во Франции это назовут религиозными войнами, в Голландии и Англии — буржуазной революцией. Пушки во Франции позарез нужны обеим воюющим сторонам, но я решил отвезти в Ла-Рошель, а это был протестантский город. Когда я сказал об этом Хансу ван Асхе, купец пообещал поставить мне пушки вне очереди. Роттердамские немцы, снабжающие испанцев, подождут. При этом самого купца нимало не смущало, что он зарабатывает на поставках оружия своим врагам. Остальные протестанты, бежавшие из Голландии, тоже относились с пониманием. Война войной, а бизнес бизнесом.

В рейс снялись днем во время отлива. Команда была прежняя. Я сказал им, что каждый может получить расчет и устроиться на другое судно или вернуться домой пассажиром. Никто не захотел. То ли боялись преследования инквизиции, хотя были ни при чем, то ли боялись, что другую работу не найдут, что вероятнее, а я платил хорошо и без задержек. Да и судно было новое и быстрое.

На подходе к Ла-Рошели нас прихватил шторм. Ветер был восточно-северо-восточный, с берега. Я не решился поджаться к подветренному берегу, потому что глубоководные подходы к Ла-Рошели могут быть очень бурными, когда ветер дует против течения, а был отлив. Ушел штормовать в океан. К вечеру следующего дня ветер утих. Пошла высокая зыбь. В океане она не опасна. Разве что гики надо крепить намертво, иначе будут гулять. И паруса обвисают и хлопают. Кстати, на зыби в штилевую погоду паруса и такелаж изнашивается сильнее, чем во время шторма. Еще она способствует морской болезни. В моем экипаже страдающих ею не было. Ян ван Баерле и юнга Йохан Гигенгак взбледнули немного, но это с непривычки.

Порт Ла-Рошели остался прежним, если не считать, что судов у мола и на рейде стояло больше. Город основательно выполз за городские стены. Там, где раньше был выпас и виноградники, теперь стояли дома. Прибывший на судно на двухвесельной шлюпке таможенный чиновник — семнадцатилетний юноша с тонкими усиками на узком бледном лице, которое затеняла черная фетровая шляпа с широкими полями и белым страусовым пером — первым делом поинтересовался, нет ли на судне больных?

— Слава богу, нет! — порадовал я.

— Откуда пришли и что привезли? — задал он второй вопрос.

— Привезли английские чугунные двенадцатифунтовые пушки, — ответил я.

Пусть сам догадывается, откуда.

— Сколько штук? — спросил таможенник с неподдельным интересом.

— Семь, — ответил я.

— Мало! — возмущенно произнес юноша.

— Если найду хорошего покупателя, привезу больше, — заверил я.

— Сейчас они приплывут к тебе, — пообещал он.

Больше ничего не спросив и не посмотрев, таможенный чиновник спустился в свою шлюпку и приказал двоим гребцам быстро везти его в порт.

Примерно через час к джекассу подошел восьмивесельный ял. На нем прибыл мужчина лет двадцати семи, выше среднего роста, с темно-русыми волосами длиной до плеч, тонкими острыми усиками и бородкой клинышком. Одет был в темно-синий дублет с белым гофрированным воротником толщиной сантиметров пять и вырезом спереди, вертикальными разрезами на рукавах, в которые проглядывала алая рубаха, и темно-красные штаны-«тыквы», в вертикальные разрезы которых проглядывала синяя подкладка. Довольно объемный гульфик был вышит золотыми нитками в виде виноградной лозы. Доминантный самец, однако. Белые чулки были подвязаны под коленями алыми лентами. На ногах тупоносые черные башмаки с золотыми или позолоченными пряжками в виде дельфинов, поджавших хвост к брюху. На шитом золотом широком ремне с золотой тонкой пряжкой висела в ножнах из черного дерева с позолоченным наконечником рапира с замысловатым эфесом, в котором к защитной дужке крепилась ветвь, а к ней отходило аж три прутка. За ним по штормтрапу поднялся полный мужчина с плоским носом, через который воздух проходил со свистом. Этот был одет простенько, в темно-коричневое и черное. На слугу не похож. Наверное, мелкий чиновник или торговец.

— Я — Пьер де Ре, командир городского гарнизона, — представился первый посетитель.

Я назвал свое голландское имя и спросил, кивнув в сторону острова Ре:

— Ваша сеньория?

— Уже нет, — криво улыбнувшись, ответил Пьер де Ре.

Видать, я наступил ему на больную мозоль. Интересно, кто из моих потомков промотал имение и как?

— Тогда мы с вами в родстве, — сообщил я. — Ваш предок, купивший при Карле Пятом эту сеньорию, был братом моего предка, оставшегося на Родосе.

— Действительно, мой предок был из морейских рыцарей-крестоносцев! — любезно улыбнувшись, подтвердил Пьер де Ре, но по холодным глазам было заметно, что относиться ко мне лучше не стал.

Надо же, а я и не знал, что был крестоносцем в Морее! Подозреваю, что такую же корректировку своих родословных произвели многие дворянские роды. Раньше предками делали богов, а теперь — воинов божьих.

Я пригласил Пьера де Ре в каюту, где угостил испанским вином, купленным еще в Роттердаме.

— Заранее извиняюсь за его качество, но в Англии купить приличное вино очень трудно! — произнес я.

Отпив глоток, Пьер де Ре любезно молвил:

— И это не плохое.

— Что привело на мой корабль командира гарнизона? — задал я вопрос, хотя знал ответ.

Раз уж он не страдает любовью к родственникам, пусть проявит интерес к пушкам и тем самым повысит их цену.

— В последнее время привозят много всякой дряни, называя английскими пушками. Хотел бы посмотреть на привезенные и предупредить, что плохие нам не нужны, — мило улыбнувшись, нашелся мой потомок.

— Пушки хорошие. Можем испытать их тройным зарядом, — заверил я и, мило улыбнувшись, не остался в долгу: — Только не уверен, что они вам по карману.

Пьер де Ре вдруг засмеялся и очень искренне или хорошо сыграл искренность:

— Теперь я вижу, что мы родственники!

Если даже это была игра, все равно ход хороший и проделанный мастерски.

— Перейдем на «ты»? — предложил он.

— Не возражаю, — согласился я.

— Сколько ты хочешь за пушку? — поинтересовался он.

— Испанцы в Антверпене покупают их по двести двадцать экю за штуку, — ответил я. — Если будете платить по двести тридцать, буду возить вам.

— Из-за десяти экю ты согласен везти их так далеко?! — с шутливой наигранностью воскликнул он.

— Не только. Здесь смогу взять хорошее вино и неплохо заработать на нем в Англии, — проинформировал я.

— Тогда сойдемся на двухстах двадцати, — предложил Пьер де Ре. — Мы же все-таки родственники!

— Уговорил, родственник! — шутливо произнес я.

— Но с небольшим условием. По договору продавать ты их будешь по вести тридцать, а десять возвращать мне, — предложил Пьер де Ре.

— Зачем мне это?! — произнес я, порадовавшись, что мой потомок освоил систему откатов. — Разве что пять буду отдавать. При большом количестве пушек сумма будет набегать немалая.

— Я соглашусь на пять, если их будет много. Мне сказали, что у тебя их всего семь, — продолжил он. — Сколько еще сможешь привезти?

— Сколько надо, столько и привезу, только небольшими партиями. Иначе привлеку внимание английских властей, — сказал я, не желая признаваться, что у меня мало оборотного капитала.

— А большего калибра можешь привезти? — поинтересовался мой потомок. — Адмиралу Колиньи требуются большие пушки для осады Парижа.

— Разве он осадил Париж?! — удивился я, потому что слышал, что предводитель гугенотов сейчас вроде бы воюет в Бургундии.

— Нет, но скоро осадит, — самоуверенно заявил мой потомок.

— Попробую достать, — сказал я, — если сойдемся в цене.

В цене мы сошлись. С учетом отката, который значительно подрастал на пушках большего калибра.

Заодно Пьер де Ре пообещал свести меня с купцами, которые заберут сукно и продадут мне вино и морскую соль. Я решил засыпать ее между бочками. В Англии, Голландии и Германии предпочитали французскую морскую соль при засолке сельди. Стоила она недорого, много на ней не заработаешь, но после продажи пушек и покупки вина у меня останется немного денег. Заодно корпус просолю. Соль, впитавшись в древесину, делает ее менее подверженной гнили.

Человек, который приплыл с Пьером де Ре, оказался не чиновником, а артиллеристом. Он внимательно осмотрел пушку, которую по моему приказу достали из трюма, подтвердил, что английская. Мы испытали ее тройным зарядом пороха, установив на краю квартердека, а запал подожгли с главной палубы фитилем на длинном шесте. Если ее разорвет, люди не пострадают. Двенадцатифунтовка достойно выдержала испытание. Облако черного порохового дыма снесло ветром на проходивший мимо рыбацкий баркас, вычернив частично его прямой желтовато-белый парус. Войлочный пыж пролетел метров сто и плюхнулся на воду. Обычно пыжуют, чем попало, даже соломой, а потом глиной, но я использовал только войлочные, вырезанные по диаметру ствола. Привык к таким с юности.

Когда Пьер де Ре пришел за откатом, мы посидели за кувшином вина, поговорили за жизнь.

— Ты — католик, а почему помогаешь гугенотам (так называли французских протестантов)? — поинтересовался он.

— Помогаю тем, кто платит, и религию исповедую ту, которая выгоднее, — сообщил я и добавил крамольное: — Богу все равно, по какому обряду ты молишься. Не все равно тем, кто живет за его счет.

— Здравое отношение к жизни! — улыбнулся мой потомок. — Судя по всему, ты скоро станешь протестантом!

— Если буду жить в Голландии или Англии, то стану протестантом, — согласился я. — А если во Франции, то католиком.

— Почему? — поинтересовался он.

— Потому что один очень почитаемый в Уэльсе друид предсказал, что Англия и Франция будет по-разному молиться богу, — поделился я понятным для данной эпохи вариантом знания будущего, потому что за многие жизни убедился, что во все времена людьми движут невежество и мракобесие.

— Я бы не стал верить всяким друидам! — пренебрежительно отмахнулся Пьер де Ре, лишний раз подтвердив, что имеет такой же рациональный ум, как и его предок, якобы морейский рыцарь.

— Я тоже верю всяким предсказателям с оглядкой, — согласился с ним. — Поэтому попросил у него доказательства. Друид предсказал, что в ближайшие годы в ночь на святого Варфоломея в Париже вырежут всех гугенотов. Уничтожат несколько десятков тысяч. Трупами будут завалены улицы. Потом будут убивать гугенотов по всей стране. Это растянется на много десятков лет. Последней падет Ла-Рошель.

Я не стал ему говорить, как во время учебы в начальной школе выпросил у одноклассника роман «Три мушкетера». Вернуть книгу надо было на следующее утро. Читать я начал еще на уроках в школе, а закончил дома под утро. Дочитывал в кровати, накрывшись одеялом и при свете карманного фонарика, чтобы родители не заметили свет в моей комнате и не отобрали книгу.

— Так что, если жизнь приведет тебя в Париж, постарайся в эту ночь оказаться или за его пределами, или католиком, — посоветовал я своему потомку.

— Пожалуй, лучше оказаться там католиком, — произнес он и задумался о чем-то.

— Вождь гугенотов и будущий король Франции Генрих Наваррский в эту ночь, вскоре после своей свадьбы с Маргаритой, дочерью нынешнего короля, перейдет в католичество, — вспомнил я еще один роман, прочитанный в юности.

— Генрих Наваррский станет королем Франции?! — удивился Пьер де Ре.

— Да, — подтвердил я. — Так что поступи к нему на службу, пока не поздно, но не забудь своевременно перейти в католичество.

— Постараюсь, — шутливо произнес он.

Я хотел было предложить ему отнестись к моим словам более серьезно, но следующая фраза убедила, что он сделал правильные выводы.

— Хорошо было бы, если бы в Париже в эту ночь оказались мои кредиторы-гугеноты, — таким же шутливым тоном выдал Пьер де Ре.

Французы всегда отличались большей практичностью, чем русские.

24

В Ла-Манше за нами погналась испанская каравелла. Ветер дул западный, попутный, при котором суда с косыми парусами идут хуже, чем с прямыми, а каравелла была к тому же в балласте, а мы в грузу, так что не отставала долго… Скорее всего, это был не торговый, а военный испанский корабль с усиленным вооружением и увеличенным экипажем. Наверное, прислали сюда для борьбы с гёзами, которые в последнее время захватили несколько испанских купеческих судов. Раньше военными кораблями здесь были только галеры, английские и французские. Теперь и парусники появились, причем из дальних стран. Джекасс и на этот раз не подвел. Теперь мой экипаж был уверен, что нас никто и никогда не догонит.

Купец Ханс ван Асхе, услышав пожелание адмирала Колиньи иметь пушки большого калибра, сразу загорелся:

— Какие ему нужны? Сорокавосьмифунтовые?

— Любые, и чем больше, тем лучше, — ответил я. — Только вот грузить большие ночью будет трудно.

— Для гугенотов можно будет грузить и днем! — хитро подмигнув, поставил меня в известность Ханс ван Асхе. — Много наших и англичан сейчас воюют добровольцами под его знаменем. Королева Елизавета приказала не замечать, если пушки будут вывозить гугенотам. Так что можешь взять их полный трюм.

— На полный трюм у меня денег не хватит, — сообщил я.

— Могу свести с банкиром, который даст денег под божеский процент, — предложил Ханс ван Асхе.

— И сколько сейчас по-божески? — полюбопытствовал я.

— Всего два процента в месяц, — ответил купец.

Разделенным на месяцы бог выглядел не таким устрашающим, но в годовом исчислении было не так уж и мало. Я, конечно, обернусь за месяц-полтора, но все может случиться. Тогда моей жене придется идти в служанки, если не выберет более легкий и приятный способ зарабатывания на жизнь.

— Не буду рисковать, — решил я. — Возьму столько, на сколько денег хватит. Лучше сведи меня с купцами, которые купят французское вино и соль.

— Вино я заберу, а соль — мой кузен, — предложил Ханс ван Асхе. — У него три рыбацких буйса. Хорошая соль позарез нужна.

Пушки пришлось ждать две недели. Это были шесть двадцатичетырехфунтовок, каждая весом под две тонны, и две тридцатишестифунтовки, каждая весом около трех тонн. На большее у меня не хватило денег. Я приказал надежно закрепить их. Если такая дурында начнет носиться по трюму, мало не покажется. За ними будет кому присматривать. Мне поступило предложение перевезти в Ла-Рошель три десятка добровольцев. За каждого платили по десять шиллингов. Свободного места в трюме было много, поэтому я взял их.

Это были англичане. Половина вооружена длинными луками, а остальные — мушкетами. Это гладкоствольное ружье калибра миллиметров двадцать-двадцать пять. Пуля к нему весит пятьдесят-шестьдесят грамм. Цифры разные, потому что и мушкеты разные. Пока только пушки иногда делают стандартными, а ручное оружие каждый мастер изготавливал, как бог на душу положит. Пули для одного могли не подходить для другого, поэтому каждый мушкетер сам отливал их, для чего носил с собой формочки и свинец. Уже научились делать патроны, которые тоже каждый изготавливал для себя сам. Брали обычную бумагу, склеивали ее клейстером, закладывали в нее пулю и пыжи, засыпали порох, а потом заворачивали открытый конец и — так делали не все — опускали готовый патрон в растопленный воск, чтобы не отсыревал. Перед зарядкой мушкета большим пальцем или зубами сковыривали завернутое, отсыпали немного пороха на полочку, а остальное — в ствол, и потом заталкивали шомполом в ствол пулю и пыжи вместе с бумажной оберткой. Говорят, на дистанции до ста метров мушкетная пуля пробивает любой доспех и даже останавливает скачущую лошадь. Главное — суметь попасть на такой дистанции. Примитивный прицел я видел только на одном мушкете. Отдача при этом такая, что неопытных сбивает с ног. Обычно мушкетеры на правую сторону груди вешают кожаную подушку, чтобы смягчить удар.

Питались пассажиры своими продуктами, в основном сыром, копченым окороком и селедкой. Я еще припомнил, что в России селедку не коптят, употребляют в основном соленой, изредка жареной. Я обязан был снабжать их только водой, но разрешал пользоваться нашим камбузом и даже подкармливал вареными бобами и гороховой кашей.

Пьер де Ре проверил каждую пушку на берегу. Заряд использовал двойной. Не в его интересах было, чтобы они разорвались во время испытаний, которые завершились благополучно. За каждую двадцатичетырехфунтовку мой потомок положил в свой карман десять экю, а за тридцатишестифунтовку — пятнадцать. Я сообщил ему, что королева Елизавета не возражает против поставок им пушек, поэтому в следующий раз привезу в два раза больше.

— Поторопись, — предупредил Пьер де Ре. — Ходят слухи, что наш король хочет заключить перемирие, разрешить нам свободу вероисповедания.

— Поверь мне, пушки еще не раз пригодятся гугенотам, — сказал я.

— Никто в этом не сомневается, — согласился он. — Но деньги на войну дают купцы. Нет войны — нет денег.

Времена, когда война сама себя кормила, начали уходить. Порох, ядра и пули стоят дороже, чем стрелы и болты. Да и на одну пушку уходит столько металла, сколько раньше тратили на доспехи для сотни рыцарей. При этом железные доспехи теперь носят даже пехотинцы.

Я опять купил у ларошельских купцов вино и соль, которые благополучно доставил в Сэндвич. Испанская каравелла, которая гонялась за нами в предыдущем рейсе, больше не появлялась. Наверное, перебралась охотиться в другое место.

В Сэндвиче меня уже ждали две сорокавосьмифунтовые пушки, шесть тридцатишестифунтовых и шесть двадцатичетырехфунтовых. Первые весили под четыре тонны каждая. Я боялся, как бы они не оборвались во время погрузки. Такая, упав даже с высоты два-три метра, без труда проломит днище судна. К счастью, погрузка прошла без происшествий.

В Ла-Манше мы поймали попутный, северо-восточный ветер силой балла четыре, который погнал нас со средней скоростью одиннадцать узлов. При таком ветре, обычно холодном, погода стояла на удивление солнечная, жаркая и сухая. Складывалось впечатление, что я в Средиземном море. По пути встретили караван испанских галеонов, основательно потрепанных. У двух были сломаны грот-мачты, еще у одного — бизань-мачта. Наверное, возвращаются из Индии, которых сейчас две — Восточная, которая и есть Индия, и Западная — Америка. Видимо, по пути попали в знатный шторм. На нас никак не прореагировали. Когда у тебя в трюмах товара на десятки, если не сотни тысяч золотых, на всякую мелочевку типа джекасса размениваться не будешь.

В Ла-Рошель пришли четвертого августа. Только встали на якорь на рейде, как сразу прибыл Пьер де Ре на восьмивесельном яле. На этот раз он был без артиллериста, из-за чего у меня появилось нехорошее предчувствие, что придется искать другого покупателя на пушки.

— Вовремя ты прибыл! — правильно угадав мои мысли, сразу произнес мой потомок. — Король Карл Девятый испугался, что адмирал Колиньи захватит Париж, и в столице идут мирные переговоры. Пока они будут болтать, я куплю у тебя пушки. Сколько и какие ты привез?

Я ответил.

— Сто девяносто экю мне, — мигом подсчитал он. — Округлим до двухсот, потому что мне надо будет дать кое-кому, чтобы не передумали покупать пушки.

Думаю, что он соврал про взятку, но после продажи этой партии пушек десять экю не играли для меня роли. Теперь мне будет, на что наполнить трюм. Пусть и не очень ценными товарами. Огорчало, что опять придется налаживать новый маршрут. Что-то не везет мне в эту эпоху. Только налажу дело, только пойдут деньги — и на тебе, вали отсюда!

25

Купец Ханс ван Асхе купил у меня французское вино, а его кузен — соль. Пока шла выгрузка, я прикидывал, какой и куда повезти товар? Можно было мотаться в каботаже по Северному морю или и дальше возить вино из Франции, но денег много не заработаешь. Больше принесут сахар и вино из Мадейры, но был риск нарваться на испанские военные корабли. Попадешь в штиль неподалеку от берега — и станешь добычей военной галеры, отбиться от которой силенок маловато. Как и от пиратов на Балтике, особенно в узком Финском заливе, если попробовать торговать с русскими. Говорят, они уже построили Иван-город напротив Нарвы, в котором взимают щадящие пошлины с английского сукна и чугунных пушек.

Сомнения мои разрешились в последний день выгрузки. Матросы уже зачищали трюм, сметая остатки соли к середине его, чтобы погрузить в «парашют» — квадратный кусок брезента на стропах, прикрепленных одни концом к углам, а другим зацепленным на крюку грузовой стрелы. На пристани появилась процессия из трех человек с рапирами на поясе, как здесь ходили только знатные на службе у королевы. Впереди вышагивал рослый и плотный мужчина лет двадцати восьми без головного убора, с длинными, спутанными, черными, курчавыми волосами, обрамляющими круглое лицо с длинной бородой, скомканной, будто ею недавно протерли стойку в пабе. Короткий плащ, дублет и штаны, простые, не раздутые на бедрах, из серой материи, как у гёзов (нищих), но лучшего качества. На ногах сапоги из тонкой кожи для верховой езды. Ногти на пальцах рук были длиной на зависть модницам двадцать первого века с их накладными ногтями, но маникюр был нанесен только под кончики изнутри и имел черный цвет. Судя по волосам и ногтям, это адмирал Вильям ван дер Марк, барон Люме. Адмиралом сейчас называют любого, у кого под командованием больше одного корабля. Говорят, Вильям ван дер Марк поклялся не стричь волосы и ногти до тех пор, пока не очистит Нидерланды от испанцев. Чего только люди не придумают в оправдание своей лени и нечистоплотности! А может, старался походить на своего предка-тезку, рыцаря-разбойника по кличке Арденнский Вепрь. Тот в прошлом столетии почти всю сознательную жизнь провел в Арденнском лесу, пытаясь завоевать место Льежского епископа, пока не был схвачен и казнен по приказу императора. Рядом с ним вышагивал длинный тип лет сорока, в небольшой черной шляпе с узкими и загнутыми вверх полями и тремя яркими разноцветными перьями, выдернутыми из хвоста какой-то тропической птицы, неизвестной мне. На типе был серебристый дублет с белыми гофрированными воротником и манжетами, вышитый золотыми нитками елочкой, красновато-коричневые штаны, расшитые тройками вертикальных полос, двумя золотыми и между ними серебряная, бледно-синие чулки с серебристыми подвязками и серебристые башмаки с пробковыми подошвами. Всё дорогое, но давно не стиранное. Чулки и туфли заляпаны грязью, скорее всего, вчерашней, потому что сегодня дождя не было. Это, видимо, Биллем ван Треслонг по кличке Долговязый. Буду называть его на голландский манер Биллемом, потому что имя Вильям стало слишком популярным среди дворян. За ним шел племянник Дирк, выглядевший намного лучше, чем во время нашей последней встречи. Он был весь в черном, кроме белых чулок и белых гофрированных воротника и манжет. Племянник, увидев меня, что-то сказал своему дяде, а тот адмиралу. Наверное, подсказал, кто из находящихся на палубе джекасса капитан и судовладелец по имени Александр ван Баерле.

— Я приветствую отважного борца с инквизицией! — начал с этой фразы наше знакомство Вильям ван дер Марк, после чего назвал свое имя.

— Приветствую грозу испанского флота! — произнес я в ответ.

Адмирал обнял меня и поцеловал по голландскому обычаю. Следом за ним это проделали Треслонги, дядя и племянник. Дирк остался на палубе общаться с другом Яном, а старшие товарищи зашли со мной в каюту. Там уже стоял на столе серебряный кувшин с красным французским вином. Йохан Гигенгак добавил три серебряных кубка, наполнил их вином и сразу покинул помещение. Кувшин и полдюжины кубков я купил в Ла-Рошели после того, как со мной расплатились за пушки. Гости выдули вино залпом. Адмирал смачно крякнул.

— Что привело командиров морских гезов на мой корабль? — начал я разговор, наполняя бокалы гостей по-новой.

Вильям ван дер Марк не стал ходить кругами, сразу перешел к делу:

— Говорят, ты захватывал большие турецкие корабли.

Говорил об этом я сам. Как-то после тренировки с Яном и Дирком похвастался подвигами на Средиземном море. Само собой, вражеские корабли в моих рассказах стали турецкими.

— Было дело, — не стал я отказываться. — Захватывал галеасы, каравеллы, галеоны. Только корабль у меня был больше, и нападал не один.

— Оно и понятно! — воскликнул адмирал. — Галеон в одиночку не захватишь!

Я не стал разубеждать его, иначе примет за трепача.

— А у нас ни у кого нет такого опыта, — признался Вильям ван дер Марк. — Мелкие суда мы научились захватывать, а к галеону сунулись — девять буйсов потеряли, оба гукера повредил и людей положили больше сотни.

Да, галеоны захватывать — это вам не одномачтовых купчишек шмонать!

Гостям я сказал другое:

— Так понимаю, вам нужен мой опыт. Какую оплату за него предлагаете?

— С первых трех захваченных галеонов или каравелл десятая часть твоя. Плюс доля твоего корабля. Он будет иметь, как гукер — три доли буйса, — перечислил адмирал. — Только команду тебе придется пополнить, мы людей пришлем.

Предложение было заманчивое.

— В бою командую я. Если не будете в точности выполнять мои приказы, сразу уйду, — потребовал я.

— Конечно! — согласился он и поставил меня в известность: — Мы собираемся через три дня выйти на промысел.

— Сначала я должен осмотреть ваши корабли, потом оснастим их нужными приспособлениями и проведем тренировки, — сказал я.

— Некогда нам ждать! В бою потренируемся! — самоуверенно заявил потомок Арденнского Вепря.

Меня опередил Биллем ван Треслонг, молчавший до этого и ненавязчиво и внимательно посматривавший на меня:

— Он дело говорит. Надо потренироваться, иначе опять зазря потеряем суда и людей.

— Ладно, потренируемся, — сразу сник Вильям ван дер Марк.

Подозреваю, что от Арденнского Вепря ему досталась только любовь к грязи.

— Где сейчас ваш флот? — спросил я.

— Стоит на рейде возле устья, — ответил Биллем ван Треслонг. — Мы на небольшом буйсе добрались. Утром пойдем обратно.

— Я присоединюсь к вам, — пообещал им.

Утром шел дождь, мелкий и нудный. Англия привычно окрасилась в традиционный серый цвет. Буйс был беспалубный, с небольшим навесом над местом рулевого, который медленно поворачивал штурвал, казавшийся неприлично большим для такого корыта. Наверное, позаимствовали с большего судна. Ветра почти не было, поэтому парус не поднимали. Он был рейковый. Мачта одна, почти посередине буйса. Примерно от начала второй трети ее к бортам шли две деревянные подпорки. Голландским рыбакам в отваге не откажешь. Я бы на таком суденышке не рискнул выйти в Северное море, особенно осенью. Хотя, скорее всего, этот буйс раньше занимался прибережным ловом и в штормовую погоду его вытаскивали на берег. Отливное течение медленно несло его в море. Адмирал и его заместитель сидели на банке, закутавшись в серые шерстяные плащи. Дирк ван Треслонг остался в Сэндвиче. Мы договорились, что он перейдет на мой корабль, будет командовать десантом. Может быть, заодно и за мной присматривать. Но лучше он, чем пастор, который на каждом большом судне должен вдохновлять экипаж умереть за свободу Нидерландов. Комиссаров изобрели не большевики.

Меня рассказали, что дисциплина у гезов жесткая. Устав им написал сам Вильгельм, князь Оранский. Кто не умеет воевать, тот пишет уставы. Каждый гёз обязан был убить труса, если таковым вдруг окажется его товарищ. За сон на вахте в первый раз выпорют. Во второй раз еще и три раза скинут в воду с мачты. В третий накинут на шею петлю и поволокут за лодкой к берегу, где и оставят живого или мертвого. Кто поднимет оружие на своего, этим оружием его руку пригвоздят к мачте. Само собой, наказывали за богохульство, но меру избирал капитан, а не пастор. Иначе не с кем будет идти в бой. Зато первому ступившему на борт вражеского корабля полагалась двойная доля из добычи. Если учесть, что первый редко доживал до раздела добычи, князь Оранский — неглупый человек. Самое забавное, что в морские гезы запрещено было зачислять пиратов. Поскольку я захватывал турецкие корабли, пиратом, видимо, не считаюсь.

Флот адмирала Вильяма ван дер Марка состоял из двух гукеров и примерно трех десятков разнокалиберных буйсов. Первым делом я осмотрел гукеры, показал, где на них надо будет установить «вороны». Решил использовать старое изобретение римлян. Буйсы были слишком малы для такого изобретения. Я отобрал самые большие буйсы с палубами, на которых стояло по два-три фальконета калибром один-три фунта. Всего одиннадцать, чтобы количество паев равнялось двадцати, легче было делить добычу. Остальные посоветовал оставить в Сэндвиче, распределив пушки и матросов на отобранные суда. И одиннадцать, в общем-то, слишком много, только мешать будут друг другу, но надо было показать ребятам, как захватываются большие корабли. Продемонстрировал им маленький якорь-кошку с концом с мусингами и начертил схему деревянного трапа с железными крючьями сверху, чтобы зацеплять за фальшборт, и упорами, чтобы не прижимался в борту судна. На каждом буйсе должен быть два трапа и три-четыре якоря-кошки, а на гукерах — вдвое больше и того, и другого плюс один «ворон». Когда все приготовят, пусть позовут меня. Я буду в Сэндвиче оборудовать свою шхуну. Тогда и займемся тренировками.

Меня выслушали внимательно. Никто не перебивал, не возражал, не пытался внести коррективы. Может быть, Дирк ван Треслонг присочинил, рассказывая о моих подвигах; может быть, подействовала моя уверенность; может быть, почувствовали, что имеют дело с профессионалом. Мне пообещали, что через несколько дней все будет готово, и отвезли на шлюпке в город. После того, как у меня появились деньги в таком количестве, при котором перестаешь бояться завтрашнего дня, мне все больше нравилось проводить время в кругу семьи. Старею, наверное. Пора бы к концу, какая там у меня по счету жизнь?

26

Дует западный ветер силой баллов пять или чуть меньше. Небо сплошь покрыто высокими серыми облаками, которые нехотя плывут на восток. Джекасс только под главными парусами, чтобы не отстали другие корабли эскадры, идет курсом галфвинд правого галса. Следом за ним — оба гукера и одиннадцать буйсов. Им приказано держать мачты шхуны в створе, то есть, следовать строем кильватер. Пусть учатся держать строй. Зачем это надо — скоро узнают.

Справа от нас курсом полный бакштаг идет трехмачтовый испанский галеон длиной метров сорок, шириной — десять и водоизмещением около тысячи тонн. Вообще-то, испанцы называют такие суда нао (корабль). Галеонами их обзывают англичане, причем только испанские корабли такого типа. Для своих у них другие названия и сразу несколько. Самые распространённые — большой военный и большой купеческий корабль. Под бушпритом у галеона парус-блинд, на фоке и гроте прямые главные паруса и марселя, на бизани — латинский. Носовая надстройка ниже, чем у каракк, но все еще немалая, а кормовая — такая же высокая и сужающаяся кверху. В кормовой надстройке находятся каюты капитана, офицеров и знатных пассажиров, ради комфорта которых стоит немного пожертвовать остойчивостью и управляемостью корабля. Две орудийные палубы. На левом борту на нижней палубе — гондеке — восемь портов, на верхней — опердеке — семь и еще три в кормовой надстройке. Итого на корабле их тридцать шесть. Плюс фальконеты и тяжелые мушкеты. Экипаж на таких судах не меньше сотни человек. Мои матросы утверждают, что такие галеоны обычно ходят в Вест-Индию. Вчера мы видели караван из дюжины галеонов. Напасть не рискнули. Гёзы даже не порывались сделать это. Недавнее поражение кое-чему их научило. Наверное, этот отстал. Сейчас узнаем, на свою беду или на нашу.

