КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 446361 томов
Объем библиотеки - 630 Гб.
Всего авторов - 210317
Пользователей - 99116

Впечатления

Serg55 про Соротокина: Гардемарины, вперед! Книга 1 и 2 (Исторические приключения)

наивно, конечно, но хорошо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Ауэрбах: Генетика (Биология)

Выкладываю книгу для мухолюбов-человеконенавистников.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Иевлев: Серия романов "Граница". Компиляция. Романы 1-17 (Боевая фантастика)

Спасибо за отличные релизы!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Тырин: Межавторский цикл "Пограничье".Компиляция. Книги 1-10 (Фантастика)

Спасибо за отличные релизы!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Орт про Kiber: Slogans technological сyber-marxism (Киберпанк)

сyber-marxism = Гуудд

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serhij про Финли: Десять Заповедей под ударом (Религиозная литература)

Адвентисткая книга.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Смерть и прочие неприятности. Орus 1 (fb2)

- Смерть и прочие неприятности. Орus 1 [СИ] (а.с. Риджийский гамбит-3) 1.13 Мб, 316с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Евгения Сергеевна Сафонова

Настройки текста:



Сафонова Евгения СМЕРТЬ И ПРОЧИЕ НЕПРИЯТНОСТИ. Ор.1

ГЛАВА 1 Funebre

Funebre — траурно, похоронно (музыкальный термин)


Новая жизнь Евы Нельской — хотя назвать это жизнью, как она вскоре убедилась, было бы несколько неправильно — началась с того, что она, будучи положительно и определённо мёртвой, открыла глаза на алтаре.

Впрочем, Ева считала, что её историю стоило бы начать немного раньше. С того, как её безжизненное тело впервые возникло на жизненном пути некоего молодого человека. А по-хорошему ещё немножко раньше: когда около трёх часов пополудни Ева спешила домой из колледжа и при довольно банальных для подобных историй обстоятельствах (будучи на волосок от того, чтобы пройти земную жизнь не до половины, а до самого конца) очутилась в сумрачном лесу. Только что была в самом центре Москвы, посреди наземного перехода у Пушкинской площади, и тут вдруг — лес. Не весёленький и нежно-зелёный, каким положено быть уважающему себя лесу в конце погожего апреля, а осенний и промозглый, голый, с превшими под ногами листьями. И темень, царившая вокруг, вряд ли могла воцариться в те самые три часа пополудни.

Если это и памятник Пушкину, то разве что нерукотворный, сперва только и смогла подумать Ева, сидя на холодной листве и глядя на белоснежные стволы окружавших её деревьев, слегка светившиеся в темноте, расцвеченные фосфоресцирующим фиолетовым мхом.

От удивления — а, быть может, от шока — она даже не задумалась, что виолончель в футляре за спиной, в данный момент мешавшем ей выпрямиться, вряд ли могла не пострадать при банальных, но печальных обстоятельствах, сопровождавших Евино перемещение в этот самый лес. Ева даже забыла о ссадинах на затылке и на лбу, полученных ею вследствие тех самых обстоятельств. Мысль о сне или бреде она отмела моментально: здраво рассудив, что для всего этого промозглый холод, мгновенно и без труда проникший под лёгкую вельветовую курточку, уж слишком убедительно промозглый. Гипотеза о загробном мире — весьма логично напрашивавшаяся, учитывая, что предшествовало Евиному появлению здесь — тоже выглядела сомнительной, ибо, при всём уважении к Данте, в его концепцию мироздания Ева категорически не верила.

А поскольку все свободные поверхности в квартире Евы оккупировало огромное количество книг, сюжеты многих из которых включали в себя перемещение героев в другой мир, она решила не следовать примеру большинства героев и пропустить стадию отрицания факта своего попадания, сразу перескочив на стадию его принятия.

Она в другом мире. Раз так, в самое ближайшее время её ждёт нечто совершенно удивительное — будь то курящие синие гусеницы, местный тёмный властелин, заточённый в темнице под горой, или гостеприимные люди в тюрбанах и волшебные напитки вроде того, что Ева безуспешно пыталась повторить дома, замешивая сомнительную бурду из чая, кофе и шоколада. И, конечно, по законам жанра Ева сыграет в судьбе этого мира некую важную роль (в конце концов, даже если не брать в расчёт отечественные романы о попаданках, нежные чувства к которым не мешали Еве осознавать их сомнительную реалистичность, феминистические тенденции пользовались у сказочных героинь всё большим успехом). Впрочем, не стоит ожидать, что её путь будет устлан розами, а даже если и будет, не стоит забывать о наличии у роз шипов; стало быть, сперва надо осторожно разведать, что это за лес и не прилегает ли он к обители того самого тёмного властелина. Обидно будет попасть в лапы его прислужников, не успев встретить своих верных друзей, а без помощи верных друзей разобраться с силами зла и спасти эту милую волшебную страну будет слегка проблемати…

Все эти умоизмышления заняли у Евы не больше двадцати секунд. Тех самых двадцати секунд, что миновали с момента её перемещения в другой мир до того мгновения, как она поднялась с земли и обернулась. Тех самых двадцати секунд, в течение которых длилось её спокойное пребывание в этом мире, исполненное надежд, энтузиазма и веры в светлое будущее.

Ибо стоило Еве обернуться, как её разогнавшуюся фантазию самым бесцеремонным образом оборвал арбалетный болт.

Боли Ева не почувствовала — не успела. Просто сперва увидела женщину в чёрном плаще, сжимавшую в руках арбалет, почему-то сиявший так, словно он был соткан из ржавого огня; потом в воздухе мелькнул сияющий росчерк, что-то толкнуло Еву приблизительно там, где билось сердце, а пару секунд спустя влажная листва внезапно устремилась ей навстречу.

Уже позже Ева сообразила, что её наверняка держали на прицеле все эти двадцать секунд, но убийца целилась сзади, а виолончельный футляр надёжно прикрывал Еве спину и голову. А, может, дело было вовсе не в футляре, просто кошке забавно было дать ничего не подозревающей мышке ещё немножко подышать перед смертью. Простительная слабость, учитывая, что результата охоты это не изменило.

Когда Ева кое-как подняла голову, женщина стояла над ней. Темноволосая, с бледным узким лицом, подсвеченным пламенными сполохами от арбалета, переливавшегося у неё в руках. Наверное, если бы острие следующего болта — огненного, как и арбалет — не было недвусмысленно устремлено Еве в лоб, она бы подумала, что незнакомка красива, но ей было немножко не до того.

— Подож… — начала Ева.

Женщина, не сказав ни слова, нажала на спусковой крючок.

На этом месте истории Евы суждено было бы бесславно закончиться. Вопреки всем законам жанра. Потому что догадки Евы касательно Избранности её персоны были довольно близки к истине, а Избранным не положено умирать в самом начале сказки от рук главного злодея, даже не подумавшего поддаться роковому пагубному искушению всех злодеев — вместо того, чтобы немедля убивать своего визави, позлорадствовать и поболтать. Однако, как говорят англичане, желая смягчить данным эвфемизмом нецензурное, но очень меткое выражение, «it happens».

Впрочем, как уже было сказано, безжизненное тело Евы возникло на жизненном пути некоего молодого человека (учитывая, что жизненный путь Евы к тому моменту уже оборвался, выразиться «их пути пересеклись» было бы несколько некорректно). Человека, который был очень заинтересован в том, чтобы её история продолжилась.

И именно поэтому некоторое время спустя Ева открыла глаза на алтаре.

Пробуждение чем-то напоминало побудку после попоек, которыми струнники их курса обычно ознаменовывали окончание сессии. Разве что головная боль вкупе с тошнотой отсутствовала, а так — полный комплект: дезориентация, некая вялость в теле и полнейшее непонимание того, кто ты, где ты, как тут оказалась и «что ффчира было». Так что некоторое время Ева старательно смотрела в потолок, словно надеясь, что занятная готическая лепнина подскажет ей ответы на эти непростые вопросы. Не дождавшись, повернула голову — и впервые встретила взгляд того, кому отныне она была обязана нежизнью.

— С восставанием, — прокомментировал Гербеуэрт тир Рейоль: потомственный некромант, самый юный магистр за всю историю Керфианского Колдовского Ковена и обладатель весьма занятного генеалогического древа.

Конечно, на тот момент Ева ещё не знала ни его имени, ни степени, ни рода занятий. Тогда она просто увидела молодого человека в странном наряде, напомнившего ей то ли об аниме-фестивалях, то ли о сходках ролевиков — длинная рубашка с рюшами, перепоясанная на талии тонким кожаным ремнём, чёрные штаны и порядком замызганные туфли. Возмутительно белобрысого: такой чисто-белый оттенок человеческой шевелюры Ева прежде видела разве что на тех же фестивалях.

— Как себя чувствуешь? — спросил он, весьма специфическим образом обвязывая правую руку марлей.

Некоторое время Ева созерцала, как бинт, паря в воздухе, сам собой наматывает круги вокруг его ладони — чтобы потом к бинту подлетели старинные ножницы с затейливыми завитушками на ручках, дабы аккуратно обрезать широкую марлевую ленту, тут же завязавшуюся милым бантиком. И, как ни странно, особого удивления от созерцаемого Ева не чувствовала. Несмотря на то, что самозавязываемый бинт и окружающая обстановка — помещение, весьма напоминавшее библиотеку в старинном замке, посреди коей зачем-то водрузили здоровенную каменюку, на которой Ева теперь и покоилась — весьма этому способствовали.

Впрочем, надо сказать, все её чувства вообще казались странно приглушёнными, что она тоже констатировала с какой-то естествоиспытательской отстранённостью.

— Как тебя зовут? — не дождавшись ответа, вновь спросил белобрысый.

В этот миг к Еве урывками стали приходить те ответы, которые она минутой ранее тщетно надеялась выведать у потолка.

Точно. Она — Ева Нельская. Семнадцать лет, виолончелистка, студентка третьего курса небезызвестного московского музыкального колледжа. И никакой попойки не было, ибо до летней сессии ещё месяц с лишком. Было просто возвращение домой с пар и привычная дорога до метро, но до этого самого метро она не дошла, потому что… потому что…

— Если не можешь чего-то вспомнить, — неведомым образом угадав её мысли, сказал белобрысый, — это естественно. Я заживил раны, но при таких серьёзных травмах головы полное восстановление чаще всего невозможно, к тому же твой мозг уже начал умирать, когда я остановил процесс. Частичная потеря памяти в твоём состоянии — нормальное явление.

К его ногам принялся ластиться откуда-то взявшийся белый кот. Без хвоста. И почему-то Ева сконцентрировалась не на прозвучавших словах и не на мыслях о том, как бинт может летать, а на зрелище этого самого кота, трогательно бодавшегося об ноги белобрысого. Это было проще. Кот — он и в Африке кот.

Пусть даже Ева и подозревала, что сейчас она где угодно, но только не в Африке.

Точно. После наземного перехода был лес. Другой мир.

И женщина с огненным арбалетом.

Воспоминание об этом заставило Еву сесть; тело подчинялось неохотно, точно чужое, однако в конце концов она всё же с ним поладила. Машинально коснулась лба там, куда вонзилась огненная стрела, а теперь, похоже, не осталось даже шрама.

Ну да. Если это другой мир, логично, что здесь есть маги. Белобрысый — один из них, о чём убедительно свидетельствуют оживший бинт и левитирующие ножницы. И вполне естественно, что маги умеют не только гостеприимно встречать иномирных гостей огненными стрелами, но и устранять последствия этого.

Размышления о том, с чего она удостоилась столь тёплой встречи, Ева решила оставить на потом.

— Я… мне в голову… ты меня спас?

Разлепить губы тоже далось не без труда. Вопросы вышли не слишком вежливыми — особенно в свете того, что она так и не удостоила собеседника ответами, — но в данный момент на большее Еву не хватило.

Молодой человек улыбнулся. Эта улыбка была немножко, самую капельку неприятной; и хотя до того Ева не видела в его лице ни малейшего намёка на беспокойство, ей показалось, что при звуке её голоса в его глазах — голубых и колючих, как льдинки — мелькнуло облегчение.

— С технической точки зрения — нет.

— Но… ты сказал, что заживил мои раны, и… это ты принёс меня сюда?

Еве не давало покоя ощущение некоей неправильности. Она чувствовала себя очень, очень странно. Как будто ей чего-то остро не хватало, но чего, понять она пока не могла. И даже то, как она говорила…

Возникало ощущение, что она забывает о какой-то важной детали, о которой раньше просто не задумывалась.

— Я не мог поднять тебя на месте. Чары, вернувшие тебя, весьма специфические, все необходимые процедуры я мог провести только здесь. К тому же для ювелирной работы алтарь лучше. Одна ошибка, и ты встала бы банальным умертвием, — буднично пояснил белобрысый. — Я заживил твои раны. Пока человек не остыл, это элементарно. Попытался тебя оживить. Когда понял, что уже поздно, погрузил в стазис, чтобы предотвратить смерть мозга, и перенёс сюда. Обмыл, провёл прочие подготовительные ритуалы. И потом уже спокойно поднял.

С восприятием слова «стазис» у Евы возникли некоторые сложности. Услышала она явно нечто совсем другое, но сознание само собой переправило услышанное на знакомый термин. Мельком скользнула мысль о том, что в другом мире и язык должен быть другой, и без помощи магии они с белобрысым вряд ли могли бы спокойно общаться, но сейчас ей подкинули куда более интересную информацию к размышлению.

— Поднял? — уточнила Ева.

— А, вот мы и подошли к самому интересному. — Молодой человек лениво нагнулся, чтобы потрепать кота по голове. — Видишь ли, если ты ещё не заметила, ты немножко, самую капельку мертва.

…и в этот миг Ева наконец поняла, чего ей не хватает. Дыхания. И запахов, обычно дорисовывавших картину мира.

Она не дышала. Пока не начинала говорить. Лишь тогда на автомате, рефлекторно хватала губами воздух — чтобы было, чем колебать голосовые связки. Реакция, о которой она никогда даже не задумывалась.

До этого момента.

— Я… мертва?

— Не совсем. Если ты и этого не заметила, — иронично добавил белобрысый. — Ты находишься в том состоянии, которое позволит ограниченным умам наречь тебя «неупокоенной».

Как ни странно, на этом месте Ева не впала в истерику. Лишь, накрыв пальцами правой руки запястье левой, попыталась прощупать собственный пульс. Когда попытка не увенчалась успехом, уставилась на свои безупречно чистые ладони, заботливо отмытые кем-то от лесной грязи.

Опустила взгляд на грудь, встретившую другую стрелу.

Вместо любимого джинсового сарафана теперь на ней красовалась такая же рубашка с рюшами, как у её собеседника. И, гм, больше ничего. Балетки, колготки и нижнее бельё испарились вместе с сарафаном и курткой; хорошо хоть рубашка доставала почти до колена. А ещё эта рубашка была расстёгнута до самого живота, и когда Ева села, то без труда увидела, что от раны напротив сердца не осталось и следа — и, целомудренно прикрывая то, что и следовало прикрывать, новый наряд открывал крупный рубин в каплевидной оправе, слегка мерцавший в ложбинке.

Внутри рубина клубился и пульсировал зловещий багряный свет. И ладно бы вся эта красота болталась на цепочке, но камень не был подвеской. И держался без всяких цепочек: вживлённый в кожу, плотно льнувшую к серебряной оправе, испещрённой рунами.

— Он удерживает твоё тело от разложения, — любезно подсказал белобрысый, пока Ева смотрела на рубин. — А ещё упрощает процесс передачи энергии.

Она лишь подняла на него непонимающий взгляд.

— Даже умертвия не могут обходиться без внешней подпитки. Ты — тем более, — терпеливо, точно маленькому ребёнку, пояснил тот. — При жизни ты расходовала энергию на то, чтобы переваривать пищу, обогревать тело, дышать, гонять кровь, заставлять сердце биться. Смерть избавила тебя от всей этой рутины, однако мозг продолжает потреблять твои физические силы. Меньше, чем обычно, потому что теперь ему не надо поддерживать жизнедеятельность организма, но. — Он отстранённо наглаживал кота, тёршегося у его ног, блаженно жмурившегося и почему-то даже не думавшего мурлыкать; ну или делавшего это так тихо, что Ева не могла этого расслышать. — Кроме того, ты будешь двигаться и говорить. Ты расходуешь энергию каждый раз, когда моргаешь или открываешь рот. Поскольку теперь ты не сможешь возмещать расход энергии посредством пищи, ты будешь получать её от меня.

Да мне только алого железного костюмчика не хватает, глядя на рубиновый имплантат, мрачно подумала Ева.

— То есть ты некромант, — на удивление спокойно резюмировала она. — А я теперь твой зомби-слуга.

Вот опять. Вместо «зомби» она явно произнесла что-то другое. Как, собственно, и вместо «некроманта».

И вместо всех остальных слов.

— Понятливая, — задумчиво заметил белобрысый. — Возможно, с тобой будет проще, чем я думал. — Напоследок ласково почесав кота под подбородком, он неторопливо, с каким-то аристократическим достоинством выпрямился. — Так ты помнишь своё имя?

Ева предпочитала мыслить позитивно. Находить в происходящем положительные стороны вместо того, чтобы впадать в деструктивное состояние. В деструктивном состоянии она бывала, и не раз, и нашла в этом мало приятного. Вот и теперь она предпочла деструктивности конструктивность; а именно — вместо того, чтобы раскисать, плакать, впадать в панику и производить на своего спасителя самое неблагоприятное впечатление… а что-то в его поведении подсказывало ей, что плаксивости он не оценит… посмотреть на данную ситуацию — которая по-хорошему всё же была довольно-таки плачевной — максимально оптимистично.

Итак, она всё-таки в другом мире. С блэкджеком и магией. Как ни крути, это приключение, о котором она мечтала с тех пор, как в нежном возрасте семи лет прочла про страну, в которую можно попасть через волшебный шкаф. Приключение, которое выпадает далеко не каждому.

И если здесь есть магия, которая позволила воскресить её из мёртвых, наверняка найдётся и магия, которая позволит по-настоящему её оживить.

Новый знакомый сказал, что камушек в груди препятствует разложению? Отлично. Значит, особых проблем с тем, чтобы потом вернуться к жизни, быть не должно. В конце концов, насколько Ева могла судить, её тело было в весьма приличном состоянии. Внешне от живого не отличишь. Да и по ощущениям не особо. И по каким бы причинам этот милый молодой человек её ни спас (Ева была не настолько наивной, чтобы обманываться отмазками про альтруизм), на злобного маньяка из преисподней он не походил: парень, который любит котиков, просто не может быть таким уж плохим.

А раз так, ничего страшного, в сущности, и не произошло, правда?

— Ева, — мантрой твердя про себя последнюю мысль, дабы искренне в неё поверить, покорно озвучила она. — Где я? Как ты вообще меня нашёл? Просто гулял по лесу и наткнулся? С чего какая-то женщина сходу решила меня застрелить? — и, приберегнув самый важный вопрос на конец, сурово добавила: — И, я надеюсь, моя виолончель тоже где-то тут?

Некромант, с каждым новым вопросом всё больше морщившийся, устало потёр пальцами переносицу.

— Какая ты шумная. — Тень, при движении залёгшая на его впалых щеках, ещё больше подчеркнула худобу длинного лица. — Я всё расскажу. Утром. Сейчас мне срочно нужно… восстановить силы. И поспать. — Он отвернулся. — Идём, я отведу тебя в твою комнату.

— Мою комнату?

— А я только порадовался твоей понятливости. — Он утомлённо оглянулся через плечо. — Комнату, которую я тебе отвёл, естественно.

Соскользнув с алтаря, Ева коснулась каменного пола босыми ногами. Она ожидала, что камень будет ледяным, однако тот показался ей разве что слегка прохладным. И лишь секундой позже Ева поняла: пол и правда вполне может быть ледяным, но температура её ступней теперь немногим выше.

Она посмотрела на люстру, ровным белым светом сиявшую под потолком — вместо свечей в ней лучились изнутри длинные палочки полированного хрусталя. На деревянный столик неподалёку от алтаря. Помимо уже знакомых ножниц и бинта, там на серебряном блюде лежали хирургические инструменты, иные из которых выпачкались в алой субстанции, заставившей Еву нервно поспешить за некромантом, уже выходившим из комнаты.

— Может, хотя бы представишься? — предложила Ева, босиком следуя за хозяином дома по замковому коридору, освещённому теми же хрустальными палочками, державшимися в чугунных настенных подсвечниках. На улице было так темно, что, как бы Ева старательно ни косилась на высокие стрельчатые окна, разглядеть за ними что-либо она не могла. — Раз уж я буду жить у тебя. То есть не-жить, — саркастично поправилась она.

— Моё имя Гербеуэрт. И, как ты сама сказала, я некромант. Остальное тебе знать пока ни к чему, — бросил тот, подводя её к широкой лестнице с резными каменными перилами, разбегавшейся пролётами вверх и вниз. — И так есть над чем подумать.

Действительно. В данный момент Ева как раз думала, как она будет каждый раз это выговаривать и как можно это сократить. Уэрт? Герб? Герр?.. Пожалуй, пристало ситуации — особенно если вспомнить тип прислужника «Игорь», пользовавшийся среди злодеев большой популярностью, — но пламенного желания величать некроманта «мафтер», отращивать горб и шепелявить с немецким акцентом Ева не испытывала.

— Можно звать тебя Гербертом? — осторожно спросила она, вслед за некромантом поднимаясь на верхний этаж; судя по количеству пролётов, просматривавшихся в квадратном лестничном колодце, этих этажей в его обители было не меньше пяти-шести.

— Мне всё равно.

— Нет, если я теперь должна называть тебя «хозяином», я переживу, но будет немножко непривыч…

— Мне всё равно.

Последнее он повторил с нажимом и сквозь зубы, так что оставшиеся ступеньки Ева предпочла преодолеть молча. Злить гостеприимного хозяина в её планы не входило, а она и так подозревала, что плебейские манеры девочки-подростка, взращенной в эпоху мемов и инстаграма, должны коробить его чувствительную аристократическую душу. В том же, что он аристократ, после прогулки по его обители сомнений у Евы не осталось.

Может, она пребывала в плену стереотипов о фэнтезийных мирах с их условным средневековьем, но что-то подсказывало ей, что в этом мире подобный замок не выйдет просто купить.

— Мы ведь не на русском говорим, верно? — на всякий случай уточнила Ева, когда они наконец достигли верхнего этажа, и некромант повёл её длинным коридором, пестревшим витражными стёклышками в частых оконных переплётах.

— Руйский?

Понятно. Не на русском.

— Язык, — обречённо пояснила Ева, пока светильники на стенах вспыхивали при их приближении и гасли за спиной.

— А. Значит, так называется язык того мира, откуда ты явилась.

— Да, именн… подожди, так ты знаешь, что я из другого мира?

Ева не видела его лица, но ей почудилось, что в этот миг некромант презрительно хмыкнул.

— Даже если не учитывать всю подноготную, об этом было бы нетрудно догадаться.

Ну да, конечно. Одежда и всё такое.

— Какую подноготную?

Тот промолчал, остановившись перед высокой дверью с цветочным орнаментом, под его взглядом распахнувшейся. Конечно же, с тоскливым скрипом.

— Твоя комната, — отступив в сторону, коротко сказал некромант. — И твоя… вийолончель, как я понимаю.

Комната оказалась на удивление маленькой, раз в пять меньше помещения, в котором Ева очнулась, и не могла похвастаться оригинальностью обстановки. Большую её часть занимала кровать — конечно же, с балдахином. И, конечно же, тут был камин. Кроме того, присутствовал гардероб с резными дверцами, к которому прислонили знакомый футляр, обтянутый чёрным нейлоном; и, собственно, этот футляр был тем, что интересовало Еву больше всего.

— Оденься, — когда она прошла внутрь, сухо велел некромант, и Ева заметила брошенную на кровати одежду. Не её, чужую; от её наряда остались только кеды, сиротливо пестревшие рядом с кроватью розовыми шнурками и разноцветными цветочками. — Вряд ли тебе захочется спать, но я бы убедительно попросил тебя никуда не выходить. Я пришлю за тобой утром.

Поколебавшись, Ева всё же обернулась, чтобы встретить его пронизывающий взгляд.

— Герберт, зачем ты меня спас? И с чего теперь проявляешь гостеприимство? Не пойми неправильно, я тебе очень благодарна, — быстро добавила она, — но вряд ли ты делаешь это по доброте душевной. Некроманты редко бывают добрыми ребятами. Не обижайся.

— Утром. — Он отвернулся — и, не оглядываясь, бросил через плечо: — У тебя были ссадины на ногах. И на голове. И лёгкое сотрясение мозга. Вдруг это поможет тебе освежить память.

Ева смотрела в его спину, пока за ним не закрылась дверь. Потом приблизилась к футляру — и, ещё не коснувшись его, всё-таки вспомнила, что же предшествовало её попаданию сюда.

Машина. Машина, которую Ева не заметила, перебегая дорогу. И последнее, что Ева помнила, прежде чем открыла глаза в лесу — как бампер подсекает ей ноги, заставляя закатиться на капот, а потом что-то бьёт её по затылку и слышится треск.

Бережно положив футляр на паркет, опустившись на колени рядом, Ева взялась за застёжки молнии. Почему-то медля.

Значит, она должна была умереть ещё в своём мире? Или всё-таки умерла? Но, кажется, машина успела притормозить, и ей было не особо больно. Или она снова не почувствовала боль из-за шока? Получается, она ударилась о лобовое стекло… вернее, должна была удариться.

Но между стеклом и её затылком — и, соответственно, между её телом и автомобильным капотом — оказался футляр.

Ева медленно потянула застёжки в стороны, ощущая волнение куда большее, чем почувствовала при известии о собственной смерти.

Её Дерозе — детище французского мастера Николя Дерозе, издавшее свой первый звук ещё в начале 19 века — принял удар на себя. Удар, который должен был достаться ей.

Но у Дерозе хороший футляр. Немецкий, лёгкий, но прочный. И дорогой: дешёвые были тяжёлыми, а ежедневно таскать за спиной десять килограмм Еве не улыбалось. В своё время они с родителями решили, что носить такой инструмент в мягком чехле чревато (ремонт трещин и прочих радостей для такого инструмента обошёлся бы не в копейки), так что скопили денег не только на Дерозе, но и на нормальный жёсткий футляр. И до этого дня тот действительно надёжно защищал виолончель.

Однако, что ни говори, до этого дня Ева не попадала под машину.

Наконец расстегнув молнию, Ева взялась за крышку — понимая, что боится её открыть; и при воспоминании о родителях, в сочетании с футляром вдруг заставившем её отчётливо понять, как далеко она от дома, Еве почему-то сделалось ещё страшнее. Или тоскливее — пока она сама не понимала.

Да нет. Дерозе ни разу не получил ни царапин, ни трещин, хотя порой по неосторожности футляр толкали и роняли. Значит, и сейчас с инструментом всё должно быть в порядке.

Должно быть, должно…

Ева всё-таки приподняла крышку.

На красной бархатной обивке покоилась груда лакированных деревянных обломков.


ГЛАВА 2 Doloroso

Doloroso — горестно, грустно (муз.)


Ту часть ночи, что Ева не провела в плаче и прострации, она провела, нарушая прямую просьбу некроманта. А именно — исследуя замок.

Плакала Ева долго, и начала плакать почти сразу, как увидела разбитого Дерозе. Верхняя дека и бока почти полностью превратились в длинные тонкие щепки, подставка сиротливо валялась посреди руин, накладка грифа раскололась. Более-менее уцелела шейка, которую надёжно закреплял ремешок на липучке, но оказалось, что и она потрескалась. Лишь изящный завиток головки, покоившейся на подушечке, остался нетронутым, словно доверчиво тянувшимся к пальцам. Когда Ева взяла его в руки — осторожно, будто прикасаясь к смертельной ране, — то увидела, как безвольно висит подгрифник на струнах, не порвавшихся, но свисавших беспомощно, точно прядь серебряных волос.

Тогда-то её и прорвало. Как будто от зрелища обломков на неё внезапно навалилось запоздалое осознание, где она и кто она теперь. Обняв то, что осталось от грифа, как ребёнка, прижавшись щекой к витой головке, Ева заплакала; в конце концов, раз никто этого не видел, можно было плакать с чувством, с толком и с чистой совестью. И ей было очень, очень жалко себя, и в уме крутилось что-то пафосное на тему того, что Дерозе разбился совсем как её жизнь, и Дерозе спас её, но его жертва была напрасной… а потом, разозлившись на себя и за пафос, и за слёзы, и за саможаление, Ева бережно протёрла головку и колки от слёз и, уложив гриф обратно в футляр, закрыла тот до лучших времён.

Развела сырость. Она бы ещё лужу слёз наплакала — взяв пример с девочки, в отличие от неё вместо флегматичного некроманта всё-таки встретившей курящую гусеницу (впрочем, этой самой флегматичностью некромант эту самую гусеницу Еве порой весьма напоминал, и если он вдруг курит, сходство и вовсе будет поразительным). Ей, между прочим, теперь вредно плакать: раз она не может есть, не может и пить, а выплакать из организма всю жидкость и превратиться в мумию будет как-то невесело.

Она же в мире, где есть магия. Магия обычно решает все проблемы. Не может у них не быть тут заклятия, которое восстанавливает предметы. Раз так, то и виолончель этим заклятием можно будет отремонтировать.

Хотя вернее будет сказать «собрать».

Вычеркнув таким образом хотя бы один пункт из списка горестей на повестке дня, Ева вытерла щёки и проверила то, что лежало во внешнем кармане футляра. Кроме нот и тетрадки по гармонии, которые ожидаемо не пострадали, в тот день она несла там планшет-трансформер — и, как ни странно, тот уцелел и даже работал. По экрану пролегла трещина, но в остальном всё было в порядке. Портативная зарядка и провода от планшета и телефона, судя по всему, тоже хорошо себя чувствовали, но от греха подальше планшет Ева всё равно выключила, чтобы не разряжался. Запаса энергии в зарядке надолго не хватит, а в планшете, помимо конспектов, были фотографии, книжки, любимые анимешки и пара игрушек, которые могли весьма скрасить её существование здесь. Телефон она несла в кармане сарафана; Ева понадеялась, что некромант его обнаружил и сейчас он лежит где-то у него, а не выброшен вместе с одеждой. Карандаши в маленьком мягком пенальчике с Тоторо сломались, но при наличии точилки, лежавшей там же — невелика беда.

Проведя ревизию своего имущества и приободрив себя тем, что всё куда лучше, чем могло бы быть, Ева наконец нормально застегнула рубашку и оделась. Ей предоставили носки с завязками в виде хлопковых шнурков, затягивавшихся на щиколотке, и бархатные штаны на пуговицах. Одежда была немного великовата, нижнее бельё отсутствовало, но ремень решил проблему с размером штанов, а Ева была благодарна и за это. Позже не помешало бы обзавестись нормальным гардеробом, но раз в её одежде теперь должна красоваться выжженная дыра — к тому же, насколько Ева знала по детективам, смерть сопровождают процессы, делавшие одежду покойника не только грязной, но и весьма пахучей, — на первое время этот наряд вполне сгодится.

Спать Еве действительно не хотелось, что было логично: если зомби и страдали от сонливости, то разве что от хронической. Поэтому оставшееся до утра время она решила скоротать с пользой, а именно — как следует осмотреться в своей временной обители. В конце концов, если бы ей категорически нельзя было выходить из комнаты, некромант бы попросту запретил ей это делать, верно? Если она теперь его зомби-слуга, по идее, она не может ослушаться его приказов.

Успокоив тем самым свою совесть и сунув ноги в кеды, Ева отважно отправилась навстречу неизвестному.

Не сказать, конечно, что перспектива быть этим самым зомби-слугой её полностью устраивала. На веки вечные — точно нет. Однако, как-никак, без некроманта Ева бы сейчас потихоньку начинала загнивать в лесу, так что послужить ему до своего окончательного воскрешения она считала вполне приемлемой ценой за спасение. Вопрос, правда, чего он всё-таки от неё хочет; и если Герберт велит ей драить горшки, Ева очень постарается не разбить все горшки в замке прежде, чем обучится этому искусству. Хотя бы ночевать в золе ей однозначно не придётся — мало того, что ей уже отвели весьма комфортабельную спальню, зомби не было нужды согреваться у камина.

Размышляя об этом, Ева скиталась по запутанным коридорам замка, выдержанным в стиле, напоминавшем странную помесь готики и рококо: сдержанность серо-бежевых красок разбавляла красочность витражей, потолок покрывали ажурные орнаменты, стрельчатые арки перетекали в изящные пилястры, украшенные кокетливыми завитками. И в процессе этих скитаний наткнулась на коленопреклонённый скелет в платье, меланхолично намывавший каменный пол.

Скелет был человеческий, беленький, чистенький и самый обычный, если не считать длинного серого платья, похожего на наряд викторианской горничной, и внезапную подвижность. Вылитое наглядное пособие из кабинета биологии, вздумавшее принарядиться. На Еву скелет не обратил ни малейшего внимания, и она, сперва испуганно отпрянувшая за ближайший угол, быстро оправилась от испуга. Некоторое время Ева издали наблюдала, как скелет неуклонно продвигается вперёд, побрякивая костяными ступнями о камень и передвигая за собой жестяное ведро с водой; потом приблизилась, из любопытства встав у него на пути — но скелет, даже не подняв череп, тут же отполз к стене. И не двигался, пока Ева не ушла с дороги, позволив ему вернуться на прежнее место и продолжить прерванное занятие. Видимо, он был запрограммирован выполнять одно-единственное действие, при этом не мешая обитателям замка.

Скелеты-горничные, без особого удивления думала Ева, спускаясь на нижний этаж. Ну да, чего ещё ожидать от некроманта. Теперь ясно, почему её сочли «шумной»: похоже, новый знакомый жил в полном одиночестве, а скелеты не отличаются говорливостью.

Возвращаясь к горестям на повестке дня — что ни говори, пока всё не так уж и плохо. Правда, непонятно, как ей вернуться домой (в том, что она может вернуться домой, Ева нисколько не сомневалась); но пока она не оживёт (а в том, что в конце концов она оживёт, Ева тоже нисколько не сомневалась), об этом и думать нечего. Ева и без того периодически сомневалась, насколько родителей устраивает её скромная персона, а уж немёртвая дочка, которая без магической подпитки наверняка тут же обратится во вполне себе мёртвую, их точно не обрадует. Да и, откровенно говоря, до возвращения домой Еве всё-таки хотелось устроить себе хотя бы кратковременную экскурсию по иномирью: в конце концов, такая возможность представляется не каждый день. А ещё попытаться отыскать ту милую женщину, из-за которой Ева теперь бродила по этому замку, и обеспечить ей доступное и наглядное знакомство с методами испанской инквизиции, включая аутодафе.

Нет, замок Еве нравился, но всё-таки она предпочла бы бродить по нему в более живом состоянии.

Спустившись вниз, в конце концов Ева забрела на кухню. Случайно — до того она удерживалась от искушения заглядывать в многочисленные двери, опасаясь того, что в обители некроманта может за ними скрываться. Но одна дверь на нижнем этаже оказалась приоткрыта, и в щель виднелась лестница, ведущая в некое подвальное помещение; и это послужило главной причиной, по которой искушение всё же взяло верх над здравым смыслом.

Лестница привела Еву в просторный зал, под потолком которого немедленно вспыхнула магическая люстра. Зал с огромной печью, длиннющим столом и красноречивой экспозицией в виде сковородок, кастрюль, поварёшек и прочей кухонной утвари, развешанной по стенам. Подле стола рядком выстроились ещё пять скелетов, на сей раз в болотного цвета робах, бежевых фартуках и, подумать только, шапочках. Видимо, поварских. Они стояли неподвижно, должно быть, ожидая момента, когда нужно будет готовить еду — и, покачав головой, удивляясь то ли педантичности некроманта, то ли его специфическим способам развлечения (похоже, кто-то в детстве не наигрался в куклы), Ева рискнула заглянуть за двери на стенах кухни.

За одной оказалась судомойня, где обнаружились каменные раковины, немногочисленная деревянная мебель и ещё три скелета, дожидавшиеся появления грязной посуды: два в платьях, один — к ужасу Евы, по росту похожий на детский — в холщовой рубахе и бриджах. Другая комната представляла собой огромный холодильник, где между ледяными стенами висели на крюках освежёванные туши. Третья была кладовой, и там на полках ждала своего часа всяческая снедь вроде огромных головок сыра, золотистых хлебных буханок, колбас, копчёных окороков и всяческих баночек-скляночек.

Там-то Ева и обнаружила призрака.

Призрак увлечённо считал колбасы, толстой грифельной палочкой записывая результаты инспекции в тетрадь с плотными жёлтыми страницами. И сперва Ева увидела просто мужчину лет сорока, облачённого в щегольской наряд с синими парчовыми бриджами и бархатным сюртуком, красовавшимся поверх золотистой шёлковой рубашки с кружевами. Каштановые локоны вились большими, аккуратными, явно искусно накрученными завитками и прихватывались сзади атласной ленточкой.

Заметив, что дверь открылась, мужчина обернулся, явив весьма привлекательное лицо с элегантно закрученными усами и аккуратной бородкой в виде крохотного треугольничка под нижней губой, не прикрывавшей пикантную ямочку на подбородке. Тут же расплылся в широкой, белозубой и очень располагающей улыбке.

— О, это вы! — незамедлительно захлопнув тетрадь, явив твёрдую кожаную обложку, и сунув её под мышку, мужчина шагнул к ней. — Я так вас ждал!

Лишь тогда Ева поняла, что свет волшебных кристаллов, сиявших на дальней стене кладовой, просвечивает сквозь него. И когда мужчина перехватил её руку, чтобы прижаться к ней губами, поняла, что его пальцы не теплее её, а касания пусть и ощутимы, но напоминают прикосновение к невесомой и слегка колючей ткани. Вроде органзы.

— Очаровательно. Прелестно, — окинув Еву с головы до ног оценивающим взглядом, резюмировал призрак. Достал откуда-то из внутреннего кармана сюртука длинную ленточку с делениями, похожую на портновский сантиметр: видимо, тоже призрачную. — Позвольте мне незамедлительно снять мерки. Поутру сразу же отправлюсь в город, к портным. Как жаль, что я не мог заранее знать ваших форм! Такая красота нуждается в достойном обрамлении вместо этого… безобразия. — Морщась, он взмахнул кистью — витиеватым куртуазным жестом, обводя рукой её наряд. — Что к лицу господину Уэрту, не подходит нежному созданию вроде вас. — И, бесцеремонно развернув Еву за плечи, слегка подтолкнул её к центру кухни. — Пойдёмте, пойдёмте, здесь слишком тесно!

— Вы ждали… меня? — обескураженно переспросила Ева, когда призрак принялся деловито и ловко обмерять её сантиметром, записывая цифры в ту же книжечку, которую он, раскрыв, положил на стол.

— Господин ещё месяц назад предупредил, что у нас будет гостья, — услужливо отрапортовал призрак. — Как я рад! Не поймите меня неправильно, я обожаю господина Уэрта и предан ему всем своим существом, всей душой… собственно, ныне душа и есть всё моё существо… но он не особо разговорчив, да и со скелетами не перекинешься словечком. И тут вы! Точь-в-точь такая, какой я вас представлял, только ещё капельку прекраснее. Позволите? — он невозмутимо обвил лентой её грудь, замеряя объём, и рубашка под призрачным сантиметром проминалась вполне убедительно. — В этих стенах так давно не звенел колокольчик девичьего голоса… что поделаешь, господин такой нелюдимый. Правда, я ожидал, что вы будете… немножко более живой. Уже запланировал перемены блюд для трапез на весь день, и какой бы вас ждал ужин, ах! — призрак грустно оглянулся на открытую дверь кладовой. — Господин к пище равнодушен так же, как и к разговорам. Магия — вот единственная его страсть, и я уже потерял надежду на то, что однажды вместо книг он изберёт объектом своей привязанности нечто более… одухотворённое. О, не подумайте, будто я на что-то намекал, нет, вовсе нет.

Всё-таки по поводу одиночества некроманта Ева немного ошиблась. Хотя, похоже, из живых в замке и правда никого больше не было. Зато она не ошиблась по поводу того, что тот явно предпочитает немногословное общество своих скелетов.

С таким словоохотливым призраком в прислужниках, впрочем, и немудрено.

— Вы меня представляли?..

— Жаль, что вы не сможете разделить его трапезу, — продолжал увлечённо убиваться призрак, уже добравшийся со своей лентой до бёдер, — но, уверен, посидеть с ним за столом за завтраком не откажетесь. Ах да, совсем забыл представиться! Как нелюбезно с моей стороны. Эльен, здешний дворецкий. К вашим услугам, милая лиоретта. Позволите? — закончив с измерениями длины её ноги и разных её частей, призрачный дворецкий выдвинул из-под стола одну из небольших скамей, которые были под него задвинуты, и непринуждённо опустился на колени, чтобы расшнуровывать Евины кеды. — Как ваше имя? Присядьте, прошу.

— Ева, — пробормотала она, послушно опускаясь на скамью: чувствуя себя одним парнем на ледяной стене, который славился тем, что ничего не знал. — Лиоретта?..

— О, вы же явились издалека, — спохватился Эльен, аккуратно стягивая с неё кеды и носки. — Пусть по вам и не скажешь. Такой безупречный, чистейший керфианский выговор, поразительно! Впрочем, для носителя языка он и правда слишком безупречен. Прежде я такой слышал только у шпионов. Хотя под этой крышей говорили они недолго. — Подняв глаза, чтобы заглянуть ей в лицо, призрак вновь обезоруживающе улыбнулся. — Лиоретта — так в нашем королевстве обращаются к незамужним девушкам. Вы ведь не замужем, правда? — вмиг посерьёзнев, строго спросил он.

— Нет, конечно. Мне только семнадцать, — зачем-то добавила Ева, чувствуя себя оправдывающейся непонятно за что.

— Как я и думал. — Призрак удовлетворённо замерил размер её ступни. — Два с половиной. Любая придворная красавица позавидует таким ножкам, — невзначай заметил дворецкий, сворачивая ленту, чтобы облачить её ноги в кеды так бережно, точно он примерял на них хрустальные туфельки. — Некоторые, правда, начнут морщить носики от того, что вы такая худышка, но на мой взгляд — а он, поверьте, очень притязательный — вы просто идеал. Будь я на сотню лет живее и на двадцать моложе, вам пришлось бы каждый вечер наглухо запирать окна своей спальни. Иначе мои фальшивые любовные рулады не дали бы вам сомкнуть глаз, пока вы не согласились бы перестать быть незамужней.

Ева невольно улыбнулась. Почему-то нисколько его не смущаясь. И не пугаясь. Да и вообще, если подумать, всё происходящее она воспринимала на диво спокойно: даже для неё, в принципе не склонной к истерикам.

С другой стороны, ничего непоправимого (с её точки зрения) с ней пока не случилось, в замке она не видела пока ничего такого, чего нельзя было встретить в книжках или фильмах, а расхожее выражение про пульс покойника появилось не на ровном месте.

— Вы ведь призрак, — сказала она утвердительно.

— Совершенно верно.

Хотя скорее полтергейст, учитывая взаимодействие с предметами, поправилась Ева про себя.

— И вы дворецкий Герберта.

— Герберта? Как изобретательно вы его называете! — восторженностью Эльена можно было бы поднять самооценку даже человеку, у которого она упала куда-то в Марианскую впадину. — Вам известно, чем занимается дворецкий?

— Смутно, — призналась Ева. Она и дома-то немного путалась в иерархии и обязанностях слуг, когда встречала в книжках всех этих мажордомов, камердинеров и лакеев; а уж что могло скрываться за этим словом в другом мире, понятия не имела. — Хотя, если честно, для начала я хотела бы узнать, куда я вообще попала, кто ваш хозяин и зачем я ему понадобилась.

Занеся последние цифры в свою книжечку, Эльен присел на скамью рядом с ней: вполоборота, небрежно и вальяжно облокотившись локтем на стол.

— Зачем вы ему, я и сам не знаю. Честно. — Оглядевшись вокруг, точно опасаясь, что их может подслушать кто-то кроме скелетов, по понятным причинам безучастных ко всему вокруг, призрак заговорщицки понизил голос: — Я знаю только, что здесь замешано некое пророчество.

Я же говорила, отметила Ева удовлетворённо. Вернее, думала.

— Я что, должна спасти мир и всё такое?

— Об этом господин не говорил. Он упомянул только, что в канун Лёрина дня к нам пожалует юная дева из иного мира, прелестная, как лето. Судя по тому, с каким сарказмом он это произнёс, цитата дословная. Обычно его речи подобные эпитеты не свойственны.

— И по этому описанию вы представили меня?

Эльен взглянул на неё внимательно и капельку недоумённо.

— Волосы — пшеничный жемчуг, губы — лепестки пустынной розы, глаза — небо, выцветшее от зноя… О, как сказал, как сказал! Я должен это записать. — Призрак вдохновенно схватился за грифель. — Я немного поэт, — скромно добавил он, мелким почерком выводя строчки в тетради. — А «розы» можно срифмовать с «летние грёзы», прекрасно… В общем, разве красота лета могла быть иной?

— Вы это всё точно обо мне? — уточнила Ева.

Нет, она сама считала себя довольно милой, но не более. И регулярно вздыхала, тоскливо разглядывая в зеркале вздёрнутый нос.

— Вы в королевстве Керфи. — Последний вопрос Эльен то ли оставил без внимания, то ли не счёл достойным ответа. — Что же до хозяина… неужели он не представился?

— Он сказал только, что его имя Гербеуэрт.

— Ох уж эта его немногословность. — Наконец дописав, призрак аккуратно отложил грифель. — На самом деле вас приютил… — он прокашлялся — и по выработавшейся за годы службы привычке торжественно, словно предваряя явление некроманта в бальном зале королевского дворца, объявил: — Гербеуэрт тир Рейоль, глава дома Рейоль, покровитель Шейнских земель, Избранник Великого Жнеца, магистр Керфийского Колдовского Ковена, Восьмая Звезда Венца Магистров, законный наследник престола Керфи.

Да ему в коллекцию только титула Матери Драконов не хватает, отметила несколько ошарашенная Ева. Хотя этот было бы трудно заполучить по техническим причинам.

— Будем считать, что я знаю некоторые из этих слов, — после секундного молчания изрекла она. — Как насчёт расшифровки по порядку?

— Не печальтесь, подобный титул может ввести в замешательство и гостей из иных стран, не говоря уже о вас, — любезно откликнулся Эльен. — Спрашивайте.

В процессе расспросов выяснилось следующее. Небольшое, но вполне себе процветающее приморское королевство Керфи делилось на несколько «земель» (местный аналог областей), и некромант являлся кем-то вроде губернатора одной из них. «Дом Рейоль» ожидаемо был синонимом «династии», а поскольку родители Герберта почили, когда тому было всего пятнадцать, звание главы рода в юном возрасте досталось ему. Также Герберт фактически являлся принцем: правящая королева Айрес, незамужняя и бездетная, приходилась некроманту тётей и назначила его своим преемником в обход всех других претендентов.

Насколько поняла Ева, в Керфи ни порядок рождения, ни пол не играл определяющей роли в передаче трона. Правители просто выбирали среди своих детей самого достойного (по крайней мере, так предписывалось в уставе о престолонаследии), не делая разницы между сыновьями и дочерьми. Бездетный король выбирал среди сестёр и братьев; если же и тех не было, рассматривали кандидатуры ближайших родственников — до определённой степени родства, и здесь пол и старшинство также не играли роли. В случае Герберта, к примеру, выбор стоял между ним, его двоюродным братом и его двоюродным дядей, кузеном королевы. Герберт не был первым претендентом по праву рождения, однако Её Величество Айрес Первая склонила чашу весов в его пользу.

Вопрос, отчего наследник престола обитает не в королевском дворце, в окружении роскоши и раболепствующей свиты, и довольствуется обществом скелетов, Ева решила оставить до лучших времён. Пока нашлось много других.

— Избранник Великого Жнеца, — вспомнила Ева следующий титул. — Так у вас называют некромантов?

— Именно.

— И что за Великий Жнец?

Конечно, она догадывалась об ответе, но уточнить во избежание казусов было не лишним.

— Сын Творца Изначального. Бог смерти и жизни, приводящей к ней. — Призрак аккуратно закрыл свою тетрадь. — У Творца много детей: Великий Садовод, Великая Ворожея, Великий Воитель, Великая Заступница… мы чтим их всех, и их отца тоже. Но Великий Жнец едва ли не самый сильный из всех, и культ его в Керфи, пожалуй, главенствующий.

И здесь теологические заморочки, пытаясь как-то разложить по полочкам ворох новой информации, подумала Ева. Ладно, со всеми этими богами определённо можно разобраться потом.

А пока, осмыслив слова призрака, она сделала один интересный вывод.

— Значит, у вас… в Керфи… быть некромантом почётно?

— Маги других специализаций ценятся не меньше. Но учитывая, что в нашем мире некроманты рождаются только в Керфи, и именно они не раз спасали страну от вторжения извне, можно сказать и так. — Эльен проницательно воззрился на неё. — Вас это удивляет?

— Просто в нашем мире некромантов… не очень любят. И побаиваются. — Ева решила не вдаваться в сложные подробности вроде «в книжках». — Всё же они оскверняют могилы, тревожат покой мертвецов, да и вообще… кхм… якшаются с трупами и взывают к тёмным силам смерти. А это… кхм… вроде как не очень хорошо.

Призрак фыркнул.

— В других странах придают слишком большое значение бренным останкам. Да и жители Керфи, поклоняющиеся иным богам, сторонятся некромантов. Но для истинных керфианцев, последователей нашей религии… — он рассеянно обвёл рукой ряд скелетов поваров. — Все они принадлежат тем, кто когда-то служил здесь. Они умерли своей смертью и подняты исключительно с их предсмертного согласия. Для верного слуги завещать своё тело господину — естественно. Если ты всю жизнь провёл в стенах этого замка и умер здесь же, тебе не хочется его покидать. Если ты всю жизнь преданно служил кому-то, для тебя в радость будет послужить ему и в посмертии. И если господин найдёт достойное применение той пустой и жалкой оболочке, что остаётся, когда душа твоя отправляется за грань… или же, если господин не был избран Жнецом, это сделает его потомок… это честь. Иначе твоё тело обречено просто гнить на кладбище, принося пользу разве что червям.

Ева снова посмотрела на скелеты: не сказать, что совсем другим взглядом, но определённо чуточку теплее, чем до того.

— Вот почему они в одежде? В смысле… они же вполне могут обойтись без неё, но…

— Живые теоретически тоже могут обойтись. Не всегда, но в очень многих случаях. Почему-то не обходятся, — усмехнулся Эльен. — Одежда — дань уважения, лиоретта. Эту одежду они носили при жизни, было бы некрасиво лишить их её, когда та закончилась. Уважающий себя некромант не делает с останками своих слуг того, что опорочило бы их достоинство, пока их сердца бились. О, только не подумайте ничего неприличного, — добавил он, видимо, осознав некую двусмысленность фразы. — Ни один из Рейолей никогда не отличался… специфическими вкусами.

— А другие некроманты, стало быть, отличаются? — не замедлила уточнить Ева.

— Всякое бывает, — уклончиво ответил призрак.

Мысленно возблагодарив судьбу за то, что Герберту, судя по описанию дворецкого, досталось разве что болезненное пристрастие к книгам, Ева хотела расспросить о Ковене и загадочной Звезде Магистров, но в этот миг скелеты синхронно шевельнулись: шагнули вперёд и выжидающе уставились на призрака пустыми глазницами.

От этого безглазого взгляда Еве, сидевшей рядом, сделалось немного не по себе.

— О, время готовить завтрак, — спохватился Эльен. Вновь схватившись за свою книжечку, пролистал несколько страниц и громко объявил: — Сегодня тосты, яйца по-лиорски, белые колбаски и фейр с меолой. Будьте добры.

Скелеты, невесть каким образом услышав, послушно побрели по своим делам — затапливать печь, доставать продукты из кладовой и бряцать посудой, снимаемой с полок и стен.

— Они вас понимают?..

— Сам удивляюсь, поверьте, — развёл руками призрак. — Учитывая, что у них не должно быть слуха, да и память, по идее, исчезает вместе с душой и разумом… Но они могут выполнить любой приказ и любое действие, которое выполняли при жизни. Вот велеть им приготовить нечто новое бесполезно, замрут истуканами, и всё. — Эльен горестно следил за передвижениями скелетов, один из которых удалялся в судомойню с большой кастрюлей: видимо, наполнить её водой. — Хорошо, что мы не даём званых обедов с тех пор, как господин распустил всю живую прислугу. Не приходится перед гостями стыдиться стола по моде тридцатилетней давности.

Еве хотелось сказать, что она бы с огромным удовольствием попробовала блюда хоть позапрошлого века — учитывая, что половину упомянутых призраком названий она слышала впервые, это определённо был бы интересный гастрономический опыт, — но решила не сыпать соль на раны. Ни на свои, ни на Эльена, и без того огорчившегося, что не сможет накормить долгожданную гостью ужином; к тому же нечисть, каковой теперь являлись они оба, с солью в принципе была немного не в ладах. По крайней мере, если верить авторитетному сериальному источнику, который в свои редкие выходные Ева любила смотреть за едой (подсадившему её на классику рока и подсказавшему, что получить права всё-таки стоит — хотя бы затем, чтобы однажды воплотить мечту о собственной «крошке» в виде чёрной импалы 67 года).

Вместо этого, отступив к лестнице, чтобы не мешать скелетам, она переспросила:

— Герберт распустил всю прислугу?..

Призрачные пальцы Эльена рассеянно пробежались по обложке тетради, будто по невидимым клавишам. От пятого до второго. И по отточенности движения, очень похожего на привычку бывалого пианиста — будто призрак только что сыграл нисходящий верхний тетрахорд гаммы, — Ева заподозрила, что пассаж про фальшивые рулады не совсем соответствовал действительности.

— Это долгая история, — наконец изрёк он. — И, надеюсь, господин Уэрт сам вам её поведает. — Он решительно повернулся на каблуках, наблюдая за передвижениями костяных слуг. — Так вот, напоследок возвращаясь к моим обязанностям. При жизни я руководил мужской прислугой в доме и, кроме того, следил за гардеробом господина. Однако за последнюю сотню лет дворецкие стали намного более… универсальными, а становиться и бесполезным реликтом у меня нет ни малейшего желания. К тому же потом у Рейолей начались… м… некоторые проблемы с финансами, и живую прислугу стали постепенно сокращать в пользу нежити, а скелеты неспособны мыслить или быть ответственными за что-либо. Так что я иду в ногу со временем, и при отце господина Уэрта ко всему прочему заменял экономку, а также отвечал за винный погреб и организацию торжественных приёмов. Сейчас же всё хозяйство в замке, включая закупку еды, держится на мне.

В общем, если Ева правильно помнила исторические романы, вышла эдакая помесь вполне себе земного дворецкого с вполне себе земным камердинером. Что немудрено: в другом мире и уклад обязан быть немножко другой.

— Могу проводить вас в столовую, — завершая разговор, предложил Эльен, пока скелеты суетились вокруг. — Господин скоро спустится туда.

— А… нет, спасибо, я… мне вообще сказали оставаться в комнате. — Ева неловко поковыряла пол мыском кеда. — Я лучше вернусь к себе.

Призрак заговорщицки улыбнулся.

— О, молодость, молодость! Что ей чужие указы. — И лукаво ей подмигнул. — Не беспокойтесь, лиоретта. Для хозяина вы явно слишком ценная гостья, чтобы отдавать вам приказы или строго наказывать… не говоря уже о том, что в моей голове не укладывается, как можно быть строгим с такой пленительной особой… но я не выдам вашего самовольства. На всякий случай. — Он изящно и учтиво шаркнул ножкой. — Найдёте сами обратную дорогу?

— Думаю, да. Если заблужусь, буду громко кричать. — От любезности призрака, искристым бисером рассыпавшейся в его словах и манерах, на губы Евы сама собой вернулась улыбка. — Спасибо, Эльен.

— Счастлив быть вам полезен, но не спешите меня благодарить. Полагаю, нам предстоит ещё много бесед, и надеюсь, что в скором времени вы не взвоете от моего общества.

— Если нам и правда предстоит много бесед, ещё посмотрим, кто от кого взвоет.

Призрак коротко посмеялся, и на этой радостной ноте Ева покинула кухню: чтобы вернуться на ту самую лестницу, по которой они с некромантом поднимались несколькими часами ранее и путь к которой Ева не зря тщательно запоминала во время своих скитаний.

Ценная гостья, значит? Ну-ну. Понять бы ещё, за что её так ценят.

И предстоящий завтрак — определённо самый подходящий момент, чтобы это узнать.


ГЛАВА 3 Cantus firmus

Cantus firmus — буквально «прочный напев»: ведущая мелодия, часто заимствованная, которая составляет основу полифонической композиции (муз.)


Некромант сдержал слово. Вскоре после того, как Ева вернулась в комнату, в дверь постучали; за нею оказался ещё один скелет в платье, который — подумать только — поклонился и жестом велел следовать за ним.

Столовая ожидаемо располагалась неподалёку от кухни. И оказалась такой, какой и положено быть замковой столовой: огромный камин, огромный длинный стол, не менее длинные скамьи — наверное, если приравнять длину к величине, их тоже можно было назвать огромными. Герберт ковырялся в тарелке, восседая прямо напротив входа на кресле с высокой, обитой красным бархатом спинкой. Ковырялся не глядя — всё его внимание было приковано к книге, парившей над столом прямо напротив его глаз — и левой рукой, что ко всем прочим примечательным чертам его личности прибавляло ещё и диагноз «левша».

— Знакомься, Эльен, — услышав Евины шаги, бросил он. — Наша гостья. Тебе предстоит поведать ей об особенностях нашего мироустройства и обучить её тонкостям нашего этикета, и учти, что ей предстоит произвести благоприятное впечатление не только на неотёсанных простолюдинов. Надеюсь, она не настолько безнадёжна, насколько кажется. Это Эльен, мой дворецкий, и он будет учить тебя тому, на что я не собираюсь тратить ни свои силы, ни своё время. — Призрак, дежуривший неподалёку от стола, бесстрастно и чопорно поклонился, не выдав факта их знакомства ничем, кроме сочувственно-ободряющего взгляда. — Садись.