Я в очередной раз беру пеленг на галеон. Пеленг не меняется — идем на сближение вплотную. На галеоне пока не заметно суеты. Мы ведь идем не на них, а в сторону устья Шельды, как и они, только с севера. Наверное, считают, что мы пересечем их курс по носу, а если не успеем, то уступим дорогу. Экипаж джекасса, облаченный в доспехи, у кого они есть, и вооруженный, переводит взгляд с галеона на меня и обратно. Может быть, в душе тайно надеются, что я дам отбой, изменю курс. Рядом со мной стоят Ян ван Баерле и Дирк ван Треслонг. Оба в трофейных испанских шлемах-морионах и кирасах. У юношей глаза горят огнем. Они уверены, что победа будет за нами. Самоуверенность обратно пропорциональна возрасту. Клинические случаи не в счет. На мне тоже надета кираса, но шлем пока висит на утке для крепления гика-шкота. И то, и другое получил в дар от барона Люме. Надел их на всякий случай. Скорее всего, в абордаже нам участвовать не придется, но кроме меня никто на джекассе не знает об этом.

Испанцы осознали свою ошибку, когда между кораблями осталось с полмили. На палубе галеона забегали члены экипажа. На второй палубе ступенчатой кормовой надстройки появилась группа офицеров. Они пока что без доспехов. Ведут себя спокойно. Наверное, тоже не сомневаются, что победа будет за ними. Начали открываться порты, в которых появились стволы пушек. На нижней палубе стоят, если не ошибаюсь, тридцатифунтовые. На верхней шестнадцати- или восемнадцатифунтовые. Скорее всего, итальянские. Итальянцы предпочитают именно такие калибры. В кормовой надстройке — двенадцатифунтовые, скорее всего. Пушки на переходе держат постоянно заряженными. Процесс этот пока что слишком продолжительный, занимает с тяжелой пушкой минут пятнадцать-двадцать, поэтому подготавливаются к бою перед выходом в море.

— Всем в укрытие! — командую я.

Усиленный экипаж марсельной шхуны быстро ныкается по шхерам, подобранным заранее.

— Вас это тоже касается, — говорю я шурину и его другу.

Оба кривятся от обиды, но спускаются в офицерскую каюту.

На палубе остаюсь я и два матроса-рулевые. Дистанция до галеона немного более трех кабельтовых. Я слежу за вражескими офицерами. Один из них, наверное, капитан, машет рукой.

— Ложись! — кричу я рулевым и сам падаю на палубу.

Испанские пушки грохочут вразнобой. Джекасс дергается, будто собрался встать на дыбы. Трещит дерево, сыплются обломки, что-то тяжелое падает на палубу, полощется оборвавшийся парус, рядом кто-то кричит от боли.

Я встаю, осматриваюсь. Один рулевой сидит на палубе возле штурвала, держится за окровавленный обрубок руки. Обрезало ее выше локтя. Наверное, остался стоять или всего лишь присел — и поплатился за любопытство рукой. Второй, целый и невредимый, лежит на животе и тупо смотрит на своего товарища.

— К штурвалу! Лево на борт! — командую я ему, а потом остальным членам экипажа: — Все наверх! Расчеты к пушкам! Мушкетерам открыть огонь!

Черный дым обгоняет галеон, открыв его левый борт. Судя по исчезнувшим пушечным стволам из портов верхней палубы, пушки нижней не стреляли. Жаль!

Все три наших карронады и обе полпушки стоят на правом борту. Повыскакивавшие из разных укромных мест комендоры занимают места возле них. Матросы бросаются к парусам. Испанские ядра оборвали фок и грот, причем последний упал вместе с гиком. Уцелели только марсель на фоке и бизань. Порвана часть такелажа. Полубак превращен в груду обломков. Удивляюсь, почему бушприт до сих пор не отвалился.

Зато следовавшие за нами гукеры почти не пострадали. У переднего дыры в парусе-гроте, но идет резво. Второму гукеру и буйсам из этого залпа вроде бы ничего не досталось. Они продолжают идти прежним курсом.

Выбравшийся из трюма матрос докладывает:

— В корпусе пробоина выше ватерлинии.

— Аварийной партии в трюм! — командую я.

Джекасс в полукабельтове от галеона повернулся к нему правым бортом. Я слышу отрывистые, резкие выстрелы наших мушкетов и свист вражеских пуль. Одна попала в переборку рядом со мной, выбив длинную щепку. На темной переборке появилась светлая выемка.

— Батарея, огонь! — командую я.

Три двадцатичетырехфунтовые карронады и две полупушки выплевывают в сторону галеона заряды картечи. Кажется, что и облака черного порохового дыма дотягиваются до вражеского корабля. Когда его относит, замечаю, что на марсельных площадках галеона не осталось уцелевших мушкетеров. Парочка там еще вошкается, но им явно не до стрельбы.

Такая дерзость не может остаться безнаказанной.

— Ложись! — кричу я.

Мой приказ запаздывает. Именно в этот момент галеон дает залп из пушек нижней палубы. Джекасс вздрагивает и клонится на левый борт. Летят обломки досок, щепки, катятся по палубе по отдельности шлем и человеческая голова. Раздается протяжный скрип — и грот-мачта падает верхней частью на квартердек и замирает в таком положении. Нижний конец оборванных вант плюхается на палубу рядом со мной, и я вижу более светлые, срезанные, разлохмаченные каболки.

Я встаю, оцениваю повреждения. На палубе неподвижно лежит с десяток убитых или тяжелораненых. Еще несколько человек в крови, своей или чужой, сидят, приходя в себя от испуга или болевого шока. На правом борту нет половины фальшборта, а на левом три широких пролома. Ял, который был закреплен на крышках трюма, теперь плавает верху килем рядом с джекассом. Срезало и бизань-мачту. Она лежит под грот-мачтой, образуя косой крест. На наше счастье, испанские комендоры, видимо, редко стреляли по близким целям, прицел взяли высоковато.

Из трюма вылезает боцман Лукас Баккер и докладывает:

— Всего пять пробоины. Два ядра прошли насквозь, убив одного матроса, который заделывал пробоину, что получили от первого залпа. То ядро задержали бочки с водой. Переколошматило половину их, весь трюм водой залит. От второго залпа три пробоины высоко, а одна, большая, начинается дюймах в десяти над водой, волны заплескивают.

— Ставьте на нее пластырь, а остальные заглушите пробками, — приказываю я.

Пластырь и деревянные пробки были заготовлены в Сэндвиче. Я провел с экипажем теоретические занятия. Сейчас закрепят материал на практике.

Джекасс продолжает делать поворот фордевинд. Мы выходим из боя. Мавр сделал свое дело — принял на себя бортовой залп галеона. Теперь пусть повоюют другие. Я приказываю убрать марсель и заняться ремонтом шхуны. Матросы начинают выполнять приказ, при этом постоянно поглядывая на галеон. По нему производит залп из пушек правого борта первый гукер, после чего немного опережает галеон и начинают прилипать к нему. В это время палит второй гукер и тоже мостится к левому борту галеона. Передние два буйса идут к гукерам, чтобы ошвартоваться к ним и вместе пойти на абордаж, а задние, постреливая из фальконетов, обходят галеон с носа и кормы, но не подставляются под пушки правого борта. Как только первые буйсы высадят десант на гукеры и отойдут, их сменит следующая пара

Первый гукер под командованием адмирала Вильяма ван дер Марка ударяется правой скулой о левую галеона, проходит немного вперед, пока оконечность его кормы не оказывается примерно посередине межу фок-мачтой и грот-мачтой. При этом стеньга его грота цепляется за фок-парус галеона и обрывает его. В таком положении гукер и замирает, благодаря якорям-кошкам. С его высокой кормы начинают заводить на галеон «ворон» и лестницы.

В это время второй гукер под большим углом врезается в борт вражеского корабля, ломая себе бушприт. Обломок утлегаря подлетает высоко вверх. Гукер проходит вперед и врезается в корму своего собрата, на котором от толчка с трапа падают в воду два человека, после чего останавливается. С его бака пытаются завести «ворон», но у них никак не получается. «Ворон» постоянно соскальзывает по борту. Зато крюки трех лестниц цепляются за фальшборт галеона. Гёзы, вооруженные палашами и топорами, карабкаются по трапам. И все это под треск фальконетов, мушкетов, аркебуз, пистолетов. Но тяжелые пушки не стреляют. И теперь уже вряд ли выстрелят, потому что нижние порты закрыты корпусами гукеров, а в верхние тычут пиками матросы гукеров.

Все больше гезов поднимается на галеон и все тише становится стрельба. Бой перемещается в корабельные помещения и наступает тишина. Она кажется неуместной. Затем на палубу надстройки выскакивает гез с испанским флагом, желтым с красным крестом, начинает размахивать им, что-то крича. Так понимаю, празднует победу.

— Наши сбоку, ваших нет, — вспоминаю я выражение из хулиганской юности.

Те, кто стоял на палубе, тоже правильно понимают пляску геза с флагом и орут от радости. Только Ян ван Баерле и Дирк ван Треслонг грустны. Им не посчастливилось поучаствовать в абордаже. Мне бы их грусть…

27

Оба гукера и захваченный галеон пошли в Лондон, а полуживой джекасс и буйсы отправились в Сэндвиче. Моя шхуна пострадала больше всего. На мой экипаж приходится и четверть людских потерь. Тяжелораненые получат две доли из добычи, а родственники убитых — по три. На починку джекасса доплаты не будет. За это судовладелец и получает треть добычи. Мне, к тому же, перепадет десятая ее часть. Судя по купчим, добыча нам досталась знатная. Десятой ее части хватит на два таких джекасса, если не больше. Смотря, как продадут ее. Впрочем, я не сомневался, что продадут выгодно. Торгуют голландцы намного лучше, чем воюют. На галеоне я оставил Яна ван Баерле, чтобы проследил за разделом добычи, напомнив ему, что интересы семьи важнее войны с испанцами.

В Сэндвич перебралось много голландских корабелов. Работы у них здесь мало, поэтому я быстро набрал бригаду для ремонта своей шхуны. После того, как они узнали, где она заработала пробоины и прочие повреждения, топорами и киянками застучали энергичнее. Все здесь были уверены или показывали вид, что скоро вернутся домой, что испанцев прогонят из Нидерландов. Кто это сделает — вразумительного ответа я ни от кого не сумел получить. Некоторые упоминали Вильгельма, князя Оранского, но как-то так, без особого энтузиазма.

Заодно я прикупил ниже по течению реки небольшой участок бросовой земли, песчаники, которые мне продали по дешевке. Начал там строить сухой док длиной сорок метров, шириной двенадцать и глубиной три. Для этого в земле надо было вырыть котлован и соединить каналом с рекой. Котлован от канала будут отделять ворота. Во время прилива высота воды в канале будет немного больше двух метров. Как раз хватит, чтобы вывести судно в реку. Стенки котлована и канала будут укреплены сваями, вбитыми в грунт, а дно котлована выложено камнями. Одновременно рядом с котлованом строились небольшой барак для рабочих, навес для хранения материалов, а на самом его краю установят две высокие грузовые стрелы. Нанятые мной строители заверили, что котлован будет готов через месяц. С каналом можно было не спешить.

Купец Ханс ван Асхе, оглядев повреждения моей шхуны, полюбопытствовал не без ехидства:

— Уж не из тех ли пушек стреляли, которые ты отвез испанцам?!

— Вполне возможно, — сказал я. — Могу продать им эти пушки еще раз и опять отбить.

— Да ты самый ловкий купец! — сделал вывод Ханс ван Асхе.

Это шутка стала хитом в местных пабах.

Стоило мне зайти в какой-нибудь, как слышал предложение:

— Капитан, продай испанцам пушки!

Вильгельм ван дер Марк, барон Люме, и Биллем ван Треслонг прибыли в Сэндвич через две недели. Я как раз был на джекассе, следил за тем, как набивают талрепа вант новой грот-мачты. Их буйс ошвартовался к пристани ниже по течению. Вместе с командирами на нем приплыли Ян ван Баерле и Дирк ван Треслонг. Юноши вдвоем несли кожаный мешок, небольшой, но увесистый.

Я пригласил всех в каюту, угостил вином. Ян и Дирк пили стоя, хотя место за столом было.

Утолив жажду, адмирал сообщил:

— Груза на пятьдесят восемь тысяч флоринов и галеон оценили в восемь. Всего шестьдесят шесть тысяч флоринов. Твоя десятая часть шесть шестьсот и доля на корабль пять шестьсот десять.

Из доли корабля я получу половину, две тысячи восемьсот пять флоринов, как судовладелец, и из второй половины — капитанскую долю, равную пяти долям матроса. Добавить то, что накопил раньше, продать джекасс — и можно строить большой корабль.

— Галеон стоит всего восемь тысяч?! — удивился я.

— Англичане так оценили, — ответил барон Люме. — Мне тоже показалось, что это слишком мало. Решил оставить галеон князю Вильгельму, в счет его доли. Назвал корабль «Князь Оранский», — и добавил хвастливо: — Сами на нем повоюем! Теперь я знаю, как захватывать галеоны!

— На нем трудно будет захватывать корабли, потому что он слишком тихоходен, — предупредил я.

— Вот и мы так подумали и решили, что на него нужен опытный капитан, — поделился Вильям ван дер Марк. — Предлагаем тебе стать им.

— Разве что на пару походов, пока не захватим еще два испанских корабля, за которые мне положена десятая доля, и ты не освоишься на галеоне, — произнес я. — Потом хочу сделать свой военный корабль, большой, быстрый, сильно вооруженный и крепкий, чтобы в одиночку мог справиться с галеоном.

— Говорил я тебе, что он, если и согласится стать капитаном галеона, то ненадолго?! — радостно, будто выиграл пари на огромную сумму, заявил адмирал Биллему ван Треслонгу.

— А почему? — поинтересовался я из любопытства.

— Ты — рисковый, как мой предок Арденнский Вепрь, а таким всегда надо много, — ответил Вильгельм ван дер Марк.

Своего предка он поминал при каждом удобном случае. Наверное, это был его самая лучшая похвала.

— В первый поход с тобой на галеоне пойду я, а во второй, когда захватим еще один, — он, — показал адмирал на своего заместителя Биллема ван Треслонга.

— Я хотел бы, чтобы в первый поход вы оба отправились на галеоне, — предложил я.

— А на гукеры назначим нашу молодежь, — предложил адмирал, показав на Яна ван Баерле и Дирка ван Треслонга, которые мигом порозовели от радости.

Я опустил их на землю, заявив:

— Гукеры и буйсы оставим здесь. Их экипажи переведем на галеон. Потребуется сотни две бойцов. Наберете?

— Без проблем! — заверил барон Люме. — А что ты задумал?

— Потом узнаете, — ответил я.

— Когда выходим? — спросил он.

— Сначала надо потренировать экипаж, а потом подождать нужную погоду, — ответил я.

— А какая погода тебе нужна? — спросил Вильям ван дер Марк таким тоном, будто имел прямую телефонную связь с гидрометеоцентором.

— Мне нужен шторм, — ответил я. — Желательно с южным или юго-восточным ветром.

Адмирал Вильям ван дер Марк тяжело вздохнул, словно шторма именно с такими ветрами у него не оказалось в запасе.

28

Перед впадением в море река Шельда делится на широкие восточный и западный рукава и несколько узких, образуя эстуарий с островами, которые все вместе носят гордое название графство Зеландия. На острове Валхерен, мимо которого протекает так называемая Западная Шельда, как раз при впадении ее в Северное море, находится порт Флиссинген. В будущем остров соединят дамбой с материком и превратят в полуостров, а порт будет в основном обслуживать рыбаков. В городе будет построен приметный небоскреб овальной формы, который будет наводить меня на мысль, что у архитектора проблемы с потенцией. Сейчас Флиссинген имеет старую гавань и недавно вырытую новую, которую называют Мусорной или Английской. Как эти два названия связаны между собой — не знаю, но эта связь не кажется мне надуманной. В экипаже не было уроженцев этого славного города, чтобы объяснил тонкий голландский юмор. К гаваням ведет подходной канал, прикрытый двумя дамбами. Сам город защищен недавно сооруженными стенами, невысокими, но широкими, способными выдержать продолжительный артиллерийский обстрел. Восточнее порта частенько стоят на якоре суда, следующие в море из Антверпена и других портов Шельды, пережидают шторм. Вот и мы направлялись туда, чтобы спрятаться от разбушевавшейся стихии.

Штормило при юго-юго-западном ветре силой баллов семь. Волны, правда, были всего балла четыре. Они уже выгнули спины и обзавелись белыми барашками, но еще не набрали высоту. Курсом бакштаг галеон с зарифленными парусами медленно, преодолевая недавно начавшийся отлив, вполз в пролив. Здесь волн не было, поэтому пошел немного быстрее, полоща на ветру двумя испанскими флагами. На палубе было только несколько матросов, готовых мигом выполнить мой приказ. Остальные, облаченные в доспехи и вооруженные, осторожно выглядывали из корабельных помещений, ожидая приказ. Рядом со мной стоял Биллем ван Треслонг. Вильяма ван дер Марка я попросил удалиться в каюту. Слишком он приметный. Яна ван Баерле и Дирка ван Треслонга адмирал забрал с собой, чтобы составили ему партию в карты. Матросам играть в азартные игры было категорически запрещено.

Рядом с узким проливом, который разделял остров Валхерен и Зюдбевеланд, стояли на якорях шесть галеонов, не меньше двух десятков каравелл и гукеров. Скорее всего, это несколько караванов и одиночных судов, решившие переждать шторм. Галеон «Князь Оранский» медленно приближается к ним, демонстрируя намерение встать на якорь. Мол, по пути куда-то севернее прихватило нас, вот и собираемся переждать здесь, среди своих. Я начал маневрировать, чтобы встать на якорь рядом с большим галеоном, загруженным так, что нижние пушечные порты были всего в полуметре от воды. Он держался на двух якорях, смещаясь то влево, то вправо и напоминая собаку на коротком поводке. Галеон «Князь Оранский» был в балласте, поэтому руля слушал плохо. Его сильно сносило ветром. Со стороны, к тому же, должно показаться, что и капитан на нем малоопытный. Вот он не сумел вывернуться против ветра — и корабль понесло на соседний.

На испанском галеоне поняли, что мы сейчас навалимся на них. На палубе кормовой надстройки появился капитан и несколько пассажиров, а по главной забегали матросы, доставая кранцы, сплетенные из старых тросов. Их вывесили на правом борту, чтобы смягчить удар. Испанский капитан что-то орал мне, показывая на мои паруса и свой корабль. Судя по всему, он был очень сердит на кретина, из-за которого его галеон может быть поврежден. Такое случается время от времени, так что экипажи других кораблей наблюдали с интересом, не подозревая подвоха.

Я тоже бегал по палубе и орал на матросов, показывая на паруса и на испанский корабль. Матросы бросались выполнять мой приказ, начинали ставить паруса, потом убирать, потом опять ставить. Ничего не помогло. Галеон «Князь Оранский» навалился левым бортом на правый борт испанского галеона и начал смешаться вдоль него. Древесина трещала и визжала. Кранцы помогали мало. Испанский капитан заткнулся. Он молча наблюдал, как обрываются ванты грот-мачты, как проламывается фальшборт, на который мы налегли своим более высоким бортом. Наверное, подсчитывает, сколько снимет с меня за нанесенные повреждения.

— Вперед, — тихо говорю я Биллему ван Треслонгу, который только сейчас поверил, что мой план получился.

Еще минут десять назад лицо у него было такое, точно собирается застрелить меня за предательство.

Биллем ван Треслонг машет рукой сигнальщику, и тот колотит в рынду — судовой колокол. Продолжительный перезвон доносится до всех корабельных помещений. Из них начинают выбегать вооруженные гезы. Одни закидывают на испанский галеон якоря-«кошки», другие устанавливают переходные мостки, третьи перепрыгивают с нашего планширя на вражеский, а потом на его палубу. Там никак не поймут, что происходит. Только после того, как падает сраженный ударом топора испанский матрос, остальные начинают прятаться, крича «Измена!».

Испанский капитан тупо смотрит на меня. Наверное, осознает, кто из нас двоих на самом деле кретин. Я, улыбаясь, отдаю ему честь, хотя стою без головного убора. Испанский капитан наконец-то понимает, что произошло, и исчезает в надстройке вслед за своими пассажирами. Надеюсь, побежал он не за пистолетом, чтобы застрелить меня. Я бы посоветовал ему самому застрелиться. Гезы испанцев в плен не берут. Как и испанцы гезов. Я вижу, как адмирал Вильям ван дер Марк в сопровождении Яна ван Баерле и Дирка ван Треслонга врываются в каюту в кормовой надстройке. Раздается пистолетный выстрел. Может быть, это выстрелил мой шурин, которому я отдал один свой пистолет, или его друг, которому достался второй. Наконец-то сбылась мечта юных героев. Сейчас они узнают, как это прекрасно — убивать людей.

На других кораблях, наверное, пытаются понять, что произошло. Два корабля столкнулись и их экипажи передрались? Такое случается, но не между кораблями под одним флагом. Впрочем, нет правила без исключения. Главное, что их это не касается, что можно издали наблюдать за дерущимися придурками. Хоть какое-то развлечение в однообразной морской жизни.

Сражение длилось не долго. Захваченный врасплох, испанский экипаж не смог организовать сопротивление. Его быстро перебили. Часть гезов начала раздевать и выбрасывать за борт трупы, часть — перерубать якорные канаты, а остальные занялись парусами и пушками. Ведь остальные испанские корабли могли напасть.

Впрочем, я не следил за сражением до конца. Как только абордажная партия из полутора сотен матросов перебралась на испанский галеон, приказал ставить фок и грот. Ветер силен. Есть риск потерять паруса, но нам надо быстро набрать ход, иначе ветер выбросит на берег. «Князь Оранский» с трудом оторвался от испанского корабля. Нос начал уходить под ветер. Курсом бейдевинд мы медленно пошли по проливу в сторону моря. Остров Валхерен был неприятно близок. Нас спасала малая осадка и высокая вода, потому что отлив только начался. Он и помог галеону набрать ход и отжаться от берега. Мимо дамб подходного канала порта Флиссинген мы прошли уже на расстоянии около кабельтова. На ближней дамбе стояли офицер и несколько солдат. Сильный ветер раздувал их серые плащи, отчего казалось, что сейчас взлетят и превратятся в летучих мышей. Офицер что-то кричал. Наверное, хотел понять, кто мы такие и почему так себя ведем. Ветер сносил его слова. Я похлопал себя по ушам, давая понять, что не слышу. Матросы поглядывали на меня, ожидая команду выстрелить по испанцам. Я пожалел вражеских солдат. Они мне ничего плохого не сделали.

А адмирал Вильям ван дер Марк не пожалел. Он не мог пропустить такую возможность отомстить испанцам за конфискованное поместье. Бывший испанский галеон нес только зарифленный фок и штормовой стаксель, но быстро догонял нас, благодаря тому, что сидел глубоко, и отливное течение несло его в море. Испанский офицер и у них попытался что-то узнать. Ответила ему одна из пушек приза, выплюнув заряд картечи. Солдаты, стоявшие позади, упали сраженные, а офицера даже не задело. Он развернулся и побежал по дамбе в сторону города. Офицер как-то по-бабьи откидывал ноги вбок, будто заодно отбивался от стаи шавок, которые гнались за ним. Раздалось несколько выстрелов из аркебуз и мушкетов, но никто так и не попал в испанского офицера. Видать, сегодня не его день умирать.

29

Трюм захваченного галеона был набит бочками с сельдью, ящиками с бумагой, зеркалами, дорогими тканями и кружевами, красителями. Все это мигом раскупили лондонские купцы. Правда, получили мы меньше, чем за груз предыдущего приза, всего тридцать семь тысяч флоринов. Зато на этот раз продали галеон за двенадцать тысяч. Адмирал Вильям ван дер Марк заявил лондонским торгашам, что собирается включить корабль в эскадру князя Оранского, после чего на галеон сразу нашелся покупатель. В торговле голландцы всегда утирают нос англичанам. Голландцы во все времена — купцы, а англичане — лавочники.

Все это я узнал со слов Яна ван Баерле, который привез мою долю в Сэндвич. Теперь можно было построить новый корабль, не боясь, что на него уйдут все деньги. В достроенном сухом доке заложили киль тридцатиметрового фрегата. Я решил построить именно военный корабль, поэтому и остановился на фрегате. Он будет трехмачтовый, с прямыми парусами. Именно такие плавсредства и называют кораблями. В двадцатом веке кораблем будут называть любой военный, а торговый — судном, но еще в конце девятнадцатого века вас бы подняли на смех, если бы вы назвали военный одномачтовик или даже двухмачтовик кораблем. Язык стремится к упрощению. Меня всегда забавляло, когда вернется недоучка со срочной службы в военно-морском флоте на вопрос «Куда ты плавал?» презрительно процедит: «Плавает говно в проруби, а я ходил!». Он не знает, что ходят корабли и суда по морям и свиньи по лужам, а моряки плавают, а пассажиры ездят. Правильно говорить «Мы (корабль и я, как член экипажа, вместе с ним) ходили», но «Я плавал».

Как только гезы после продажи приза прибыли в Сэндвич, галеон «Князь Оранский» под моим командованием снялся с якорей и пошел в сторону острова Валхерен. Надо было спешить. Середина осени. Скоро наступят холода. Так что этот рейс будет последним. Впрочем, для меня он в любом случае будет последним на этом галеоне. На новый корабль и спокойную зиму я уже награбил, так что можно провести ее у камина, попивая горячий глинтвейн и проклиная сырую английскую погоду. Тем более, что адмирал Вильям ван дер Марк, барон Люме, заявил мне, что и сам теперь легко справиться с управлением галеоном. Особенно, если рядом будет стоять и подсказывать его заместитель Биллем ван Треслонг. У меня были сомнения, но дальнейшая судьба галеона «Князь Оранский» и его экипажа меня мало интересовали. Ян ван Баерле тоже делает последний рейс на галеоне. Я пообещал Маргарите ван Баерле в присутствии ее сына, что Ян будет служить только под моим командованием. Он, конечно, не рад, но не возникает.

Милях в пятнадцати юго-западнее устья Западной Шельды и милях в двенадцати от материка, чтобы нас не было видно с берега, галеон убирает паруса и отдает плавучий якорь. Буйс, который на этот раз сопровождает нас, уносится на юго-запад на разведку. День прохладный, но солнце больше светит, чем прячется в белых тучах. Дует северо-западный ветер силой балла четыре. Несмотря на якорь, он будет потихоньку сносить нас в сторону острова Валхерен. Экипаж — две сотни человек — почти весь разместился на палубе. Кто-то разговаривает, кто-то мастерит что-нибудь из каболок старого швартова, кто-то лежит, разглядывая пушистые облака. Офицеры тоже вышли из кают, которых на галеоне много. Вильям ван дер Марк и Биллем ван Треслонг занимают, как и я, отдельные каюты, Ян ван Баерле и Дирк ван Треслонг живут вдвоем, а в остальных по несколько человек поселились капитаны буйсов, которые оставили свои суда в Сэндвиче, и мои унтер-офицеры, как я называю боцмана и плотника с джекасса.

Буйс вернулся на следующей день. Экипаж галеона как раз собирался обедать, когда из «вороньего гнезда» доложили о приближении разведчика. Капитан — красномордый гигант с длинными густыми белокурыми волосами, развевающимися на ветру, — стремительно поднялся по стационарному трапу — скоб, прибитых к борту — на галеон. Он знал, что решение буду принимать я, но все равно доложил адмиралу Вильяму ван дер Марку.

— Идет караван из тринадцати галеонов. Черт меня побери, если это не ост-индийцы! — выпалил капитан буйса.

— Не поминай черта всуе, сын мой! — назидательным тоном пастора помянул и барон Люме нечистую силу.

Ост-индийский караван обычно приходил в конце августа или начале сентября. В этом году он почему-то задержался. Я был уверен, что он проскочил, когда мы продавали предыдущий приз. Большая часть ост-индийского каравана выгружается в Испании, но несколько кораблей — в этом году тринадцать — идут на Нидерланды, которые на данный момент находятся под властью короля Филиппа, и антверпенские купцы имеют право торговать с колониями империи.

— Жаль, что их так много! — произносит адмирал и добавляет мечтательно: — Захватить бы хотя бы один…

Ост-индийские корабли обычно нагружены пряностями, которые по мере удаления от Индии дорожают во много раз. В портах Ближнего Востока или в Александрии перец стоит уже в десять раз дороже, в Антверпене — в двадцать-двадцать пять, в Гамбурге или Лондоне — в тридцать.

— Раз ты так сильно хочешь, захватим! — говорю я шутливо.

Вильям ван дер Марк улыбается, решив, что я шучу. По его — и не только его — мнению нападать на караван из тринадцати галеонов может только сумасшедший.

— Выбираем плавучий якорь! — командую я и с улыбкой наблюдаю, как на лицах адмирала, его заместителя и остальных членов экипажа шутливое выражение меняется на, мягко говоря, удивленное.

Задавать вопросы никто не решается, чтобы не приняли за труса. В своем поведение взрослые бандиты ничем не отличается от подростков. И тем, и другим постоянно надо доказывать, что ты достаточно крут, чтобы находится в банде. Или хотя бы не проявлять трусость, за которую может быть принят любой вопрос. Надо быть очень сильным, чтобы не бояться показаться слабым, высказывать сомнения. Среди экипажа галеона «Князь Оранский» таких нет, хотя трусами их не назовешь.

— Уйди мили на три вперед и займись ловом рыбы, — приказываю я капитану буйса. — Ты нас не знаешь. Присоединишься, когда все закончится.

— А что закончится? — любопытствует он.

— Скоро увидишь, — отвечаю я, после чего приказываю зарядить пушки картечью и книппелями, изготовленными по моему требованию в Сэндвиче.

Когда на юго-западе показываются марселя флагмана ост-индийского каравана, мы тоже ставим паруса и начинаем движение в сторону острова Валхерен. Хотя ветер нам более благоприятный и мы в балласте, движемся намного медленнее испанских галеонов, которые идут туда же. Если ничего не изменится, наши курсы пересекутся в паре миль от Западной Шельды.

Капитаны ост-индийского каравана еще не слышали о галеоне-оборотне, потому спокойно отнеслись к нам. Да и кого им бояться?! Их тринадцать против одного и рядом свой берег. Тем более, что мы не демонстрируем воинственность. Пушечные порты закрыты, на палубе всего несколько невооруженных матросов. Приблизившись на полмили, мы начали изменять курс влево и брать рифы, чтобы уменьшить скорость и пристроиться им в хвост. Скорее всего, принимают нас за своего собрата, который выполнял какое-то задание короля Филиппа в Англии или Шотландии.

Мы движемся под острым углом к курсу каравана, постепенно поджимаясь. Испанские галеоны один за другим минуют нас. Когда это делает двенадцатый, между ним и нами уже около двух кабельтовых. Замыкающий галеон мог бы тоже проскочить мимо нас на расстоянии одного кабельтова. Это четырехмачтовый корабль длиной метров сорок, шириной около тринадцати и водоизмещением не меньше тысячи двухсот тонн. На двух передних мачтах прямые паруса, на задних — латинские. Лицевая сторона парусов, обращенная вперед, из золотистого материала, явно не из дешевой холстины. На них нашиты большие, от кромки до кромки, красные кресты, немного напоминающие мальтийские. На галеоне две орудийные палубы. На гондеке одиннадцать пушечных портов, на опердеке двенадцать. Надеюсь, мы не узнаем на собственной шкуре, какого калибра стоят там пушки. Еще пять портов, судя по размеру, для шестифунтовых фальконетов, на палубах кормовой надстройки. Вот испанский галеон выходит нам на траверз.

— Открыть пушечные порты! — приказываю я.

Приказ выполняется мигом. Стволы пушек высовываются из портов, целясь в замыкающий галеон. Комендоры заранее проинструктированы, кто какую цель должен поразить. Пушки, заряженные книппелями, бьют по парусам, заряженные картечью — по людям.

Эти люди — испанские офицеры, матросы и пассажиры — смотрят на нас, пытаясь угадать, зачем мы приготовили пушки? Сейчас природа нашими руками, то есть пушками, произведет естественный отбор тех, кто соображает быстрее.

Дав комендорам время на прицеливание, командую:

— Огонь!

Первыми стреляют шестнадцатифунтовки с опердека и кормовой надстройки, а также легкие фальконеты и тяжелые мушкеты. До гондека приказ доходит чуть позже, зато тридцатифунтовки грохочут басовитее и чугуна, свинца и дыма выпускают больше. Галеон «Князь Оранский» лихорадочно трясется во время стрельбы. Густой черный дым сносится ветром на наш корпус, на желтовато-белые паруса с большими красными крестами, добавляя им черные полосы и пятна.

Испанский галеон не узнать. Он напоминает обсыпавшуюся елку. Не осталось ни одного целого паруса. Их лохмотья и обрывки рангоута трепетали на ветру. Попрятались и люди, кто успел.

— Убрать паруса! — командую я.

Инерции хватит, чтобы остановиться перед форштевнем испанского галеона и продолжить его расстрел.

Остальные двенадцать галеонов ост-индийского каравана продолжали двигаться прежним курсом. Чтобы помочь тринадцатому, надо лечь на обратный курс. Круто против ветра галеоны идти не могут, а на выписывание галсов уйдет слишком много времени. Так что отбивайся сам. Только двенадцатый галеон пальнул в нас из двух кормовых пушек. Для очистки совести. Оба ядра пролетели мимо. С дистанции более трех кабельтовых из нынешних пушек попасть трудно даже по такой большой цели, как галеон. Нагреваясь во время стрельбы, металл пушек расширяется, поэтому ядра делают уже. Они ударяются во время выстрела о стенки ствола, каждый раз по-другому, поэтому невозможно точно угадать, о какую ударится в последний раз и куда начнет отклоняться. Чем больше дистанция, тем больше будет отклонение. Зато ядра из, вроде бы, двенадцатифунтовой пушки и двух шестифунтовых фальконетов, установленных на баке тринадцатого галеона попали в цель. С дистанции в кабельтов трудно промахнуться. Двенадцатифунтовое ядро пробило корпус выше ватерлинии, одно шестифунтовое застряло в нем, а второе продырявило фальшборт и зацепило ногу комендору. Насколько серьезно — я не заметил, потому что раненого сразу унесли в кубрик.

Потянулись минуты ожидания, когда перезарядят пушки. Испанский галеон начало разворачивать бортом к ветру. Я приказал положить грот на мачту, чтобы наш галеон начал смешаться назад, все время находясь в таком положении, чтобы мы могли обстреливать врага, а он нас бортовыми пушками — нет. Фальконетам я приказал по готовности стрелять по носовой надстройке, мешать испанским комендорам перезаряжать пушки. Фальконеты первыми и возобновили обстрел. Поработали на отлично, поскольку испанцы больше не отвечали,

У испанцев пушки стоят на двухколесных лафетах, длинных, неудобных. Чтобы подкатить такую к порту, надо несколько человек. Поэтому испанцы обычно стреляли всего раз. Матросы выкатывают пушки на позиции и оставляют комендоров одних, уходят на палубу, чтобы участвовать в абордаже. Правда, некоторые пушки на захваченном нами галеоне оказались казнозарядными, со сменными казенными частями, что увеличивало темп стрельбы, но часть пороховых газов выбрасывало через щели, из-за чего падала мощность выстрела. Обычно такие пушки ставили там, где было мало места для отката, приходилось частично высовываться из порта, чтобы пробанить ствол, затолкнуть и запыжевать ядро. По моему требованию были изготовлены короткие четырехколесные лафеты, к которым прикрепили канаты, чтобы гасили откат и помогали через блоки подкатывать к порту. Благодаря этому заряжание тридцатифунтовых пушек уменьшилось минут до десяти, а шестнадцатифунтовых — до восьми.

Они и приготовились ко второму залпу первыми. В этот момент мы находились под тупым углом к левому борту испанского галеона. Я приказал целиться в кормовую надстройку. Цель большая, слабозащищенная и важная, потому что там прячутся капитан и офицеры. Бей в голову…

Залп шестнадцатифунтовок срубил бизань-мачту и наделал в кормовой надстройке пробоин, как подозреваю, сквозных. Куча обломков, щепок полетело в разные стороны, и часть их потом заколыхалась на волнах. Через несколько минут будут готовы тридцатифунтовые пушки гондека, наш главный калибр, после удачного залпа которых, а промахнуться с такой дистанции трудно, от кормовой надстройки останется груда обломков. Это поняли и на испанском галеоне. Вид уходящего все дальше каравана добавил им пессимизма. На средней из семи палуб кормовой надстройки появился юноша с куском белой материи.

— Шлюпку на воду! Доставить сюда испанского капитана и офицеров! — приказал я.

— Жаль, что сдались! — с сожалением произносит барон Люме. — С удовольствием бы вздернул их на реях!

Трудно с ним не согласиться. Если капитана и офицеров мы передадим князю Оранскому, чтобы обменял на своих офицеров, попавших в плен, то испанских матросов придется высаживать на берег. На обмен они не годятся, а тащить их в Англию нет смысла. Там ведь придется отпустить, поскольку королева Елизавета не воюет с королем Филиппом. Я приказываю подать сигнал буйсу, чтобы подошел к призу, забрал с него пленных матросов и отвез на берег.

— Кто из вас будет командовать призом? — спрашиваю я командира гезов.

Адмирал смотрит на своего заместителя. Видимо, не хочет перебираться на корабль, где в каютах дыры в переборках, а палубы завалены обломки и запачканы кровью.

— Я, — соглашается Биллем ван Треслонг.

— Пленных офицеров не надо сюда тащить. Пусть их буйс заберет и сразу отвезет в Эмден, — предлагает Вильгельм ван дер Марк.

Эмден — это город-порт в графстве Восточная Фрисландия, части Священной Римской империи, где сейчас находится Вильгельм, князь Оранский, и руководит действиями своих сторонников. Пока что все его руководство состоит из выдачи каперских патентов и сбора долей от добычи. На суше испанцы бьют его, как сопливого мальчишку. Не мудрено, ведь свои армии он формирует из добровольцев типа Яна ван Баерле, у которых горячее сердце и пустая голова, и наемников, немецких рейтаров и ландскнехтов, у которых голова и сердце холодные, настроенные только на получение денег и сохранение собственной жизни и здоровья. Первые погибают зазря, а вторые зазря получают деньги, потому что, как только становится горячо, сразу разбегаются. А горячо становится быстро и часто. Противостоит им дисциплинированная регулярная испанская армия, хорошо обученная, оснащенная и спаянная в боях в Италии. Говорят, сейчас она — самая лучшая армия в Европе.

Когда мы на баркасах и буйсе перевезли на берег испанских матросов, от ост-индийского каравана и след простыл. Они зашли в Западную Шельду. Может быть, доложили коменданту Флиссингена о нападение гезов, а у того под рукой не было парочки военных кораблей, а может, и не докладывали. Чем меньше привезет караван груза в Антверпен, тем дороже продаст.

30

Груз захваченного нами ост-индийского галеона потянул на семьдесят три тысячи флоринов. Его трюма были набиты пряностями и благовониями, которые лондонские купцы раскупили мигом. За поврежденный галеон, как сказал адмирал Вильгельм ван дер Марк, предлагали всего шесть тысяч, поэтому был поставлен на ремонт, после чего будет включен в эскадру князя Оранского. Судя по тому, как напористо убеждал меня барон Люме, цену такую назначил он сам. Захотел командовать двумя большими и грозными кораблями. Я не стал доказывать, что за испанский галеон можно было бы получить раза в два больше. Мне хватит и тех семи тысяч девятисот флоринов, что я получилот этого приза согласно нашей договоренности. Поскольку это был третий приз, и адмирал решил, что он и сам с усами, мы расстались.

Я занялся постройкой фрегата. К тому времени по моему заказу в Сэндвич привезли отличные дубовые брусья и доски для изготовления судового набора и обшивки корпуса, сосновые доски для настила палуб, шотландские сосны на мачты. Говорят, деревья, выросшие на севернее, лучше держат нагрузки на изгиб. Я приказал их вымочить в морской воде, чтобы набрали еще чуток гибкости. Стеньги уже научились делать, так что мачты будут составными. Собственно говоря, мачтой называется только нижняя часть, которая крепится шпором в степсе на киле корабля. Потом к ней с помощью эзельгофта — железной пластины с прямоугольным и круглым отверстиями — крепится стеньга. Прямоугольное надевается на нок мачты, а в круглое, располагаемое по направлению в нос корабля, вставляют стеньгу. Точно так же к стеньге потом крепится брам-стеньга, а к ней бом-брам-стеньга. Впрочем, последней на моем фрегате не будет. Грубо говоря, на фок-мачте и на грот мачте прямые паруса будут в три яруса — главный, марсель и брамсель. На бизань-мачте нижний парус будет косой, трапециевидный, то есть косая бизань, а с помощью крюйс-стень-эзельгофта к ней прикрепится стеньга для установки прямого паруса, который называется не марселем, а крюйселем. Между фок-мачтой и бушпритом будут подниматься фока-стаксель, фор-стеньга-стаксель, кливер и бом-кливер. Стакселя будут и между мачтами: грота-стаксель, грота-стеньга-стаксель, грот-брам-стаксель между фок-мачтой и грот-мачтой и апсель (нижний) и крюйс-стеньга-стаксель между бизань-мачтой и грот-мачтой. Высота грот-мачты определяется, как полусумма длины (тридцать метров) и ширины (шесть метров, чтобы соотношение к длине было, как один к пяти) минус одну девятую на топ. В моем случае получалось шестнадцать метров. Я помнил, что фок-мачта короче на одну девятую, то есть, до топа грот-мачты, а бизань — на одну седьмую. Для обслуживания фрегата потребовалось около полутора сотен тросов разного диаметра и длины: фалы для подъема рей, бегущие кверху по эзельгофтам или блокам; ракстали для поднимания и опускания раксов; брасы для поворота парусов на ветер; шкоты для притягивания нижних углов паруса к борту, палубе или ноку нижележащего рея; гитовы для подтягивания кверху нижних углов паруса во время взятия рифов или при уборке; гордени для подтягивания паруса к рее; швартовые, буксирные, якорные и многие-многие другие. Причем каждый имел свое название. Я их все не помнил. Надеюсь, матросы придумают. Если ошибутся, не беда. Все равно доживут правильные и через века доберутся до меня, а я большую часть опять забуду.

Я попробовал научить голландских корабелов определять, где будет ватерлиния. Пока что сперва строят судно, спускают на воду, нагружают, а потом прорубают нижние порты на шестьдесят-восемьдесят сантиметров выше ватерлинии и оборудуют гондек. Опердек закладывают сразу, но оставляют про запас место для нижней палубы. Мало ли, где она окажется?!Я сразу рассчитал, где делать гондек и порты, благодаря чему корпус получится крепче. Его приказал сделать из трех дубовых досок, каждая толщиной два дюйма (пять сантиметров). Когда в двадцать первом веке в Англии был на экскурсии на линейном корабле начала девятнадцатого века, то экскурсовод заверял, что корпус из пяти слоев, что не каждое сорокавосьмифунтовое ядро пробивало такой, только на малой дистанции. Я решил, что пять — многовато, а три — в самый раз. Сделал корпус с острыми обводами, к чему придут не скоро. Так будет бегать быстрее. По той же причине не было высоких надстроек, ни носовой, ни кормовой, привычных корабелам шестнадцатого века. Имелся низкий полубак, потом шла главная палуба, ровная, а не поднимающаяся к корме, как делают сейчас. Между фок-мачтой и грот-мачтой стояли на рострах двадцативесельный баркас, двенадцативесельный катер и четырехвесельный ял. Дальше шел полуют, на котором находился квартердек или шканцы. В полуюте располагалась капитанская каюта. Она состояла из трех комнат — столовой, кабинета и спальни. В первой оборудовали накрепко приделанные к палубе стол и банки с круглыми сиденьями, буфет со специальными полками для посуды и кладовая для продуктов и вина. Во втором — широкий штурманский стол, шкаф для книг и ларь для навигационных приборов. В третьем, у правого борта, стояла широкая кровать с рундуком для постельных принадлежностей и шкаф для одежды. Из спальни вторая дверь вела в двухъярусную раковину, приделанную к закруглённой корме с правого борта. На верхнем ярусе находилась медная ванна и умывальник, а на нижнем, поменьше, гальюн, то есть, посадочное место с дыркой. С левого борта находилась вторая раковина, одноярусная, в которой располагался гальюн для офицеров. Ванна им не полагалась. Офицерская каюта находились под моей. Это было помещение со столом в центре, а вдоль бортов находились отсеки с кроватями, закрываемые плотными шторами. Хоть какое-то, но уединение. Остальные члены экипажа возможности для уединения не имели, и отхожее место для них было на баке, на гальюне, благодаря чему и получило такое название.

Для гондека я заказал шестнадцать бронзовых двадцатичетырехфунтовых пушек. Они, конечно, дороже, но зато легче. К тому же, на их вывоз не надо разрешение английских чиновников. Бронзовые пушки можно вывозить свободно, потому что такие же могут отлить в любой стране. На опердеке поставил восемнадцать бронзовых карронад такого же калибра. Они ведь будут стоять выше и отрицательно влиять на остойчивость корабля, поэтому должны быть как можно легче и располагаться как можно ближе к продольной оси корабля, благодаря заваленным внутрь бортам. Еще четыре двадцатичетырехфунтовые карронады, по две на каждый борт, стояли на квартердеке. Кстати, три из них я снял с джекасса, а полупушки с него поставил на баке фрегата, чтобы служили погонными. Там же установил и восемь шестифунтовых фальконетов, по четыре на каждый борт, для поражения живой силы противника при абордаже. Итого тридцать восемь двадцатичетырехфунтовых пушек и карронад. Шестифунтовки в расчет не брал, слишком малы, а установленные на баке полупушки считать не принято, потому что направлены вперед, в бою не участвуют.

Джекасс я продал весной. Купец Андреас Циммерманн, когда я возил его товары на линии Роттердам-Гамбург, закинул, что купит джекасс, если надумаю продать. Уж больно ему понравилось, что никто не может нас догнать. Я передал Андреасу Циммерманну через людей Рольфа Шнайдера, которые все еще возили в Сэндвич сыр, а обратно пушки испанцам, что готов расстаться с джекассом, если получу достойную плату, на десять процентов большую, чем потратил я. Мои ноу-хау стоили этих денег. Купец приплыл следующим рейсом на иоле. В результате продолжительного торга он снизил цену на пять процентов — и мы ударили по рукам. После чего он по моему совету вооружил свой корабль десятью полупушками. Как раз такое количество пушечных портов имелось на джекассе. Их хватит, чтобы у небольших судов не возникло желание напасть, а от больших марсельная шхуна легко убежит.

Увидев, какой корабль я построил для себя, купец Андреас Циммерманн первым делом спросил:

— Он будет таким же быстрым?

— Увы! — ответил я. — Зато он будет самым грозным в этих водах.

— Ну и хорошо! — произнес купец облегченно, будто предполагал, что я обязательно нападу на него и отниму джекасс.

Весной адмирал Вильям ван дер Марк на двух галеонах, большим из которых, четырехмачтовым, нашим последним призом, командовал он сам, и в сопровождении двух гукеров и пары десятков буйсов совершил несколько походов за добычей. В первый раз они вернулись здорово потрепанными. Как рассказал Дирк ван Треслонг, плававший на втором галеоне, которым командовал его дяди, они решили прикинуться испанцами и напасть на большой караван. Оказалось, что испанцы — не те ребята, которые по два раза наступают на одни и те же грабли. За зиму весть о галеоне под испанским флагом и с гезами на борту разнеслась по всем портам империи. Так что спасло гезов только то, что испанцы начали обстреливать их с дальней дистанции и не стали догонять. После чего адмирал переключился на малые суда. Гукеры и буйсы догоняли их и задерживали до подхода галеонов, после чего жертвы сдавались. Еще он нападал на прибережные деревни и монастыри. В деревнях разорял церкви и вешал на колокольне священника, а в монастырях выгребал всё, изуверски убивал монахов и поджигал строения. Добычи было не так много, как при захвате испанских галеонов, но на жизнь хватало. Да и потерь почти не было.

Правда, не всем гезам это нравилось. Поэтому, когда я кинул клич, что набираю экипаж на фрегат, отбоя от желающих не было. Я отобрал лучших. Две недели тренировал их в порту. Ставить и убирать паруса научились быстро. Дело привычное. С комендорами было сложнее. На каждую пушку я назначил по четыре человека, а карронаду — три. Сперва только заряжали, выдвигали на позицию, целились, потом якобы стреляли, отодвигали, банили и начинали сначала. Наверное, ругали меня по-черному, но никто не ушел, хотя я сразу предупредил, что никого не держу. Еще неделю тренировались на рейде. Теперь уже стреляли по-настоящему. Мишенями были плоты из бревен, досок, старых бочек, щитов. Из карронады пальнули по разу, чтобы комендоры знали, как ведут себя эти непривычные для них орудия, а пушки с гондека сделали по десять залпов. Я не пожалел на обучение ни пороха, ни ядер. Заодно засек время на перезарядку. Лучший результат был пять минут. Карронады перезаряжали за три с небольшим.

Кстати, в моей каюте на кормовой переборке висели часы с гирями. Через каждые семь дней гири надо было поднимать вверх, чтобы они, опускаясь, двигали часовой механизм. Примерно такие же висели в доме моей бабки. Только были еще и с кукушкой. В шестнадцатом веке до кукушек пока не додумались. Когда впервые увидел часы с гирями в конторе купца Рольфа Шнайдера, появилось приятное чувство приближения к цели. Будущее, в котором я вырос, уже рядом.

31

Мы идем малым ходом, только под марселями и кливерами, подгоняемые легким северо-западным ветром, параллельно западному берегу Пиренейского полуострова, на удалении миль пятьдесят от мыса Сан-Висенти — крайней юго-западной его точки. Я решил не мелочиться, а напасть на караван, который идет из Ост-Индии или Вест-Индии в Испанию. Как рассказали мне знающие люди, самые ценные грузы везли в порт Кадис. Три недели назад фрегат с полным запасом воды и еды вышел из порта Сэндвич. По Ла-Маншу шли галсами, борясь со встречным западным ветром, который потом, сменившись на северо-западный, резво погнал нас по Атлантическому океану. В отдельные часы фрегат разгонялся до двенадцати узлов, но в среднем шел около девяти. Теперь спешить было некуда.

Пятый день мы ходим галсами от траверза мыса Сан-Висенти до траверза пролива Гибралтар и обратно. На мысе стоит необычная крепость. Она на скале, три склона которой отвесные, высотой метров семьдесят. С четвертой стороны каменная стена высотой метров десять и с надвратной башней. Интересно, захватывал ли ее кто-нибудь? При каждом приближении к мысу у меня появляется шальная мысль: а не штурмануть ли крепость?! Останавливает то, что добычи там кот наплакал, а людей могу положить много. Поэтому решаю атаковать в следующий раз, если не попадется испанский корабль. Он всё не попадается, а я всё не решаюсь штурмовать.

Эти широты называют «конскими». Летом возле Азорских островов часто и надолго располагается центр антициклона. Устанавливается жаркая и безветренная погода. Она может продолжаться неделями. Для теплохода, имеющего кондиционеры, лучшей погоды не придумаешь. Океан спокоен, гладок. Вода прозрачна и наполнена солнцем. Переход радует сердце. Зато для парусников — это беда. С каждый днем дрейфа запасы пресной воды стремительно уменьшались. Первыми жертвами становились лошади, которых частенько перевозили в Америку. Их убивали и съедали, если не брезговали. Конина у западноевропейцев в последнее время стала выходить их рациона, особенно у горожан. Или выбрасывали животных за борт. Как представлю коня, плывущего по бескрайнему океану к своей смерти, — сердце кровью обливается. Лучше бы съели — всё меньше мучился бы.

— Вижу паруса! — слышится радостный крик впередсмотрящего из «вороньего гнезда». — Много парусов!

— Где? — спрашиваю я.

Он показывает рукой на северо-запад.

Значит, вест-индийский караван встретили. Что ж, посмотрим, что сейчас возят оттуда. С высоты мачты караван можно заметить миль за пятнадцать, если не больше. Средняя скорость у галеонов узлов семь. В нашем распоряжении часа два.

Нам надо остаться на наветренном борту у каравана, поэтому командую:

— Убрать паруса!

Фрегат теряет скорость, дрейфует под такелажем. Экипаж собрался на полубаке и у бортов, а самые нетерпеливые залезли на мачты. Все хотят увидеть добычу. На борту две с половиной сотни человек. Каждый из них мечтает стать богатым. Кому-то из них уже перепало с предыдущих трех испанских галеонов, так что знают вкус легких денег.

Я ухожу в каюту, ложусь одетый на кровать. Не первый раз иду в бой, а все равно мандраж слегка пробивает. Говорят, он именно таким и должен быть — легким. Если колотит сильно или совсем ничего не чувствуешь, то погибнешь. Этот мандраж включает что-то там в подсознание и спасает тебе жизнь. В каюте душно, несмотря на открытый лючок, выходящий на квартердек. Через него доносятся голоса матросов. Они уверены, что я молюсь богу, чтобы дал победу. Впрочем, некоторые предполагают, что служу я дьяволу, иначе бы мне не везло так. Я не опровергаю обе точки зрения, поскольку они помогают экипажу смелее идти в бой. За связь с дьяволом отвечать буду я один, а они сейчас послужат истинной религии. Меня забавляет то, что, несмотря на огромное количество религий, каждый считает истинной только свою. Остальные молятся неправильному богу, даже если их намного больше. Точно так же каждый считает самой лучшей свою страну. Иногда с оговорками, но не потерпит, если на эти же недостатки укажет чужестранец. Впрочем, бывают и перебежчики, как религиозные, так и светские. Есть люди, которые родились не в той стране или религии, и им так и не удается найти своё.

В караване три с половиной десятка галеонов. Они идут, разбившись на две неравные группы. Впереди меньшая. Большая отстает примерно на милю. В ней два с лишним десятка кораблей. Как говорят мои матросы, это «Серебряный флот» и «Золотой флот». Оба отправляются весной в Америку. Первый идет в Веракрус, где грузится много чем, но главный груз — серебро, а второй следует в Картахену за золотом и сопутствующими товарами. Затем они встречаются в Гаване и вместе возвращаются в Испанию. Какая из встреченных нами групп везет серебро, а какая золото, никто из моих матросов не ведал. Что к лучшему. Может быть, золото везут корабли первой группы, а напасть нам удобнее на вторую. Будем надеяться, что идут корабли вперемешку, и что нам крупно повезет.

На галеонах заметили фрегат, который приближался к ним под всеми парусами с красными крестами и испанскими флагами, свисающими с топов мачт до палубы. Наверное, пытаются понять, что это за урод? Они ведь уверены, что их корабли — верх судостроительной мысли. Опасения у них мы не вызываем, пока дистанция не сокращается до мили. Им становится ясно, что мы пройдем слишком близко. Наверное, капитаны уже слышали о коварных голландцах, да и корабль странный, непохожий на те, что бороздят океаны под испанским флагом. С одного галеона стреляет пушка. Ядро пролетает на приличном расстоянии от фрегата. Это нам предлагают убрать паруса и подождать, когда пройдет караван. По моему приказу матросы лезут по вантам. Изображаем готовность выполнить приказ. В придачу фрегат начинает медленно менять курс вправо, якобы намереваясь уступить дорогу. На самом дела я просчитал, что прорежем караван не там, где мне надо. Теперь мы идем так, чтобы пройти между замыкающим кораблем и предпоследним. Впрочем, предпоследних два, и меня начинают мучить сомнения, какой выбрать? Размеры у них примерно одинаковые. Оба трехмачтовые. Ближний сидит глубже, значит, больше будет добычи. К тому же, он, сукин сын, начал открывать пушечные порты.

Первым выстрелил по нам галеон, следовавший перед этими двумя. Сразу из всех пушек двух палуб и фальконетов. Почти все тяжелые ядра прошли мимо. На галеоне не учли боковое смещение фрегата. Лишь тяжелое ядро ударилось о борт фрегата и срикошетило, а несколько малых наделали дырок в парусе-бизани. Потом выстрелил ближний из пары предпоследних. Этот был точнее. Несколько ядер попали в борт и сорвали фок.

— Что в трюме? — крикнул я своему заместителю Яну ван Баерле, который стоял у люка, ведущего на нижние палубы, чтобы репетовать приказы.

— Пробоин нет! — доложили через минуту.

Не зря я потратился на прочный корпус.

Повернув еще вправо, чтобы быть бортом к цели, мы всадили в этот галеон залп из всех пушек и карронад левого борта. Заряжены они были книппелями и картечью. Первые сделали свое дело, оставив в рабочем состоянии только блинд и фор-марсель. Остальные паруса или сорвало, или превратило в лохмотья. Результат действия картечи я не заметил, хотя уверен, что и он долен быть. Мы меняем курс влево и всаживаем залп орудий правого борта в замыкающий галеон. Этот в момент залпа расположен носом к нам. Книппеля расправляются со всеми его парусами, за исключением латинской бизани, а картечь отбивает охоту у канониров на баке выстрелить по нам из трех чугунных полупушек, может быть, купленных у меня.

Мы продолжаем следовать прежним курсом, пока не раздается залп пушек замыкающего галеона. Два ядра попадают в кормовую надстройку в районе офицерской каюты. Еще два угодили в корпус выше ватерлинии. Только одно из них, тридцатишестифунтовое, пробивает три слоя дубовых досок, но на этом его разрушительное действие и заканчивается.

— Право на борт! Поворот оверштаг! — командую я.

Часть матросов быстро карабкается по вантам на марсы, остальные работают на палубе с бегучим такелажем. Пока мы делаем поворот и ложимся на курс ост, оказываемся в кабельтовых в трех позади замыкающего галеона. На нем матросы снимают испорченные паруса, чтобы заменить на запасные. Завидев приближающийся фрегат, который быстро набирает ход курсом бакштаг, спускаются и готовятся к абордажу. Наверное, не сомневаются, что пушки заряжать мы тоже не будем, а врукопашную они покажут нам, где омары нерестятся. Поскольку стволы пушек правого борта еще не торчат из портов, что говорит о неготовности к стрельбе, я смело провожу свой корабль на расстоянии метров пятьдесят от них. Мои пушки и карронады левого борта уже заряжены. По приказу они выплевывают заряды картечи по палубам и открытым портам замыкающего галеона. Весь темный борт покрывается светлыми оспинами, наделанными свинцовыми шариками весом грамм двадцать. С палубы словно сдувает людей. Всего пара человек в окровавленной одежде, пошатываясь, бредут в сторону носовой надстройки. Наверняка попали мы и во вражеских комендоров.

Затем догоняем предпоследний галеон. Его уже начало разворачивать бортом к ветру. На галеоне матросы тоже занимались заменой парусов, но тоже быстро приготовились к абордажу. У этого мы проходим вдоль левого борта и обстреливаем картечью из орудий правого. Отразить идущих на абордаж на испанском галеоне становится по большому счету некому. На их счастье никто не собирается перебираться к ним на борт.

Остальные галеоны удалились примерно на милю. Три замыкающих поворачивают вправо, намереваясь совершить поворот фордевинд и прийти на помощь своим товарищам. Они предполагали, что мы встанем с обстрелянным галеоном бортом к борту и схватимся врукопашную. Другие галеоны подойдут на помощь своему собрату, и более опытные испанские солдаты надерут задницы пиратам. Однако фрегат продолжает идти вперед, на них. Я приказываю выстрелить по парусам ближнего разворачивающегося галеона из погонных полупушек. Одно ядро попадает в грот, делает в нем небольшую дыру. Капитан галеона намек понял и начал возвращаться на прежний курс. Два других выстрелили в мою сторону, не причинив урона, и тоже решили не рисковать. Как бы самим не остаться без парусов и не превратиться в неподвижную мишень.

Фрегат делает поворот фордевинд, идет курсом острый бейдевинд к двум получившим взбучку галеонам. На обоих вражеских кораблях нет матросов на мачтах, никто не пытается заменить паруса. Хороший признак. Перед носом предпоследнего я начинаю уваливаться под ветер, пока не поворачиваемся бортом к нему. С дистанции полкабельтова производим залп по кормовой надстройке. Первыми бьют пушки ядрами. Они делают новые отверстия в надстройке. Следом стреляют карронады, посылают в эти отверстия картечь.

Едва отгремел второй залп и рассеялся черный дым, как на квартердеке галеона появился, судя по богатой одежде, офицер и замахал руками над головой, давая понять, что продолжать бой они не желают.

— Катер на воду! Доставить капитана и офицеров на фрегат! — приказываю я.

Пока спускают катер, фрегат возвращается на курс бейдевинд, ровняется с галеоном, проходит вдоль его левого борта, на котором пушечные порты уже закрыты. Испанские матросы устанавливают короткий трап у фальшборта между фок-мачтой и грот-мачтой. Там самый низкий надводный борт и на нем сделаны скобы-ступеньки на обоих бортах, чтобы подниматься на корабль. Штормтрапы пока не в моде. Ян ван Баерле легко переступает с катера на бортовой трап галеона, ловко поднимается по нему. Получится из него моряк. В последнее время он перестал мечтать о конных атаках и прочей лабуде сухопутных войн.

На замыкающем галеоне поняли, зачем мы к ним приближаемся, и приняли правильное решение. Тем более, что у них был дурной, а потому заразительный пример собрата по несчастью. На баке появился плотный мучжина, одетый в красную шляпу с короткими полями, загнутыми кверху, красно-золотой дублет с белым гофрированным воротником и черные штанах с разрезами и белой подкладкой. Он дал понять, что готов продолжить наше знакомство в более спокойной обстановке.

— Убрать паруса! — приказал я.

Фрегат замер между двумя галеонами, один из которых был повернут к нему носом, а второй кормой, украшенной резьбой, изображающей морских змей, и покрытой золотой краской. На первом спустили восьмивесельную шлюпку. В нее погрузился тот самый плотный мужчина, предложивший прекратить военные действия, а следом за ним шесть офицеров и священник. Последний, видимо, тоже считает себя офицером. Живет и ест он ведь вместе с ними. Для некоторых этого достаточно, чтобы чувствовать себя вояками.

На фрегате стационарных трапов на бортах нет. Мои матросы вооружили на левом борту штормтрап для Яна ван Баерле и его гребцов. Я услышал, как о левый борт корабля стукнулась бортом шлюпка. Гез у фальшборта поймал конец с нее и намотал на утку. Застучали по корпусу балясины штормтрапа. Над планширем показалась красная шляпа с короткими полями, потом круглое, покрасневшее от натуги лицо с длинными острыми черными усами и короткой острой бородкой. Капитан с трудом перекинул толстое тело через фальшборт, а, оказавшись на палубе, вытер левой ладонью мокрое от пота лицо. Первым делом он взглядом профессионала оценил такелаж фрегата.

Определил меня, как капитана, он спросил на испанском языке:

— На каком основании вы напали на корабль испанского императора? Кто вы такие?

— Мы — подданные Вильяма, князя Оранского, который в состоянии войны с Испанией. Воюем на основании каперского патента, выданного им, — ответил я и поинтересовался в свою очередь: — А вам не все равно?

Так понимаю, ему всё равно, поскольку догадался, что убивать не будут, но надо ведь о чем-то поговорить.