Ева тихонько хмыкнула (ей очень хотелось фыркнуть, но фырканье вышло бы слишком выразительным и демонстративным, а злить того, от кого зависит твоя нежизнь, Ева всё ещё считала не самым разумным поведением). Послушно села — вопреки законам комедийного жанра, не в кресло напротив некроманта, на другом конце длиннющего стола, а на скамью совсем рядом с ним.

Наконец разглядев, что лежит на столешнице рядом с его тарелкой, радостно схватила знакомый телефон в сиреневом силиконовом чехле.

— Так и думал, что это твоё, — скучающе прокомментировал Герберт, пока Ева упоённо стучала кончиком пальца по сенсорному экрану. Телефон исправно работал, даже не вырубился; разве только сеть не ловил, что было логично. — Нашёл это в твоём платье, решил, тебе это… что ты делаешь?

Последнее он удивлённо уточнил, сощурившись от автоматической вспышки камеры, запечатлевшей лик некроманта на фоне камина и на миг придавшей надменному голосу некое подобие истинной человечности.

— Фото. На память, — невозмутимо пояснила Ева, демонстрируя Герберту получившуюся картинку, прежде чем убрать телефон в карман штанов.

Пожалуй, потом надо будет сделать селфи. Много селфи, и с некромантом — украдкой — тоже. Если что, потом поможет убедиться в том, что всё это ей не пригрезилось. Хотя если в какой-то момент Ева проснётся в своей постели, а фото в телефоне благополучно не окажется, это будет не самый худший вариант. При всех плюсах подобного приключения увидеть его во сне — тоже неплохо, а оказаться дома живой и с целёхоньким Дерозе в придачу — ещё лучше.

Но если это всё-таки не сон, даже хорошо, что сети нет: не то бы Ева немедленно заспамила друзьям всю ленту инстаграмма и твиттера. Она и так уже мысленно похихикивала, примеряя к фоткам и постам теги #мирдолжензнатьчтоязомби и #мойновыйгосподин.

— В следующий раз убедительная просьба предупреждать, — холодно проговорил Герберт. — Не то я могу случайно решить, что ты пытаешься ослепить меня и убежать, и сделать что-нибудь, вследствие чего ты попрощаешься либо с сознанием — временно, либо со своей игрушкой — навсегда.

Вопреки Евиным ожиданиям, порождённым аналогичными ситуациями в книжках и аниме, созерцание фотографии не только не заставило некроманта испытать священный трепет от столкновения с чудом техники, но как будто даже ни капельки не удивило. Так что, отбросив идеи для ещё парочки твитов (с тегами #воттебеифэнтези, #нетипичноесредневековье, #разрывшаблона и #нетстереотипам), она сконцентрировалась на том, что было действительно важно.

И не очень-то ей понравилось.

— А у меня есть причины убегать?..

— Полагаю, появятся, когда я введу тебя в курс дела. Если я ошибаюсь, это окажется приятным сюрпризом. Жаль, что ошибаюсь я крайне редко. — Щелчком пальцев правой руки некромант призвал из ниоткуда большой пергаментный свиток. — Проясню лишь самое необходимое, остальное расскажет Эльен. Итак. — Отправив в рот кусок чего-то, напоминавшего яичницу-болтушку под зелёным соусом, Герберт чуть взмахнул серебряной трезубой вилкой, и пергамент, послушно развернувшись, лёг на стол перед Евой. — Это Тофрахейм: так называется наш мир. Мы в Керфи — ты смотришь прямо на него.

Она воззрилась на карту, являвшую взгляду нечто вроде архипелага с тремя крупными островами. Надпись «Керфи», начертанная затейливым шрифтом — нечто вроде латиницы, скрещенной с кельтскими рунами и гордившейся дальним родством с алхимическими символами, — красовалась на левой части нижнего из них, желтевшей между горной грядой и извилистыми морскими берегами.

— Если есть вопросы, задавай.

Наверное, предложение некроманта можно было бы назвать великодушным, если бы ни тон, которым оно было озвучено. Поэтому Ева довольно долго выбирала из всех своих вопросов самый уместный и актуальный.

Впрочем, она всё равно не была уверена, что в конечном счёте сделала правильный выбор.

— Почему я тебя понимаю? Почему понимаю, что здесь написано? Почему сама говорю на вашем языке, если не знаю его?

Ева так и не подняла взгляд, изучая карту, но отчётливо поняла, что его поднял некромант — возведя очи к потолку.

— Ты всерьёз спрашиваешь об этом, пребывая в мире, пронизанном магией? — уточнил он. — Мне казалось, факт наличия магии во всём, что тебя окружает, не столь незаметен.

— Хочешь сказать, это какое-то переводческое волшебство?

— Некая разновидность ментального колдовства, полагаю. Магическое усовершенствование мозга, свойственное подобным тебе и прилагающееся к магическому дару, который достаётся вам при переходе в другой мир. Грустно только, что оно делает вас гениальными лингвистами, не затрагивая общий уровень интеллекта. — Краем глаза Ева заметила, как некромант аккуратно отложил вилку в сторону. — Насколько я могу судить, для каждого моего слова эти чары подыскивают в твоём мозгу максимально близкий смысловой аналог, известный тебе. Если он есть, конечно: понятия, которых в твоём мире не существует, для тебя так и прозвучат на керфианском. — На секунду Ева задумалась, почему чары не подыскали аналог для «лиоретты», но потом сообразила: в её голове и так живут «мадемуазель», «мадам», «леди», «сеньорита» и прочее, так что ещё одно иностран… иномирное обращение погоды не делало. — Когда же ты открываешь рот, чары автоматически преобразуют твою речь в слова языка, родного для твоего собеседника. Попади ты в Риджию, сейчас столь же прекрасно говорила бы на риджийском. — Герберт едва заметно покачал головой. — Если бы эти чары ещё способны были привить вашей речи — вульгарной, как и манеры — культуру и этические нормы, цены бы им не было.

Что ж, это объясняло не только отсутствие языкового барьера, но и почти полное отсутствие в речи аборигенов незнакомых терминов и анахронизмов, компенсирующееся наличием неологизмов…

А потом Ева, запоздало осознав полный смысл услышанного, вычленила интересную новую информацию.

— Магический дар? Ты сказал, у меня есть магический дар?!

— Он был у всех тебе подобных. Учитывая все детали, ты не могла стать исключением.

Это было не менее интересной информацией.

— Так я что, не первая?..

— Конечно, нет. Такие, как ты, регулярно валятся нам на голову. Раз в несколько лет появляются в той или иной стране. — Некромант кивнул на карту. — К слову, тебе повезло, что ты не вывалилась в Риджии. Там тебе пришлось бы хуже, чем здесь.

Ева посмотрела на соседнюю страну, занимавшую оставшуюся — большую, надо сказать — часть острова и отделённую от Керфи горным хребтом.

— Ещё хуже, чем быть убитой немедленно по прибытии? Звучит интригующе.

— Риджия — отсталая страна, населённая отсталыми нелюдями. Лепреконы, дроу, эльфы. Люди и маги тоже есть, но я им не завидую. Неоднократно пытались нас завоевать, последние триста лет провели в междоусобных войнах. Пока весь мир развивался и шёл в ногу со временем, чтобы скорее ступить в нынешнюю просвещённую эпоху, они были озабочены тем, что вырезали друг друга. Только недавно наконец объединились под эгидой вроде бы толкового правителя и его вроде бы толковых советников, но и в этом им немало помогло вмешательство такой же пришлой девчонки, как ты. Подумать только. — Смерив её внимательным взглядом, Герберт вновь покачал головой: данным жестом выразив всё, что он думает по поводу этих самых пришлых девчонок. — Насколько мне известно, там женщин ни в грош не ставят.

— А в вашей, стало быть, продвинутой стране, стало быть, ставят.

На «продвинутой» Евины пальцы, которыми под столешницей она вцепилась в свои коленки, самопроизвольно дёрнулись изобразить кавычки.

— У нас женщины наравне с мужчинами получают высшее образование в университетах. Имеют полное право наследовать имущество, титулы и престол. Там дочь Повелителя может унаследовать трон лишь в случае, если нет наследников мужского пола, а после смерти мужа с юридической точки зрения женщина становится приживалкой у собственных сыновей. Стала бы, если б риджийцам знакомо было понятие «юрист», — поправился некромант едко. — Университетов нет вовсе, простолюдины чаще всего остаются с пятью классами школы, а знатные девушки получают образование исключительно на дому. И если они не колдуньи, то изучают исключительно то, что позволит им быть красивыми куклами при достойном муже. Делай выводы, если умеешь.

Ева глубоко вдохнула, набираясь воздуха и бесконечного терпения для того, что ей предстояло сказать.

Она вообще была крайне необидчивым человеком. По очень простой причине — на тех, чьё мнение о твоей персоне тебе абсолютно неинтересно, обижаться так же глупо, как на дураков; а людей, чьё мнение Еву действительно интересовало, нашлось бы совсем немного, и им обижать её было не свойственно. Динка, старшее чадо четы Нельских и родная Евина сестра, утверждала, что подобная черта характера граничит с тем, чтобы ходить в футболке с надписью «вытрите об меня ноги, пожалуйста», но на это Ева тоже не обижалась. Динка хотела научить её защищаться, ибо привыкла выставлять против чужих колкостей щит сарказма и ответных колкостей. Еве проще было улыбнуться и пропустить колкости мимо ушей: сквозь себя, жалящей льдинкой сквозь невесомый туман души, не позволяя обидным словам задержаться внутри и задеть нервные струны.

Но это не значило, что она не умела защищаться или мстить. Просто вещи, вынуждавшие её бить в ответ, всегда были действительно весомыми. К примеру, она легко прощала оскорбление себя, но никогда не прощала оскорбление тех, кого любила. И дамочку, застрелившую её, прощать точно была не намерена. И всячески подчёркиваемое презрение некроманта к её персоне постепенно начинало её раздражать.

Отчасти потому, что такое поведение человека, упрекавшего её в вульгарности, она склонна была назвать не менее вульгарным.

— Послушай, Герберт, — произнесла она как можно мягче. — Зачем тебе понадобилось меня воскрешать, если ты явно… м… не питаешь ко мне особо тёплых чувств? Не подумай, я всё понимаю — в конце концов, я тебе никто и звать меня никак, но всё-таки.

Герберт посмотрел на неё почти страдальчески.

— Если бы я не знал, что с пророчествами лучше не шутить, я бы и не стал. Но, к сожалению, я это знаю, так что тебе суждено воплотить одно важное пророчество. Потому ты сейчас и здесь.

— И что за пророчество? — постаравшись ничем не выдать, что это уже для неё не новость, спросила Ева.

— Когда на троне воссядет та, чьё сердце холодно и черно, и ужаса шёпот звучать будет не громче, чем шорох листвы, в год двух лун придёт чудище с Шейнских земель, всем и каждому гибель неся. И в день, осени смерти предшествующий, явится юная дева из мира иного, как лето прелестная, и чёрной королевы правлению конец положит; венец обручальный на чело её король истинный возложит, и сердца огнём и клинком чудище дева сразит, и жизнью своею заплатит, мир ею купив.

Он отчеканил это без всякой паузы. Явно приготовившись к вопросу задолго до того, как тот прозвучал. И пару секунд Ева сидела, осмысливая то, что услышала, и даже не зная, что в услышанном пугает её больше: чудище или некий обручальный венец.

Что ни говори, а замужество в её ближайшие планы точно не входило. У неё и без парней было достаточно проблем — включая ту проблему, что пока все её отношения с парнями были одной сплошной проблемой.

— О, так пророчество пера Лоурэн? Узнаю её слог, — воодушевлённо откликнулся Эльен, до сего момента молчавший в углу. — Сейчас её склонность к инверсиям, порой решительно путающим смысл фраз, кажется немного архаичным, но её творчество без сомнения является образцом высокой поэзии в прозе и истинным литературным памятником эпохи Империи. Простите, господин, не удержался, — добавил призрак под тяжёлым взглядом Герберта. — Вы ведь знаете, как высоко я ценю писателей той эпохи и Лоурэн в особенности.

— Если всё это обо мне, — выдавила Ева, наконец определившись с тем, что пугает её больше всего, — то пункт про «заплатит жизнью» мне не слишком нравится.

— В том-то вся и прелесть, — с пугающей иронией заметил Герберт. — Ты уже ею заплатила. И при всех неудобствах это также даёт тебе некоторые преимущества. Стать мёртвой, будучи живой, довольно легко. Стать ещё мертвее, будучи мёртвой, куда труднее.

Резон в его словах определённо присутствовал, но Ева всё равно нервно сомкнула ладони в замок.

— Можешь повторить, но перевести с поэтического на человеческий? — слабым голосом попросила она. — Смысл, так умело завёрнутый в высокую поэзию, на слух воспринимать довольно трудно.

— Всё элементарно. Ты свергнешь правящую королеву Айрес. Не беспокойся, она злая — всё как в старинных легендах, — саркастично добавил Герберт. — Убьёшь дракона. Во всяком случае, у меня есть все основания полагать, что «чудище с Шейнских земель» — дракон: лишь эту зверюгу ни мне, ни отцу так и не удалось приструнить. И обручишься с тем, кто взойдёт на престол после отречения королевы. Это будет вопиющий мезальянс, но учитывая, что большая часть керфианцев не одобряет политику королевы и ждёт твоего прихода, полагаю, это нам простят.

Меньше вопросов после этого у Евы не стало. Пожалуй, даже наоборот. И испуг возрос прямо пропорционально вопросам.

— Королева. Твоя тётя, — машинально озвучила она. — Ты хочешь, чтобы я свергла твою тётю?

Некромант бросил уничижительный взгляд на Эльена:

— Не буду спрашивать, откуда тебе это известно, ибо догадаться нетрудно, но да: я хочу, чтобы ты помогла мне свергнуть мою тётю.

— И убила дракона. Настоящего.

К этому моменту Ева уже поняла, что чудище всё же пугает её самую чуточку больше замужества.

— Нет, кукольного.

Ева обладала достаточно чутким слухом и развитой сообразительностью, чтобы различить маячащую за этими словами табличку «сарказм».

— Огромного, огнедышащего и с крыльями.

— Какого же ещё.

— И в человека он, конечно, не превращается.

— В человека? — в голосе некроманта скользнуло раздражение: лёгкое и шелестящее, как стрекозиное крыло. — Ваша фантазия и до такой ерунды дойти может?

Совсем плохо дело, мрачно резюмировала Ева. Справиться с драконом в человеческом обличье — ещё куда ни шло. Особенно если бы это был дракон всимпатичном человеческом обличье — тем приятнее было бы склонять его на свою сторону. Исключительно из деловых соображений, дабы разрешить конфликт дипломатическим путём: в конце концов, пророчествам часто присуща возможность вольности трактовок, а сразить кого-то — и даже наповал — вполне можно без варварского кровопролития. Но легендарная зверюга с клыками…

— А меня точно ни с кем не перепутали? — безнадёжно предположила она. — Я не особо похожа на драконоборца. Сам видишь.

— Исключено. Пророчество обозначило точную дату. В этот день возникла единственная прореха между мирами, и из неё вышел единственный человек — ты. Прореха всегда бывает только одна. — Невозмутимостью тон Герберта напоминал лекторский. — Я уже сказал, что у тебя есть магический дар, и поверь: дар, который ты получила при переходе сюда, способен на многое. Вы, иномирцы, всегда… почти всегда… становитесь возмутительно сильными колдунами. И возмутительно удачливыми — в рамках более-менее здравого смысла, конечно. Увернётесь от смертельного выстрела судьбы там, где он настиг бы тысячи других людей, но всё же не когда острие стрелы приставлено вам ко лбу.

— В этом я уже убедилась, — бесцветным голосом подтвердила Ева.

— Так что оскорблять королеву при всём её дворе — всё же не лучшая идея, — поддакнул Эльен.

— А что, кто-то пробовал?

— Последняя гостья из иного мира. Сия дева явилась в Керфи пару лет назад, однако на балу в честь перемены года девушка неосмотрительно отвесила пощёчину Её Величеству Айрес. И наговорила ей… всякого. В ответ королева взорвала ей голову. — Призрак вздохнул. — Гости остались недовольны.

— Ещё бы! — содрогнулась девушка. — Такая жестоко…

— Наряды к празднику перемены года обычно шьют несколько месяцев, а во время казни некоторых забрызгало кровью. Испорченные наряды оставалось только выбросить, — спокойно продолжил Эльен. — Брат Её Величества, кажется, сетовал особенно громко.

— Ещё бы. Он бы придумал что-то более затейливое. Например, поменять местами отверстия на её теле и её лице, — бесстрастно уточнил Герберт. — Дорогой дядя Кейлус.

Свидетельство столь милых придворных нравов заставило Еву тоскливо посмотреть на карту. Потом на некроманта — с надеждой.

— Знаете, может, лучше отправите меня в эту вашу Риджию? В конце концов, раз я так тебя раздражаю, я определённо заслужила вкусить весь ужас дремучего шовинизма вместо блеска вашей про… двинутой страны.

Запнулась она, естественно, сознательно. Хотя не факт, что чужой язык сохранил игру слов. Во всяком случае, некромант это полностью проигнорировал, неумолимо вернувшись к теме разговора:

— Итак, ты свергнешь королеву после победы над драконом.

На это Ева ответила очень резонным вопросом.

— Зачем?

— Таково твоё предназначение.

— А кроме этого?

Некромант воззрился на неё с искренним недоумением.

— А должно быть что-то кроме?

— Я так поняла, твоя тётушка — злобный тиран. От тиранов лучше держаться подальше — они обычно очень живучие, зато те, кто на них покушаются, в большинстве случаев плохо кончают. К тому же я не киллер и не маньяк, и я не испытываю особого энтузиазма при мысли о том, что мне придётся кого-то убить. Иногда мне хочется, — вспомнив свои недавние мысли, честно признала Ева, — но не думаю, что у меня на самом деле хватило бы духа, когда дело… дошло бы до дела. Извиняюсь за тавтологию.

— Об убийстве никто и не говорит, — в голосе её собеседника прорезались нотки, режущие слух ледяной крошкой. — Она — моя семья. Моя кровь. Я хочу, чтобы она оставила трон, не более.

— Прости, но ваши трогательные семейные взаимоотношения меня всё равно не вдохновляют.

Взгляд Герберта, задумчиво щёлкавшего костяшками длинных пальцев, сделался каким-то оценивающим.

— Она знает, как оживить тебя, — сказал он. — И как вернуть домой.

Ева внимательно посмотрела на него.

— Знаешь, почему-то я тебе не верю, — с сомнением произнесла она пару секунд спустя.

— Жаль, — без всякого сожаления, ничуть не смутившись, откликнулся некромант. — Согласись, это стало бы для тебя хорошей мотивацией.

— Лживой мотивацией.

— Попытаться стоило. — Он откинулся на спинку кресла. — На самом деле я не знаю, известно ли ей это. Но если кому-то в Керфи это известно, то ей.

— Знаешь ли, я лучше попробую поискать способ ожить в других источниках. И без такого риска, — категорично заявила Ева. — Наверняка где-нибудь в библиотеках есть магические талмуды, в которых…

— И раз уж более цивилизованные мотивы не являются для тебя достойными, возможно, тебя порадует шанс отомстить.

Девушка осеклась.

— Отомстить? За…

И в этот миг разрозненные мысли, фразы и факты вдруг сложились в единый паззл.

— Она убила меня. Королева. Твоя тётя. — Произнести это вслух оказалось крайне странно. — Она знала о пророчестве. Знала, когда я приду. И убила меня, чтобы оно не воплотилось.

— И потому в отместку ты свергнешь её. Так гласит пророчество, и поверь мне: так будет, — непререкаемо закончил Герберт. — Надеюсь, это тебя мотивирует?

Ева посмотрела на него исподлобья. С подозрением: потому что паззл в её голове продолжал собираться, и кое-какие выводы, последовавшие из всей этой ситуации, её совершенно не радовали.

— Согласно пророчеству, я стану невестой истинного короля. Ты — наследник королевы. Наследник, который хочет её свергнуть, — медленно озвучила она простую логическую цепочку. — Так не с тобой ли случайно я должна буду обручиться?

Эльен, до того очень успешно изображавший просто тень у камина, как-то странно кашлянул.

— Я понимаю, что тема свадьбы начинает волновать девочек, как только они обретают способность волноваться и познают значение слова «свадьба», но об этом тебе пока беспокоиться не стоит, — сухой, как старый пергамент, голос некроманта очень ясно подсказал, что развитие темы его не порадует. — Перед всей этой свадебной ерундой у нас будет много других хлопот.

Возможно, в другой ситуации Еву бы смягчило то, что тема помолвки явно воодушевляет Герберта не больше её самой. Может, даже насторожило бы.

Однако сейчас о его чувствах Ева склонна была думать в последнюю очередь.

— Так это ты! — опершись ладонями на стол, она гневно вскочила на ноги. — Ты… ты хочешь сесть на престол, хочешь править сам! Так вот зачем я тебе нужна! Я для тебя — Экскалибур на ножках! — Или это не его Артур вытащил из камня? Ева внезапно задумалась. Там же ещё была какая-то озёрная дева с каким-то мечом… Впрочем, сейчас это определённо было не самым актуальным вопросом. — Ты сказал, народ ждёт моего прихода; значит, все знают о пророчестве, так? И если я свергну королеву и убью дракона, а потом обручусь с тобой, никто не посмеет усомниться, что ты и есть тот самый «истинный король»!

— Надо же, — протянул некромант. — Быстро поняла. — Он вновь взялся за вилку. — Похоже, ты всё-таки умнее, чем кажешься. Но позволь узнать, что же вызвало в тебе такое возмущение?

Ева стояла, удерживая на языке всё, что ей хотелось высказать по этому поводу. Посмотрела на Эльена, взгляд которого был почти страдальческим.

Опустила глаза — на свои ладони, непроизвольно сжавшиеся в кулаки.

— Я не хочу во всём этом участвовать, — произнесла она наконец.

— Ожидаемо. Но, видишь ли, я тебя поднял, и ты выполнишь любой приказ, который я тебе отдам, — прохладно изрёк Герберт. — Учитывая предстоящую тебе задачу, я не хочу превращать тебя в послушную зомбированную куклу. Нам и без того предстоит скрывать факт твоей смерти: мёртвая спасительница может вызвать некое… предубеждение. Однако суть в том, что ты исполнишь то, что тебе предназначено, и будешь сотрудничать со мной; и я рассчитываю на то, что ты окажешься достаточно благоразумной, чтобы сделать это добровольно. Ведь иначе ты всё равно сделаешь это, просто с лишней морокой для меня и лишними страданиями для себя. — Он отстранённо подцепил серебряными зубчиками кусок безнадёжно остывшей колбаски. — Так что мы изменим мир. Ты и я.

— И выбора у меня нет.

— Никакого.

Глядя, как некромант безразлично дожёвывает свой завтрак, Ева подумала. И ещё подумала.

Разжала кулаки, вонзив ногти в пергамент старой карты.

И очень мило улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Думаю, мы поладим.


ГЛАВА 4 Imperioso

Imperioso — властно, настоятельно, повелительно (муз.)


Следующей ночью Ева впервые попыталась убежать.

Конечно, на успех она не рассчитывала. Но Дерозе и все прочие пожитки на всякий случай всё равно прихватила с собой — мало ли. В шкафу нашёлся плащ, в который она закуталась с ног до головы, дабы не смутить местных (если ей всё же удастся их встретить) странным нарядом, а людей королевы — потенциально подозрительным лицом. Там же нашлась просторная замшевая сумка на длинном ремне, куда она, недолго думая, запихнула серебряный подсвечник, который можно было бы обменять в ближайшем ломбарде (если в этом мире они существуют, что было весьма вероятно) на какие-то деньги.

Тихо спустившись на первый этаж, Ева с чистой совестью проследовала к выходу из замка. Пройдя через внутренний двор, представлявший собой брусчатую площадь с колодцем посредине, через каменную арку вышла во двор внешний, представлявший собой чрезвычайно запущенный сад.

Посмотрев на окутывавшую сад непроглядную тьму, остановилась.

— Ладно, — пробормотала Ева. — Попробуем.

Резко взмахнула правой рукой, точно отражая невидимый удар — и досадливо сжала пальцы, в которых так ничего и не возникло.

— Ну давай!

Вторая попытка призвать то, что было ей сейчас так необходимо, тоже не увенчалась успехом — и, покосившись на немногочисленные освещённые окна замка, Ева терпеливо воззрилась на свою ладонь.

— Послушай. Если ты считаешь, что сейчас мне не надо себя защищать, ты неправ, — рассудительно произнесла она, увещевая пустоту. — Я собираюсь спуститься к воротам через очень тёмное место, которое до этого видела только из окна. При таком раскладе споткнуться и свернуть себе шею — раз плюнуть. Я, конечно, и так мертва, но быть мертвецом со свёрнутой шеей определённо печальнее, чем с целой. Творить какие-нибудь волшебные фонарики, если они и есть, я пока не умею, так что ты мне очень нужен. Появись, ладно?

Зажмурилась, сосредоточилась, махнула рукой в третий раз…

И, открыв глаза, удовлетворённо воззрилась на материализовавшийся в ней предмет из прозрачной переливчатой воды, сияющей во тьме ровным голубоватым светом.

К сожалению или к счастью, но ночи предшествовал долгий день. И поскольку на дороге к желанной короне некромант не желал терять ни дня, то после завтрака немедленно приступил лепить из Евы спасительницу всея Керфи.

— Для нормального обучения магии времени слишком мало, так что придётся не учить тебя, а натаскивать, — с уже привычной брюзгливостью и брезгливостью бросил Герберт, препроводив её в огромный пустующий зал, отведённый для магических тренировок. — Освоишь владение стихийным оружием, пару щитов, несколько боевых заклинаний — тебе этого вполне хватит.

— Стихийное оружие? — уточнила Ева.

Конечно, впоследствии уроки венценосного сноба она собиралась по возможности саботировать. Но поскольку магический дар — штука, с которой сталкиваешься не каждый день, и к тому же довольно полезная, азам всё же лучше было научиться у профессионала.

— Каждый обычный маг может призывать стихийное проявление Дара, — проговорил Герберт с видом, который ясно продемонстрировал: некромант далёк от преподавания приблизительно так же, как Ева сейчас — от дома. — Он воплощается оружием, наиболее близким сути мага, и являет собой чистой сгусток маны.

— Маны? — недоверчиво переспросила Ева. — Что, как в компьютерных игрушках?

— Не знаю, о чём ты, но рад, что в вашем мире есть понятия, которые позволят мне не разжёвывать тебе самое элементарное. — Герберт воздел руки к расписному потолку, на котором вились абстрактные цветочные узоры. — Начнём.

Когда тень в углу зала шевельнулась, Ева решила, что ей мерещится.

Когда эта самая тень сгустилась, приобретя приблизительно человеческие очертания — если бы люди могли быть под три метра ростом, с руками, достающими почти до пола, и некими отростками за спиной, больше всего напоминавшими крылья из щупалец, — лишь утвердилась в этой догадке.

Но когда теневое чудище вдруг оказалось рядом, и рука, похожая на сгусток темноты, потянулась к ней, поняла: если ей и мерещится — просто стоять и ждать, пока выдуманный монстр сделает тебя ещё мертвее, чем ты есть, определённо не стоит.

Ева отпрянула и кинулась бежать. Миг спустя ощутила, как что-то обвивает её лодыжку, заставив рухнуть на пол; заскребла ногтями по полу, тщетно пытаясь противиться щупальцу, безжалостно тащившему её за ногу обратно. Рывком перевернулась на спину, отчаянно вскинула руку… и увидела, как нависшее над ней чудище разрывает пополам вспышкой голубого света, точно по нему полоснули сияющим хлыстом.

Когда сгущённая тьма рассыпалась клочками и растаяла в воздухе, Ева увидела некроманта: сверлившего её таким взглядом, будто это она только что призвала и натравила на него тентаклевого монстра. И Еве хотелось сказать ему очень многое — но поскольку громкому бунту она предпочла тихий, она вымолвила лишь:

— За что?!

— Оружие всегда возникает, когда магу нужно защищать себя. — Герберт кивнул на её правую руку, бессильно упавшую на каменный пол. — Скажи на милость, что это?

Ева недоумённо проследила за его взглядом.

В её пальцах переливался аквамариновыми отблесками виолончельный смычок.

Он лежал в руке, как влитой. Вместо волоса — тончайшие лучики василькового света, слегка изогнутая трость казалась сотканной из мерцающего хрусталя. Секунду спустя Ева поняла: нет, не хрусталь — вода. Текучая вода, принявшая форму смычка, точно сымитировав трость и невысокую колодку. Даже обмотка под указательным пальцем присутствовала: из тонкого, как проволока, белого света.

— Смычок, — удивлённо и радостно констатировала она.

— Вижу, что смычок, — раздражённо ответил некромант. — «Сердца огнём и клинком чудище дева сразит», сказано в пророчестве. У тебя должен быть огненный меч. А это что за… ерунда?

Ева повертела смычок в руке. Баланс был идеальный. Волшебная вода — твёрдая, как стекло, несмотря на текучесть — на ощупь казалась шелковистой. Правда, Ева сильно сомневалась, что с этим смычком действительно можно было бы играть. Едва ли вода способна резонировать в ответ звуку виолончели — скорее уж служить глушителем.

Ева была не настолько глупа, чтобы вслух высказать предположение, что произошла ошибка и она вовсе не та дева. Даже если не та, королева убила её в любом случае, а Герберт оживил только из-за пророчества. И Ева не сомневалась: если надобность в ней отпадёт, некромант без особых раздумий поможет ей упокоиться окончательно, а это в её планы никак не входило.

— Там сказано, что дева сразит чудище огнём сердца. И клинком, — переведя строку с поэтического на человеческий, справедливо возразила она. — Про то, что клинок будет огненным, ни слова.

— К сожалению, не все в народе хорошо разбираются в тонкостях строения фраз. Народ ждёт спасительницу с пылающим мечом. И это в любом случае не меч. — Герберт устало прижал пальцы к вискам. — Ладно, давай проверим, на что он годен.

Следующие пару часов Ева отбивалась от теневых монстров, которых исправно призывал на её голову некромант — в процессе выяснив, что смычок, как это ни странно, и правда похож на магический хлыст. Как скупо пояснил Герберт, управление им в первую очередь завязывалось на концентрации, силе и воли и мысленном приказе. Самого «кнута» видно не было, так что к необычному оружию ещё надо было приспособиться, но по его действию Ева представила нечто вроде длинной упругой струны из чистого света.

Оказалось, что хлыст может рассекать врагов не хуже меча, просто отбрасывать и связывать — в зависимости от желания владелицы. Последнее пришлось Еве по душе больше всего: наблюдать, как чудище скрючивает невидимой верёвкой, надёжно приматывая руки-щупальца к телу, было даже забавно. Правда, удержать врага в путах требовало немалых усилий — смычок рвался из руки, точно Ева сжимала удочку, на которую подцепила акулу.

— Достаточно. — Пару минут понаблюдав, как очередной монстр тщетно корчится в волшебных путах, махнул рукой Герберт. — Я понял.

Тень растаяла в воздухе моментально — Ева, напряжённо удерживавшая смычок, чуть не упала, когда противоборствующая ей сила вдруг испарилась. Восстановив равновесие, посмотрела на некроманта.

Атаку тот отразил без малейшего труда. Невидимая струна с негромким, бархатистым и очень мелодичным «дзинь» (на высоте ля малой октавы, как машинально определил Евин абсолютный слух) отскочила от прозрачного купола, накрывшего Герберта с головой огромным пузырём из преломляющегося воздуха. От отдачи, порождённой столкновением с преградой, смычок возмущённо завибрировал в пальцах.

— И что это было? — прохладно поинтересовался оппонент.

— Тренировка, — невинно откликнулась Ева, скромно сложив руки за спиной. — Мне же надо знать, как эта штука сработает на людях.

Герберт отвернулся с видом, ясно говорившим «будем считать, я тебе поверил».

— За мной, — велел он, устремляясь к выходу из зала. «Пузырь» исчез, стоило некроманту сделать шаг — но Ева не сомневалась, что при необходимости так же быстро появится снова. — У тебя на сегодня есть формулы, которые надо выучить. Потом урок с Эльеном и со мной.

От одного слова «формулы» Еве сделалось тоскливо. Физику и математику она ненавидела со школы. Вернее, не ненавидела: просто считала невероятно скучными.

С другой стороны, речь явно о какой-то боевой магии. И если это поможет в один прекрасный момент приструнить — в самом прямом смысле этого слова — венценосного сноба…

Она воззрилась на смычок, мирно мерцавший в ладони.

— А что делать…

— Разожми пальцы и отпусти его. Исчезнет сам, — не останавливаясь, бросил Герберт через плечо. — Призывать по собственному желанию будешь учиться завтра.

Ева послушалась. С некоторым сожалением пронаблюдав, как смычок мгновенно тает в воздухе, поторопилась за новообретённым учителем.

— А у тебя какое магическое оружие? — невзначай поинтересовалась она, шествуя за хозяином замка по коридорам, в которых она ещё толком не ориентировалась, озарённым просеянным сквозь витражи пёстрым светом.

— Некромантия. Либо некромантия, либо стихийный Дар. Вместе они не уживаются.

— Вот как. — Ева не особо надеялась услышать ответ, так что сильно удивилась, всё же услышав его. — И поэтому вместо волшебного меча ты призываешь местного Слендера?

На сей раз Герберт ответом её уже не удостоили; так что до знакомой библиотеки, посреди которой высился знакомый алтарь, они дошли уже молча.

Разглядывая её сейчас, будучи уже не в столь ошеломлённом состоянии, девушка признала, что библиотека весьма впечатляет. Даже если не учитывать алтарь, явно украшавший далеко не все библиотеки, и разлёгшегося на нём кота. Книжные шкафы пестрели по всем четырём стенам и высились до потолка, который был примерно в три Евы высотой. К одному из шкафов прислонили передвижную деревянную лестницу, скользившую по приделанной над полками рельсе; стремительно вскарабкавшись по ступенькам, некромант ловко проехался вдоль всей стены, позволил лестнице переехать по изогнутой направляющей на следующую. Резко затормозив у шкафа прямо напротив входа, вытащил с полки почти под потолком толстый том в кожаном переплёте.

— Выучишь это. — Открыв книгу где-то в начале, Герберт бесцеремонно загнул уголок страницы. Кинул талмуд в направлении Евы, застывшей на противоположном конце просторной комнаты: плавно спланировав вниз, тот перелетел через всю библиотеку прямо девушке в руки. — Последовательность слов и рун. Нужное место я пометил.

Ева с любопытством открыла ветхий фолиант, прямо-таки кричавший «я магическая книга». Помимо строчек на керфианском, который она прекрасно понимала, вещавших что-то о сотворении магического щита, там обнаружились строки, которых она уже не понимала, но откуда-то знала, как их читать. Должно быть, заклятие. За ним следовала череда символов, больше всего смахивающих на плод греховного союза скандинавских рун и японских иероглифов.

— Это самый простой защитный купол. А это, — Герберт послал в полёт ещё одну книгу, — усыпляющее заклятие. Чертить руны без меня не пробуй. Вечером покажу, как надо.

— Это ведь заклятия, да? — поймав второй магический кирпич, понимающе уточнила Ева. — Что они значат? Все эти слова и символы? Как переводятся?

— За такое короткое время ты всё равно не разберёшься. — Поразмыслив, некромант неохотно проехался до соседнего шкафа. — Если тебе интересно, можешь прочесть это. Но лучше просто заучи формулы наизусть.

Ещё два талмуда девушка перехватила уже с трудом.

— Как я люблю учителей, которые вместо объяснений предлагают почитать учебник и заняться зубрёжкой, — кое-как сложив книги в оттянувшую руки стопку, заметила Ева с нестарательно скрываемым сарказмом. — Лучшие учителя в мире.

Не утруждая себя спуском, Герберт спрыгнул вниз: легко приземлившись ногами на каменный пол, тут же выпрямившись. Правда, Еве показалось, что непосредственно перед приземлением некромант притормозил, будто его встретила воздушная подушка.

— Будь в своей комнате, — коротко приказал он. — Урок с Эльеном через два часа. Он сам к тебе придёт.

И, скрепя небьющееся сердце, Ева безмолвно выполнила приказ: до уже намеченного времени бунта она решила вести себя паинькой.

По пути она чуть не заблудилась, но кое-как всё же вспомнила маршрут — и следующие два часа пыталась самостоятельно разобраться в местной системе магии. Поскольку память у неё была, откровенно говоря, не самая лучшая, о тупой зубрёжке не могло быть и речи: только системный подход.

Две дарованные некромантом книги оказались чем-то вроде словарей, озаглавленными «Ансиентские руны» и «Язык Изнанки». Страницы первой были сплошь исписаны рунными иероглифами с переводом их значения на керфианском. Страницы второй — словами на неведомом Еве языке. Слова были самыми простыми, всегда односложными: «Пламя», «Тишина», «Свет», «Сон», «Падение» et cetera. Ни предисловий, ни каких-либо пояснений не прилагалось, но, судя по примерам в книгах заклинаний, на языке Изнанки творили заклятия, которые подкрепляли цепочкой рун. Цепочку, видимо, нужно было выписывать в воздухе то ли пальцами, то ли смычком, и пока Ева не совсем представляла, как при таком раскладе маги вообще выживали — проткнуть тебя мечом или подстрелить, пока ты старательно вырисовываешь витиеватые вензеля, было проще простого. То ли дело смычок, который будто сам знал, что надо делать. За минувшую тренировку Ева не раз замечала, что смычок мягко тянет её руку в нужном направлении, и сделала вывод: им следовало не столько управлять, сколько не мешать ему управлять тобой.

С другой стороны, Герберт призвал щит почти мгновенно. А человек, впервые взявший в руки виолончель, тоже вряд ли поймёт, как можно сыграть на ней «Танец эльфов» Поппера…

Тяжело вздохнув, Ева достала нотную тетрадку и карандаш.

К моменту, как в комнату постучался Эльен (Ева отметила деликатность призрака, который наверняка мог просто проплыть сквозь дверь), она худо-бедно расшифровала две заданные последовательности и теперь старательно их заучивала. Заклятие — выписав возникшую в голове транскрипцию на манер стишка, рунную формулу — расположив на нотных строчках, попытавшись представить извращённой формой музыкальной нотации, и повторяя снова и снова, как пропись. Первую руну карандашом на бумаге она вырисовывала с большой опаской, но та явно не возымела никакой силы, и Ева успокоилась.

— Тэкми франаллэ хелл хёлден, — расхаживая взад-вперёд по спальне, нараспев повторяла она, словно заучивая номер по сольфеджио. — Свет, воздух, помощь, щи-ит… Войдите!

— Как вы прилежны! — с уже привычной восторженностью воскликнул призрак, заходя внутрь, из приличия даже открыв дверь. — Господин не мог заполучить более старательную ученицу.

Ева промолчала. Тоскливо покосилась на окно, за которым к мощным крепостным стенам ярусами спускался облезлый осенний сад.

Вид из её окна открывался воистину потрясающий. А ещё этот вид открывал, что обитель некроманта расположилась на вершине невысокой горы, высившейся посреди леса, обвитой серебряной ленточкой узкой извилистой реки. Замок представлял собой самую настоящую крепость: подобраться к нему можно было либо по единственному мосту, перекинутому над рекой, либо по крутому склону лесистой горы, где в конце концов тебя встречали отвесные каменные стены и высоченные башни.

Пробраться в это место было очень непросто. Сбежать, как Ева подозревала, тоже.

— Эльен, — бросив тетрадь на кровать, всё же решилась спросить она, — с чего ваш господин вообще взял, что это я — дева из пророчества? Там было сказано, когда я приду, но не было сказано, где я появляюсь. И даже дату указали весьма расплывчатую.

Мягко прикрыв дверь, призрак прошёл к постели. Жестом предложив ей сесть, опустился рядом: покрывало под ним ожидаемо не промялось.

— Нисколько, — лишь тогда спокойно откликнулся Эльен. — Год двух лун случается раз в столетие. Сейчас — именно он. День, предшествующий смерти осени — последний день осени, как легко догадаться. Сегодня наступил первый день зимы. Пусть отсутствие снега вас не смущает: он уже выпадал пару недель назад, но весь растаял. Думаю, вскоре он выпадет снова, чтобы на сей раз остаться с нами до весны.

— Но у меня нет волшебного клинка, — грызя карандаш, озадаченно произнесла Ева. — Вдруг вчера где-то вывалилась ещё одна девушка, и она-то вам и нужна? И… как королева вообще знала, где меня найти?

— Прорехи между мирами — таинственная и плохо изученная область магии, и ваш покорный слуга слишком несведущ в ней, чтобы дать точный ответ. Но поверьте: прореха всегда открывает лишь одна, — убеждённо произнёс призрак. — А самые могущественные и сведущие колдуны, ориентируясь на возмущения магического поля, способны производить вычисления, которые укажут им время и место открытия следующей прорехи.

— А королева, значит, могущественная колдунья?

— Наверное, самая могущественная в Керфи. Колдунья, но не некромант, — добавил Эльен.

Ева мрачно добавила к портрету своего врага ещё один немаловажный штришок: делавший потенциальное сражение с королевой ещё менее приятной перспективой.

— И откуда вообще взялось это пророчество?

— Из Книги Лоурэн. — Глаза призрака воодушевлённо заблестели. — Это предсказательница… служила придворным астрономом в Айдоне, столице Керфи, чуть больше трёх веков назад. Помимо четырёх сборников стихов и шести поэм, послуживших её литературным наследием, Лоурэн вела дневник, в который за свою жизнь успела записать восемьсот шестьдесят три предсказания. Ещё пару она изрекла посмертно, выйдя на связь с некромантами, но не суть важно. Пророчества эти всегда сбывались. Быть упомянутым в них — великая честь. — Эльен мечтательно воззрился куда-то в окно. — Маги озаглавили дневник «Книгой Лоурэн». Она традиционно хранится в королевской сокровищнице, ибо пророчества — великая тайна, ведомая лишь самой верхушке власти. Видимо, господин как-то получил к нему доступ… хотя учитывая, что он наследник престола и племянник королевы, это немудрено.

— Судя по тому, что народ, как он утверждает, ждёт спасительницу с огненным мечом — не только он.

— Возможно, кто-то из политических оппонентов Её Величества постарался, — предположил Эльен. — Достаточно пустить слух, и он разойдётся очень быстро… Впрочем, довольно лирики. Уверен, вам не терпится приступить к обучению.

Ева не решилась разочаровывать того единственного, к кому в этом мире испытывала искреннюю симпатию — и урок начался.

За следующие несколько часов ей сжато поведали историю Керфи и прояснили его роль на мировой политической арене, изложили нормы поведения в различных слоях общества и научили исполнять весьма сносные реверансы различной степени раболепства. У Эльена, в отличие от его господина, задатки преподавателя явно были в крови — так что обучение проходило в непринуждённой разговорной форме, с шутками и неизменными словесными поощрениями после успеха (и даже после неудачи).

Как выяснилось, давным-давно Керфи была завоёвана императором воинственной страны Ильден, расположенной на соседнем континенте. Страна вошла в состав Великой Ильденской Империи и пробыла в ней двести лет; однако в конце концов некоему великому некроманту по имени Берндетт удалось сплотить народ и сбросить пяту захватчиков. Вскоре Ильденская Империя и вовсе развалилась, и сейчас Ильден — скромная маленькая страна, тогда как Керфи — процветающее просвещённое государство, сила, с которой считаются… и немного опасаются. Внешняя политика королевы Айрес была довольно агрессивной, внутренняя — жёсткой, с опорой на армию и аристократию, чей список привилегий был серьёзно расширен. За последние годы королева провела множество экономических и военных реформ, и всё указывало на то, что страну готовят к войне. Видимо, завоевательной.

Урок прервало появление Герберта. Тот всё же соизволил постучаться, но вступил в комнату миг спустя, не дожидаясь ответа — и, бесцеремонно выставив Эльена за дверь, принялся учить Еву чертить руны. А именно — один раз продемонстрировал, как надо, после чего потребовал повторить.

Руны действительно требовалось вырисовывать кончиками пальцев, точно на сенсорном экране невидимого планшета. Левой рукой — в правой надлежало держать смычок. К счастью, сама по себе рунная цепочка не имела силы, только подкреплённая заклятием, произнесённым вслух; так что Ева могла тренироваться без опасения что-нибудь взорвать. Но поскольку некромант потребовал, чтобы тренировалась она при нём, и висел у неё над душой, пока девушка не выдала обе цепочки без ошибок и в более-менее удовлетворительном темпе…

В общем, когда Герберт милостиво оставил её в покое, Ева поняла, что за сегодняшний день по горло насытилась подготовкой к роли Избранной, и решила прогуляться, попутно предприняв попытку бегства. Так что теперь, озаряя себе дорогу смычком, она пробиралась по тёмному саду, меряя шагами ровную брусчатую дорогу, окружённую облетелыми деревьями, тянувшими к гостье тощие ветви и неприятно напоминавшими о скелетах. Дорога довольно круто спускалась к мосту через реку — и перегораживавшим его воротам. Которые, естественно, оказались заперты, как и врезанная в одну из створок небольшая дверь.

Глядя на тяжёлый засов, Ева заподозрила неладное. Осторожно коснулась его смычком, но никакими подозрительными чарами его не отбросило. Тогда Ева протянула к засову руку…

И услышала голос.

«Ко мне».

Он раздался прямо в её голове, зазвенев где-то в сознании колокольчиком из бархатистого льда. Голос, в котором без труда узнавался голос Герберта — подчиняясь которому, её ноги тут же развернулись и торопливо понесли свою владелицу обратно в обитель некроманта. Попытки сопротивляться приказу оказались тщетными: её тело будто сделалось шарнирной куклой, которую кто-то волочёт за ниточку. Вскоре Ева уже поднималась по той самой лестнице, по которой совсем недавно спускалась — и, войдя в библиотеку, беспомощно приблизилась к столу неподалёку от алтаря.

Герберт сидел там. В удобном мягком кресле, бесцеремонно закинув ноги на стол, с книгой в руках, закрывавшей его лицо. Он опустил её лишь тогда, когда Ева замерла напротив стола — чувствуя, как наконец ослабевают сковавшие её по рукам и ногам колдовские ниточки, проникшие под кожу, распоряжавшиеся её телом вместо неё.

— И куда это мы собрались? — вперившись в её глаза своими, сейчас ещё больше походившими на голубые льдинки, вкрадчиво осведомился некромант.

В ответ Ева невозмутимо и широко улыбнулась.

— Прогуляться.

Герберт всмотрелся в её улыбку. И, похоже, его немножко озадачило, что за этой улыбкой он не различил ни злости, ни раздражения.

Всё дело было в том, что Ева ни капли не рассчитывала на успех. Ибо чему-чему, а одному годы обучения её научили железно: на пути к одной-единственной удаче нужно перешагнуть через сотни неудач. Изо дня в день отрабатывать один и тот же не дающийся пассаж — часами, плавно переходящими в сутки, — чтобы однажды, порой лишь непосредственно перед зачётом или концертом, он всё же тебе дался — занятие не для тех, кто не готов к неудачам.

Чтобы в один прекрасный день побег всё-таки увенчался успехом, для начала она просто обязана была предпринять его провальную попытку. Показавшую очень многое.

— Ты всерьёз считаешь, что избегнешь предназначения, если сбежишь? — после долгого молчания спросил некромант пренебрежительно. — Что сможешь обойтись без меня?

— Попытаться стоило, — колко парировала Ева. — Ты же сходу определил меня в безнадёжные идиотки. Неужели моя глупость ещё может тебя удивить?

Судя по лицу Герберта, цитату из себя-любимого тот вспомнил.

— Любишь эксперименты, я вижу. Ну-ну, — мягко проговорил он. — Иди в свою комнату. В наказание не выйдешь оттуда, пока я не скажу. Это приказ.

Прежде, чем ноги понесли её прочь из библиотеки, Ева всё же успела отвесить некроманту поклон: со всей иронией, какую только можно было выразить в одном изящном, годами натренированном движении. И пристальность взгляда, которым проводили её поверх потрёпанного книжного корешка, её здорово повеселила.

Ничего, женишок, думала Ева, безмятежно возвращаясь в спальню: по приказу, полностью согласовывавшемуся с её намерениями. Мы ещё посмотрим, кто кого.


ГЛАВА 5 Infurianto

Infurianto — гневно (муз.)


Ночь она провела без сна, но и ничем толком не занимаясь. Магические экзерсисы и прочие события минувшего дня здорово её утомили, так что сознанию требовался отдых. Поэтому Ева просто легла на кровать — и, когда озарявшие комнату хрустальные свечи погасли сами собой, закрыла глаза, размышляя обо всём, о чём требовалось поразмыслить.

К тому моменту, как за окном посветлело, а голос Герберта велел ей спускаться в тренировочный зал, у неё появилось несколько идей по поводу того, как сопротивляться приказам некроманта, и ещё парочка — по поводу своего новообретённого Дара. Так что, отложив всё это до ночи, вполне довольная Ева отправилась на новый урок.

Тренировка была долгой, упорной и, надо признать, плодотворной. После тридцати-сорока попыток смычок перестал капризничать, когда Ева его призывала (вернее, она наконец поймала нужное состояние эмоций и мыслей), и некромант велел ей воплощать на практике вчерашнюю теорию.

Всё получилось не с первого раза. Одновременно проговаривать заклятие и выплетать пальцами руны — задачка не для дилетантов. Но потом Еву осенило, что это почти как двухголосные номера по сольфеджио: петь одну мелодию, одновременно играя на фортепиано другую. Координация и натренированные пальцы музыканта помогли, и хотя скорость оставляла желать лучшего, а пара неудачных попыток стоила залу трещины на стене и внушительной подпалины на потолке, в конце концов Ева удачно сотворила оба заклинания. Щит, накрывший её мерцающим пузырём, успешно отразил все заклятия Герберта, бессильно затанцевавшие в воздухе разноцветными искрами, и не пустил внутрь теневых монстров, очень старавшихся туда прорваться. Веселее всего оказалось комбинировать усыпляющие чары со смычком — удерживая врага в магических путах, можно было без труда его вырубить. Чудища под воздействием заклятия не засыпали, а рассыпались клочьями темноты, но суть упражнения от этого не менялась.

Закончили они, когда в саду уже смеркалось. Тогда Еву снова повели в библиотеку, дабы выдать ещё пару книжек; и когда Герберт вскарабкался на лестницу, то неожиданно застыл на полпути, вглядываясь в окно.

Потом, пакостно усмехнувшись чему-то, продолжил восхождение — и достиг последней ступеньки одновременно с тем, как в библиотеку прямо сквозь пол влетел Эльен.

— Лиоретта, — не замедлил учтиво поклониться он. Тут же повернулся к Герберту. — Господин, у нас…

— Проникновение. Я заметил, — безразлично откликнулся тот, взмахом руки отправляя лестницу в стремительную поездку вдоль шкафов. — Охранный контур замкнут на мне, если ты забыл.

— Кто-то пробрался в замок? — незамедлительно уточнила Ева, наблюдая, как некромант скользит мимо книжных полок.

— Полагаю, очередной наёмный убийца, — с тем же безразличием откликнулся тот.

— Убийца?!

— Дорогой дядя Кейлус регулярно пытается расчистить дорогу к трону. — Наконец остановившись, некромант приласкал пальцами книжные корешки, всматриваясь в названия. — А я на днях вспоминал, что в последний раз меня пробовали отравить целых три месяца назад…

Не выдержав, Ева подбежала к окну. Прильнув к стеклу, всмотрелась в сад: где под моросящим дождём сиротливо мокли заросли голых кустов, на лестницах, пересекавших ярусы тёмными линиями, потихоньку гнила пожухлая листва, а в круглом каменном бассейне далёкого фонтана, не думающего работать, застойная вода ожидала зимних заморозков.

Ева никого и ничего не увидела.

Впрочем, было бы странно, если бы наёмного убийцу, призванного прикончить как-никак наследника престола, оказалось так просто увидеть.

— Прошлый добрался почти до фонтана, — лениво листая пухлый том, заметил Герберт. — Интересно, как далеко зайдёт этот.

В саду сверкнул изумрудный сполох.

Вокруг самого заурядного куста кольцом полыхнуло зелёное пламя — и на его фоне девушка на миг различила некую фигуру, тут же вновь слившуюся с темнотой.

— Первый ярус есть, — констатировал Эльен, с интересом смотревший в сад поверх Евиного плеча.

— Гарантирую, что до третьего он не доживёт, — качнул головой некромант. — Срезаться на капкане Белларда — выдаёт посредственность. Дядя мог найти кого-то получше.

— У тебя в саду расставлены ловушки? — наконец сообразив, что всё это значит, осведомилась Ева.

Герберт посмотрел на неё, как на слабоумную.

— Естественно, у меня в саду расставлены ловушки. Сад и ворота — единственное уязвимое место, с других сторон сквозь мою защиту не пробиться. — Отыскав нужное место, он аккуратно загнул уголок страницы. — То, что я живу без охраны, означает лишь то, что сам себя я охраняю куда успешнее.

— Принимая во внимание характер достопочтенного лиэра Кейлуса, — добавил Эльен, — со стороны персоны, хотя бы отдалённо приближенной к трону, было бы самоубийством не защититься от… О, смотрите-ка, он решил перебраться поближе к главной дороге.

— Неужели надеется, что там ловушек меньше? — Герберт отправил книгу по направлению к Еве. — Как скучно.

Поймав толстый фолиант на лету, девушка попыталась снова разглядеть в сумерках чужой силуэт. Не получилось.

Зато отблески периодически срабатывающих заклятий, отмечавших путь убийцы к дороге до моста, виделись без труда.

— Кажется, он решил ретироваться, — когда вспышки стали удаляться по направлению к воротам, резюмировал Эльен.

— Вот как, — берясь за следующую книгу, произнёс Герберт со зловещим удовлетворением. — Удачи.

Когда в саду полыхнула последняя вспышка, а сквозь приоткрытые окна снаружи пробился душераздирающий вопль, некромант даже не удостоил его вниманием: просто перелистнул ещё одну страницу.

— Теперь ты достанешь его оттуда, куда он угодил? — мрачно спросила Ева, выждав какое-то время и осознав, что продвинуться дальше убийце не суждено. — И допросишь?

— Допрашивать их бесполезно. Все они при заключении контракта дают клятву Эйф. И умирают прежде, чем смогут рассказать о заказчике хоть что-то. — Пометив последнюю страничку, Герберт спокойно спрыгнул на пол. — Нет, теперь я прикажу прислуге его закопать. Мои ловушки срабатывают без осечек, а рассчитанных на пленение я не ставлю.

Ева лишь сдавленно кашлянула, глядя, как некромант неторопливо шествует к ней, слегка помахивая книгой, зажатой в опущенной руке.

— А ловушки срабатывают на всех посторонних? — слабым голосом поинтересовалась девушка, вспоминая свою вчерашнюю прогулку.

— На всех, включая нежить и прочие подозрительные объекты. Кроме названных мною исключений. — Герберт вручил ей очередной потрёпанный талмуд. — Однако поскольку ты моё создание и питаешься моей магической энергией, увы, для моих ловушек ты и я — одно лицо. Если тебя интересует, почему твоя жалкая пародия на побег не окончилась повторным пробуждением на алтаре.

Ева постаралась скрыть облегчение, но по взгляду некроманта поняла, что ей это плохо удалось.

— Выучишь список и историю великих домов Керфи. Эльен тебе поможет, — кивнув на книгу, прокомментировал он. — Во второй ещё одно боевое заклятие. Завтра меня не будет до вечера — отрабатывай старое и разучивай новое самостоятельно. Если решишь лениться, узнаю. И даже не вздумай покинуть замок, пока меня нет. Это приказ.

Безмолвно возликовав и хорошенько запомнив данную формулировку, Ева прижала книги к груди. Отвесила разученный вчера чопорный и образцовый реверанс, предназначенный для приветствия и прощания с принцем: правая рука напротив сердца, левая придерживает несуществующую юбку, голова опущена, приседание почти до пола — в процессе обучения она не раз чуть не падала.

— Что вы, господин, — вымолвила она с придыханием, прежде чем грациозно выпрямиться. — Ваше отсутствие лишь придаст мне рвения и сил. И я знаю, что вы будете безмерно беспокоиться о «своём создании» каждую секунду, что проведёте вне этих стен; но если будет возможность задержаться, не беспокойтесь. Без вас я не пережила бы этих нескольких часов, однако, поскольку я уже не живу — задерживайтесь смело.

Эльен быстро отвернулся: плечи призрака подозрительно вздрогнули. Герберт, напротив, устремил на неё взор, исполненный почти кристаллизованного внимания — но лицо девушки было непроницаемо в своей полнейшей, абсолютной покорности судьбе.

— Я учту, — наконец бесстрастно пообещал он. — Но если захочешь снова прогуляться, учти одно. Первое предупреждение ты получила вчера. После второго твои перемещения ограничатся несколькими маршрутами, одобренными лично мной. — Отвернувшись, он двинулся к выходу. — Книги оставь на столе, Эльен их тебе принесёт. За мной.

— Куда?

— Принимать ванну. И спать.

— С тобой?! — на автомате выпалила Ева, которую одна мысль об этом привела в суеверный ужас.

Герберт, обернувшись, скривился:

— Если думаешь, что меня прельщают твои мёртвые прелести, вынужден разочаровать. Даже если бы меня интересовала подобная ерунда, твою кандидатуру на эту роль я бы в любом случае не рассматривал.

— Слащавые женоподобные нарциссы, знаешь ли, тоже не в моём вкусе, — буркнула Ева. Немного успокоившись, опустила книги на стол и поспешно проследовала за некромантом в коридор. — Зачем тогда?

Ванную комнату, расположенную на её этаже, Эльен показал Еве ещё вчера, по окончании вечернего урока с Гербертом. Та оказалась куда лучше Евиных ожиданий: просторный светлый зал с белёными извёсткой стенами, вполне сносной каменной раковиной со смесителем и двумя вентилями (подумать только) и большим прямоугольным бассейном, выложенным разноцветной мозаикой. Вода из крана текла тёплая, и умылась Ева с комфортом. Помыться она тоже думала, и как раз сегодня — но сильно сомневалась, что некромант помешан на чужой личной гигиене.