— Ваш князь — вассал короля. Вы будете обвинены в пиратстве и понесете заслуженное наказание, — уверенно произнес испанский капитан.

Наверное, держал марку перед своими подчиненными, которые тоже поднялись на борт фрегата и встали кучкой за его спиной. Самым испуганным был священник в широкополой черной шляпе. Гезы убивали священников, а инквизиторов рвали на куски в прямом смысле слова.

— Если доживем до суда! — насмешливо произнес я и приказал: — Отведите их в кормовой карцер.

На фрегате было два помещения для пленных: малое на корме и большое в передней половине. Первое было рассчитано на два десятка человек, второе — на сотню нетребовательных пленных или полторы сотни очень нетребовательных.

Пока я разбирался с этими пленными, к борту фрегата подошел катер с Яном ван Баерле и офицерами со второго приза. Что-то он привез необычное, потому что все находившиеся на палубе матросы перешли к фальшборту. Смотреть так неотрывно и с деланным равнодушием, как они сейчас, могли только голодные удавы.

— Опустите беседку! — потребовал снизу мой шурин.

Беседка — это сиденье на веревках, напоминающее качели. Его используют, чтобы поднять на борт тех, кто сам не может: раненых, стариков, женщин, детей. Я решил, что кто-то из пленников тяжело ранен. Каково же было мое удивление, когда в беседке подняли даму лет двадцати двух, жгучую брюнетку с узким белым лицом, на котором выделялись большие темно-карие глаза и тонкий нос с горбинкой и нервно подергивающимися ноздрями. На даме была широкая черная шляпа с покрашенным в золотой цвет, страусовым пером, черное платье без декольте, с туго зашнурованным лифом, белым гофрированным воротником вокруг шеи и без обруча внизу. Наверное, в узких судовых помещениях он мешал перемещаться, поэтому был удален. На маленьких ножках без чулок были черные бархатные башмачки на невысоких каблуках из пробки. Женщина судорожно держалась двумя руками за тросы, на которых висела беседка. Подозреваю, что она оцепенела от страха свалиться с такой высоты в воду. Сразу несколько матросов бросились к ней, чтобы помочь встать с беседки. Я ошибался: матросы пялились не как удавы, а как мартовские коты. Разве что любовные серенады не выли.

Дама поблагодарила кивком головы. Встав на палубу, она сразу ожила. Первым делом отряхнула платье, будто к нему прилипли крошки от липких взглядов, и поправила шляпу.

Поскольку я был единственным прилично, по ее мнению, одетым человеком на палубе фрегата, обратилась с вопросом:

— Вы капитан?

— Да, так случилось, — шутливо произнес я.

— Надеюсь, вы — благородный человек? — задала она второй вопрос.

— И в этом мне повезло, — ответил я. — И вам тоже.

— Я — Тереза Риарио де Маркес, — представилась она. — Вы должны доставить меня в Кадис.

Я назвал свое голландское имя, после чего сообщил ей:

— К сожалению, нам в Кадис не по пути. Высажу вас в Ла-Рошели, а оттуда доберетесь в Испанию.

— Вы не можете везти меня в это гнездо безбожников! — воскликнула она.

— Я могу высадить вас где-нибудь на пустынном португальском берегу, где много бандитов-католиков, — предложил я.

— Вы надо мной смеетесь?! — капризно надув верхнюю пухлую губку, над которой были еле заметные, обесцвеченные усики.

— Как я могу позволить себе такую дерзость в обращении с такой прекрасной дамой! — постарался я быть предельно галантным. — Вам, наверное, трудно представить подобное, но приближаться к испанскому берегу нам смертельно опасно. При всем уважении к вам, я не могу рисковать кораблем, экипажем и призами. Так что или Ла-Рошель, или намного позже Англия.

— Тогда уж лучше Ла-Рошель, — тяжело вздохнув, согласилась она, явно привыкшая, что ее желания — приказ для всех мужчин.

В то время на палубу опустили в беседке вторую женщину, лет тридцати, судя по одежде, служанку. Она вобрала в себя все физические недостатки, которые причитались ее синьоре. У служанки было бесформенное тело и некрасивое лицо со смуглой и пожухшей кожей. Создавалась впечатление, что она стареет за себя и за синьору, потому так быстро. Служанка держала на коленях узел из красно-синего платка. Никто из матросов не бросился помогать ей. Такое впечатление, будто она и не женщина вовсе.

— Это моя служанка Хуанита, — представила Тереза Риарио де Маркес. — Пусть доставят сюда мои остальные вещи. Они в моей каюте.

Уверен, что бесполезно спрашивать, какая именно каюта ее. Синьоре Маркес и так понятно, а если мы тупые, то спросим у испанских матросов.

— Как прикажите! — улыбнувшись, согласился я.

— Проводите меня в мою каюту, — потребовала вдова.

— Должен вас огорчить, но это боевой корабль, на нем нет кают для пассажиров. Придется вам поселиться в моей, — сказал я.

Тереза Риарио де Маркес поморщилась и посмотрела на галеон, с которого прибыла. Наверное, решила вернуться на него.

Я ухмыльнулся, представив, что с ней сделают изголодавшиеся матросы, для которых любой офицер, кого бы я туда ни назначил капитаном, — не авторитет. Даже у Яна ван Баерле хватило ума перевезти ее на фрегат. К сожалению, дисциплина на корабле держится только на моем профессионализме и фартовости.

Вдова угадала мои мысли и смутилась, отчего щечки малость покраснели, но быстро справилась и произнесла таким тоном, будто делала мне огромное одолжение:

— Ладно, поселюсь в вашей каюте.

— Это большая честь для меня! — произнес я как можно галантнее, но при этом с трудом сдерживая смех.

Я приказал Йохану Гигенгаку, который исполнял роль моего слуги, проводить дам в каюту, заменить на постели белья и заняться ужином на две персоны.

Когда женщины зашли в каюту, взял у Яна ван Баерле сундук капитана, который, как оказывается, поймал слишком много картечин. В сундуке под Библией в кожаном переплете с позолоченными уголками лежали накладные на груз. Медь и серебро в чушках, последнего около двух тонн, красный перец, бобы какао и сахар в мешках, красители индиго и кошениль в бочках. Что ж, неплохо. Жаль, золота нет.

— Принимай командование вторым галеоном. Возьми с собой тридцать матросов. Из тех, что на нем, отберешь в помощь своим человек десять-пятнадцать из пленных, не испанцев, а остальных переправь сюда. Вместе с ними пришли документы на груз и личные вещи капитана и офицеров, — приказал я своему шурину. — Сразу ставьте паруса и ложитесь на курс бейдевинд левого галса, настолько крутой, насколько сможете.

Более поврежденный галеон доверил Матейсу ван Лону — добродушному и непробиваемо спокойному бородачу, бывшему хозяину и капитану буйса, потопленного испанцами во время неудачной атаки галеона. У него больше опыта в управлении кораблем — ему и задача посложнее.

Испанских матросов, которых в живых осталось сотни полторы, перевезли, за исключением оставленных помогать гезам, на фрегат и закрыли в носовом карцере. Оба галеона поставили запасные паруса и медленно пошли на северо-северо-восток, под острым углом к португальскому берегу. Там пополним запасы воды, потому что на галеонах ее осталось в обрез, да и нам свежая не помешает. Затем будем галсами идти вдоль западного берега полуострова, а дальше изменим курс вправо и, поскольку ветер станет более попутным, быстрее пойдем на Ла-Рошель, столицу гугенотов. Если, конечно, ветер не изменится.

32

Тереза Риарио де Маркес умеет пользоваться вилкой, но орудовать одновременно ею и ножом пока не научилась. Служанка порезала ей мясо на маленькие кусочки на серебряном блюде из моего сервиза, после чего синьора накалывала их серебряной вилкой и тщательно пережевывала, запивая иногда белым вином, которое нравилось ей больше. Западная Европа еще не знает, что мясо надо запивать красным вином. Ест синьора с удовольствием, потому что мясо свежее, а не солонина, которой ее пичкали на галеоне.

Утром мы забили бычка, предпоследнего из тех, что взяли в рейс. Путешествовали бычки в трюме, в специально оборудованном хлеву, вместе с баранами и свиньями. Рядом был птичник, заполненный петухами и курами. Холодильников пока что нет. Приходится возить живых животных и птиц. Под утро петухи кукарекали, из-за чего мне снилось, что я в тверской деревне.

Тереза Риарио де Маркес сидит в серебристо-сером платье с серебряными пуговицами везде, где только можно. Два больших сундука с ее вещами привезли с галеона. Я сразу предложил ей переодеться во что-нибудь посветлее.

— Черный цвет наводит на грустные мысли. С такими за стол садиться нежелательно, — аргументировал я свою просьбу.

— Синьора Тереза — вдова! — вступилась служанка. — Она обязана ходить в черном в память о покойном муже!

— На моем корабле ей незачем хоронить себя. Она молода и красива и должна радоваться жизни. Играть безутешную вдову будет в Испании, — сказал я, догадавшись, что молодая вдова не сильно огорчена смертью мужа, и заверил: — Я никому из ее знакомых не расскажу об этом.

Служанка собиралась еще что-то сказать, но Тереза Риарио де Маркес распорядилась:

— Достань мое серебряное платье.

Хуанита пошла к сундуку, бурча на ходу тихо, но так, чтобы я услышал:

— Настоящий идальго никогда не позволили бы себе сказать такое даме!

Видимо, мы с ней знаем этих идальго с разных сторон. Она видела их только в салонах, а я еще и в походах. Какие из них были настоящими — затрудняюсь сказать.

— Заодно можете принять ванну, — предложил я.

— У вас есть ванна на корабле?! — удивилась Тереза Риарио де Маркес.

— Вон там, — показал я на дверь. — Сейчас прикажу слуге, чтобы наносил горячей воды.

Выходя из каюты, услышал, как она наставляла служанку, чтобы та вела себя со мной поосторожнее:

— От этих еретиков всего можно ожидать.

Что ж, всего так всего. Оправдаем твои ожидания.

Перед едой синьора Тереза помолилась и перекрестилась. Я не последовал ее примеру.

— Ты лютеранин? — просила она.

К тому времени мы уже перешли на «ты».

— Еще нет, — ответил я.

— А почему воюешь на их стороне? — полюбопытствовала Тереза Риарио де Маркес, с тщательно пережевывая мелкими острыми зубками кусочек жареной говядины с горчичным соусом.

— У меня возникли некоторые разногласия с инквизицией, — проинформировал я.

— По какому вопросу? — продолжила синьора Тереза допрос.

— По вопросу «жить ли моему шурину или умереть». Этот тот юноша, что перевозил тебя. Я решил, что пусть поживет еще. После этого нам пришлось покинуть Голландию, — рассказал я.

— Я тоже боюсь инквизицию, — призналась она.

— Что случилось с твоим мужем? — полюбопытствовал в свою очередь я.

— Умер от лихорадки за месяц до прихода каравана. Мы должны были вместе вернуться домой, но бог решил по-другому. — Вдова перекрестилась и похвасталась: — Мой муж был командиром гарнизона в Сантьяго.

— В Сантьяго-де-Куба? — уточнил я.

Как я слышал, этот город сейчас — столица острова Куба. Командир столичного гарнизона, даже если это столица острова, — круто по нынешним меркам. Особенно для провинциального дворянина, каковым, как я догадываюсь, был синьор Маркес.

— Да, — подтвердила синьора Тереза. — Ты бывал там?

— Когда-то давно, — ответил я. — Там уже построили крепость на мысу, выступающем в море?

Это было самое яркое мое воспоминание о Сантьяго. Крепость находилась в нескольких километрах от города. Я ездил на такси — шикарном линкольне пятидесятых годов, диване на колесах, в котором под капотом что-то звонко тарахтело, словно волочили по асфальту привязанную, консервную банку. Пройдя сквозь ряды торговцев, продававших всякие поделки на пиратскую тему, добрался до шаткого мостика через ров, тогда сухой. Мостик был стремный. Пару раз мне казалось, что сейчас я вместе с ним окажусь на дне рва. Может быть, поэтому и еще благодаря высокой цене на входной билет все остальное показалось мне очень реальным, даже пластиковые священник в часовне и заключенный в гауптвахте. Мощная крепость. Несколько уровней террас с каменными стенами и казематами с бойницами. Старинные чугунные пушки все еще стояли на позициях. Некоторые помещения вырублены в скале. Поэтому местные называли крепость Скалой, хотя у нее было длинное официальное название, которое я не запомнил. Зато в память врезалась фраза, которую о крепости якобы сказал пират Генри Морган: «Для ее защиты хватит одного солдата и одной собаки». Предполагаю, что в обязанности солдата входило бы своевременное кормление собаки.

— Нет, только начали строить, — ответила Тереза Риарио де Маркес. — Несколько лет назад на город нападали. Это не ты был?

— Увы! Я был в Сантьяго с мирными целями, привозил груз из… — я чуть не ляпнул «из России», — …из Италии. Тогда я служил капитаном на чужом корабле.

— А этот твой?! — удивилась она.

— Благодаря инквизиции, я поменял торговый флот на каперство и стал богат настолько, что смог позволить себе такой корабль, — рассказал я. — Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Иногда и от инквизиции бывает польза.

— С ее помощью мы избавляемся от врагов веры, — твердо заявила синьора Тереза.

Переубеждать верующего бесполезно. Вера построена на чувствах, а не умеющего думать нельзя переубедить. Он может только одно чувство (веру) поменять на другое (другую), как случилось с протестантами, коммунистами, сайентологами… Переубеждать женщину и тем более бессмысленно. Или она с тобой — и тогда твоя вера или безверие автоматически становятся и ее, или с другим и его верой или безверием. Правда, иногда попадаются мужественные женщины, которые, как и все исключения, подтверждают правило.

— Правильно делаете! — поддержал я. — Чем больше подданных короля уничтожите, тем слабее станете, тем легче будет победить вас.

— Испанская армия непобедима! — с ноткой обиды заявила Тереза Риарио де Маркес.

— Я это заметил сегодня, — сказал я и сменил тему разговора: — Давай лучше поговорим о том, какие у тебя красивые глаза.

Еще не встречал женщину, которой эта тема была бы неинтересна. Они могут сомневаться на счет любой другой части своего тела, кроме глаз.

— Когда гляжу в них, мне кажется, что оказался в бездонном омуте и тону, тону, тону… — выдал я.

Если вы восхищаетесь женщиной, можете говорить ей любые банальности, безвкусицу и даже пошлости. Вам простят все, если верите в то, что говорите. После трех недель воздержания я верил во всё.

Судя по порозовевшим щечкам, Тереза Риарио де Маркес простила мне насмешки над испанской армией, нелады с инквизицией и даже нападение на галеоны. Ужин мы закончили восхищенные едой и друг другом.

— Твоя служанка будет спать здесь, — сказал я. — Ей постелют на полу.

— А ты где? — задала она вопрос, не поднимая глаз и водя тонким пальчиком по белой скатерти.

— А ты как думаешь? — ответил я вопросом.

— Я думаю, что ты — благородный человек, — тихо молвила она.

— Ты даже не догадываешься, насколько ты права! — произнес я шутливо, после чего вышел из каюты, чтобы дать распоряжения ночной вахте.

К вечеру ветер ослабел баллов до двух. Галеоны теперь шли со скоростью не больше трех узлов. Фрегат нес только марселя и зарифленный грот, чтобы не отрываться от них. Таким темпом мы доберемся до португальского берега не раньше, чем к полудню. У обоих галеонов на марсе фок-мачты были установлены фонари, а мы несли на корме аж два, чтобы не потеряться в темноте. Ночь была лунная, с яркими звездами. Они казались больше и ближе, чем обычно. Кстати, по ночам корабли все еще не ходят, ложатся в дрейф до рассвета. Разве что в открытом океане могут позволить себе такую роскошь. Я своих приучил, что темнота нам не помеха. Можем на ночь лечь в дрейф только в узостях или когда долго шли по счислению и точно не знаем, сколько до берега.

— Хорошую добычу взяли, капитан? — осмелился спросить боцман Лукас Баккер.

Так понимаю, вопрос этот интересует весь экипаж. Наверняка на боцмана надавили, чтобы задал его. Сам бы он не решился, хотя в бою очень смелый.

— Настолько хорошую, что даже боюсь говорить, — ответил я. — Подсчитаем, когда доберемся с призами до Ла-Рошели. Если дотащим их в целости и сохранности.

Во втором галеоне груз был такой же, только количество отличалось. Кроме серебра. Видимо, испанцы распределили его поровну на каждый корабль, чтобы в случае гибели одного не потерять всё.

— Тоже верно! — согласился боцман и перекрестился.

Вслед за ним перекрестились и все матросы, которые слышали наш разговор. Уверен, что и остальные сделают так же, когда им передадут мои слова. Суеверность матросов равна только вере в бога. При этом не сомневаются, что одно дополняет другое.

Закончив инструктаж, я вернулся в каюты. Хуанита лежала на полу в столовой на тюфяке, на котором обычно спал Йохан Гигенгак. Значит, меня правильно поняли. Служанка пошевелилась, давая, видимо, понять, что не спит, что готова прийти на помощь госпоже, если потребуется. Миновав ее, пересек кабинет, открыл дверь в спальню. Запоров на внутренних дверях каюты нет, только на входной.

Тереза Риарио де Маркес лежала спиной к двери, делала вид, что спит. Свет маленькой масляной лампы, подвешенной к подволоку, наполнял тусклым светом черные волос на белой подушке. Пока я раздевался, синьора Тереза ни разу не пошевелилась.

— Подвинься, — сказал ей тихо.

После паузы она отодвинулась к переборке, но ко мне не повернулась. Я знаю, что она хочет даже больше меня. Нравы в Западной Европе заметно полегчали, особенно в Италии и Франции. Испания немного отстает только потому, что женщины часть страсти расходуют на религию. Сопротивляются они только для того, чтобы мужчина не догадался, что лезет в ловушку. Я знаю, куда и зачем лезу, поэтому на кажущуюся холодность не обращаю внимание.

Она была в тонкой льняной рубашке. Теплое тело напряжено. Сердце колотится часто. Груди небольшие и упругие. Живот гладенький, не познавший вынашивания ребенка. Волосы на лобке густые, жестковатые. Тереза сжала ноги, пытаясь помешать моей руке. Я все-таки протиснул пальцы до горячей и влажноватой промежности и умело приласкал. Испанская синьора вздрогнула, тихо пискнув от удовольствия. После чего, поверив в опытность партнера, расслабилась и раздвинула ноги. Губы у нее были горячие и сухие. Левой рукой она схватила меня за правое плечо и заскребла его острыми ноготками в такт движениям моей правой руки, которая ласкала ее промежность. Представляю, как при ее темпераменте страдала на галеоне от отсутствия дерзости у испанских офицеров и прочих попутчиков-мужчин. Тихо и сладко застонав, когда я входил в нее, Тереза Риарио де Маркес превратилась в страстную, чувственную женщину. Какая барыня не будь, всё равно её деруть. Постанывая низко, утробно, она царапала мою спину обеими руками, а кончая, вцеплялась острыми зубками в мою грудь. Укусила несколько раз.

Обессиленный, я лег рядом с ней, вытер пот со лба и висков. В каюте душновато, за день нагрелась. Иллюминатор открыт, но он с подветренного борта. Я провел рукой по животу Терезы. Рубаха была влажная от пота. Подол подобран к тазу и зажат между ногами. От моего прикосновения по ее телу пробежала дрожь. Тереза крепко сжала мою руку своей, поднесла к губам и поцеловала нежно.

— Я сразу поняла, что мне с тобой будет хорошо, — тихо молвила она.

— А я сразу понял, что ты поняла, — шутливо прошептал я.

— Это было так заметно?! — игриво поинтересовалась она.

— Даже я сумел разглядеть, — ответил ей в тон.

— Твоя жена — счастливая женщина, — решила Тереза.

— Надеюсь, — сказал я.

— Дети есть? — спросила она.

Уверен, что о детях интересуется не только из любопытства. От бездетной женщины легче увести мужчину.

— Дочь, скоро год будет, — ответил я.

— Я думала, ты давно женат, — удивленно произнесла Тереза.

— Это второй брак, — сообщил я. — Первая семья погибла во время шторма.

— Прости! — прошептала она и поцеловала меня в плечо.

— А у тебя почему нет детей? — поинтересовался я.

— Бог не дал, — ответила она. — В наказание за мои грехи!

— И часто ты грешила? — полюбопытствовал я, хотя знал, что слушать рассказ о ее подвигах мне будет неприятно.

— Не с мужем — впервые, — призналась она.

Может быть, соврала, но поступила правильно. В будущем мне часто попадались идиотки, которые начинали отношения с того, что подробно рассказывали о предыдущем мужчине. Наверное, думали, нет, если бы думали, так бы не делали, скорее, были уверены, что мужчина выслушает с таким же удовольствием, как и подружка. К сожалению, мужчина — далеко не подружка. Он выслушает, виду не подаст, потому что не получил пока то, что хочет, но когда-нибудь припомнит каждое слово. Нет, каждую букву и даже каждый интервал между словами и даже буквами.

33

В полдень, когда мы поджались к португальскому берегу, ветер сменился на чистый норд и усилился баллов до четырех. Мы легли в дрейф напротив устья небольшой речушки. Я отправил баркас с пустыми бочками за водой. Бункеровка заняла часа два. После чего пошли курсом бейдевинд правого галса, прочь от берега. После полуночи повернули на бейдевинд левого галса. На рассвете справа по борту увидели гористый испанский берег, северо-западную оконечность Пиренейского полуострова. После чего пошли полнее к ветру и быстрее. Впрочем, максимум мы делали узлов пять. Поскольку шли не вдоль берега, другие корабли не видели. Только на подходе к Ла-Рошели заметили несколько рыбацких лодок.

Рейд Ла-Рошели был заполнен купеческими судами. Они возили вино в разбогатевшую Англию, причем купленное не только у гугенотов, но и у католиков. Мы встали на якоря немного в стороне от них. Галеоны — мористее фрегата. Они сидят глубже и удирать, если что, будут медленнее. Мои матросы сразу повеселели и на Терезу Риарио де Маркес стали смотреть без былого вожделения. Скоро они разгрузятся на берегу. Французские проститутки помогут. В ближайшие дни в Ла-Рошели будет праздник День пирата.

Первым на фрегат прибыл Пьер де Ре. У него была новая шляпа с широкими полями и страусовым пером, выкрашенным в синий цвет. Ветер был свежий, все пытался сорвать шляпу, поэтому мой потомок постоянно придерживал ее рукой. Когда поднимался по штормтрапу, чуть не свалился в воду сам, не давая это сделать шляпе.

— Я так и подумал, что это ты! — произнес он, мило улыбаясь. — Больше ни у кого нет таких необычных кораблей! — и полез обниматься и целоваться в щеку.

Богатого родственника любят все.

Дав ему проявить родственные чувства, пригласил в каюту. Йохан Гигенгак подал нам испанское вино, конфискованное на призовом галеоне.

— Могу шоколадом угостить, — предложил я.

Шоколад пока только пьют. Бобы какао прожаривают, размалывают, разводят водой, причем не всегда кипятком, добавляют ваниль, сахар, мед по вкусу или, как индейцы, красный перец. Удовольствие это доступно только богатым, потому что считается, что шоколад лечит раны и болезни, усиливает мужскую силу и возвращает молодость.

— Не откажусь попробовать! — согласился Пьер де Ре.

Пока мой слуга готовил напиток, я проинформировал потомка, что с этих кораблей ему ничего не обломится:

— Я отдаю треть добычи Вильяму, князю Оранскому, и больше никому и ничего не плачу.

— В Ла-Рошели его брат Людовик Нассауский. Продает купцам охранные грамоты для защиты от гезов и каперские свидетельства всем желающим и на вырученные деньги набирает армию для похода на испанцев, — сообщил Пьер де Ре. — Слышал, он от имени брата ведет переговоры с нашим королем и английской королевой. Предлагают первому за помощь в войне с испанцами Геннегау, Артуа и Фландрию, а второй — Голландию и Зеландию. Сам князь хочет стать всего лишь курфюрстом Брабанта.

— Что-то мне подсказывает, что себе он оставит намного больше, — сказал я.

— Советуешь присоединиться к его армии? — спросил Пьер де Ре.

— Война — дело прибыльное, но рискованное, так что решай сам. Если надумаешь, замолвлю за тебя словечко, — пообещал я. — Уверен, что Людовик Нассауский прислушается к человеку, который привез его брату столько денег.

— А большую добычу взял? — поинтересовался мой потомок.

— Больше двухсот тысяч, — ответил я. — Сколько точно — узнаем, когда продадим ее.

Пьер де Ре присвистнул от удивления и восхищения.

— Можешь не сомневаться: к твоему слову прислушаются здесь многие! — заверил он и принял решение: — Если князь получит тысяч семьдесят и даже больше, есть смысл присоединиться к его армии.

— Ты собирался поступить на службу к Генриху Наваррскому, — напомнил я.

— Я-то собирался, а он не проявил интереса к моей особе. В моем послужном списке нет участия в славных походах и битвах, — признался он. — Разве что в армии князя Оранского добуду славу.

— Не помогло даже то, что мы его родственники? — спросил я.

— Есть семейная легенда, что мой предок был женат на внебрачной дочери герцога Бурбонского, но Генрих Наваррский не верит в нее, — ответил Пьер де Ре.

— Напрасно. У нас хранилось письмо — я сам его читал — об этой свадьбе. Мы очень гордились таким родством. К сожалению, во время многочисленных переездов потеряли его. Но там было написано, что брак был заключен в замке Бурбон-л’Аршамбо. Не думаю, чтобы герцог позволили в своем замке венчаться не члену семьи, — проинформировал я.

— Интересные сведения! Возможно, они произведет впечатление на Генриха Наваррского, — произнес мой потомок. — При встрече расскажу ему. Глядишь, сочтет родственником и возьмет на службу. Но пока помоги устроиться к Людовику Нассаускому.

Он отпил глоток шоколада с сахаром. Наверное, вкус оказался не таким, как предполагал. Отхлебнул еще раз, поплямкал, улыбнулся вежливо. Мол, гадость, конечно, но, как человек вежливый, не признаюсь.

— Постараюсь, — пообещал я.

— Ходят слухи, что в Нидерландах его поддержит местное население. Герцог Альба ввел налог, алькабалу, взимает десятую часть с любой торговой сделки. Говорят, что там сразу прекратилась торговля. Много простолюдинов остались без работы. Горят желанием выступить против испанцев, — сообщил Пьер де Ре.

— Друид сказал мне, что не все нынешние Нидерланды, а северная часть их, Голландия в том числе, освободится от испанцев, но промолчал, когда именно это случится, — рассказал в свою очередь я.

— Тогда я на стороне князя Оранского! — воскликнул Пьер де Ре и залпом осушил бокал шоколада.

Облизав коричневые губы и вернув им первоначальный бледно-красный цвет, сразу запил испанским вином.

— У меня сегодня важный поединок, — сообщил он. — Надо не подкачать.

— Надеюсь, твое копье много раз пронзит твоего соперника! — пожелал я и проводил его до фальшборта.

— Кто это был? — спросила Тереза Риарио де Маркес, которая все это время вместе со служанкой находилась в спальне, выбирала, в каком платье сойти на берег.

Выбрала изумрудного цвета и с обручем внизу, который служанка поднимала и наклоняла, чтобы госпожа могла пройти в дверной проем. Поскольку нам обоим не хотелось расставаться, я предложил высадить ее на испанском берегу во время следующего похода, а она милостиво согласилась, несмотря на то, что море, теснота корабля, порядком надоели. На время стоянки в порту мы решили поселиться в трактире в соседних комнатах. Не думаю, что наша связь для кого-то секрет. Не афишируя ее, мы как бы признаем существующие моральные нормы и как бы не нарушаем их.

Остаток предыдущего дня я потратил на переезд в трактир, расположенный неподалеку от бывшей резиденции тамплиеров и бывшего моего дома, и переговоры с шестью купцами, в которых принимали участие Ян ван Баерле, капитан Матейс ван Лон и боцман Лукас Баккер — по одному представителю от каждого корабля. Собственно говоря, торговался один Матейс ван Лон. Делал он это так умело, что нам оставалось только кивками подтверждать его слова. Груз раскупили быстро. Если количество и качество товаров совпадет с указанными в накладных, мы получим двести сорок тысяч золотых экю. С галеонами вышла заминка. Купцам цена в пятнадцать тысяч за каждый показалась завышенной. Предлагали двенадцать, что не устраивало Матейса ван Лона.

— За двенадцать без пушек, — предложил я. — Думаю, Людовик Нассауский с удовольствием возьмет их в счет своей доли, чтобы вооружить свое войско.

— Совсем без пушек они нам не нужны, — возразил купец Симон Шодерон, похожий на своего предка, бывшего мэра Ла-Рошели. — Забирайте тяжелые, с нижней палубы. Они нам ни к чему, только место занимают. Мы туда переставим те, что на верхней. За это добавим тысячу экю на каждый галеон.

— Хорошо, вы добавляете по тысяче, а мы забираем тяжелые пушки, — произнес я тоном, не терпящем возражений.

О том, что на галеонах почти не осталось пороха, потому что был перевезен на фрегат, они узнают, когда будет уже поздно.

Купцы согласились на мои условия.

— Надо было еще поторговаться. Продавили бы и на четырнадцать тысяч, — произнес Матейс ван Лан, когда они ушли.

— Мы продадим эти пушки Людовику Нассаускому за пять тысяч — и окажемся в выигрыше, — пообещал я.

— А он согласится? — спросил боцман Лукас Баккер, который был уверен, что с высокородными господами торговаться нельзя.

— Куда он денется?! — произнес я шутливо. — Я скажу, что команде и так не нравится, что приходится отдавать треть добычи.

Команде это действительно не нравилось. На мою треть, как судовладельца, они не замахивались, потому что понимали, что захватили призы без потерь только благодаря фрегату. Отдавать же князю так много казалось им верхом несправедливости. Тем более, что он — католик и не проявил себя, как полководец.

Я встретился с Людовиком Нассауским на следующее утро. Жил он в доме, который когда-то принадлежал Хайнрицу Дермонду. Дом этот остался внешне таким же, а внутри его разделили на комнаты. Меня принимали на первом этаже, где раньше была контора купца. Людовику Нассаускому было лет тридцать. Среднего роста, с русыми волосами, тонкими усами и короткой бородкой, немного похожей на модную сейчас эспаньолку. Испанцы — враги, но куда от моды денешься?! На нем был дублет и штаны-тыквы горчичного цвета с вертикальными полосками, вышитыми золотыми нитками. Вокруг шеи гофрированный воротник золотого цвета. В прорези штанов проглядывала черная подкладка. Под коленями подвязки из лент золотого цвета. Чулки и кожаные башмаки на довольно высоком пробковом каблуке были черного цвета. Несмотря на каблуки, ноги казались коротковатыми для его туловища.

Обняв меня и облобызав в обе щеки, брат князя Оранского сразу приступил к делу:

— Говорят, что ты захватил добычи на полмиллиона экю.

— Я всегда молил бога, чтобы он сделал меня таким богатым, как обо мне думают другие! — произнес я шутливо. — На самом деле добыча составит не больше двухсот шестидесяти шести тысяч. При условии, что груз не подпорчен. Мы ведь захватили его после жаркой перестрелки, — соврал я.

Впрочем, у каждого свое представление о том, что такое жаркая перестрелка. Вполне возможно, что, по мнению моего собеседника, она именно такой и была.

— Все равно это самая богатая добыча, которую захватывали корабли моего брата! — воскликнул Людовик Нассауский.

— Корабль не его, а мой. Его только каперский патент, — уточнил я. — Так что получит ваш брат без малого восемьдесят девять тысяч экю.

— Что ж, тоже не малые деньги, — произнес немного разочарованно брат князя.

— Из них без малого пять тысяч получите тяжелыми пушками с галеонов. Купцам они не нужны, а вам они пригодятся при осаде городов. Пушки стоят дороже, поэтому не прогадаете. В придачу это будет уступка моему экипажу, которому кажется, что отдают слишком много, — сообщил я. — Итого получите деньгами восемьдесят четыре тысяч.

— Чернь всегда чем-нибудь недовольна! — раздраженно произнес Людовик Нассауский. — Хорошо, я возьму пушки. Все равно мне надо будет вооружать свою армию. Многие гугеноты согласны вступить в ее ряды, но не имеют оружие. Станут артиллеристами.

— По этому поводу у меня к вам личная просьба. Не могли бы вы взять в свою армию командиром отряда моего родственника, местного дворянина Пьера де Ре? — вежливо, но так, чтобы он понял, что отказ меня очень огорчит, произнес я.

— Так вы его родственник?! — произнес приятно удивленный Людовик Нассауский. — Вот бы ни за что не подумал!

— Дальний, — уточнил я, — но в нашем роду принято помогать своим родственникам, даже дальним.

— В нашем тоже, — поддержал он. — Я завтра же зачислю Пьера де Ре в свою армию. Он будет офицером моей свиты.

Место не очень опасное, всегда на виду, в тепле и при хорошей кормежке — о чем еще может мечтать такой разгильдяй, как мой потомок?!

— Надеюсь, он сумеет проявить себя в будущих сражениях, — пожелал я.

— Он производит впечатление отважного человека, — сказал Людовик Нассауский.

Впечатление производить Пьер де Ре умеет, не отнимешь. Впрочем, и мой собеседник показался мне малость показушным. Может быть, такое мнение у меня сложилось всего лишь из-за высоких каблуков. Но ведь человека и надо просчитывать на мелочах, в которых труднее скрыть свои большие комплексы.

34

Вот так бывает — случайно встретишь человека, пройдешь с ним по жизни какое-то недолгое время, понимая, что совместного будущего у вас нет, а потом не можешь забыть его. Мне кажется, каждая женщина, расставаясь, уносит с собой частичку моего сердца, ничего не оставив взамен. Им, наверное, кажется то же самое.

Мы высадили Терезу Риарио де Маркес на берегу Кадисского залива, рядом с замком на холме. Он был похож на тот, что я захватил и ограбил в этих краях в двенадцатом веке по наводке Карима, своего родственника по португальской жене Латифе. По словам Терезы, в этом тоже был водоканал, по которому детвора выбиралась тайно за крепостные стены. Теперь замок назывался Маркес и принадлежал моей любовнице. Бывшей любовнице. Она сидела на баке катера, лицом ко мне, и грустно улыбалась. Гребцы налегали на весла, увозя ее всё дальше. Создавалось впечатление, что наши взгляды соединены невидимым потоком энергии, который становился все тоньше, пока не исчез окончательно, когда я перестал различать ее глаза. В этот миг мне стало грустно до тошноты. Любовь — это сражение, в котором выигрывают обе стороны, пока оно длится, и проигрывают тоже обе, когда оно заканчивается.

Две с половиной недели, которые мы простояли в Ла-Рошели, и еще одна, потраченные на переход сюда, пролетели, как один день. Точнее, как одна ночь, сумасшедшая, бурная, эгоистичная и щедрая одновременно. Мы понимали, что расстанемся, поэтому не пытались быть предусмотрительными, радовались жизни здесь и сейчас. За что и поплатились. Хотя это можно считать и наградой.

— Я беременна, — поставила меня в известность Тереза, когда мы вышли из Ла-Рошели.

Несмотря на то, что я уже много раз слышал эти слова, на этот раз не сумел отнестись к ним спокойно.

— Я был бы рад, если бы это не осложнило твою жизнь, — произнес я.

— Я тоже рада! — произнесла она, печально улыбаясь.

Эта улыбка словно прилипла к ее губам с тех пор, как мы вышли из порта.

— Думала, что не могу иметь детей, — призналась Тереза. — Оказывается, дело было не во мне.

— Внебрачный ребенок сильно осложнит твою жизнь, — предупредил я.

— Почему внебрачный?! — искренне удивилась она. — Он родится через восемь месяцев после смерти моего мужа и будет синьором Маркесом, наследником его состояния.

— В восемь месяцев ты уже не уложишься, даже если роды будут преждевременными, — подсчитал я.

— В моем замке они произойдут тогда, когда надо, — уверенно произнесла Тереза Риарио де Маркес. — В ближайшие два года я не собираюсь бывать у соседей и принимать кого бы то ни было. Никто и не осмелится нарушить траур молодой вдовы. А потом трудно будет определить, сколько месяцев моему сыну.

— Ты уверена, что родится сын? — спросил я.

— Я так хочу, — ответила она.

— Пусть твое желание сбудется! — сказал я.

Катер подошел к берегу. Матросы вытянули его нос на сушу, помогли синьоре Маркес ступить на ее владения. Они взяли ее сундуки и понесли к замку. В одном из этих сундуков лежат десять тысяч золотых дукатов — мои алименты. Служанка Хуанита идет замыкающей. Все эти дни она паразитировала на чувствах своей госпожи и, как мне показалось, получала не меньше удовольствия. Надеюсь, заберет часть мук во время родов.

Возле ворот замка Тереза Риарио де Маркес остановилась и помахала мне белым кисейным шарфиком. Я помахал в ответ шляпой и приказал выстрелить из фальконета. Северо-западный ветер подхватил облачко черного дыма и понес его к замку. Матросы оставили сундуки возле ворот, из которых выходили слуги, и побежали к катеру.

— Ставим паруса, ложимся на курс зюйд! — приказал я.

Пока поставим паруса и фрегат наберет скорость, катер легко догонит нас. Задерживаться в этих водах опасно. Я и так сильно рисковал, приблизившись к берегу. Здесь часто ходят испанские корабли, которых вряд ли обманут испанские флаги на наших топах. Экипаж это понимал, но никто не возбухнул. После того, как на матросский пай вышло три сотни с хвостиком золотых монет, унтер-офицеры получили в два раза, а офицеры в три раза больше, авторитет мой стал непререкаемым.

Фрегат, словно застоявшийся конь, резво побежал в сторону Кадиса. Я надеялся перехватить какое-нибудь испанское судно на подходе к нему. Не удалось. К вечеру ветер покрепчал до штормового. Я приказал убрать паруса, поставить штормовой стаксель и курсом крутой бейдевинд повел фрегат штормовать в океан.

— Красотка увезла с собой хорошую погоду! — шутливо произнес кто-то из матросов, когда я зашел в каюту.

— Хорошо, что капитана оставила! — в тон ему ответил другой, после чего несколько человек громко заржали.

Смешно дураку, что член на боку.

На третьи сутки ветер поменялся на юго-западный и стих до трех баллов. Темные тучи убежали в сторону Пиренейского полуострова. Волна еще была высока, но уже без белых гребешков. Фрегат повернул на курс галфвинд правого борта и неспешно пошел в сторону пролива Гибралтар.

Матросы работали на ручной помпе, откачивая воду из трюма, и драили палубу, на которой после шторма остались белесые полоски соли. Я проводил занятия по судовождению с офицерами Матейсом ван Лоном и Яном ван Баерле. Они слушали очень внимательно. Среди голландцев бытует мнение, что итальянцы лучшие штурмана в Европе, что значит, и во всем мире. Самое забавное, что итальянцы умудрятся убеждать в этом всех до конца двадцатого века. Потом то ли им эта профессия станет неинтересна, то ли повлияют несколько крупных кораблекрушений по вине итальянских капитанов, но на флоте их почти не останется. В основном будут работать в каботаже и на коротких линиях из итальянских портов по Средиземному морю.

До наступления темноты до берега не добрались, и я приказал лечь в дрейф. Утром ветер сменился на юго-восточный, принес сухую, летнюю жару. Для начала сентября неподходящая погода. Голландцы сразу приуныли, стали напоминать сонных мух. Холод они переносят легче. Ближе к полудню взбодрил их крик впередсмотрящего, который увидел корабль.

— В каком он направлении и что за корабль? — спросил я.

Впередсмотрящий показал на северо-восток и сообщил:

— Вроде бы галеас.

Да, это был галеас — помесь галеры с парусником. Длиной метров шестьдесят, шириной около десяти. Борта высокие и вверху заваленные внутрь. Впереди шпирон — что-то типа тарана с металлический наконечником. Им врезались во вражеский корабль, сцепляясь крепко, и по нему переходил десант. Три мачты. На фоке и гроте прямые паруса с марселями, на бизани — латинский. Попутный ветер наполнял их. На баке и корме орудийные башни. С каждого борта по тридцать два длинных тяжелых весла, которые сейчас лежали на постицах. С таким один человек не справится. Надо не меньше пяти на каждое. Странно, что шли они в отрыве от берега. Наверное, решили с попутным ветром проскочить напрямую к устью Гвадианы или собирались обогнуть полуостров и выйти к его северному берегу.

С попутным ветром мы быстро догнали галеас. Когда дистанция сократилась до мили, с его кормы выстрелили холостым из фальконета. Наверное, предупреждали, чтобы мы не приближались. Я демонстративно повернул левее, показывая, что всего лишь иду в том же направлении. Мне не поверили. На галеасе началась предбоевая суета. Стрелять, правда, не спешили. Не потому, что приняли за своих. Тяжелые пушки на галеасе стоят в форкастле и ахтеркастле, а на бортах, на палубе над банками гребцов, — легкие. Пока они приготовили пушки к стрельбе, мы уже были вне зоны обстрела кормовых и еще вне зоны обстрела носовых, а из бортовых палить по нам не сочли нужным. Пригодятся, если пойдем на абордаж. Они не подозревали, что у нас такого намерения нет. Мы начали обгонять галеас по его левому борту на дистанции немного меньше кабельтова. Видны были воины в шлемах-морионах и кирасах, не меньше двух сотен, которые стояли вдоль левого борта и возле ахтеркастля.

— Приготовиться к стрельбе! — приказал я.

Цели комендорам я всегда объясняю заранее. Карронады заряжены картечью для поражения живой силы противника. Пушки будут стрелять ядрами по носовой башне по мере выхода на нее. Комендоры уже раскрепили орудия. Нет ничего страшнее сорвавшейся пушки, особенно во время шторма. Ее смертельная пляска иногда заканчивается тем, что ныряет в море вместе с куском борта. Палуба возле пушек смочена водой и посыпана песком, чтобы ноги не скользили. Приготовлены ядра и книппеля, мешочки с зарядами пороха и фляжки с порохом для затравки, тали, банники, ведра с уксусом, разведенным водой, зажжены фитиля. Обычно канониры раздеваются по пояс, потому что им скоро станет очень жарко, и повязывают голову косынками, чтобы пот не заливал глаза. После выстрела часть порохового дыма попадают внутрь корабля, так что после трех-четырех залпов лица и торсы становятся черными, как у шахтеров. Дым этот ест глаза, они слезятся. К нему добавляется еще и испарившийся уксус, которым тушат в стволе недогоревший порох и остатки пыжа. Уксус, правда, первым делом лезет в нос, но слезу тоже вышибает.

Когда мы поравнялись с галеасом, на нем начали убирать марселя и зашевелись весла. Их опускали к воде. Видимо, решили сами пойти на абордаж.

— Карронады, залпом пли! — скомандовал я.

Фрегат качнулся во время залпа. Облако черного дыма полетело в сторону вражеского корабля. Казалось, именно дым разогнал воинов с палубы и заставил гребцов уронить несколько весел в воду. Следом рявкнули две пушки. Одна всадила ядро в корпус позади форкастля, а вторая попала прямо под основание башни. Мы обгоняли галеас, а наши пушки по одной-две продолжали стрельбу. Точность была не ахти, но пара ядер угодила прямо в середину форкастля, из-за чего у него обрушился подволок.

Мы обогнали галеас и начали уходить влево, чтобы совершить поворотфордевинд и поприветствовать противника левым бортом. Когда мы были впереди него кабельтовых в полутора, галеас повернулся к нам носом, и из форкастля выстрелила тяжелая пушка калибром не меньше тридцати фунтов. Судя по звуку, ядро угодило в корму в районе руля и застряло в корпусе.

— Как руль? — спросил я рулевого.

— Слушается нормально! — доложил он.

Это хорошо. Иначе бы пришлось рулить парусами, что сложно даже в мирной обстановке. Мы обогнали галеас почти на милю, после чего начали поворот. Матросы у меня опытные, работают быстро. Особенно, когда чуют запах денег.

Галеас шел прямо на нас, собираясь вонзиться шпироном в борт. Я подпустил его кабельтова на полтора, после чего приказал встретить залпом из пушек. Ядра окончательно разрушили форкастель, сломали фок-мачту и грот-мачту и изрядно повредили ахтеркастель. За облаком дыма нас упустили из виду или с рулевыми что-то случилось, но галеас не подвернул влево. Мы проскочили у него по носу метрах в ста. После залпа карронад почти все весла левого борта так и остались опущенными в воду. То ли борт слишком тонок, то ли картечь залетала через весельные порты.

Фрегат начал поворачивать право, чтобы лечь на обратный курс и возобновить обстрел орудиями правого борта. Галеас, лишенный мачт и, как догадываюсь большого количества гребцов левого борта, потерял инерцию переднего хода и замер. К тому моменту, когда мы развернулись, вражеский корабль сумели развернуть к нам носом, чтобы уменьшить площадь обстрела. Форкастель превратился в груду обломков, но шпирон торчал боевито.

— Пушки, по кормовой надстройке, огонь! — скомандовал я.

В цель попало не меньше трех ядер. Вверх подлетел и потом упал в воду большой кусок переборки, матрац в желтоватом наматрацнике, судя по плавучести, набитый соломой, обломок скамьи и какие-то тряпки. Поскольку галеас больше не двигался, легли и мы в дрейф бортом к нему, ожидая, когда перезарядят пушки.

На галеасе, видимо, решили, что перезаряжать их будем долго, и, подгребая веслами правого борта, повернулись им в нашу сторону.

— Всем укрыться! Карронады, огонь! — приказал я и сам присел за фальшборт.

Залп карронад совпал с залпом десятка, если не больше, фальконетов.

Я встал. Между кораблями повисло облако густого черного дыма. На палубе фрегата лежали два раненых матроса. Ядро из фальконета попало в порт карронады и одному разворотило бок, не жилец, а второму зацепило руку, крови было мало.

Пороховой дым разогнал ветер. Правый борт галеаса был в светлых метках от картечин. На палубе не было видно ни одного человека. Потянулись минуты ожидания.

— Пушки заряжены! — продублировал доклад с гондека Ян ван Баерле.

— Целиться по ахтеркастлю галеаса! — приказал я.

Когда через полминуты поступил доклад, что ахтеркастель взят на прицел, я отдал приказ:

— Огонь!

На этот раз враг нам не ответил. Примерно две трети наших ядер попали в ахтеркастель и кормовую часть корпуса галеаса. Обломков полетело столько, что я подумал, что вражеский корабль сейчас пойдет ко дну. Не пошел, хотя с правого борта в надстройке и корпусе появилась большая пробоина с кривыми краями. Стали видны люди, которые лежали па палубе в каютах. Никто из них не шевелился. Некоторые ядра прошили галеас насквозь.

Я подождал немного, а потом крикнул на испанском языке:

— Будете сдаваться или решили погибнуть?

С минуту никто не отвечал. Я уже было решил дать по галеасу залп из карронад, когда на палубе появился матрос и замахал руками.

— Мы сдаемся! — крикнул он.

— Офицерам прибыть на мой корабль! — крикнул я.

— Офицеры все погибли! Самый старший я, боцман! — сообщил испанец.

— Отбери три десятка человек и принимай командование призом, — приказал я Матейсу ван Лону. — Найди документы на груз и перешли сюда. Испанскому экипажу пообещай, что всех, в том числе рабов и каторжников, отпустим в португальском порту Фару.

Людовик Нассауский не заплатил нам за испанских офицеров и матросов, сказав, что обменяет их на своих соратников, попавших в плен. Мол, наживаться на таком грешно. При той сумме, что мы получили за два приза, мелочиться из-за нескольких сот золотых было бы, действительно, слишком по-голландски. Но и бесплатно возить ему испанцев ни у меня, ни у экипажа желания не было. Гребцами сейчас служили вольнонаемные, которых было мало, рабы, которых было чуть больше, и каторжники, которые обычно составляли примерно половину. У всех на шее висел кляп, который по команде надо было засунуть в рот, чтобы прекратить разговоры. Вторые и третьи были прикованы к банкам, на которых сидели. Кстати, рабов в море могли расковать, а каторжников — никогда. Галеас нам попался не вонючий, значит, гребцы справляли нужду не под себя. Прогресс, однако. По поводу каторжников экипаж считал, что враги испанского короля — наши союзники. Рабов они, может, и перепродали бы, но я всегда освобождал. До сих пор не привыкну, что рабство — это естественное состояние для многих людей.

— Будет сделано! — произнес Матейс ван Лон и в свою очередь приказал спустить на воду баркас.

Документы на груз не нашли, потому что его не было.

— Они шли в балласте в Севилью. Там должны были взять два миллиона серебряных песо для выплаты жалованья армии и флоту в Италии, — доложил матрос, присланный Матейсом ван Лоном.

Да уж, здорово нам не повезло! Серебряный испанский песо равен голландскому даальдеру. Тысяч семьсот достались бы мне. С такими деньгами в эту эпоху можно купить крепкий замок и всю оставшуюся жизнь на широкую ногу праздновать в нем захват богатого приз и поплевывать поверх мерлонов на окружающую действительность. Матросы тоже подсчитали, сколько бы перепало на их долю, и скривились. Самое интересное, что никто из них не умеет подсчитать свою долю, но каким-то образом все примерно знают, сколько получат.

В Фару я раньше не бывал. Проходили мимо, видел в бинокль марину, заполненную яхтами, церкви какие-то. Больше ничего не запомнилось. Сейчас вместо марины порт, а церквей, как мне показалось, больше.

На берег я не сходил. На борт прибыл таможенный офицер, похожий на испанца больше, чем многие испанцы, несколько раз перечитал каперское свидетельство, выданное князем Оранским и написанное на голландском, английском, немецком и испанском языках. Как минимум, один язык ему был знаком.

— Таможенный сбор с проданных товаров, пять процентов, все равно придется заплатить, — предупредил он.

— Груза нет, только галеас, — сообщил я.

— С галеаса и заплатите, — сказал чиновник.

Продавали галеас шесть дней. Сперва на него не было покупателей. Португальских купцов галеасы не интересовали. Слишком дорог в обслуживании. За это время мы успели выковырять ядро, застрявшее в корме и напоминавшее ржавый нарыв, и заделать вмятину. К счастью, ядро повредило только первые два слоя обшивки.

Потом объявился человек, назвавшийся португальским купцом Педро Родригешом. Это был мужчина лет сорока, поджарый, с крючковатым носом, нависающим над густыми черными усами, и бородой-эспаньолкой. Одет в черную шляпу с черным пером, но не вороньим, лазоревый дублет и темно-красный штаны-тыквы, в прорези в которых проглядывала лазоревая подкладка. Черные подвязкиподдерживали чулки в черно-желтую косую полоску. Обут в черные башмаки с золотыми или позолоченными крючьями для шнурков.

Я впервые видел купца с таким властным взглядом, поэтому поинтересовался:

— А в свободное от торговли время кем вы служите у испанского короля?

— Это имеет значение? — ни мало не смутившись, спросил он.

— Никакого, — ответил я.

Разве что цена галеаса будет выше. Уже собирался продать его местным купцам за тысячу серебряных песо, чтобы переделали в парусник, но теперь начал торг с десяти тысяч, а закончил на четырех с половиной плюс пять процентов таможне. Торговался псевдокупец не хуже настоящего. Если он воюет так же хорошо, как торгует, постараюсь не встречаться с ним в море.

— Передайте королю Испании, что я очень огорчен, что захватил галеас до того, как он побывал в Севилье, — сказал я, улыбнувшись.

— Вы даже не догадываетесь, как вам повезло, — произнес, мило улыбаясь, «португальский купец». — Вас бы нашли даже в аду, притащили на этот свет, чтобы после долгих пыток вернуть назад.

— Что-то я не заметил, чтобы вы нашли хотя бы одного английского капитана, которые захватывают ваши корабли и грабят вест-индийские города, — воткнул я шпильку.

— Их черед скоро придет. Всех сразу, — заверил он.

Я вдруг вспомнил, что Великая Армада попробует атаковать Англию. Правда, забыл, когда это случится. Вполне возможно, что не застану. Пока что английская королева делает все, чтобы не рассердить испанского короля. Мне стоило большого труда удержаться и не предупредить этого «купца», чтобы не участвовал в нападении на Англию. Мне нравилось быть предсказателем будущего, хотя иметь дар ясновидения не хотел бы — за что мне такое наказание?!

35

Вторую неделю мы бороздим Кадисский залив. За все это время не встретили ни одного приличного приза. Попадались только рыбацкие лодки, а я противник грабежа без особой нужды этих пахарей моря. То ли испанцы предупредили о фрегате своих купцов, то ли нам просто не везет. На этот раз, поскольку задул нор-ост, я решил пройти дальше вдоль африканского берега. Надеялся, что испанцы решат, что мы ушли, и на обратном пути прихватим кого-нибудь.

И сразу нам улыбнулась удача.

— Вижу корабль! — рано утром раздался радостный крик из «вороньего гнезда».

— Большой? — спросил я, потому что от скуки впередсмотрящие начали кораблями называть рыбацкие баркасы.

— Большой! Галеон! — доложил впередсмотрящий.

От пленных испанцев мы узнали, что ост-индийский караван уже пришел. Вполне возможно, что это португальский корабль, который трогать нельзя, даже если очень хочется. У португальцев сложные отношение с испанцами, а враг твоего врага грабежу не подлежит.

— Это не португальцы? — спросил я впередсмотрящего.

— Похож на испанца, — неуверенно ответил он.

— Готовимся к бою, но пушки не заряжать, — приказал я.

Сближались с кораблем мы часа полтора. С близкого расстояния по крестам на парусах определили, что это испанский галеон. У португальцев кресты проще. У галеона была сломана грот-мачта. На обломке высотой метра четыре, который торчал из палубы, висел рей с зарифленным парусом. На фок-мачте не было марселя, а под бушпритом — блинда. И матросов на палубе не видно. При этом пушечные порты закрыты, экипаж к бою не готовится. Я решил, что нас ждет какая-нибудь подляна, и приказал убрать паруса и лечь в дрейф прямо по курсу галеона, левым бортом к нему, чтобы поприветствовать залпом. Карронады приказал зарядить через одну книппелями и картечью. Я решил подпустить испанца кабельтова на полтора. Галеон идет курсом крутой бейдевинд со скоростью не больше двух узлов, так что успеем выскочить из-под его носа, если потребуется.

Стрелять не пришлось. Когда дистанция между кораблями сократилась до пары кабельтовых, на баке появился человек с желто-красной тряпкой, может быть, испанским флагом, и начал размахивать ею. В это время их фока-рей упал на палубу. Затем также бесцеремонно был убран грот и опущена латинская бизань. Галеон остановился и начал медленно разворачиваться правым бортом к ветру. Пушечные порты были закрыты.

— Абордажную партию на баркас! — приказал я и проинструктировал Матейса ван Лона: — Отправляйся на галеон, но будь осторожен. Пусть сначала на борт поднимется один матрос, убедится, что нет засады. Если действительно сдаются, отправишь сюда офицеров, а второй ходкой — матросов. Оставишь себе в помощь человек десять-пятнадцать.

— Будет сделано! — рявкнул он почти как советский прапорщик.

Баркас подошел к галеону, закачался на невысоких волнах у его борта. Один матрос поднялся по трапу на борт. Его не было минут пять, после чего появился у трапа и замахал рукой, приглашая остальных. Еще минут через пять в баркас спустился всего один испанец, которого и повезли на фрегат.

Это был юноша лет шестнадцати с худым лицом, обтянутым тонкой загорелой кожей. Тонкие усики казались чужими на юном лице. Он был без головного убора. Черные густые волнистые волосы были так пышны, что казались париком. Малиновый дублет висел на нем мешком. Такое впечатление, что взял поносить у старшего брата. Гофрированного воротника не было. Темно-коричневые штаны-тыквы были без разрезов и сильно измяты. Чулки отсутствовали, а обут в кожаные сандалии.

— Ты кто? Где капитан? — спросил я.

— Наверное, я капитан, — скривив тонкие бледные губы в подобие улыбки, произнес он виноватым тоном. — Я остался единственным офицером на корабле.

— А что случилось с остальными? — поинтересовался я, уже догадываясь, что услышу в ответ.

— Умерли от черной рвоты. Она началась с месяц назад, после того, как взяли воду из реки. Заболели все. Пока в живых двадцать три человека, но ходячих только шестеро, — рассказал он и попросил жалобно: — Дайте воды, пожалуйста!

— Йохан, принеси воды, — приказал я слуге.

— Мы вылили воду, что набрали из реки, а другая кончилась четыре дня назад. Все это время не было дождей, и на берег некого было послать, все слишком слабы, — продолжил рассказ испанский юноша.

Мне показалось, что он рад, что попал в плен. Любой исход, лишь бы закончился тот ад, в котором он находился. Кружку воды он осушил мигом. Йохан Гигенгак додумался принести в кувшине еще. Третью испанец выцедил с трудом. Лицо его сразу покрылось крупными каплями пота. Он размазал их грязной левой рукой и улыбнулся виновато.

— Если вас не затруднит, пошлите воды моим людям, — попросил он.

— Пошлем, не беспокойся, — заверил я и приказал Яну ван Баерле: — Накорми его и размести в вашей каюте.

Скорее всего, испанцы подцепили желтую лихорадку. Воду вылили зря, потому что болезнь разносят комары. Люди этой эпохи считают, что разносчиками болезней являются ветер и вода, а не насекомые. Доказывать им что-то бесполезно. Во все эпохи лечить и учить умеют все. Меня прививали от желтой лихорадки. Говорят, иммунитет после прививки на всю жизнь. Надеюсь, моим матросам она не страшна. Здесь уже не жарко, комаров нет, а пойдем мы на север.

Испанских матросов оставили на галеоне. Их мало, еле передвигаются после болезни. Вряд ли вздумают бунтовать. Я приказал отправить на приз несколько бочек с водой и продуктами, в том числе свежими овощами. Обратным рейсом привезли два сундука из капитанской каюты. В одном лежала одежда, довольно богатая. Капитаны ост-индийских галеонов зарабатывают много. Если остаются живы. Во втором сундуке, небольшом, лежала Библия в кожаном переплете и с золотыми углами, документы на груз, отвезенный туда и нагруженный в обратную сторону и два кошеля с золотыми и серебряными монетами. Как ни странно, первых было больше даже по количеству. В Испанию галеон вез специи, благовония, слоновую кость, шелковые ткани и олово. По самым скромным прикидкам, тысяч на семьдесят золотых экю.

Не знаю, от кого узнали матросы, что везет галеон, но уже подсчитали, сколько получит каждый. Ошибались не сильно. Я услышал этот разговор, когда лежал в каюте. Иллюминатор, выходящий на шканцы был закрыт только деревянными жалюзи, чтобы в каюту поступал свежий воздух, и получался «эффект уха» — я слышал все так, будто говорят рядом со мной.

— Вот видишь, дело не в той бабе, — обсудив долю в добыче, сказал один матрос другому. — Просто мы должны были дождаться удачи.

— Может, и не в ней, — согласился второй и произнес мечтательно: — Если доведем приз до Ла-Рошели, куплю дом в Сэндвиче. Видать, на родину мы уже не вернемся. Надо в Англии обживаться.

— Вернемся, — не очень уверенно произнес первый и, разозлившись, наверное, на собственные сомнения, повторил зло: — Вернемся, вот увидишь!

А я бы и в Англии остался. Только у них революция скоро должна случиться. Королю голову отрубят. И, что особенно неприятно, не только ему. Так что надо поискать страну поспокойнее, если таковые вообще есть в данную эпоху.

36

Испанских матросов и их шестнадцатилетнего капитана мы высадили на берег неподалеку от Виго. Я дал им продуктов на дорогу и несколько серебряных монет из трофейного кошеля. Юноше разрешил забрать его сундук с вещами. За время перехода испанцы немного оклемались. С голландцами распрощались, как со старыми друзьями. Каждый из них потерял всё, что заработал за рейс, но зато остался жив. За спасение из ада стоит заплатить.

В Бискайском заливе нас прихватило. Из-за шторма задержались в пути на несколько дней, потому что уходили штормовать в океан, на запад. Как ни странно, для парусника в шторм самое страшное — берег с подветренного борта. Не ровен час, выкинет на него. Поэтому, чем дальше от берега, тем спокойнее. Галеон без проблем выдержал трепку. В сравнении с фрегатом он кажется уродцем нежизнеспособным, что не мешает ему жить-поживать и океаны пересекать.

На рейде Ла-Рошели опять стояло много купеческих судов. Привезли зерно из Англии, а здесь купят вино. Хлеб меняют на катализатор зрелищ. Наверное, последнюю ходку делают. Уже конец октября. Пока дойдут, разгрузятся, пора будет становиться на прикол на зиму. В холодное время года все еще по морям не шляются. Мы встали поближе к гавани, чтобы купцам легче было добираться до галеона, смотреть его и груз.

Первыми к нам в гости пожаловал сам Людовик Нассауский, младший брат князя Оранского. На этот раз на нем был фиолетовый дублет, украшенный жемчужинами, и черные штаны, в разрезы которых проглядывала синяя подкладка. На черных башмаках были застежки в виде пушек, золотые или позолоченные. Что-то мне подсказывало, что третья часть нашей добычи, отданная князю, пошла без остатка именно и только на наем и вооружение армии-освободительницы от испанского ига. Сопровождал Людовика Нассауского мой потомок Пьер де Ре. Этот тоже приоделся в новый бордовый дублет с самым большим гофрированным воротником, какие я только видел в эту эпоху, но поменьше тех, размером с мельничное колесо, которым удивлялся, глядя на старинные картины в музее в двадцать первом веке.

Меня тогда волновал вопрос: а не мешал ли им воротник на пиру падать мордой в салат?! Что в эту эпоху случается частенько. Пьют западноевропейцы, особенно северяне, безбожно. Впрочем, они и в двадцать первом веке будут напиваться вусмерть, только медленнее, чем русские, поэтому будут считать себя более культурными. Самое типичное зрелище на английских улицах по вечерам в выходные — мужчина, который, покачиваясь, тащит на плече свою вырубившуюся даму. Я как-то подсказал одному такому, что резиновая женщина легче, поить не надо, голова у нее никогда не болит, а разницы, что с ней, что с этим бревном, никакой. Он обдумывал мои слова минут пять, но добычу не выбросил, понес дальше. Подозреваю, что сработал инстинкт охотника. Алкоголь помогает некоторым вернуться к себе настоящему.

— Вижу, вам опять улыбнулась удача! — сказал после обмена приветствиями Людовик Нассауский.

— Мы не сидим на месте, не ждем ее, вот и попадается нам время от времени, — подколол я в ответ.

— Мы тоже не сидим! — с нотками обиды произнес младший брат князя. — В этом году уже не успеем, а в следующем обязательно пойдем воевать. Солдат набрали, теперь надо их обучить. Зимой будем этим заниматься.

Солдат теперь обучают. Начинают с муштры, потому что пехота строится теперь в колонны, которые состоят из пикинеров и мушкетеров. Первых все еще больше. Они прикрывают мушкетеров от вражеской конницы. Впрочем, конница тоже строится в колонны, только менее широкие. Приблизившись к противнику, первая шеренга разряжает в него пистолеты, уходит направо-налево и занимает место в конце колонны. Пока опять наступает ее черед, пистолеты уже заряжены. Результативность мизерная, зато шума и движения много.

Я рассказал Людовику Нассаускому, какая добыча нам досталась и сколько примерно перепадет ему, то есть, его брату.