— Для нормальной работы твоему мозгу требуется множество веществ, которых теперь ты не получаешь. Я создал раствор, призванный это компенсировать. Слуги всё приготовили. — Герберт шёл к лестнице наверх, не оглядываясь. — По этой же причине время от времени тебе требуется сон. Твоё тело его не требует, но твой мозг без него скоро придёт в негодность. Кроме того, сон помогает закрепить новые навыки и формирует долгосрочную память, что является необходимой частью твоего обучения.

Ева очень живо представила себе бассейн, полный мерзкой зелёной субстанции с запахом формалина — и её слегка передёрнуло.

— То есть я буду лежать в некоем растворе? — поднимаясь по гулким ступенькам, безнадёжно произнесла она, ведя рукой по каменным перилам. — И долго?

— До утра. Ты будешь спать в этом растворе. Совместишь два полезных занятия. Если ты забыла, ты теперь не дышишь, так что это для тебя не проблема.

В этот момент Ева очень отчётливо вспомнила о своём плачевном состоянии. Она приняла его, даже шутила о нём — но за уроками магии и мыслями о бунте почти забыла о его истинной плачевности; и, промолчав, обречённо побрела за Гербертом по направлению к ванной.

В конце концов, в некромантии он точно разбирается побольше неё. Судя по тому, что сейчас она мыслит и, следовательно, существует (и даже сомневается — всё по Декарту), своё дело он всё-таки знает. Надо относиться ко всему этому, как к лечебным процедурам; а возраст, когдаты не понимаешь смысл понятия «неприятная необходимость» и бьёшься в истерике у кабинета зубного, заслышав визг бормашины, Ева переросла приблизительно двенадцать лет назад.

Когда они вошли в ванную, заставив хрустальные свечи по стенам вспыхнуть, раствор уже ждал в бассейне, наполненном примерно наполовину. К облегчению Евы — прозрачный, золотистый, подрагивавший, как самая обыкновенная вода. На вид ничуть не противный. Вдохнув, следов какого-нибудь мерзкого характерного запаха девушка тоже не ощутила.

Всё не так уж и плохо, подумала она.

Как выяснилось буквально минутой позже, преждевременно.

Герберт присел на одно колено рядом с бассейном; старое, пожелтевшее от времени зеркало на стене подле маленького окошка отразило его движение. У этого же зеркала Ева вчера наконец полюбовалась на себя, убедившись, что смерть ей даже к лицу. Во всяком случае, выглядела она лишь чуточку бледнее обычного. И даже симпатичнее своей фотки с выпускного бала, а ведь тогда на её лице был тональник, на губах — помада, а на ресницах — тушь. Не тонна штукатурки, но всё-таки. Кроме того, на полочке под зеркалом нашлась щётка для волос: почти ей не пригодившаяся, потому как длинные светлые пряди невесть каким образом умудрились совершенно не спутаться. Хотя для приличия Ева всё равно тщательно их расчесала.

Магия, не иначе. Она же теперь девочка-волшебница, можно сказать. Хорошо хоть перед боем не перевоплощается с занятными спецэффектами, напоминающими о запрещённых к приёму веществах и призванными обрядить её в соблазнительный (и притом защищающий от вражеских атак — куда там броне) костюмчик с короткой юбочкой. А оставаться приятной глазу милашкой, даже отбиваясь от орды монстров, без магии точно не выйдет…

Одной ладонью коснувшись воды, другой Герберт принялся сосредоточенно выплетать в воздухе рунную цепочку.

— И как часто мне нужно это делать? — невзначай спросила Ева, следя за его движениями.

Некромант не ответил. Не сразу. Его пальцы чертили руны так быстро, что различить знакомые Ева так и не смогла; и когда он выпрямился, золотистая вода замерцала.

— Раз в два-три дня, — наконец откликнулся Герберт. — Сколько ты протянешь без этого, не знаю. Прежде на людях не экспериментировал. Полагаю, не больше недели, и это оптимистичный прогноз. Раздевайся.

Вода отливала перламутром, искрясь так, будто в ней растворили сияющие пылинки. Это было даже красиво. И, залюбовавшись, Ева не сразу услышала последнее слово.

Когда же услышала, то посмотрела на некроманта: стоявшего подле бассейна, скрестив руки на груди с видом, ясно говорившим, что никуда уходить он не собирается.

— Я, конечно, всё понимаю, — вымолвила Ева с лёгким раздражением, — но, может, ты выйдешь? Не знаю, как принято в вашем мире, но у нас девушки не каждый день купаются при посторонних.

— Мне нужно контролировать процесс, — невозмутимо возразил Герберт. — Как я уже говорил, прежде на людях я не экспериментировал. Что-то может пойти не так. Состав может оказаться неверным. Если я допустил ошибку, то должен выявить её как можно раньше.

Он что, будет следить, как она спит? Кошмар какой.

— Тогда можно я останусь в одежде?

— Нет. Она будет мешать.

В его взгляде не было ни злорадства, ни голода, ни предвкушения. Одно лишь раздражение — от того, что глупая девчонка снова проявляет свою глупость во всей красе.

Это явно не было ни местью, ни извращённой прихотью.

— Отвернись хотя бы, — уже тише попросила Ева. Понимая, что это глупо: даже если она разденется и залезет в ванну не на его глазах, потом ей всё равно предстоит несколько часов пролежать под его наблюдением в прозрачной воде. Но там хотя бы золотое мерцание чуточку прикроет…

К тому же во сне она не будет чувствовать его взгляд.

Герберт лишь усмехнулся пренебрежительно.

— Я готовил тебя к поднятию. Мыл тебя. Исцелял твои раны. Вживлял тебе в грудь энергетический проводник. Ты всерьёз считаешь, что под твоей одеждой скрыто нечто, чего я ещё не видел?

Её терпение лопнуло перетянутой струной.

— Ладно. — Резко отвернувшись, Ева стремительно направилась к двери. — Тогда выйду я.

— Никуда ты не пойдёшь. Это нерационально. — Дверь, которую она уже рванула на себя, захлопнулась; круглая ручка потянула девушку за собой, едва не заставив впечататься носом в дерево. — Я могу отдать приказ, но от рвения поскорее его исполнить ты просто порвёшь на себе рубашку. В вашем мире, кажется, есть лекари? Относись ко мне, как к лекарю… в данный момент. Не знаю, как принято в вашем мире, но у нас девушкам, как и мужчинам, порой приходится раздеваться перед лекарями. Непосредственно от процесса разоблачения вроде никто не умирал. Хотя тебе это в любом случае не грозит, — добавил он.

Ева стояла, почти уткнувшись лбом в запертую дверь. Понимая, что рациональное зерно в его словах несомненно есть. Что они насмешливо подражают тому, о чём она сама думала совсем недавно.

Однако то, что он не собирался ни на йоту считаться с её чувствами, вызывало у неё смутное желание призвать смычок и вмазать ему как следует. А попутно ещё разнести всю ванную к чертям — так, чтобы полегчало.

— Повернись. — Слово подкрепила магия, и Ева помимо своей воли развернулась на пятках. — Чтобы закрыть этот вопрос раз и навсегда. — Глаза, светлые и холодные, как горное небо, бесстрастно встретили её кипевший возмущением взгляд. — Ты. Меня. Не интересуешь. Не в том плане, в каком тебе, возможно, хотелось бы. Меня не интересуют женщины. И мужчины. И животные. Я равнодушен к этой стороне жизни, потому что считаю постель сильно переоценённым источником удовольствия. Я равнодушен к каким-либо отношениям, потому что считаю людей неблагодарным объектом для преданности. Магия — это достойный объект. Моя наука. Моя цель. Никак не ты. Надеюсь, я достаточно доступно объяснил? А теперь — раздевайся.

Ева, не ответив, вновь повернулась к нему спиной.

Очень, очень медленно присела, чтобы снять кеды.

Если бы ей нужно было дышать, сейчас она бы дышала тяжело. И если бы сердце у неё могло биться, сейчас оно бы заставило кровь гневно колотиться у неё в висках и стыдливо приливать к щекам. Но Ева не дышала, и сердце хранило неподвижность; и только мысли бушевали в голове, сплетаясь контрапунктом, певшим о долгой и мучительной смерти одного венценосного сноба.

Однажды ты мне за это ответишь, сволочь, думала она, с ненавистью стягивая штаны, оставив длинную рубашку напоследок. Ох, ответишь.

Яростно потоптавшись на нижней части своего облачения, она расстегнула пару пуговиц верхней. Стянув рубашку через голову, швырнула себе под ноги — и, глядя ровно перед собой, чтобы ни в коем случае не встретиться глазами с тем, кому в мечтах она уже сворачивала шею, нырнула в бассейн.

«Перевернись».

Приказ прозвучал в голове. Снова подкреплённый рывком за невидимые колдовские ниточки. И поскольку теперь Еве как никогда не хотелось пробуждать в венценосном снобе ненужные подозрения, она не стала проверять догадку, родившуюся ночью — о том, как можно этот приказ обойти. Так что просто позволила телу перевернуться и всплыть; злобно жмурясь, ощутила, как чужая ладонь накрыла камень, сиявший в её груди, и по алому сиянию, пробившемуся даже сквозь закрытые веки, поняла, как ярко вспыхнул сейчас колдовской рубин.

— Выдохни, чтобы погрузиться.

Это он велел уже без магии. Но Ева всё равно послушалась: ей и самой хотелось поскорее скрыться под водой.

Ладно, Гербеуэрт тир Рейоль, сказала она неслышно, утонув в прохладной вуали водной тишины. Посмотрим, как ты запоёшь завтра.

Если, конечно, у неё всё получится.

«А теперь спи».

Заснула она мгновенно — и ей приснилась Динка, лупящая некроманта тяжеленным томом сонат Бетховена, мама, угощающая Эльена чаем на маленькой кухоньке их родной квартиры, и прекрасное, спокойное лицо королевы за миг до того, как та пустила стрелу Еве в лоб.


ГЛАВА 6 Con moto

Сon moto — с движением (муз.)


Проснулась девушка от того, что ей (чёрт возьми) это приказали. И, проснувшись, обнаружила, что над ней (чёрт возьми) нависло самое ненавистное в мире лицо.

— Встань и начерти рунную формулу Элльо, — велел Герберт вместо приветствия.

Ева поморгала. Оглядевшись, поняла, что лежит на полу подле бассейна, закутанная в необъятное льняное полотенце, сквозь маленькое окошко в ванну пробиваются солнечные лучи, а некромант сидит на коленях подле неё — с засученными, но всё равно намокшими рукавами. За его спиной маячило кресло — то самое, которое Ева уже привыкла видеть в библиотеке. Видимо, оттуда его и призвали, дабы с комфортом скоротать ночь, и посреди ванной оно смотрелось как минимум забавно.

Следом Ева вспомнила, что предшествовало её пробуждению. И от того, чтобы вмазать некроманту по носу сжатым кулачком — или пощёчиной по высокой скуле, соблазнительно маячившей рядом, — её удержало лишь следующее воспоминание: что скоро он уйдёт, и нарываться на заключение под замком в своей комнате никак нельзя.

Поэтому она призвала на помощь третье воспоминание. А именно — что чарами Элльо именовалось усыпляющее заклинание, которое она вчера успешно практиковала.

Одной рукой прижимая к груди полотенце, Ева встала. Где-то на краешке сознания родилась мысль, что стоит поблагодарить некроманта за полотенце, позволившее ей хотя бы сейчас не сгорать от стыда — но, наткнувшись на память о вчерашних событиях, любезно пояснивших, из-за кого это полотенце вообще ей понадобилось, идея трусливо спряталась.

Когда девушка кое-как выплела цепочку символов, некромант удовлетворённо кивнул.

— Значит, ты и правда в порядке. Отлично. — Герберт поднялся с колен; Ева обнаружила, что штаны он тоже засучил, обнажив смешные худые ноги с узкими щиколотками и босыми ступнями, напомнившими об утятах. — К слову, я бы успел убить тебя три раза. Надеюсь, к моему возвращению ты поработаешь над скоростью плетения.

— Конечно, господин, — вложив в это слово всё презрение, на какое она была способна, процедила Ева.

Некромант махнул рукой, заставив кресло исчезнуть — и, не попрощавшись, был таков.

Оставшись одна, Ева решительно вытерла мокрые волосы, после чего подошла к раковине и взяла зубную щётку. К её удивлению, в иномирье имелись и щётки (с резными костяными ручками, очень мягкие, но всё-таки), и зубной порошок в расписной керамической баночке, и приличное кусковое мыло, пахнущее лавандой: в Москве к такому наверняка прилагалась бы подпись «ручная работа» и внушительный ценник. С другой стороны, должны же были керфианцы как-то чистить зубы. К тому же если Ева была далеко не первой попаданкой…

В общем, к моменту, когда она привела себя в порядок и, облачившись в сваленную на полу одежду, покинула злополучную ванную, мысли уже упорядочились настолько, что сложили довольно чёткий план действий. Даже несколько его вариантов — на случай, если один из элементов вдруг не сработает.

И известие Эльена, ждавшего её под дверью, вписалось во все эти варианты как нельзя лучше.

— Да благословят боги ваш день, лиоретта, — учтиво пропел призрак, улыбаясь даже лучезарнее обычного. — Часть вашего нового гардероба готова. Я распорядился, чтобы его разместили в вашем шкафу взамен того убожества, что занимало его раньше.

Как нельзя вовремя.

— Доброе утро, Эльен. — Ева постаралась улыбнуться как можно безмятежнее. — Прекрасно. Поспешу его примерить. Герберт уже ушёл?

— Да. Господин и без того едва не опоздал, но…

— Но ты, полагаю, будешь неподалёку.

— Конечно. Господин велел мне приглядывать за вами. Только не воспринимайте меня как надзирателя… я просто ваш помощник на случай, если вам что-то понадобится. Магия господина Уэрта — сторож куда лучше меня. Но покидать замок вам и правда опасно, и поверьте: хозяин печётся о вашем благополучии в той же мере, что и о своих интересах.

Под взглядом его лучистых глаз, исполненных бесконечного дружелюбия — от мыслей, что ей так или иначе придётся его обмануть, Еве сделалось совестливо.

— Лиоретта, прошу вас, — неожиданно проникновенно заговорил дворецкий. — Я понимаю, что господин… что вам с ним нелегко. Но, увы, его судьба и воспитание наложили неизгладимый отпечаток на его личность. Вы пробыли у нас так мало, а я уже вижу в нём… изменения. Даже не помню, когда он в последний раз так охотно завязывал диалог. — Если наши препирательства можно назвать диалогом, скептически подумала Ева. — Потерпите немного. Уверен, очень скоро он разглядит в вас то, чем вы являетесь, не просто «своё создание». И тогда… — Эльен отвернулся, как-то потерянно глядя на одну из стрельчатых арок, дробивших длинный коридор. — Я надеюсь, что ещё увижу его таким, каким он может быть.

От этих слов Еве сделалось ещё более совестливо.

Ещё вчера она бы потратила этот день на то, чтобы спокойно покопаться в библиотеке. Поискать так необходимую ей информацию — о стране, в которую она угодила, ритуале, с помощью которого её подняли, и возможных способах вернуться к жизни. Тихо проверить все свои догадки, всласть поэкспериментировать: потому что сейчас она собиралась действовать наспех, наобум и с дичайшими рисками. Но кто знает, представится ли ей ещё такая возможность для побега, а после вчерашнего Ева не желала пробыть в этом замке ни единой лишней минуты.

Может, у венценосного сноба и правда было тяжёлое детство (как это водится у злодеев), и его ледяное сердце просто нужно было растопить любовью и лаской — но Ева работать эмоциональным кочегаром категорически отказывалась.

— Конечно, Эльен. Я потерплю, — соврала она, прежде чем устремиться прямиком в свою спальню: навстречу приличной одежде и сборам перед дорогой.

В шкафу обнаружились несколько вариантов облачения, включая платье с пышной фатиновой юбкой, но Ева выбрала самый практичный: длинные обтягивающие штаны, замшевые полусапожки, перепоясанная на талии рубашка — такая же, какую носил некромант, но с большим количеством рюш и кокетливыми кружевными вставками на плечах. Всё в тёмных тонах. И хотя Ева потеряла способность мёрзнуть вместе с потребностью дышать, она заприметила ещё бархатную курточку и тёплый шерстяной плащ, мягкими складками спускавшийся до самой земли. Пока не надела, но заприметила.

Потом провела ладонью по карбоновому футляру, грустившему у шкафа.

Дома, когда ей хотелось на кого-нибудь наорать или побить посуду, Ева всегда выбегала на улицу, чтобы побродить час-другой на свежем воздухе и остыть. Даже если дело было в районе полуночи. Домашние к этому уже привыкли — только требовали, чтобы на время брожений она прихватывала с собой мобильник, а район у них был тихий. Подобные состояния накатывали на неё очень редко, но всё же накатывали; и Еве было немножко стыдно от того, что в приступах гнева она ничего не могла с собой поделать, но эмоциональная артистическая натура есть эмоциональная артистическая натура. Однокурсники-пианисты, когда у них что-то не получалось, порой лупили по клавишам кулаком или избивали фортепиано ногами. Ева скорее отпилила бы себе палец, чем ударила Дерозе, и к занятиям подходила совсем по-другому, но в общем и целом подобное состояние было ей знакомо. Вот и сейчас — ей просто отчаянно хотелось выбраться из этого треклятого замка, и остудить клокотавшую в ней ярость мог только побег.

Последние приветы завершающегося подросткового периода, будь он неладен…

Нет, сбежать насовсем у неё не получится. При всём желании. Не сейчас. Слишком много «но», слишком много препятствующих обстоятельств, слишком сильна зависимость от некроманта. Теперь-то она понимала, как наивно было в прошлый раз брать с собой Дерозе и даже предполагать возможность успеха. Так что это выйдет скорее длительная прогулка, призванная прояснить обстановку и наглядно продемонстрировать кое-что мальчику, который в детстве всё-таки явно не наигрался в куклы.

Вытерев ладони о длинные полы рубашки — обыденным, давно вошедшим в привычку движением — Ева села на кровать.

Призвала смычок.

Надо сказать, после сна и ванны она действительно чувствовала себя намного лучше — насколько это возможно, будучи мёртвой и очень, очень злой. В голове прояснилось, информация утрамбовалась, мысли разложились по невидимым полочкам. И на свежую голову она уже не была настолько уверена в том, что у неё всё получится. Недосып рождает забавное состояние, открывающее сознание для идей, которые могут в равной степени оказаться бредовыми и гениальными. Или и то другое разом.

Одну из этих идей она и собиралась сейчас проверить.

Прикрыв глаза, Ева вскинула левую руку: туда, где привыкла ощущать гриф.

Использовать смычок как хлыст? Ха. Может, у некроманта фантазии хватило только на это, но Ева всё же была музыкантом, как-никак. И прекрасно понимала, что действительно должен делать смычок.

Пятью минутами позже она открыла дверь, и коридор огласило её робкое, просящее «Эльен!».

Ещё пятью минутами позже Ева — с замшевой сумкой через плечо, в плаще с капюшоном, под который она заправила волосы, довольно мурлыкавшая себе под нос — беспрепятственно спустилась по лестнице: чтобы притормозить, когда перед массивными дверьми во двор ноги вдруг отказались переступать через порог, а в голове эхом зазвенели слова вчерашнего приказа.

А ещё пятью минутами позже Ева уже подходила к воротам, которые так и не преодолела позавчера — и, на мотив битловских «Here comes the sun» напевая «Я Мэри Сью, ту-ду-ду-ду», с трудом подняла тяжёлый засов.

Надо же. Обе бредовые идеи всё же оказались не совсем бредовыми. Остаётся только надеяться, что Эльен не очнётся от наваждения в самый неподходящий момент… и что он действительно сделает всё, что ему велела Ева.

Двумя руками кое-как приоткрыв обитую медью дверь, она ещё чуточку поборолась с собственными ногами, порывавшимися бегом рвануть обратно в замок. Когда твердимая про себя мантра успешно отбила у них это желание, ступила на мост: тот широкой каменной лентой бежал между шепчущей рекой и холодным глубоким небом, по случаю её прогулки улыбавшемуся солнечной синью и барашками облаков. Мох, зеленивший низкий каменный парапет по обе стороны моста, переползал на ровную мелкую брусчатку, на том берегу обращавшуюся дорогой через неприветливый лес.

Туда Ева и направилась. Тщательно прикрыв за собой врезанную в ворота дверь, ехидно оглянувшись на оставшийся позади замок, вздымавший ввысь треугольные крыши многочисленных пристроек и башен.

Поднявшееся настроение не портили даже муки совести от мысли, что она поступила с милым призраком почти так же, как Герберт — с ней.

Нет, венценосного сноба определённо надо проучить. Даже Франкенштейн не заслуживал от своего создателя того отношения, которое он в итоге получил. Она — тем более. И Герберт ей не создатель. Пусть Ева отдавала себе полный отчёт в том, что ею движут эмоции, и этот побег обязательно закончится возвращением в замок — не обязательно добровольным — отрицательный результат, как и в прошлый раз, тоже будет результатом. А в первую очередь ей хотелось преподать слащавому нарциссу один простой урок.

Тот, что всякое действие рождает противодействие.

Ну, может, ещё второй: что у неё, в отличие от его скелетов, душа и мозг несколько более присутствующие.

Накинув капюшон и поправив ремень сумки, перекинутой через плечо, Ева решительно двинулась по направлению к лесу, покачивавшему голые ветви на холодном ветру наступающей зимы.

Интересно, и чем нарцисс сейчас занят?..


* * *

— Мы выступим на Риджию, — поднеся к губам чашку из фарфора столь тонкого, что он напоминал лепесток лилии, произнесла королева. — Сразу после дня Жнеца Милосердного.

Присутствующие за длинным столом воззрились на неё. Все, кроме Гербеуэрта, бесстрастно смотревшего прямо перед собой: сложив руки на коленях, даже не притронувшись к прозрачному лазурному напитку, подрагивавшему в чашках, источая ароматный травянистый дымок.

Впрочем, помимо них с королевой за столом присутствовали всего двое. Её Величество Айрес любила попить фейр в узком семейном кругу — несмотря на то, что ей было прекрасно известно, какие чувства питали друг к другу все представители королевской семьи.

Вернее, особенно потому, что ей было прекрасно известно, какие чувства питали друг к другу все представители королевской семьи.

— Дорогая сестра, — сказал лиэр Кейлус, кузен и ровесник королевы, — ни в коем случае не хочу подвергать сомнению твой блестящий ум и превосходное политическое чутьё, но ты уверена в успехе этой затеи?

— Это безумие, — сказал лиэр Мѝракл, кузен и ровесник Гербеуэрта. — Риджия — кадавр с бочкой пороха, которого лучше не трогать. Сейчас, когда эльфы и люди примирились с дроу, тем более.

Королева, чуть улыбнувшись, коснулась чашки узкими, искусно подкрашенными губами. Сделав крохотный глоток, поверх неё оглядела собравшихся в гостиной, обволакивавшей визитёров изысканной роскошью алых шёлковых обоев, мягчайшего ковра, позолотой и изящными завитками, что украшали все предметы обстановки.

Из присутствующих лишь наследник престола не носил королевскую фамилию Тибель. Вместе с фамилией отца Гербеуэрту досталась светлоглазая златовласая порода Рейолей, тоже выделявшая его среди остальных. Кейлус Тибель щеголял локонами цвета тёмного дуба и вкрадчивым блеском глаз оттенка старой бронзы. Чистый лик Миракла Тибеля, взиравшего на мир ореховым взором самоубийственно отважного юнца, обрамляли каштановые кудри. Очи темновласой королевы были даже не карими — бурыми: такими становятся иногда засушенные цветы. И лишь Гербеуэрт унаследовал от матери, урождённой Тибель, тонкую кость и черты лица, но не окрас.

— Когда эльфы и люди примирились с дроу, — повторила королева. Казалось, она пробует каждое слово на вкус, пригубливает их, как только что пригубливала фейр. — Мирк, дорогой, в том-то и дело. — Располагающе улыбнувшись племяннику, она вновь поднесла чашку к губам. — Риджия была и будет для Керфи угрозой. Она пыталась завоевать нас до того, как мы стали частью Империи. Она пыталась завоевать нас после того, как мы поспособствовали тому, чтобы Империя развалилась. Когда дроу развязали войну, Риджии стало не до внешних сражений; но теперь, когда её народы наконец заключили мир… — королева печально качнула головой. — Можно было бы надеяться, что они не решат взяться за старое и тронуть нас. Но я полагаю, что в действительности это лишь вопрос времени — когда их воины снова пересекут горы и вторгнутся в Керфи.

Миракл лишь презрительно дёрнул уголком губ: в этом жесте отчётливо читалось, что в правдивости этого предлога её Величество может убеждать кого угодно, но не его.

— С дроу воевать непросто. С эльфами, впрочем, тоже, — задумчиво заметил лиэр Кейлус. — Особенно на их территории. Хотя не могу отрицать, что территории эти выглядят весьма заманчиво.

Кейлус Тибель всегда говорил так, словно в словах его кроется одному ему понятная шутка. Он часто улыбался — но это не делало его красивый лик ни привлекательным, ни дружелюбным. В этом году лиэр Кейлус отпраздновал сорокалетний юбилей; однако маги старятся медленнее обычных людей, и выглядел кузен королевы от силы на тридцать, немногим старше своих племянников. Если бы не окрас, его вполне можно было бы принять за родного брата Гербеуэрта. Они были очень похожи — и оба худы благородной аристократический худобой: той худобой, когда впалые щёки придают лицу пикантную загадочную усталость, но не вульгарную измождённость бедняка.

— Сейчас Риджия слаба, как никогда за последний век, — сказала королева. — На престолах трёх её королевств сидят дети. Эльфами правит наивный мальчишка, людьми — взбалмошная девчонка, Повелитель дроу тоже юн. И многие среди эльфов и людей далеко не в восторге от мира с дроу. Пускай они примирились, на деле между ними — пропасть. Память о трёхсотлетней вражде, которую не сотрёшь просто так.

— Но они объединятся против внешнего врага, — возразил Миракл.

Лиэр Кейлус улыбнулся. Эта улыбка гадюкой скользнула по его чувственным губам, и в ней читалось какое-то мечтательное предвкушение.

— Я слышал, на стороне дроу некая дева из иномирья, получившая невероятный силы магический дар, и наследник легендарного Ильхта Злобного. И оба они умны, как вороны, хладнокровны, как змеи, и коварны, как драконы. — Он двузубой вилочкой потянулся к блюду с фруктами, стоявшему посреди стола. — Они нашептывают советы на ушко Повелителю дроу, а тот напевает их правителю эльфов, любящему его как брата, и правительнице людей, уединяясь с ней для приятных бесед, что ведут от заката до рассвета.

— Как всегда превосходно осведомлён, — любезно откликнулась королева, пока Кейлус Тибель обмакивал крупную жёлтую ягоду в сладкий соус, белевший в хрустальной розетке подле его чашки. — До меня тоже дошли весьма любопытные слухи об этом.

— Если риджийские правители всё же соизволят прибыть в Керфи для знакомства и переговоров с тобой, мы сможем убедиться в их правдивости.

— Или в их лживости. — Королева сделала ещё глоток, и тонкие крылья её изящного носа дрогнули. — Народы Риджии просто не смогут выступить по-настоящему единым фронтом. А армия, в сердце которой кроется червоточина недоверия и раздора, не сумеет дать достойный отпор. Особенно если армия противника будет уверена, что боги на её стороне.

Миракл, усмехнувшись, провёл пальцем по краю своей чашки:

— Представить завоевательный поход актом защиты, не нападения? — произнёс он пренебрежительно. — Люди в это не поверят.

— Во всяком случае, далеко не все. И для сплочения нации этого определённо недостаточно — Лиэр Кейлус поглядел на кузину с самым искренним сочувствием. — Осмелюсь напомнить, дорогая сестра, что в народе зреет недовольство твоими… методами. Да ещё эти разговоры… о том, что наконец настал год двух лун, о пришествии некой девы, что свергнет тебя… Ох уж эта презренная чернь. — С губ его сорвался трагический, очень искренний вздох. — Кто бы ни выдал ей содержание семьсот тридцатого пророчества Лоурэн, он достоин долгой и мучительной смерти. Так подрывать власть нашей возлюбленной королевы!

Гербеуэрт наконец взялся за чашку с фейром: лицо его хранило абсолютную безэмоциональность. Миракл быстро посмотрел на королеву — точно следя за её реакцией.

Её Величество Айрес в ответ одарила кузена благосклонной улыбкой.

— Боги на нашей стороне. С нашей семьёй. После дня Жнеца Милосердного у народа не останется в этом сомнений. — Она выдержала короткую, прекрасно рассчитанную паузу, накалившую тишину в комнате тщательно подогретым любопытством. — Уэрт намерен повторить величайшее деяние Берндетта.

Двое мужчин единодушно уставились на наследника престола, чопорно и отстранённо распивавшего фейр.

Казалось, разговор ему абсолютно неинтересен. И никак его не касается.

— Уэрт, скажи, что это шутка, — вымолвил Миракл Тибель.

— Он не сможет, — вымолвил Кейлус Тибель.

— Уэрт уверен в обратном. А я уверена в нём, — сказала Айрес тирин Тибель. — После этого каждый в Керфи склонится перед ним. Пойдёт за ним. И перед силой того, кто способен свершить такое, падут ниц все наши враги.

Гербеуэрт тир Рейоль молчал, не глядя ни на кого, и в комнате повисла тяжёлая тишина — в которой королева обвела взглядом собеседников, наслаждаясь впечатлением.

— К слову, нам как раз пора приступать к уроку, — добавила Её Величество: так небрежно, будто и правда вспомнила об этом только что, и всё предыдущее не было прекрасно продуманной прелюдией к эффектному окончанию беседы. — Ритуал, как вы понимаете, требует сотен часов подготовки, отработки каждой мелочи… Сожалею, но закончить трапезу вам придётся без нас. — И поднялась из-за стола — одновременно с тем, как со своих мест согласно этикету поднялись остальные. — Уэрт, ты ведь не против? Как я вижу, сласти сегодня всё равно тебе не по вкусу.

Когда тот, не сказав ни слова, подчинился, рука Миракла дрогнула. Точно младший из трёх Тибелей хотел поймать кузена за рукав, удержать, остановить — но в последний момент сдержал порыв.

Как бы там ни было, очень скоро он остался в гостиной наедине с дядей.

Который, впрочем, тоже не задержался там надолго.

В экипаже, готовом везти Кейлуса Тибеля из королевского дворца в его столичную резиденцию, его уже ждали.

— Вижу, сегодня прошло ещё хуже обычного, — констатировал его секретарь, когда скелеты-лакеи захлопнули золочёную дверцу, а копыта запряжённой вороной двойки застучали по чистой блестящей брусчатке.

Тим не церемонился со своим господином. Во всяком случае, не на людях. И Кейлус всецело это одобрял. Кузен Её Величества ненавидел свою семью и в общем массе презирал свой народ, но к верным слугам относился с уважением. К тому же для разнообразия ему требовалось хоть одно живое существо, к которому он испытывал бы искреннюю привязанность — и он обрёл таковое в лице мальчишки, однажды задолжавшему ему жизнь. Двадцатилетний Тим был предан Кейлусу, как умертвие, прекрасен, как статуи богов, и связан с ним слишком тесными отношениями, чтобы церемониться.

Некоторое время Кейлус молчал, глядя в окно. На белые, как костяные статуэтки, башенки удаляющегося дворца, сиявшие под бледным солнцем наступившей зимы. На фонтан, бивший посреди огромной площади, пестревшей вездесущими людьми. На окружавшие площадь дома, украшенные куполами, консолями и лепниной, как торты украшают кремом.

Потом уголок его пухлых губ дёрнулся, точно в тике — и Кейлус Тибель в бешенстве стукнул кулаком по бархатной обивке кареты.

— Сука, — выплюнул он. — Она же знает, какова будет моя реакция на подобное известие!

— Какое известие?

Выждав с минуту, чтобы дыхание выровнялось, а в голос вернулось спокойствие, Кейлус рассказал.

Тим слушал молча. Лишь лицо его по мере рассказа немножко бледнело.

— На что она рассчитывает? — закончил Кейлус почти страдальческим вопросом. — Обретя такую силу, обретя такую власть над умами и сердцами керфианцев — свергнуть её для мальчишки будет проще простого. Так любит его? Так верит в его любовь? Дура! — Холодное бешенство на сестрицу вынудило его вновь ударить ни в чём неповинную дверцу. — Она смеялась надо мной, Тим. Я видел этот смех в её глазах. Она хочет, чтобы я потерял голову, чтобы пошёл на всё, дабы прикончить её любимого Уэрти. Чтобы наконец дал повод себя уничтожить. Но неужели мальчишка и правда сможет… Сколько сильнейших некромантов погибло, пытаясь… И всё же, если ему удастся…

Тим так и не произнёс ни слова — и, осознав, что его речь скатывается в обрывистое бессвязное бормотание, лиэр Кейлус осёкся.

— Что с девчонкой? — спросил он пару мгновений спустя: совсем другим, сухим, деловитым тоном.

— Её ищут, — тут же откликнулся секретарь. — По всей стране. Пока никаких следов.

— Они появятся. Иномирные девицы просто не умеют вести себя тихо. Прилично, впрочем, тоже. — Кейлус помолчал. — Если, конечно, она ещё жива.

Он посмотрел на столицу, готовую к приходу зимы, ждущую снега и настоящих холодов. На город, который должен был — он знал это с детства — принадлежать ему.

Нет, она должна быть жива. Что напророчено Лоурэн, невозможно предотвратить. И она нужна ему. Девушка, явления которой ждут многие. Девушка, способная одолеть ненавистную кузину. Девушка, наречённый которой станет королём…

Сейчас она нужна ему, как никогда раньше.

— Часы тикают, Тим. Если её не найдём мы, найдёт Айрес. И если наш малыш Уэрти не отдаст душу богам до или во время ритуала, после Жнеца Милосердного всё станет куда сложнее. — Заставив себя расслабиться, Кейлус Тибель откинулся на мягкую спинку сидения. — Доставь мне девчонку. Как можно скорее. Живой. — На губы его наконец вернулась улыбка: улыбка, яд которой прикончил бы любую змею. — Сделать её мёртвой я предпочту сам.


ГЛАВА 7 Ritornello

Ritornello — буквально «возвращение».

1) Небольшой инструментальный отрывок, повторяющийся в начале и конце каждой строфы вокального произведения;

2) небольшое музыкальное вступление перед началом танца (муз.)


Дорога через лес заняла немало времени, но миновала без особых приключений. Разве что где-то на полпути Ева, засмотревшись по сторонам, споткнулась об один из булыжников, которыми вымостили лесную тропу, и, упав, ободрала ладони — что позволило ей сделать ещё пару интересных выводов о дополнительных преимуществах её нынешнего состояния.

В конце концов дорога вывела её к городу.

С места, где расступился лес, дорога круто спускалась вниз, к домам в предместье, белевшим среди выцветших полям. Однако торопиться туда Ева не стала. Сперва хорошенько осмотрелась с высоты холма, тщетно пытавшегося согреться под лучами холодного солнца.

Город не окружали ни рвы, ни крепостные стены — их роль выполняла река. Он раскинулся на огромном острове, окружённый со всех сторон узкой полоской пронзительно-синих вод. С суши к нему тянулись три моста: один со стороны, откуда подходила Ева, два — с противоположной. И если на лесной дороге девушка не встретила никого, то предместье явно было вполне себе оживлённым местом. Как и дороги на том берегу, вившиеся через поля серыми лентами. Впрочем, оно и верно — судя по всему, через лес можно было попасть только к замку, а если Герберт вёл столь уединённый образ жизни…

Мысленно перекрестившись, Ева двинулась вниз: надеясь, что жители предместий слишком заняты своими делами, чтобы обращать внимание на одинокую фигурку, приближавшуюся со стороны жилища властителя их земель.

К счастью, на окраине народа на улицах не было, а когда ей стали попадаться прохожие, вряд ли кто-нибудь из них смог бы определить, что она пришла из замка. Поэтому Ева неторопливо и беспрепятственно двинулась вперёд: по чистым брусчатым улочкам, мимо уютных невысоких домов с треугольными черепичными крышами — в город. В толпе затеряться проще, а в самом городе всяко должно быть люднее, чем здесь.

Людно оказалось уже на широком каменном мосту с фигурным парапетом. Были здесь и пешеходы, и крытые повозки, явно везущие какую-то снедь; кто-то направлялся в предместья, большинство — из них. Ева без удивления констатировала, что мужские наряды не слишком отличаются от женских: представительницы прекрасного пола преспокойно расхаживали в штанах. Что ещё раз доказывало, что в Керфи хотя бы в этом плане царило равноправие.

Потом она долго бродила по городу, неуловимо напомнившему Бремен, где Еве довелось однажды побывать. Чтобы не заблудиться, шла преимущественно вперёд, тщательно заучивая каждый поворот, на котором приходилось сворачивать, когда улица упиралась в тупик. Дома чаще всего их строили без зазоров, и одно жилище лепилось к другому. Улицы с узкими, будто втиснутые и в щели друг между другом домишками — два этажа да высокая мансардная крыша — соседствовали с площадями, окружёнными величественными здания в пять-шесть этажей. Жизнерадостно рыжая черепица, жизнерадостно рыжий кирпич, тут и там скрытый под белой, жёлтой или вовсе красной извёсткой. Много цветов, сейчас увядших, но наверняка радовавших глаз летом. Ажурные кованые фонари на ножках, лакированные деревянные таблички над обыденными для большого города заведениями: булочная, кондитерская, ателье, зеленщик, ресторан, ювелирка, книжная лавка. Вполне цивильные каменные тротуары, обрамлявшие дороги с грохотавшими по ним каретами, похожими на кэбы времён Шерлока Холмса.

И очень много людей, совсем не выглядевшими несчастными или затравленными.

Керфи — во всяком случае крупные его города — явно давно перерос период дремучего средневековья. И сейчас нежился где-то в эпохе, аналогичной викторианской Англии. Учитывая некоторые нюансы, даже более просвещённой. Некроманты, судя по всему, на каждом шагу здесь не встречались, но и никого не удивляли. Один раз навстречу Еве прошла дама в шубке, торжественно плывущая впереди пары скелетов в платьях, волокущих за ней картонные пакеты и коробки (хорошо хоть в верхнюю одежду их обряжать не стали). Никто от них не шарахался — разве что с любопытством глядели вслед.

Естественно, бродила Ева не просто так. Она смотрела. И слушала. И запоминала. Поразительно, сколько всего можно вынести, если наблюдать за людьми, а не просто проходить мимо. А ещё старалась смотреть и слушать как можно незаметнее — и ни в коем случае не показывать, что она здесь впервые. Так что Ева не позволяла себе ни восторженно вертеться по сторонам, ни сверлить кого-то глазами.

Неторопливым, но неотступным призраком она долго провожала пару весело болтающих девушек — чуть младше неё, возвращавшихся домой из школы. Притормозила у прозрачной витрины кондитерской, чтобы послушать беседовавших у её входа мужчин. Подметила людей в чёрных мундирах, то и дело встречавшихся на углу или патрулировавших улицы: с мечами на поясах или арбалетами в руках. Провожала встречных внимательными косыми взглядами из-под капюшона, надёжно скрывавшего волосы и тенью вуалировавшего лицо.

К моменту, когда Ева решилась спросить у милой белокурой женщины в бархатном плаще, ведущей на поводке мелкую собачку, как пройти к ломбарду, она узнала много интересной информации. И поняла, как нужно себя держать, чтобы не вызвать подозрений. И придумала себе вполне сносную легенду на случай расспросов. И поэтому милая белокурая женщина без всякого удивления, очень любезно подсказала ей, как пройти к пресловутому ломбарду: который Ева и сама обнаружила улицей раньше, но беседовать сразу с продавцом ей было страшновато, так что она решила сперва поупражняться на ком-нибудь другом. А пронырливый старичок в ломбарде без проблем купил у неё серебряный подсвечник, который Ева снова прихватила с собой — и явно остался очень доволен тем, что юная наивная покупательница не стала торговаться. А в булочной, куда Ева заглянула для эксперимента, ей спокойно продали пирожок с мясом. К счастью, на местных монетах чеканили не только профиль красивого женского лица, которое Еве не посчастливилось увидеть по прибытии, но и номинал. Всё как у людей.

Всё же магический переводчик — великая вещь, подумала Ева, скармливая ненужный ей пирожок лохматому бродячему псу. Тот увязался за ней в подворотне, куда привели девушку указания добродушной дамы, подсказавшей ей дорогу к следующему пункту назначения. И даже один урок местного этикета и мироустройства, который ты действительно слушаешь. И манеры, привитые обитанием с ранних лет среди культурных интеллигентных людей.

Ну, по крайней мере часть из них точно интеллигенты.

Отряхнув руки, она оглянулась на часы, сиявшие на башенке, украшавшей дом на оставшейся позади улице: с десятью делениями вместо двенадцати, подтягивавшие единственную стрелку к седьмому из них. Направилась к финальной цели своей вылазки — и, наконец завидев вывеску «Книжное колдовство», поднялась на крыльцо и толкнула звякнувшую колокольчиком дверь.

Внутри небольшой лавочки, как и ожидалось, были книги. Не так много, как в оставшемся за лесом замке, но вполне приличное количество книг, пылившихся на деревянных стеллажах. Ева даже не удержалась от того, чтобы осторожно вдохнуть, ощутив хорошо знакомый запах — сродни тому, что царил в нотной библиотеке её родного колледжа.

— Доброго дня, лиоретта, — немедленно поприветствовал её молодой человек за прилавком. Кудрявый, со смешной рыжей щетиной на щеках и синяками под усталыми добрыми глазами, живо напоминавшими о пандах.

Вне всяких сомнений, проницательный абориген при достаточно длительном общении расколол бы её вмиг. И если бы здесь за прилавком её поджидал кто-то, хоть отдалённо похожий на проницательного человека, Ева бы демонстративно покрутила носиком и, сделав вид, что содержимое лавки её разочаровало, ушла.

Но поскольку этот милый продавец не особо такового не напоминал, она решила рискнуть.

— Доброго дня, лиэр, — решившись приподнять капюшон и явить взору молодого человека подкупающе голубоглазое личико, пропела Ева, учтиво кивнув ему в знак приветствия. — У вас есть книги по некромантии? Желательно попроще. — Она старательно приняла смущённый вид. — Я не некромант, мне… для общего сведения.

Логика, двигавшая ею, была очень проста. Если её и можно воскресить, то на месте Герберта она бы припрятала в своей обители всю информацию об этом. Или оставила на полках только те книги, из которых пленница усвоит: зависимость от некроманта разрушить невозможно, остаётся лишь покориться судьбе. И в таком случае она может хоть месяц просидеть в библиотеке, но не найти ровным счётом ничего полезного.

А вот информации, полученной из независимого источника, вполне можно будет доверять.

— Стихийный маг? — понимающе спросил продавец, сам облачённый в нечто, подозрительно похожее на синюю мантию. — Через год-другой поступление?

Только бы этот милый парень не решил с ней поболтать о своём, о магическом. Впрочем, в плане ненавязчивого увода от темы Еве не было равных. Очень полезный навык для экзаменов. Когда тебе выпадает билет «Французская литература 18-го века», в которой ты безнадёжно плаваешь, но, уцепившись за Бомарше, незаметно переводишь разговор на Моцарта — и вот уже преподаватель восторженно слушает твои поэтичные излияния на тему гениальности «Свадьбы Фигаро» и мелодики великого австрийского композитора, впитавшей в себя эмоциональность и экспрессию немецких народных песен и изысканную певучесть итальянской кантилены…

Впрочем, сейчас даже не обязательно было прибегать к тонкому искусству болтологии. В конце концов, она была покупателем, явившимся сюда за товаром, а не за разговорами.

— Да, — кратко откликнулась Ева, явно давая понять, что развивать тему не намерена. — И знаете, мне бы ещё…

Она поколебалась.

Следующий её вопрос, как ни крути, был довольно рискованным.

С другой стороны, отступить сейчас было бы глупо.

— …что-нибудь о воскрешении. Настоящем. Не поднятии мёртвых.

В глубине души она надеялась, что молодой человек как ни в чём не бывало ответит «да, конечно, есть у нас пара книг, сейчас принесу». Ну или хотя бы «к сожалению, у нас такого нет, поищите в лавке через две улицы отсюда». Хотя и понимала, что это довольно глупо.

Поэтому, когда тёмные глаза продавца изумлённо расширились, это было ожидаемо — но Еве всё равно сделалось тоскливо.

— Воскрешение? — парень озадаченно почесал щетинистый подбородок. — Лиоретта, вы шутите? С таким запросом разве что в королевскую библиотеку, никак не ко мне. Хотя сильно сомневаюсь, что даже Её Величество вам в этом поможет.

К счастью, она предусмотрела подобный расклад.

— Вот и я то же самое Кейлу говорила! — старательно подбавив в голос торжествующей беззаботности, воскликнула Ева (выдумывать имя она не рискнула, так что предпочла сократить одно из тех, что уже слышала). — Видите ли, один мой знакомый… он даже не маг, совершенно в этом не разбирается… вбил себе в голову, что некроманты открыли способ настоящего воскрешения, просто молчат об этом. Обожает теории заговора, глупый. — Она шумно вздохнула, надеясь, что вышло не слишком театрально. — Я хотела предоставить ему наглядное доказательство того, что это невозможно, чтобы он уже выбросил эту глупую идею из головы. Раз не верит мне и другим умным людям, надеюсь, поверит хотя бы умным книгам.

Поскольку Ева обожала детективы, ей было прекрасно известно: у любого нормального детектива лишние подробности и оправдания, звучащие из уст подозреваемого, не развеивают подозрения, а усиливают их.

Но поскольку Еве к тому же не доводилось встречаться с детективами, зато доводилось немало общаться с простыми смертными и, чего уж греха таить, не раз обманывать некоторых из них — ей также было прекрасно известно, что с простыми смертными складно состряпанная ложь работает чудесно. И чем больше в ней будет подробностей, тем убедительнее она прозвучит.

— Некроманты? — молодой человек усмехнулся с оттенком снисходительного презрения. — Тайны они вокруг себя нагнетают, это верно. Но они даже способа творить разумные умертвия уже который век не придумают, как вы могли заметить… что уж говорить об истинном воскрешении. Я бы скорее поставил на то, что воскрешать однажды смогут целители. Стихийные маги. Такие, как мы с вами, — по интимно-свойской интонации его голоса Ева поняла, что приподнимание капюшона возымело своё действие. — Но увы, пока это во власти одного лишь Жнеца. — Парень вновь задумчиво почесал щёку: широкий рукав мантии сбился, продемонстрировав рыжую поросль, буйно курчавившуюся на его руках. — Кажется, есть у меня одна вещь, которая убедит вашего приятеля. «Рассуждения» Гедемиона. Если он ещё её не читал, это то, что нужно. Вы ведь слышали о Гедемионе?

— Я сама не читала, — уклончиво ответила Ева, пытаясь не выказывать, что ей всё больше овладевает тоска. — Мне рассказывали, но я была маленькой, и его историю помню уже очень смутно.

— Он десять лет потратил на попытки вернуть свою жену, — охотно пояснил парень, вылезая из-за прилавка, чтобы подойти к одному из стеллажей. — Вернуть ей память. Превратить из безвольного безмозглого умертвия в разумное создание. В итоге он превратил её разве что в монстра, и одним прекрасным утром слуги обнаружили её закусывающей внутренностями супруга. — Достав с полки тоненькую книжечку небольшого формата в синем тканевом переплёте, он протянул её Еве. — «Рассуждения» — записи, которые он вёл на протяжении всех этих лет. Это новое издание, в предисловии как раз рассказывается его поучительная история… думаю, вашего приятеля это убедит.

— Ах, эта история, — сказала она, открывая титульный лист. — Конечно. Вспомнила.

— Такое трудно забыть, — согласился продавец. — Если будете брать, с вас тридцать вуленов.

Думая о следующем вопросе, девушка посмотрела на год издания. Красовавшийся примерно там же, где и у многих земных книг. Гласивший «872».

Знать бы ещё, какой год сейчас. Не считая того, что его обозвали «годом двух лун».

С другой стороны, если с тех пор успели напечатать книгу, да ещё и переиздать…

— Это точно убедит Кейла? А если он возразит, что с тех пор некромантия могла продвинуться вперёд? — не поднимая глаз, капризно протянула она, хватаясь за соломинку. — Всё же со смерти Гедемиона прошло… некоторое время.

— Пять лет — не срок. Уж кое-что в некромантии я смыслю, — проговорил парень проникновенно, — и в одном она точно схожа с нашей специализацией. А именно — развивается весьма неторопливо. Если бы кто-то действительно сделал подобное, не побоюсь этого слова, фундаментальное открытие, мы с вами точно бы об этом знали. К тому же для такого нужно обладать силой большей, чем у Берндетта, а даже равных ему не рождалось со дня его гибели. Не считая принца, — добавил продавец почтительно. — Но он ещё юн, и в полную силу войдёт дай боги лет через двадцать.

— Гербеуэрт тир Рейоль? — безнадёжно уточнила Ева.

— Кто же ещё.

Грустно отложив книгу на прилавок, Ева полезла в сумку за монетами.

Нет, это ещё не означало полный отказ от побега и потерю всех надежд на воскрешение. В конце концов, этот парень явно немного заблуждался по поводу текущей силы Герберта — значит, мог заблуждаться и по иным поводам. Но ясно одно: такие, как она, в этом мире случай беспрецедентный.

И это наводило на неутешительные мысли, что королева и её библиотека действительно могут быть единственным источником столь необходимых Еве знаний.

Выискивая среди монет три серебряных на вид кругляшка с подписью «10 вуленов», она размышляла над тем, что бы ещё выпытать у словоохотливого аборигена. Из разговоров она выяснила, что с девяти по местному времени в стране наступал комендантский час; но, судя по замеченным ею часам на башенке, времени было ещё достаточно. Так что параллельно с монетами Ева перебирала назревшие у неё вопросы, выбирая из них наиболее актуальные — как вдруг её самым бесцеремонным образом схватили за плечи.

— Ты… — парень почти хрипел, — ты что, умертвие?!

Монеты, выпав из её пальцев, звонко запрыгала по полу.

Когда шокированная Ева подняла взгляд, продавец с растерянной пытливостью всматривался в её лицо.

— Твоя аура, — бормотал он, всё сильнее стискивая ладони на её плечах, — я не вижу твоего роборэ! Но умертвия ведь не могут быть такими… такими…

Она среагировала, не думая. Подняв руки, собираясь оттолкнуть его.

Однако смычок, тут же возникший в пальцах, лучше неё понял, что нужно делать.

Безобидный, слабый вроде бы толчок отшвырнул парня к стене. Ударившись головой о закрывавший её стеллаж, он безвольно сполз на пол, и сверху его щедро присыпало выпавшими с полок книгами.

Ева уставилась на смычок, безобидно искрившийся в ладони.

На продавца, определённо потерявшего сознание. Если не хуже.

Аура. Чёрт. Так здешние колдуны способны видеть ауру? И по ауре определить, что она мертва?..

— Дубль диез! — досадливо выругалась Ева.

(Привычка заменять непечатные слова «профессиональным сленгом» появилась у Евы где-то на втором курсе колледжа — когда она зачла книгу, где некие волшебники по магическим причинам вынуждены были заменять ругательства на «сахар». Надо сказать, у однокурсников эта её привычка вызывала умиление или понимающий хохот. Вопреки распространённому мнению, музыканты в абсолютном своём большинстве — не распущенная богема и не нежные фиалки, а самые обычные ребята, которым ничто человеческое не чуждо, включая крепкие словечки. Но поскольку Ева была воспитанной девочкой, а нецензурно выразиться иногда очень хотелось, она придумала изящный выход из ситуации — благо музыкальные термины очень к тому располагали. Судите сами: разве «двойной доминанты терцквартаккорд с повышенной примой и пониженной квинтой» для непосвящённого человека не прозвучит как очень изощрённое ругательство, особенно если адресовать всё это дело собеседнику туда, где солнце не светит?)

Первым делом девушка метнулась к двери в лавку. Опустив плотную тканевую шторку на застеклённом окне, задвинула засов; потом, опасливо вернувшись к продавцу, опустилась на колени рядом.

Тот дышал. И вместе с облегчением это принесло озабоченность по поводу того, что теперь этот милый молодой человек превратился в ненужного свидетеля.

И в дикую злость на себя.

Умница, Ева. Выбралась на прогулку за информацией — а ведь информацию об ауре наверняка можно было бы узнать из книг в замке. Повезло ещё, что этот парень не вырубил её сразу. Или что её не заприметили милые люди в чёрном, патрулирующие улицы. Должно быть, среди них просто не было магов.

На миг у неё возникло жгучее желание просто убежать отсюда, сломя голову. Потом Ева вспомнила, какие форсмажоры случались порой на концертах и зачётах.

Взяла себя в руки.

На сцене, когда волнение холодит руки, кружит голову и растекается в крови, может произойти что угодно. И, что бы ни происходило, Ева из этого неизменно выходила с честью. Ибо даже если ты забыл текст, главное — не сдаться, остановившись и обернув выступление провалом, а как-нибудь доковылять до момента, с которого твои пальцы и мысли вновь обретут уверенность.

Ладно, подумала она, вскидывая руку со смычком. Я импульсивная дура. Я налажала. По-крупному.

Но сейчас важнее всё исправить, чем сокрушаться по этому поводу.

Подняв левую руку почти на уровень плеча, Ева закрыла глаза.

Представить струны, ощутить их под пальцами… вот забавно, наверное, она со стороны смотрится — пытается играть на невидимой виолончели… нет, сейчас не об этом. Сосредоточиться на том, что делаешь, на музыке, поющей в твоей голове, готовой запеть…

Первые звуки, раздавшиеся в тишине, рождённые из ниоткуда, были робкими, дрожащими, неуверенными, как у плохой школьницы. И даже когда они осмелели, было в них нечто… странное. Они больше походили на звучание синтезатора, имитирующего виолончель, чем на настоящую виолончель. Но для Евиных ушей они всё равно звучали слаще пения райских птиц.

Для ушей тех, кто их слышал, видимо, тоже.

Когда Ева, доведя музыкальное предложение до конца, решилась прерваться и посмотреть на жертву смычка — его состояние осталось без изменений.

— Когда я досчитаю до трёх, ты проснёшься, — робко велела она. — Раз… два… три.

Никакой реакции от молодого человека, пребывающего в блаженном забытьи, не последовало. Может, из-за обморока? С Эльеном ведь фокус сработал блестяще. Пусть даже сперва Ева сомневалась, верна ли её догадка — раз, и получится ли провернуть такое с призраком — два.

«Эльен, — заискивающе произнесла она, когда дворецкий откликнулся на её зов и вошёл в комнату, глядя на него большими глазами, полными мольбы, — мне так неудобно… знаете, я открыла ещё одну возможность смычка. Хочу удивить Герберта, когда он вернётся. Вы можете… посмотреть, как я играю? Я так боюсь опозориться перед ним, а если в первый раз я попробую исполнить это сразу при нём… без других зрителей…»

И призрак, не заподозривший подвоха, с любопытством следил, как она извлекает смычком, скользящим по воздуху, звуки из невидимых струн. Впрочем, Ева ничего не теряла. Если бы догадка, родившаяся у неё накануне, оказалась ошибочной — для Эльена это так и осталось бы просто забавным фокусом, музыкой из ниоткуда.

Но она подтвердилась. Пусть и не с первого раза.

Рассуждения Евы были просты. Даже обычная музыка способна заставить тебя улыбаться и плакать. Даже обычный смычок способен унести тебя в грёзы или погрузить в тоску. Следовательно, волшебный просто обязан делать нечто похожее. И даже большее. Усыплять, к примеру… или гипнотизировать. Для начала Ева решила проверить вторую гипотезу — и та, к её радости, оказалась верна; а после парочки впечатляющих фильмов об аферистах-фокусниках и не менее впечатляющем сериале об очаровательном златовласом детективе-менталисте Ева в своё время немало прочла о гипнозе.

И знала, что гипнотизёры могут не только приказать человеку сделать что-либо.

Глядя на беспробудно спящего продавца, Ева сжала губы. Вновь закрыв глаза, извлекла из пустоты первое соль «Пробуждения» Форе — и звуки разлились в воздухе мелодией: печальной, щемящей, зовущей за собой.

У неё всё получится. Она не напортачит, она всё сделает, как надо, она сможет…

— Когда я досчитаю до трёх, ты проснёшься, — вновь велела Ева — ещё прежде, чем открыть глаза, ещё прежде, чем угас последний звук. Уже не робко — властно, не терпя возражений, которых не могло прозвучать, не рассматривая даже возможность неудачи. — Раз, два, три!

И встретила осоловелый взгляд продавца, глядящего на неё снизу вверх.

Отлично. А теперь снова придётся экспериментировать. И если эксперимент выйдет провальным, это будет нехорошо — по той простой причине, что тогда придётся обращаться за помощью к венценосному снобу.

С другой стороны…

— Ты слышишь меня? — опустив смычок, требовательно спросила Ева. — Отвечай!

— Да, — глухо и абсолютно безэмоционально откликнулся тот, не моргая.

— Ты не вспомнишь обо мне. Ты забудешь всё, что случилось с момента, когда я открыла дверь твоей лавки, и до того, как ты проснёшься. Ты не будешь тревожиться по поводу провала в памяти и никому о нём не расскажешь. А теперь на счёт «три» ты закроешь глаза и уснёшь. Раз, два…

Когда она вымолвила «три», тот послушно смежил веки — и, совестливо коснувшись его плеча, Ева принялась убирать с него книжки, возвращая их на законные места. Благо на полках те были расставлены по алфавиту.

Да, Ева знала, что гипнотизёры могут не только приказать человеку сделать что-либо. Ещё они способны пробудить в нём заблокированные воспоминания. Или, напротив, поставить в его памяти блок.

А теперь нужно быстро возвращаться в замок, мрачно думала девушка, вернув на место едва не купленные «Размышления» и оттаскивая жертву музыкального произвола за прилавок. Благо на первый взгляд с его затылком всё было в порядке: разве что небольшая ссадина. И удостовериться, что тот же трюк действительно сработал с Эльеном.