— Значит, весной точно выступим! — радостно произнес он.

— Тяжелые пушки с этого галеона помогут вам осаждать города, — сказал я.

— Это вряд ли! — раздраженно произнес Людовик Нассауский. — Они очень плохого качества. Половина вышла из строя, пока обучали стрелять из них.

— Продайте их свои врагам, а взамен купите английские меньшего калибра, — подсказал я.

Во Франции сейчас так называемое Сен-Жерменское перемирие, но обеим сторонам ясно, что продлится оно не долго, поэтому усиленно вооружаются.

— Мы именно такое решение и приняли, — высокомерно заявил младший брат князя Оранского.

Видимо, мое нежелание видеть в нем пуп земли и оказывать должное почтение, заставили Людовика Нассауского свернуть визит и убыть на берег.

Пьер де Ре задержался.

— Не знаю, как отблагодарить тебя за протекцию! — начал он разговор, когда мы зашли в каюту и выпили красного вина, поданного Йоханом Гигенгаком в новых серебряных кубках, купленных во время предыдущего захода.

— Помоги моему шурину найти невесту из благородной семьи и с приданым, — попросил я. — Мать у него бургундка. Вот и он хочет жену-француженку.

В прошлый заход я отказывался от всех приглашений на пиры и прочие мероприятия, потому что приглашали меня без Терезы Риарио де Маркес. Не потому, что мы не женаты. Это, как раз, всем было по барабану. Но она была испанской католичкой. К английским или голландским католикам гугеноты относились с сочувствием, к французским — с негодованием, а к испанским — с ненавистью. Скорее всего, благодарить за это надо инквизицию. Соответственно, и мои офицеры не бывали на приемах. А Яну ван Баерле по меркам этой эпохи пора уже обзавестись семьей. Тем более, что деньгами он обзавелся. К тому же, имение и дом матери достанутся ему. О чем я и рассказал своему французскому потомку.

— С удовольствием! — согласился Пьер де Ре. — Вечером намечается пир по случаю… — он так и не вспомнил, по какому, и произнес легкомысленно: — Да не важно! Главное, что соберутся лучшие люди города и окрестностей. Там будет несколько дам достойных внимания. Приходите и вы.

— Я не приду. Не люблю сборища, а жена у меня уже есть, — отказался я. — Поплывешь на берег, захвати Яна ван Баерле.

— Обязательно! Я ведь твой должник! — мило улыбаясь, заверил он.

Наверное, решил таким способом отработать долг. Плата, конечно, не равноценная, но с родственной овцы хоть шерсти клок.

— А ты почему не женат? — поинтересовался я.

— Раньше мое положение не позволяло добиваться руки богатой наследницы, — честно признался Пьер де Ре и произнес самодовольно: — Зато теперь, когда я в свите князя…

Допустим, не князя, а его младшего брата, но для местных богатых купцов, на дочерей которых, как догадываюсь, охотится мой потомок, это было не важно. Видимо, фраза «Были на пиру у князя» дает возможность каждой девице почувствовать себя княгиней.

Затем Пьер де Ре рассказал мне последние новости. Сперва французские, в основном грязные сплетни о короле и герцогах Гизах, а потом главную международную. Правда, начал мой потомок издалека.

— Знаешь, где находится Лепанто? — спросил он.

— Бывал в тех краях, — ответил я, но промолчал, что делал это вместе с Каталонской компанией и герцогом Афинским.

— Красивое там место? — поинтересовался Пьер де Ре.

— Уверен, что местным нравятся, — сказал я. — Хочешь перебраться туда? Учти, там сейчас турки.

— Конечно, нет! — искренне отказался мой потомок. — Возле Лепанто недавно морское сражение было. Мы там разгромили турецкий флот! Весь!

— А кто это — мы? — полюбопытствовал я.

— Христиане, конечно! — удивившись моему вопросу, ответил он. — Венецианцы и другие.

Под другими, как догадываюсь, скрываются, в том числе, и испанцы. В борьбе с мусульманами им прощают такие мелочи, как католицизм и инквизиция. Ничто так не сближает врагов, как более опасный общий враг.

— А что за флот был? — поинтересовался я. — Галеры, небось?

— Конечно, — подтвердил он. — С нашей стороны было двести две галеры и два больших галеаса, а у турок — двести пятьдесят галер. Восемьдесят наши потопили, сто тридцать взяли в плен, а остальным удалось сбежать. Теперь Средиземное море будет принадлежать христианам!

Поскольку цифры потерь турок были круглые, поверить в них трудно. Западноевропейцы приврать любят не меньше азиатов.

— Сомневаюсь я, однако, что справились с турками. Новых галер наделать — не проблема, — сказал я. — Впрочем, перебить их тоже особого труда не составляет. Еще бы пару таких кораблей, как мой, и мы бы одни потопили весь турецкий флот.

— Не может быть! — не поверил мой потомок.

— Если не веришь мне, поговори с португальцами, — предложил я. — Они хорошенько погоняли мусульман в Красном море и у берегов Индии. Португальцы были на парусных кораблях, а врагов было во много раз больше, но на галерах. Весельные суда — это вчерашний день.

Пьер де Ре в морских делах специалистом не был, поэтому не стал спорить. Или просто не счел нужным спорить с человеком, одного слова которого хватает, чтобы изменить его судьбу в лучшую сторону.

Три дня я занимался продажей трофейного груза. Точнее, торговался Матейс ван Лон. Я только контролировал и утверждал сделки. Вечером третьего дня на корабль вернулся мой шурин. Вид у него был потрепанный, но довольный.

Войдя в мою каюту, он прямо с порога сообщил:

— Я познакомился с прекрасной девушкой! Зовут ее Женевьева! Я женюсь на ней!

— И она уже согласилась?! — иронично произнес я.

Если да, то ее надо гнать в шею.

Ян ван Баерле, ни мало не смутившись, произнес:

— Нет еще, но сказала, что я ей нравлюсь.

— Прямо так и сказала? — не поверил я.

— Не совсем так… — замялся он. — Она сказала, что надо с отцом ее поговорить.

— Что ж, тогда это именно та девушка, которая тебе, легкомысленному, нужна, — сделал я вывод. — Сколько за ней дают приданого?

— Не знаю, — ответил шурин. — Разве это важно? Ты ведь женился на моей сестре не из-за приданого.

Я не стал говорить, почему женился на его сестре.

— Если не сказали сумму приданого, значит, пока не решили, стоит ли тебя брать в зятья, — проинформировал я. — Кто ее отец?

— Виноторговец Жан де Бетизи. Они живут рядом с центром города в большом доме, — ответил Ян ван Баерле. — Он сказал, что завтра я… что мы с тобой можем прийти к нему на обед. Ты должен пойти со мной, иначе мне не отдадут Женевьеву!

— Хорошо, сходим, — согласился я, иначе бы превратился во врага на всю жизнь.

Виноторговец Жан де Бетизи жил в бывшем моем доме. Вот так накопленное непосильным трудом наследники расфинькивают за два-три поколения. Дом, правда, подремонтировали и перестроили немного, расширив склад за счет подсобных помещений, хлева и частично конюшни. Купец принял нас в холле на втором этаже. В углу там стоял шкаф с часами с гирями. Стрелки и цифры на циферблате были позолоченные, а цепочки и гири, скорее всего, из надраенной бронзы. Рядом с ними стоял у стены большой буфет, который был из двух частей. Верхняя, поуже, с двумя дверцами, за которыми на полках стояла посуда, фарфоровая, стеклянная, бронзовая. В нижней было шесть выдвижных ящиков. Там, видимо, хранились мелкие предметы. На противоположной стене висела картина с портретом человека в рыцарском белом доспехе, который держал шлем на согнутой в локте руке. Больше шансов, что это мой потомок, а не предок купца. Стол был овальный, на гнутых ножках, накрытый плотной темно-зеленой скатертью, из-за чего у меня появилось впечатление, что попал в казино или бильярдную. Будем надеяться, что сегодняшний визит закончится забиванием кием шаров в лузы, а не «кручу-верчу, запутать хочу; смотри внимательно, выиграешь обязательно; кто шарик найдет, сто тыщ отгребет». Стулья с низкими спинками и мягкими сиденьями, обтянутыми такой же темно-зеленой материей.

Жан де Бетизи оказался плотным мужчиной с выпирающим животиком. Есть такая категория мужчин, у которых живот, как у беременных женщин. У него была большая лысина, благодаря которой казался умнее. Остатки волос на висках посеребрила седина. Попадалась она и в бороде средней длины, не модной. Серые глаза терялись по обе стороны длинного и мясистого носа. На купце был черный дублет с серебряной шнуровкой и белым гофрированным воротником с разрезом спереди и черные штаны, не слишком широкие и без разрезов. Единственной деталью, выпадающей из строгого стиля, были алые банты, которые поддерживали темно-серые чулки. Черные башмаки были на пробковой подошве. Жена его умерла три года назад от оспы, поэтому за хозяйку дома была старшая дочь Мари, обладательница такого же выдающегося носа, как у отца. И вид у нее был такой же непривлекательный, то есть умный. Хорошо, что и лысина не перешла к ней по наследству. Может быть, всё ещё впереди. Младшая дочь Женевьева, судя по всему, пошла в мать. Не красавица, но симпатичная. Она, улыбаясь, забавно морщила небольшой остренький носик. Глаза при этом становились узкими и хитрыми. Обе дочери были сероглазыми блондинками, скорее всего, ненатуральными. На обеих платья из шелка, только у старшей черного цвета, а у младшей темно-красного.

В гостях у них уже находился Пьер де Ре, как претендент на руку старшей дочери. То-то мне показался слишком коротким поиск невесты для Яна ван Баерле!

— Это большая честь для меня — принимать в своем доме такого известного капитана, грозу испанцев-еретиков! — начал разговор Жан де Бетизи.

— Мне не менее приятно быть гостем отца таких прекрасных дочерей! Я даже пожалел, что уже женат! — произнес я ответный комплимент.

После обмена любезностями нас пригласили к столу. Еду приносили с кухни и раздавали две пожилые служанки. Обе явно волновались. Видимо, давно живут в этом доме, и судьба девушек им не безразлична. Женщины удивительно умеют паразитировать на чужих ответственных моментах.

Начали с супа из гороха и слив, сдобренного имбирем и черным перцем, причем последнего, на мой вкус, явно переложили. Продолжили жареной свининой с капустой и изюмом, бараниной под мятным соусом, рубленой говядиной со сливами и под патокой и телячьим языком с зелеными яблоками. На десерт подали пирожки с вареньем из орехов, вафли с жирным и сладким кремом, лепешки с медом. Вино было красное и очень хорошее, хотя виноторговцы обычно не разбираются в своем товаре. Мужчины и старшая дочь наминали за обе щеки. Младшая ела мало. Ей больше нравилось наблюдать за нами и морщить носик. Представляю, как после нашего ухода она будет высмеивать все наши промахи.

Встретившись с ней взглядом, я также сморщился и подмигнул. Девушка не сдержалась и громко прыснула. Отец не обратил внимания, продолжил есть. Зато старшая сестра посмотрела на нее с укором. Лицо младшей сразу стало ангельски невинным. Пожалуй, я был не против того, чтобы видеть это личико почаще.

После трапезы молодежь ушла в соседнюю комнату, а мы с купцом остались за столом. Он долго ковырялся в зубах и втягивал между ними воздух, чтобы прочистить. Завершив сие важное действо, сразу приступил к делу.

— Что у Яна за душой? — спросил он.

— Именье матери в Утрехтском епископстве, дом в Роттердаме, около двух тысяч экю наличными и богатый зять, у которого он служит офицером, — рассказал я.

— Последнее, пожалуй, самое важное, — на полном серьезе произнес купец.

— А что достанется мужу Женевьевы? — поинтересовался в свою очередь я.

— Меньше, чем я даю за старшей, всего три тысячи экю, — ответил Жан де Бетизи. — Примерно столько же, сколько имеет и твой шурин.

Видимо, сумма приданного зависела от состояния жениха. Интересно, что купцу наплел Пьер де Ре, если получает больше. Или это ему за вредность, то есть, за некрасивость невесты доплачивают?!

— После моей смерти получит еще, — продолжил купец.

— Уж не этот ли дом? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил он. — Дом получит Мари, а Женевьева деньгами.

— Что ж, дом вернется в семью сеньоров де Ре, — сказал я.

— Откуда вы знаете, что это их дом?! — удивился Жан де Бетизи.

Я предложил ему перейти на «ты». Он согласился, но продолжал «выкать».

— Мы ведь с ним в дальнем родстве, — ответил я.

— Серьезно?! — еще больше удивился купец. — Я думал, он, как всегда, сочиняет!

— На этот раз — нет, — сказал я. — Наши прапрадеды были родными братьями. Мой остался владеть отцовским феодом на Крите, а его отправился искать денег и славы на чужбину, сделал карьеру на службе у Карла Пятого.

— Да-да, я знаю, — несколько небрежно произнес Жан де Бетизи. — Меня вот что интересует. Ян — католик, а моя дочь — гугенотка.

— Уверен, что скоро он станет гугенотом. Молодая жена поможет ему выбрать правильную религию, — сказал я.

— Не поможет — тоже не беда, — молвил купец.

Подозреваю, что гугенотом он стал только потому, что в Ла-Рошели так выгодней. Единственная религия, которой западноевропейцы не изменяют ни при каких обстоятельствах, — это золотой телец.

— Он согласится, если обвенчает пастор, или лучше подыскать католического священника? — деловито поинтересовался отец невесты.

— Наверное, лучше будет не давить на Яна сразу, — предложил я. — Пусть привыкнет к мысли, что грех молиться так же, как испанцы.

— Пожалуй, ты прав! — наконец-то снизошел на «ты» мой будущий родственник.

Свадьбу мы собирались организовать после возвращения из следующего похода, перед отплытием в Англию на зимовку. План этот пришлось срочно менять по требованию экипажа.

Когда закончили продажу груза и начали отправку на берег тяжелых пушек, которые были не нужны новому владельцу галеона, ко мне в каюту пришел Матейс ван Лон. Он был немного смущен, будто собирался признаться, что втихаря отпил вина из моего бочонка, который стоял в той же кладовой, где хранились офицерские припасы.

— Команда хочет, чтобы мы вернулись в Англию, — поставил он в известность. — Мы неплохо нажились, надо бы отдохнуть. Уже холодно становится, и парни соскучились по семьям.

Я вспомнил, что тоже соскучился по Моник, что награбил столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь, что… И все же мне не хотелось так рано возвращаться в Англию.

— Еще месяц не потерпят? — спросил я.

— Не желательно, — виновато улыбаясь, произнес Матейс ван Лон. — Зато весной мы все с радостью отправимся в новый поход.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — сказал я. — Но тогда нам придется задержаться в Ла-Рошели еще на недельку. Я меня здесь есть кое-какие неотложные дела.

— Яна женить? — улыбнувшись уже весело, поинтересовался он.

— И это тоже, — ответил я.

— Ради такого дела парни потерпят, — уверенно произнес Матейс ван Лон.

Венчание проходило в доме купца Жана де Бетизи. Сперва пастор окрутил старшую дочь и Пьера де Ре, а потом католический священник — Женевьеву и Яна ван Баерле. Во время свадебного пира «мошенники» сидели рядом и мило трепались. Обоим неплохо перепало, так что злиться на конкурента было не из-за чего. Мошенники предпочитают воевать чужими руками. Они же не дураки, знают цену своим байкам.

37

Зима прошла скучно. Даже на охоту не ходил. Леса вокруг Сэндвича порядком проредили, а в тех, что остались, охотиться было запрещено. Проводил время с Моник и дочкой. Этого оказалось недостаточно. Наверное, от скуки я и полез на Женевьеву. Впрочем, уверен, что не обошлось и без ее действий, пусть и пассивных. Если женщина хочет тебя, уловишь это на подсознательном уровне. Благодаря хорошей акустике на постоялом дворе, я знал, что с мужем у нее сексуальные отношения складывались неважно, а она была в курсе, как все хорошо у нас с Моник.

Началось всё в первое воскресенье после Рождества. В Англии подданные королевы, не зависимо от вероисповедания, обязаны были ходить на воскресную службу к пастору. После чего католики шли к своему священнику. Нас это не касалось, поскольку считались подданными князя Оранского, но дамы все равно придерживались ритуала. Хоть какое-то разнообразие в однообразной семейной жизни. Женевьеву после службы Ян ван Баерле провожал на постоялый двор, а потом шел с сестрой и нашей служанкой на католическую. Я не ходил на обе. Именно в тот день черт дернул меня зайти к невестке. Может быть, услышал зов ее тела. Их служанка куда-то испарилась, хотя пришла вместе с хозяйкой со службы. Женевьева была в одной рубашке. Могла бы одеться, а потом только разрешить мне войти в комнату, но решила не делать ненужную работу. С фигурой ей не повезло. Сестрам де Бетизи достался один комплект красавицы на двоих. Тело отошло старшей. Поэтому, наверное, Женевьева стояла у кровати, куда не падал свет из окна. Я хотел было извиниться и выйти, но почувствовал, что неслучайно застал ее, по меркам этой эпохи, раздетой. Она не сопротивлялась, не изображала жертву, молча подчинялась мне. В ее бездействии была уверенность человека, который знает, что и зачем не делает. Раскрывалась сначала медленно, не доверяя мне, а потом распробовала и пошла за мной смело и все быстрее. Была в ней ненасытность в наслаждении, что не вязалось с тонким, хрупким телом. Мы расстались с ней минут за десять до возвращения Яна и Моник. Уже минут через десять после их прихода, стало слышно, как Женевьева отрабатывает с мужем приобретенное со мной умение наслаждаться.

Моник сразу догадалась, кто был виновником таких перемен. Если до этого она недолюбливала невестку, то теперь ненавидела, причем тихо, не проявляя открыто эмоции. Обычно так ведут себя перед нанесением смертельного удара. Женевьева это поняла. При встрече дамы очень мило улыбались друг другу.

Был и положительный момент. Теперь Ян стал постоянно забывать о сестре. Как и положено мужу, он единственный на постоялом дворе, а может, и во всем Сэндвиче, не подозревал об изменах жены. Весь мир для него уменьшился до размеров хрупкого тела Женевьевы. Моник пришлось перераспределить на меня и дочь любовь и ласку, которые раньше тратила на брата. Большая часть досталась дочери, но кое-что перепало и мне.

Месяца через полтора после Рождества я проснулся из-за кошмара. Обычно я помню, что снится. Не всё, кончено, а самые яркие эпизоды и сюжет, который всегда страдал полным отсутствием логики, последовательности. На этот раз не мог вспомнить ничего, кроме чувства смертельной опасности, так и не исчезнувшего вместе с неприятным сном. Затем понял, что эмоцию эту генерирует лежавшая рядом Моник. Она тоже не спала.

— Всех убьешь или Яна пожалеешь? — спокойным тоном спросил я.

Моник вздрогнула испуганно, будто заговорил покойник, хотя, уверен, знала, что я проснулся. Видать, я правильно угадал ее желания.

— Мы можем расстаться, если ты хочешь, — произнесла жена виноватым тоном, будто обвинил ее в супружеской измене, а не в чем-то более страшном. — Я уеду к маме в Роттердам.

Впрочем, убийство мужа — предел супружеской измены.

— Я не собираюсь с тобой расставаться. С чего ты взяла?! — удивился я.

Она не ответила. Может быть, обвинив меня в связи с Женевьевой, она сделала бы эту связь легальной, что ли. Ведь пока что все на уровне догадок. Как ни странно, мы с любовницей ни разу не попались, хотя порой вели себя очень неосмотрительно.

— Когда ты выходила за меня замуж, ты ведь знала о моих отношениях с твоей матерью. Тебе это не мешало, — сказал я.

— Это ведь мама, — произнесла она таким тоном, словно измена с ее матерью таковой не являлась.

— Не важно, кто. Или ты заполняешь всего мужчину, или свободное место займет другая. Ты не стала бороться, отдала излишки любви брату и продолжила так делать даже после того, как мы уехали из Роттердама, — поделился я своими наблюдениями.

— Разве грешно любить брата?! — возразила она.

— Нет, но ему надо отдавать только то, что не поместилось в мужа, — сказал я.

Несмотря на все обвинения в адрес мужчин, женщины прекрасно понимают, что в развале семьи виноваты сами. В женитьбе всегда виноват мужчина, а в разводе — женщина. Обвинения — это поиск причины, которую надо устранить, чтобы семья восстановилась. Судя по дальнейшим действиям Моник, она нашла причину. Мы позанимались любовью так бурно, с такой жадностью, будто не виделись несколько лет.

— Давай переедем в Лондон, — предложила жена, когда мы немного успокоились.

— Если будешь и дальше продолжать также страстно, то это будет ни к чему, — заверил я.

— Я не потому, — молвила Моник, хотя я понял, что именно потому. — Там не так скучно, как здесь, товаров красивых больше.

В Сэндвиче она уже скупила все мало-мальски красивое. С любой прогулки по городу ее служанка тащила ворох всяких вещей, по большей части абсолютно не нужных. Следом на постоялый двор подтягивались продавцы с ее расписками. Я сделал ошибку, оплатив их в первый раз. Теперь у моей жены неограниченный кредит во всех лавках города.

— Друид мне рассказал, что скоро в Англии начнется война пострашнее той, что сейчас идет в Голландии. Он не сообщил, когда она начнется. Может быть, после нашей смерти. И еще он сказал, что после того, как Голландия освободится от испанцев, она превратится в богатую и сильную страну, — рассказал я. — Так что давай держаться от Лондона подальше, а к Роттердаму поближе.

— Мама говорит, что это не друид тебе рассказал, что это ты — колдун, — заявила Моник.

— Я — не колдун. По крайней мере, не в том смысле, как ты думаешь. Просто умный, образованный и много знающий человек, — возразил я.

— А если и колдун, ничего страшного, — произнесла жена.

Будь не таким, как все — и женщины будут любить тебя вопреки всему.

38

В начале марта я занялся фрегатом. Корабль стоял в сухом доке. Его проконопатили, покрыли борт смолой, а потом начали наносить мазь грязно-белого цвета. Состояла она из серы, сала, свинцовых белил, масла буковых орешков и рыбьего жира, смешанных в определённой пропорции, которую корабелы держали в тайне. Жучки-древоточцы, правда, не ведали, что эта мазь вредна им. Сколько бы ее не наносили, все равно при плавании в теплых морях доски обшивки быстро становились пористыми.

День был теплый, солнечный. Я стоял на краю котлована, наблюдал, как внизу рабочие макали в чан, подвешенный над небольшим костерком, большие кисти на длинных рукоятках и наносили мазь на подводную часть фрегата. Мазь воняла так, что даже на приличном удалении от котла меня подташнивало. Мое присутствие на краю котлована гарантировало, что рабочие не схалтурят. Стук копыт оторвал меня от этого приятного во всех отношениях мероприятия.

Под Вильямом ван дер Марком, бароном Люме, был вороной фризский жеребец, довольно крупный и очень нервный. В эту эпоху крупных фризских лошадей стали использовать, как гужевых. Покажи мне своего коня, и я сажу, кто ты. Биллем ван Треслонг ехал на сером «в яблоках». Третьим на саврасом коне скакал Ленарт ван Грефф — мужчина лет тридцати пяти, полный, с круглым лицом с ярким и, по-моему, нездоровым румянцем. Одет он был во все черное. Так обычно одевались те из голландских кальвинистов, кто поклялся умереть или прогнать испанцев. Злые языки утверждали, что это траур по должности вице-генерал-капитана Амстердама, которую у Ленарта ван Греффа отняли испанцы. Само собой, не потому, что он не справлялся со своими обязанностями. Сопровождали их с десяток английских кавалеристов, вооруженных пистолетами и мечами. Что-то мне подсказывало, что это не охрана, а замаскированное конвоирование.

Обменявшись приветствиями, Вильям ван дер Марк спросил:

— Скоро корабль будет готов к выходу в море?

— Через неделю, — ответил я. — А что — не терпится надрать испанцам задницы?!

Все трое улыбнулись.

— Никуда они от нас не денутся! — заверил барон Люме и, посмотрев в сторону английских кавалеристов, добавил: — И никто нам не помешает!

— Англичане собираются помешать? — догадался я.

— Не совсем помешать, — ответил он. — Три галеона с ценным грузом, захваченные тобой у самых берегов Испании, вывели короля Филиппа из себя. Он потребовал, чтобы Бесси (так любя называли свою королеву англичане) выгнала нас из своих портов, а она не готова сейчас к войне с испанцами.

Теперь буду знать, что именно из-за меня так плохо поступила английская королева с голландскими кальвинистами. В отличие от голландцев, я знаю и другое: плохо иметь англичан врагами, но еще хуже — союзниками. Если решат, что не сможешь им отомстить, предадут обязательно.

— Сколько людей ты можешь перевезти на своем корабле за один раз? — спросил Вильям ван дер Марк.

— Смотря куда, — ответил я. — Если в Эмден, куда самое большее двое суток хода, то можно сотни четыре или даже пять набить в трюм и на палубу, а если в Ла-Рошель, то на палубу лучше не брать. В океане можем в шторм попасть.

— В Эмден пойдем, — сообщил барон Люме. — Там тоже не очень рады будут нам, но потерпят, пока мы новое место найдем. Людовик Нассауский скоро начнет наступление из Франции. Как только захватит какой-нибудь порт, сразу переберемся туда.

Значит, в Эмдене застрянем надолго.

— Хочешь, чтобы перевез ваших людей с семьями? — спросил я.

— Да, — ответил Вильям ван дер Марк. — Мужчины переправятся на буйсах, а женщин и детей собираемся отвезти на галеонах и твоем корабле. Пойдем все вместе. У Флиссингена стоит испанский флот. Знают, что мы вынуждены уйти из Англии, хотят перехватить.

— Когда в путь? — спросил я.

— Все корабли под флагом князя Оранского, которые застанут в английских портах первого апреля, будет арестованы, — проинформировал он. — Так что выйдем в конце месяца.

— Фрегат к тому времени будет готов к бою и походу, — заверил я. — Воду мы возьмем, а едой и матрацами и подушками пусть сами запасутся.

— Они сами о себе позаботятся, — сказал барон Люме. — Два дня как-нибудь потерпят.

По закону подлости в последние дни марта разгулялся шторм. Северо-восточный ветер силой баллов девять пригонял к нам довольно высокие волны. Из-за нагона поднялся уровень воды в реке, сведя почти на нет отлив. Мы ждали улучшения погоды до тридцать первого марта. Поскольку оно не наступило, приняли решение выйти в море, попробовать добраться до родных берегов и там, возле острова Остворн, подальше от испанской эскадры, переждать плохую погоду. Только в самую сильную фазу отлива кораблям эскадры удалось выйти в море. Оно встретило нас неласково, будто запрещало уходить из Англии.

39

Курсом крутой бейдевинд эскадра идет в сторону материка. Впереди фрегат, за ним два галеона, дальше — стайка буйсов. На борту фрегата сокращенный экипаж и около трех сотен женщин и детей. Они заполнили все пустые пространства трюма, твиндека, надстроек. В некоторых местах я с трудом протискивался между сидящими или лежащими людьми, большинство из которых болезненно реагировало на качку. В помещениях стояла густая вонь рвоты. Меня не хватило на обход всего корабля. Добравшись до трапа, быстро выскочил на главную палубу. Хлесткий холодный ветер показался мне за счастье.

— Боцман, назначь матросов к каждому люку, чтобы не выпускали детвору на палубу, — приказал я напоследок и пошел в каюту.

В спальне разместилась моя жена Моник с дочерью, в кабинете — любовница Женевьева, а в салоне — их служанки. Йохан Гигенгак был изгнан в матросский кубрик. Качка примирила женщин. Все четыре лежали пластом. Только дочь спала, тихо посапывая. Укачивание для нее было привычно. Скоро у нее появится братик или сестричка. Возможно, их будет больше. Женевьева тоже беременна. Мне говорит, что от меня, Яну — что от него. При этом Женевьева уверена, что не врет обоим. Мне все равно. В любом случае ребенок будет родственником.

Берег мы увидели на следующее утро. Вышли немного южнее, возле острова Вестворн. Ветер к тому времени зашел немного против часовой стрелки, сменившись на норд-норд-ост. Мы благополучно миновали этот остров и обогнули с севера следующий, Остворн, оказавшись в эстуарии Рейна и под прикрытием материка. Низкий берег не защищал от ветра, но волн не было. Я поставил фрегат на два якоря кабельтовых в трех севернее порта Брилле. Он представлял собой неправильный пятиугольник, обнесенный каменными стенами высотой метра четыре. На каждом углу было по прямоугольной башне плюс две надвратные. Одни ворота выходили к каналу, который проложили от эстуария к городу, а вторые располагались с противоположной стороны, вели вглубь острова. Оба галеона стали немного дальше от берега, а буйсы — ближе. Вряд ли гарнизон Брилле осмелится напасть на нас. Скорее всего, дрожат от страха, чтобы мы на них не напали.

С галеона Вильяма ван дер Марка просигналили, чтобы капитаны прибыли к нему на совещание. Я приказал спустить на воду катер. Капитану такого грозного корабля не пристало перемещаться на тузике. Носовая банка была влажная и холодная. Я сидел спиной к ветру, смотрел на напряженные спины гребцов. Они понадевали на себя по несколько рубах и жилетов и все казались толстяками. На руле сидел и задавал ритм Маартен Гигенгак. Несмотря на молодость, он один из рулевых фрегата — матросская элита. Получил эту должность за выслугу лет под моим командованием.

Трап на галеоне был еще мокрее и холоднее. Я чуть не сорвался, когда решил показать удаль, подняться по нему стремительно. Матрос с галеона успел схватить меня за плечо, помог перебраться через фальшборт. Если не забуду его, возьму с собой в поход за добычей. Все матросы предпочитают служить на фрегате. Служба на нем не легче, но добычи больше.

Остальные капитаны уже набились в просторную капитанскую каюту. Большинство стояло вокруг стола, рассчитанного на восемь персон. Сидели семеро. Во главе — барон Люме. Место справа от него было свободно. Оно предназначалось мне.

— Все собрались? — произнес Вильям ван дер Марк, хотя отлично знал, что все в сборе. — Тогда начинай, Биллем, — приказал он своему заместителю.

Биллем ван Треслонг сидел слева, напротив меня. Он поскреб нижними зубами верхнюю губу, словно счищал с нее что-то налипшее, окинул взглядом собравшихся. Казалось, мы все чертовски надоели ему, но не имеет возможности выгнать нас.

— Испанская эскадра скоро узнает, что мы здесь, — начал Биллем ван Треслонг. — Во время шторма они вряд ли нападут. Выйти в море или пройти между островами против ветра побоятся. Появления их надо ждать, когда улучшится погода. Нам надо уйти отсюда раньше. На всякий случай выставим несколько дозорных буйсов во всех проливах. Другие предложения есть?

Других предложений не было. После того, как распределили дозорные буйсы по проливам, занялись другими вопросами.

— Мои люди хотят высалиться на берег, повидаться с родственниками в Брилле, — сказал один из капитанов, растрепанная рыжая шевелюра которого напоминала львиную гриву.

— Их могут схватить испанцы, — возразил Биллем ван Треслонг.

— В городе нет испанцев, ушли в Утрехт, — сообщил рыжеволосый капитан.

— А почему бы нам не захватить город и не переждать в нем шторм? — предложил я, чтобы хотя бы на время избавиться от пассажиров. — Направим на него пушки и предложим сдаться. Не думаю, что они захотят погибать за испанского короля и его непомерные налоги.

— Точно не захотят! — уверенно произнес рыжеволосый капитан. — В Брилле из-за этих налогов почти все сидят без работы. Купцы перестали покупать рыбу, и рыбаки остались без дела, только для себя ловят.

— Ты же из Брилле? — обратился к нему Вильям ван дер Марк.

— Да, — ответил рыжеволосый капитан.