Искренне надеясь, что фокус всё же рабочий и парень решит, что просто с чего-то потерял сознание и ударился головой, падая на пол, Ева не удержалась: потыкавшись в различные кнопки и рычажки, открыла старинный кассовый аппарат. Подмешала туда большую часть оставшихся у неё денег — на лечение, которое молодому человеку наверняка понадобится. Тщательно смешала монеты с остальными — мало ли что.

Напоследок ещё раз оглядев лавку, открыла шторку на окне, выглянула в пустой переулок — и, отперев запор, выскользнула наружу, чтобы неторопливо последовать прочь.

В конце концов, раз ничего не пропало, тревожиться парню будет особо не с чего. Разве что о загадочном обмороке и прибавившихся в кассе деньгах, но последнему он должен только обрадоваться. Хм… а вдруг маги умеют не просто видеть ауру, но ещё и отслеживать её следы? Если гипноз не подействует… Она ведь здорово наследила в этой проклятой лавчонке. И своим присутствием, и монетами, и прикосновением к книгам.

Почти выйдя на людную улицу, Ева помедлила. Присев рядом со знакомым псом, приветливо махнувшим ей хвостом, потрепала его по холке, пытаясь собраться с мыслями.

И как теперь возвращаться? Зная, что любой встречный маг может тебя разоблачить? По пути сюда ей повезло — но вдруг сейчас не повезёт? Пробираться окольными путями, где поменьше народу? Она ведь совсем не знает город, и легко может заблудиться, и…

Сзади послышался какой-то шорох. Ева обернулась — и даже с такого расстояния узнала Герберта, застывшего далеко за её спиной.

Вот и всё. Конец прогулке.

Девушка даже самой себе не призналась бы, что почти рада его видеть.

— А, вот и… — начала она.

Некромант, вскинув руку, резко сжал кулак — и мир утонул во тьме.

Очнулась Ева на алтаре посреди библиотеки. С чувством лёгкого дежа вю: по ощущениям пробуждение до жути напоминало то, что случилось на этом же алтаре в первый раз.

Не просто пробуждение — возвращение из пустой, всепоглощающей, страшной черноты небытия.

— Вот что случится с тобой, если я отрежу тебе доступ к моей энергии. А я могу сделать это в любой момент. С любого расстояния. Убеги ты хоть на другой конец страны, — голос Герберта, послышавшийся откуда-то сбоку, был на удивление спокоен. — Ты снова погрузишься в стазис. Станешь просто телом. Не разлагающимся, но мёртвым. И разбудить тебя вновь смогу только я. Потому что ты думаешь, говоришь и двигаешься за счёт моей энергии. Потому что ты магически привязана ко мне. Навсегда.

Она села. Повернув голову, увидела некроманта: тот стоял неподалёку от алтаря, вновь заматывая руку летающим бинтом, и лицо его было не выразительнее фарфоровой маски.

Вот, значит, как. Теперь она питается от него, как от… розетки. А он может просто включить и выключить её, как электроприбор. Как вещь.

Что и не постеснялся продемонстрировать.

Впрочем, его тоже можно понять.

— Ты внушила Эльену отпустить тебя. Ты стёрла ему память об этом, — проговорил Герберт, неотрывно глядя на неё, пока ножницы сами собой перерезали бинт. — Как ты это сделала? Как преодолела мой приказ?

Значит, сработало, удовлетворённо отметила Ева, спустив ноги с гладкого отёсанного камня.

— Что ты делала в городе? — не дождавшись ответа, вновь спросил некромант.

И, видимо, следы ауры всё же отследить нельзя, добавила Ева про себя, коснувшись пола подошвами сапог. Иначе он бы уже знал весь мой маршрут.

Или хотя бы про лавку.

— А ты не знаешь? — выпрямившись рядом с алтарём, на всякий случай всё же уточнила она.

Когда Герберт шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними, Ева никак не ожидала того, что за этим последовало.

Поэтому не успела увернуться от ладони, звонко хлестнувшей её по щеке.

— Безмозглая кукла. — Последнее слово он выплюнул так, что сомнений не осталось: под этим словом явно подразумевалось нечто не менее непристойное, чем то, что Ева прятала за музыкальными ругательствами. — Я понимаю, что боги вложил в твою пустую голову ума не больше, чем необходимо, дабы подстелиться под самого влиятельного мужчину из тех, которым не посчастливилось бы встретить тебя на своём пути. Но, может, ты всё же попробуешь пораскинуть хотя бы этой малостью и предположить, что случится, если кто-то из моей семьи узнает о твоём существовании? Что Айрес сделает с тобой и со мной?

Машинально прижав пальцы к ушибленной скуле, Ева молча смотрела на некроманта, сжимавшего в кулаки опущенные теперь руки.

Больно не было. Не потому, что венценосный сноб сдерживался — от силы удара её голова мотнулась, заставив отшатнуться и почти упасть обратно на алтарь, — но по другим причинам, выявленным Евой во время прогулки. Было неожиданно.

И очень, очень обидно.

Ева улыбнулась ему. Широкой, слегка безумной улыбкой.

Резко развернувшись, направилась к выходу из библиотеки.

— Я тебя никуда не отпускал, — слова были так холодны, что обжигали слух, как лёд обжигает кожу. — Ко мне. И отвечай на вопросы.

Колдовской приказ захлестнул знакомым ощущением ниточек, натянувшихся под кожей, лишая воли, утягивая назад… и Ева зажмурилась.

Что есть приказ? Слова. Не более. Слова, почти всегда предполагающие огромное количество смыслов и трактовок. Пусть зачастую сознание человека — и зачастую на беду — склонно истолковывать их прискорбно однозначно.

Но человеку мыслящему (и особенно женщине, наделённой творческим и порой болезненным воображением) нетрудно вывернуть наизнанку любой смысл и любые слова.

Я обязательно подойду к тебе, очень убедительно проговорила Ева. Про себя, больше самой себе, чем тому, кто остался теперь за её спиной. И на вопросы отвечу.

Позже. Неправду.

Тело, уже пытавшееся развернуться, замерло — и, ощутив, как возвращается к ней контроль, Ева спокойно шагнула вперёд.

— Подойди ко мне!

Она услышала, как в голосе некроманта прорезалось удивление.

Улыбаясь всё той же широкой улыбкой, продолжила стремительный путь к двери.

Забавно, до чего может довести софистика. Как просто извратить вроде бы простое предложение — и убедить себя в том, что ты ничего не нарушаешь. Если, конечно, ты не бестолковый зомби, которыми венценосный сноб привык управлять.

Взять хотя бы вчерашний его приказ: «Не вздумай покинуть замок, пока меня нет». Что значит «пока меня нет»? Ведь где-то там (куда бы эта сволочь ни отлучалась сегодня по своим сволочным делам) он всё равно есть. Вот если бы он умер, тогда смело можно бы утверждать, что «его нет». А раз где-то он есть, пусть и не в замке — Ева имеет полное право его покидать, верно?

— Сию секунду! Подойди! Ко мне!

Пару секунд Ева прикидывала, что можно этому противопоставить. Так ничего и не придумав, всё же повернула обратно: не особо расстроившись.

Подумает на досуге. А сейчас, как говорится, главное — чтобы дошёл смысл послания.

Некромант долго смотрел на неё; и некое размышление, ясно читавшееся в его взгляде, разлило в душе Евы жгучее удовлетворение.

— Ты сопротивлялась мне.

Когда Герберт констатировал это, из тихого голоса уже ушли яростные кричащие нотки, сквозившие в нём минуту назад.

— Разве? — девушка снова улыбнулась: так мило, что это почти пугало. — Я и не заметила.

— Как ты можешь мне сопротивляться? Отвечай!

Неправду, повторила Ева, когда магия удавкой сдавила горло.

— Говорю же, не заметила. — Она пожала плечами: очень естественно, с насмешливой, почти издевательской невинностью. — Ты сам говорил, что из иномирян получаются могущественные маги. Может, просто моё колдунство сильнее твоего? И у тебя силёнок не хватает держать меня в узде?

Не сводя с неё немигающего взора ярких льдистых глаз, Герберт склонил голову набок.

Глядя на Еву так, словно впервые увидел.

— Формулировки, — медленно проговорил он. — Слабость формулировок. Ты разумна, в отличие от обычной нежити. Ты способна трактовать приказы, как тебе угодно. — Он помолчал. — Ясно. В таком случае приказываю тебе… — и вдруг осёкся. — Ты ведь не перестанешь искать лазейки, да?

— Неа, — ни капельки не расстроившись, весело подтвердила Ева.

— И делать всякую ерунду мне назло. Пользуясь тем, что ты нужна мне.

— О чём ты? Мною движет элементарный научный интерес. Это ведь так здорово, раздвигать границы своих возможностей!

Герберт тоже улыбнулся — и, какой бы зловещей ни была эта улыбка, она не заставила Еву опустить взгляд.

— Я ведь и разозлиться могу. Сильно разозлиться, — это прозвучало мягко и почти вкрадчиво. — А когда я злюсь, я становлюсь очень… неприятным.

Ева вспомнила пощёчину, которая наверняка всё ещё жгла бы щёку, не препятствуй этому технические причины.

Молча протянула руку вбок. Туда, где на маленьком столике лежал рядом с ножницами развёрнутый свёрток с хирургическими инструментами, а среди них — чистый ланцет, такой острый, что сияющее лезвие резало даже взгляд.

— Не советую покушаться на мою жизнь. Даже если в твою светлую во всех отношениях головку взбредёт такая мысль, — следя за девушкой без малейшего страха, спокойно произнёс Герберт. — Думаю, сама понимаешь, почему.

Выдернув ланцет из кожаной петли, Ева сжала в пальцах серебристую рукоять. Развернула левую руку ладонью вверх.

Когда блестящий металл полоснул по коже, оставляя на ней глубокую косую рану, оно окрасилось алым. Но крови — чего и стоило ожидать от мертвеца — почти не было.

Боли же не было вовсе.

Некоторое время Ева наблюдала, как свежий порез на ладони тут же заживает, оставляя после себя лишь узкую красную полоску. Чувствуя только, как стягивается заново срастающаяся кожа. Это было странно: сохранить чувствительность, но не ощущать боли. Как была странной регенерация уже неживых тканей.

Хотя это наверняка ещё одно любопытное свойство таинственного стазиса, призванного сберечь её тело в одном неизменном состоянии.

— Даже такая рана быстро затягивается. Надо же, — проговорила Ева задумчиво. Подняла глаза на некроманта, неотрывно наблюдавшего за её действиями. — Я мертва. Я не чувствую боли. Я не живу — я существую. Как ты любезно сообщил, за твой счёт. Что ещё ты можешь со мной сделать?

На самом деле она могла понять это и раньше. Проанализировав ощущения во время тренировок — особенно тот момент, когда она царапала ногтями пол, пытаясь вырваться из лап теневой твари. Но это не сразу бросилось в глаза: многие её чувства притупились, а мироощущение было несколько изменено.

И стало ясно лишь тогда, когда она упала в лесу, ободрав ладони о булыжник — но не почувствовав ничего. Ни когда упала, ни потом, когда ссадины исчезли на глазах.

— Боль можно причинить не только физически.

В словах Герберта тоже послышалось раздумье.

— И что ты сделаешь? Уничтожишь мои вещи? Отнимешь у меня последнее, что я могу потерять? Переломаешь мне пальцы, которые тут же заживут? Прибегнешь к насилию? — она бросила ланцет обратно на стол. — Если ты такая мразь, что готов унизиться до моих «мёртвых прелестей», вперёд. Сделай это, сделай что угодно из того, о чём я говорила — и тебе проще будет меня упокоить, потому что я буду сопротивляться каждую секунду. Но ты не можешь меня покалечить. Калека королеву не свергнет. И не можешь меня упокоить. Не навсегда. И контролировать, держа в клетке, не сумеешь. Не постоянно. В конце концов, моё предназначение не в этом. Ты же сам говорил что-то о предназначении, правда? — Ева смотрела на него: прямо, борясь с желанием привстать на цыпочки, чтобы можно было делать это не снизу вверх. — Ты бесчувственный расчётливый лицемер. Ты считаешь королеву своей семьёй, но это не мешает тебе строить козни за её спиной. Чем тогда ты лучше неё? — губы её презрительно дрогнули. — У меня нет ни малейшего желания тебе помогать.

— Неудивительно, — довольно-таки равнодушно откликнулся некромант. — Я наслышан, что иномиряне — на редкость неблагодарные создания.

— Неблагодарные? — Ева скрестила руки на груди, судорожно вцепившись пальцами в предплечья. — Я убита твоей драгоценной тётушкой. И раз ты нашёл меня прежде, чем наступила смерть мозга — ты наверняка был неподалёку, когда она меня убивала. Да только не решился связываться с ней. Не решился вступать в открытый бой, чтобы спасти глупую пришлую девчонку. Положился на то, что пророчество не может лгать — а раз так, у тебя наверняка получится вернуть меня. А управлять немёртвой мной, привязанной к тебе, зависящей от тебя, куда проще, чем живой. Если б я не была нужна тебе, чтобы заполучить трон, ты просто оставил бы меня гнить в том лесу. И как только я перестану быть нужна, наверняка и оставишь. Скажешь, неправа? — не в силах больше выносить спокойствие в его лице, девушка резко отвернулась: чтобы не начать кричать. Или в свою очередь его не ударить. — Я хотела относиться к тебе по-хорошему, Герберт. Правда хотела. Я была искренне благодарна тебе за то, что ты меня ожи… поднял. Но я не твоя вещь. И не твоя служанка. Я могу помочь тебе, я даже могу услужить тебе — но не когда ты считаешь меня безвольной пустоголовой марионеткой, которую можно облить помоями, а потом заставить плясать или спрятать в сундук по своему усмотрению. Не когда ты считаешь себя вправе меня унижать. Потому что я свободный человек со свободной волей. С характером, с которым надо считаться, с желаниями, которые надо учитывать, с интеллектом, который не стоит принижать, и с чувствами, которые можно задеть. — Не дожидаясь и не желая слышать ответ, она зашагала к выходу. — Когда ты это усвоишь, тогда и поговорим.

Она ожидала, что Герберт снова её остановит. Ожидала, что тот попытается ответить на её тираду. Может, отвесить ещё одну оплеуху.

Но тот не попытался.

— Тебе не победить меня, — лишь произнёс он негромко, когда она почти уже приблизилась к двери.

— Мне и не нужно, — бросила Ева через плечо. — Но поверь: мои бесконечные проигрыши тоже способны доставить тебе немало неприятностей.

Наконец покинула треклятую библиотеку. На сей раз — беспрепятственно.

Куклы ожили, мой милый принц, думала она, неторопливо поднимаясь по лестнице. Ты привык властвовать в безмозглом кукольном царстве. Привык отдавать приказы, которые выполняют без сомнений и раздумий. Но пришла пора познакомиться с другими куклами: не привыкшими к иерархии престолонаследия, пропагандирующими свободу, равенство и братство. И если ты решился обзавестись такой игрушкой, изволь платить.

Тем, что отныне правила игр устанавливают обе стороны.

И, тихонько напевая себе под нос, направилась в свою комнату: к Дерозе, другим вещам, хранившим ободряющее тепло далёкого дома — и тому, что должно было ждать её спрятанным в платяном шкафу.


ГЛАВА 8 Ostinato

Ostinato — многократное повторение мелодической или ритмической фигуры, гармонического оборота, отдельного звука (особенно часто — в басовых голосах


Их война с Гербертом продлилась неделю.

На следующий день Ева попросила прощения у Эльена. Призрак не злился и ни в чём её не винил, но смотрел так печально, что сердце девушки обливалось бы кровью, если б та только могла его обливать. Ева приврала, будто не представляла, какое действие окажет смычок, а потом просто воспользовалась ситуацией; но Эльен и без того, кажется, отнёсся бы к ситуации с поразительным пониманием — отчего девушке сделалось ещё совестливее.

— Я не сержусь на вас, лиоретта. Что вы, — грустно проговорил дворецкий, явившийся для несостоявшегося накануне урока. — Представляю, каково вам… хрупкому, тонкому, одухотворённому и свободолюбивому существу, явившемуся из мира, где царят совсем иные порядки и нравы… Я на вашем месте наверняка бы тоже пытался сбежать. — Он долго молчал. Потом, протянув призрачные руки, невесомо накрыл ими Евины ладони. — Прошу, не держите зла на господина. В его отношении к вам нет ничего личного. Он в принципе недолюбливает женщин… иномирных — особенно.

— У меня сложилось ощущение, что мужчин он тоже не особо жалует. И всё живое. И мёртвое, — не удержавшись, заметила Ева.

— На то есть причины. Как и на всё остальное. — Призрак вздохнул. — Последняя гостья из иномирья, объявившаяся в Керфи, положила глаз на господина Уэрта. Да-да, — заметив её несказанное удивление, подтвердил Эльен. — Полагаю, в первую очередь её интересовала его будущая корона. К которой, как вы могли заметить, прилагается весьма привлекательная внешность. Чем не желанный приз для практичной девушки?

Ева удержалась от того, чтобы скептически хмыкнуть. Или заметить, что «желанным призом» венценосный нарцисс может служить лишь для девушки с явными наклонностями мазохистки.

— Та дева уже числилась невестой владыки Дольских земель. Но наследник престола, как вы сами понимаете, куда более лакомый кусочек, — продолжил призрак. — Вот дева и пыталась всеми правдами и неправдами соблазнить господина Уэрта. Порой весьма… агрессивно.

— Пока королева не взорвала ей голову.

— О, не беспокойтесь, — без труда угадав её мысли, успокаивающе проговорил Эльен. — Вообще публичные казни давным-давно под запретом. Мы ведь не варвары. Обычно люди, раздражающие Её Величество, тихо исчезают среди ночи, но та дева повела себя столь вульгарно и недозволенно, что… — он скорбно качнул головой. — Видите ли, Её Величество весьма ревностно относится к выбору пары для племянника. Его первую и единственную пассию она тоже не одобряла… как позже выяснилось, не зря. А на том злосчастном балу иномирная гостья вела себя столь непристойно, что терпение Её Величества иссякло. Вы бы видели, в каком платье явилась сия бесстыдная плутовка! И что вытворяла вместо танцев! — В лице призрака проявился такой осуждающий ужас, что Ева поняла: то платье и те танцы до сих пор снились бы ему в кошмарах, если б он был способен спать. — Королева попыталась втолковать ей, что не стоит так унижать себя и своего жениха, а о принце лучше забыть. Естественно, всё — в тщательно подобранных выражениях, учтивым тоном, с прелестной улыбкой… а дева в ответ залепила ей пощёчину, закатила истерику и при всём дворе обозвала «ревнивой старой стервой». И это было самое приличное из всего ею сказанного.

Ева, знакомая со многими яркими представителями отечественного попаданческого жанра, представила, во что способна вырядиться девушка, явно не обременённая интеллектом и решившая поразить местное «замшелое» общество мини, вырезами и разрезами. И что может станцевать, особенно глотнув чего-нибудь покрепче местного чая.

Хотя кто ещё знает, что тут пьют вместо чая…

— Минутку. Так у Герберта была пассия? — осмыслив всю речь призрака, изумлённо осведомилась Ева.

— Ещё до гибели его родителей, — преспокойно откликнулся Эльен. — Господин Уэрт тогда был совсем юн. И ещё не провозглашён наследником престола, но уже, конечно, завидная партия. Королевская кровь в жилах, дивной красоты лик, явное благоволение королевы… Айрес с детства привечала его, и в итоге стала ему ближе родной матери. Многие тогда зашептались, что вот он — самый очевидный кандидат на роль будущего властителя Керфи. А в итоге одна из королевских фрейлин… — Эльен сузил глаза, в которых сверкнули очень недобрые чувства: даже сейчас, много лет спустя. — Та недостойная прелестница была на пару лет старше Уэрта, однако для юнца, опьянённого сладостью первого чувства, это не имело значения. Их отношения успели зайти весьма далеко, но потом… Когда его родителей объявили изменниками, от него многие отвернулись. И предположить не могли, что сын изменников в конце концов всё же будет избран наследником престола. — Призрак горько усмехнулся. — Тогда господин Уэрт и узнал истинную цену дружбы придворных льстецов. Как и их любви.

Всё страньше и страньше, озадаченно подумала Ева.

— Изменниками?..

— Когда Уэрту было пятнадцать, его родители нанесли очередной визит в королевский дворец. Для семейного ужина с Её Величеством. Обычное дело. Но в тот вечер они попытались убить королеву, — отстранённо ответствовал Эльен. — Стражники услышали отзвуки голосов — кажется, Айрес и Рейоли повздорили. Как бы там ни было, они напали на королеву, и та, защищаясь, случайно умертвила обоих. Когда стражники ворвались в комнату, Айрес плакала над телом сестры. — Отняв ладони от Евиных рук, призрак сцепил их в замок; голос его сделался сухим и невыразительным, как высохший до серости древесный лист. — Рейолей окрестили предателями короны. Их имущество было арестовано, все ждали, что их сын со дня на день отправится в ссылку. И пассия Уэрта, как и большинство его приятелей при дворе, тут же открестилась от него… чтобы молить прощения уже через полгода. Когда Айрес не только передала ему все земли Рейолей и положенный по крови титул главы Шейнских земель, но и объявила своим наследником. Вот тогда придворные сплетники залебезили перед ним пуще прежнего, но Уэрт был непреклонен. Он не умеет прощать, — добавил дворецкий со странной смесью осуждения и гордости.

— Так мать Герберта…

— Младшая сестра Айрес. Верно.

Ева осмыслила информацию.

— Полагаю, королевские слёзы были немножко крокодильими, — сказала она наконец. — Или множко.

Она не была уверена, водятся ли в этом мире крокодилы, но переводческая магия наверняка подобрала выражению достойный синоним. А история со «случайным» убийством в целях самообороны, подтверждённая одними лишь дворцовыми стражниками, выглядела очень подозрительно.

— О, нет, нет. Маги Ковена провели расследование и постановили, что господин Рейоль действительно атаковал Её Величество. Он тоже был магом, а следы заклятий остаются надолго… их трудно рассеять и невозможно изменить. И почерк мага распознать несложно. Госпожа Рейоль сжимала в руке нож — один из тех, которыми сервировали стол. А Айрес души не чаяла в сестре. Может, поэтому так и привязалась к Уэрту. Хотя… госпожа Рейоль была… не самой лучшей матерью, — высказать это явно далось призраку мучительно трудно. — Светские развлечения интересовали её больше семьи. В некотором смысле Айрес компенсировала племяннику то, что не давали ему родные родители.

— Так отец Герберта тоже был светским щёголем?

— Нет. Но он был главой дома Рейоль. В первую очередь. Отчаянно желавшим возвеличить семью. — Призрак вдруг схватился за книгу, ждавшую своего часа на кровати подле них. — Простите старого болтуна, лиоретта. Пора начинать урок.

— Эльен, — произнесла заинтригованная Ева, — что…

— Мне не должно обсуждать и осуждать хозяев. Особенно умершего главу дома, которому я верой и правдой служу уже полтора века. — И, решительно открыв книгу, дворецкий продемонстрировал ей схему какого-то родового древа. — Итак, лиоретта. В Керфи десять великих домов, и каждый из них…

Позже Ева поняла, что Эльену пришлось нелегко. Долг слуги Герберта, пытавшегося вызвать в ценной гостье сочувствие к нему, вступил в противоречие с долгом слуги рода Рейоль, не дозволявшего честить своих хозяев. Даже бывших и почивших — особенно учитывая, что в этой стране мёртвые порой ходили среди живых. Но тяжёлое прошлое, каким бы оно ни было, не оправдывало свинского поведения в настоящем.

По крайней мере, никак не полностью.

Каждую тренировку Ева старательно доводила венценосного нарцисса до белого каления. Либо игнорируя его нападения, позволяя теневым тварям сдавливать её в щупальцах и швырять об пол, сколько им угодно (хвала регенерации и отсутствию боли), либо изнуряя Герберта внезапными атаками, но ограничиваясь «хлыстом». Применять против него музыкальный гипноз Ева пока не решалась — ещё не отточила настолько, чтобы быть уверенной в успехе, а это раскрыло бы её главный козырь, пока некроманту неизвестный. Тот, конечно, выпытал, каким образом она заморочила Эльену голову, но не до конца. Даже когда Герберт велел ей немедленно сказать правду, девушка ответила, что взмахнула смычком и приказала призраку отпустить её, а потом забыть об этом.

Нарцисс ведь не уточнил, сколько раз она взмахнула смычком. Что именно при этом делала. И что ещё приказала.

Каждый приказ Ева старательно извращала. Либо просто не выполняя, либо делая вовсе не то, что требовалось — пока наконец не подбиралась формулировка, которой невозможно было противиться. Взять хотя бы следующую ванну, которую Еве пришлось принять: ей велели раздеться, но девушка тут же скакнула в бассейн — прямо в одежде. Весело, «бомбочкой», с головы до ног окатив некроманта волной золотистой воды.

Нарцисс ведь не уточнил, когда именно ей нужно раздеться. Может, на следующий день. Или вообще через год.

Каждую ночь Ева коротала в библиотеке. В день побега она велела Эльену не только отпустить её, но и выписать название и расположение книг, в которых можно почитать про воскрешение и чары, поднявшие её; а после спрятать список в платяной шкаф — чтобы некромант не добрался. Так что теперь под покровом темноты девушка пробиралась в библиотеку, проводя ночные часы в чтении при хрустальных свечах. Герберт, конечно, по вечерам исправно запрещал ей выходить из комнаты, пока поутру за ней не явится служанка-скелет, но с этим приказом Ева расправилась даже легче, чем с остальными.

Нарцисс ведь не уточнил, что ей также нельзя из комнаты выбегать. Или выползать. Или выпрыгивать.

Увы, ничего принципиально нового о воскрешении вызнать ей не удалось. Должно быть, всё важное Герберт хранил в своих личных журналах, которые где-то прятал. Ясно было лишь, что Ева являлась исключительным, не имевшим аналогов экземпляром; обычно умертвия представляли собой безмозглых гниющих зомби (отчего из соображений эстетики и санитарии тела сперва предпочитали доводить до состояния скелетов), ни капли не напоминавших себя при жизни. Если поднимали магов, то после смерти они всегда теряли дар — покидавший их вместе с разумом и душой. Так что Ева скорее не умерла и поднялась, а зависла в некоем пограничном состоянии, близком к клинической смерти.

Весь вопрос был в том, как — и можно ли — её реанимировать.

Зато в процессе самостоятельного изучения книжных полок и уроков с Эльеном (которые она не саботировала хотя бы из уважения к милому призраку) Ева узнала много всего другого. Что каждое существо, живое и неживое, обладает аурой, а свершённое колдовство оставляет её следы в воздухе или на зачарованных предметах. Что маги способны видеть ауру особым врождённым зрением — зрением Изнанки, развивавшимся подобно музыкальному слуху. Что маги делили человеческую энергию на три типа: роборэ — жизненная сила, сидис — магическая и амант — кхм, сексуальная. Что умертвия существовали, подпитываясь сидисом поднявшего их некроманта. Хотя Эльену, к примеру, подпитка не требовалась, а скелеты достаточно было «подзаряжать» пару раз в месяц; но редкие некроманты могли «содержать» больше десятка мёртвых слуг.

Учитывая, что Ева потребляла сидис Герберта постоянно, а тот этого будто не замечал — что ни говори, венценосный сноб отличался не только умом и сообразительностью, но и поразительной силой. Эльен и вовсе гордо обмолвился, что «такие, как он, рождаются раз в несколько сотен лет».

Надо сказать, все Евины выходки некромант терпел куда с большим достоинством, чем она ожидала. Не срывался, не кричал и не бил, и общение их свелось к приказам, которые он отдавал неизменно ледяным тоном, и её невинным ответам — изредка. Хотя после выходки с бассейном Еве всё равно пришлось раздеться, а перед сном в золотистом растворе выслушать приказ, велевший ей с этого момента в качестве урока ходить голой круглосуточно.

Поутру девушка преспокойно облачилась в подсохшую за ночь одежду: справедливо считая, что под ней-то она всё равно останется голая. Ожидала, что некромант в ответ придумает наказание поинтереснее, но тот очередную акцию протеста проигнорировал.

То ли подустал воевать, то ли за ночь остыл и понял, что погорячился.

А ещё каждый свободный вечер в своей комнате Ева тренировала владение смычком. И заклятие, восстанавливающее целостность вещей — раскопанное в тех же библиотечных книгах. Упражняться сразу на Дерозе она не рискнула, так что предпочла разбить один из осветительных кристаллов (заодно и пар выпустила) и сращивать хрустальные осколки.

Увы, здесь не вышло бы просто наставить палочку на груду обломков, произнести заклятие и наслаждаться прекрасным зрелищем, как те сами собой соединяются в единое целое. Заклятие работало скорее как волшебный клей: вначале следовало разложить и соединить осколки, как паззл, после чего читать заклятие, левой рукой выплетая руны, а правой накрывая трещину. Ну или сжимая обломки в ней. Если ты всё делал правильно, правая ладонь начинала светиться голубоватым светом, под воздействием которого трещина срасталась, исчезая без следа. Если нет — в лучшем случае не происходило ничего, в худшем осколки разбивались на кусочки ещё мельче. Пока всё делать правильно у Евы получалось с переменным успехом, но она не сдавалась.

За этим занятием её и застал Герберт, когда спустя неделю войны неожиданно без стука вошёл в её спальню.

Ева не стала ни прерываться, ни пытаться скрыть, чем она занимается. И не взглянула на некроманта, пока тот прикрывал дверь и молча опускался на кровать: наблюдая, как девушка, сидя на полу, сжимает правый кулак, пытаясь срастить два мелких хрустальных кусочка.

— Должен признать, ты действовала аккуратно. Когда выбралась из замка, — произнёс Герберт небрежно. — В городе тебя никто не заметил.

Ева не ответила. Пытаясь сосредоточиться, безостановочно шепча слова заклинания, пока сквозь сжатые пальцы пробивались слабые пульсирующие отблески, а левая рука упрямо вычерчивала в воздухе руны.

Свет, воздух, помощь, возвращение, утрата, целостность… сосредоточиться, почувствовать, как сила течёт по руке, сквозь пальцы…

— Ты много читаешь, я заметил. Любознательная. Эльен говорит, ты всё схватываешь на лету. — Некромант закинул ногу на ногу; даже сейчас он выглядел так, словно это Ева заявилась к нему в покои, и теперь он лениво поддерживает неинтересную ему беседу. — Представь, чего ты могла бы достичь, если б не упрямилась. Если бы позволила мне нормально тебя обучать.

Льюс о люфт, хьелмитт отер штэлл флуред интигрети. Льюс о люфт, хьелмитт отер…

— С чего ты взяла, что я избавлюсь от тебя?

Ева кожей ощутила, как треснули в ладони осколки кристалла — и, досадливо разжав кулак, уставилась на пять обломков, возникших там вместо двух.

— Ты не знаешь, как вернуть меня к жизни. Я тебе отвратительна. Ты видишь во мне врага, безмозглую куклу — никак не человека. — Она не смотрела на того, к кому обращалась, но чувствовала его внимательный взгляд. — Даже симпатичная мёртвая жена никому не нужна. А поскольку в пророчестве ничего не сказано о том, что я должна править вместе с будущим королём — устроить мне несчастный случай после обручения, и дело с концом. Так?

— Насчёт «никому» я бы поспорил, но не суть. — С губ Герберта сорвался терпеливый вздох. — Не скажу, что не рассматривал этот вариант. И что порой он не казался мне довольно удобным. Особенно последнюю неделю. — Он помолчал. — Послушай. Сейчас у нас есть общее дело, которое мы должны сделать. Можешь считать меня жестоким, можешь честить меня лицемером, можешь меня ненавидеть, но поверь: если мне представится случай вернуть тебя к жизни, я им воспользуюсь.

— По доброте душевной? — скептически уточнила Ева.

— Нет. По долгу чести, — на диво серьёзно ответили ей. — Ты права. Моя семья отняла у тебя жизнь. Рейоли… и королевский род… у тебя в долгу. То, что я поднял тебя, искупает твою помощь мне, если ты соизволишь её оказать, но не сделанное Айрес. Помоги свергнуть её — отдашь долг мне. И тогда я сделаю всё, чтобы отдать долг тебе.

— Да ну?

— Рейоли не обманывают тех, с кем сражаются бок о бок. — Краем глаза Ева заметила, как некромант подался вперёд. — Исполнить предназначение в твоих же интересах. Когда Айрес лишится власти, я смогу надавить на неё. Чтобы она помогла вернуть тебя к жизни. Но сейчас я бессилен, ибо магия исцеления — не моя специализация. Пусть тебя не обманывает, что я смог заживить твои раны. Мои силы в другом. — Его рука лежала на колене, и теперь он нетерпеливо стучал по нему указательным пальцем. — Айрес сильнее всех обычных магов, которых я знаю. Уверен, она сможет тебе помочь.

— Уверен?

— Возможность ошибки ничтожна.

Какое-то время Ева смотрела на колючие осколки, посверкивавшие в её ладони, ловя отблески кристальных свечей.

Потом наклонила руку, позволив им ссыпаться на плотный светлый ковёр, похожий на джутовый.

— Я соглашусь, если сделаешь кое-что ещё, — не глядя на некроманта, произнесла она.

— Что? — в холодном голосе прорезалось раздражение.

— Ты умный, Герберт. Догадайся сам.

В комнате воцарилось долгое молчание: в котором Ева неотрывно смотрела на прозрачные кристаллы, рассыпанные по полу перед ней, а Герберт смотрел на неё.

— Извини, что ударил.

Он выдавил это сквозь зубы. С таким трудом, что сразу стало ясно — извиняться Гербеуэрт тир Рейоль не привык.

Но Ева промолчала.

— И заставлял тебя… делать разные вещи против воли.

Ева промолчала.

— Я был неправ. Я вёл себя… недостойно.

Ева промолчала.

— Больше этого не повторится. Ну? — раздражение, что он так тщательно скрывал в предыдущих репликах, всё же прорвалось вновь. — Ты этого хотела?

— Именно. — Наконец повернув голову, Ева чуть улыбнулась, невозмутимо встретив льдистый взгляд. — Раз не повторится, извинения приняты. — Легко поднявшись, она отряхнула брюки, на тёмной ткани которых светлели ворсинки ковра. — Значит, спасаем мир от злой королевы?

Герберт улыбнулся в ответ — но его улыбка была кривой.

— Полагаю, тебе комфортнее будет жить наивными сказочками, так что да.

Выпрямившись, Ева грустно посмотрела на него:

— А на пару секунд ты даже показался мне почти нормальным человеком.

— У меня есть все основания полагать, что наши с тобой понятия о норме сильно различаются, — безразлично сказал некромант. — Я не человек. Не совсем человек. И даже не совсем маг. Я некромант, Избранник Великого Жнеца. Если не будешь об этом забывать, всё станет куда проще. Для нас обоих.

Он говорил это без гордыни, без желания унизить. С оттенком усталой констатации давно известных фактов, не приносящей ему особого удовольствия.

Но Ева всё же не удержалась — ибо всё это не отменяло правдивости её последующего замечания.

— И почему в твоей интонации сквозит «больше чем человек»?

Герберт на шпильку не ответил.

— За каждый успешный урок я буду склеивать пару осколков твоей любимой игрушки, — кивнув в направлении футляра с Дерозе, сухо произнёс он. — В качестве дополнительного стимула. Будешь вести себя хорошо — скоро она снова окажется у тебя. — И, удовлетворённо кивнув в ответ на удивлённую радость, осветившую Евины глаза, поднялся с постели. — А теперь, раз мы пришли к согласию, идём. Пора вызывать демона.


ГЛАВА 9 Trille du diable

Trille du diable — «Дьявольские трели», название знаменитой скрипичной сонаты Джузеппе Тартини, итальянского композитора 17-го века


— И зачем нам демон? — глядя, как некромант выводит цепочки рун, оставляющие в пыльном воздухе библиотеки тонкую вязь сияющих линий, произнесла Ева.

— Народ ждёт спасительницу с огненным мечом. Боюсь, водяной смычок может их… разочаровать. — Герберт сосредоточенно расчерчивал воздух кончиками пальцев; линии оседали на каменный пол подле алтаря, образовывая гексаграмму в круге, слегка мерцающую золотом. — Ты — символ грядущего восстания. Чтобы люди поверили в тебя и пошли за тобой, нужен огненный меч. Волшебный — потому что времени обучать тебя владению оружием нет.

— И как нам в этом поможет демон?

— Волшебные мечи ковали гномы. Предки лепреконов, живущих в Риджии. Они обитали в горах между Риджией и Керфи, но давно покинули наш мир. Ушли в Потусторонье. Клинков их работы осталось немного, и владельцы хранят их, как зеницу ока. Пропажу любого мгновенно обнаружат. И, конечно, узнают оружие, если увидят его у тебя в руках. — Герберт на миг сверился с книгой, лежавшей на алтаре. — Я спрошу у демона, где находится проход в Потусторонье и как связаться с гномами.

— А больше спросить не у кого?

— Увы. Местоположение прохода невозможно нанести на карту. О нём невозможно рассказать никому из тех, кто не знает о нём. Древние охранные чары. Все источники сходятся в одном — спрашивайте у демонов из Межгранья.

Ева качнула головой.

— Лепреконы произошло от гномов? — недоверчиво спросила она пару секунд спустя.

— А ещё гоблины. Жили на другом континенте, вымерли лет пятьсот назад. Пакостные были твари. И пикси, но они ушли из Тофрахейма вместе с гномами.

— И почему они ушли?

— Не смогли приспособиться к изменяющемуся миру. Не пожелали соседствовать с людьми, захватившими господство над ним. — Опустив руку, Герберт критично оглядел результат, светившийся на полу изящным фигурным переплетением. — Насколько я слышал, в вашем мире случилась похожая история. С фейри.

— Фейри? Но их же не существует!

— Кажется, в существование некромантов у вас тоже не верят.

Ева не нашлась, что ответить.

— И всё-таки, — произнесла она, пока Герберт, взяв в руки магический талмуд, тщательно сверял рисунок на странице с тем, что мерцал у его ног. — Чем тебя не устраивает твоя тётушка на престоле?

Тот не откликнулся.

— Эльен говорил, страна при ней процветает, — продолжила девушка. — И я прогулялась по вашему городу. Я думала, обычно тираны устраивают показательные казни на улицах и всё такое. Но у вас всё выглядит вполне цивилизованно.

— Комендантский час для тебя тоже является нормальным признаком цивилизации? — не отрывая взгляда от гексаграммы, уточнил некромант.

— А кроме комендантского часа?

— Кумовство. Высокомерие. Жестокость. — Наконец удовлетворившись результатом, Герберт бросил книгу на алтарь. — Она возвращает аристократам утраченные привилегии, но упразднила Большой Совет, куда входили представители всех сословий. Она ввела законы, позволяющие безжалостно расправляться с преступниками, но закрывает глаза на воровство и взяточничество своих ставленников. До тех пор, пока они не переходят границу, конечно. До тех пор, пока не пробуют её обмануть.

— Там, откуда я пришла — встретив чиновника, который не ворует и не берёт взяток, ты сильно удивляешься, — заметила Ева.

— Когда народ собрался на площади перед дворцом, требуя арестовать проворовавшегося министра, в темницы бросили их самих.

— У нас на митингах заодно арестовывали тех, кто просто шёл мимо и спрашивал, что происходит.

— Айрес заточила и сослала на рудники тысячи людей, недовольных её правлением. А те, кого подозревают в заговоре против короны, и вовсе исчезают среди ночи в неизвестном направлении.

— А, вот это её большая ошибка, — умудрённо высказалась Ева. — В моём мире тоже много недовольных. И они не молчат, но правительству глубоко на это наплевать. Когда кто-то пытается обличить их в отмывании денег и прочих шалостях, они просто смеются врагам в лицо. И ничего, живём.

Герберт воззрился на неё; взгляд этот был таким пристальным и долгим, что на миг Еве сделалось не по себе.

— А я-то считал, что в Керфи дела плохи, — сказал он наконец. — И тебе нравилось там жить?

Ева пожала плечами.

— Ну, не сказать, что я была от всего этого в восторге. Но меня это не особо касалось, а сделать я всё равно ничего не могла.

Некромант долго молчал.

— Вот такие, как ты, в основном и населяют тот счастливый благополучный город, по которому ты прогулялась, — произнёс он устало, прежде чем отвернуться. — И из-за таких, как ты, я теперь и вызываю тварь из Межгранья. Потому что кто, если не я?

Ева внимательно следила, как Герберт берёт в левую руку нож, взрезая себе ладонь правой.

— Это из-за твоих родителей, верно? — негромко спросила она. — Из-за того, что королева убила их? Ты не можешь её простить?

Герберт выдохнул: сквозь зубы, коротко и шумно. Явно не от боли.

— Смерть моих родителей тут совершенно ни при чём, — процедил он. — Я благодарен Айрес за всё, что она делала для меня. И до поры до времени политика, которую она вела, казалась мне допустимой. Она добилась для Керфи величия, но ей недостаточно Керфи. Она хочет войны. Хочет создать новую Империю. А все империи, какими бы великим они ни были, кончают одинаково: падением и распадом. И все построены на крови. Если их всё же удаётся построить. — Он резко встряхнул рукой, щедро окропив магический рисунок собственной кровью. — В большинстве случаев не удаётся.

— Герберт, ты ведь не можешь не понимать, что всё не будет так легко. Нельзя просто взять и свергнуть королеву, сказать «теперь правлю я», а потом щёлкнуть пальцами и изменить всё так, как ты хочешь. Тебе нужна поддержка, нужно…

— Да что ты говоришь! А я и не догадывался. Спасибо за бесценный совет, открывший мне глаза на то, как я наивен и глуп, — язвительность в его голосе перехлестнула через край. — Теперь помолчи, будь добра.

Беспомощно смолкнув, Ева смотрела, как он по книге, одними губами зачитывает заклинание призыва. Перевела опасливый взгляд на гексаграмму: ровно в тот момент, когда жёлтое золото сияющих линий обернулось белым, вспыхнув пронзительней и ярче хрустальных свечей.

Пыльный воздух над рисунком пошёл извилистыми трещинами искривлённого пространства — будто кто-то ударил кулаком по стеклу. Они паутинками ползли в стороны, пока не образовали овал полупрозрачного марева с человеческий рост высотой, клубившийся невысоко над полом.

И оттуда медленно, вкрадчиво, словно просачиваясь в щель приоткрытой двери, выползло нечто.

У него не было даже щупалец. Оно было полностью, абсолютно бесформенным — и полностью, абсолютно чёрным. Это не была чернота тени или чёрного предмета — это была глубокая тьма бездонного провала. Объёмного провала, похожего на громадную кляксу: перемещавшуюся, жадно дрожавшую, словно принюхивающийся хищник с раздувающимися боками.

Потом она растеклась ввысь, вширь — и, приняв человеческие очертания, за секунду обрела внешность и цвет.

Демона можно было назвать милым голубоглазым блондином. Очень голубоглазым блондином. В глазах, очерченных длинными тёмными ресницами, отсутствовали радужки и белки: они целиком были пронзительно-васильковыми, слегка светящимися фосфоресцирующим блеском, с чёрными щелями длинных и узких кошачьих зрачков. Ершистые вихры мерцали бледным золотом над милым треугольным личиком — юным личиком мальчишки-подростка не старше пятнадцати, с острым носиком, белой кожей и широкой улыбкой. Ева думала, зубы будут острыми, но нет — обычные зубы, ровные и мелкие, как у ласки. Облачён он был в двуполое одеяние, представлявшее собой нечто среднее между сюртуком и нарядом монаха — если бы монахи облачались в одеяния из сгущённой мерцающей синевы, словно нити ткали из фиолетового звёздного неба. Довершали картину чёрные перчатки на тонких руках, чёрные узкие штаны и щегольские лаковые туфли, не касавшиеся пола.

Он не особо походил на демона. Так мог бы выглядеть Лёшка, реши он загримироваться и скосплеить персонажа аниме.

Останься он жив.

Воспоминания о брате заставили Еву сердито тряхнуть головой, — и демон, улыбнувшись ещё шире, скрестил руки на груди.

— Привет, детишки, — проговорил он: очень весело и очень приветливо. Не двигая ногами, висевшими в воздухе, стремительно подлетел к самой границе гексаграммы; трещина в пространстве маревом густела за его спиной. — Звали?

Его голос был… странным. Высоким, как и положено мальчишке, но немножко механическим. Сопровождённым отзвуками, походившими на эхо: будто в действительности голосов было несколько, но они накладывались друг на друга. Почти идеально.

И, несмотря на это — или благодаря — голос завораживал.

— Он точно не выйдет из круга? — осведомилась Ева с нотками лёгкой паники.

— Даже если бы мог, он из Межгранья. В нашем мире он бессилен. Все ему подобные бессильны. — Герберт не отрывал взгляда от демона, дружелюбно созерцавшего их из-за золотистой черты. — Он нематериален. Его видим и слышим только мы с тобой — потому что мы его призвали. А призвать его может только некромант.

— Зато я обрету материальность, если кто-то из вас будет так любезен впустить меня в своё тело, — подсказал тот.

— Даже не мечтай.

— Значит, кровавый бал отменяется? Жаль, жаль. — Переведя взгляд на Еву, демон подмигнул ей. — Не волнуйся, златовласка. Я бы тебя и пальцем не тронул, даже если бы мог. Слишком любопытный экземпляр. Жаль будет так бездарно загубить.

Подмигиванье было озорным, мальчишеским и вполне невинным.

Но почему-то Ева ощутила желание передёрнуться.

— Меня называют Мэтлессом. Можно Мэт, — поклонившись, представился демон. — Что угодно? А, погодите… совсем забыл. Где мои манеры. — Он задорно взмахнул рукой. — Подарок даме.

Ева удивлённо воззрилась на букет роз, возникший в её ладони. Алых роз без упаковки, перевязанных красной ленточкой.

Недоверчиво поднесла ближе к лицу.

Когда розы вдруг открыли зубастые пасти — вместо цветочных головок Ева увидела крохотные головы мерзких склизких существ. Похожих на голых новорожденных крысят, растущих на зелёных стеблях. Вскрикнув, она отшвырнула букет от себя, но тот исчез, не долетев до земли.

— Всё, что он создаёт, существует только в твоей голове, — под звонкий хохот демона произнёс Герберт; голос некроманта был почти успокаивающим. — Эти твари — мастера проникать в сознание. Творить иллюзии. Морочить людям головы.

— Чокнутый психопат, — выплюнула девушка в сердцах.

— Конечно, психопат, — неожиданно согласился демон. Встретился взглядом с Евой: в его расширившихся зрачках девушке открылась бездонная тьма. — Ты представляешь, девочка, каково это — видеть всё? Знать всё? — из его тона вмиг ушло веселье, и многоголосье, пробившееся отчётливее прежнего, зазвенело в воздухе холодной жутью. — Вы смотрите на звёзды и видите серебристые искорки на тёмном фоне. Я вижу огромные сгустки испепеляющей мощи среди чёрной, ледяной, безжизненной бесконечности. Вам видится долгой ваша жизнь — я вижу, как исчезают горы, пересыхают океаны и цивилизации обращаются в прах. Вы видите, как мир вертится вокруг вас — я вижу, что целые планеты суть ничто в сравнении со вселенной. Вы прячетесь от осознания своей ничтожности в уютных скорлупках собственного эго. Мне такой роскоши не дано. — В его глазах темнела мёртвая пустота: та, что в космосе разделяет звёзды. — Как думаешь, велика вероятность при таком раскладе остаться в здравом уме? Или в той степени здравости, которую вы считаете нормой?

Ева машинально попятилась за спину Герберта.

— Мне кажется, вы двое друг друга поймёте, — переведя взгляд с демона на затылок некроманта, слабо пробормотала она.

Тварь в круге вновь улыбнулась: в один миг вернув маску безобидного весёлого мальчишки.

— Так зачем звали? — спросил демон.

— Получить ответ на вопрос, — спокойно откликнулся Герберт. — О том, как связаться с гномами и заполучить у них волшебный меч. Если нас устроит цена.

— А чем ты готов заплатить? — вкрадчиво осведомилась тварь.

— Назови цену, — отчеканил некромант.

Демон посмотрел на него. На Еву.

Снова на Герберта.

— Ты выпустишь меня отсюда, — определился он. — До конца зимы. И позволишь болтать с вами один час в день. В остальное время вы не будете ни видеть, ни слышать меня.

Белые линии гексаграммы сменили цвет, сделавшись голубыми, — но некромант лишь сверлил Мэта молчаливым взглядом.

— Ну же. Что вы теряете? — улыбка демона сделалась обезоруживающей. — Ты сам сказал, без тела я бессилен.

— За исключением иллюзий, вполне способных заставить нас свихнуться.

— Хорошо, — тот патетично вскинул одну руку к потолку, — никто из вас не пострадает из-за меня. Отделаетесь разве что лёгким испугом. — Его лицо подсветили синие сполохи, при этих словах окрасившие круг: пробегающими пятнами насыщенной лазури среди блеклой васильковости. — Нет, обойтись совсем без иллюзий даже не проси. Иначе никакого веселья.

— И в чём твоя выгода?

— Жутко скучно сидеть там, где я сижу. Хочу скрасить своё существование человеческим обществом.

— Врёт, — уверенно вставила Ева. — Всё врёт.

— Он не может лгать, — не оглядываясь, возразил некромант. — Круг не позволяет. И наши слова автоматически складывают условия сделки.

— Зато он может талантливо недоговаривать. — Щурясь, Ева обвиняющим жестом устремила указательный палец на демона. — Что тебе нужно на самом деле? Отвечай. Правду. Немедленно!

— А ты забавная, златовласка, — прошелестел тот. — Не доверяем людям?

— Демонам. Говори.

— Я хочу развлечься, только и всего.

Ева, чьи подозрения этот ответ ни капельки не развеял, покачала головой. Понятие «развлечение» могло подразумевать под собой много всего. И совсем не обязательно безобидного — ибо, судя по подаренному ей букету, представления Мэтлесса о развлечениях явно были весьма специфические.

Герберт стоял, задумчиво созерцая невинное личико под мерцающими золотыми кудряшками; с пальцев опущенной руки некроманта на пол медленно капала кровь.

— Гарант нашей абсолютной безопасности, — сказал он наконец. — Формулировка «не пострадаем» меня не устраивает.

— Вы двое не получите по моей вине никаких физических, душевных и моральных травм, — легко согласился демон, пока в цвет круга добавлялись новые оттенки синего.

— Как и никто другой.

— Этого обещать не могу. Ты собираешься воспользоваться полученными от меня знаниями, чтобы заполучить волшебный клинок и совершить государственный переворот. Вряд ли при таком раскладе дело обойдётся без пострадавших, а расплачиваться за их страдания расторжением контракта я не хочу. К слову: если вы со златовлаской случайно или специально порежетесь тем самым волшебным клинком, либо в ходе переворота и подготовки к нему пострадаете от рук посторонних — это не будет «моей виной». Договор разрывается лишь в случае, если вы получите травму при моём непосредственном участии. Если я подтолкну вас к этому словом или делом.

— Или иллюзией, — спокойно кивнул некромант, нисколько не удивившись тому, что твари всё известно. — Справедливо.

Несмотря на внешнее спокойствие, в голосе Герберта промелькнуло нечто такое, отчего у Евы возникло смутное подозрение: этот пункт был ловушкой. С его стороны. Тем самым, что в договорах обычно пишут мелким шрифтом.

И Герберт не слишком доволен тем, что демон ловушку разглядел.

— Ты не будешь настраивать нас друг против друга, — продолжил некромант. — И не попытаешься с помощью иллюзий заставить нас как-либо друг другу навредить.

— Это предполагает пункт про травмы, но без проблем.

— И появляться, как и творить иллюзии, ты будешь исключительно в нашем присутствии. Не при посторонних.

— Посторонние в любом случае не смогут увидеть ни меня, ни мои иллюзии.

— Зато увидим мы. Не хочу принять невинного гостя за чудище или наёмного убийцу. Или чтобы твои фокусы сорвали мне важные переговоры.

— Умный мальчик, — поощрительно заметил Мэт. — Договорились.

— И я согласен выпустить тебя только на неделю, — добавил Герберт, когда в линии гексаграммы примешались сливовые проблески.

— До конца зимы.

— Две недели.

— До конца зимы.

— Убирайся, откуда пришёл. Я призову кого-нибудь посговорчивее.

— Месяц. Предложишь меньше — уберусь с превеликим удовольствием.

— Герберт, может, не стоит…

— Я заключаю договор не в первый раз. И о подвохах осведомлён получше твоего. Не надо меня учить. — Некромант даже не взглянул в её сторону. — Ладно. Месяц. — И протянул демону окровавленную ладонь, пересекая пёструю светящуюся границу: навстречу другой, уже готовой для рукопожатия ладони. — Я, Гербеуэрт тир Рейоль, позволю тебе пребывать в этом мире до назначенного срока, если исполнишь свою часть сделки и покуда соблюдаются её оговоренные условия. Нарушение договора повлечёт за собой его расторжение и твоё немедленное возвращение в Межгранье.

Когда их пальцы соприкоснулись, линии на полу окрасились зловещим багрянцем — и Мэт улыбнулся так широко, что Еве сделалось жутко.

— Проход в Потусторонье в каменном круге у разрушенного храма близ истока Лидемаль, — произнёс демон удовлетворённо. — Если сумеете его увидеть и постучаться, оттуда выйдут и спросят, зачем пришли. Предложите сыграть в загадки: гномы любят игры и сделки лишь чуть меньше нашего. Договориться будет несложно.

— Если сумеем увидеть? Зрением Изнанки?

— Нет. Оно вам не поможет. Нужно лишь не принимать за истину то, что видите. — Фосфоресцирующие глаза демона полыхнули ярче. — Я исполнил свою часть сделки. Исполни и ты свою.

Разорвав рукопожатие, Герберт без лишних слов взмахнул кистью, пригасив алое сияние гексаграммы до едва заметного мерцания — и Мэтлесс безмятежно переплыл границу круга, пока за его спиной исчезало марево разрыва между мирами.

— Это будет весёлый месяц, — глядя на Еву, мечтательно пообещал демон, прежде чем раствориться в воздухе. В отличие от волшебных линий, так и мерцавших на полу: как догадывалась Ева — залогом соблюдения условий сделки, которым суждено исчезнуть, лишь когда демон благополучно вернётся в Межгранье.

Всё равно я ему ни на йоту не верю, мрачно подумала девушка, когда Герберт повёл её в ванну для очередного купания в чудо-растворе: стараясь не вспоминать о том, что демон может незримо следовать за ними. И теперь злую королеву свергают некромант-революционер, виолончелистка-зомби, куртуазный призрак и чокнутый демон.

Команда мечты.

Зато, когда в ванной Ева взялась на верхнюю пуговицу рубашки и устремила на некроманта выразительный взгляд — на сей раз тот нехотя, всем своим видом выражая нелестное мнение о глупости подобных условностей, отвернулся.


ГЛАВА 10 Scherzando

Scherzando — весело, игриво, шутя, шутливо, с юмором (муз.)


Практическая польза от демона обнаружилась уже следующим утром.

— Магия, — сказал Мэт, когда Ева сидела в своей комнате и грустно вертела в руках мобильник.

Учитывая, что голос прозвучал прежде, чем из воздуха неожиданно проявился его обладатель — это привело к тому, что телефон выпал из непроизвольно дрогнувших Евиных рук.

— Что тебе надо? — нервно осведомилась девушка.

В данный момент она мучительно размышляла, стоит ли прихватить с собой смартфон на вылазку к гномам. Конечно, сразу после попадания она выключила и его, и планшет, так что пока с батарейками всё было в относительном порядке, да ещё портативный зарядник ждал своего часа, но…

— Подсказать, как в будущем зарядить твои игрушки. Магией. — Демон непринуждённо сидел в воздухе, с комфортом устроившись в позе лотоса. — Одно из боевых заклятий здешних магов — электрический разряд. Генерировать молнии им тоже под силу. Они могут управлять электрическим полем — следовательно, могут этим же полем повлиять на движение электронов в проводнике. Правда, мощность придётся подбирать экспериментальным путём, но в теории зарядить аккумулятор возможно.

Ева поймала себя на том, что её губы изумлённо приоткрылись.

— Откуда тебе это известно? — только и смогла сказать она.

— Я говорил, златовласка. Я знаю всё. Если не всё, то очень многое. — Мэт медленно растворился в воздухе, и лишь высокий голос ещё звенел в комнате улыбкой чеширского кота. — Удачного похода… и хороших фотографий.

— Подожди! Откуда ты знаешь, как работают аккумуляторы?!

Ответа не последовало, и Ева досадливо подобрала телефон с покрывала.

Вот так новость. Впрочем, демон ведь явился из некоего Межгранья, верно? Если отталкиваться от названия — это место, расположенное между гранями. Гранями миров. И если Мэт обычно обитает где-то между этим миром и её, Евиным…

…и имеет возможность подсматривать в щёлочку за жизнью их обитателей…

Задумчиво постучав пальцем по экрану, Ева всё же нажала на кнопку включения.

Это были крайне любопытные известия. Ведущие к крайне любопытным выводам. И поскольку Ева была достаточно умна, чтобы не только сделать выводы, но и понять, какие последствия повлечёт за собой их претворение в жизнь — она предпочла выкинуть их из головы.

Сунув телефон в карман штанов, девушка поспешила вниз: во двор замка, где уже ждал Герберт.

— Долго, — сухо бросил некромант. — Идём.

И, резко отвернувшись, взметнув тяжёлым шерстяным плащом, зашагал по дороге к воротам.

Ночью наконец выпал снег — но уже таял, как и тонкая льдистая корочка, лёгшая на лужи пластинками бесцветной карамели. Впрочем, Ева всё равно не преминула достать телефон из кармана: чтобы, задержавшись на дороге, быстро сфотографировать припорошенный белизной сад.

— Что ты делаешь? — досадливо спросил Герберт, когда девушка его нагнала.

— Хочу запечатлеть твою обитель. На память, — безмятежно откликнулась та. — И встречу с гномами.

— Карты, на которые пытались нанести местоположения прохода в Потусторонье, тут же обращались в прах. Прими к сведению.

Поразмыслив, Ева разочарованно спрятала мобильник в карман:

— Тогда, пожалуй, поостерегусь. А можно я в таком случае отнесу его обрат…

— Я и так долго ждал, пока ты соберёшься. Потеряешь свою игрушку, будешь виновата сама.

Фыркнув, но признав справедливость данного высказывания, Ева последовала за ним, глядя на следы, остающиеся за некромантом на нетронутом мокром снегу.

— Это точно безопасно — брать меня туда? — помолчав, осторожно поинтересовалась она. — Я читала, что ваши маги умеют видеть ауру, и…

— Не хочу тебя разочаровывать, но если думаешь, что твоя исключительная аура воссияет для всех здешних магов путеводной звездой, как только ты покинешь мою защищённую обитель — ты прискорбно высокого мнения о себе. Даже Айрес смогла бы отследить тебя по ауре лишь в одном случае: если бы у неё в руках оказался зачарованный тобой предмет, и она задалась целью найти того, кто наложил на него заклятие. — Герберт стремительно направлялся к мосту, над которым ворочало низкие облака белёсое небо. — Аура — не маяк, чтобы подавать сигнал о тебе на расстоянии. Отследить мага постфактум по следам мощного заклятия — возможно, почувствовать выплеск энергии в момент его сотворения — нет. Никто не узнает о тебе, пока ты сама не попадёшься им на глаза. А раз меч будут делать для тебя, твоё присутствие необходимо.

— И почему мы не можем телепортироваться в нужное место прямо из замка?

— Мои охранные чары не позволяют. Самый надёжный запрет телепортации работает в обе стороны. Никто не может нежданно переместиться ко мне, но и я могу творить телепорт лишь там, где защита ослаблена. — Внезапно замерев перед замковыми воротами, некромант повернулся к ней. — Обними меня.

Успев затормозить прежде, чем они столкнулись лбами, Ева непроизвольно попятилась.

— Поскольку я никогда не поверю, что ты внезапно проникся ко мне сверхъестественно тёплыми чувствами или возжелал повысить себе настроение путём обнимательной терапии — позволь узнать, зачем?

— Это самый простой способ переместить тебя. Вместе со мной. И в твоих интересах держаться покрепче: потеряться в пространстве на полдороге — весьма неприятная вещь.

Угрюмо подступив ближе, Ева обвила руками талию некроманта, почти уткнувшись носом ему в плечо.

Подозрительно принюхавшись, вскинула голову.

— Нет, ты точно не романтический герой, — констатировала она с задумчивым облегчением.

Герберт непонимающе уставился на неё.

— Ты ничем не пахнешь, — невозмутимо пояснила Ева, наслаждаясь выражением его лица. — Все уважающие себя иномирные принцы, которым уготована роль романтического интереса героини, должны фантастически пахнуть. Желательно — земляникой, корицей, яблоками и другими фантазиями на тему кондитерской, но сойдут и брутальные ароматы с примесью мускуса. И если б мне суждено было в тебя влюбиться, сейчас я вдохнула бы твой соблазнительный запах, который напомнил бы мне о самых любимых вещах, и по мне пробежал бы табун мурашек, и мне смело можно было бы идти вешаться, дабы предотвратить шаблонное развитие сюжета. Пусть даже в моём случае от повешения было бы мало прока.

— Ха-ха. Умираю от смеха. Жаль, должность придворного шута давно упразднили, — сухо откликнулся Герберт. — К слову, искренне не советую проникаться ко мне какими-либо чувствами, кроме неприязни. Разве что уважением, но я не столь идеалистичен, чтобы на это рассчитывать.

— Боже упаси. Я просто решила убедиться, что не паду жертвой законов жанра. А то в книжках вынужденная помолвка, сопровождённая игрой в Бенедикта и Беатриче, прискорбно часто заканчивается «и жили они долго и счастливо», что в мои планы касательно нашей истории совершенно не вписывается.

Герберт, не ответив (вполне логично, учитывая его незнакомство с Шекспиром), вцепился пальцами в её предплечья — и их рывком закружила карусель взвихрившегося пространства.

К моменту, когда Ева поняла, что вновь чувствует землю под ногами, некромант уже отпустил её и отстранился, вынудив девушку расцепить руки.

К моменту, когда Ева, во время перемещения непроизвольно зажмурившаяся, услышала песнь близкой воды и осторожно открыла глаза — Герберт стоял у ручейка, весело журчащего по камням в низине, рассекавшей редкий хвойный лес.

Ева тихо ждала, пока некромант оглядится. Последовала за ним, когда тот, не сказав ни слова, принялся подниматься по крутому склону оврага, усыпанному длинными иглами рыжей хвои.

— Это исток реки, верно? — оглянувшись на воду, прозрачной вуалью обволакивавшую мшистые валуны, тихо уточнила Ева. — Реки Лиде… как её там?

Некромант, словно не слыша, сосредоточенно карабкался наверх; склон был так крут, что время от времени руками в перчатках Герберту приходилось касаться земли.

— Послушай, я могу отвлекать тебя вопросами до бесконечности, — заметила девушка невзначай. — И если поблизости нет затаившихся врагов, в чём я сильно сомневаюсь, проще ответить.

— Да, это исток реки Лидемаль, — нехотя бросил Герберт. — А наверху — древний храм Четверых.

— Четверых?

— Стихийные боги. Керфианцы верили в них, пока это верование не вытеснил культ Жнеца и прочих. Но Четверых до сих пор чтят в Риджии. И в других странах тоже. — Он пренебрежительно мотнул головой. — Глупцы.

Они наконец выбрались из оврага, и взору Евы предстал остов стен некоего здания, сложенного из грубых камней. Расцвеченные сиреневым мхом, слегка мерцавшим в лесной полутьме, камни серели среди золотистых древесных стволов: у здешних хвойников они были абсолютно гладкими, раскидывавшими ветви высоко над землёй.

— Дай-ка угадаю, — произнесла Ева. — Храм разрушили последователи вашей веры, так?

Вновь проигнорировав её слова, Герберт быстро двинулся вглубь леса вдоль одной из стен — и за развалинами храма они увидели круг.

Круг был небольшим, едва ли метров пять в диаметре. Сложенным из восьми больших, с Герберта высотой, гладко обтёсанных камней: двух красных, словно марсианские скалы, двух синих, как лазурит, двух — малахитово-зелёных, и двух — безупречно белых, не тронутых веками, не перекрашенных течением времени.

— Я чувствую… возмущения, — произнёс некромант, пройдя между ними в круг, выстланный колючим хвойным ковром. — Должно быть, жрецы Четверых тоже их чувствовали. Потому и построили здесь храм… не подозревая, что на самом деле тут расположен стык между мирами. Вопрос в том, как увидеть проход. — Он обвёл камни оценивающим взглядом: точно присматриваясь к врагу. — Ну-ка…

Ева следила, как Герберт вычерчивает руны.

Вспомнила слова демона.

— Заклинания тут не помогут, — произнесла она уверенно.

Герберт не ответил; и ещё минут пять Ева терпеливо следила, как он плетёт заклятие за заклятием. Если некромант и досадовал от того, что ни одно из них не приносит результата, то ничем этого не выдавал.

— Я же говорила, — пожала плечами девушка, когда Герберт всё же опустил руки.

— Рад, что за неполные две недели пребывания в Керфи ты успела стать экспертом в магической области, — ядовито откликнулся тот.

— «Если сумеете постучаться». Так сказал Мэт. И что нужно не принимать за истину то, что видим. И что магическое зрение здесь не пригодится. Наверняка и магия тоже. — Тихо ступая по ковру из игл, Ева подошла ближе. — Где возмущения сильнее всего?

— Наверное, я не случайно творю заклятия именно здесь?

— Значит, тут. — Встав бок о бок с некромантом, девушка прикрыла глаза. — Ладно.

Конечно, Ева не могла быть уверена в своей догадке. О том, что именно нужно делать. С другой стороны, она верила в волшебство задолго до того, как столкнулась с ним здесь — и точно знала: если ты чего-то не видишь, это вовсе не означает, что этого не существует. А глаза, навязывающие тебе исключительно материальную картинку мира, порой только мешают.

К примеру, когда ты пытаешься играть на невидимой виолончели.

Она протянула руку, но ладонь ушла в пустоту. Нет… неправильно. Она не сосредоточилась, как должно. Нужно представить дверь, перед которой она стоит, всей душой поверить в то, что она там есть, и тогда…

Ева вскинула руку. Осторожно двинула её вперёд.

Уткнулась кончиками пальцев в нечто, по ощущению очень напоминавшее шершавый холодный камень.

Улыбнувшись, Ева сжала ладонь в кулак, уверенно постучала — и, лишь тогда решившись открыть глаза, увидела высокую каменную арку, в которой темнели двустворчатые двери, украшенные затейливой растительной резьбой.

— Ты только что постучала по пустоте? — уточнил Герберт.

— По двери, — невозмутимо поправила Ева.

— Хочешь сказать, ты её видишь?

— В моём мире говорят «увидеть — значит поверить». Но иногда нужно поверить, чтобы увидеть. — Она отступила на шаг. Взяв некроманта за рукав, потянула его за собой. — Если я правильно помню инструкции Мэта, сейчас нам должны…

Двери дрогнули — и медленно, совершенно беззвучно отворились.

— …открыть, — закончила Ева.

За дверьми радужно переливалось прозрачное марево изломанного пространства. То же, что Ева уже видела в гексаграмме, из которой явился демон.

И миг спустя оттуда вышел гном.

Ростом он доходил Еве примерно до груди, а облачение его представляло собой нечто вроде бархатного зелёного камзола. Как и ожидалось. А вот отсутствие бороды и пивного животика оказалось довольно неожиданным. Гном был маленьким и щуплым, с острыми ушами под огненно-рыжими кудряшками; его вполне можно было бы принять за ребёнка, если бы не лицо: гладкое, юное, но определённо не ребяческое. Красивым назвать его было трудно — слишком острыми, необычными, неправильными были его черты.

Но странно притягательным — вполне.

— Приветствую, смертные, сумевшие узреть проход в Потусторонье, — мелодично проговорил гном; зелёные глаза, обрамлённые паутинкой морщинок, мерцали в лесной полутьме тёмными изумрудами, в гранях которых затерялись искры солнечных лучей. — Что нужно вам от маленького народа?

Голос и глаза зачаровывали. Они принадлежали очень древнему, очень нечеловеческому существу. И пугали в той же мере, что и завораживали.

Возможно, поэтому Герберт так ретиво склонил голову — и Еве не потребовалось указаний, чтобы последовать его примеру.

— Мы потревожили тебя, о обитатель Потусторонья, дабы осуществить то, что было предсказано величайшей пророчицей рода людского, — с почтительностью, которой Ева никак не ожидала услышать в его голосе, проговорил некромант. Она не знала, увидел ли Герберт в конце концов дверь — но того, кто вышел из неё, узрел определённо. — Этой деве суждено свершить то, что было предречено задолго до её рождения. Свергнуть тирана, предотвратить страшные разрушения, вернуть свет на наши земли. И дабы свершить всё эти великие деяния, ей нужен пламенеющий клинок, что могут выковать лишь ваши непревзойдённые кузнецы.

Гном смерил Еву оценивающим взглядом: от которого у неё возникло странное ощущение, что из них двоих вовсе не она смотрит на своего визави сверху вниз.

— Я сам кузнец. Но не вижу для себя интереса, — скучающе откликнулся гном, отворачиваясь.

— Мы щедро заплатим. А если вы не нуждаетесь в золоте, можешь доказать превосходство вашего народа в интеллектуальном поединке.

— Если ты о замшелой легендарной традиции под названием «игра в загадки» — нам нет нужды что-либо доказывать.

— И не хотите развеять скуку? Или просто боитесь проиграть? — невинно уточнила Ева.

Это заставило гнома, уже подступившего к самому порогу двери в Потусторонье, оглянуться.

— О, простите. Я из другого мира, а наши девушки славятся тем, что совершенно не умеют себя вести, — жизнерадостно добавила Ева: под пристальным взглядом представителя маленького народа и уничижительным — некроманта. — Так что я определённо заслужила того, чтобы меня щёлкнули по носу и поучили уважать старших. И сокрушительный проигрыш, который вынудит нас удалиться отсюда несолоно хлебавши, подходит для этого как нельзя лучше.

В долгом молчании, последовавшем за этими словами, слышны были лишь тихие отголоски журчащего вдали ручья.

— А ты забавная, девочка, — наконец задумчиво констатировал гном.

— Ага, — смиренно согласилась Ева. Кажется, здесь мне предстоит частенько это слышать, добавила она про себя.

— И не думай, что тебе удалось меня провести, изображая неразумную особу, коей ты не являешься, — добавил её собеседник. — Но сыграть с тобой и правда будет… любопытно. — Наконец развернувшись к ней лицом, он скрестил руки на груди. — Играем, пока один из нас не ошибётся с ответом. Выиграете — будет вам меч. Без платы.

— А если проиграем?

— Уйдёте несолоно хлебавши, как ты и сказала. — Зелень в его глазах сверкнула насмешливым золотом. — И я заберу рубин из твоей груди.

Ева опустила растерянный взгляд вниз: туда, где рубин надёжно прикрывало три слоя одежды.

— Нам не нужно видеть золото или камни, чтобы ощутить их близость, — безошибочно расшифровав этот жест, произнёс гном. — Мы чувствуем их. Мы слышим их, как ты слышишь человеческий голос. Камень зовёт меня. А чары, которыми он опутан, силы, которыми он напитан… делают его весьма любопытным экземпляром. — Он улыбнулся, и эта улыбка не сулила ничего хорошего. — Загадываем по одной, поочерёдно. Начинаю я.

Девушка коротко оглянулась на Герберта. Тот едва заметно кивнул, из чего Ева сделала вывод, что заменить рубин не будет такой уж проблемой.

Во всяком случае, она искренне надеялась, что не будет.

— Отгадывать будем вместе. И загадывать буду я, — сказал некромант.

— О, нет, мальчик. Меч нужен ей. Я принял её вызов, не твой. Я играю с ней. И только. — Глядя на Еву, гном предвкушающе качнулся с мыском на пятки; свет бликами соскользнул с острых носов его щегольских лаковых ботинок. — Я благо для тех, кто меня не познал, мученье тем, кто в мои сети попал, и если ты тот, кто мечтал обо мне, поверь, что порою блаженство — во тьме.

Не выдержав пристального взгляда искристых зелёных глаз, Ева потупилась. Ковырнула мыском сапога хвою под ногами, удерживаясь от искушения посмотреть на Герберта в поисках подсказки: в загадках она никогда не была сильна.

Ладно. Надо успокоиться и рассуждать логически. Речь явно о каком-то явлении, и вряд ли гном стал бы загадывать нечто элементарное в духе «два кольца, два конца». Значит, это нечто хорошее для тех, кто с этим незнаком, но познакомиться с ним явно несладко, и… и…

— Попытка всего одна? — не поднимая глаз, уточнила девушка.

— Да.

— А повторить загадку можно?

Гном повторил.

Ева задумалась.

Боль? Нет, едва ли в данном контексте она может быть благом. Смерть? В тему, учитывая засилье некромантов в окрестностях; но едва ли смерть может быть продолжающимся явлением, на что намекали сети, да и смысл последних строчек в таком случае не вяжется с посылом первых. Любовь? Нет, мрачновато. Даже если учесть специфическую персону того, кто задавал загадку.

Хм, к слову о персоне…

Ева искоса посмотрела на представителя маленького народца, невозмутимо наблюдавшего за ней, заложив руки за спину. Он знает, что я из другого мира, подумала она, краем глаза заметив мучительное выражение в лице Герберта. И как проще всего меня подловить? Правильно: загадать что-то, чего я просто не могу знать. Или что-то, что не столь очевидно для представителя иномирья, в отличие от аборигенов.

Впрочем, в этом он может заблуждаться. В конце концов, человеческая фантазия способна загулять в такие дали, что наши представления о некромантах, магии и прочем пока несильно отличались от настоящих фактов о некромантах, магии и прочем.

Следовательно…

— Бессмертие, — осторожно предположила она.

Шумный выдох облегчения из уст Герберта подтвердил, что она права, ещё прежде, чем гном одобрительно кивнул.

— Твой черёд, — кратко бросил он, не сочтя нужным подкреплять её правоту словами.

Её черёд. Хорошо сказано. И что загадывать? Вряд ли «зимой и летом одним цветом». С таким гном точно справится на раз; а Еве желательно одержать победу за минимальное число попыток, ибо каждая следующая загадка противника — риск проигрыша. Жаль, она не помнит каких-нибудь загадок про машины, самолёт и прочие чудеса техники! Вот уж что гном в жизни бы не…

В этот миг Ева отчётливо вспомнила кое-что. Как маленькой девочкой сидела под яблоней на даче с потрёпанной библиотечной книжкой, стараясь не заляпать страницы соком вымытых мамой персиков, которые Ева уминала за чтением.

А затем вспомнила, что Герберт так и не разрешил ей вернуться в замок и оставить там телефон.

Когда Ева вскинула голову, бледную лазурь её глаз расцветил лукавый блеск.

— Что у меня в кармане? — торжественно продекламировала она.

Гном и Герберт уставились на неё в одинаковой растерянности.

— Это что, загадка? — холодно осведомился представитель волшебного народца.

— Одна из самых легендарных загадок в моём мире. Которая однажды спасла жизнь известнейшему герою, — совершенно честно ответила Ева. — У тебя три попытки.

Гном раздражённо мотнул головой — и Ева истолковала этот жест признанием поражения.

— Ничего, — вымолвил он после недолгих раздумий.

— Неа.

— Кольцо.

Будь это другая история, тут бы меня и съели, с облегчением подумала Ева.

— Тоже неверно.

Над последним ответом гном раздумывал долго.

— Зеркало, — почти безнадёжно произнёс он.

— И снова не угадал. — Ева с готовностью запустила руку в карман штанов. Продемонстрировала оппоненту то, что и правда отдалённо могло напомнить зеркало, но вовсе им не являлось. — Мобильный телефон. — Для пущей убедительности она нажала на кнопку блокировку, высветив на дисплее картинку анимешной заставки: с неё на гнома проникновенно и повелительно взирал сиреневоглазый британский принц, коему не было равных в шахматах, стратегии и толкании пафосных речей. — Вернее, смартфон, но не суть важно.

— Это нечто, свойственное лишь твоему миру. Я не мог этого знать. Ты сжульничала.

— Ты не ставил ограничений «загадки лишь о местных предметах и явлениях», — парировала Ева. — Что не запрещено, то разрешено.

Донельзя коварная усмешка, миг спустя исказившая лицо побеждённого соперника, очень её встревожила.

— Хорошо, — на удивление легко согласился гном. — Будет тебе меч. — И отвернулся. — Возвращайтесь лет через пятьдесят. Как раз к тому времени управлюсь.

— Пятьдесят?!

— О сроках мы не договаривались. А, как ты сама подметила с поразительной точностью — что не запрещено, то разрешено. — Сделав шаг к открытой двери, гном лениво обернулся. — Впрочем, я мог бы управиться за вашу неделю… в обмен на плату.

— Рубин? — безнадёжно вымолвила Ева.

— Нет, теперь мне интереснее другое. Отдашь ту самую штучку, что лежала у тебя в кармане — получишь меч через неделю.

Мстительная и непреклонная любезность его голоса вынудила Еву обескураженно опустить руки.

— Мы согласны, — быстро произнёс Герберт.

— Говори за себя, — прошипела девушка.

— Что тебе важнее — твоя игрушка или твоя жизнь?

Вспомнив свою основную мотивацию в нелёгком деле свержения королевы, Ева, скрепя сердце и скрипя зубами, решительно вернула мобильник в карман:

— Я заплачу, когда получу меч. Не раньше.

— Меня это устраивает, — равнодушно откликнулся гном. — Через семь дней, здесь же, в это же время.

И, наконец переступив порог прохода в Потусторонье, исчез. Как и дверь — миг спустя.

— Ты была неплоха, — снисходительно заметил некромант, тут же устремившись обратно к оврагу.

— Не могу вернуть комплимент при всём желании, — буркнула Ева, угрюмо плетясь за ним: мысленно уже прощаясь с любимым телефоном. — Даже интересно, как ты собираешься управлять страной, если дипломат из тебя никакой. Когда король только и может, что королить путём красивого сидения на троне — ничем хорошим это обычно не заканчивается.

Герберт высказывание проигнорировал, и оставшуюся часть пути проделали молча.

Почему они не телепортировались сразу от храма, Ева спрашивать не стала. Решила, что возмущения, окружавшие проход в Потусторонье, порождают побочные эффекты, которые могут пагубно отразиться на телепортирующихся. Поэтому просто добрела вместе с Гербертом до ручья; а когда тот замер, выжидающе глядя на неё — прежде чем вцепиться в некроманта, вдохнула полной грудью, напоследок желая ощутить аромат воды и хвойного леса.

Однако вместе с ожидаемым результатом получила примесь кое-чего неожиданного.

— Мне кажется, или здесь правда пахнет корицей? — удивлённо осведомилась Ева.

Сомнение, высветившееся во взгляде Герберта — сомнение в здравости её рассудка — послужило ей ответом.

— Откуда-то точно пахнет корицей, — принюхавшись, добавила она в своё оправдание. — Я чувствую.

Сомнение в глазах Герберта сменилось озабоченностью.

— Дома проведу кое-какие процедуры. Проверим, всё ли с тобой в порядке. Вдруг обонятельные нервы начали отказывать… или один из центров в мозгу. — Пробившееся в его голосе беспокойство было почти трогательным. — Давай, не стоит тут задерживаться.

Пытаясь не думать о перспективах отказа стазиса, тонкой гранью отделяющего её нежизнь от настоящей смерти, Ева шагнула к нему. Обняв Герберта за пояс, коротко вдохнула снова: надеясь, что ей действительно померещилось, и привкус навязчивого аромата уже исчез.

Охнула от концентрации пряности, ударившей в нос.

— Ты, — невольно отшатнувшись, под недоумённым взглядом некроманта выдавила она. — Это ты! Ты пахнешь корицей! Но почему… как…

Осеклась: вдруг вспомнив, кто всё это время мог незримо следовать за ними по пятам.

Одновременно с Гербертом подозрительно огляделась вокруг.

Следующее — два коротких возмущённых слога — они тоже выпалили вместе.

— Мэтласс?!


ГЛАВА 11 Idée fixe

Idée fixe — буквально «навязчивая идея»: термин, связанный прежде всего с симфонической музыкой Г. Берлиоза и обозначающий присутствие в произведении сквозной темы, ассоциирующейся с внемузыкальными понятиями — например, тема возлюбленной в Фантастической симфонии (муз.)


— Такой шум подняли из-за маленькой шутки, — беззаботно заметил демон, когда вечером они собрались в гостиной, а он наконец соизволил проявиться из воздуха. — Вы бы видели свои лица…

— А советовать мне сфотографировать проход в Потусторонье, чтобы у меня сгорел телефон — тоже, по-твоему, смешно? — открыв футляр с Дерозе, Ева сосредоточенно собирала разрозненные деревянные осколки, складывая их на полу, как паззл. — И не говори, что ты не знал об уничтоженных картах. Ты у нас вроде знаешь всё.

В лесу демон так и не соизволил показаться, и остаток дня прошёл в учёбе и первой после примирения с Гербертом тренировке: на которой Ева, мечтая поскорее получить в руки воскрешённого Дерозе, вела себя паинькой. Усилия были вознаграждены — по окончании урока с Эльеном, на котором Ева изучила историю родов Тибель и Рейоль, некромант соизволил лично заглянуть в её комнату и, велев следовать за ним, препроводил в гостиную, где сейчас они и находились. Теперь Ева собирала разбитую виолончель (дабы точно не ошибиться, какой кусок с каким склеивать), Герберт ждал окончания процесса, сидя в кресле перед камином с — внезапно — резным бокалом чего-то высокоградусного, а Мэт наблюдал за ними, зависнув над каминной полкой.

— Я просто подтолкнул тебя к потаканию своим желаниям, златовласка. Этим демоны обычно и занимаются. Неужели ты не злилась, когда наш мальчик подрезал тебе крылья?

— Нет. Потому что вы оба ещё раз успешно доказали: кнут порой полезнее пряника, а последний вполне могут подсунуть и отравленным. — Собрав верхнюю деку, Ева удовлетворённо кивнула. — Твой совет по поводу подзарядки телефона из того же разряда?

— Проверь, если сомневаешься. Твой телефон всё равно почти уже принадлежит гному. А о том, что ты отдашь ему свою игрушку в рабочем состоянии, вы не договаривались.

— Проверю. Может быть. В другой раз.

В гостиной, расположенной неподалёку от библиотеки, Ева оказалась впервые, и не могла не признать, что здесь довольно уютно. Небольшая комната была исполнена в бежево-голубых тонах, изящную мебель украшали серебристые завитушки, кресла вокруг низкого чайного столика обили золотистым шёлком; а сидеть на пушистом синем ковре было куда удобнее, чем на том, что положили в её комнате.

— Для чего тебе нужен этот маленький штык? — спросил Герберт неожиданно.

Удивлённо вскинув голову, Ева проследила за его взглядом.

Осознав, что речь о лежащем подле футляра шпиле, прищурилась.

— Подожди, я не ослышалась? — театральным жестом она приставила ладонь к уху. — Ты правда хочешь услышать меня? Поговорить со мной? Сам, о чём-то кроме дела?

Некромант ответить на шпильку не соизволил, в упор созерцая её льдистым взглядом, — и Ева, хмыкнув, взяла в пальцы металлическую деталь.

— Это шпиль. Виолончелисту без него никак, ведь самооборона — святое, — снимая резиновый наконечник и демонстрируя Герберту блестящее железное острие, очень серьёзно проговорила девушка. — У нас нет волшебных смычков, так что от врагов приходится защищаться другими средствами. Скрипачи и альтисты легко могут отбиться метким ударом футляра по голове оппонента. Виолончели и контрабасы, увы, более громоздкие. Вот и обходимся шпилем.

Некромант воззрился на серебристый штырь почти с уважением:

— Ваш мир настолько опасен? Или в нём так не любят музыкантов?

— Конечно, не любят. Лично меня от игры плохих музыкантов регулярно посещает чувство, что кровь вот-вот польётся из ушей. Можно не ходить на концерты, но на улице от них не спрячешься, а люди часто переносят недостатки отдельных представителей профессии на всю профессию. — Ева непринуждённо подкинула шпиль на ладони. — Впрочем, конкуренты куда опаснее простых обывателей. Мир музыки суров: либо ты, либо тебя.

Пару секунд Герберт всматривался в её абсолютно честное лицо.

Перевёл взгляд на демона, невинно насвистывавшего какой-то незатейливый мотивчик, пряча ухмылку.

— Что-то мне подсказывает, что ты меня обманываешь, — поднеся бокал к губам, бесстрастно заметил некромант.

— Ты прав. Я шучу. Шпиль нужен, чтобы сверлить дырки в паркете.

— И снова лжёшь.

— Ладно, ладно. Он нужен для опоры инструмента во время игры. Дырки — уже следствие.

— Вот это больше похоже на правду. — Глотнув янтарного напитка и отставив бокал на стол, Герберт кивнул на собранную деку. — Ты закончила с этим?

Подозревая подвох, Ева помедлила, прежде чем кивнуть.

Поднявшись с кресла, некромант подошёл к ней. Опустившись на колени подле деки, расправил ладонь; Ева затаила дыхание, когда крупные щепки озарило голубое сияние — под этим светом осколки сами собой плотно прильнули друг к другу, а трещины на глазах начали исчезать.

— Это было несложно, — сухо сказал некромант, когда рука его перестала светиться, а на ковре оказалась целёхонькая дека.

Пока Ева благоговейно скользила кончиками пальцев по дереву, ощупывая исцелённую часть инструмента, Герберт уже вернулся в кресло.

— Я думала, ты склеишь всего пару кусков, — тихо сказала девушка, уверившись, что от трещин не осталось и следа.

— Считай это подарком в честь нашего примирения. Или наградой за смекалку. Оставь всё здесь, где лежит, — добавил некромант, когда Ева потянулась убрать выложенные на пол осколки в футляр. — Никто их не тронет, а лишний раз перемещать их туда-сюда ни к чему. Будем просто приходить сюда каждый вечер.

Ева помолчала, обводя пальцами завиток эфы на спасённом «лице» Дерозе.

Вспоминая сегодняшний урок с Эльеном.

— Я изучила историю твоего рода. И Тибелей, и Рейолей, — произнесла она осторожно. — Значит, первым королём правящей династии был тот самый некромант Берндетт?

«Он положил основание династии Тибелей, — вещал призрак какой-то час назад, — объединив народ Керфи и свергнув иноземных захватчиков. Ведь после того, что он сделал…»

На этом месте Эльен осёкся — и Ева, сидевшая на кровати, скрупулёзно делая пометки в нотную тетрадь (чужие рассказы лучше всего запоминались ей при конспектировании), навострила ушки:

«Что такое?»

«Я… простите, лиоретта, — призрак растерянно повёл рукой. — Не будем вдаваться в эту тему. О деянии Берндетта вам лучше спросить господина. Если он сочтёт нужным, то расскажет сам».

«Но почему вы…»

«Мне не слишком легко об этом говорить. Это успело стать… личным. Боюсь, я могу сболтнуть лишнего. — Её призрачный учитель непреклонно захлопнул книгу с родовым древом Тибелей, которую держал на коленях. — Продолжим с момента коронации Берндетта. Вскоре после восхождения на трон он женился на представительнице великого дома Ирн, и…»

— Эльен обмолвился, что Берндетт совершил некое великое деяние. После которого весь народ Керфи пошёл за ним. А потом свернул разговор и сказал, что об этом деянии лучше спросить у тебя, — проговорила Ева, когда Герберт молча кивнул. — Может, поведаешь, что такого великого совершил твой предок и почему твой дворецкий опасается об этом говорить?

Герберт не ответил. Лишь качнул бокалом, заставив плавленый янтарь напитка лизнуть хрустальные стенки.

Зато вместо него ответил Мэт.

— Народ Керфи пошёл за Берндеттом Тибелем, когда узрел, как тот призвал в своё тело Великого Жнеца, — распевая слова, точно мурлыкая весёлую песенку, откликнулся он. — И наш мальчик намерен это повторить.

Ева во все глаза уставилась на Герберта: отреагировавшего на кляузничество демона разве что ещё одним глотком из бокала, искрившегося резными гранями в отблесках плясавшего на поленьях огня.

Наверное, будь она жива, следующие слова вышли бы со взволнованным придыханием.

— Ты что, правда собираешься призвать… бога? Настоящего?

— Сильный некромант может это сделать. Призвать Жнеца. Стать его аватаром, — буднично откликнулся некромант. — На пару минут, не дольше. Но и этого хватит, чтобы войти в века. Чтобы все уверились: ты отмечен особым благословением величайшего из богов, и равному тебе среди живущих нет.

— Что является истинной правдой, ибо предприятие донельзя опасное, — поддакнул Мэт. — После Берндетта многие пытались его повторить, но никому не удалось. А неудача, увы, прискорбно часто влекла за собой летальный исход. Но наш малыш уверен, что ему всё удастся. — Лицо под золотыми кудряшками сделалось странно, до жути сочувственным. — В конце концов, исключительно для того его и растили, верно?

Герберт наконец поднял взгляд, устремлённый на огонь, посмотрев на демона поверх бокала.

Предостерегающе.

— Замолчи, — спокойно сказал он.

— Славный господин Рейоль, так гордившийся необычайным даром сына, — мечтательно пропел демон. — Уже третий некромант из Рейолей, даже магистром стать не сумевший. Он так жаждал вернуть белое величие своему дому, так хотел прославить своё имя… и в качестве будущего главы рода видел исключительно нового Берндетта. Никак не очередное ничтожество, коим был сам. И маленький Уэрти думал, что это нормально: когда отец порет тебя за каждый крошечный промах, когда любимый родитель видит в тебе лишь инструмент воплощения собственных амбиций…

— Замолчи, — уже далеко не так спокойно повторил Герберт.

— …когда ты растёшь в убеждении, что магия — единственный смысл твоего существования, что ты обязан стать великим — или твоя жизнь не стоит и гроша, ибо если твой дорогой папочка зачал тупоумного бездаря, лучше было бы придушить тебя сразу после рождения…

— Замолчи. Немедленно. — Это некромант уже почти прошипел. — Или я расторгаю контракт.

— На каком основании? — вкрадчивая улыбка демона чужеродно смотрелась на лице, прямо-таки воплощавшем оскорблённую невинность. — О, я причиняю тебе душевные страдания? Прости, малыш, никак не думал, что это так тебя заденет. Я ведь просто констатировал факты, знаешь ли.

Скупым жестом Герберт поднёс бокал ко рту. И даже, похоже, умудрился сделать глоток: хотя Ева и не знала, как это возможно осуществить при сжатых в нитку губах. Как не знала — вернее, не думала — что сможет испытать к венценосному снобу настолько острый приступ сочувствия.

И что между ними однажды найдётся нечто общее.

— Ты же знаешь, что это неправда, Герберт, — произнесла она. Очень мягко. Слегка неожиданно даже для самой себя. — Ты ценен сам по себе, ты…

— Мне не нужна твоя жалость. — Рука с бокалом метнулась в сторону так резко, что заключенный в хрустале напиток, всплеснувшись, парой капель пролился на ковёр. — Мой отец был прав. Без моей магии, без моего дара я — ничто. Один из миллиона тех, кто обречён на забвение. И я не собираюсь присоединяться к ним. — Герберт, щурясь, неотрывно смотрел на неё; под этим колючим взглядом Еве захотелось опустить глаза, но она не опустила. — Я прославлю имя Рейолей. Я обессмерчу себя и тех, кто в меня верил. Я войду в историю. В конце концов, одно великое деяния я уже совершил. — Криво улыбнувшись, некромант вновь пригубил спиртное. — Я создал тебя. Разве ты, моё творение… разве ты не прекрасна?

Его взгляд и правда был почти любовным. Да только романтики в этом не было ни капли. Так коллекционер любуется одним из экземпляров своей коллекции.

Например, мёртвой бабочкой, бережно распятой под стеклом.

— Если кто меня и создал, то это не ты. Но я благодарна, что твоими усилиями сейчас мыслю и разговариваю, — негромко сказала Ева. — И ты — это ты. Не твоя магия. Не то, чем ты занимаешься. Пусть люди часто об этом забывают… особенно подобные тебе. Одержимые своим делом. Зачастую они и правда обречены стать великим, и это здорово…

Перед глазами встало лицо брата, дрожащей рукой сжимающего бесполезный смычок. В который раз пытающегося извлечь из скрипки своё прежнее «ля»: уверенное и чистое, как вода горного ручья.

Лицо, отмеченное печатью терминальной стадии отчаяния, несовместимого с жизнью.

— …но я не считаю, что это нормально, — закончила она.

— Ты-то что об этом знаешь?

Какое-то время Ева смотрела на его пальцы, лежащие на резном подлокотнике кресла.

Ей вдруг пришло в голову, что во всей окружающей обстановке чувствуется женская рука. Вполне возможно, это была любимая гостиная матери Герберта. И здесь наследник Рейолей виделся с ней… в те редкие часы, которые она не тратила на светскую жизнь. А, может, и во время очередного великосветского сборища, что здесь проводили.

Даже при живых родителях ты можешь чувствовать себя сиротой. Одиноким, не нужным, произведённым на свет вследствие ошибки в небесной канцелярии.

Она это знала лучше кого бы то ни было.

— Нас у родителей было трое. Я, моя сестра и мой брат. И все трое были музыкантами. — Она не стала вдаваться в подробности в духе «Динка пианисткой, Лёшка скрипачом». Сейчас это было не слишком важно, и кто знает, существовали ли в Керфи подобные инструменты и профессии. — Но только я получилась случайно. Родители планировали двоих детей, мальчика и девочку. Я родилась третьей и была лишней. И чувствовала себя лишней.

Она сама не знала, зачем всё это говорит. Зачем пытается в чём-то убедить того, к кому даже симпатии особой не испытывала. Наверное, это просто естественное свойство струн человеческой души: резонировать в ответ на знакомую боль, пытаясь её умерить. Делиться опытом, давшимся дорогой ценой. И даже странно, что говорить с ним об этом было легко. Удивительно легко для разговора с человеком, тебе далеко не близким.

Хотя, возможно, в этом-то всё и дело… эффект попутчика в поезде. Чужого человека, с которым вы вскоре расстанетесь навсегда; а потому можно поделиться с ним своими секретами, не опасаясь, что это выйдет тебе боком. Ведь в том, что они с Гербертом расстанутся, и довольно скоро, Ева была абсолютно уверена.

С близкими она как раз об этом не говорила. Никогда.

Поэтому теперь оно очень просилось быть выговоренным.

— Все надежды возлагались на них. На старших. Всё время уделяли им. Мама сама закончила музыкальную школу, но музыкантом так и не стала. Предпочла получить нормальную профессию, чтобы зарабатывать нормальные деньги и обеспечить себе нормальную жизнь. Потом захотела, чтобы дети воплотили её несбывшиеся мечты. Мои брат и сестра были гениями, а я… так себе. Середнячок. Из всех троих только меня в музыку не толкали, я захотела заниматься сама. — Ева сцепила ладони в замок, ощущая неизменную тихую печаль, сопровождавшую память об их разбитом трио, родившуюся из умершей уже боли. — И по-настоящему на меня обратили внимание лишь тогда, когда вместо трёх детей-музыкантов в семье остался один.

Печаль дрожала в сердце надорванной струной. Dolce, sotto voce[1]. Почему-то вспомнились уроки сольфеджио с репетитором в седьмом классе школы, те, на которых Ева всё же развила себе абсолютный слух. Или дремавший: кто-то говорил, что развить его невозможно, можно только пробудить. Часами, бесконечными упражнениями, титаническими усилиями.

Вплоть до выпускного экзамена младшая Нельская ни разу не получала за музыкальный диктант ничего выше четвёрки. Динка с Лёшкой, треклятые «абсолютники», приносили неизменные пятёрки с первого класса. Они просто сразу определяли высоту любого берущегося звука, и когда учительница играла мелодию диктанта на стареньком разбитом рояле, им оставалось лишь успеть её записать и определиться с правильной нотацией. Но то, что почти ничего не стоило им, Еве давалось потом и кровью.

И вокруг могли сколько угодно твердить, что абсолютный слух для хорошего музыканта совсем необязателен. У родителей было другое мнение.

— Предыдущие попаданки рассказывали о машинах? — помолчав, но так и не дождавшись реакции от Герберта, спросила она. — Тех, которые автомобили?

Тот склонил голову даже как-то пренебрежительно:

— Железные повозки? Конечно.

Девушка покосилась на Мэта. Демон следил за разговором так тихо, что вполне можно было позабыть о его присутствии. Кажется, даже поблек и выцвел немного — так, чтобы сливаться с лежавшей над камином тенью.

— Так вот однажды мы ехали на машине в магазин. Папа и мы трое. И в нашу машину въехал грузовик. — Ева прикрыла глаза: даже сейчас, шесть лет спустя. — Это… очень большая машина. От нашей в итоге не осталось ничего целого.

Грузовик занесло на снегу. Их изящный французский хэтчбек от столкновения просто сложился в гармошку, зажатую между кузовом взбесившейся махины и разделительным ограждением. А Ева была уже достаточно взрослой, чтобы всё прекрасно осознавать. И даже сейчас прекрасно помнить те мгновения, замороженные неверием и ужасом. Вернее, ужас пришёл потом, вместе с болью; а тогда, в первые моменты, был просто удар и скрежет, тянувшийся ту бесконечность, в которую разлились длившиеся после столкновения секунды.

И странно равнодушная, даже любопытная мысль, которая успела пронестись в голове, пока искорёженное железо не заключило её, живую, в металлический саркофаг.

«Я что, сейчас умру?..»

— Все говорили, это чудо: что никто не погиб, — голос её сделался отстранённым и далёким. Словно собственный рассказ она слушала со стороны. — Грузовик въехал в правый бок. Туда, где была моя сестра — впереди — и брат, на заднем сидении. Мы с папой находились с другой стороны, и пострадали сильно, но не настолько. А они… им в руки вставляли металлические спицы, им делали операции, но это не помогло. Их пальцы пострадали слишком сильно. Они больше не могли играть. Оба. И потеряли то, что было смыслом их жизни, неотрывной частью их самих. — В памяти в который раз всплыло то, что Ева так старалась забыть; пусть она давно приняла это, но вспоминать об этом всё равно было несладко. — Моя сестра нашла жизни другой смысл. Брат не смог. Он подсел на наркотики. И умер от передозировки год спустя.

Она вдруг поняла, что забылась. Забыла, кому всё это рассказывает. Что говорит больше для себя, чем для того, кто сидел в кресле напротив, глядя на неё с непривычной пристальной мягкостью. Словно тоже увидел то, что так отчётливо встало у неё перед глазами.

Лицо Лёшки, каким она видела его в последний раз. В гробу.

— Ты понял, что это значит?

— Не волнуйся, — откликнулся Герберт тихо. — В нашем мире тоже есть наркотики.

— Ему было всего пятнадцать. Четырнадцать на момент катастрофы. А сестре — семнадцать. — Отведя взгляд, Ева усмехнулась. — Вот тогда мама наконец вспомнила, что у неё есть ещё одна дочь. Взялась делать из меня то, чем должны были стать мои брат с сестрой. А я не могла. Они были виртуозами, они неизменно брали на конкурсах первые премии… Я — нет.

Без конкурсов построить карьеру исполнителя невероятно трудно. А техника, виртуозность, то, что на конкурсах обычно ценят превыше всего — это не было её сильной стороной. Ева раз за разом подбиралась к пьедесталу, но редко становилась первой. Зато на концертах срывала овации — потому что вкладывала в музыку душу. Все свои чувства, все свои светлые и горькие мысли; то, ради чего, казалось бы, и нужны живые исполнители, ведь чисто и бездушно пьесу с успехом исполнит механическое пианино. И получала похвалы — что в её игре слышна истинная неподдельная боль, настоящая доброта, мудрость состоявшегося взрослого человека…

Как часто после этого она с горечью думала, что даже этим обязана трагедии, отнявшей музыку у Динки, а Лёшку — у них обеих. Как часто, лёжа в постели, чувствуя на щеке призрачное жжение маминых пощёчин, думала: своих желаний стоит бояться. Ведь когда-то ей очень хотелось, чтобы с ней носились так же, как со старшими. Чтобы родителей волновало не только то, одета ли она, сыта и здорова. Чтобы их общение не сводилось к формальному вопросу за ужином «как прошёл день», ответ на который мало интересовал их на самом деле: стоило начать жаловаться на обидчиков в школе, на проваленную контрольную, на строгих учителей, как ты получала один неизменный ответ — «учись сама разбираться со своими проблемами». После чего папа уходил отдыхать после тяжёлого рабочего дня, а мама — заниматься с другими, желанными детьми, готовившимися к очередному концерту, зачёту, концерту…

Настоящей мамой Евы была как раз Динка. Понимающей, сочувствующей, выслушивающей, воспитывающей.

Но ей нельзя было жаловаться на то, что разъедало душу больше всего.

— Знаешь, порой я ненавидела всё это. Музыку, которую когда-то так любила. Музыку, которая убила моего брата. Бесконечные ожидания, которые на меня взвалили и которые я не могла оправдать. И думала — зачем мне всё это, если великим музыкантом я всё равно не стану, зачем мне жить, если… А потом поняла одну простую вещь. То, чего так и не понял мой брат. — Она медленно вскинула голову. — Я не обязана им становиться. Великим музыкантом. Я могу вообще бросить музыку, если она вконец мне осточертеет. Потому что я — это я, и я останусь личностью, даже если музыку у меня отнимут. Мир прекрасен. Жизнь прекрасна. В ней так много всего, что ни одна великая цель не затмит всё это. Никакие неудачи не стоят того, чтобы с этим расстаться.

Ответная усмешка некроманта была столь же саркастичной, сколь снисходительной. Но Еву это не задело.

— И что же в ней такого есть? К чему стремиться, если не к величию? Обрести любовь? Продолжить свой род? — он небрежно щёлкнул пальцами левой руки по отозвавшемуся звоном бокалу, который держал в правой: всем своим видом выражая презрение к подобной ерунде. — Совокупляться и размножаться прекрасно удаётся и животным. Людей боги создали для другого.

— Нет. Ты кидаешься в крайности. Я могу встретить хорошего парня и выйти за него замуж, если захочу. А могу остаться одна. И жить для себя. Если захочу. Любовь, дети — не цель. Ставить что-то во главу угла, зацикливаться на чём-то одном — неправильно. — Ева спокойно, с рассеянной лаской провела пальцем по деке Дерозе, по-прежнему лежавшей рядом. — По-моему, нужно в первую очередь жить и наслаждаться жизнью. Не забывать о том, сколько в ней граней. Сколько в ней хорошего. И истинное предназначение каждого — не родить детей, не остаться в веках… куда важнее понять, кто ты на самом деле. Чего на самом деле хочешь. Что на самом деле делает тебя счастливым. И быть собой, не изменять себе… если, конечно, твои заветным желанием не является залить мир кровью. Или что-нибудь в этом духе. — Поймав на себе взгляд Герберта, в котором внимание мешалось с недоумением, она чуть улыбнулась. — Мы слишком часто живём навязанной нам жизнью. Навязанными нам ценностями. Считаем своим счастьем то, что принято таковым считать, но на самом деле им не является. Ведь люди такие разные, что твои ценности могут кардинально отличаться от чужих. И это вовсе не значит, что твои правильные, а все другие — нет. Просто тебе они не подходят. А другим не подходят твои. Понимаешь?

Герберт поболтал бокалом, наблюдая, как его содержимое вихрится янтарным водоворотом.

Обдумывая всё услышанное.

— Это мышление неудачника, — вынес он вердикт. — Человека, который ищет оправдания тому, что так ничего и не добился.

— Может быть, — легко согласилась Ева. — Но неудачника, который не будет заниматься напрасным саморазрушением. Которое убило моего брата. Которым когда-то занималась я. Которым занимаешься ты.

Некромант долго молчал, глядя на огонь.

Мотнул головой, точно отгоняя некие непрошеные выводы.

— Мёртвая девочка учит меня жизни, — наконец изрёк он. Со смешком, прозвучавшим слегка неестественно: будто издавший его очень старается высмеять то, что на деле смешным не являлось. — Иронично.

Ева поднялась с пола, почему-то ощущая дикую, чудовищную усталость.

Не телом, душой.

— Да. Учу, — сказала она. — Потому что, может, ты и знаешь всё о смерти, но о жизни не знаешь ни черта.

Посмотрела на то место, где недавно был Мэт, бесследно растаявший в бежевой полутьме — и, не прощаясь, не закрывая дверь, вышла.

Оставив некроманта смотреть ей вслед: в проём гулкого замкового коридора, ещё долго перекатывавшего звонкое эхо её шагов.


ГЛАВА 12 Fieramente

Fieramente — бурно, гордо, дико, живо, надменно, отважно (муз.)


Следующие три дня прошли по расписанию, к которому Ева уже успела привыкнуть. Утром — тренировка с Гербертом, потом — урок с Эльеном, следом — свободное время, которое Ева распределяла между досугом и обучением. Правда, теперь ко всему этому ещё добавились вечерние визиты в гостиную, где Герберт чинил Дерозе. Теперь, правда, всего по паре осколков, как изначально и обещал; но поскольку сильнее всего пострадала как раз верхняя дека, уже восстановленная, Ева не жаловалась. Даже по самым пессимистичным прогнозам виолончель должна была вернуться к ней в течение пары недель, и это её вполне устраивало.

К тому разговору по душам они с некромантом больше не возвращались. Да Еве и не хотелось. Общение исключительно на деловые темы её даже радовало, и прогресс на уроках — тоже. Когда её не обливали презрением, они с Гербертом работали вполне продуктивно; так что Ева уже могла почти мгновенно сотворить простой защитный купол (не впускавший и не выпускавший ни заклятия, ни предметы) и чуть медленнее — барьер Берроля (заклятия не впускавший, но успешно выпускавший). Атакующие заклинания давались хуже: достать Герберта ей пока не удалось ни разу, но Ева не унывала. В конце концов, для атаки у неё всегда оставался смычок, коим она уже могла эффективно и без особо напряга обезвредить трёх теневых монстров, атакующих с разных сторон.

Она всё ещё не понимала, как минимальный набор заклинаний, смычок и будущий меч, функции которого явно в первую очередь сведутся к бутафорским, помогут ей победить самую могущественную чародейку страны. Но полагала, что у Герберта есть некий хитрый план. Даже пробовала невзначай расспросить его об этом, однако некромант в ответ столь убедительно изобразил бессловесный камень, что его можно было расколоть разве что допросом с пристрастием. Да и то не факт.

В общем и целом нежизнь налаживалась. Эльен взялся учить её танцам («Столь прелестное создание, избранное невестой будущего монарха, просто обязано блистать на балах!»), так что порой надоедавшее конспектирование сменилось куда более весёлым заучиванием разных па. Да и Мэт заскучать не давал — в своей манере.

— Господи, опять эти треклятые бабочки в животе, — тоскливо проговорила как-то вечером Ева, по дороге в гостиную вглядываясь в экран прихваченного с собой смартфона: заряд которого девушка, памятуя о скором расставании, теперь тратила без опаски.

Герберт, шествовавший впереди, обратил на неё непонимающий взгляд.

— Я читаю. Роман. Любовный, — устало пояснила Ева. — И не понимаю, почему у влюблённых девушек в книжках вечно поселяются бабочки в животе. Никогда подобного не испытывала. — Привычно читая на ходу, она скользнула задумчивым взглядом по строкам очередного тома популярной саги об отважных юных борцах с нечистью. В данной сцене герой и героиня танцевали в ночном клубе, и героиня сражалась с пресловутыми бабочками в собственной брюшной полости, пока обнимавший её герой и вовсе «был в агонии», борясь с романтическим искушением. — Даже интересно, что имеется в виду.

В этот миг сзади прошелестел голос того, о чьём незримом присутствии Ева, конечно, снова успела забыть.

— Правда хочешь узнать? Могу помочь…

Вообще Ева очень не хотела выказывать перед демоном свою слабость. Но тогда всё-таки закричала. И кричала ещё какое-то время после того, как иллюзия исчезла, а Герберт, в кои-то веки проявив чуждую ему человечность, обнял её за плечи, настойчиво напоминая, что всё это не по-настоящему.

Когда ты вдруг чувствуешь, как нечто чужеродное судорожно мечется по твоему желудку, а потом опускаешь взгляд и видишь, как из-под твоей кожи подле пупка, едва прикрытого разодранной в клочья рубашкой, вылезают здоровенные мотыльки со слипшимися от крови крыльями — не закричать трудно.

Хорошо ещё, подобающей ситуации боли не было. Мэт очень старался не нарушить условий контракта.

Об этом Ева и вспоминала вечером третьего дня: недобро глядя на демона, по-хозяйски развалившегося в кресле, пока они сидели на полу, а Герберт сращивал друг с другом пару мелких боковых щепок.

— Значит, своих любовников ты не любила? — внезапно, точно не возвращаясь к оборванному пару дней назад разговору, уточнил некромант.

Немного ошалев от вопроса (который в твиттере она бы однозначно процитировала под тегом #ВНЕЗАПНО), Ева проследила, как Герберт кладёт на пол кусок лакированного дерева, минуту назад ещё бывший двумя разными кусками.

— С чего такой вывод?..

— Твой амант выдаёт, что первый… опыт у тебя уже состоялся. Однако ты сказала, что никогда не любила, — в голосе некроманта скользнула едкость, необычная даже для него. — Твои обожатели об этом знали?

Ах, да. Амант. Ева вспомнила местные книги, утверждавшие, что эта часть ауры меняется после потери девственности. Вернее, менялся тип энергии, наполняющий «любовный резерв», и влёк за собой изменение ауры.

Естественно, для Герберта незамеченным это не осталось.

Для его больной мозоли, возникшей после давнего предательства девушки — видимо, тоже.

— Я сказала, что не испытывала глупых ощущений вроде бабочек в животе. К любви это никак не относилось. — Она сердито дёрнула прядь светлых волос, выбившуюся из-за уха. — А моя личная жизнь — не твоё дело.

«Обожателей» у Евы было двое. Один в девятом, последнем для неё классе общеобразовательной школы. Другой в колледже, на втором курсе. Первый никак не мог понять, почему его девушка зачастую предпочитает ему общество виолончели; и все объяснения, что она не предпочитает ему виолончель, что такова её судьба — большую часть своей жизни проводить за инструментом, ради занятий зачастую отказываясь от кино, развлечений, свиданий, прогулок с друзьями — не помогали. Второму — пианисту, с которым её поставили играть в камерном ансамбле — как раз не терпелось от платонических отношений перейти к другим, и Ева уступила. Потом, вспоминая неловкий торопливый секс в классе, где они репетировали, немного жалела: о том, что поддалась скорее желанию из любопытства попробовать, что это такое, и «чтоб всё было, как у взрослых», чем чему-либо ещё — а результат ожиданий не оправдал. Впечатления от нескольких таких «репетиций» у Евы колебались от «противно» до «забавно», так и не добравшись до отметки «приятно»; но разошлись они не поэтому. Она просто устала чувствовать себя рыцарем рядом с капризной принцессой — когда ей самой так часто хотелось забраться на ручки к кому-то сильному и спокойному, кто приласкает, утешит и успокоит надорванные нервы вместо того, чтобы трепать их ещё больше. А по части капризов и тонкости душевной организации мальчики-музыканты зачастую могли дать девочкам фору.

С обоими Ева порвала сама, когда осознала, что чужие претензии и истерики успели выжечь чувство дотла. И потому особо не страдала.

— Пожалуй, не моё, — на удивление спокойно согласился Герберт, поднимаясь с колен. — Завтра меня не будет целый день. Надеюсь, на сей раз ты не вытворишь глупостей.

— Я за ней присмотрю, — подал жизнерадостный голос Мэт.

— Если я буду полагаться на то, что ты за ней присмотришь, я могу уже считать её сидящей в темнице. — Некромант пристально взирал на девушку сверху внизу. — Отдать тебе тщательно продуманный приказ? На всякий случай?

— Не надо, — всем своим видом выражая послушание, откликнулась та. — У меня своя голова на плечах есть.

— Рад, если так. Не покидай замка, урок с Эльеном, естественно, не отменяется. Можешь идти.

Ева думала, что он сядет у огня, но вместо этого некромант неторопливо направился к выходу.

— А куда ты завтра?.. — всё-таки решилась спросить она, провожая взглядом его спину.

— Есть дела. А вечером в столице состоится турнир по немагическому фехтованию, — бросил тот через плечо. — Весь столичный свет собирается там. Мой брат — выступает.

— Твой брат? Тот, который тоже претендовал на престол? — это оказалось несколько неожиданным. — Он фехтует?

— Лучше всех в Керфи. Надеюсь, завтра он это подтвердит.

И, не считая нужным прощаться, Герберт прикрыл за собой дверь.

— Тоже хочешь на турнир, златовласка? — безошибочно расшифровав задумчивость в её взгляде, пропел Мэт.

— Хочу. Но не пойду. Даже не намекай. — Решительно встав, Ева состроила насмешливую гримаску. — Герберт большой мальчик, как-нибудь справится без меня.

В конце концов, развеяться и прогуляться я успешно могу и в саду, думала она, возвращаясь в свою комнату. Там-то меня никто не увидит. И ничего мне не грозит. Верно?

К сожалению, как оказалось впоследствии, это было не совсем верно. Зато Еве представилась уникальная возможность собственным примером опровергнуть распространённую фразочку о том, что не ошибаются только покойники.

Как выяснилось, и им это вполне под силу.


* * *

Вечер следующего дня Гербеуэрт тир Рейоль встречал, восседая в ложе на трибуне Королевской Арены.

Подходил к концу последний этап командной игры. На ярко освещённой арене прорастили деревья и наискось рассекли изумрудный газон рекой, шелестящей прозрачными водами, бесследно исчезающими прямо под резной оградой трибун; воздвигли скалы, фонтаны, лабиринты из низких зелёных кустов и две низкие каменные башни. Большая часть декораций была иллюзией, но крайне искусной. В команды собирали пятерых, каждого защищал зачарованный костюм, парализовавший игрока при точном попадании в сердце и определённом количестве «мелких ранений». Спустя некоторое время упавший «воскресал», но после каждого паралича это время становилось всё больше — и за каждое «убийство» команде начислялись очки. Игра заканчивалась, когда кто-то добирался до знамени вражеской команды: пёстрые флаги, раздуваемые волшебным ветром, гордо реяли на верхушках обеих башен, и заполучить их было совсем непросто.

В этой дисциплине турнира, особенно любимой публикой по причине зрелищности, участие принимали не все. Берегли силы для одиночной борьбы — да и не каждый способен был действовать в согласии с теми, с кем уже завтра придётся соперничать. Но Миракл Тибель принимал; и трибуны взревели, когда он в очередной раз подоспел на помощь товарищу, попавшему в окружение трёх противников — и, отчаянно рискуя, отбил от всех троих. Спася в той ситуации, которую многие сочли бы безнадёжной.

Где почти все предпочли бы «продать» соратника, но не подставляться самому.

— Они так любят его, — проговорил Кейлус Тибель, глядя в бинокль на ликующих зрителей, скандирующих имя представителя королевской семьи. — Мальчишку, даже командовать неспособного.

Миракл отсалютовал трибунам, расчеркнув воздух кончиком шпаги: сцену от остальной арены отделял звуконепроницаемый барьер, не позволявший толпе мешать игрокам или подсказывать любимчикам о грозящей им опасности, но отзвуки рёва пробились даже сквозь него. Тёмно-синий фехтовальный костюм Миракла Тибеля за сегодня встретил лишь пару лёгких ударов врага, в спокойном лице под тёмными кудрями не было ни торжества, ни насмешки — одно удовольствие от игры, в который раз идущей по твоим правилам.

— Трудно совмещать функции капитана с функциями лучшего бойца, — бесстрастно заметил Герберт. — Командиру пристало координировать действия остальных, не рискуя собой. Мирк не из таких.