— Вот и пойдешь к ним парламентером, — решил барон Люме. — Скажешь, что я предлагаю им почетную капитуляцию. Горожан не тронем. Разорим только церкви и монахов.

— Монахи нам не нужны, забирайте, — сообщил рыжеволосый капитан.

— Заберем, — пообещал адмирал. — Отправляйся в город, а мы тебя здесь подождем, — приказал он.

Ждали мы рыжеволосого капитана часа два. За это время перетерли массу других вопросов. В основном обсуждали, что нас ждет в Эмдене. Всем было понятно, что ничего хорошего. Поэтому и говорили долго, стараясь убедить друг друга в обратном. Слушая их, подумал, что мне лучше перебраться в Гамбург. Никогда не любил беспокойных соседей.

Капитан вернулся с приятной новостью:

— Горожане не хотят сопротивляться, но боятся мести испанцев. Было бы хорошо, если бы мы выломали ворота и ворвались в город. Никто не будет нам мешать.

— Точно не будут? — спросил Вильям ван дер Марк. — Если погибнет хоть один человек, мы накажем сотню.

— Они это знают, поэтому все будут сидеть по домам, готовиться к приему постояльцев, — заверил рыжеволосый капитан.

Тут же были сформированы два отряда по сто человек, потому что у города двое ворот. Отрядам было придано по запасной мачте на роль тарана и по трехфунтовому фальконету на тот случай, если силенок не хватит. Первым отрядом командовал Биллем ван Треслонг, а вторым — Ленарт ван Грефф.

Я наблюдал за ними с фрегата. Большая часть пассажиров тоже заняла места на главной палубе, а пацанята забрались на мачты. Не каждый день увидишь, как штурмуют город. Штурм, правда, выглядел блекло. Пройдя по каналу, на берег у ближних к нам ворот высадился с баркасов отряд под командованием Биллема ван Треслонга. Матросы приладили к запасной мачте канаты, чтобы раскачивать ее, и начали вышибать ворота. Ветер сносил звуки ударов, поэтому казалось, что бревно не достает до ворот. Никто им не мешал, поэтому стучали неторопливо и долго, пока не вышибли одну половину ворот. Спокойно, по-хозяйски, гезы зашли в город. На прямоугольной каменной колокольне зазвонил колокол. Делал это явно не звонарь. После шестого или седьмого удара колокол смолк. В это время по каналу к молу у ворот подошли два буйса, начали высадку пассажиров. Видимо, никто не сомневался, что сопротивления не будет.

— Баркас на воду! Отвезти пассажиров на берег! — скомандовал я.

Женщины и дети, стоявшие на палубе фрегата, радостно загомонили, будто добрались до пункта назначения.

— Боцман, потом организуй чистку помещений и хорошенько проветри их, — приказал я Лукасу Баккеру.

— Да, насвинячили они порядком, — произнес боцман грустно, точно самому, а не матросам, придется убирать.

Матейс ван Лон отвез свою семью на берег, и сам остался там ночевать. Ян ван Баерле забрал Женевьеву и ее служанку в офицерскую каюту. Наконец-то в моей каюте появилось место — кабинет, где я могу побыть один. Не могу подолгу быть в стаде.

Ветер убился к вечеру следующего дня. Меня опять пригласили на совещание капитанов на флагманский галеон. На этот раз отсутствовала половина, если не больше, капитанов буйсов. Вильям ван дер Марк и Биллем ван Треслонг сидели насупленные. Поскольку только они были не в духе, я предположил, что поссорились между собой.

— Что вы не поделили? — поинтересовался я у заместителя.

— Он предлагает остаться в Брилле. Укрепить его, сделать нашей базой, — ответил вместо него адмирал. — Я говорю, что мы его не удержим. Испанцы захватят город самое большее через неделю. Скажи ему, может, тебе поверит.

— И даже быстрее, — сказал я и добавил: — Если сумеют подвезти войска и пушки.

— Вот и я говорю, что не сумеют подвезти, мы не дадим! — ухватился за мои последние слова Биллем ван Треслонг. — Испанцы хорошо воюют на суше, а в море мы с ними легко справимся, — и обратился ко мне: — Ты ведь поможешь нам?

— Конечно, — согласился я. — Только надо экипаж пополнить.

— На счет экипажа можешь не сомневаться, — заверил заместитель адмирала. — Половина буйсов решила остаться здесь и кое-кто из горожан готов помочь нам.

— Я обещал князю, что приведу флот в Эмден, — вяло вымолвил барон Люме последний аргумент.

— Вместо флота вернешь ему город Брилле, — предложил я. — Пусть перебирается сюда.

— Не захочет он жить в этой дыре, — уверенно произнес Вильям ван дер Марк, — но захват города должен ему понравиться. Ладно, будь по-вашему! — махнул он рукой. — Если не удержим, пойдем в Эмден.

— Удержим! — уверенно произнес Биллем ван Треслонг. — Отправим гонцов во все прибрежные города — и скоро к нам присоединятся те, кто хочет сражаться с испанцами, но не имел денег перебраться в Англию.

Он не ошибся. Мало того, захват Брилле послужил сигналом к началу восстания по всей стране. Вот так, благодаря штормовому ветру, из случайной искры разгорелось пламя.

40

Искра эта чуть не погасла в самом начале. На следующий день, ближе к обеду, я занимался подбором экипажа на фрегат. Меня не устраивало, что матросы решают, когда отправляться в поход, а когда возвращаться домой. Маартен Гигенгак заложил мне, кто был заводилами в предыдущем экипаже. Эти люди в новый не попали. Остальных подбирал чисто интуитивно: нравится-не нравится. Заодно думал, куда отвезти семью — в Эмден или Ла-Рошель, склоняясь к последнему варианту.

— К нам лодка идет, — оторвал меня от собеседования с очередным кандидатом вахтенный офицер Ян ван Баерле.

На четырехвесельной лодке прибыл Биллем ван Треслонг. Я встретил заместителя адмирала у штормтрапа. Озабоченное выражение лица гостя говорило, что испанцам не понравился захват Брилле.

Когда мы в каюте сели за стол и Йохан подал вина, Биллем ван Треслонг сообщил:

— К нам из Мидделбурга идет дюжина баркасов с испанскими солдатами и легкими пушками. Будут здесь часа через два. Их не меньше пяти сотен, а у нас в городе всего сотни три. Остальных адмирал разослал по городам, чтобы призвали сюда наших сторонников. Нам придется забрать твоих матросов.

— Барон решил дать бой на суше? — спросил я.

— Это мое решение, — сказал Биллем ван Треслонг и, немного смутившись, соврал: — Адмирал заболел.

До меня доходили слухи, что Вильям ван дер Марк время от времени напивается вусмерть. Обычно это случается после карательной акции. В Брилле он по привычке отпустил монахов на все четыре стороны, оставив себе на память содранные с них шкуры. Наверное, пожертвует шкуры сироткам на сапоги. Мне показалось, что его паталогическая ненависть к монахам зиждется на нереализованной мечте стать миссионером. Алкоголь и наркотики разлагают пассионарную энергию и помогают пережить серые будни или неудачи, возникающие при расходовании ее не на свое призвание. Допустим, когда художник решает стать композитором или, как в случае с бароном Люме, миссионер — полководцем.

— А почему бы нам не встретить их на подходе и не дать морской бой? — задал я вопрос.

— Их же слишком много, могут взять на абордаж, — ответил он.

— На абордаж они смогут взять буйсы, а у моего корабля высокие борта, без специальных приспособлений с баркаса не заберешься, — сказал я. — Не думаю, что они взяли такие.

Биллему ван Треслонгу не хватает лидерских качеств и сообразительности, зато есть умение понять, принять и выполнить чужой хороший совет.

— Я могу снарядить еще один галеон. Надеюсь, мы успеем перехватить их в проливе Флакке, — предложил заместитель адмирала.

Этот пролив отделял остров Остворн от островов Вестворн и Зюдворн, между которыми придется пройти испанцам, чтобы добраться до Брилле. Лишь бы они не высадились на юго-западной оконечности Остворна. Туда ближе доплыть, но оттуда далеко идти до города. Понадеемся, что решающее слово будет за ленью.

— Надеюсь, хватит моего фрегата, — предположил я, потому что на подготовку галеона уйдет время, а потом он будет тащиться, как черепаха. — Ты займись укреплением города, сооруди позиции для фальконетов. Большие пушки не снимай с галеона. Толку от них в полевом бою мало, только порох зря будете расходовать.

— Если не справишься с ними, возвращайся сюда, — произнес он.

— Справиться должен, но могу не успеть. Или они уклонятся от морского боя, высадятся на берег. Тогда тоже высажу десант и ударю им в тыл. У меня и опыт наземных сражений немалый. Будь готов поддержать меня со своей стороны, — сказал я.

Мы обговорили систему сигналов на случай сухопутного боя, после чего я проводил гостя до трапа и приказал выбирать якоря, зачислив в экипаж всех, кто в данный момент был на борту, в том числе и не прошедших отбор. В бою и решим, чего они стоят.

Ветер был западный. Пришлось уйти в море, а потом повернуть на другой галс, чтобы попасть в пролив Флакке. Испанские баркасы мы встретили, когда он миновал остров Вестворн и взял курс на север, чтобы обогнуть Остворн и высадиться возле Брилле. Я как-то пытался подсчитать, из-за чего чаще гибнут люди: глупости, жадности или лени? Так и не выяснил, хотя склонялся к мысли, что последние два порока — порождения первого.

На фрегат испанцы сперва не обратили внимание. Видимо, среди них не было моряков, ничего не слышали о моем корабле. Или только слышали, но никогда не видели. Может быть, их ввели в заблуждение испанские флаги, хотя на эти тряпки я особо не надеялся, приказав поднять их всего лишь для понта. Мол, под вашим флагом вас же и поколотим. Шли баркасы колонной. Передний был больше остальных, человек на семьдесят, включая гребцов. Остальные человек на сорок-пятьдесят. С первого мы и начали, приблизившись к нему на кабельтов.

— На гондеке, начинайте по выходу на цель с носового орудия! — приказал я.

Первое ядро пролетело мимо, метрах в десяти по носу баркаса. Зато второе попало ближе к корме, сломало фальшборт высоко над водой и убило несколько гребцом и солдат. Следующие две пушки выстрелили одновременно, когда фрегат находился во впадине между волнами. Оба ядра запрыгали по волнам, как блины. Одно угодило на уровне ватерлинии почти по центру баркаса, а второе — ближе к корме. Этого хватило, чтобы кормовая часть баркаса отломилась. Нос задрался кверху — и гребцы и солдаты посыпались в воду. Затем он начал быстро тонуть. Наверное, на нем везли фальконеты и ядра.

— Целься по второму! — приказал я.

На этом баркасе сообразили, что их ждет, начали поворачивать в нашу сторону. Я думал, собираются идти на абордаж. Оказалось, что хотели лечь на обратный курс. Мы потратили на него пять ядер. Одно прошло на уровне голов гребцов правого борта и снесло несколько. Третий баркас разгромили тремя ядрами, но до него и дистанция была уже меньше кабельтова. Остальные в это время развернулись и понеслись в обратную сторону. Западнее был остров Вестворн, испанцы могли пойти туда против ветра, чтобы мы не преследовали, и высадиться на берег, но почему-то не захотели, а в полветра мы их быстро догоняли.

Минут через пятнадцать настигли четвертый баркас и влепили в него два ядра с дистанции в полкабельтова. Обе погонные пушки выстрелили почти одновременно. Ядра прошили борта и людей, вышвырнув одно тело в воду. Этот баркас разломился на три части. Еще минут через десять догнали пятый. Он вместе с остальными наконец-то додумался, что спасение на берегу, но в отличие от них не успел добраться до острова. Одно ядро угодило в транцевую корму, убило рулевого и еще несколько человек, после чего баркас начал уходить под воду кормой вперед. По членам экипажей остальных баркасов, которые успели добраться до берега, мы влупили бортовой залп картечью, выкосив с полсотни человек. Оставшиеся невредимыми, побросав свои плавсредства и тяжелое оружие, побежали врассыпную вглубь острова.

Я послал на берег десант во главе с Матейсом ван Лоном. Они отобрали три самые лучшие баркаса, погрузили в них трофеи — фальконеты, мушкеты, боеприпасы и провизию, включая бочку испанского вина. Одежду и обувь снимать с трупов не стали. Значит, Темные века в Западной Европе заканчиваются. У остальных баркасов пробили днища, так что теперь они годились только на дрова.

Мы взяли три целых баркаса на буксир и резво, с попутным ветром, побежали назад, на рейд Брилле. Пока добрались туда, в городе уже знали, что случилось с испанским десантом. Нас поприветствовали холостыми выстрелами из фальконетов. Если принять во внимание, что лишнего пороха у них нет, нам оказали большую честь.

— Теперь нас никто отсюда не выбьет! — уверенно произнес Биллем ван Треслонг, прибыв на борт фрегата, когда мы становились на якоря способом фертоинг.

Поскольку здесь сильные приливно-отливные течения, а вокруг много мелких банок, я отдал один якорь по направлению прилива, а второй — по направлению отлива. При их смене корабль будет описывать малый круг, переходя с одного якоря на другой. Чтобы не запутались якорь-цепи, их соединили специальным вертлюгом, изготовленным по моему чертежу. Может быть, это изобретение приживется уже сейчас, а может, его изобретут позже. Я убедился, что все новое пробивается с большим трудом, особенно, если не очень-то и нужно.

41

На следующий день в Брилле стали прибывать добровольцы. В основном это были рыбаки и моряки, которые из-за введения алькабалы остались без работы. Оружия почти ни у кого из них не было, если не считать топоры и ножи. Их обучали стрелять из фальконетов и тяжелых мушкетов, которых у нас, благодаря испанскому десанту, стало много. Наблюдая за ними, я подумал, что огнестрельное оружие изменило войну коренным образом. Раньше преобладал силовой поединок двух мужчин. Ты смотрел врагу в лицо, чувствовал его энергетику и порой даже запах тела. Побеждал более сильный, быстрый, ловкий. Бойца готовили много лет, начиная с детства. Теперь убивать себе подобных можно было научить за несколько дней. Поединок происходит на расстоянии. Ты можешь даже не видеть того, кого убиваешь, и, будучи доходягой, завалить великана и не одного. Физические качества стали не так уж и важны. На первый план выходит умение быстро подсчитать угол наклона орудийного ствола и упреждение. То есть, раньше больше воевало тело, а теперь — мозг. В будущем, с появлением ракет и беспилотников, воином сможет стать любая домохозяйка, потому что не нужна будет не только сила, но и мозг. Даже эмоций не будет. Обнаружила пыль — нажала на кнопку пульта дистанционного управления — пыли нет. Ни страха, ни ярости, ни боли, ни радости победы, ни угрызений совести. Только удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Я хотел уйти в Ла-Рошель, но экипаж фрегата в этом вопросе подчинялся только адмиралу Вильяму ван дер Марку. Разговор наш произошел утром, когда у барона Люме болела с похмелья голова. Сперва он вообще не мог понять, почему я собрался куда-то уходить. Адмирал был уверен, что фрегат, хоть и принадлежит мне, на самом деле является собственностью князя Оранского, поскольку я его вассал.

— Я не служу никакому сеньору. Я сам по себе. Сегодня здесь, завтра в Ла-Рошели, а послезавтра на Мальте. Он всего лишь выдал мне каперскую лицензию, за которую отдаю ему треть добычи. Причем побольше некоторых, — попробовал объяснить я.

— Зато матросы — вассалы князя и хотят служить ему. Значит, и тебе придется послужить, — упрямо заявил Вильям ван дер Марк. Вспомнив, наверное, что его матросы без меня и фрегата гроша ломаного не стоят, сменил тон на доброжелательный: — Я докладывал князю о тебе. Он пообещал наградить всех отличившихся, когда мы избавимся от испанцев.

— Неужели вернет часть денег, которые я ему отдал?! — произнес я с издевкой.

— Деньги вряд ли вернет, — честно признался адмирал, — но вот должность хорошую может дать, или освобождение от налогов и пошлин, или еще что-нибудь. Ты же знаешь, у правителя всегда есть возможность отблагодарить подданного, не потратив денег.

Это я знал. Только вот что мне мог предложить князь Оранский?! Вид на жительство в Голландии?! Так пока что с этим проблем нет, если есть деньги. Впрочем, и в двадцать первом веке голландцы с удовольствием будут давать гражданство людям с деньгами. Разве что сумма увеличится.

— Помоги нам закрепиться на островах. Как только подоспеет помощь из Франции и Англии, я тебя сразу отпущу, — попросил он.

Я согласился. А что мне оставалось делать?!

Весть о разгроме испанского десанта ускорила переход на нашу сторону не только отдельных граждан, но и целых городов. Первым стал Флиссинген. Пятого апреля оттуда прибыла делегация горожан. Они сообщили, что решили перейти на сторону князя Оранского и выгнали из города испанский гарнизон. Им нужна была помощь. Флиссингенцы отлично понимали, что испанцы не отдадут без боя такой важный город. Кто владеет Флиссингеном, тот держит за горло Антверпен.

Шестого апреля утром наш флот снялся с якорей и отправился на новую базу. Флиссинген и больше, и защищен лучше, и до Англии ближе. В Брилле остался небольшой отряд, в основном местные жители. Мы пришли к выводу, что у испанцев теперь будет головная боль посильнее, вряд ли сунутся сюда. Ветер был попутный, так что добрались быстро и без происшествий. К вечеру возле южной оконечности острова Валхерен в проливе Доллард стояли на якорях фрегат, два галеона и десятка три буйсов. К нам присоединились оставшиеся без работы рыбаки. Большая часть личного состава отправилась в город, чтобы разместить там семьи. Я свою оставил на корабле. Что-то мне подсказывало, что во Флиссингене в ближайшее время будет слишком интересно.

Два дня прошли спокойно. Как доносила наша разведка, испанский флот стоит на якорях восточнее, в самом начале эстуария, возле Зандвлита, готовится к прорыву блокады. Скоро к ним должны подойти пехотные части, которые погрузят на корабли и перевезет на остров Валхерен, чтобы очистить его от бунтовщиков. Нашей задачей было не позволить ему пройти в порт Мидделбург, расположенный на востоке острова, неподалеку от Флиссингена. В Мидделбурге был сильный гарнизон. Туда перешли и испанские солдаты, выгнанные из Флиссингена. Мне было интересно, есть ли среди них тот самый офицер, который бегал хоть и по-бабьи, но таки резво?!

На третий день, около шестнадцати ноль-ноль меня срочно вызвали на флагманский галеон. Как рассказал посыльный, к нам с моря приближается караван испанских каравелл. Скорее всего, идут они с севера Испании, везут вино, оливковое масло, кожи, овчины, овечью шерсть, селитру. Испания сейчас — сырьевой придаток Нидерландов. Испанская шерсть хуже английской, зато намного дешевле. Хитрые валлоны смешивают обе, грамотно перерабатывают и выдают сукно за изготовленное только из английской. С селитрой другая история. В Испании есть месторождения ее. Говорят, она такая же хорошая, как индийская, и намного лучше той, что получают с помощью ям с навозом. Поверх ям кладут солому или опилки, смешанные с толченым известняком. Испаряющийся метан вступает с ними в реакцию — и получается селитра. Ее надо очистить от примесей, растворив в горячей воде и засыпав золу. Зола вступает с ними в реакцию и оседает на дно котла. Раствор процеживают, выпаривают и получают более чистую селитру. Вот только порох, изготовленный из нее в Испании, получается плохой, а изготовленный в Антверпене — хороший. И это при том, что технология и там и там одинаковая. В двадцать первом веке такие же чудеса будут со сборкой автомобилей. Собранные в Германии будут лучше, чем собранные в России или Турции, хотя везде одинаковы и комплектующие, и конвейеры, и везде работают на конвейерах турки и русские.

В каюту адмирала набилось столько капитанов, что я с трудом протиснулся к столу. Место справа от Вильяма ван дер Марка было свободно и предназначалось для меня. Значит, он считает, что ситуация серьезная.

— Нам нельзя пропустить эту эскадру в Антверпен, — открыл совет барон Люме, который уже вышел из запоя, и лицо его из жалкого превратилось в заносчивое. — Если это случится, нас перестанут бояться. Тогда долго здесь мы не продержимся.

— Сколько идет кораблей? — поинтересовался я.

— Четырнадцать больших каравелл, — ответил он.

Такой флот был нам явно не по зубам, что понимали все.

— Нам не обязательно захватывать все четырнадцать. Хватит и трех, чтобы больше никто не рискнул пройти мимо нас, — предложил я.

— Предлагаешь выйти им навстречу и дать морской бой? — спросил Биллем ван Треслонг.

— Зачем?! — произнес я. — Подождем их здесь, стоя на якорях. Уверен, что они не знают, что Флиссинген захвачен нами, что это стоят корабли гезов. Они ведь будут уверены, что опасности позади, что можно расслабиться. Когда поймут, что ошиблись, будет уже поздно для кое-кого. Если человек не готов к бою, то при внезапном нападении он сперва убегает. Наше дело — позаботимся, чтобы уцелевшим испанцам было, куда убегать, чтобы не пришлось им вступать с нами в затяжной бой, который нам не нужен.

Биллем ван Треслонг утвердительно кивнул и посмотрел на адмирала.

— Другие предложения есть? — задал вопрос Вильям ван дер Марк, хотя отлично понимал, что от капитанов рыбацких буйсов ничего умного не услышит.

Они умели воевать только с треской и селедкой. Если бы он спросил, как лучше засолить селедку, то услышал бы подробнейшую инструкцию. Поэтому других предложений не было. Мы разделили буйсы на несколько групп. Будут брать на абордаж каравеллы, поврежденные большими кораблями. Обговорили систему сигналов.

42

Через два часа, когда испанцы вошли в пролив Доллард, там стояли на якорях в линию два галеона и фрегат, а за ними лежали в дрейфе буйсы с абордажными командами. Я отдал на них и часть своего экипажа. С парусами нам, надеюсь, работать не придется. Прилив только начался, поэтому каравеллы приближались к нам медленно. Первой шла трехмачтовая, с прямыми парусами на фоке и гроте и латинским на бизани. Паруса новые, с яркими красно-золотыми крестами во всю высоту и ширину. Испанцы любят бога количественно. Длиной каравелла была метров двадцать пять, шириной шесть-семь. Одна пушечная палуба, с каждого борта по двенадцать портов. Плюс фальконеты на надстройках. Шедшие за ней были меньше, причем место в строю определялось тоннажем: наименьшие шли замыкающими. Красиво шли. В полветра, подгоняемые приливным течением, с величавой плавностью лебедей. И в такую красоту мы сейчас будем стрелять.

Когда флагманская каравелла приблизилась к нам, я скомандовал трубачу, приданному нам адмиралом:

— Начинаем.

Я не лез в руководители этой операции, но адмирал и его заместитель самоустранились. Видать, действовали по принципу «инициатива наказуема исполнением». Придумал план — вот и командуй.

Звонкий сигнал разлетелся над проливом. С последними его звуками загрохотали пушки. Карронады фрегата через одну были заряжены книппелями и картечью. Первые били по парусам и рангоуту флагманской каравеллы, вторые — по палубам, на которых, правда, матросов было немного. Пушки с гондека ударили по надстройкам. Черный дым лететь против ветра не захотел. Его снесло на фрегат, на носовую его часть, а на корму принесло другое облако, со стоявшего справа от нас галеона, который разрядился во вторую каравеллу. Наибольший урон мы нанесли парусам и кормовой надстройке, заделав в ней большую дыру. Наверное, два ядра попали рядом. В дыру был виден полураздетый человек, лежавший на палубе в каюте. Белая рубаха на нем стремительно краснела, пропитываясь кровью. Каравелла, медленно теряя ход, прошла мимо нас. За ней последовала вторая, тоже лишенная парусов и получившая несколько ядер в обе надстройки и в корпус выше ватерлинии. У третьей, в которую стрелял галеон под командованием Биллема ван Треслонга, кормовая надстройка была разворочена основательно. Пострадал или рулевой, или рулевой устройство, потому что корабль начал уходить вправо, от нас. Следовавшие за ними каравеллы начали обгонять ее по левому борту, а потом уходить вправо, чтобы спрятаться за первыми двумя. Они не знали, что их ждет впереди, предполагали худшее. Мы успели перезарядить карронады и лишить парусов еще две каравеллы, восьмую и тринадцатую. Последней досталось еще и от наших пушек. Галеоны из пушек больше не стреляли, зато из фальконетов палили часто и по всем подряд каравеллам, даже по тем, которые мы уж точно не захватим.

Когда замыкающая каравелла вышла на траверз фрегата, я приказал трубачу:

— Давай сигнал буйсам.

Рыбацкие суденышки резво рванули к пяти каравеллам, которые приливное течение сносило по проливу к материку. На палубах появились лестницы с крючьями и упорами, которые до этого прятали в трюмах. С обеих сторон загрохотали фальконеты, тяжелые и легкие мушкеты, аркебузы, пистолеты. В абордажном бою испанцы показывали себя лучше. Впрочем, сопротивлялись не долго. Как мне сказали, матросы на этих каравеллах — в основном жители Нидерландов, которым нападавшие были все-таки ближе. В любом случае, погибать за испанцев они не собирались. Сражались только испанские солдаты и офицеры, которых было мало. По моему совету им кричали, что сохранят жизнь. Это ли помогло, или гезы научились брать на абордаж большие корабли, но справились быстро. К вечеру две наиболее пострадавшие каравеллы уже стояли в порту под разгрузкой, а остальные — на якорях рядом с нами.

Когда я прибыл на флагманский галеон, у адмирала Вильяма ван дер Марка на столе уже лежали документы на груз со всех призов. У гёзов была тайная надежда, что на каравеллах окажется серебро и золото. Увы, из металлов была только медь в слитках и той немного.

— Груз на каждой потянет тысяч на двадцать пять-тридцать. За каравеллы получим около восьми. Продадим три, которые больше всего пострадали. Остальные пополнят нашу эскадру. Одной будет командовать Ленарт ван Грефф, а второй… — барон Люме виновато улыбнулся мне, — …придется забрать у тебя Матейса ван Лона. Среди наших больше ни у кого нет опыта командования большим кораблем.

— Вместо него к тебе перейдет мой племянник Дирк, — предложил Биллем ван Треслонг.

Заместитель и своему командиру помог, и о родственнике позаботился. У меня Дирк ван Треслонг заработает больше, чем на его галеоне. Даже в этом бою я добился, чтобы фрегату выделили четыре доли, а не три, как галеонам. Судя по результату, надо было просить девять долей.

— Теперь мимо нас никто не проскочит! — хвастливо произнес Вильям ван дер Марк. — Пусть стоят в Антверпене, пока мы не добьемся независимости от испанцев!

— Лучше так не делать, — сказал я.

— Почему? — спросил адмирал.

— Потому что эти корабли помогают богатеть многим антверпенцам и не только. Если ты лишишь их источника дохода, они перейдут на сторону испанцев и помогут им захватить Флиссинген, — ответил я.

— Они этого не сделают! — эмоционально, но не очень уверенно произнес барон Люме. — Мы ведь боремся и за них, чтобы могли торговать без алькабалы! Они будут на нашей стороне!

— У денег нет национальности, и они всегда на той стороне, где им дают расти сейчас. Завтрашние проблемы они будут решать завтра, — поделился я жизненным наблюдением. — Пусть лучше антверпенские купцы дают нам деньги на войну с испанцами. Обложим корабли пошлиной, как в Датских проливах. Купцам это, конечно, не понравится, но лучше отдать малую часть, чем потерять всё.

— Пожалуй, он прав, — поддержал меня Ленарт ван Грефф, который теперь будет командовать каравеллой, бывшей флагманской, и добавил злорадно: — Заставим антверпенских богачей раскошелиться на правое дело!

— Надо послать кого-нибудь в город, чтобы передали судовладельцам наши условия прохода по проливу Доллард, — сразу предложил Биллем ван Треслонг.

— Сколько будем с них брать? — задал вопрос адмирал.

— Как в Датских проливах, — предложил его заместитель.

— Этого будет мало, — возразил Ленарт ван Грефф. — Пусть платят в три раза больше!

Интересно, чем ему насолили амстердамские богачи, что рад отомстить даже антверпенским?! Или это зависть торжествует?!

— В три — это много, — произнес Биллем ван Треслонг. — Могут не согласиться.

— Будут платить в два раза больше, чем в Датских проливах, — решил Вильям ван дер Марк.

— И не помешало бы оборудовать на берегу пару позиций для артиллерийских батарей, — посоветовал я. — Можно поставить там пушки с каравелл, которые будете продавать.

— Без пушек их не купят, — возразил адмирал. — Скоро из Англии сюда должны прибыть добровольцы и привезти большие пушки, — и добавил иронично: — Эти пушки вроде бы делали для королевы, но чем-то не понравились. Она приказала убрать их с глаз долой, куда-нибудь подальше, на материк, к гезам.

На следующий день в Антверпен отправили гонцов, которые передали судовладельцам, как они будут помогать гезам, как и где будет производиться обмер судов, сбор пошлин, как будет проходить мимо города. Я сразу вспомнил спокойную и сытую жизнь в Галлиполе. Правда, теперь золотой ручеек тек не в мой карман. Нам доставались только капли.

43

Герцог Альба заявил, что освободит Флиссинген за три дня. Видимо, рабочий график у него был сильно загружен, потому что так и не нашел на нас эти три дня. А мы его так ждали! Прибыли пушки из Англии и вместе с ними английские добровольцы. Вслед за ними приплыли гугеноты из Ла-Рошели. Правда, всего полсотни человек или чуть больше. По моему совету на атакоопасных направлениях были сооружены земляные брустверы с амбразурами для стрельбы из пушек. Пока что не вошло в моду применять пушки против пехоты, но больших специалистов артиллерийского дела среди гезов не было, поэтому к моим советам прислушались. Может быть, наши приготовления, а может, череда бунтов в городах по всем Нидерландам, отбили у герцога Альбы охоту нападать на остров Валхерен. Ведь вскоре на нашу сторону перешел и второй город острова — Феере. Бургомистр был против, но горожане открыли ворота отряду гезов.

Гугеноты прибыли под командованием брабантского дворянина Жана Тсерертса. Это был худой тип с узким лицом. У него были шикарные темно-каштановые густые усы, которые казались раза в два шире лица, а вот бородка напоминала помазок для бритья. По моде гугенотов он был одет в черное, только гофрированный воротник белый. Брабантский дворянин был назначен князем Оранским комендантом Флиссингена и всего острова Валхерен. Человек Жан Тсерертс был сухопутный, флот не жаловал, а потому сразу отказался содержать его.

— Можете плыть, куда хотите, — заявил он на встрече с капитанами морских гезов. — Теперь мы и без вас справимся. Вильям Нассауский вошел с гугенотами на территорию Нидерландов с юга, а сам князь скоро придет со своей армией с севера.

Все это время моя семья жила на фрегате. Переселять их на берег я не решался. Мы были уверены, что герцог Альба обязательно нападет. Человек он очень решительный, слов на ветер не бросает. Как ни странно, Моник на фрегате очень понравилось. Может быть, ее радовали жадные мужские взгляды. На корабле у женщины начинает стремительно развиваться мания величия. Она вдруг понимает, что самая красивая. Других женщин ведь на корабле нет, если не считать служанку. Нет худа без добра. Как положено, моя жена самой последней, но все же узнала, что ее муж — герой. Грохот пушек во время обстрела каравелл сказал ей это лучше всяких слов. К тому же, Дирк ван Треслонг проболтался Моник, кто спас его от казни.

— А почему ты мне тогда не рассказал? — спросила жена.

— А ты бы мне поверила? — задал я встречный вопрос.

Судя по ее смущению, сочла бы беспардонным вруном.

— А мама знала? — поинтересовалась Моник.

— Догадывалась, — ответил я.