Ложа, где они сидели, предназначалась исключительно для светлейшей семьи. В данном случае — королевы, её кузена и наследника престола. Открытая арена, в дождливую погоду закрывавшаяся магическим куполом, кольцами тянула вокруг овальной сцены ряды сидений: жёстких — на местах подешевле, мягких — там, где за представлением наблюдали состоятельные зрители. В королевской же ложе, отделанной алым бархатом (крытой, едва заметно мерцавшей прозрачной плёнкой колдовского щита, огораживавшего её полукругом), стояли несколько пышных удобных кресел, за которыми на почтительном отдалении дежурили бдительные стражники.

— Он мог бы командовать, но ему хватает мудрости распорядиться своими силами наилучшим образом. Умерить свои амбиции, прислушиваться к чужим советам. Играть в команде, когда ты сильнее многих, и мог бы довольствоваться участью блестящего одиночки, — молвила королева. Вроде бы благодушно — но задумчивость, скользнувшая за этим благодушием, напугала бы кого угодно. — Нетрудно понять, почему им восхищаются.

Подвеска на груди Миракла (такие использовали для связи на расстоянии) полыхнула колдовской синевой, однако тот, не дожидаясь указаний командира, уже бежал с товарищем к реке. И без указаний знал, что ему прикажут: атаковать последнее святилище соперника, белевшее на том берегу, пользуясь тем, что защищавшие его враги обездвижены на ближайшие минуты.

Святилищ на арене было шесть. По три на каждой стороне. И все три необходимо было разрушить, чтобы открылись двери башен, по условиям игры в начале запертые. Конечно, настоящие каменные храмы шпагами колупали бы очень долго; но эти, сотворённые магами, рассыпались в пыль от нескольких точных ударов.

— Как это печально, дорогая сестра, не правда ли? — наблюдая, как Миракл рассекает стремительные и мелкие речные воды, заметил Кейлус. — Толпа покупается на внешний блеск, на смелость и доброе сердце. И ты, которая хочет привести их к величию, сделать жителями страны, властвующей над целым континентом, для них словно злая мачеха из сказок; а юнец, не чурающийся тешить народ, словно балаганный фокусник… — будь сочувствие, с которым он покачал головой, материальным, им вполне можно было бы отравить лошадь. — А ты что думаешь, Уэрти? Многие на этой трибуне предпочли бы, чтобы твой титул достался твоему брату. Многие были разочарованы, когда не достался.

Тот промолчал. Пристально следя, как Миракл взрезает воздух серебристым лезвием, рубя тонкие белые колонны святилища, напоминавшего изящную мраморную беседку — и, как только оно взорвалось облаком белой пыли, кидается наперерез противнику, слишком поздно вынырнувшему из-за деревьев на защиту своего строения.

— Ты выше его, Уэрт. Выше всех, кого сейчас видишь. Не забывай, — шепнула королева, под цепким взглядом кузена склонившись к племяннику. Ласково огладила Герберта по волосам. — Нет ничего выше и важнее тебя и твоей задачи. Наша цель — Керфианская империя, и мы достигнем её… ты и я.

Тот не шелохнулся. Даже не подал вида, что услышал, неотрывно наблюдая за темноволосым юношей на арене. А тот кружил вокруг соперника на светлой песочной дорожке, прикрывая отступление товарища по команде: с изящностью исполнения танцевальных па, заложив одну руку за спину, сплетая в воздухе вязь серебристых вензелей поющей стали. Уворачиваясь от ответных атак легко, точно смеясь — но это было не так: над врагами, даже поверженными, Миракл Тибель не смеялся. Никогда. И предпочитал считать не врагами, а оппонентами.

Ещё одна черта, за которую его так любили.

— Я должен сказать кое-что, дорогая сестра, — понизив голос, изрёк Кейлус с тщательно дозированной озабоченностью. — До меня дошли весьма неприятные слухи. О некоем заговоре… как раз в пользу нашего дорогого Мирка.

Королева рассмеялась. Тихо, очень мелодично, словно мягко зазвенел колокольчик, выкованный из звёздного серебра — или из колкого света бриллиантов, усыпавших бордовый бархат её платья.

— Плохой же это заговор, если о нём ходят слухи. — Она улыбнулась, наблюдая, как маленькие фигурки бойцов, разрозненные по лежащей перед ними арене, стягиваются для финальной атаки. — Я тронута твоей заботой, Кейл, но можешь не волноваться. Все слухи, что расходятся по моему королевству, прежде всего приходят ко мне.

— Нисколько не сомневался в бдительности твоих осведомителей. И всё же. — Сидя вполоборота, Кейлус подался вперёд, склонившись ближе к креслу сестры. — Не думаешь ли ты, что наш Мирк… под самым нашим носом… сошёлся с той самой обещанной девой?..

Толпа сопроводила начало последнего боя ликующими криками. Боя одной команды, уверенной в своём превосходстве, готовой закончить игру, с другой: собравшейся перед открытыми дверьми своей башни, защищая её с отчаянностью тех, кому уже нечего терять.

— Забудь о заговоре, Кейл. И о пророчестве. Надеюсь, мы все вскоре о нём забудем, — откликнулась Айрес небрежно. — Пророчества — вещь зыбкая и опасная. Иные из записей Лоурэн уже не сбывались…

— Или мы просто об этом не знаем.

— …но даже если это правдиво, ничто в нём не указывает на моё правление. — Айрес чуть повернула голову, взглянув на кузена; ресницы её дрогнули, очертив намёк на холодный прищур. — Или ты решишься это оспорить?

Любой другой человек, причастный к королевскому двору и хорошо знакомый с повадками Её Величества, под этим прищуром в мыслях уже собирал бы вещи для скорого переселения в каменоломни. Однако Кейлус Тибель, помимо того, что он прекрасно осознавал своё особое положение, при внешней утончённости и некоторой женственности представлял собой персону отнюдь не робкого десятка.

— Что ты. И в мыслях не было. — Глаза под лениво прикрытыми веками блеснули, точно лунные блики на ледяных водах тёмного зимнего озера. — Чтобы твоё сердце было… как там сказано… «холодно и черно»? Одного взгляда на ваши нежные отношения с Уэрти хватит, чтобы решительно это опровергнуть. При всём уважении к светлой памяти наших общих родственников — и родная мать не относилась бы лучше к тому, на ком навеки лежит клеймо сына изменников.

Вряд ли Герберт мог этого не услышать. Но он не шелохнулся. И не ответил на укол ни словами, ни взглядом.

Как ничем не выдал своё мнение о предыдущей гипотезе дорогого дядюшки.

— Дети не в ответе за грехи отцов. — Королева следила, как Миракл теснит сразу двух противников: бесстрашно, бесшабашно, паутиной непрерывных быстрых движений, сливавшихся в единое текучее кружево ударов. — И я буду скучать по сестре, пока живу.

Зрители не сразу осознали, что на арене против пятерых сражаются четверо. И поняли это лишь тогда, когда пятый, в пылу битвы незаметно проскользнувший в двери вражеской башни, вдруг появился на её верхушке — и, подняв флаг, окончил игру звуком горна, разнёсшимся из ниоткуда над ареной и беснующимися трибунами.

— Браво, — сердечно улыбаясь, Айрес зааплодировала слегка вскинутыми руками. — Имя Тибелей не посрамлено.

— И в моём кошельке прибавилось золота, — добавил Кейлус.

— Ставишь на родственников?

— Когда среди родственников главный чемпион арены, соображениям этики и неудобства свойственно отходить на второй план. — Прищёлкнув каблуками, кузен королевы неторопливо поднялся с места. — Разрешите? Поспешу забрать свой выигрыш, пока есть возможность не проталкиваться через всякий сброд.

Проследив, как он покидает ложу, Айрес вновь воззрилась туда, где медленно таяла и река, и деревья, и башни. Оставляя лишь зелёный газон и помост, на котором сиял трофейный кубок, сам собой выдвинувшийся посреди арены. Туда и направились победители — и, легко взбежав по белым ступеням, Миракл замер в шаге от желанного приза, позволив своему командиру первым взять его, в жесте безусловного торжества вскинув высоко над головой.

— Ты же знаешь, Уэрт, — проговорила Айрес неожиданно, пока усталые победители наслаждались ещё не до конца осознанным выигрышем, пытаясь обнять разом всех товарищей и кубок. — Твои родители сами избрали свою дорогу. Но боль, поселившаяся во мне в день их гибели, не уходит до сих пор. — Не глядя, она накрыла своей рукой руку Герберта; взгляд её был устремлён на кубок, сиявший золотом ярче, чем венец в тёмных волосах королевы, на висках посеребренных сединой. — Ты ведь не оступишься? Не забудешь об узах крови, не предашь меня?

Тот встал, не отнимая руки. Нагнувшись над креслом тёти, легонько поцеловал её в чистую, без следа пудры или румян щёку.

— Ты сделала для меня больше, чем мама. Я никогда этого не забуду, — сказал он, прежде чем выпрямиться. — Мне пора. Нужно поздравить Мирка.

Айрес вновь рассмеялась:

— Так хочешь испортить ему настроение?

— За эти годы он уже должен был привыкнуть.

Герберт повернулся, намереваясь уйти — но Айрес, удержав его за руку, вынудила наследника престола вновь склониться над королевским креслом.

— Твой брат меня беспокоит, — негромко, чтоб не услышали стражники, проговорила она. — Последние месяцы он тесно общается со многими влиятельными людьми, не относящимися к числу наших друзей. Слишком многими, пожалуй. — В глазах королевы, оттенком напоминавших сухие лепестки бордовых роз, не было ни намёка, ни коварства: одна лишь печаль. — Боюсь, он никогда не примет моих планов. И не смирится с тем, что однажды я выбрала тебя. — Айрес на миг предостерегающе вскинула указательный палец, его подушечкой стукнув племянника по костяшке мизинца. — Я люблю Мирка, но он может стать очень серьёзной угрозой… тебе и мне. Будь осторожнее с ним, ладно?

Не ответив, Герберт бережно высвободил руку из её пальцев. Коротко кивнув, направился к тяжёлым дверям ложи, что слуги поспешили распахнуть прежде, чем принц приблизится.

Вышагивая по гулкой галерее Арены, отделанной мрамором и позолотой, Герберт неожиданно столкнулся с маленьким человечком в щегольской широкополой шляпе, вылетевшим из-за поворота ему навстречу.

— Ох, тир Гербеуэрт! — побелев от ужаса, человечек поклонился так ретиво, что едва не согнулся пополам. — Простите меня, я не видел…

— Всё в порядке, — сухо бросил Герберт, продолжая путь к служебной лестнице — кратчайшему пути за кулисы. Дежурившие подле неё стражники тут же расступились, не забыв предварительно открыть проход венценосному гостю.

Проводив принца взглядом, человечек, всё ещё слегка бледный, в свою очередь продолжил собственный путь. Лишь на ступеньках, уводивших на нижние этажи, бледность наконец покинула его лицо: вместе с неуверенностью в походке и глазах, в один момент уступившей место полнейшей, абсолютной невыразительности и экономной скупости каждого движения.

Спустившись на этаж ниже, человечек, пробираясь сквозь толпу расходящихся зрителей, оказался рядом с представительным мужчиной в чёрном облачении. Задержавшись подле него на пару мгновений, бросил несколько слов и, не теряя ни секунды, продолжил путь. Его собеседник тоже не задержался на месте: рассекая людское столпотворение, точно хищный бриг под чёрным флагом, он подошёл к длинному столу, где пестрели различные закуски и журчали миниатюрные фонтаны, переливая между серебряными чашами напитки различной степени благородства (стоимость билетов в ложи включала в себя подобные приятные сюрпризы, дабы почтенные гости могли отметить победу любимых игроков или скрасить горечь её поражения). Взяв с белоснежной скатерти высокий бокал, наполнил его игристым розовым питьём.

Перейдя к окну, за которым сияла огнями просторная брусчатая площадь, небрежно прислонился спиной к широкому каменному подоконнику — в шаге от лиэра Кейлуса, скрупулёзно пересчитывавшего свой выигрыш.

— Сделано, — глядя в сторону, сдержанно произнёс человек в чёрном. — Мой маг прицепил заклинание-маячок.

— Вы уверены, что это сработает? — уточнил лиэр Кейлус, передвигая рассыпанные по камню монеты из одной кучки в другую. — Все предыдущие маячки, которые пытались к нему крепить, разрушали защитные чары замка. Стоит ему вернуться домой…

— Это последняя магическая разработка. Пока о ней известно лишь в очень узких кругах, и методов нейтрализации ещё не существует. — ГЛАВА некоей организации, о которой тоже было известно лишь в очень узких кругах, непринуждённо хлебнул из своего бокала. — Маячок незаметен для носителя. Успешно преодолевает все существующие типы магической защиты, неуязвим для охранных чар. Как только объект покинет свою обитель, мы об этом узнаем. Если место, в которое он направится, мы сочтём подходящим, мои люди будут там же через пару минут.

— Лучшие люди, надеюсь?

— Лучшие. Я осознаю, с кем им предстоит иметь дело. — Голос человека в чёрном остался абсолютно бесстрастным: будто убийство принца для него ничем не отличалось от заказов, что он получал прежде. — Но даже если зверь сильнее всех в лесу — когда он одинок, умелому охотнику затравить его вполне по силам.

Лиэр Кейлус усмехнулся: он ценил метафоры и изящные формулировки.

— Последнюю часть задатка передам завтра утром, — сказал он.

Вместо ответа человек в чёрном отставил бокал на подоконник — и, таким лаконичным образом попрощавшись, удалился.

Оставив Кейлуса Тибеля мечтательно смотреть, как за окном мешаются друг другу экипажи, ждущие хозяев на площади перед Ареной.

Счастье, что малыш Уэрти так самоуверен, что всюду ходит без охраны. И так любит быть один. А ещё это будет чрезвычайно забавно: заплатить за убийство одного племянника выигрышем, полученным за победу другого.

Посмеиваясь собственному остроумию, лиэр Кейлус сгрёб монеты в бархатный кошель. Ему не нужно было напитков — вместо них он с успехом смаковал собственные мысли.

Всё идёт хорошо. «Коршуны» господина Дэйлиона своё дело знают, в этом сходились все известные ему источники. И пусть в качестве задатка с него потребовали стоимость хорошего трёхэтажного особняка — цель стоит любых средств, а часть этих денег он уже сегодня отбил. Спасибо племянничку, шедшему в его списке на устранение под номером два. Вот с Айрес пока лучше повременить… пусть сперва повоюет. Если сможет. Без неё заполучить Риджию будет трудновато, а перспектива править двумя странами вместо одной Кейлусу весьма приглянулась.

Вот бы ещё появились какие-нибудь вести о девчонке. Будь она в его распоряжении, сестру можно — и нужно — было бы убирать со спокойной совестью. Но иномирная гостья будто в межгранье канула. Или и вовсе из него не выныривала.

Никаких следов. Нигде.

Вспомнив кое-что, весьма его тревожившее, Кейлус медленно спрятал кошель во внутренний карман парчового жилета.

Может, хоть Тиму улыбнётся удача? А то Кейлус уже устал выслушивать от шпионов одно и то же. Как известно, хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам; и хотя ему очень не хотелось отпускать своего секретаря туда, где уже сгинули многие тренированные бойцы, только в нём Кейлус Тибель был уверен, как в самом себе. Так что — можно считать, что он сегодня лично отправился в Шейн. Проверить, не потерялась ли обещанная Лоурэн спасительница на землях наследника престола. Или, помилуй Жнец, в его замке.

Ведь если мальчишка заполучит ещё и её…

Непроизвольно сжав губы, Кейлус Тибель всё же направился к столу, где шипели и пенились разноцветьем благоухающие хмельные струи.

Вернись с новостями, Тим, думал он дорогой. Какими угодно. Всё лучше, чем их отсутствие.

Но сперва просто — вернись.


ГЛАВА 13 Agitato

Agitato — взволнованно, возбуждённо, тревожно (муз.)


Начался Евин день пусть и увлекательно, но куда скучнее, чем закончился.

С утра она имела счастье лицезреть из окна, как Эльен возвращается из города с покупками. Призрак непринуждённо восседал на облучке большой крытой телеги, запряжённой парой конских скелетов. Сперва девушку это немного ошеломило (и скелеты, и факт вылазки Эльена за пределы замка). Затем она поняла, что всё вполне логично: мёртвые лошади доставляют хлопот куда меньше живых, а слугам-скелетам было бы трудновато договариваться с продавцами.

Поразмыслив, Ева быстро сбежала по ступенькам во двор — как раз к тому моменту, когда копыта коней неторопливо застучали по брусчатке.

— О, лиоретта! — завидев её, Эльен слегка натянул удила: не замедлив привстать, дабы поприветствовать её куртуазным поклоном и витиеватым росчерком полупрозрачной руки. — Ваш призрачный рыцарь вернулся к вам на белых конях!

Ловко запрыгнув на облучок, благо телега для этого достаточно притормозила, Ева улыбнулась:

— Эльен, вы уже определитесь, сватать меня вашему господину или кокетничать со мной самому.

— Не смею даже предположить, какие из моих недостойных слов подтолкнули вас к столь ошибочным выводам, — невозмутимо откликнулся призрак. — Я направляюсь на задний двор, присоединитесь?

Ева, поразмыслив, кивнула, и мёртвые кони процокали мимо колодца к арке на другой стороне внутреннего двора: туда, где девушка ещё не бывала.

— Герберт рассказал мне о ритуале. О том, что он собирается призвать Жнеца, — без обиняков сообщила Ева. — Почему же для вас это личное?

— Потому что все, кто пробовал призвать Жнеца, погибали. Умирали. Или сходили с ума. Все, кроме Берндетта. Человек не предназначен становиться вместилищем бога. — Телега медленно ехала под серыми сводами длинной арки, насмешливо отражавшей все звуки, но голос призрака эхо игнорировало. — Уэрту совсем необязательно делать это, чтобы войти в историю. Он принесёт куда больше пользы народу Керфи, если проживёт долгую жизнь и совершит множество магических открытий, на которые способен его блестящий ум. Как те чары, которые подняли вас… но он и слышать об этом не хочет. Либо всё, либо ничего. Либо призыв Жнеца, либо смерть. — Эльен отстранённо смотрел прямо перед собой. — Я верю в его могущество, но я не хочу, чтобы он умирал.

За аркой Ева ожидала увидеть двор — однако, к её удивлению, там расположился целый каскад дворов. Выстроенных высокими ярусами позади замка, примыкавших к хозяйственным пристройкам, представлявшим собой целые симпатичные домики в два-три этажа. Отсюда, с самого верхнего яруса, прекрасно просматривались все остальные — и неприступные стены, высившиеся над отвесными обрывами каменной кладки, и окружавший замок бурый лес, и оголённый зимой холм, подножие которого окольцовывала сумрачными водами река.

— Берндетт ведь призвал бога публично, верно? Если Жнец может вселиться в тебя всего на пару минут, а люди это видели…

— Все, кто призывал его, делали это публично. На Дворцовой площади. Во время празднования дня Жнеца Милосердного. Наш величайший праздник, с которого идёт отсчёт нового года. Единственный день в году, когда ритуал возможно осуществить. — Призрак уверенно направлял лошадей по дороге, вившейся между ярусами знаком глиссандо. — Я понимаю, зачем этого хотел покойный господин Рейоль. И понимаю, зачем хочет королева. Если Уэрту всё удастся, керфианцы узреют новое пришествие бога на землю, и ни у кого не останется сомнений в величии дома Рейоль. Ни у кого не останется сомнений, что великий бог благоволит королевской семье. Никто не осмелится идти против принца, сумевшего призвать Жнеца, и королевы, воспитавшей его. Учитывая политическую обстановку в стране, это будет для Айрес спасением. — Эльен помолчал. — Но если Уэрту это не удастся, керфианцы узреют, как он умрёт.

Ева искренне пожалела призрака, с такой печалью говорившего о том, что он хотел бы, но явно не мог изменить. Ещё бы: стоит только представить, как он просит Герберта не делать чего-то столь важного…

— И Айрес не боится этого? Ведь тогда её власть пошатнётся ещё больше.

— Вряд ли. Уэрт… не пользуется особой любовью среди народа, — признать это верному слуге явно далось не слишком легко. — Айрес любит его, но она в первую очередь правительница. Жестокая и дальновидная. И я подозреваю, что она просчитала этот вариант. — Призрак подвёл коней к маленькой дверке у подножия замковых стен, отсюда казавшихся особенно колоссальными: видимо, они подъехали ко входу в какое-то подвальное помещение. — Если Уэрт умрёт, она назначит наследником его брата. Это нарушит многие её планы, но успокоит людей. Народ любит Миракла Тибеля.

— А Герберт?

— У них… сложные отношения. — Неслышно спрыгнув с облучка, Эльен галантно подал девушке призрачную руку, помогая спуститься. — Они были лучшими друзьями когда-то. Затем случилось много событий, которые развели их по разные стороны баррикад.

Ева, для которой эта новость была в новинку, выжидающе промолчала.

— Миракл не простил брату… один поступок. Которого господин Уэрт не совершал, — деликатно откликнулся Эльен, подступив к двери, при его приближении медленно распахнувшейся. — А Уэрт не простил ему этого непрощения. Тому, что Миракл поверил, что он способен предать своего друга и брата.

— И о поступке, полагаю, мне снова лучше спросить у самого Герберта, — закончила Ева, из предыдущих бесед с призраком уже сделавшая определённые выводы.

— Есть вещи, о которых я не имею права рассказывать. Но могу на них намекнуть, — почти скрыв лукавство за чопорностью, ответствовал Эльен.

— И чем же этот Миракл хорош, что все его так любят?

Они вступили в длинный узкий коридор, в котором тут же вспыхнули волшебные кристаллы — и скелеты, неподвижно ждавшие у стен, повернули черепа.

— Телега у входа. Разгрузите её, всё несите на кухню, — коротко велел Эльен. Дождавшись, пока неживые слуги зацокают костяными пятками по камню, вновь повернулся к Еве: — Откуда столь скептические нотки в вашем голосе?

— Просто народ глуп, если думает, что хороший фехтовальщик обязательно станет хорошим королём.

— Неужели вам обидно за господина Уэрта?

Под хитрым взглядом призрака Ева буркнула что-то неразборчивое на мотив «ничего подобного».

— Миракл красив, отважен, умён, талантлив, — не решившись на допрос, проговорил Эльен, выводя её обратно во двор: чтобы не мешать скелетам, деловито уносившим в недра замка коробки и пакеты со всяческой снедью. — Добр, но не мягок. Не силён в плетении интриг, но достаточно проницателен, чтобы их разгадывать, и обладает отличным чутьём на людей.

— Однако он не понял, что на самом деле Герберт его не предавал.

— В его положении лучше быть чересчур подозрительным, чем недостаточно, — мягко заметил призрак. — Уверен, с достойными советниками он и правда стал бы хорошим правителем. Собственно, если Уэрта воспитывали учёным, его брата воспитывали королём. — Эльен задумчиво качнулся на каблуках. — Характер у него для этого не самый подходящий, но со своим характером он прекрасно справляется.

— И в чём же его недостатки?

— Бесшабашность. Любовь к риску. Он из тех людей, которые живут здесь и сейчас, наслаждаясь моментом. И он мог бы просто жить так, как ему хочется, прожигая отцовское состояние — но вместо этого пошёл на арену. Там он даёт выход той стороне своей натуры, которой хочется не думать о завтрашнем дне. Там есть только он и бой, и решения, которые надо принимать за долю секунды… но его недостатки влекут за собой его же достоинства. Он всегда полностью отдаётся тому, что сейчас делает. — Дворецкий внимательно следил за скелетами: те несли тяжёлые плетёные корзины так легко, точно те ничего не весили. — Его уровень концентрации, его чутьё и интеллект невероятны. Именно поэтому его отцу удалось воспитать из него достойного принца. Экономика, языки, дипломатия, стратегия, тактика… он становился лучшим во всём, за что брался. Даже если это было не тем, что ему искренне нравилось. Просто потому что привык полностью отдаваться делу, и делать его превосходнейшим образом.

Ева недоверчиво хмыкнула: сама не понимая, почему внутри протестует против этих хвалебных од.

— И неужели он спокойно отнёсся к тому, что Айрес назначила наследником не его? — рискнула высказать девушка. — Может, потому они с Гербертом и поругались?

— О, нет. Вовсе нет. Миракл знал, что Уэрт этого не хотел. И никогда не желал дорваться до власти, переступив через головы близких. Хотя… порой мне кажется, Айрес и правда сделала это, чтобы их рассорить. — Призрак помолчал, обводя рассеянным взглядом острые крыши замка, рассекавшие небо на высоте, отсюда казавшейся безумной. — Всё, что она делала… мне хочется верить, что ею двигала любовь. Что она заставила её объявить Уэрта принцем наперекор измене его родителей. Но любовь такого человека, как Айрес Тибель, не может быть жертвенной. И иногда я думаю, что она избрала Уэрта наследником, чтобы ещё больше отдалить от всех. Заставить понять, что он неоспоримо выше других. Заставить ощутить, что он абсолютно один. Что у него есть только она. Но я могу ошибаться, — тут же добавил он.

Заглянул в лицо Евы, всерьёз размышлявшей над правдоподобностью этой догадки — и прервал эти размышления мягким, почти неощутимым прикосновением к плечу:

— Вам лучше пойти позаниматься, лиоретта. Не подумайте, что я вас принуждаю или не желаю давать вам отдыха, но к моменту встречи с Айрес вы должны быть во всеоружии. Иначе это закончится плохо для всех нас. — Эльен слегка улыбнулся неохотному признанию, читавшемуся в её кивке. — Найдёте обратную дорогу?

— Учитывая, что она тут вроде одна, это нетрудно.

— Я скоро к вам присоединюсь.

И присоединился — спустя пару часов, которые Ева честно скоротала за отработкой заклятий. Особенно неподдающегося барьера Берроля. А потом были танцы, и этикет, и чтение, и снова тренировка; и к моменту, когда Ева наконец выбралась в сад на долгожданную прогулку, уже смеркалось — а глаза Мэта, материализовавшегося перед ней подле неработающего фонтана, вспыхнули в этих сумерках особенно жутко.

— Напугал? — спросил он, когда Ева отшатнулась.

— Нет, я всегда отшатываюсь, когда рада кого-то видеть. — Ева резким жестом одёрнула плащ. — Пришёл опять показывать мне бабочек?

— Не люблю повторяться. А если тебя постоянно пугать, ты сойдёшь с ума куда быстрее, чем мне бы хотелось.

— И на том спасибо. — Обогнув фонтан, Ева принялась спускаться по лестнице на нижний ярус сада, примыкавший к самой замковой стене. — И зачем же тогда явился?

Мокрый сад тоскливо ждал, когда же ляжет снег; но пока промозглый ветер безжалостно срывал с деревьев и запущенных кустовых зарослей последние лохмотья их осеннего одеяния, уже побуревшего, прикрывая пожухлую траву тлеющей листвой, придавая и без того неуютным окрестностям ещё более мрачный вид. Впрочем, Ева находила в этом даже некий шарм. Во всяком случае, прогуливаться по такому саду с демоном, будучи мёртвой, она считала куда более уместным, чем если б вокруг летали бабочки и благоухали розы.

И, как ни странно, куда менее жутким.

— Меня так тронула твоя пылкая речь о жизни. Проникновенно, убедительно, складно — браво. — За привычным весельем голоса Мэта трудно было понять, насколько он серьёзен. — Теперь понятно, как ты со всем этим справляешься.

Ева очень настороженно покосилась на демона, парившего рядом с ней над дорожкой, с обеих сторон ограждённой густыми зарослями зловещих корявых кустов.

— С чем?

— Ты потеряла жизнь. Инструмент. Дом. Но не потеряла себя. Потому что когда-то ты потрудилась себя найти. — Мэт летел спиной вперёд в ритме её шагов; глаза без белков мерцали жуткой потусторонней синью. — Ты мне нравишься, златовласка. Хочу тебе помочь.

Ева знала, что он ждёт от неё вопроса. Знала, что он замолчал специально, чтобы она его задала. И знала, что никакую помощь от демона, не оговоренную контрактом, принимать нельзя — а, значит, и спрашивать о ней тоже.

И всё же, кляня себя за слабоволие, спросила:

— Это как же?

— Вернуть тебе жизнь, которую ты так любишь, конечно.

Ева замерла.

И долго медлила с ответом.

Нет, верить Мэту было бы полным идиотизмом. И, естественно, любые его услуги дорого ей обойдутся. Но если он и правда способен вернуть её к жизни…

…избавить от необходимости сражаться с той, с кем ей совсем не хочется сражаться, обручаться с тем, с кем обручаться она решительно не желает — ради призрачного шанса, что всё это поможет не только Герберту, но и ей…

— Предположим, ты меня заинтересовал, — наконец произнесла она.

— В моём измерении я всемогущ. Если отправишься со мной туда — там я смогу тебя воскресить.

Осознав, к чему была вся предшествовавшая этому лесть, Ева устало рассмеялась.

Тому, что на миг поверила, будто в его предложении нет подвоха.

— Мэт, — она вновь зашагала по дорожке, и сердитость ускорила темп её шагов из andante в allegro, — если ты считаешь меня дурой, способной на это согласиться, мне прямо-таки обидно.

— Я понимаю, ты мне не доверяешь, — промурлыкал тот, — но всё было бы честно. Мы заключили бы официальную сделку. Я не мог бы нарушить её условий.

— Не ври. Если в своём измерении ты всемогущ, полагаю, возвращение туда разом снимет с тебя все ограничения. И как только я окажусь в твоём мире, тут вы с дружками-демонами меня и сожрёте. Или сначала поиграетесь… пару-тройку сотен лет… а потом сожрёте. Скажешь, неправа?

Не дождавшись реакции, она насмешливо повернула голову — но демона уже не было рядом.

— Вот уж не думала, что ты уйдёшь от ответа столь топорным образом, — бросила девушка пренебрежительно.

— Я сам не думал, — внезапно прошелестело почти над самым ухом. — Я не хотел исчезать. Но исчез.

Ева раздражённо дёрнула плечом:

— Мэт, хватит мне…

— Златовласка, поверь. Это правда. А теперь вспомни условия нашего контракта с малышом Уэрти и говори немножко тише.

Ева невольно замедлила шаг.

Условия. Что там было? Не причинять им боли, не настраивать друг против друга, не появляться в присутствии посторонних…

Ага.

После она сама не понимала, как сумела не сбиться с шага. И подавить в себе желание судорожно оглядеться.

— Мы здесь не одни, — почти прошептала Ева. — И поэтому контракт заставил тебя исчезнуть.

— Я в тебя верил, — великодушно откликнулся демон. — Хорошо хоть ты можешь меня слышать.

— Кто здесь? Где он? Наёмный убийца?

— Милый молодой человек, притаившийся вон у того дерева.

Немножко жалея, что её не колотит от страха, всплеснувшегося внутри (то была прерогатива живых), Ева заставила себя вздрогнуть. Демонстративно потёрла ладони друг об друга, изображая, что ей очень холодно; быстро накинула капюшон — и, сделав вид, что крайне заинтересовалась засохшими цветами у обочины дорожки, замерла.

— Что за дерево? — она украдкой оглядела сад из-под ткани, надёжно скрывшей её лицо.

— Впереди и справа. Одинокое, почти у стены.

Ева внимательно всмотрелась в узловатый ствол раскидистого древа, похожего на дуб — под которым и князю Андрею не стыдно было бы поразмышлять о бессмысленности жизни и тщете всего сущего.

Учитывая её ситуацию, философские размышления на эту тему пришлись бы кстати, но Еве было немного некогда.

— Я никого не вижу.

— При нём безделушка, которая обеспечивает ему маскировку. Он прижался к стволу. Смотрит прямо на тебя.

И правда… Приглядевшись, Ева различила очертания человеческой фигуры, слившейся с корой, словно хамелеон. Если не приглядываться, если не знать, что там кто-то есть — ни за что не заметишь.

Она прикинула расстояние. Смычок отсюда точно не достанет, усыпляющее и парализующее заклятие — едва ли. Значит, придётся подобраться ближе. И незаметно сделать это едва ли получится: как назло, дуб рос вдали от всех изгибов садовой дорожки.

И, как бы Еве ни хотелось просто развернуться и побежать, подобраться придётся.

Он видел её. Видел её светлые волосы, видел её лицо. Может, видел и то, что изо рта у неё не идёт пар. Это слишком много, чтобы она могла его отпустить. Даже если перед ней наёмный убийца.

С другой стороны, если это и правда человек, явившийся сюда по душу Герберта — её-то ему не убить, верно?

Выпрямившись, она непринуждённо и неторопливо шагнула вперёд. С дорожки на ковёр нестриженой выцветшей травы, не глядя на дуб, делая вид, что просто продолжает прогулку.

Украдкой шепча слова, призывающие магический щит — и радуясь, что не дрожат руки.

Как только её окружил прозрачный пузырь волшебного барьера, слившаяся с деревом фигура рванула от дуба к стене; но Ева уже взмахивала смычком, концентрируясь на цели, тут же споткнувшейся на ровном месте. Теперь пальцами левой руки вывести отработанное до автоматизма рунное плетение, глотнуть воздуха…

— Мьёркйет лоттхоном соува!

Человек, дёргавшийся на траве, пытаясь высвободиться из захвата волшебного хлыста, тут же затих — но Ева ещё с минуту стояла, не решаясь опустить смычок, обвивавший пленника невидимой струной.

— Что нас не убивает, тому лучше от нас бежать, — с насмешливым одобрением констатировал высокий голосок Мэта. — Да спит он, спит.

Всё же расслабив руку, Ева опасливо приблизилась. Держа смычок наготове, сама не веря в то, что всё получилось: ещё чувствуя волнение, слегка путавшее мысли, но ничем более себя не проявившее. Плюс бытия неживой.

Посмотрела на парнишку, беспомощно сопящего на мёрзлой земле, разметав по ней полы тёмного плаща.

— Ух ты, — с невольной гордостью изрекла она. — Боевое крещение.

Предполагаемый убийца оказался совсем молод. На вид — младше Герберта, несильно старше неё. И не очень-то похож на убийцу.

И весьма привлекателен.

— Жаль, жаль. Если б не контракт, этот милый мальчик запел бы у меня так, что певчие пташки позавидовали бы, — протянул Мэт. — Не одолжишь ненадолго тело, златовласка? Верну вскоре с доплатой в виде полезной информации.

— Даже не думай. — В мечтах Ева уже рисовала радужные картинки того, как утрёт нос венценосному снобу, предъявив пленённого шпиона.

— Думаешь, малыш Уэрти допросит его мягче, чем я?

Слова отозвались в мыслях ментальным щелчком… и сменили все радужные картинки другой: могилы в саду, где покоился предыдущий убийца. Которую Ева не видела, но которая определённо где-то была.

Мгновенно очертив то, что ждало молодого человека сразу по возвращении Герберта.

— Герберт же его убьёт, — осознала Ева внезапно.

— Конечно, убьёт. Что же ещё с ним делать, — в интонации Мэта скользнула даже некоторая озадаченность. — Неужели ты против?

Девушка беспомощно взглянула на бледное точёное лицо под волнами недлинных русых прядей, озарённое топазовыми отблесками смычка.

— На вид он очень… безобидный. И ничего мне не сделал. Даже оружие не достал, просто убегал. — Она указал на кинжал, рукоять которого выглядывала у незнакомца из-за пояса: умеренно позолоченную, как и щегольская бархатная куртка со стоячим воротником, облекавшая худощавое тело над узкими суконными штанами. — А ведь оружие у него было.

— Если он и не убийца, то шпион. Он видел тебя. Ты правда думаешь, что теперь можешь просто погладить его по головке и отпустить домой?

— Нет. — Ева, уже принявшая решение, прикрыла глаза. — Но могу сделать кое-что другое.

И вскинула левую руку, нащупывая незримые струны.


* * *

Гербеуэрт тир Рейоль вошёл в комнату победителей, когда те пытались откупорить бутылки с игристым амелье[2].

Руки у чемпионов, уставших после боя, слегка дрожали, так что пробки сопротивлялись и поддаваться пока не желали. Но слуг не звали: собственноручно откупорить амелье после победы было старой доброй традицией, как и сражение с неподатливыми бутылками. После их ждал ещё официальный пир в гостинице от устроителей турнира; но пока победители пользовались короткой передышкой, чтобы расслабиться вдали от толпы поздравителей, обожателей и других игроков, сегодня оставшихся ни с чем.

Миракл шутливо прятался за кубком в углу покоев, осыпанных конфетти и убранных праздничным красным шёлком — явно опасаясь пробки, которая в любую секунду могла выстрелить в самом неожиданном направлении. Остальные подначивали капитана открывать скорее; но когда тихо скрипнувшая дверь впустила внутрь наследника престола, все замерли.

— Хорошая игра, — сдержанно проговорил Герберт. — Поздравляю.

Тишину нарушил громкий хлопок, с которым пробка наконец стукнулась об потолок, обдав руки капитана пенной струёй. Это разрядило напряжение — и чемпионы, склонившись перед принцем в коротких поклонах, принялись разливать напиток по ждавшим на столе бокалам.

— Ваша ловушка во втором матче — нечто, — сказал Герберт, спокойно пожимая залитые амелье руки капитана: Кроу Сомитта, младшего сына владельца торговой империи Сомиттов, крупнейшего производителя осветительных кристаллов. — Обманули Драконов, как детей. Просчитано до мелочей.

Тот сердечно поблагодарил, не трепеща перед принцем, которого знал ещё со школьной скамьи. Не стесняясь, предложил гостю бокал, и тот отказываться не стал.

— Мне казалось, на пьедестале ты прослезился, — глотнув, заметил Герберт, пока другие вокруг них посмеивались о чём-то своём.

— А, видел, как Миракл утешал меня в объятиях? — Кроу иронично улыбнулся. — Участвую седьмой год подряд, а кубок поднял только сейчас. Спасибо ребятам. — Он обвёл взглядом троих, которых привёл к победе, и Миракла, внимательно следившего за беседой из своего угла. — В этом году мы собрали славную команду.

— Может, хоть теперь перестанешь придавать игре такое значение?

Тот лишь плечами пожал:

— Каждый из нас придаёт чему-то большое значение. Делает что-то главной целью. Я счастливчик, раз могу концентрироваться на этом. Вам с братом такого не дано.

Герберт кивнул, соглашаясь. Просто, ни капельки не надменно хлопнул бывшего одноклассника по плечу.

Подошёл к кузену, ждавшему его приближения с напитком в руках.

— Поздравляю, — сказал принц после пары секунд тягучего молчания. — Снова чемпион.

— Спасибо, — довольно сухо откликнулся Миракл.

Они смотрели друг на друга. Разные даже внешне: золото волос против каштана, холодная синь во взгляде — против тёплого ореха. Но оба вспоминали двух мальчишек, сидевших когда-то на крепостной стене замка Рейолей, пока будущий владелец этого замка опаздывал на назначенный ему урок.

Покойный господин Рейоль не отменял уроки сына даже в честь приезда гостей.

«Отец тебя наверняка уже потерял», — говорил двенадцатилетний Миракл, пытаясь добросить скорлупки надранных в саду орехов до реки, шептавшей что-то под мостом перед ними.

«С другом можно и потеряться», — беззаботно отвечал двенадцатилетний Уэрт, болтая ногами над высотой, тогда казавшейся им огромной.

— Имя семьи не посрамлено. — Не оглядываясь на других игроков, Герберт протянул кузену руку. — Айрес тоже тобой гордится.

В жесте, которым Миракл пожал его пальцы, читалась почти брезгливость:

— Я не уронил бы честь Тибелей.

«Мой брат — грёбаный гений арены!» — кричал пятнадцатилетний Уэрт, обнимаясь с кузеном в этой самой комнате после первого его турнира.

«А мой брат просто грёбаный гений!» — кричал пятнадцатилетний Миракл, в счастливом экстазе и опьянении первой победы тоже напрочь забыв о манерах.

— Королева, стало быть, сомневалась? — заметил Миракл с усмешкой, едва заметно приподнявшей уголок его узкого рта.

— У тебя бывали и неудачные годы, — равнодушно откликнулся Герберт. — Лично я никогда не сомневаюсь. «Победа превыше всего» — девиз Тибелей, как-никак.

Затем неожиданно подался вперёд и, пока лица следивших за этим окружающих окрашивало удивление, крепко обнял брата. Впрочем, удивление было скорее приятным: никто не знал, почему кузены начали враждовать, но все близкие к ним считали, что эту вражду следует прекратить.

— В кармане найдёшь записку. От меня, — под одобрительные смешки игроков похлопывая Миракла по спине, проговорил Герберт. Едва слышно, почти не разжимая губ: так, чтобы его мог расслышать только брат. — Прочтёшь её, когда за тобой никто не будет следить. Она сгорит через час.

Резко отстранившись, напоследок снова поздравил всех — и покинул чемпионов с заслуженным трофеем. Оставив брата провожать непонимающим взглядом его спину.

Так же, как когда-то наследник престола провожал взглядом его самого.

«Ненавижу тебя», — выплёвывал через плечо шестнадцатилетний Миракл вместо прощания.

«Не бросай меня. Не позволяй Айрес сделать это с нами, пожалуйста, — молил шестнадцатилетний Уэрт, глядя ему вслед. — Кроме тебя, у меня никого нет».

Но тот ушёл. Как сейчас ушёл Герберт.

Поднявшись по той же служебной лестнице, вскоре некромант уже спустился по крыльцу главного входа Арены. Оказавшись на людной площади, за пределами охранных чар, беспрепятственно переместился оттуда домой: в сад, на хорошо знакомую дорогу по ту сторону ворот.

В сад, где обнаружилось бы нечто крайне интересное… переместись он буквально минутой раньше.


* * *

— Забавный фокус, — прокомментировал Мэт, когда сизые сумерки напоились бархатистыми звуками.

— Помолчи, будь добр, — процедила Ева, старательно извлекая мелодию из пустоты.

— Да ладно тебе, златовласка. Не утруждай себя. Малыш разговорит его куда успешнее, так зачем…

— Помолчи! — струны взвизгнули, срывая пение потусторонней виолончели в досадливое молчание. — Чтобы всё сработало, мне нужно сосредоточиться!

— Что ты хочешь сделать?

— Ты же у нас вроде знаешь всё.

— Считай, иногда я предпочитаю прикрывать глаза на определённые вещи. Иначе было бы ужасно скучно.

— Тогда заткнись, будь добр, и смотри.

Ответа не последовало — и Ева с облегчением вновь вывела первую ноту бессмертного Форе. Всё того же «Пробуждения»: жутко хотелось исполнить что-то другое, но сейчас явно был неподходящий момент для экспериментов. Да и играла она не для удовольствия.

К тому же что-то внутри неё находило рождённую смычком музыку до жути неестественной.

— Когда я досчитаю до трёх, ты проснёшься, — велела Ева, как только в саду вновь воцарилась тишина. На сей раз — абсолютно уверенно. — Раз, два, три!

Молодой человек открыл глаза. Светлые: точнее сказать было трудно, ибо вечер обесцвечивал их, а колдовской свет смычка окрашивал бирюзой.

— Отвечай мне правду, — непреклонно произнесла девушка. — Кто ты и зачем явился?

— Тиммир Лейд. Я секретарь лиэра Кейлуса Тибеля, — откликнулся незваный гость мелодичным тенором, чью благозвучность не портила даже зачарованная монотонность. — Я искал девушку из пророчества Лоурэн. И нашёл.

Значит, музыкальный гипноз и для допроса прекрасно подходит. Отлично. Видимо, мелодия и в самом деле не так уж важна, главное, что ты в неё вкладываешь.

А в этот раз музыка не просто подчиняла — просила довериться ей.

Ева вспомнила семейное древо Тибелей, которое она стараниями Эльена вызубрила наизусть до пятого колена. Кейлус Тибель. Кровожадный кузен королевы, сообразила она. Тот, чей посланец уже похоронен в саду, и наверняка не в одиночестве.

Вот же назойливый тип, маркато ему в задницу![3]

— Ты хотел убить меня? — глядя в затуманенные магией глаза, мрачно спросила она.

— Нет. Я хотел узнать, здесь ли ты. Ты нужна моему господину живой.

— Зачем? — конечно, Ева догадывалась об ответе, но уточнить было не лишним.

— Он женится на тебе и станет королём, — ответил пленник почти мечтательно.

Ну да. Ожидаемо. Может, сыграть в игру «собери всех претендентов на престол»? Осталось только узнать, что Миракл «Ясамосовершенство» Тибель (а что, чудный никнейм) тоже её разыскивает, дабы подкрепить народную любовь подходящей невестой — и, как сказала бы Динка, achievement unlocked.Жаль только, на большую и светлую рассчитывать ни в одном из случаев не приходится. И поддаваться законам жанра, складываясь штабелями к её ногам, представители светлейшего семейства вряд ли собираются.

Судя по всему, что Ева успела узнать о Кейлусе Тибеле, разве что сложить невесту к своим: в слегка расчленённом виде.

— С чего ты решил, что я девушка из пророчества? — уточнила она, разглядывая монокль на длинной цепочке, висевший у юноши на куртке. Стекло странно мерцало — должно быть, безделушка была зачарованной. Для успешной слежки.

Если этот монокль работал как бинокль… или, например, позволял к тому же видеть ловушки…

— Внешность подходит. Ты гуляла по саду, словно у себя дома, а ловушки были активны. Значит, принц изменил заклинания так, чтобы обезопасить тебя. О простой любовнице, кем бы она ни была, пошли бы слухи, но о тебе никто ничего не слышал. Ни одну другую девушку принц не стал бы прятать у себя в замке. И так тщательно скрывать ото всех.

Что ж, учитывая характер Герберта, а также его страсть к хиккованию[4], наверняка известную всем — доводы и правда звучали убедительно. Только насчёт ловушек мальчик ошибся, но дела это не меняло.

— И ты пришёл только разведать обстановку? Не собираясь никого убивать?

— Нет. Я не убийца.

Чутьё не обмануло. И правда безобидный. Повезло ещё, что не забрался вглубь сада, где его бы наверняка прикончили ловушки.

Впрочем, незваный гость о ловушках явно был прекрасно осведомлён — и слишком умён, чтобы испытывать удачу, пробираясь в недра вражеской территории. Даже если этот его монокль и правда позволял их видеть. Хотя… наверняка увидеть можно было не все: иначе опытные убийцы, обязанные иметь целый арсенал полезных штучек для подобных случаев, преодолели бы их без труда. Довольно остроумно: заманить незваных гостей вглубь сада, купив на то, что ловушки вполне можно разглядеть и обойти — а затем прикончить теми, что замаскировали действительно хорошо.

Понятно, почему этот парень решил остаться на нижнем ярусе, да к тому же у самой стены. И ещё вопрос, кому на самом деле повезло. Если бы не Мэт, лазутчик покинул бы замок с весьма интересной информацией.

А то и с Евиным обездвиженным телом.

— Почему ты искал меня здесь?

— Мы ищем тебя по всему Керфи. Я нанял для господина превосходных охотников за головами, но без толку. Сегодня я решил лично наведаться в Шейн и в замок принца. Господин боялся, что Уэрт нашёл тебя первым.

— Не зря, — прокомментировал демон одобрительно.

— И много твой господин знает обо мне?

— Он знает о пророчестве. Знает, что ты должна была прийти. Больше ничего. До этого момента у нас не было ни единой зацепки. — Даже пребывая в плену зачарованности, уставившись перед собой невидящими глазами, юноша улыбнулся. — Я расскажу ему, что нашёл тебя. Он будет счастлив.

— И щедро вознаградит тебя, конечно.

— Его счастье — лучшее моё вознаграждение.

— Как это трогательно, — умилился Мэт. — Интересно, а если счастье достопочтенного лиэра Кейлуса будет заключаться в том, что этого милого мальчика заживо…

— Молчи. И слышать не хочу. — Присев на корточки, Ева оценивающе всмотрелась в чистое лицо лазутчика, созерцавшего тёмное небо над головой. — Твой господин хочет убить Герб… принца Уэрта, верно?

— Да.

— Ты знаешь что-нибудь о следующем покушении на принца?

— Господин хочет убить его прежде, чем тот призовёт Жнеца. Он нанял лучших убийц, которых смог отыскать.

— И всё?

— Это всё, что мне известно. Мне это не нравится, господин это знает, — добавил юноша даже как-то печально. — И не говорит мне лишнего.

— Что не нравится? — переспросила несколько удивлённая Ева.

— Что он хочет убить принца.

— Почему?

— Я не считаю, что Гербеуэрт достоин смерти.

— Но он стоит на пути твоего господина к престолу!

— Я думаю, пророчество сбудется и без крови на его руках. Поэтому хотел как можно скорее отыскать настоящую девушку. Чтобы убедить его, что убийства ни к чему.

Опершись локтями на колени, чтобы не терять равновесие, Ева озадаченно воззрилась на спокойный лик вражеского секретаря.

— Что значит «настоящую девушку»?..

— Господин уже подыскал подходящую актрису. На случай, если бы мы тебя не нашли, или если бы тебя убили, — безмятежно растолковал тот. — Она должна была сыграть обещанную деву, когда настанет время. Но это сильно всё усложнит. Мы верили, что найдём настоящую девушку, а если господин обручится с ней, трон будет его, и ему не придётся никого убивать. Даже королеву. Судьба сама сложит всё так, как нужно, ведь пророчества Лоурэн всегда сбываются.

Ева помолчала.

Сжав губы, крепче стиснула в пальцах волшебный смычок.

За время, проведённое в этом мире, она уяснила одно: её музыкальный гипноз представлял собой в общем-то уникальное оружие. Потому что с ментальными манипуляциями у здешних магов дела обстояли довольно туго. Можно было прочесть мысли (что являлось зачастую весьма болезненной и опасной процедурой), можно было поставить в памяти блок, можно было опоить человека зельем, рождавшим ложные воспоминания — не более. Были магические ошейники, позволявшие брать человека под свой контроль, но на них специализировались риджийские маги, и в Керфи они были не в ходу. Существовал элементарный подкуп, однако то во всех мирах был не самый надёжный метод.

И все эти вещи были слишком заметными и рискованными, чтобы Герберт мог предпочесть их убийству.

— Слушай меня, Тиммир, — решившись, тихо произнесла она. — Ты не вспомнишь обо мне. Ты будешь помнить только то, как проник в сад Рейолей, разведал обстановку и ушёл, не увидев никого и ничего подозрительного. Ты не будешь тревожиться, если осознаешь провал в памяти, и никому о нём не расскажешь. Никому, и в особенности Кейлусу Тибелю. Ты понял меня?

Конечно, можно было дождаться возвращения Герберта. Продемонстрировать ему всю силу смычка (это в любом случае стоит сделать в ближайшем времени, раз уж теперь они играют на одной стороне), убедить, что по многим соображениям лучше поступить так. Но какова вероятность, что некромант решит положиться на музыкальный гипноз вместо могилы, которая гарантированно заткнёт рот дядюшкиному секретарю? Ведь это так просто… толкнуть Тиммира Лейда в одну из ловушек, а когда его хватятся, на голубом глазу заявить, что тот сам виноват. Полез без спросу в сад, полный охранных чар, вот и поджарился. А чего ещё дорогой лиэр Кейлус ожидал, посылая секретаря шпионить за племянником?

А ведь он был секретарём. Не головорезом — просто мальчишка, возящийся с бумажками. И он был молод. И он не был убийцей.

Значит, и Ева им не станет.

— А теперь насчёт «три» ты встанешь, покинешь сад так же, как залез в него, и вернёшься обратно в город, — дождавшись, пока ей ответят «да», закончила девушка. — Ты очнёшься от наваждения на мосту, и забудешь меня сразу, как очнёшься. Раз, два…

Она следила, как молодой человек сомнамбулой поднимается с земли и бредёт к стене. Затем ловко, точно кошка, цепляется за совершенно незаметные глазу выемки, карабкаясь к вершине: наводя на интересные мысли о том, что милый мальчик-секретарь всё же умел куда больше, чем просто возиться с бумажками.

— Сердобольная дурочка, — голосок демона, наконец напомнившего о себе, был странно задумчивым. — Надо же. Так не хочется марать свои прелестные ручки?

— Его хозяин знал, куда он отправился. Он искал бы его. С ним не сработал бы фокус «зарыть и забыть». Так пусть лучше вернётся и доложит, что ничего не видел, — убеждённо сказала Ева, спеша к замковым воротам: пока метрами выше Тиммир Лейд, раскинув руки, с ловкостью канатоходца ступал по широкому гребню неприступного вроде бы ограждения. — Это отведёт от нас подозрения куда успешнее, чем если бы он пропал.

— Говори это себе. Думаю, малыша Уэрти очень порадует известие, что ты отпустила восвояси столь ценного врага.

Не сбавляя шага, Ева подняла на него очень злые и очень, очень холодные глаза.

— Слушай, ты, демоноидная клякса. — Достигнув ворот, она осторожно приоткрыла смотровое окошко в боковой дверце — одновременно с тем, как освобождённый пленник сел на стене, готовясь к спуску. — Скажешь Герберту хоть слово, и пулей вылетишь обратно в Межгранье.

— С чего бы это?

Прильнув глазом к образовавшейся щелке, Ева проследила, как лазутчик спрыгивает на мост. Выпрямившись, замирает там же, где спрыгнул; растерянно оглядывается — движениями, из которых вмиг пропала медлительная плавность лунатика… но Еву он увидеть уже не мог.

Она и смычок заставила исчезнуть, чтобы не выдать себя отблесками.

— Ты прав, — прошептала девушка, как только Тиммир Лейд торопливо направился прочь от замка Рейолей. — Думаю, Герберт очень разозлится. А ты клялся не настраивать нас друг против друга. Чем же будет твоя ябеда, как не разжиганием вражды? — она оглянулась на демона, вновь проявившегося в темноте, недобро сверкая синими глазищами. — Я сама ему расскажу.

— Да неужели?

— Да. — Удостоверившись, что неприятеля поглотила темнота, клубившаяся в лесу на той стороне моста, Ева захлопнула окошко и опустила задвижку. — Как только пойму, что к этому готова.

И когда секундой позже Герберт материализовался в метре от неё — в бархатном вихре, которым взметнулся выходной тяжёлый плащ — очень захотела выдохнуть от облегчения.

Заметив их, некромант обескураженно опустил руки.

— Поверить не могу, — почти простонал он. — Снова ты за своё?

— Нет. Просто гуляю, — очень мирно откликнулась Ева. — Если бы хотела сбежать, занялась бы этим с утра, не думаешь?

Герберт раздражённо указал на огни замка, недвусмысленно приказывая возвращаться под безопасную крышу обители Рейолей.

— Я же говорил тебе не выходить, — бурчал он дорогой, пока они рассекали шагами прозрачную тьму зимнего вечера. — Здесь защита слабее, тебя могут увидеть, и это было бы совсем… А ты чему смеёшься?

— Ты же знаешь этих демонов, — отозвалась девушка: под мерзкое хихиканье откровенно забавляющегося Мэта. — У них чертовски странное чувство юмора.


ГЛАВА 14 Repente

Repente — внезапно (муз.)


Ева поняла, что готова, накануне второй их вылазки за мечом.

— Я должна тебе кое-что рассказать, — начала она, когда Герберт закончил колдовать над очередной порцией драгоценных щепок. — Только пообещай, что не будешь бушевать и ничего не сделаешь Дерозе.

То был очередной вечер в гостиной: награда за спокойный день и продуктивные уроки. И пусть Еве очень хотелось отложить этот разговор (хотя бы до момента, пока у неё в руках не окажется целая виолончель), но как-никак завтра им предстояло покинуть территорию замка. А учитывая убийц, терпеливо выжидающих где-то удобный момент для нападения…

…и то, что чем больше она думала о сделанном, тем меньше ей это нравилось…

…и то, что магией она владела без году неделя, так что не могла быть уверена в абсолютном успехе операции — особенно если их могущественный враг вдруг располагал способом снять гипноз…

…и пусть очередная ночь в библиотеке немного её успокоила, а знание дядюшки Герберта о её местоположении толком ничего не меняло (жаловаться королеве он не побежит, а скрываться от одного врага или от двух — особой разницы нет), но…

— Мне есть из-за чего бушевать?

— Да. — Стараясь выглядеть не слишком несчастной, Ева указала на Дерозе, преданно ждавшего излечения. — Так ты обещаешь не трогать мой инструмент?

Помедлив, Герберт кивнул: под огласивший гостиную громкий аппетитный хруст.

— Что ещё ты натворила? — утомлённо вопросил некромант. Повернулся к демону, зависшему над столом, оставшемуся в стороне: — А ты можешь не шуметь, ради Жнеца? Что это вообще за гадость?

— О, не обращай внимания. Лакомство из мира златовласки, — откликнулся Мэт, по такому случаю сотворивший себе весьма убедительную иллюзию ведёрка с попкорном. — Вы продолжайте, продолжайте… считайте, меня здесь нет.

Стараясь не смотреть на демона, наблюдающего за действом с ехидным интересом, Ева стиснула кулаки.

Глотнув воздуха, сидя на коленях подле Герберта, почти на одном дыхании поведала обо всём. Сперва о том, как в своё время сумела сбежать, потом — о встрече с вражеским секретарём.

— …я думала ещё завербовать его в наши шпионы, загипнотизировать так, чтобы он докладывал нам о действиях Кейлуса, но не была уверена, что справлюсь, поэтому ограничилась тем, что уже делала и что точно работает, и завтра нам стоит быть осторожнее, потому что тебя ищут убийцы, а меня охотники за головами. Вот, — не глядя на Герберта, неловко закончила она.

Некоторое время тишину нарушало лишь похрустывание, с которым Мэт демонстративно уничтожал попкорн.

— Значит, ты его загипнотизировала, — проговорил Герберт затем. — И отпустила.

Абсолютная бесстрастность его голоса — какая-то отрицательная степень страсти — не предвещала ничего хорошего.

— Да, — подтвердила Ева, старательно пересчитывая ворсинки на ковре.

— И сбежала, заколдовав Эльена.

— Да.

Когда Герберт резко подался вперёд, она непроизвольно дёрнулась: заслоняя руками гриф, покоившийся на полу между ними, а телом — корпус.

Но некромант всего-навсего встал с колен.

— Жди меня здесь, — бросил он, прежде чем удалиться, хлопнув дверью.

Переборов желание убежать и забаррикадироваться в своей комнате, Ева нервно переложила разрозненные части виолончели в футляр, после чего закрыла тот на молнию.

На всякий случай.

— Я бы сказал, что вскоре кого-то будут убивать, — заметил Мэт, методично поедая один хрустящий шарик за другим: без намёка на специфический выговор, свойственный людям с набитым ртом, — но поскольку убийство с тобой уже приключилось, тебе это не грозит.

— А ты лучше молчи. Не то расскажу Герберту о твоём непристойном предложении касательно моего воскрешения.

— Уже трепещу от ужаса. Рассказывай, если хочешь, мне скрывать нечего.

— Да ну? Чего ж ты тогда ждал, пока он оставит меня одну?

Демон рассмеялся. Смех у него был раскатистый, звонкий, сумасшедший — и при некоторой противности дьявольски заразительный: он оседал где-то за барабанными перепонками, ещё долго раскатываясь в сознании многоголосным эхом.

— Не понимаю причин твоего недоверия, златовласка, — на удивление мирно заметил Мэт. — Если б не я, ты бы уже сидела в плену у человека, в сравнении с которым наш малыш — пушистый ласковый щеночек. Завтра ты получишь свой меч — благодаря мне. И пока ещё можешь получить заряженный телефон, если соизволишь воспользоваться моим советом.

— Сама я магией разве что подорвать его смогу. Никак не подзарядить, — мрачно откликнулась Ева, нехотя признав его правоту, но ни капельки не расположенная к доверию. — А Герберт, боюсь, теперь будет не в самом подходящем настроении, чтобы мне помогать.

Некромант, лёгкий на помине, вернулся секунду спустя. Подойдя к Еве, навис над ними с Дерозе: девушка так и не решилась встать, защищая собой футляр.

— Помни, что нам как-никак ещё сотрудничать. И ты обещал, так что не делай глупостей, — глядя в невыразительное лицо Герберта, торопливо напомнила она. — Давай лучше…

— Молодец.

Слово было коротким и сухим, словно шелест бумаги в миг, когда её комкают в руке.

И, услышав его, Ева неверяще моргнула.

— Это сарказм?

— Нет. Ты и правда молодец. — Тон некроманта ясно выдавал: признать это вслух стоило ему немалых усилий. — Я поговорил с Эльеном. Твой гипноз работает. И таким образом ты успешно снабдила врага дезинформацией.

Ева снова моргнула.

Герберт. Признал. Её. Молодцом.

Герберт. Её. После того, что она сделала.

С ума сойти.

— Ты не злишься, что я не сказала тебе?

— Злюсь. И это не отменяет того, что ты молодец.

— И ты не собираешься на меня орать? Отдавать идиотские приказы в качестве наказания? Лишать сладкого, ставить в угол?

— Чтобы в следующий раз ты молчала, когда совершишь настоящую глупость? — Герберт устало протянул ей ладонь, предлагая встать. — Ты нашла наилучший выход из ситуации. Однако впредь убедительно прошу не выходить из замка, пока меня нет, и не принимать подобные решения без меня. На самом деле это приказ, но поскольку ты не любишь приказы, считай это просьбой.

Не смея поверить приятному удивлению, Ева уставилась на линии его руки, перечёркнутые вязью старых шрамов. Белых, тонких. При ней для ритуалов он взрезал правую руку — но, видимо, порой ещё незажившие раны не оставляли места для свежих, и тогда приходилось резать левую.

О том, сколько раз Герберт резал себя за жизнь, лучше было не думать.

— И ты не злишься, что я скрывала свои возможности?

— Я не дурак. Я понимаю, почему ты их скрывала. Я сам дал тебе повод. И рад, что теперь между нами нет секретов. Если, конечно, это все твои секреты, — вкрадчиво протянул некромант, проникновенно заглянув в её глаза.

— Все, — честно ответила Ева, всё же соизволив вложить свою ладонь в его. — По крайней мере, из тех, что тебя интересуют.

Герберт рывком помог ей подняться — и тут же отдёрнул пальцы: точно Евины, неизменно холодные, могли его обжечь.

— Ты не можешь знать, что меня интересует.

Покладисто кивнув, она сцепила ладони в замок:

— А мой гипноз не могли нейтрализовать? То есть… я читала, есть предметы и заклинания, которые помогают защитить сознание, а при нашем лазутчике явно были зачарованные безделушки, но…

— Ментальные чары — одна из самых сложных и неизученных областей магии. Если на нём и была защита, тебе удалось её пробить. Постфактум блок либо спадает сам, либо разрушается ментальным взломом, что зачастую ведёт к смерти подопытного. Даже если Кейлус что-то заподозрит, менталист из него ещё хуже меня, посторонних к такому делу привлекать опасно, и рисковать жизнью своего мальчика он вряд ли решится. Так что нет.

Произнесённые слова вполне подтвердили прочитанные, — и успокоенная Ева, позволив себе скинуть с плеч камень беспокойства, разжала пальцы. Хорошо хоть всё ограничилось тревожными мыслями: никаких тебе комьев в желудке, рваного сердечного ритма и прочих прелестей волнения.

Что ни говори, в неживом состоянии порой были свои преимущества.

— К слову, — Герберт сузил глаза, — если однажды попробуешь использовать свои музыкальные трюки против меня…

— Не попробую. Если не вынудишь, — колко пообещала Ева.

— Я уже говорил. Больше никакого принуждения. — Некромант помолчал. — Хочу посмотреть, как ты это делаешь. Попробуй загипнотизировать его.

Оба посмотрели на демона, всё это время меланхолично жевавшего попкорн из радужно-полосатого ведёрка.

По-прежнему полнёхонького.

— Откровенно говоря, я рассчитывал посмотреть кровавый триллер, но у мелодрам свои прелести и поклонники, а о вкусах не спорят, — резюмировал Мэт. Шумно разжевал очередной кукурузный шарик. — Я весь внимание. Доставай смычок.

— И ты не против гипноза? — нахмурилась Ева.

— Это должно быть весело.

Стараясь не робеть под строгим надзором Герберта, она призвала смычок. И, возможно, этот самый надзор послужил причиной того, что на сей раз колдовская музыка зазвучала даже страннее обычного. Ещё более непохоже на мелодию, рождённую настоящими струнами, ещё ближе к механическому звучанию музыкальной шкатулки.

Забавно… как Ева радовалась, услышав её впервые, и как отчётливо теперь осознавала тоску по настоящим звукам.

Когда стихла завершающая нота и она открыла глаза — на мальчишеском личике Мэта стыла завороженная отстранённость.

— Да ладно, — недоверчиво протянула Ева. — Не может быть.

Тот не шевельнулся. Отсутствующий взгляд слегка пульсировал васильковым мерцанием.

— Хорошо. Когда я досчитаю до трёх, ты сотворишь иллюзию, которая заставит меня на секунду испытать мучительную боль. После чего тут же её развеешь и отбудешь в Межгранье по причине нарушения условий контракта. — Ева театрально скрестила руки на груди. — Раз, два…

— Ну а если бы я не притворялся? — укоризненно поинтересовался Мэт, скосив глаза.

— Невелика потеря. Демон сделал своё дело, демон может уходить.

— Вот и верь после этого женщинам. — Мэт без особого огорчения отправил в рот ещё кусок попкорна. — Как я и думал, ничего не вышло.

— И, как я и думал, ничего не слышно, — добавил Герберт, направившись к своему креслу.

Ева растерянно воззрилась на смычок, который по-прежнему сжимала в руке.

— Как не слышно?..

— Эта музыка звучит только для тебя. И для того, кого ты хочешь заколдовать, полагаю. — Некромант сел: привычную безэмоциональность его лица сменила тень удовлетворённой улыбки. — Наверняка можно воздействовать и на нескольких противников разом, но это требует тренировок. Странно, что ты и это освоила так быстро… хотя нет. Стихийный дар и предназначен для того, чтобы владелец легко освоил его интуитивно. У тебя всё в порядке не только с интуицией, но и с интеллектом. — Он расслабленно откинулся на спинку. — А, и не огорчайся, что сейчас не сработало. На тварей из Межгранья людская магия не действует… пока они нематериальны, по крайней мере.

Его внезапное благодушие Еву несколько смущало. Но и радовало, конечно.

Всё лучше того, к чему она уже успела привыкнуть.

— Мэт слышал меня, — сказала она недоверчиво, будто оправдываясь. — Когда я гипнотизировала лазутчика в саду. — Она подозрительно посмотрела на демона. — Слышал же?

— Он слышал не музыку, а её проекцию в твоём сознании. Демоны умеют читают мысли. Полагаю, это основное объяснение их хвалёного всеведения.

— Если не учитывать советы по нахождению гномов и магической подзарядке, которые этим вряд ли объяснишь, — парировал Мэт.

— Какой-какой зарядке?

Пользуясь тем, что Герберт проявил несвойственное ему любопытство, Ева поспешно изложила суть проблемы. Как могла и запомнила.

Учитывая, что мобильник благополучно разрядился ещё позавчера, а завтра ему предстояло сменить владельца, экспериментировать можно было безнаказанно.

Вскоре, снабжённая инструкциями Мэта, Ева уже бежала в свою комнату — за мобильником и проводом зарядки.

Ещё чуть позже наблюдала, как Герберт, разворошив провод и добыв оттуда тонкую стальную проволочку, присоединяет её к клеммам извлечённого аккумулятора.

— Таким образом у нас есть электрическая цепь. Осталось намагичить электрическое поле, которое создаст в цепи ток, — продолжил инструктаж Мэт: отставивший попкорн, зато обзаведшийся очками и указкой. — С вольтами и амперами ты незнаком, так что мощность поля подбирай экспериментально. Постепенно усиливай от меньшего к большему.

— А если переборщу, что случится? — осведомился некромант, вновь устроившийся на полу подле Евы.

— Эта штука взорвётся, конечно. Не волнуйся, замок не рухнет, но в руках её лучше не держать. И провода, естественно, не касаться. — Демон указал девушке на парившее рядом ведёрко. — Угощайся.

— Мне нельзя есть.

— Это иллюзия, тебе можно.

— А когда я это съем, оно прорастёт у меня из желудка кукурузным стеблем?

— Отличная идея. Я до такого не додумался. — Мэт поправил очки краем указки, с насмешливой строгостью глядя на неё поверх стёкол-половинок: ни дать ни взять профессор с полувековым стажем обучения нерадивых студентов. — В Межгранье ты бы прижилась.

— А до чего додумался? Хотя нет, — Ева решительно отодвинув ведёрко в сторону. — Даже знать не хочу.

Воззрилась на батарейку, теперь висевшую в метре над ковром, на проволочку, невесть каким образом прилипшую к клеммам — и на Герберта, терпеливо ждавшего, пока они с демоном закончат препираться.

— Точно готова рискнуть? — спросил некромант.

— Всё ценное на карте памяти. Карту я вытащила. Если сейчас спалим батарейку, но поймём принцип, потом хотя бы сможем заряжать планшет. — Ева страдальчески повертела телефон в руках. — И раз это всё равно уже не моё…

Герберт без лишних слов направил расправленные ладони на стальной проводок.

Ева ожидала сияния, вспышек и треска воздуха, но по серебристой проволоке лишь пробежала пара искр, тут же исчезнувших. С минуту в гостиной не происходило ничего: некромант напряжённо смотрел на батарейку, Ева — на него, Мэт — на них обоих.

Потом аккумулятор издал громкий треск, зашипел белым дымом — и выплюнул длинный язык пламени, лизнувший Герберту лоб.

— Что ж, вот и предел, — заключил тот, затушив огонь резким движением пальцев. — Занятный вышел эксперимент.

Ева угрюмо глядела на печально дымящуюся батарейку.

— Надеюсь, хоть не напрасный.

— Я знаю границу допустимой мощности. В следующий раз я её не превышу. — Некромант деловито ощупывал свои слегка подкопченные, но не пострадавшие брови. — Если хочешь, можем хоть сейчас попробовать зарядить твой… что там тебе нужно зарядить.

— Пока планшет у меня должен быть живой, так что с риском повременю. Но спасибо.

— Живой?

Глядя в его непонимающее лицо, Ева невольно улыбнулась.

— Не волнуйся, он не дышит и не бегает. Это просто… выражение. Означает, что он ещё работает. — Закрыв крышку полегчавшего мобильника, Ева кивнула на остывающий аккумулятор. — А с этим что будем делать?

— Я уберу. — Наконец уверившись в целостности своей драгоценной персоны, Герберт встал. — Тебе пора спать. Завтра важный день, восстановиться перед ним не помешает.

На этом Мэт, явно огорчённый столь стремительным завершением игры в сапёров, откланялся и удалился в невидимость, а призадумавшаяся Ева проследовала за некромантом в ванную.

— Когда ты такой, с тобой куда приятнее иметь дело, — всё-таки изрекла она, когда Герберт закончил возиться с волшебным раствором.

— Не понимаю, о чём ты.

Убедившись, что некромант неотрывно смотрит в маленькое окошко, темневшее подле зеркала на стене, Ева через голову стянула рубашку. Очень желая прервать этот разговор — и понимая, что прервать его будет глупо.

Рано или поздно им придётся об этом поговорить. И лучше рано.

— Мне хочется поднимать этот вопрос не больше твоего, — сосредоточенно стягивая штаны, признала она, — но если дело всё-таки дойдёт до помолвки, сделай мне подарок: будь человечным почаще. — Ева сложила одежду на стуле, давно занявшем место в углу ванной. — И нет, не беспокойся. Капелька человечности с твоей стороны не заставит меня проникнуться к тебе ужасными человеческими чувствами, которых ты так боишься. Это в любом случае будет исключительно деловой союз, но отношениям между деловыми партнёрами вовсе необязательно быть такими… никакими.

Герберт молчал. Казалось, слушал, как она заходит в воду, с негромким всплеском погружаясь в прозрачную жидкую вуаль. Надо сказать, теперь это давалось Еве куда легче, чем в первый раз: и вправду превратилось в обычную лечебную процедуру.

Впрочем, ей всё равно не хотелось, чтобы Герберт на неё смотрел.

— Вопрос о помолвке мы поднимем завтра. Вечером, — произнёс он неожиданно. — Надеюсь.

Вытянувшись в искристой воде, мерцающей золотом и перламутром, Ева недоумённым взглядом изучала его спину.

— А почему не сейчас? Раз уж ты собираешься…

— Завтра, — непреклонно повторил Герберт. — После того, как получим меч. — И странно, шумно, тяжело выдохнул. — А теперь ныряй.

Подавив желание подискутировать, Ева выпустила воздух из лёгких. Опустилась на дно.

В окутавшей её гулкой тишине ощутила прикосновение чужой ладони: в тот же миг, как перед закрытыми веками заплясали алые отблески.

Будь по-твоему, смирилась она, прежде чем тихий приказ погрузил её в черноту, что была куда глубже и глуше воды. Может, ты и прав. Пока тебе нужно пережить грядущий день.

Иначе мы оба станем несколько мертвее, чем нам хотелось бы.


ГЛАВА 15 Marziale

Marziale — воинственно (муз.)


У разрушенного храма они были точно в назначенный час.

Земля всё ещё тосковала по снегу, в этом году безнадёжно запаздывавшему, так что под ногами хрустела только хвоя. И всё время, пока они пробирались через лес, Ева тревожно вглядывалась в таящиеся вокруг тени.

Вернее, в то, что могло бы таиться в них.

— Можешь поставить магический контур? — уже на подступах к храму решилась она.

— Ночи в библиотеке приносят плоды? — в голосе Герберта удивительным полутоном скользнуло поощрение. — Ты всерьёз думаешь, что здесь кто-то может нас найти?

— Поставь. На всякий случай.

Притормозив у круга разноцветных камней, некромант нехотя вскинул руки.

Об этом заклинании Ева действительно прочла в библиотеке. Место окружалось чем-то вроде магической сигнализации, извещавшей владельца, когда контур пересекали незваные гости; и с минуту девушка наблюдала, как Герберт выплетает в воздухе руны, на миг вспыхивавшие зелёной филигранью, чтобы тут же пропасть.

— Всё. Незамеченными к нам не подберутся. — Закончив, Герберт тут же шагнул внутрь круга. — Надеюсь, это тебя успокоит.

Ева неодобрительно качнула головой в ответ его самоуверенности.

— А тебя?

— Здесь нас могут выследить, лишь если кто-то заранее озаботился прицепить поисковый маячок. — В движениях некроманта, замершего среди кружева лесных теней, читалось раздражение. — Ты не выходила из замка. Если бы его прицепили ко мне, я бы заметил. Не говоря уже о том, что защита замка нейтрализует все маячки, как только ты переступаешь порог.

— И обойти это никак нельзя?

— Мне способы неизвестны, во всяком случае. Айрес когда-то хотела нацепить маячок на меня. Чтобы я вплёл в защиту исключение для него. Я отказался. Не желал, чтобы она всегда знала о моём местонахождении. — Герберт выразительно огляделся. — И где же наш кузнец?

На сей раз Ева даже не успела увидеть дверь. Просто гном вдруг вынырнул прямо из пустоты.

— Пунктуальны, — заметил он с прохладным одобрением. — Взяли мою плату?

Ева с готовностью вытащила из кармана мобильник, надеясь, что на лице её не проявилось пристыженное выражение.

— Приветствую тебя, о обитатель Потусторонья, — сказал Герберт, пока она демонстративно вертела телефон в руках. — Плату мы отдадим после того, как получим меч… который я почему-то не вижу.

Гном потянулся к своему поясу, и самоцветы его глаз недобро блеснули в полумраке:

— Я не жулик, мальчик. Обкрадывать вас никто не собирается.

В следующий миг кукольные пальцы сжались на пустоте, потянули её вверх — и Ева с восторженным удивлением проследила, как в воздухе проявляется сияющий клинок.

Это была скорее рапира, чем меч. Тонкая, не слишком длинная, сотканная из золотой стали, искрящейся и переливающейся, точно сгущённый свет. Рукоять обвивало изящное плетение ажурной гарды, окутанной песочным мерцанием.

Смертоносная, хрупкая на вид красота.

— Пока она в ножнах, её не увидеть никому, кроме кузнеца. И законного владельца, которого у неё ещё нет. — Перехватив рапиру за лезвие, гном протянул её Еве рукоятью вперёд. — Прошу.

Она осторожно положила пальцы на светлую кожу, обтягивавшую металл над шариком навершия. Удивительно тёплую: точно клинок был живым, точно под кожаной отделкой таился притихший пульс.

Ева знала, настоящий меч должен быть тяжёлым — но тот был не тяжелее смычка.

— Она работает так же, как любое стихийное оружие. Подчиняется намерению, сама делает, что нужно. Главное — довериться ей. — Гном любовным взором смотрел на клинок, и колдовское сияние отблесками отражалось в его мшистых глазах. — Попробуй.

Ева вспомнила ощущение, рождавшееся в голове и руке, когда она призывала смычок.

Посмотрела на ствол ближайшего дерева, светлевший за границами каменного круга.

Рапира взметнулась в воздух. Рукоять потянула за собой пальцы — те сами перехватили её, как нужно — и тело, подчинившееся невидимым ниточкам, натянувшимся под кожей.

Спустя пару секунд Ева уже взирала на симпатичный скрипичный ключ, вырезанный на коре несколькими ловкими движениями.

— Она не должна покидать ножны дольше, чем на день. Иначе чары иссякнут, — раздался за спиной голос гнома, пока девушка почти завороженным взглядом изучала опущенный клинок. — Они с ножнами — единое целое, ни одни другие ей не подойдут.

Вернувшись в круг, Ева приняла из рук кузнеца пресловутые ножны. Узкие, в бежевой коже, под стать мечу. На длинном ремне, явно предназначенном для перекидывания через плечо.

— Может, они ещё и исцеляют? — закидывая ножны за спину, не удержалась Ева.

— Полагаю, ты в этом не нуждаешься. — Гном указал на рапиру: одними глазами. — Дай ей имя, и она станет твоей.

Глядя на сияющий клинок, Ева подумала. Ещё раз подумала.

Потом вспомнила уроки истории музыки, Скрябина — и название одной из строчек партитуры его «Прометея».

— Люче[1], — сказала она.

Клинок откликнулся мягким мерцанием, волной пробежавшим от рукояти до кончика лезвия, и теплом, кольнувшим Евину руку.

— Отныне её невозможно украсть или отобрать, — изрёк гном почти торжественно. — Она не признает никакого другого владельца. Ты можешь призвать её к себе, где бы ты ни была — просто позови её по имени. Пока она в ножнах, её видишь только ты, и обнажить её может лишь твоя рука.

— Проверь, — незамедлительно велел Герберт.

Неловко глядя себе через плечо, Ева убрала рапиру в ножны. Опасалась порезаться, но на полпути клинок сам мягко потянул руку, чтобы скользнуть в своё законное вместилище.

— И правда исчезла, — изучив пристальным взглядом её спину, резюмировал некромант. — Ты её видишь?

Ева, неотрывно косившаяся за собственную спину, подтвердила — видит.

Следующую минуту она наблюдала, как Герберт, на ощупь найдя невидимую рукоять, под насмешливым взглядом гнома пытается вытащить её из ножен. Затем, сдавшись, отступает на шаг.

— Попробуй теперь ты, — велел он удовлетворённо.

Рукоять, казалось, сама скользнула в пальцы — чтобы пару мгновений спустя Ева почти неуловимым движением рассекла воздух перед собой: встав в фехтовальную позицию, которая наверняка имела какое-нибудь красивое название, но о которой она не имела ни малейшего понятия. Знала только, что видела такую в фильмах про мушкетёров — тело вполоборота, свободная рука упёрта в бок, ноги чуть согнуты в коленях, а лезвие рапиры сияет под углом в сорок пять градусов, готовое отразить атаку потенциального врага.

— Прекрасно. — Герберт на редкость довольно кивнул. — Убирай. И расплатись.

Подчинившись, Ева протянула гному многострадальный телефон.

С ужасом пронаблюдала, как тот с видом заправского хипстера жмёт на кнопку включения и блокировки.

— В прошлый раз ты проявила здесь картинку. — Не дождавшись реакции, представитель маленького народца постучал пальцем по тёмному экрану. — Как?

— Руководство пользователя в условия сделки не входило, — парировала Ева с максимальным достоинством, которое ей позволила проявить не до конца усыплённая совесть.

— О. — Гном на удивление равнодушно отвернулся. — В таком случае, полагаю, в снятии с ножен чар трёхкратного обнажения вы не нуждаетесь.

— Каких чар?

Услышав вопрос, заданный стройным дуэтом (на диво органичный унисон удивлённого сопрано Евы с серебристым тенором Герберта), гном остановился.

Когда он оглянулся через плечо — улыбка, растягивавшая его губы, лучше всяких слов подсказала о грядущем подвохе.

— Никто, кроме меня, не может достать клинок из ножен больше трёх раз, — изрёк он. Выразительно кивнул на рукоять рапиры за Евиным плечом, видную только им двоим. — К слову, отсчёт уже пошёл. Так что осталось два.

Ева растерянно уставилась на мобильник, темневший мёртвым экраном, пересечённым цепкими пальцами гнома.

Чёрт. Как они самонадеянны — оба. И что делать? Чем расплачиваться теперь? Конечно, у неё есть ещё планшет, но…

— Два? Прекрасно. Нам хватит.

Услышав невозмутимый голос Герберта, девушка неверяще воззрилась на него:

— Герберт…

— Нам хватит, — повторил некромант с нажимом. — Благодарю, о обитатель Потусторонья. Мы не могли мечтать заполучить изделие более прекрасное, чем твоя изумительная работа.

Гном смерил его взглядом, в котором не было ни досады, ни разочарования. Один лишь искренний интерес.

— Как знаете, — изрёк он, приправив интонацию щепоткой насмешки. Вновь отвернулся. — Когда исчерпаете оставшиеся попытки, возвращайтесь. Я всегда готов к сотрудничеству.

Сощурившись, Ева всё же сумела увидеть каменную дверь в Потусторонье. За секунду до того, как гном прошёл в неё — и за две до того, как она исчезла, растворившись за гранью видимого так надёжно, что разглядеть её не вышло бы никакими усилиями.

Несговорчивых покупателей недвусмысленно попросили маленький народец больше не беспокоить. По крайней мере, пока.

— Что ты делаешь? — прошипела Ева. — По-твоему, я с двух попыток, без всякой тренировки смогу…

— Если всё пойдёт по моему плану, меч всё равно исполнит функцию больше бутафорскую. — Герберт зашагал к выходу из каменного круга. — Как, собственно, и ты сама.

— Бутафорскую? О чём ты?

Где-то крикнула встревоженная птица. Странное ощущение царапнуло спину — ощущение, которое рождает устремлённый на тебя пристальный взгляд.

Осекшись, Ева резко обернулась.

Вокруг них спокойной тишиной молчала лесная чаща. Очень убедительно.

Куда более убедительно, чем если бы в ней действительно никого не было.

Догнав некроманта, девушка резко потянула его за рукав, вынуждая остановиться:

— Твой контур на месте?

Услышав шёпот, невольно сорвавшийся с её губ вместо полнозвучных слов, Герберт недоумённо вздёрнул брови.

— Что с тобой?

— Давай перенесёмся в замок прямо отсюда. Не возвращаясь к ручью.

Он раздражённо выдернул рукав из её пальцев:

— Рядом с проходом сильные пространственные искажения. От ручья безопаснее. Успокойся, контур никто не пересекал.

— Я… мне не по себе. Что-то не так. Я чувствую. — Когда он собрался идти дальше, Ева вновь удержала его — уже за руку. — За нами кто-то следит, Герберт, пожалуйста!

Некромант смотрел на неё, и гнев в его взгляде сменило сомнение.

— Я не трусиха. Я не стала бы напрасно паниковать. Ты же знаешь. — В её голосе скользнула почти мольба. — И сам говорил, что с интуицией у меня всё в порядке.

Ещё несколько секунд Герберт стоял, колеблясь.

— Ладно, — помедлив, всё же проговорил он. — Иди сюда.

Позволил обнять себя за талию… и тут же, отпрянув, с силой оттолкнул.

За секунду до того, как лесная почва на месте, где они стояли только что, полыхнула ядовитым салатовым пламенем.

— Щит! — только и успел выкрикнуть Герберт, уже окутанный маревом волшебного барьера.

Ева успела сотворить простейший защитный купол, прежде чем из лесной полутьмы соткалась дюжина человеческих фигур. В тёмной одежде, в чёрных масках с хищно загнутыми птичьими клювами, полностью закрывавших лица. Двое окружили её, моментально оттеснив от Герберта, остальные стремительно двинулись к некроманту, но за их спинами уже поднимались чёрные тени, угрожающе простирая руки-щупальца. Убийцы тут же призвали магическое оружие — массивные двуручники, сотканные текучим пламенем, изящные шпаги, блестевшие водными бликами, хлысты из сгущённого воздуха — рассекая ими длинные чёрные отростки, норовившие обвиться вокруг них. Кто-то пропустил атаку: одна конечность монстра, скользнув через защищавший врага барьер, мгновенно связала туловище убийцы, пригвоздив его руки к телу. Ева рывком отвернулась, когда второе щупальце скользнуло противнику в рот, откуда тут же хлынула кровь.

Впрочем, в следующий миг наблюдать за Гербертом ей всё равно стало немножко некогда.

Один из убийц вдруг оказался прямо перед её куполом. С клинком в руках: каменным, окутанным терракотовой дымкой, светящимся прожилками колдовской зелени на тонком тёмном лезвии. Оружие земли… Очередной стихийный Дар — о которых Ева немало прочла за свои библиотечные ночи.

Оружие, ближние атаки которого пробивали любой защитный купол: кроме тех, что сами являлись стихийным Даром.

Каменное, но возмутительно острое лезвие пересекло границу купола одновременно с тем, как на тот обрушилось заклятие второго врага. Вражеский клинок Ева кое-как приняла на смычок, вражеское заклинание, отразившись о прозрачную стенку, рассыпалось снопом танцующих синих искр; да только за первой атакой последовала новая, а за той ещё одна. На купол обрушивали одно заклинание за другим, смычок раз за разом встречал меч убийцы, бессильного пересечь защитную сферу, но легко достававшего клинком до её творительницы. И Ева очень старалась довериться смычку, позволив ему управлять собой, защитить себя, но каждый удар заставлял её руку вздрагивать; и сила этих ударов была так мощна, и она никогда не сражалась смычком в ближнем бою, и колдовать научилась так недавно, и…

Мигнув, исчез барьер. Убийца выкрутил клинок из-под смычка — легко, точно отбиваясь от котёнка — и с бесстрастным лицом кинулся вперёд.

Секунду спустя вытянутой рукой он уже держал Еву за горло.

— Да примет Жнец срезанный колос, — сказал он, прежде чем вогнать клинок ей в сердце.

Каменный меч пронзил плоть не хуже стального. Гладко, точно масло, с отвратительным, омерзительно органическим звуком разрезаемого мяса и ломающихся костей. Пусть Еве не было больно — ощущение того, как тебя насквозь протыкают чем-то длинным и очень острым, тоже оказалось малоприятным.

Размышления, как на это реагировать, заняли у неё ровно ту пару секунд, пока убийца не вытащил обратно девственно чистый клинок: на стихийном оружии никогда не оставалось крови.

Когда Ева застонала и, кулем рухнув наземь, затихла, заставив смычок исчезнуть из пальцев, старательно глядя перед собой неподвижными глазами — убийца преспокойно перешагнул через неё, чтобы присоединиться к охоте на Герберта.

Дождавшись, пока его товарищ, закидывавший её заклятиями, последует за ним, Ева осторожно скосила глаза.

На присыпанной хвоей земле лежали уже три тела. Пылающие кострами колдовского зелёного огня — Ева подозревала, что подожгли их сами убийцы, дабы не достались врагу. Герберт отступил в самый центр каменного круга: теневые монстры защищали проходы между камнями, но Ева видела, как от защитного купола некроманта отскакивает разноцветное пламя и снопами рассыпаются искры отражённых заклятий. Кто-то из убийц магией атаковал издали, другие пытались прорваться сквозь колдовские тени — на место павших монстров тут же приходили другие. Когда одна из теней исчезла, Ева на миг увидела Герберта: на бледном лице алел длинный порез от пропущенного удара, наискось пересекший щёку.

Даже его силы были не безграничны. И в одиночку отбиваться от десятка магов, целенаправленно обученных убивать, было нелегко даже ему. Рано или поздно он устанет; рано или поздно у него не останется сил, чтобы призвать очередную тень, и убийцы смогут подобраться к своей жертве. И тогда с Гербеуэртом тир Рейолем будет покончено. Потому что купол не защитит его от магического оружия, а вместо своего оружия у него — лишь смертоносные тени.

Герберт выхватил из-под плаща нож в тот же миг, как Ева почувствовала неприятное движение сращиваемых костей. А ещё щекочущее ощущение стягивающейся раны и регенерирующего сердца, из которого стремительно исчезала проделанная в нём дыра.

Как хорошо, что больше она ничего не чувствует…

Когда некромант рассёк себе ладонь, щедро проливая на землю кровь, тела поверженных убийц дёрнулись.

«Ко мне».

Приказ полоснул по сознанию непреклонной сталью — и Ева, не сопротивляясь, рванула к Герберту, на ходу замахиваясь смычком.

Головка смычка врезала одному из убийц по затылку. Будто не заметив окружавшего его барьера, одновременно с тем, как трупы убийц поднялись с земли, роняя с костей горящую плоть и тлеющую одежду. Тела сгорали стремительно, но недостаточно быстро; и когда они со спины напали на своих товарищей, протягивая к ним пылающие руки, те к такому повороту событий оказались как будто готовы. Всё равно мёртвые враги были безоружны — убийцы предусмотрительно не взяли с собой никакого вооружения, кроме того, что всегда было с ними, а стихийного дара умертвия лишались вместе с жизнью.

А вот к тому, что уже умерщвлённая девчонка будет так бодро размахивать волшебным смычком, даже не подумав его лишиться, они готовы явно не были.

Удар смычка швырнул убийцу вперёд метра на три, смачно ударив головой о камень. Когда он сполз наземь, одна из теней на миг отступила в сторону, и Ева беспрепятственно скользнула в освободившийся проход: спиной чувствуя ошеломлённые взгляды врагов.

— Уходим! — крикнула она Герберту, оказавшись внутри круга, скользнув под его барьер так же легко, как преодолевала садовые ловушки. — Переноси нас в замок!

— Не могу. — Перекинув нож из левой руки в искалеченную правую, Герберт сосредоточенно полоснул себя по другой ладони. Уронив наземь нож, раскинул окровавленные руки в стороны, точно готовясь томно выдохнуть «Джек, я лечу!». — Они сплели чары, запрещающие перемещение.

— Тогда надо выбежать за границу действия! У этих чар же есть границы? Радиус? — Ева лихорадочно оглянулась назад: она слышала звуки борьбы, однако тени закрывали собой не только проходы между цветными камнями, но и обзор. — Давай, я тебя прикрою, и…

— Чары не дают переместиться не только нам, но и им. Они видели тебя. Со мной. Я не могу позволить им уйти. — Вскинув лицо к небу, Герберт вывернул кисти ладонями вверх. — Сотвори барьер. Держи вокруг нас.

Ева недоумённо посмотрела на мерцавшую вокруг стенку, от которой как раз отхлынула очередная огненная волна.

— Барьер? Но ты ведь уже…

— Я не могу творить молитву, одновременно держа купол и теней. Да ещё умертвий. Барьер Берроля, будь добра. Он заменит мой.

Хотя Еве было очень интересно, чем сейчас им поможет молитва, в дальнейшие расспросы вдаваться она не стала. Просто расчертила воздух рунным плетением.

Когда поверх купола Герберта их обоих накрыл другой, его барьер тут же исчез — и следующее заклятие, обрушившееся на них из-за границ каменного круга, отразила уже она.

— Если кто-то прорвётся в круг, защищай меня. — Некромант прикрыл глаза. — Это приказ.

И беззвучно зашевелил губами: будто и правда молился небесам, белевшим над ними в просветах меж раскидистой сетью хвойных ветвей.

Отвернувшись, Ева судорожно оглянулась, пытаясь не пропустить момент, когда прорвётся враг. Убийцы атаковали с разных сторон, и уследить за всеми проходами было нелегко; но когда чей-то ловкий удар заставил одну из теней рассыпаться чёрной ватой, её место тут же заняло горящее умертвие. От тела убийцы уже остался один скелет, однако тот вполне успешно загораживал собою проход. Попутно обжигая бывшего коллегу зелёным пламенем и пытаясь его задушить.

Отсутствие уже срубленной кем-то головы (вернее, черепа) скелет нисколько не смущало.

Ну же, Герберт…

Вспыхнувший сзади свет, ярко обрисовавший тень Евы на мёрзлой земле, она ощутила одновременно с тем, как разрубленный от плеча от бедра скелет осыпался грудой костей.

Когда убийца ступил в круг, Ева вскинула смычок. Но глаза врага, блестевшие в прорезях птичьей маски, отражая белый свет, даже не посмотрели на неё: лишь на Герберта, творившего неведомые чары за её спиной.

Что бы он там ни увидел, ему это явно не понравилось.

— Мёртвая Молитва! — кидаясь на Еву, закричал он; девушка с изумлением расслышала в словах ужас.

— Убить его! — в голосе врага, откликнувшегося за пределами круга, скользнула почти истерика. — Сейчас!

Колдовской приказ вздёрнул её руки, принимая на смычок удар багровой огненной шпаги. Тут же — ещё один, и ещё; а через пылающие кости поверженного скелета уже перепрыгнул новый враг, и языки фиолетового пламени яростно отлетали от её купола, и вторая тень пала от чьего-то клинка…

…и против троих ей никак не выстоять, и чёрт возьми что же делать чтоже…

…Гербертскореескорееско…

Белое сияние ударило Еве в спину: белее снега, чистое, как безжизненная первозданная пустота, где не было места даже вселенской черноте. Пульсирующими прозрачными волнами оно разошлось по лесу, накрыв убийцу перед ней, каменный круг, тени, тут же исчезнувшие, и старый храм — к которому уже бежали иные из врагов, стремясь укрыться от чего-то страшного.

Вторая волна вынудила убийцу выронить тут же пропавшую шпагу.

Третья — рухнуть на колени, царапая ногтями птичью маску.

Четвёртая — сбросить её с себя, явив живое мужское лицо, на глазах приобретавшее мёртвый серый оттенок.

Сняв ненужный больше купол, выпустив ненужный больше смычок, Ева смотрела, как один за другим убийцы падают наземь. Скребя пальцами хвою, пытаясь куда-то уползти, что-то сделать — тщетно. Серое лицо ещё дышавшего врага расцветало лиловыми пятнами, трупной синевой и тошнотворной зеленью; когда оно сделалось чёрным, обтягивая череп кожей, точно латексом, Ева всё же решилась повернуться.

Боясь того, что увидит за своей спиной, едва ли не больше, чем зрелища тлеющих заживо людей.

Герберт всё так же стоял, раскинув руки. Гибельное сияние окутывало его звёздным плащом, просвечивало сквозь пальцы, гладило волосы. Оно выбелило и спокойное лицо, обращённое к небу, и золотые пряди, которые шевелил неведомый, нездешний ветер; и за спиной избранника Великого Жнеца, неслышно шептавшего слова Мёртвой Молитвы, раскинулись два огромных, дымчато-призрачных, сотканных из струек кладбищенского тумана крыла.

Это и правда было страшно.

Страшно в своей нечеловеческой, безжизненной, завораживающей красоте.

Крылья бесследно истаяли в воздухе одновременно с тем, как мягко, словно медленно гаснущая звезда, погасла сияющая белизна. Спустя пару мгновений после того, как Герберт наконец сомкнул губы, вымолвив последнее слово.

Открыв глаза, в топазной глуби которых ещё плескались белые блики, некромант неторопливо опустил голову. Встретил Евин взгляд, ставший почти зачарованным.

— Мёртвая Молитва, — сухо пояснил он, отвечая на незаданный вопрос. — Сильнейшее оружие любого из нас. Заставляет всех живых вокруг истлеть. Мощность, быстрота и радиус действия зависят от силы некроманта. Я… довольно силён, но на сотворение всё равно требуется время. — Нагнувшись, Герберт поднял с земли брошенный нож, изрезанный рунами по окровавленному серебру. Откинув полы плаща, вогнал его куда-то под куртку: должно быть, там в потайном кармане притаились ножны. — Спасибо, что прикрыла.

Ева, поколебавшись, оглянулась через плечо.

На усыпавшие лес скелеты в масках и чёрных одеждах: всё, что осталось от дюжины убийц, явившихся по душу Гербеуэрта тир Рейоля.

— Молитва, значит, — слабо проговорила она.

— Тебя что-то смущает?

— До этого момента я считала силу веры куда менее убийственной.

Герберт оставил высказывание без комментариев.

— Пойдём отсюда, — сказал он, прежде чем побрести к реке. Медленно, явно с трудом передвигая ноги.

На сей раз Ева не высказала ни слова против.

— Молодцы, детишки, — прошелестел над ухом одобрительный голосок Мэта. — Помнится, я как раз намедни заказывал кровавый триллер…

Ева молча плелась за некромантом к ручью, избегая смотреть на скелеты.

Просто поняла, что слишком устала для препирательств с демоноидной кляксой. Пусть даже успевших почти ей полюбиться.


* * *

Потревожить Герберта, окопавшегося в своём рабочем кабинете, Ева осмелилась только вечером.

По возвращении в замок некромант заявил, что стараниями убийц на сегодня ей уже обеспечили превосходный урок и отменную практику. После чего милостиво отпустил девушку на все четыре стороны: в пределах замка, разумеется. Так что день Ева провела в непривычном безделье — за просмотром анимешек на планшете, периодически любуясь рапирой, рукоять которой слегка мерцала на кровати рядом с ней.

Попутно вспоминая и осмысливая утреннее происшествие.

Забавно. Её теперь даже мечом протыкать бесполезно. Своеобразное бессмертие, которое было бы читерством (как любит говорить Динка), если б к нему не прилагалась нежизнь. Из которой, несмотря на некоторые преимущества, Ева всё же определённо предпочла бы убрать приставку «не».

Бессмертие в смерти…

Постучавшись в массивную дверь, путь к которой ей любезно указал Эльен, девушка, не дожидаясь ответа, робко заглянула внутрь.

— Можно?

Не требовалось дополнительных пояснений, чтобы понять: эта комната принадлежала покойному господину Рейолю. Стены обшивали тёмные деревянные панели, немногочисленная обстановка почти кричала о брутальной суровости того, кто её выбирал. Герберт сидел у окна, черневшего ночной тьмой, за огромным дубовым столом, на котором высились груды бумаг.

Вымачивая педантично сложенную хлопковую тряпицу в фарфоровой мисочке с неким голубым раствором, пока рядом ждали ножницы и бинты.

— Чего тебе? — завидев Еву, не слишком любезно вопросил нынешний хозяин кабинета. — Я немножко занят.

— Хотела попросить у тебя книгу, — не обращая внимания на тон, произнесла Ева. — Как освободишься, конечно.

Она лукавила. Ибо в действительности (как бы ей ни хотелось этого не признаваться) немного беспокоилась, как венценосный сноб себя чувствует после покушения. А поскольку тот уполз зализывать раны в одиночестве, узнать о его самочувствии можно было, лишь нарушив это самое одиночество.

Судя по синякам под глазами, перевязанным рукам и кровавой черте на почти белом лице — промытой, но не исцелённой, — самочувствие оставляло желать лучшего.

— Что за книгу?

— О той молитве, которую ты сегодня сотворил. Хочу узнать, как ты это сделал.

— Тебе такого всё равно не повторить, можешь не беспокоиться. — Отжав тряпицу, Герберт прижал её к рассечённой щеке. — Ашшш…

Некромант явно очень старался, но не сумел сдержать шипения, прорвавшегося сквозь зубы.

— Больно? — когда Герберт отнял примочку от раны, Ева, не выдержав, приблизилась. Решительно обогнув стол, отобрала у него тряпицу. — Дай я.

То ли от удивления, то ли ещё от чего, но тот не стал возражать. Лишь судорожно выдохнул, когда Ева осторожно, бережно промокнула порез: к счастью, ровный и не слишком глубокий.

— Долго её надо держать?

— Нет, — процедил Герберт. — Смачивать, слегка отжимать и коротко касаться.

— Хорошо.

Опустив тряпицу, Ева машинально подула на тонкую линию, багровевшую на неестественно бледной коже — и некромант резко повернул голову:

— Что ты делаешь?

— Если рану щиплет, от этого должно стать легче. — Под взглядом его расширенных глаз, чей цвет прекрасно оттенялся фиолетовым оттенком залёгших под ними теней, Ева спокойно макнула тряпицу обратно в миску. — Легче?

— Да, — после секундного колебания нехотя признал тот.

— Тогда не дёргайся.

На сей раз тот сидел смирно. И пока Ева аккуратно, как тампоном, обрабатывала рану, и пока в перерывах старательно на неё дула, радуясь, что в немёртвом состоянии голова от этого ни капельки не кружится.

— Мне сестра всегда так делала, когда я коленки разбивала, — зачем-то пояснила она, в очередной раз вымачивая тряпицу в целебном растворе. — А тебе что, никогда не…

Осознав, что лезет на запретную территорию, она запнулась. Торопливо отжав тряпицу, вновь коснулась ею щеки Герберта, устремившего отстранённый взгляд прямо перед собой.

— Госпоже и господину Рейоль не пристало лично обрабатывать раны сына, — неожиданно тихо произнёс он. — А слугам не пристало нянчиться с отпрысками великих домов, словно с собственными низкорожденными детишками. — Когда её пальцы замерли в мгновенной сочувствующей растерянности, некромант слегка отстранился. — Хватит. Будет тебе книга. Завтра.

— Спасибо. — Убедившись, что порез и вправду стал менее красным и более узким, её взгляд машинально скользнул по его замотанным ладоням. — А руки у тебя как? Тоже надо лечить?

— Это уж я как-нибудь сам.

— Не говори глупостей. — Отложив тряпицу, Ева сердито взяла его руку в свои. Резко дёрнула за конец бантика, которым завязывался бинт. — В конце концов, я твой зомби-слуга. Вот и служу, чем могу.

Понять бы ещё, зачем, думала она, слой за слоем разматывая повязки под его пристальным взглядом: надеясь, что голос её прозвучал достаточно колко. Хлопочу, как наседка, над человеком, который меня ни в грош не ставит. Хотя нет, в грош, может, и ставит — именно в него.

Ладно. Они же как-никак играют на одной стороне. Они заодно. И Евино самочувствие напрямую зависит от его самочувствия. И вовсе её не впечатлил его сегодняшний косплей ангела смерти: ещё раз убедительно доказавший, что самомнение венценосного сноба хотя бы раздуто не на ровном месте.

И вовсе ей не жалко мальчика, привыкшего зализывать раны в одиночестве — которому никто и никогда не дул на разбитые коленки.

— И почему ты не можешь залечить их магией? — уточнила она, левой рукой держа его ладонь, а правой обрабатывая порез, алой чертой пересекавший паутину старых шрамов.

— Некромант не может исцелять раны, которые нанёс себе для сотворения ритуалов, — нехотя откликнулся Герберт. — Эта кровь — плата Жнецу за использование сил, дарованных им. Иначе плата не была бы настоящей.

Его пальцы были длиннее её на целую костяшку. Впрочем, у Евы пальчики были почти миниатюрные. Мама когда-то говорила, что для музыканта они слишком маленькие, но длину Ева с успехом компенсировала хорошей растяжкой, — и не раз видела, как стремительно могут порхать по струнам и клавишам даже самые маленькие и пухлые ручки.

— А щека?

— Стихийное оружие — мерзкая штука. Нанесённые им раны магически исцеляются куда хуже обычных. Лучше снадобья. — Он поморщился, и Ева немедленно подула на изрезанную ладонь. — Я нашёл его. Маячок, благодаря которому нас выследили. На мне.

— Ты же говорил, все маячки разрушаются по возвращении в замок, — окунув тряпицу в миску, саркастично напомнила девушка, присаживаясь на край стола. Стоять ей надоело, а устраиваться на узкой ручке кожаного кресла, где сидел Герберт, она сочла более фамильярным (и куда менее удобным). К тому же так тянуться к другой руке некроманта, когда она закончит с этой, будет куда удобнее. — И ты бы его заметил.

— Новые чары. Раньше я с такими не сталкивался. Магическая наука не стоит на месте. — Если Герберт и ужаснулся тому, что она посмела использовать его рабочий стол в неожиданном качестве, то никак этого не проявил. — Отличная работа, ничего не могу сказать — почти весь день на обнаружение потратил. Если бы не знал, что маячок на мне есть, и не искал целенаправленно, ни за что бы не нашёл. — Он качнул головой. — А дорогой дядюшка превзошёл сам себя. Нанять «коршунов», надо же…

— Думаешь, это Кейлус?

— Кто же ещё.

— И эти «коршуны» крутые убийцы?

— Возможно, лучшие во всём Керфи.

И наверняка их услуги очень, очень дорого стоят, немного злорадно подумала Ева. Бедный дядюшка Кейлус: столь бесполезное капиталовложение!

— А почему они не подожгли меня? Они сожгли своих товарищей… чтобы ты не смог их поднять, я так понимаю. А меня просто мечом пронзили…

— У «коршунов» свой кодекс чести. Они никогда не оскверняют и не уродуют тела тех, кого им заказали. Считают это дурным тоном. Свои — другой разговор. — Сухая узкая ладонь легко выскользнула из её пальцев. — Дальше я сам.

— Ну уж нет, — отрезала Ева весело и упрямо. — Иномирные девушки упорные, сам знаешь. На полпути не останавливаются. Зато перевязать можешь сам, так и быть: с этим ты вроде неплохо справляешься.

Она ожидала некоей ехидной шуточки по поводу столь великодушного разрешения, но Герберт лишь усмехнулся. Не зло, не саркастично, а как-то даже тепло.

Неожиданно тепло.

— И ты не злишься, что я снова отдал тебе приказ? — спросил он, пока взмывший со стола бинт обматывался вокруг обработанной раны.

— Это же для пользы дела, верно? Проще так, чем докрикиваться.

— А когда велел защищать меня?

Она вспомнила ощущения, которые испытала, когда убийца прорвался в каменный круг. Вспомнила свои руки, подчинявшиеся приказу: двигавшиеся куда стремительнее и увереннее, чем когда она защищала себя от каменного меча.

Даже волшебный смычок не мог так просто сделать из неё превосходного бойца. И приказ — тоже.

Но вместе они делали её куда лучшим бойцом, чем она являлась.

— Я ведь не слишком хорошо сражаюсь. Пока. Приказ помогал мне делать это лучше, правильно? Это… как будто ты мною управляешь. — Дожидаясь, пока щёлкнут ножницы и свежий бинт завяжется бантом, Ева посмотрела на тряпицу, нежившуюся в целебной ванночке. — А ты сражаешься уж точно лучше меня.

— Я думал, ты не терпишь, когда тобой управляют.

— Не когда это поможет нам обоим выжить. Или хотя бы не упокоиться окончательно, — мрачно прибавила она, перехватывая его правую руку: вспомнив, что к одному из них слово «выжить» не совсем применимо.

Герберт молча следил, как она освобождает ладонь от бинтов. И молчал, пока она терпеливо помогала затянуться последней ране, вышедшей глубже других.

— Можешь себя поздравить, — проронил он затем.

— С чем?

— Ты доказала, что я был неправ.

На миг остолбенев, Ева подняла голову.

— Я думал, ты годна лишь на то, чтобы подчиняться, — неторопливым, совершенно будничным голосом разъяснил некромант, отвечая на потрясение в её глазах. — Быть безвольной куклой. Источником помех, но не помощи. Ты убедительно продемонстрировала обратное. — Отвёл взгляд: опустив на ладонь, лежащую в её пальцах. — Если бы не ты, сегодня меня убили бы. Я жив только потому, что был там с тобой. Спасибо.

Ева не сказала ни слова. Не знала, что сказать. Просто отвернулась, чтобы снова выкупать тряпку в миске.

И, скручивая хлопок в пальцах, сквозь которые бежали струйки лазурной настойки, смогла лишь подумать, что в последние дни венценосный сноб удивляет её всё больше. Слава богу, приятно.

Эти мысли быстро привели её к другим, вовсе не таким приятным — и улыбка, просившаяся на губы, померкла, так до них и не добравшись.

— Герберт, — вновь повернувшись к нему, тихо произнесла девушка, — как я буду сражаться с королевой, если убийцы так легко смогли меня победить?

— У тебя есть преимущество.

— Что я уже мертва? — промокая на глазах бледнеющую рану, Ева досадливо мотнула головой. — Сегодня в меня вонзили меч. А если королева решит сжечь меня? Дотла? Она лучшая колдунья страны, Герберт, как я смогу её победить?

— Надеюсь, тебе не придётся сражаться с ней. Там сказано о чудище, которое ты сразишь. Не о королеве, — сухо напомнил тот. — От дракона я смогу тебя защитить. В случае Айрес, надеюсь, всё сделают за тебя.

— Кто сделает?

Он не ответил. Просто сидел, неотрывно следя за движениями её пальцев.

— Герберт, если у тебя есть план, самое время им поделиться. Потому что пока я абсолютно не представляю, как мы свергнем королеву. А даже если свергнем, как ты будешь править. — Она опустила тряпицу в миску с чрезмерной, почти демонстративной аккуратностью. — Ты же… не обижайся, но ты не слишком-то подходишь на роль короля. Там нужно много общаться с людьми, чего ты явно не любишь, и быть хитрым, и дипломатичным, и решать множество…

— Ты можешь войти, Эльен, — бесцеремонно прерывая её, произнёс некромант.

Дверь приоткрылась, и призрак, явно деликатно ждавший в коридоре окончания разговора, заглянул в кабинет.

— Господин. — Он неуверенно посмотрел на Еву. — Прошу прощения, что прерываю, но к вам явился…

— А, он всё-таки пришёл. — Стремительно встав, некромант посмотрел на бинт, немедля торопливо взмывший в воздух. — Подожди здесь.

Последнее явно относилось к Еве, немного встревоженной неожиданностью происходящего.

— Кто-то пришёл?..

— Не волнуйся. Я скоро вернусь. Жди здесь. — Дождавшись, пока порез на правой руке тоже скроет свежая повязка, Герберт выскользнул из-за стола. — И сядь, пожалуйста, прилично.

Сумрачно проследив за его уходом, она с комфортом устроилась в освободившемся кресле. В конце концов, ей велели сесть, а других сидений в кабинете не наблюдалось.

Надо же. У Герберта всё-таки бывают гости. Правда, кем бы этот гость ни был, надолго он в замке явно не задержится. Наверняка некромант отправился встретить его лишь затем, чтобы спровадить подальше. Хотя бы потому, что вздумай гость сунуть нос, куда не надо…

Вопреки обещанию некроманта, Ева всё же успела заскучать. И к моменту, когда дверь открылась вновь, успела понять, что бумаги на столе — вовсе не магические трактаты, а экономические расчёты, черновики писем, наброски указов и доклады чиновников подконтрольных Герберту земель.

— Ладно, хотя бы часть своих слов я готова взять обратно, — завидев некроманта, сказала она. — Судя по бумагам, ты всё-таки не совсем…

Запнулась, когда следом за Гербертом в кабинет вошёл незнакомый молодой человек.

Заметив Еву, незнакомец замер. В юном красивом лице она видела то же удивление, что вынудило неподвижно застыть в кресле её саму; но ореховые глаза под тёмными кудрями, щурясь, изучали её черты пристально и цепко.

— Давно ждал подходящего момента, чтобы вас познакомить. — Глядя на девушку, Герберт отступил в сторону. Изогнул ладонь в каком-то насмешливо изящном жесте, указывающем на молодого человека. — Миракл Тибель, мой брат. Знакомься, Мирк — лиоретта Ева.

Её имя он выговорил возмутительно правильно: лишь с лёгким забавным акцентом, из-за чего оно прозвучало скорее как «Йевва».

Миракл Тибель. Тот самый Миракл «Ясамосовершенство» Тибель.

Ох…

Вспомнив уроки Эльена, Ева всё же поднялась с места. Сбоку от кресла изобразила реверанс, приличествующей для приветствия члена королевской семьи.

— Лиэр Миракл, — склонив голову, пропела она: лихорадочно соображая, что чёртов лиэр тут делает и зачем Герберт его привёл.

Не отрывая пытливого взгляда от её лица, Миракл Тибель поприветствовал девушку сдержанным поклоном. Перевёл тот же взгляд на брата.

— Уэрт, — тихим, звучным голосом произнёс он, — только не говори, что…

— Она пришла из иного мира. Она — та самая дева из пророчества Лоурэн. — Герберт помолчал — и безо всякого выражения в ровном голосе и бледном лице добавил: — Твоя суженая.


[1] От итальянского luce — свет, блеск.


ГЛАВА 16 Inversio

Inversio — инверсия, обращение (лат.). Изложение мотива или темы в обратном движении: например, вместо до-ре-ми — ми-ре-до


Незадолго до сногсшибательного заявления, лишившего Еву дара речи, Герберт встречал брата в замковом холле.

— Рад, что ты пришёл, — остановившись в пяти шагах от гостя, произнёс некромант. — И даже почти не опоздал.

— Я прочёл твою записку, — сухо откликнулся тот. — Зачем звал?

Они стояли, глядя друг на друга так, словно приветствуя противника перед боем; так, словно их взгляды соприкасались невидимыми лезвиями. Миракл, прямой, как струна, держал сцепленные руки за спиной — даже не думая в знак приветствия протянуть брату одну из них.

Впрочем, Герберт этого явно и не ждал.

— Хочу тебя кое с кем познакомить. И кое-что обсудить. — Рывком отвернувшись, некромант направился к лестнице, по которой только что спустился. — Идём в мой кабинет.

— Давно я здесь не был, — заметил Миракл в процессе восхождения, разглядывая лепнину, которой отделали лестничный колодец; ореховый взгляд слегка туманила не то грусть, не то досада, не то оба чувства разом.

— В какой-то момент я устал посылать приглашения, всё равно остававшиеся без ответа.

— И вдруг передал мне это. Спустя столько лет. При таких обстоятельствах. — Туман во взгляде сменила жёсткость. — Если это ловушка…

— Надеюсь, ты был достаточно осторожен. — Герберт очень убедительно изобразил, что не услышал последних слов. — Как я уже написал, Айрес не должна знать об этом визите. Наше сближение после стольких лет ссоры вызовет у неё совершенно ненужные подозрения.

— Даже у меня вызывает.

— Почему же ты всё-таки пришёл?

Не прерывая восхождения, поднимаясь всё в том же мерном и ровном ритме, Миракл положил руку на перила, позволив пальцам скользить по камню: точно вспоминая, как делал то же много лет назад.

— Ты не стал бы звать меня попусту. Не сейчас. Если это не ловушка, то нечто очень важное. Если ловушка, я смогу себя защитить. — Следом за некромантом свернув в ведущий к кабинету коридор, Миракл на миг коснулся пальцами рукояти меча: в серебре ножен, бивших его по бедру, бликами играл свет волшебных кристаллов, белевших на стенах. — И, может, я дурак, но в вероятность ловушки мне не слишком верится.

Герберт не откликнулся и не улыбнулся. Лишь довёл брата до двери, которую озаботился тщательно прикрыть перед уходом — и, почти не притормозив перед порогом, взялся за ручку.

Минутой позже Миракл созерцал новоявленную суженую: в не меньшем потрясении, чем сама Ева.

— Моя… суженая? — после долгой паузы уточнил он.

— Вы готовите переворот. В твою пользу. Ты взойдёшь на престол, — терпеливо, словно объясняя несмышлёному малышу элементарный урок, растолковал Герберт. — Она — та, на чьё чело ты должен возложить обручальный венец. Дева из иного мира, пришла в указанный Лоурэн день. Огненный меч, поверь, при ней. Красота, как видишь, тоже.

Ева наконец сумел отвести глаза от лица нежданного жениха, устремив взгляд на Герберта.

Взгляд, бывший очень злым и очень многообещающим.

Ну да. Всё как всегда. Я придумал гениальный план, дорогая Ева, только тебе о нём знать совершенно необязательно. И твоё мнение меня не интересует, ибо твоё согласие мне совершенно ни к чему.

Понять бы ещё, к чему такая секретность. И с чего всё это время её водили за нос, заставив думать, что в женихи ей предназначен один венценосный сноб.