— Теперь я понимаю, почему она тобой все время восторгается! — произнесла моя жена радостно, будто наконец-то выведала самую главную тайну семейной жизни.

Видимо, восторгов Маргариты ван Баерле мне и не хватало. Я решил вернуться в Роттердам. Этот город тихо перешел на сторону князя Оранского. По большому счету никуда он не переходил. Испанского гарнизона в Роттердаме не было, а инквизиторы и монахи, когда узнали о восстаниях в соседних городах, сбежали в Амстердам, который, что как-то не к лицу будущей столице Голландии, до сих пор самый надежный оплот испанцев. Просто на башнях Роттердама поменяли испанские флаги на флаги князя Оранского. Первые сложили в кладовой. Вдруг испанцы окажутся сильнее?! Гезов в город не приглашали, но и не прогоняли. При них ведь не надо платить алькабалу. Меня такой расклад устраивал полностью.

Маргарита ван Баерле все еще выглядела прекрасно. Я заметил, что больше всего старит женщин бурная сексуальная жизнь. Если таковой нет, женщина дольше выглядит молодой. Невестке она не обрадовалась, тем более, что сразу почувствовала соперницу. Та, правда, в долгу не оставалась. Я постоянно оказывался в неприятной ситуации. Не говоря уже о том, что неприятно смотреть, как сорятся твои любовницы, в придачу каждая требовала, чтобы я встал на ее сторону. Не знаю, на каком году существования в разных эпохах я наконец-то сделал вывод, что жена и две любовницы — это немного чересчур. Или мне просто не повезло — подобрал однотипных, которые по закону физики усиленно отталкиваются.

— Не мог найти моему сыну жену получше! — возмущенно произнесла Рита, когда мы остались одни.

— Он сам нашел, а я не мог отказать, потому что ее старшая сестра замужем за моим родственником, — придумал я оправдание, после чего рассказал ей легенду о двух братьях-рыцарях, умном и оставшемся на Крите.

Как ни странно, красивая байка избавила меня от дальнейших упреков со стороны любовницы. Родство среди дворян до сих пор весомо. Помогать члену линьяжа — святая обязанность, особенно, если ничего тебе не стоит.

— Мы теперь с тобой родственники с двух сторон! — радостно произнесла Рита.

Возможно даже с трех, если Женевьева беременна от меня. Но точный ответ мы никогда не узнаем. Генетическую экспертизу пока что проводить не умеют. В любом случае ребенок будет родственником Маргариты ван Баерле.

Первым делом я занялся решением жилищного вопроса. Старый дом меня теперь не устраивал. Я купил три, стоявшие рядом, хозяева которых, кальвинисты, уехали в город Везель, расположенный выше по течению реки Рейн, в немецком герцогстве Клеве. Здесь оставили своих приказчиков, которые отправляли им груз на речных баржах, а заодно должны были продать дома. Приказчикам чужую собственность было не жалко, поэтому три дома обошлись мне по цене одного до начала восстания. Я нанял архитектора Жана Лижье из Антверпена — стройного и очень подвижного мужчину сорок двух лет, одежда которого поражала чистотой и неизмятостью, так редко встречавшихся в эту эпоху. Я объяснил ему, что хочу жить в трехэтажном доме с высокими потолками и окнами, множеством отдельных комнат, туннельным въездом во двор, в котором будут, кроме обычного набора подсобных помещений и сада, еще и конюшня, каретная и псарня.

— Сеньор хочет дом во французском стиле, — сделал вывод архитектор.

— Во французском, но с некоторыми дополнениями, — сказал я, не зная, что он подразумевает под французским стилем.

— Да-да, я понял, — заверил меня Жан Лижье.

Через три дня он принес мне карандашные эскизы фасада дома и комнат. Количество лепнины превосходила все мои ожидания.

— Не слишком ли будет вычурно?! — спросил я.

— Наоборот, — возразил он. — Вам ведь нужен дом из самых дорогих материалов, а внутренняя отделка должна соответствовать наружной.

Я вообще-то сказал делать из самых лучших материалов. Для некоторых людей лучший и самый дорогой — синонимы.

— Делай, как считаешь нужным, — махнул я рукой.

В бытность старшим помощником капитана я наработал железное правило: знаешь, как грузить данный груз, контролируй всё, не знаешь — положись на грузчиков. За редким исключением правило работало прекрасно.

У меня были заботы поважнее. Я набирал экипаж фрегата. Многие мои матросы остались защищать Флиссинген. Кое-кого я сам оставил там воевать. Мне нужен экипаж, который беспрекословно выполняет приказы, а не решает, что будет делать, а что нет. Затем неделю потратил на обучение новичков. Подвигав пушки на гондеке, они на почве общей ненависти ко мне и другим командирам спаялись со старыми матросами в монолит. Я на новеньких даже больше рассчитывал, потому что бедны, в море идут за большими деньгами. Они наслушались рассказов о моей фартовости. Наверное, видят во снах полные пригоршни золотых дукатов, флоринов, крон… Возможно, получат их и поймут, что этого мало, что надо было мечтать о полных сундуках, а еще лучше — кладовых.

44

Дует свежий юго-западный ветер. Волны уже подросли метров до полутора, обзавелись белыми гребешками. Фрегат идет в полветра, сильно кренясь на левый борт, в сторону африканского берега. В Северном море большинство судов под испанским флагом ходят теперь с охранными грамотами от князя Оранского. Стоит грамота не дорого, в зависимости от тоннажа. Те купцы, которые покупают разрешение на проход мимо Флиссингена, получат ее и вовсе бесплатно. Суда, идущие с Атлантики, имеют такую же грамоту от Людовика Нассауского. Нападать на них нельзя. Подходить и проверять наличие такой грамоты — процесс рискованный. Поэтому я привел фрегат сюда, к северо-западному берегу Африки. Здесь уж точно ни у кого нет охранных грамот князя Оранского. На шестой день крейсирования увидели добычу — караван из одиннадцати галеонов. Идем на сближение. На этот раз моя цель — флагман. Это самый большой корабль каравана, четырехмачтовый, с латинскими парусами на втором гроте и бизани. Надеюсь, на нем самый ценный груз.

На галеонах засуетились, но пушечные порты пока не открывают. Капитаны не верят, что я рискну напасть на такой большой и грозный караван. Они бы не отважились. Не догадываются, что я намного сильнее, чем кажусь, потому что пользуюсь знаниями, которые им пока не доступны. Ни один из них не смог бы правильно рассчитать курс, чтобы пройти по носу у флагмана на заданной дистанции, ни на одном галеоне нет карронад, заряженных книппелями, ни один из их кораблей не может ходить так быстро и круто к ветру и легко маневрировать.

Мы под острым углом приблизились к флагману на дистанцию полкабельтова и произвели залп из всех орудий правого борта. Карронады били книппелями по парусам и такелажу и картечью по матросам, а пушки с гондека — ядрами по носовой и кормовой надстройкам. С такой дистанции трудно промахнуться по такой большой цели. Из парусов уцелели блинд, марсель на втором гроте и оба латинские. Носовой надстройке досталось не сильно, а вот в кормовую влетело не меньше трех ядер. Одно вошло под углом в переднюю переборку каюты на третьей сверху палубе, завалив переборку внутрь, и вышло через правый борт, прихватив солидный кусок его. Мы подрезали нос галеона метрах в тридцати, если не меньше, после чего начали поворот фордевинд. Наша жертва сразу сбавила ход, а другие галеоны решили обогнать ее, причем шедший вторым в караване — по правому борту, на нас, а шедший третьем — по левому.

По окончанию поворота мы оказались на дистанции два с половиной кабельтова от четырехмачтового галеона, с которой и произвели по нему залп левым бортом. Пара ядер угодила в носовую надстройку, изрыгнувшую в этот момент по нам желтовато-серые каменные ядра из двух пушек калибра не менее шестнадцати фунтов и чугунные из трех фальконетов. Одно наше попало в кормовую, а книппеля превратили в лохмотья марсель на втором гроте и оба латинские паруса. Только блинд остался практически неповрежденным. Два небольших отверстия не в счет. Каменное ядро из галеона ударилось под углом о левый борт фрегата, раздробилось и осколками разлетелось в разные стороны, ничего и никого не повредив. После чего фрегат, убрав главные паруса, только под марселями и кливерами, лег на курс полный бакштаг и, подгоняемый попутным ветром, начал удаляться от поврежденного корабля, якобы опасаясь другие галеоны, которые расходились влево-вправо, чтобы вместе навалиться на нас. Скорость у них была чуть-чуть больше, поэтому медленно и уверенно нагоняли фрегат.

Ян ван Баерле, командующий орудиями правого борта, и Дирк ван Треслонг, командующим орудиями левого, доложили, что готовы к стрельбе. Оба не понимали, что я задумал, поэтому наблюдали с любопытством. В отличие от матросов, им хотелось не только денег, но и стать такими же опытными, знаменитыми, добычливыми капитанами. Время шло, мы удалялись от обстрелянного галеона со скоростью узлов пять-шесть, его собратья помаленьку догоняли нас, а я не отдавал никаких приказов. На их лицах читалось: «Неужели хочет сразиться сразу со всей эскадрой?!»

Только минут через сорок, когда до ближнего галеона оставалось пара кабельтовых, я распорядился:

— Ставим главные паруса!

Тяжелая трехслойная светло-серая пеньковая парусина с рыжеватыми пятнами ржавчины, которая непонятно как попадает на них, полопотала на ветру, а потом, растянутая шкотами и галсами, расправилась под ветром, выпятила пузо. Фрегат сразу прибавил хода и уже через несколько минут разогнался узлов до восьми.

— Полборта влево! — приказал я рулевому, а матросам, которые работали с парусами, крикнул: — Ложимся на курс галфвинд, а потом бейдевинд!

По дуге мы обогнули галеоны, преследовавшие нас, на дистанции около полумили. Два галеона выстрелили по нам из всех пушек левого борта, но лишь одно ядро из фальконета попало в парус-бизань. Разминувшись с ними, мы сделали поворот оверштаг и курсом крутой бейдевинд правого галса пошли в обратную сторону. В этот момент между самым медленным галеоном эскадры и поврежденным нами, на котором только поставили запасные паруса, было не меньше трех миль.

Испанцы решили не бросать своего в беде. Они упрямо стали делать поворот фордевинд, чтобы прийти к нему на помощь. Только вот идти они будут не так круто к ветру, а значит, удаляться от него дальше, чем фрегат, и делать это намного медленнее.

Сделав еще один поворот, мы легли на курс крутой бейдевинд левого борта и пошли на сближение с целью. Оказались немного меньше, чем в кабельтове, по носу у него, откуда и произвели залп левым бортом. И на этот раз блинду чертовски повезло! Все ядра прошли выше или рядом. Они разворотили носовую надстройку, откуда успели выстрелить фальконеты, продырявив нам в двух местах парус-грот, и сделали еще пару дыр в кормовой надстройке. Книппеля же порвали в клочья нижние паруса на передних мачтах и подпортили на задних.

Фрегат сделал поворот фордевинд и замер на дистанции кабельтова два перед носом галеона, собираясь разрядить в него пушки и карронады правого борта. В это время остальные испанские галеоны находились все еще милях в двух от нас, но только не по курсу своего собрата, а ближе к берегу. До нас они доберутся часа через полтора-два. Видимо, капитан нашей жертвы понял это и приказал спустить испанские флаги, а на гальюне появился матрос с белой тряпкой в руке, которой он размахивал очень быстро. Наверное, боялся, что сейчас окажется на линии полета ядер.

— Отправляйся с призовой командой. Захватите наши запасные паруса, — приказал я своему шурину. — Капитана и офицеров отправишь сюда, а сами сразу ложитесь на курс галфвинд левого галса и уходите в океан. Я буду идти за вами, прикрывать.

Капитан галеона оказался мужчиной лет пятидесяти, грузным и медлительным, с загорелым пухлым лицом с глубокими складками, придававшими ему выражение властности и жестокости. Кончик носа, крючковатого, тонкого, словно бы чужого на пухлом лице, легонько дергался над тонкими и короткими черными усиками. В черной бороденке-эспаньолке выделялись несколько седых волосин. На нем была черная фетровая шляпа с широкими полями, на которых лежало белое пушистое страусовое перо, дублет в красно-синию вертикальную полосу и с белым гофрированным воротником, красные штаны-тыквы без разрезов, белые чулки с синими подвязками. На ногах тупоносые черные башмаки на высокой пробковой подошве.

— Это ты — тот самый мальтиец, изменник нашего короля? — с вызовом произнес он вместо приветствия.

— Видимо, я, хотя никогда не был подданным вашего короля, а посему не могу быть изменником, — шутливо ответил я. — А тебе приятней было бы сдаться именно изменнику?

— Я сдался потому, что на корабле много женщин и детей, несколько уже погибли от ваших ядер, — произнес испанский капитан.

Женщины и дети — самое лучшее оправдание трусости.

— Надо было защитить их своими телами, а не прятаться за них, — сказал я.

Лицо испанца побагровело так, что я подумал, что его сейчас хватит удар.

— Отведите пленных в карцер, — приказал я.

Остальные испанские галеоны поняли, что помощь их запоздала, а догнать нас вряд ли смогут, и начали поворачивать на прежний курс, к родным берегам.

Пленных мы высадили на берег неподалеку от мыса Финистерре — северо-западной оконечности Пиренейского полуострова — и рядом с дорогой, ведущей в Сантьяго-де-Компостела. Сотню матросов и офицеров и около полусотни женщин и детей. Это семьи погибших в Индии сухопутных офицеров и солдат. Индусы в последнее время начали все чаще сопротивляться оккупантам. Мы помогли бывшим пленникам совершить паломничество и поблагодарить святого Иакова за спасение из рук еретиков, индийских и голландских.

45

В захваченном нами галеоне была партия слоновой кости, много перца и тюк чая. Покупателя на чай мы так и не нашли, поэтому я забрал его себе, причем бесплатно. Не стал говорить своему экипажу, что скоро на этих невзрачных сухих листьях их земляки будут делать состояния. Остальное распродали быстро и по хорошей цене, в том числе и галеон. Вышло на шестьдесят семь тысяч флоринов. Треть пришлось отдать Людовику Нассаускому. Одна радость — по уже установившейся традиции всучили ему тяжелые пушки с галеона в счет его доли. Точнее, его представителю, немецкому купцу. Сам брат князя сейчас сидел в осажденном испанцами городе Монсе, столице графства Геннегау. Захватить сумел, а вот удержать — вряд ли получится. Говорят, испанцы обложили его плотно. Людовик Нассауский послал во Францию за подкреплениями графа Жанлиса. Тот недавно побывал в Ла-Рошели и увел всех воинственных гугенотов, поэтому в городе было необычайно безлюдно, тихо. Мои матросы немного расшевелили это спящее царство, когда я, выдав им доли от добычи, разрешил три дня активно отдохнуть.

Я и в этом году решил перехватить вест-индийский флот. В начале июля мы начали патрулирование неподалеку от мыса Сан-Висенти — юго-западной оконечности Пиренейского полуострова. Световой день шли на юг, на ночь ложились в дрейф, а на следующий день направлялись на север. Раз в три-четыре дня «цеплялись» за берег, чтобы определить место корабля. Стояла сильная жара. Днем и первую половину ночи в каюте невозможно было находиться. Мне соорудили тент на квартердеке, где я и проводил время, играя в шахматы, конфискованные с захваченного галеона, с Дирком ван Треслонгом. Белые фигурки были из слоновой кости, черные — из эбонита. Доска теперь черно-белая, но пока не складывается, превращаясь в коробку для фигурок. Игра уже начала обретать тот вид, в каком будет в двадцатом веке, когда я увлекся ею. Мой шурин шахматистом был неважнецким. Слишком часто зевал фигуры. Подозреваю, что мысленно он сейчас рядом с молодой женой. Если не научится отключать ее на время рейса, в море ему делать нечего. Пусть сидит дома под каблуком. Ступая на палубу корабля, каждый истинный моряк объявляет себя холостяком.

Три недели крейсирования результата не принесли. Такое впечатление, что испанские капитаны по обе стороны Атлантического океана предупреждены о фрегате, что обходят этот район стороной. За все это время мы видели только небольшие рыбацкие суденышки, когда приближались к берегу. В очередной раз подойдя к мысу Сан-Висенти, я приказал лечь на курс ост. Надо набрать свежей воды.

Как раз во время набора воды, когда фрегат лежал в дрейфе в полумиле от берега, а баркас с полными бочками возвращался к нему, впередсмотрящий проорал из «вороньего гнезда» долгожданные слова.

— Всего один? — спросил я.

— Да, — подтвердил он.

— Большой корабль? — с надеждой задал я вопрос.

— Не очень, — ответил впередсмотрящий.

Это оказалась двухмачтовая каравелла с латинскими парусами и длиной метров шестнадцать, вооруженная восемью фальконетами. Впрочем, у капитана хватило ума не стрелять из них. Увидев фрегат, он изменил курс и устремился к испанскому берегу. Каравелла была в полном грузу, сидела глубоко, поэтому догнали мы ее быстро. После первого выстрела из погонного орудия, ядро которого продырявило грот, оба паруса были мигом опушены, и каравелла легла в дрейф.

Капитан оказался тридцатилетним бодрячком с тонким высоким голосом. Казалось, молчать капитан не умеет. Когда говорил, густые усы и борода средней длины забавно двигались, как бы существуя отдельно от лица. Прибыв на фрегат, он сразу сообщил, что ни каравелла, ни груз сахара не принадлежат ему, что отец пятерых детей, беден, на выкуп денег нет. Мог бы и не рассказывать. Его одежда сказала лучше всяких слов. Если зеленый в желтую полоску дублет на капитане был не слишком стар, то когда-то красные штаны с проглядывающей в разрезы, черной подкладкой, стали светло-коричневыми с серой подкладкой.

— Мне твой выкуп не нужен, — успокоил я. — Сейчас высадим тебя и команду на берег.

— Спасибо, синьор! — поблагодарил испанский капитан. — Я и вся моя семья помолимся за вас!

— Откуда сахар? — поинтересовался я. — С Канарских островов?

— Нет, из Вест-Индии, — ответил он. — Неделю назад пришел караван, из трюма в трюм перегружали. Один подъем оборвался, почти весь упал между бортами. Убытки на двоих разделили. Слава богу, — капитан перекрестился, — на стреле не мои матросы работали, а то бы пришлось и мне платить!

Я ругнулся про себя. Прозевали добычу. Что ж, продадим каравеллу, а потом вернемся сюда караулить ост-индийский караван.

В Ла-Рошели первым на борт фрегата прибыл Пьер де Ре. На этот раз, как частное лицо. На нем был новенький серебристый дублет и штаны-«груши», широкой частью вниз, с голубой подкладкой. На черном кожаном ремне с позолоченной застежкой висела рапира с позолоченной рукояткой. Женитьба явно пошла моему потомку на пользу.

— Ты же служишь в свите Людовика Нассауского, а он вроде бы в Монсе! — удивился я.

— Он отправил меня с графом Жанлисом за подмогой, а на обратном пути нас разбили испанцы, — сообщил Пьер де Ре. — Людовик настаивал, чтобы граф соединился с князем Оранским и вместе ударил по врагу, но, увы, его не послушались. В Монс прорвалось всего с сотню наших. Остальные или погибли, или попали в плен, или, как я и еще пара сотен, успели отступить.

По моему мнению, слово «отступить» придумали застенчивые трусы.

— Теперь я служу Генриху Наваррскому. На днях отправлюсь к нему в Париж на свадьбу. Король Наварры — наш с тобой родственник — женится на сестре короля Франции! — хвастливым тоном продолжил мой потомок. — Твоя информация о месте свадьбы моего предка подтвердилась. Меня признали родственником, пусть и очень дальним. Это чертовски здорово — быть родственником короля! Уже думаю, не поспешил ил я с женитьбой?! Как родственник короля, мог бы и побогаче невесту найти!

— Жена может заболеть и умереть, — подсказал я.

— Да, такое случается, — заговорщицки подмигнув мне, согласился он. — Но отец у нее — очень дотошный и мстительный человек. Ему не составит труда нанять дюжину наемных убийц, с которыми я один не справлюсь.

Я видел, как он фехтовал с Яном ван Баерле. Средний уровень. Не справится даже с двумя наемными убийцами, среди которых, как мне говорили, встречаются хорошие мастера.

— Я хотел у тебя узнать о ночи на Варфоломея, — сменил он тему разговора. — Ты точно знаешь, что резня будет именно в эту ночь?

— Да, — подтвердил я. — Это случится через несколько дней после свадьбы.

— Свадьба назначена на восемнадцатое августа, а Варфоломей — двадцать четвертого, — сообщил Пьер де Ре. — Всё совпадает.

— У тебя есть планы на эту ночь? — поинтересовался я.

— Есть желание избавиться от долгов и… тестя, — ответил мой потомок. — Ему очень хочется присутствовать на королевской свадьбе. Как-никак, теперь это и его родственники!

— Бог в помощь! — шутливо пожелал я.

Пьер де Ре перекрестился с серьезным выражением лица и произнес:

— Надеюсь, он мне поможет.

Меня всегда поражала в западноевропейцах надежда на бога в самых подлых делах. С другой стороны, а как на него не надеяться, если знает и не останавливает?!

46

На этот раз мы крейсируем возле африканского берега. Пошла третья неделя, но пока ничего достойного нам не попалось. Забрали груз черного дерева с одномачтового суденышка дедвейтом тонн пятнадцать. Само суденышко отпустили. Мороки с ним больше, чем денег получишь. Кстати, каравеллу вместе с грузом мы продали всего за девять тысяч экю. Я-то получил приличный куш, а вот матросам досталось маловато, особенно в сравнение с прошлогодней добычей. Они начали поговаривать, что удача отвернулась от меня. Или я от нее. Когда у тебя много денег, пропадает азарт, а ненависти к испанцам у меня нет. Ничего плохого они мне сделать не успели. Если не считать каталонцев, ранивших меня два с половиной века назад.

— Вижу паруса! — доносится долгожданный крик из «вороньего гнезда».

— Много кораблей? — спрашиваю я.

— Пока вижу один! — докладывает впередсмотрящий и показывает рукой на юго-запад: — Вон там!

— Право руля! — командую я рулевому.

Дует северо-восточный ветер силой балла четыре. Видимо, наша цель идет галсами против ветра, поэтому и оказалась так далеко от берега. Солнце уже зашло. Еще светло, но до темноты вряд ли догоним.

Это была трехмачтовая каравелла с прямыми парусами на фоке и гроте и латинским на бизани, и длиной метров двадцать, а шириной не меньше семи. Уже начали делать корабли с соотношением ширины к длине, как один к трем с половиной и даже четырем. Этот парусник, видимо, сделал старый корабел, для которого мореходность важнее скорости. На каравелле заметили фрегат и легли на курс полный бакштаг, уходя в океан. До наступления темноты дистанция между кораблями сократилась миль до трех. Потом силуэт каравеллы растворился во тьме. В безлунные ночи она здесь кромешная. Зато звезды необычайно яркие и близкие. Кажется, залезь на мачту, помаши длинной палкой — и собьешь несколько штук.

Я начал гадать, что бы предпринял на месте капитана каравеллы? Паруса он не убрал. Ложиться на ночь в дрейф уж точно не будет. Значит, или пойдет этим же курсом дальше в океан, или повернет назад и к берегу, или пойдет вперед, против ветра, медленно, зато по направлению к порту назначения. Ветер немного убился, стал балла два, но часов за десять темноты каравелла уйдет миль на пятнадцать-двадцать, а с попутным ветром и дальше. Что-то мне подсказывало, что выберет он третий вариант. На пути к дому опасности кажутся менее страшными.

— Делаем поворот фордевинд и ложимся на курс крутой бейдевинд правого галса! Оставить только нижние паруса и взять рифы! — приказал я.

Когда легли на новый курс, я сказал вахтенному офицеру Дирку ван Треслонгу:

— Вахте слушать и смотреть внимательно. Когда начнутся утренние сумерки, разбудить меня.

Перед сном я принял решение вернуться в Роттердам, если упустим этот корабль. Черную полосу лучше пережидать на берегу.

Светлеет в тропиках также стремительно, как и темнеет. Кажется, только что была тьма непроглядная, и вдруг уже светло. Впрочем, конец этой ночи я проспал. Меня разбудили, когда уже было совсем светло.

Вахтенный офицер Ян ван Баерле прервал чудный сон, в котором я в очередной раз вел балкер-сорокатысячник по узкому извилистому ручью и умудрялся не выскочить на берег, отчего меня переполняла смесь из тревожного предчувствия жуткой аварии и восхищения самим собой.

— Испанец мористее и чуть впереди нас, милях в двух! — радостно доложил вахтенный офицер. — За полчаса догоним!

Догоняли почти час. Трижды стреляли книппелями из погонных орудий, сбив латинский парус и наделав дырок в двух других. Только когда приблизились кабельтова на полтора и я приказал поворачиваться бортом к каравелле, чтобы всадить в нее бортовой залп, испанцы сдались. Опустив флаг и паруса, легли в дрейф.

Капитан без приглашения прибыл на фрегат на четырехвесельном яле. Он был толст и седоволос. Правда, волос на голове осталась самая малость. Загорелая широкая лысина тянулась ото лба и почти до затылка. Широкополую соломенную шляпу капитан снял сразу же, как только вступил на борт фрегата. Следующим движением он пригладил седую бороду, длинную, из разряда библейских. Я заметил, что некоторые лысые борются с собственными комплексами с помощью бороды, хотя, по утверждению ученых, обильная растительность на лице способствует выпадению волос на других частях головы. Темно-синие дублет на капитане был не нов, как и темно-красные штаны, не слишком раздутые, но я был уверен, что он не беден.

— Какой груз везешь? — первым делом спросил я на испанском языке.

— Черное дерево, — ответил он.

Что-то нам везет в этом рейсе на черное дерево. Видимо, черная полоса способствует этому.

— И как много? — спросил я.

— Сто двадцать голов, — ответил испанский капитан.

— Каких голов? — сперва не понял я, а потом догадался: — Чернокожих рабов везешь?

— А какие еще бывают?! — удивился он.

Я не стал информировать, что среди его предков, если копнуть достаточно глубоко, наверняка было немало рабов. Как, скорее всего, и среди моих, и любого другого человека на планете.

— Они же не люди! — презрительно произнес капитан. — Рабочая скотина, хуже лошади.

Голландские моряки рассказывали мне, что испанцы и португальцы кормят собак и свиней мясом негров и индейцев — одних животных другими. Что ж, как аукнется, так и откликнется: человечество сделает виток по спирали времени, пересечет Зазеркалье — и в двадцать первом веке собак и свиней будут кормить белыми западноевропейцами.

— Сколько они стоят в Испании? — поинтересовался я.

— По-разному, — ответил он. — В среднем около ста песо за голову.

Я подумал, что в Ла-Рошели рабов в таком количестве будет трудно продать. Хотя я мог кое-чего не знать, а проверять не хотелось.

— Сейчас мы пойдем в порт Фару, чтобы продать добычу. Ты сможешь связаться с ростовщиками и выкупить корабль и груз, — предложил я. — Мне некогда их по отдельности продавать.

— За сколько? — спросил он.

Я прикинул, что рабы и каравелла тянули, как минимум, тысяч на пятнадцать песо. Сторговались на двенадцати, если выкупит в течение недели.

В Фару на борт фрегата прибыл тот же самый таможенный офицер. Он попросил каперское свидетельство, но, убедившись, что его не отобрали у меня, читать не стал.

— Пять процентов от суммы продажи, — напомнил таможенник и отправился на берег.

Испанский капитан попросил его пригласить на борт фрегата местных ростовщиков, которые и прибыли часа через два. Это были два иудея в черных дублетах и штанах, у которых на груди висели серебряные кресты, настолько большие, что можно было разглядеть за милю. Оба говорили на испанском языке без акцента. Видимо, выросли по другую сторону границы, но там их крестам не верили, поэтому сбежали в Португалию. Если не им, то их потомкам придется бежать дальше, потому что Испания захватит Португалию, и инквизиция покажет себя здесь во всей красе. Даже в двадцать первом веке, когда большая часть европейских стран сплетется в один клубок и объявит свой террариум единым и неделимым, для некоторых португальцев слова «испанец» и «инквизитор» будут синонимами. Я отправил ростовщиков в офицерскую каюту, где обитал на правах дорогого в прямом смысле гостя испанский капитан. Судя по выкрикам капитана, его убедили, что инквизиция в вопросе о евреях безусловно права. Не буду повторять, что он потом сказал мне о ростовщиках. Испанского языка не хватало, чтобы передать всю гамму эмоций, а русского мата капитан, к сожалению, не знал, поэтому монолог был продолжительным. Он уже пожалел, что согласился выкупить корабль и груз.

Настоящее черное дерево я решил не продавать здесь. Отвезем в Роттердам. Там оно будет стоить раза в два дороже. Часть возьму на панели и мебель для своего нового дома.

Деньги привезли ровно на седьмой день. Представители команды пересчитали их, отложили двадцатую часть португальской таможне. Остальное разделили на три равные части: одна — князю Оранскому, вторая — мне, третья — команде. На пай вышло чуть более пятнадцати песо. Не скажу, что экипаж сильно обрадовался, но разговоры о моей невезучести прекратились.

* * *

Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

47

Разговоры эти возобновились через две недели, когда мы захватили двухмачтовую каравеллу-латинас с грузом вина с Канарских островов. Судно было длиной метров четырнадцать, шириной около четырех, очень старое и плохо законопаченное. Нижний ряд бочек сантиметров на тридцать был в воде. Как сказал капитан, не менее старый, его матросы не успевали откачивать воду. Матросов было всего восемь человек.

— Не пора ли и тебе, и кораблю на покой? — спросил я, когда перегружали вино в трюм фрегата.

Он посмотрел на меня печальными карими глазами из-под седых кустистых бровей и произнес:

— У меня на содержании две невестки с пятью детьми. Сыновья утонули. Служили в эскадре Педро Менендеса.

— Что за эскадра? — поинтересовался я.

— Состояла из двенадцати небольших галеонов, теперь девять осталась. Организовали ее, чтобы с вами бороться в Новом Свете, — рассказал капитан.

— Пусть там борются, а мы здесь перехватим ост-индийский караван, — произнес я.

— Не перехватите, — уверенно заявил капитан. — В тот день, когда я пришел на Тенерифе, они пополнили запасы и пошли дальше.

— И сколько дней ты простоял там? — спросил я.

— Шесть, — ответил капитан.

Если учесть, что в темное время испанцы ложатся в дрейф и что у фрегата скорость раза в полтора больше, они оторвались на пару суток. Не догоним — домой вернемся. Рейс не задался. На зиму денег награбили — и хватит.

— Быстрее перегружаем! — крикнул я своим матросам. — Есть шанс захватить добычу посерьезнее!

Их можно было не подгонять. Наш разговор с испанским капитаном слышали несколько человек. Минут через пять уже весь экипаж знал, что мы прозевали ост-индийскую эскадру, что погонимся за той ее частью, которая идет на Антверпен. Чтобы им было не слишком обидно и грустно, я приказал открыть одну бочку трофейного вина и выставить на палубе. Вино, кстати, хорошее. На мой вкус слишком сладкое, но многим такое нравится. Пусть каждый выпьет столько, сколько успеет за остальными. Бочки большие, примерно на тысячу литров, так что успеть должны почти все. Правда, сперва заставил поставить паруса. Дул северо-восточный ветер силой около четырех баллов. Курсом крутой бейдевинд правого галса мы побежали на север.

Возле Пиренейского полуострова мы нарвались на сильный «португальский норд». Пришлось идти галсами, забирая все дальше от берега. В Бискайском заливе дул свежий западный ветер, благодаря которому фрегат разогнался до девяти узлов. Шли бы и быстрее, если бы не высокая зыбь — отголосок недавнего шторма. С попутным западным ветром мы вошли и в Ла-Манш.

Севернее Олдерни, одного из Нормандских