— Не понимаю, о каком перевороте идёт речь, — после другой долгой паузы невозмутимо изрёк Миракл.

— Брось. Никто нас не подслушивает. А даже если бы подслушивали, Айрес и без того обо всём догадывается, и не говори, что вы этого не предусматривали. — Отойдя от двери, Герберт встал точно посередине между братом и Евой. — Народ тебя любит, в отличие от неё. Арестуй тебя сейчас, и восстания не миновать. Но вы хотите ударить раньше, чем она сумеет изменить расклад в свою пользу — и, по моим расчётам, ударите уже очень скоро.

Миракл вновь воззрился на девушку: в этом взоре Ева отчётливо читала подозрения по поводу своей скромной персоны. Впрочем, немудрено. Странно, как самой королеве не пришёл в голову хитрый план с ловлей врага на живца. Предложить тому, кто собирается отобрать у тебя престол, «деву из пророчества», а потом поймать его на признании в своих узурпаторских намерениях — какое искушение!

Впрочем, судя по всему, что Ева слышала о Её Величестве Айрес, для ареста признание той и правда было ни к чему. И, судя по словам Герберта, ничего не меняло.

Но Миракл — осторожный, как и следовало — явно брал в расчёт иной расклад.

— И вы согласились принять во всём этом участие, лиоретта? Стать женой того, кого даже не знаете? — голос и глаза одарили её колючей насмешкой. — Впрочем, для иномирных дев подобное решение не слишком удивительно. Насколько я знаю, будущие короли — ваша маленькая слабость.

Ева порадовалась, что щёки её не могут вспыхнуть.

А вы, однако, та ещё язва, лиэр Совершенство. И, похоже, ей не раз ещё будет аукаться поведение её предшественниц.

Параллельные квинты в уши этим наглым русским девицам…

— Не могу сказать, что не слышала о вас, лиэр Миракл, но о нашем предполагаемом браке я узнала только что. Как и о том, что вы соизволите нас посетить, — спрятав задетое достоинство за горделивой холодностью, откликнулась Ева. — Моего согласия на помолвку никто не спрашивал. Как и вашего, полагаю. Но да, я согласилась действовать по плану Гер… Уэрта, в чём бы он ни заключался. Видите ли, когда тебя… когда твой враг — королева, мечтающая тебя убить, и за этим врагом стоит вся мощь и все силы незнакомой тебе страны, не говоря уже о его собственной силе — тому, кто согласен укрыть тебя от него, нужно быть благодарной. — Факт её убийства этой самой королевой явно пока лучше не разглашать. — И услужить своему спасителю в качестве благодарности, если он не требует от тебя того, что тебя оскорбляет — по мне, цена вполне приемлемая.

В ответ на свою тираду она получила нескрываемое одобрение, проявившееся в глазах Герберта, и выражение уважительного удивления, проглянувшее из-за маски скептицизма на лике лиэра Совершенство.

— А брак с незнакомцем, стало быть, вас не оскорбляет? — всё же иронично осведомился он.

— Насколько я поняла, о браке и всех его… последствиях речь не идёт. Лишь о помолвке, отношение к которой для меня напрямую связано с тем, как незнакомец проявит себя после знакомства. Пока, должна сказать, он делает это не слишком блестяще.

— В чём же я провинился?

— Сходу судить человека лишь по тому, как когда-то вели себя его соотечественники, не слишком вежливо по отношению к нему и не слишком умно по отношению к себе. Можно жестоко ошибиться, а иные ошибки могут дорого тебе обойтись.

Изобразить тон и манеры обиженной ледяной принцессы удалось ей на славу, но Ева надеялась, что всё же не перегнула палку. Впрочем, взглянув на обоих представителей королевской семейки, она убедилась: вовсе нет.

— В данном случае, видимо, я и вправду ошибся. — Приложив ладонь к сердцу, Миракл учтиво склонил голову. Пусть он и проверял её, вести себя недостойно по отношению к нежным девам лиэру Совершенству явно претило. — Я оскорбил вас, лиоретта, и приношу свои извинения. Я задал недостойный вопрос и сделал недостойные выводы о вашей персоне. — Дождавшись, пока Ева милостиво кивнёт в ответ, Миракл посмотрел на брата — лицо его вновь сделалось жёстким. — Но всё же, Уэрт…

— Боги, никто не заставляет вас жить долго и счастливо, — устало проговорил некромант. — После её победы над драконом прилюдно совершите обручальный ритуал, дабы у народа не осталось никаких сомнений в том, что на троне теперь истинный король. Походите помолвленными, пока всё не успокоится. А дальше, если будете друг другу так противны, разорвёте помолвку. Всё просто.

Миракл, явно раздумывая над данным предложением и всей этой подозрительной ситуацией, с сомнением качнулся с мысков на пятки.

— И как же ты нашёл её? Неужели сумел опередить Айрес? Спрятать страшнейшую угрозу её власти прежде, чем та до неё добралась? — юноша вновь пытливо вгляделся Еве в глаза. — Ведь, зная королеву…

Вдруг оборвал фразу, — и когда лиэр Совершенство решительно направился к ней через всю комнату, Ева не сразу поняла, что он намеревается сделать.

— Простите меня за бестактность, лиоретта, если я ошибся, — произнёс юноша, быстрым жестом взяв её за руку.

Ева не успела отпрянуть прежде, чем лицо его вытянулось. В тот миг, когда он ощутил, как холодна её ладонь.

Мертвенно холодна.

— О, нет. — Миракл бесцеремонно сжал пальцами её запястье, явно пытаясь прощупать пульс. — О, боги…

— Я как раз собирался обсудить этот момент, — подал голос ничуть не смутившийся Герберт.

Ну да, подумала Ева. В конце концов, неловко как-то сразу начинать представление суженой со слов «знакомься, брат: твоя немножко мёртвая невеста».

— Так тебе удалось, — проговорил Миракл едва слышно. Разжав руку, медленно опустил её, глядя на Еву так, словно вдруг увидел привидение (хотя, учитывая, что с привидениями керфианцы были на короткой ноге, для них подобное сравнение не являлось особо актуальным). — Ты поднял её. Она умертвие.

— Да. Сохранившее душу, разум и магический дар. — Герберт неслышно подошёл ближе. — То, о чём до меня только мечтали.

— Ты поднял её, — повторил юноша. Глубоко, мерно выдохнул. — Уэрт… ты совсем рехнулся?

Некромант снова ничуть не смутился. И взгляд брата встретил совершенно спокойно.

— Айрес убила её. По-твоему, я должен был оставить её гнить в лесу? — Герберт кивнул в сторону Евы, пока не решавшейся вмешаться в разговор. — Можешь спросить у неё: она вряд ли была бы этому рада.

— Хочешь сказать, ты о её благополучии пёкся, когда её поднимал? Это можешь рассказывать кому угодно, только не мне.

— Теперь пекусь.

Кивок Миракла в сторону мёртвой невесты зеркально отразил жест Герберта.

— Посмотри на неё. Она — кукла, пляшущая по твоим приказам, обречённая выполнить задачу и упокоиться. Ты считаешь это милосердным? Ты считаешь это нормальным — мёртвая Избранная, спасительница поневоле?

— О, поверьте, лиэр Миракл, — успешно скрыв обиду за усмешкой, произнесла Ева, — моему своеволию позавидует кто угодно. Включая, возможно, вас. — Когда на неё обратили внимание, за которым не слишком хорошо прятали вновь прорезавшийся скепсис, её усмешка превратилась в обезоруживающую нежностью улыбку. — Я действую по собственному желанию. И Герберту помогаю сама. Порой даже тогда, когда он сопротивляется.

Она очень старалась, чтобы имя прозвучало вырвавшимся непроизвольно.

Судя по реакции Миракла, так оно и вышло.

— Герберту?

— Ох, простите, — очень естественно спохватилась она. — Уэрту, конечно. Я так его называю. Гербеуэрт — трудное для выговора имя, а «господином» я его именую лишь в моменты, когда хочется назвать кем похуже. И своё сокращение придумала прежде, чем узнала, как его называют… те, кто к нему близок. — Она иронично развела руками. — Хотела бы сказать «друзья», но их у него, как вы знаете лучше меня, приблизительно ноль.

Лиэр Совершенство покосился на некроманта, при этих словах убедительно изобразившего мраморную статую. Зачем-то посмотрел на стол за спиной Евы.

Потом — на её опущенные пальцы, по которым бледным лазурным кружевом вились разводы от высохшей целебной настойки.

— Трудно в это поверить. Но ещё труднее — в то, что Уэрт велит своему умертвию вести себя с собой настолько фамильярно, — хмыкнув, признал он. — Да ещё прикажет латать свои царапины. Если, конечно, за минувшие с нашей размолвки годы его не подменили. — Глаза юноши немного смягчились. — Однако если он пообещал вам жизнь в обмен на… ваши услуги — как не жаль мне вас огорчать, он лжец.

— Я собираюсь её воскресить, — прохладно сообщил Герберт.

— Мы оба знаем, что это невозможно.

— До меня и разумные умертвия считались невозможными.

Миракл помолчал — видимо, понял, что этот довод крыть ему нечем.

— Даже если бы я тебе поверил, даже если бы собирался… вдруг, чисто теоретически… провернуть то, о чём ты говорил, — произнёс он затем, — я бы поблагодарил тебя за столь щедрое предложение, как и за твои услуги. И ответил, что всё это мне ни к чему. — Слова прозвучали так безмятежно, учтиво и одновременно непреклонно, что Ева невольно восхитилась его воистину королевской манерой держаться. — Вздумай я затеять подобное, я бы опирался на тех, кого я знаю. В ком уверен. На живых, а не на мёртвых — не принимайте близко к сердцу, лиоретта, ничего личного. И следовал бы плану, который выработал со своими людьми. Надёжному, в отличие от слов человека, жившего за сотни лет до моего рождения.

— Я знаю, что ты не веришь в судьбу. Но я верю. — Вернувшись за стол, Герберт опустился в кресло; лишь по тому, как медленно и плавно он откинулся на спинку, Ева прочла, насколько же он вымотан. — Послушай, я делаю… мы с ней делаем… всё, что нужно касательно пророчества. Сами. Тебе останется лишь в должный момент красиво выйти с ней под руку и представить людям своей невестой, не более. Я не требую от тебя отказываться от своего плана, и не думаю, что тебе придётся его корректировать. Просто… учитывай это. Вот и всё. — Одними глазами он указал на девушку, неподвижно застывшую у края тёмной старой столешницы. — Народ ждёт её. Сам знаешь. Если в нужный момент она не окажется подле тебя, у людей могут возникнуть… сомнения.

— Любая смена власти влечёт за собой разочарованных. Тех, кто ждёт, что при новом короле золото рекой потечёт прямо им в карманы, а потом понимают, что лично для них либо не изменилось ничего, либо изменилось слишком мало. — Миракл отвернулся, и в голосе его прорезались утомлённые нотки. — Материи, которые меняются, международные отношения, игры в верхушках власти, о которых внизу обычно даже не имеют понятия — это для них слишком сложно и непонятно, в отличие от монет в своём кошельке и цены на хлеб в ближайшей булочной. Честная беспристрастная машина власти может напугать их больше, чем прикормленные взяточники, к которым они подобрали ключик. Свобода слова способна привести в растерянность, ведь они уже привыкли жить в клетке. — Он неторопливо прошёлся по комнате, ступая по ковру мягкой, пружинящей тигриной походкой: столь мягкой, что шагов почти не было слышно. — Этот народ готов покупаться на речи о жертвах во имя величия страны, стоя голодными по щиколотку в крови, если только эти речи будут произнесены достаточно убедительно. Уже покупался и, если Айрес не остановить, купится снова.

— И поэтому новому королю нужна она. — Опираясь на подлокотники, Герберт подался вперёд. — Люди в большинстве своём — овцы, а овцам требуется красивый символ, чтобы не взбунтоваться после смены пастуха. Народ помнит пророчество. Народ ждёт Избранную, которая их освободит, вместо того, чтоб освободиться самим. Нужно дать им то, во что они поверят безоговорочно.

— Я помню твои речи о предназначении, но…

— Вера в предназначение не утверждает, что можно просто опустить руки и ждать, пока жизнь сделает всё за тебя. — Некромант сложил забинтованные ладони на столешнице. — Кейлус верит, что пророчество решит все его проблемы. Ты веришь, что прекрасно справишься без него. Айрес верит, что его перечеркнула. А я верю, что судьбу не побороть, не подкупить и не обмануть, но можно расположить к себе, заставив богов улыбнуться.

Когда Миракл обернулся, взгляд его был задумчивым.

— Действуй сам, но подыграй судьбе. И публике, — произнёс он, будто размышляя вслух.

— Именно.

Юноша скрестил руки на груди:

— Значит, прекрасную лиоретту преподносишь мне в подарок? — он улыбнулся, но улыбка эта была холодной. — Замаливаешь вину? Не думал, как это унижает её и тебя?

Лик Герберта остался непроницаемым.

— За мной нет никакой вины. Но можешь думать что хочешь.

Лиэр Совершенство даже улыбаться не перестал. И Ева наверняка нашла бы, чем стереть эту улыбку — если бы действительно не чувствовала себя самую капельку униженной. В первую очередь тем, что её даже не ставят в известность о таких, мягко говоря, не самых незначительных нюансах замысла, воплощать который им предстоит вместе.

А ведь она только-только начала верить, что Герберт научился считать её почти равной…

— Ты ведь понимаешь, что будет, если об этом узнает Айрес, — сказал Миракл.

— Конечно.

— И не побоялся рассказать мне?

— Ты не в том положении, чтобы меня предавать. И я тебе доверяю, — просто ответил некромант. — Так что скажешь?

— Дай мне немного времени, — поразмыслив, откликнулся Миракл.

— Сколько?

— Два дня. Если мой ответ будет положительным, я приду снова. Послезавтра, в то же время, что сегодня. — Поклонившись Еве, лиэр Совершенство проследовал к выходу. — Рад знакомству, лиоретта. Вне зависимости от исхода всей этой… оказии.

Ева следила за ним, пока тот не скрылся за дверью. Выждала какое-то время, словно надеясь услышать удаляющиеся шаги.

Лишь затем повернулась к некроманту: сжимая кулаки, сузив глаза, в блеклой небесности которых полыхнули гневные сполохи.

— Ты же говорил…

— Нет. Не говорил. Я никогда не говорил, что собираюсь короноваться и править сам. — Герберт потянулся за какой-то бумагой, лежавшей сверху одной из пяти аккуратных стопок, желтевших на столешнице. — Не моя вина, что ты расценила это именно так.

— Почему ты не сказал мне? Что трон тебе нужен не для себя? Почему не опровергал, когда я говорила…

— В общем и целом ты была права. О том, как именно я намерен тебя использовать. А мне не было никакого дела до того, что ты обо мне думаешь. — Перо в чернильницу он макнул так, точно намеревался проткнуть стеклянное дно. — И нет.

— И ты не счёл нужным спросить у меня, согласна ли я поддержать твоего братца?

— Ты же согласилась. Во всяком случае, не возразила открыто.

— А если бы не согласилась? — Ева шагнула вперёд, к креслу, почти угрожающе нависнув над его макушкой. — Я могла устроить сцену. Могла послать тебя к чертям.

— Почему же ты этого не сделала? — уточнил некромант, черкая что-то на мелко исписанной бумаге.

— Потому что это было бы не самым умным поступком в данной ситуации. — Она поколебалась, но всё-таки нехотя добавила: — Потому что хочу помочь тебе. И правда тебе благодарна.

— Я знаю. Потому и не спросил. — Соизволив оторваться от чернильных строк, Герберт одарил её даже несколько недоумённым взглядом. — Я составил о тебе мнение достаточно высокое, чтобы надеяться, что ты оправдаешь мои лучшие ожидания. По-моему, ты должна это ценить.

Какой же ты иногда несносный, тоскливо подумала Ева, испытывая смутное желание отвесить ему подзатыльник. Со злости — на себя: ибо после слов Герберта она с огромным изумлением поняла, что на него больше злиться не может.

Он был даже умилительным в своей абсолютно асоциальной картинке мира, выстроенной за годы одинокого взросления и полного отсутствия нормальных человеческих отношений.

— Значит, ты действуешь самостоятельно, но в интересах брата.

— Да.

— Почему?

— Кажется, совсем недавно ты сама перечислила все черты, которые воспрепятствуют моей карьере великого монарха, — прохладно напомнил Герберт, тут же возвращаясь к прерванному занятию. — Миракл этим не страдает. К тому же у меня нет ни малейшего желания садиться на престол. Управлять страной — такая скука.

— Полагаю, многие правители с тобой бы не согласились.

— Слишком много мороки, не входящей в список занятий, которые лично мне кажутся увлекательными. — Кончик пера с силой чиркнул по бумаге, вплетя в отзвуки его голоса противный шуршащий скрежет. — Пожалуйста, оставь меня. Мне очень нужно побыть одному.

Пререкаться Ева не стала. Хотя бы потому, что по лицу некроманта видела, насколько он устал за этот бесконечный и трудный день.

А такой, как он, наверняка и отдыхать нормально мог лишь наедине с собой.

— Ева, — окликнули её, когда она уже подходила к двери.

Она замерла, но не оглянулась; и лишь почувствовала взгляд, скользнувший по её затылку.

— Спасибо, что оправдала ожидания.

Махнув рукой в жесте, который вернее всего было бы истолковать как «не стоит благодарности, ибо твоей благодарностью и отравиться можно», Ева покинула кабинет.

— Любовная геометрия — это так увлекательно, — мечтательно пропел Мэт, возникая за её плечом, пока девушка брела по замковым коридорам, устремляясь к брошенному на кровати планшету.

— Не пори чушь, клякса. О любви нигде и речи не идёт.

— Правда, треугольник довольно банален. То ли дело пятиугольная пирамида. Может, познакомишься с милейшим лиэром Кейлусом? Если ещё учесть Эльена…

Разговор Ева предпочла не поддерживать.


ГЛАВА 17 Appassionato

Appassionato — страстно (муз.)


— Теперь, надо полагать, — изрёк Герберт, когда вечером следующего дня они собрались в гостиной для традиционного сеанса исцеления Дерозе, — твоё желание вернуться домой, если оно у тебя и было, сильно поубавилось.

Ева, следившая за движениями его рук, непонимающе посмотрела на него.

— А?..

— Тебе ведь предстоит стать наречённой не ужасного, мерзкого, бесчувственного меня, а моего прекрасного брата. И, если вы поладите, править вместе с ним, — держа ладони над крупными щепками, складывавшими виолончельные бока, заметил некромант желчно. — Полагаю, это должно прельщать тебя больше, чем перспектива делить трон со мной. Или вернуться к своей семейке, которая, как я понимаю, не особо тебя устраивала.

Он всё ещё выглядел истощённым, но куда лучше, чем вчера. И на утренней тренировке гонял Еву так, словно усталым не был вовсе; после чего, как и обещал, выдал ей книгу.

За этой книгой Еву и застал Эльен, днём исправно явившийся для очередного урока.

«Эльен, проясните мне вещь, которую я никак не могу понять, — сходу пожаловалась девушка, радуясь, что появился благодатный объект для пытки интересующими её вопросами. — Не хочу терпеть взгляд Герберта, которым он меня одарит, если спрошу это у него».

«Для вас, лиоретта, я бы отправился на край света, — привычно чарующе улыбнулся призрак, присаживаясь рядом, — что уж говорить о подобном пустяке».

«Эта книга озаглавлена “Безрунные заклятия”. А внутри вместе заклинаний — обычные фразы на керфианском, не на языке Изнанки. Разве заклятия могут быть такими?»

Эльен рассеянно взглянул на книгу, раздумывая над формулировкой ответа.

«Эти заклятия… не до конца объяснимы с точки зрения магической науки. Они… на стыке магии и чуда. — Жестом пианиста призрак перебрал пальцами по своей коленке. — Это не столько заклятия, сколько ритуалы. При сотворении которых имеют значение такие вроде бы эфемерные вещи, как сила духа, вера и…»

«Любовь?» — закончила Ева.

Ознакомившись с содержанием книги, она немало удивилась описаниям тамошних ритуалов. Мёртвая Молитва, как выяснилось, представляла собой (до скучного буквально) самую обычную молитву Великому Жнецу: с просьбой внять своему избраннику и поразить всех нехороших людей, что сейчас пытаются сделать то же самое с ним. Текст к тому же сопровождался пометкой, что каждый некромант волен изменять и сокращать его по своему усмотрению. Помимо Молитвы небольшой том содержал ещё парочку ритуалов некромантов (вроде того же поднятия мёртвых и призыва злобных теней), несколько эльфийских (вроде трогательной штуки под названием «эйтлих», позволявшей эльфу отдать половину жизни любимой женщине, если та вдруг вздумает раньше срока расстаться с собственной) и несколько, изобретённых некромантами, но доступных и обычным магам. К примеру…

«Ну вот взять хотя бы “Финальный Обмен”. — Ева указала пальцем на страницу, до которой дочитала к моменту разговора. — Неужели это и правда сработает?»

«Обмен… тот, что позволяет взять на себя чужую смерть?»

«”Если срок избранницы аль избранника твоего, к коему питаешь ты чувство искреннее и нежное, к концу подошёл, и замерло сердце его, но тело ещё не остыло — молви слова, к Жнецу обращённые, и поцелуем сопроводи, дыхание своё передав; и жизнь твоя к любимому перейдёт, его оживив и исцелив, и смерть его ты себе заберёшь, мир этот вместо него покинув”, — зачла Ева самым торжественным голосом из всех, что могла изобразить, живо представляя согбенного старенького мага, когда-то степенно записывавшего это в ещё не потрёпанный книжный талмуд. — Что-то мне не верится».

«Отчего же?»

Её взгляд скользнул ниже, на чернильную филигрань ровных строчек. Сама формула была куда проще и изящнее своего описания: «Путь мой стелется под ноги; жизнь моя позади, смерть и любовь моя перед моим лицом; Пожинающий судьбы, Владыка дорог, прими мою душу взамен её/его души».

Наверное, именно поэтому Еве не верилось, что формула эта способна работать.

«Это же… просто слова. Без рун, не подкреплённые даже магическим языком».

«Да. Просто слова. Потому Обмен и способны совершить даже простые маги. — Взгляд Эльена сделался почти мечтательным, и Ева поняла, что её призрачный учитель тот ещё романтик. — Главное — вера в Жнеца… и любовь. Беспрекословная, абсолютная готовность действительно, без сомнений отдать свою жизнь. — Он вздохнул, будто вспомнив нечто очень печальное. — Уверяю вас, лиоретта: Финальный Обмен столь же реален, как Мёртвая Молитва. А действие последней вы созерцали своими глазами. В Керфи сложено множество легенд и песен о тех, кто совершил Обмен, и даже я могу поведать и спеть вам не одну».

«И требуется только любовь, вера и готовность пожертвовать собой? — Ева покачала головой. — Но это же так… просто».

«Вовсе нет. Вы удивитесь, как часто люди обманываются, когда дело касается любви. И сколь немногие действительно готовы расстаться с жизнью ради другого. С верой проще, ибо свидетельств силы Жнеца множество. Впрочем, находятся и те, кто не способен искренне верить в бога, которого никогда не видел… Иные маги не верят ни в то, что Берндетт когда-то его призвал, ни в то, что силы некромантам действительно дарует именно он».

Такие, как я, к примеру, подумала Ева. Она скорее склонна была верить в Высший Разум, которому нет особого дела до каких-то там людишек на какой-то там планетке, коих во Вселенной немеряно, чем во всяких Жнецов и Садовниц. И созерцаемое ею ныне каждодневно волшебство в этом плане ничего не меняло.

В волшебство она верила и дома.

«Интересно, — произнесла девушка, высказывая неожиданную мысль, — а меня можно так воскресить?»

«Вы же сами читали. Обмен возможен, лишь пока тело не остыло».

«Я думаю, это эвфемизм. Главное — чтобы сознание и душа не успели умереть. А меня погрузили в стазис прежде, чем успели».

«Может, и получится, — поколебавшись, признал призрак. — Не знаю».

Однако, глядя в его лицо, сделавшееся задумчивым почти до мрачности, Ева поняла, что он не слишком в это верит. Либо верит, но подобная вероятность ему по каким-то причинам не слишком нравится.

«А что будет, если Обмен совершит умертвие? Вот я, например, — со смешком заметила она, желая сбить Эльена с невесёлых мыслей. — Я же уже мертва. Что тогда случится?»

«До вас не было умертвий, способных его совершить. — Судя по тому, как мимолётно изменилось выражение его лица, план сработал. — Всё зависит от того, какой теории верить. Одни маги утверждают, что этим ритуалом маг просто отдаёт любимому все свои жизненные силы, попутно забирая себе его раны. Поскольку жизненных сил у вас уже нет, отдавать вам нечего; соответственно, усилия ваши останутся тщетны. Другие утверждают, что всё сложнее — ты действительно вымениваешь у Жнеца одну душу на другую, и ритуал осуществляется при божественном вмешательстве. Душа ваша при вас. В таком случае, полагаю, ритуал осуществится, но взамен вы упокоитесь окончательно».

«Расклад в любом случае невесёлый. — Ева машинально поскребла пальцем древнюю страницу, к которой прилипло что-то, подозрительно напоминавшее засохшую капусту: кажется, когда-то драгоценное вместилище магических знаний бесцеремонно листали за едой. — Хорошо быть эльфом. Они могут просто поделиться своей жизнью, а живут они вроде бы вечно, так что в итоге даже ничего не теряют».

«Эйтлих — не замена Обмена. Обмен воскрешает мёртвых. Эйтлих предотвращает смерть, не более. Оба ритуала исцелят любую рану и любое проклятие, но эйтлих можно совершить, лишь пока сердце твоей возлюбленной ещё бьётся. И сделать это могут только мужчины».

«Сплошная дискриминация. То есть несправедливость, — поправилась Ева, не уверенная, что магический переводчик правильно передаст значение слова. Вспомнив кое-что, закрыла книгу и лукаво посмотрела на призрака. — Говорите, можете спеть мне несколько песен?..»

Песни и легенды об Обмене (о королях и принцессах, воинах и простых магах, жертвах благородных мужчин и хрупких женщин, но неизменно печальные в своей красоте) в итоге заняли весь урок. Впрочем, они с Эльеном сошлись на том, что таким образом Ева получила бесценные исторические сведения, способные очень пригодиться ей в дальнейшем.

И, как выяснилось, глубокий, чувственный и чистый баритон призрака был не менее чарующим, чем его лицо и манеры.

— Начнём с того, — кое-как отрешившись от приятных воспоминаний, изрекла Ева, когда некромант закончил с очередной порцией щепок, — что пока о твоём брате у меня сложилось не самое лестное мнение. Если правитель из него выйдет получше твоего, это ещё не значит, что я немедленно растаю лужицей у его ног. Продолжим тем, что…

В этот миг внезапность вопроса Герберта навела её на неожиданную мысль, заставившую её замолчать.

— Что? — невыразительно повторил некромант, поднимаясь с колен.

— Погоди, — глядя, как он идёт к креслу, медленно проговорила Ева. — Погоди-погоди… только не говори, что ты специально вёл себя… так. Чтобы я смирилась с тем, что мой женишок такой… вот такой, а потом увидела прекрасного лиэра Совершенство и обрадовалась, что на самом деле…

— Чушь и нелепица, — не моргнув глазом, отрезал Герберт.

— Специально, специально, — услужливо подсказал Мэт, развалившийся на каминной полке прямо поверх заставивших её ваз, как будто лёжа на расписных горлышках. — Нет, характер у него и правда скверный, но он далеко не так плох, каким хотел казаться. Врать не врал, однако при других обстоятельствах вёл бы себя совсем иначе.

— Пусть твоя болтовня не имеет ничего общего с истиной, — сев, некромант одарил демона уничижительным взглядом, — я всё равно попросил бы тебя замолчать.

— Он ведь, откровенно говоря, довольно быстро понял, что ты очень даже милая, сметливая и интеллигентная. Для девы из иномирья так просто сокровище. Так что, помимо всего прочего, держал и держит дистанцию. Чтобы случайно к тебе не привязаться.

— Я не люблю повторяться.

— Правда, я бы сказал, что последнее выходит у него не слишком…

Следующее слово утонуло в хрупком ломком грохоте, с которым дружно взорвались вазы: даже не осколками — взвившейся в воздух пылью, скрывшей демона облаком.

— Я же сказал, — опустив руку, проговорил Герберт с почти сверхъестественным спокойствием. — Замолчи.

— А твоя матушка так любовно эти вазы собирала, — донёсся укоризненный голос из фарфорового тумана, оседавшего на полку и ковёр тёплой белёсой изморозью. — Не жалко?

— Обновить обстановку бывает не лишним. И никогда не жаловал то, что бесполезно собирает пыль.

— Ну-ну. — Дождавшись, пока пыль опустится вниз, демон сверкнул фосфоресцирующими глазами в направлении Евы. — Впрочем, златовласка, не обольщайся: с прекрасным светлым чувством его привязанность пока имеет мало общего. Такой уж он… принц глубокой заморозки. Однако это уже весьма похоже на крепенькую симпатию, и если что-то вдруг подтолкнёт его в нужном направлении…

— Продолжим тем, — весьма убедительно сделав вид, что не слышала ничего, высказанного присутствующими за последние пару минут, проговорила девушка, — что никакой принц, король, эльф или бог для меня не перевесит дом.

Чёртова клякса, сердито думала она про себя, пока Герберт насмешливо морщился в ответ. Потому что очень не хотела задумываться, не вышла ли невольная привязанность — вопреки всему, включая здравый смысл — обоюдной. Пусть даже имеющей с прекрасным светлым чувством мало общего.

Учитывая все обстоятельства, даже дружески привязываться к венценосному снобу она считала очень глупым и совершенно излишним. Не говоря о большем.

— Неужели? — откликнулся некромант, каждым слогом выразив глубочайшее сомнение.

— Да. Я люблю свой мир. Люблю своих родителей, даже если порой они… обижали меня. И очень люблю свою сестру. — Она бережно отложила обломок к другим, дожидавшимся своего часа: не сращенных щепок уже осталось совсем немного. — Моя семья уже потеряла одного ребёнка. Я не позволю им потерять ещё одного.

— Любопытно, однако, — заметил Мэт. — Знаешь, как работают прорехи между вашими мирами, златовласка? В них не может пройти тот, кто не готов покинуть свой мир. Если ты смогла уйти — значит, хотела. — В голосе демона звякнули вкрадчивые нотки. — Может, не так уж ты его и любила?

Информация для Евы оказалась в новинку. И если первым порывом было уподобиться Герберту и отрезать в ответ «что за чушь», то следом пришли кое-какие воспоминания.

Заставившие её опустить голову.

— Любила. И люблю. Но… у нас говорят «бойтесь своих желаний, их могут услышать». — Сложив руки на коленях, она сжала кулаки, царапая плотную ткань штанов. — Мои услышали.

«Вот бы мне кто создал волшебный город, куда можно на месяц-другой от реала спрятаться», — бурчала Ева пару месяцев назад, валяясь на огромном диване, в разложенном виде занимавшем половину единственной спальни Динкиной съёмной квартиры.

«Это ещё почему?» — поинтересовалась сестра, методично отправляя в рот курабье. Печенье смиренно ждало съедения в миске прямо на покрывале; рядом стоял поднос, где каждый миг от неосторожного движения рисковали опрокинуться чашки с чаем. К счастью, уже пустые.

Квартиру Динка снимала сама, и сама копила на собственную — благо работа позволяла. Доходы киберспортивного комментатора и неожиданный Динкин успех в этой области оказались приятным сюрпризом для всех Нельских, включая её саму. Даже мама, долго причитавшая, как стремительно любимая дочка катится по наклонной в своей одержимости игрушками, в итоге сменила холодное осуждение на гордость.

Играми Динка заменила фортепиано, когда лишилась последнего. Они с Лёшкой оба хотели убежать от реальности, но она выбрала более безобидный способ. Играть на компьютерной клавиатуре руки почти не мешали, в отличие от клавиатуры фортепианной, к тому же в профессиональные игроки Динка не рвалась. Но у неё были мозги, обаяние, реакция, умение выдать сотню осмысленных слов за двадцать секунд и сценическая манера держаться, и в одной онлайн-игрушке она познакомилась с ребятами, через которых в итоге ей подвернулась возможность попробовать себя в качестве киберспортивного журналиста; а вскоре она уже работала комментатором в известной в этих кругах организации, потом — в другой, ещё более известной, а там заколесила по всему свету, комментируя игры на турнирах.

Ева долго удивлялась, что по компьютерным игрушкам проводят самые настоящие турниры на самых настоящих стадионах, и стадионы эти битком набивает самая настоящая публика, принося организаторам самые настоящие деньги. Даже посетила один — и, поскольку к играм была совершенно равнодушна, особого удовольствия не получила. Но она искренне радовалась, что эти игры подарили Динке другое дело, которому она теперь отдавалась всей душой.

«Потому что. — Лёжа на животе, болтая ногами в воздухе, Ева мрачно смотрела на экран разложенного перед ними ноута. Там по фону шла их любимая «Мадока»; третий фильм они с Динкой пересматривали уже в третий раз, так что могли позволить себе отвлечься. — Летом мне стукнет восемнадцать, и я перейду на четвёртый курс, и надо будет готовиться к поступлению в консу, думать обо всё этом, решать… а я даже не знаю, хочу я туда или нет».

«Ты же любишь музыку».

«Не знаю. Иногда после занятий с мамой мне кажется, что я её ненавижу. Музыку, не маму».

«Отделяй зёрна от плевел, дурилка. На нас с Лёшкой мама тоже орала. И затрещины отвешивала. Она просто… принимает это слишком близко к сердцу. А музыка тут ни при чём».

«Но я правда не знаю, хочу ли я в консу. Новым Ростроповичем мне всё равно не стать. Вдруг моё призвание вообще в другом, просто я не знаю? А родители уже всё давно за меня решили. — Ева всё-таки нажала на пробел, поставив паузу, разлившую по комнате гнетущую тишину. — И вообще… не хочу взрослеть. Вот стукнет мне восемнадцать, и я буду уже взрослой, и уже как-то неприлично будет с тобой дурачиться и вот это всё. А там ещё немного, и надо будет работать, а потом выходить замуж и рожать маме внуков, и вообще…»

«Эх ты, дурилка. Мне двадцать три, если забыла, и что? Пусть кто-нибудь мне скажет, что в двадцать три неприлично прыгать и визжать, когда я не работаю, а моя любимая команда тащит. — Динка лениво села, исчезнув из поля зрения; поэтому, когда в затылок Еве вдруг прилетела декоративная бархатная подушка, это оказалось для неё полной неожиданностью. — Или драться с тобой подушками».

Перехватив подушку за уголок, Ева азартно ответила ударом на удар. И очень скоро чашки уже раскатились по подносу, выплеснув на светлый пластик остатки чая, а следующие десять минут сёстры Нельские увлечённо гонялись друг за другом по всей квартире, грозясь попортить хайтечный дизайнерский интерьер.

На самом деле быть детьми сёстры Нельские позволяли себе только друг с другом. За очень редким исключением. Потому что только с Динкой Ева могла позволить себе капризничать, жаловаться и дуться, не пряча всё это за масками юного вундеркинда, послушной дочери, прилежной ученицы — всего, что на неё исправно примеряли окружающие. Быть собой в полной мере, а не показывать лишь те стороны себя, что не вызовут осуждения.

«И замуж я пока не собираюсь, — продолжила запыхавшаяся Динка, когда они сошлись на ничьей и рухнули обратно на диван, синхронно отплёвываясь от растрепавшихся светлых волос. — А дети — ты на меня посмотри, какие мне дети? Я за цветами-то слежу с горем пополам. — Сестра мотнула головой в сторону чахлых фиалок на подоконнике, вынужденных регулярно бороться за жизнь по причине недолива. — Слушай… я понимаю, как тебе хочется остаться там, где ты есть. Но поверь, взрослеть совсем не так плохо. И никто не помешает тебе внутри себя оставаться ребёнком хоть до конца жизни. А если твоя жизнь кончится раньше двухсотлетнего юбилея, я на тебя очень сильно обижусь, потому что сама намереваюсь прожить не меньше, а без моей младшенькой дурилки мне будет скучно».

«Сама ты дурилка, — фыркнула Ева, собирая с покрывала курабье, в пылу боевых действий на диване вывалившееся из миски. — Какой двухсотлетний юбилей?»

«Технологии, дурилка, — снисходительно бросила Динка. — Развиваются семимильными шагами. Виртуальная реальность уже на носу. Вот увидишь, когда нам стукнет по пятьдесят, будут и летающие машины, и колония на Марсе, и полное погружение, и наноботы, и прочая красота. И учёные откроют омолаживание, и дожить до двухсот, оставаясь молодой красоткой, будет не проблема».

«Смотрю, ты переиграла в свои игрушки. Или перечитала нфок. — Ева со вздохом раскусила печеньку. — Иногда мне так хочется сбежать куда-нибудь от всего этого… хотя бы в какую-нибудь книжку. И законсервироваться, чтобы всегда оставаться такой, как сейчас. Сорокалетняя я, морщинистая и страшная — вот будет зрелище!»

«Всё не так плохо, как ты думаешь. Но сбежать тебе никто не запрещает. Всё равно ты не сможешь остаться там навечно. — Динка уставилась на экран своего ноута, где как раз булькнул скайп, высвечивая в углу застывшего кадра сообщение от коллеги. — Не сможешь».

Ошиблась сестрёнка. Ева всё же нашла место, куда можно сбежать навсегда. И даже способ законсервироваться. Потому, наверное, и провалилась в прореху, и потому так этому радовалась… на первых порах. Вот только всё оказалось совсем не так весело и безобидно, как ей думалось.

И вместо подарка судьбы больше походило на насмешку.

— Все истории иномирных девочек, известные мне, заканчивались одинаково, — проговорил Герберт пренебрежительно. — Сначала вы страдаете, как хотите домой. Потом находите здесь принца… или кого попроще, если принцев уже разобрали… и конец страданиям.

— «Ах, я так хочу домой, так тоскую, жизнь здесь мне не мила!» «А если станешь королевой?» «Ой, спасибо, мой принц, прощай, родина!»

Диалог на два голоса Мэт изобразил крайне убедительно. Особенно учитывая, что выдал он действительно два разных голоса. Один из которых определённо принадлежал Еве, а другой подозрительно напоминал интонацию одного венценосного сноба.

Если демон и прочёл в её мыслях воспоминания о доме, то ничем этого не выдал.

— Это не про меня, — тихо сказала Ева.

— Ну да, ну да. — Злым смехом в голосе Герберта можно было заменить наждак. — И, повидав чудеса, попробовав на вкус магию, ты сможешь вернуться в свой обыденный мирок?

— Он не обыденный! Я верю, что в нём существует то, во что мы обычно не верим, что некоторые люди обладают силами, которых мы обычно не признаём. И чудеса — это не только… вот это всё. — Пылко и почти гневно Ева махнула рукой на пыль, выбелившую ковёр и каминную решётку. — Звуки, способные заставить тебя плакать и смеяться — это чудо. Слова на бумаге, которые могут перевернуть чью-то жизнь — это чудо. Трава, год за годом заново пробивающаяся из-под снега, цветы, которые пару месяцев спустя превращаются в яблоки, целая планета жизни среди мёртвого космоса… Мы видим чудеса так часто, что просто перестали их замечать. — Она вдохнула: лишь сейчас осознав, что воздух в лёгких успел закончиться. — И я… может быть, я тоже когда-нибудь смогу творить волшебство.

— С помощью этой деревяшки?

За взгляд, который Герберт кинул на разрозненные части Дерозе, Еве вновь смутно захотелось ему врезать.

— Тебе ведь семнадцать, верно? — не дождавшись ответа, уточнил некромант. — Когда-то мне тоже казалось, что я знаю всё. Что знаю, как устроен мир. В это так легко верить, когда тебе пятнадцать… или семнадцать. — Это он произнёс без издёвки, без желания задеть: лишь странно устало. — Тебе не приходило в голову, что тебе слишком мало лет, чтобы читать кому-либо проповеди? Что сама-то ты знаешь о жизни, чтобы учить ей других? Что знаешь о превратностях судьбы, компромиссах с собой, принятых тобою решениях, мысли о которых ещё недавно приводили тебя в ужас?

Нотки, прозвучавшие в его голосе, впервые за долгое время напомнили Еве о предыдущем задушевном разговоре, состоявшемся у них в этой самой гостиной. И о том, что перед ней тот, кто действительно старше её на… сколько? Три года? Пять лет?.. В общем, старше.

И тот, кто в действительности — где-то очень, очень глубоко, в самой сути, таившейся под шелухой воспитания и традиций разных миров — слишком, до боли похож на неё. Просто в моменты, когда их злая судьба приводила их на один и тот же вокзальный перрон, они выбирали разные поезда; а теперь недоумённо смотрели друг на друга с соседних рельсовых путей, глубоко убеждённые в том, что неправ стоящий напротив. И, возможно, оба ошибались. Хотя бы потому, что на самом деле они легко могли понять друг друга, а ещё поладить и помочь; но по самым разным причинам не особо старались, нагромождая между собой баррикады из колкостей, глупостей и наивностей, и просто кучи слов, которыми порой так трудно выразить то, что хочется донести.

Слова…

— Достаточно, чтобы знать, что жизнь меня ещё поломает, — признала Ева. — Возможно, не раз. Но это не отменяет того, что я люблю и во что верю. Есть какие-то вещи, которые составляют нашу суть, и их во мне не сломать, потому что тогда это буду уже не я. — Она решительно поднялась на ноги. — Я покажу, почему хочу вернуться. Идём.

Идти некромант не хотел. И пошёл, лишь когда Ева решительно и бесцеремонно потянула его за руку. Скорее потому, что не ожидал подобной наглости, чем по любой другой причине. На Мэта девушка при этом не смотрела, но тот, к счастью, оставил происходящее без комментариев. И когда по пути в свою комнату Ева оглянулась на Герберта, бредшего за ней с молчаливой угрюмой усмешкой, демона рядом не было.

Должно быть, на сей раз ему было интереснее просто понаблюдать. Возможно, с невидимым попкорном.

— Что ты делаешь? — всё-таки спросил некромант, когда они пришли в спальню и Ева почти прыжком приземлилась на кровать.

— Конечно, намереваюсь склонить тебя к чему-то ужасно неприличному. Разве не видно? — отодвинув в сторону Люче, девушка взяла в руки планшет, к которому ещё в преддверии просмотра анимешек присоединила док-станцию с клавиатурой и гнездом для флэшки. Непреклонно хлопнув по покрывалу. — Садись. Хочу показать тебе одну вещь.

Не дожидаясь, пока он настороженно послушается, подушечкой указательного пальца щёлкнула по папке «Видео».

Она могла бы рассказать ему о доме. Или показать фотографии. Да только всё это было не то… не совсем то. А глазам обмануть разум куда легче сердца, как и словам. Глаза могут интерпретировать увиденное совсем не тем, что оно есть; слова, обработанные чужой мыслью, могут вывернуть свой смысл до неузнаваемости.

Но Еве, к счастью, был прекрасно известен самый универсальный язык всех миров. Тем, которым издавна обращались к сердцу напрямую.

— Это написал один композитор из моей страны. У него тогда был не самый удачный период в жизни. Его предыдущее произведение обернулось катастрофой. Провалом. Раскритиковали так, что три года он толком не мог писать. Это к слову о том, что неудачи бывают даже у гениев, и они не конец света, — добавила девушка. — И о том, что порой те, кто тебя ругает, просто идиоты. — Она сосредоточенно листала список файлов: вечно ленилась нормально распределить всё по папкам. — А потом один хороший человек, врач, помог ему справиться с этим. И композитор написал то, что ты сейчас услышишь.

Краем глаза она заметила, что Герберт созерцает её так, точно пытается поставить диагноз.

— Ты собираешься показывать мне музыку?

— Да. Эта вещь… о моей родине. Вещь, после которой я сама захотела заниматься музыкой. — Наконец отыскав нужное, Ева открыла проигрыватель, развернувший на экране первые кадры концерта десятилетней давности. — И её играет моя сестра.

Она и сейчас помнила тот концерт. Тринадцатилетняя Динка в строгом чёрном бархате, складками длинной юбки подметавшем пол — на сцене Большого Зала Консерватории, за роялем, сияющим посреди оркестра золотом и чернотой. Семилетняя Ева — внизу, на болотно-золотистом бархате третьего ряда старых кресел, у самого прохода, выстланной зелёной ковровой дорожки. Тогда её на концерты брали редко: ребёнком она была несносным, и во время выступлений сестры и брата в основном вертелась и зевала, тоскливо думая, когда же эта музыкальная тягомотина наконец закончится… до того дня. Пока не увидела сестру на сцене не в одиночестве, а в окружении других инструментов — волшебницей, сплетавшей и завязывавшей на себе филигранную вязь партий, дышавшей в едином ритме с владыкой оркестра, взмахами дирижёрской палочки державшего под контролем целый маленький мир. Мир, подчинявший сердца всех, кто за ним наблюдал.

Тогда Ева впервые поняла, что сцена дарует власть более абсолютную, чем корона.

Тот концерт папа записал на камеру. Старую, ещё с кассетами. Потом запись переписали на диск, а в пятнадцать с помощью гугла Ева сама конвертировала диск в цифровой формат, а полученное кропотливо поделила на части и сбросила на планшет, тогда только-только купленный. Хотела всегда иметь это воспоминание под рукой, но с тех пор давно его не пересматривала.

Возможно, слишком давно.

— Лучше закрой глаза, — сказала она, пока из динамиков доносились шуршание и кашель. Ева в своё время обрезала объявление конферансье и Динкин выход на сцену, но секунд пять тишины между аплодисментами и первыми аккордами остались; и почему-то зрители в этой тишине всегда обожают кашлять. Наверное, чтобы не кашлять потом, когда тишина перестанет быть таковой. — Так… поймёшь лучше.

Маленькая Динка на экране посмотрела на дирижёра. Обменявшись с ним до смешного взрослым кивком, едва заметным жестом — будто просто скользнув ладонями по бархату — вытерла ладони о юбку и вскинула руки.

Комнату огласили колокольные удары первых аккордов Второго концерта Рахманинова.

Ева сидела неподвижно всё время, пока звучала первая часть. И сама закрыла глаза. Чтобы увидеть набат, бьющий во вступлении, и бескрайние просторы лесов и золотистых полей, открывавшиеся за главной темой, вначале звучавшей так сурово и сумрачно. Чтобы вместе с мелодией побочной партии взлететь куда-то высоко-высоко, туда, где щемит сердце и перехватывает дыхание от переполняющей нежности и всеобъемлющей любви к кому-то или чему-то — и постепенно спуститься вниз, словно не решившись высказать то, что так хотелось сказать. Чтобы взволноваться вместе с разработкой, звеневшей тревожными колокольчиками верхних регистров, восторжествовать со скрипками на парящем «до», сжимавшем душу трепетной тоской, и с оркестровым тутти маршем разлиться в репризе. Чтобы околдованно замереть в начале коды, хрупком и звонком, как льдистый стеклянный сад или хрустальные мечты. Волны раскатистых рахманиновских пассажей накатывали и отступали, оставляя в чувствах пену величавой и спокойной русской простоты, затаённой грусти, жара сердец героев, сражавшихся и умиравших за свою землю; и эта земля, вода, небо над золотыми куполами, всё, что так любовно рисовали Левитан и Айвазовский — всё было в этих певучих звуках. Всё и капельку больше.

Динка и правда была гением. Гением, в тринадцать сумевшим понять и передать всё то, что за век до неё написал гений куда больше и мудрее.

Ева закрыла проигрыватель, когда отгремели завершающие рубленые аккорды первой части. Решила, что с Герберта пока и этого хватит. И пару секунд сидела, не решаясь повернуться.

Когда она всё-таки повернулась, некромант сидел так же и там же, где Ева видела его в последний раз. Опустив книзу блеклые пушистые ресницы.

С лицом таким же спокойным и отрешённым, какое она видела у него во время Мёртвой Молитвы.

— Я хочу вернуться туда, где это было написано. О чём оно было написано, — отложив планшет в сторону, тихо сказала Ева. — Потому что люблю тот мир. Мир, который намного больше, чем люди могут представить, и намного чудеснее. Просто мы привыкли смотреть на него сквозь маленькую рамочку, делая серым. И… даже если я не стану знаменитым музыкантом, не буду солировать, не смогу собирать полные залы… я смогу быть частью этого. Мне этого хватит.

Она сказала это потому, что в этот миг вдруг сама отчётливо это поняла. Зачем всё же занимается музыкой. Почему никогда её не бросит. Потому что делает это не ради славы, не ради денег, не потому, что этого хотят родители.

Потому что просто любит то, что делает.

— Понимаешь теперь?

Он не ответил. Лишь, резко открыв глаза, так же резко встал.

Чтобы, не сказав ни слова, уйти.

Ева долго сидела, глядя ему вслед. Опустошённая так, словно только что она отдала кому-то нечто невероятно дорогое, а это на её глазах кинули наземь и уничтожили, с наслаждением потоптавшись по осколкам грязными сапогами.

Дура ты всё-таки, Ева. Мелкая, мечтательная, наивная дурочка. Ждала, что музыка достучится до него лучше тебя, что звуки растопят замороженное сердце ледяного принца; но то, что так много значит для тебя, легко оставит равнодушным другого. К тому же Рахманинов с его сложными гармониями и плотным симфоническим массивом — не лучший образец для первого знакомства с иномирными композиторами. Вот если бы ты начала, положим, с Моцарта…

Когда дверь в комнату без стука распахнулась, она уже успела включить на планшете следующую серию анимешных приключений обычного (как водится) японского школьника, застрявшего в виртуальной реальности. Надеясь развеять тоску.

Зрелище Герберта, заносящего внутрь знакомый футляр — несшего его перед собой, с трогательной неуклюжестью обхватив обеими руками — привело её в абсолютную растерянность.

— Держи, — сухо произнёс некромант, бережно опустив виолончельную обитель на кровать. — Надеюсь, я всё сделал правильно.

Поставив на паузу, Ева неверяще посмотрела на футляр. Затем — на того, кто его принёс, застывшего подле кровати со своим обычным скучающим видом.

Снова на футляр.

Некромант не шелохнулся, когда она потянулась к застёжкам молнии, скрупулёзно соединённым в центре. И следил за ней таким взглядом, что, поднимая крышку, Ева ожидала чего угодно: пустоты, груды обломков, кучки пепла…

Внутри, мерцая струнами, улыбаясь эфой, поблескивая лаком, обливавшим гриф и деку, хранившие в себе две сотни лет созидания музыки, лежал целёхонький Дерозе.


ГЛАВА 18 Con amore

Con amore — c любовью (муз.)


Тим заглянул в Золотую гостиную, когда Кейлус сидел за клаустуром; манжеты рубашки подметали чёрно-белые клавиши инструмента, пока мужчина сосредоточенно исчеркивал нотными строчками листы, лежавшие на крышке.

Увлечение Кейлуса Тибеля композицией при дворе считали блажью. Страсть к музыке в своё время погнала его аж на другой континент, в далёкий Лигитрин: в Керфи обучение музыке ограничивалось частными преподавателями и школами, тогда как Кейлус мечтал стать настоящим музыкантом. Однако в итоге в консерватории провёл всего год — вместо пяти, и обучение так и не закончил, вернувшись домой. Причины остались туманными, но шептались, что его отец счёл увлечение музыкой недостойным своего наследника. И, главное, не слишком мужественным.

Учитывая некоторые наклонности Кейлуса, при дворе хорошо известные, недовольство покойного лиэра Тибеля можно было понять.

Композитором Кейлус считался весьма посредственным. Иных его сочинения и вовсе заставляли морщиться. Где благозвучие, привычная стройность формы, стройные, чистые и ясные гармонии? Откуда эта любовь к диссонансам, режущим уши, к мелодиям, в которых отсутствует простота и естественность? Изломанные ритмы, гнетуще мрачные настроения, сквозящие в каждом звуке, неясность композиции, издевательская патология гармонизации… Музыкальная натура Кейлуса Тибеля в приличном обществе единодушно считалась столь же неуравновешенной, больной и извращённой, сколь человеческая; а его сочинениям по всеобщему признанию больше пристало бы звучать в преисподней, чем на балах и уютных светских вечерах.

Тим же считал всё это «приличное» общество просто сборищем тупых, желчных и ограниченных ханжей.

Увидев, что Кейлус сочиняет, он хотел уйти. Не любил прерывать его во время работы: сбить творческий настрой легко (да тем более вестями, о которых он собирался сообщить), а вот вернуть куда сложнее. Но его уже заметили.

— Да, Тим? — выпрямившись и отложив перо, хмуро спросил Кейлус.

Конечно же, он знал: нарушить его уединение в Золотой гостиной, где чаще всего он уединялся именно для сочинения, секретарь мог лишь по очень срочному и неотложному делу. И одного взгляда на лицо Тима хватило бы, чтобы понять, что дело это будет нерадостным.

— На табличке сообщение. — Приблизившись, Тим скупым жестом протянул своему господину небольшой, с ладонь, грифельный прямоугольник. — Ты оставил её в кармане куртки.

Такими табличками издавна пользовались для дистанционной связи. И их очень любили люди, воротившие различные грязные делишки. К примеру, как только что узнал Тим, некоторое время назад Кейлус явно связался с «коршунами» господина Дэйлиона, чтобы заказать убийство принца; и ему как раз выдали такую табличку, в то время как вторая, связанная с ней, находилась у Дэйлиона. Одному из них достаточно было нацарапать на ней — чем угодно, хоть чернилами — послание, чтобы оно тут же проявилось на другой. Белыми, точно мелом выведенными письменами.

Именно ими сейчас и была исчеркана чёрная грифельная поверхность.

Тим следил, как Кейлус читает послание. Довольно подробное, изложенное бисеринками мелких букв. Потом — сдержанным, резким жестом — сжимает табличку в кулаке: без единого слова, заставив хрупкий тонкий грифель брызнуть осколками.

Разжав пальцы, уронив останки таблички на пол, Кейлус с брезгливым изяществом отряхнул руку, шевельнув пальцами так, словно стряхивал с них воду. Впрочем, табличку всё равно требовалось уничтожить — дабы никто не смог выйти ни на заказчика, ни на исполнителя, ни на связь между ними.

Оттого их и делали настолько хрупкими.

— Ты ведь прочёл? — не глядя на Тима, спросил он.

— Да.

— Даже «коршунам» оказался не по зубам. Надо же. — Отвернувшись, Кейлус уставился на нотные листы, перебирая пальцами по клавишам. Легко, касаясь их одними ногтями, извлекая лишь стук, похожий на бряцанье костей, но не музыкальные звуки; короткий всплеск его холодного бешенства уступил место усталости. — Странно… Дэйлион говорит, «коршуны» явно были убиты Мёртвой Молитвой. Но мальчишка не смог бы её сотворить, будь он один. Его должен был кто-то прикрывать. Ещё один маг. А разведывательное заклинание показало, что живых рядом с ним нет…

— Маг мог телепортироваться к нему позже, — устало проговорил Тим, удерживаясь от желания высказать всё, что он думает по этому поводу и на что он не имел никакого права. — Одновременно с «коршунами».

— Но у малыша Уэрти точно завёлся друг, о котором мы ничего не знаем. Никто не знает. И что ему понадобилось у истока Лидемаль? — Кейлус посмотрел на окно, у которого стоял клаустур: за ним чёрное небо сыпало снег, наконец добравшийся до столицы, припудривая сад его загородного имения праздничной белизной. — Тим, ты точно никого не видел в его замке?

— Нет, — не задумываясь, отрапортовал тот. — Никого и ничего подозрительного.

Белые пальцы, отчётливо выделявшиеся на чёрных клавишах, вдруг замерли.

— Забавно. — Медленно повернув голову, Кейлус пристально взглянул на своего секретаря. — В прошлый раз ты повторил то же самое. Слово в слово… как нечто заученное.

От того, как внимательно в него всмотрелись тёмные, так хорошо знакомые ему глаза — с оттенком бронзы, но без её блеска, — Тиму стало не по себе.

— Клянусь, я не лгу. Не тебе. Ты же знаешь.

Нечто, скользнувшее в его голосе, разом заставило Кейлуса смягчиться. Может, потому что понял — это правда.

Может, потому что Тиммир Лейд был последним (и единственным) человеком в этом мире, которого ему бы хотелось пугать.

— Я бы никогда не заподозрил тебя во лжи. — Кейлус коснулся его пальцев мимолётным, извиняющимся жестом. — Просто… хотя нет, вряд ли это возможно. Даже невозможно. — Белые руки вновь легли на чёрную клавиатуру, ясно давая понять, что разговор окончен. — Иди.

Тим не стал задавать вопросы. Прекрасно знал: если Кейлус захочет, то расскажет сам. Когда мысль или подозрение оформится достаточно ясно, чтобы её можно было высказать. Так что просто отвернулся, и зазвучавшая музыка провожала его, подталкивая в спину.

Забавно. Он точно помнил, что не увидел в саду замка Рейолей никого и ничего подозрительного. Помнил, что проник туда, разведал обстановку и ушёл. Но как ушёл — не помнил. В его голове были факты, но не воспоминания. Ни картинок, ни запахов, ни звуков.

Впрочем, это пустяк. Нет никаких поводов тревожиться. И рассказывать это Кейлусу, естественно, тоже незачем. Ни к чему волновать его подобной…

Клаустур, певший рождаемой музыкой, вдруг заставил его замереть на пороге.

Одна музыкальная фраза показалась Тиму странно, до боли знакомой. Нет, он слышал не её — Кейлус ведь сочинял, и Тим никак не мог слышать это раньше, — но что-то очень похожее. Эта щемящая интонация, напоминавшая скорее низкое пение струн — Кейлус любил имитировать в сочинениях для клаустура звучание оркестра; эта печаль, и тоска, и томление, и…

В его ушах внезапно всплыл обрывок мелодии, которая действительно извлекалась из струн. Где-то. Когда-то. Странное, немного механическое, немного неживое звучание.

А потом голова взорвалась жгучей, всепоглощающей болью, утащившей Тиммира Лейда в жадную черноту.


* * *

Ева долго смотрела на открытый виолончельный футляр. Расстегнув липучки ремешка, который Герберт невесть каким образом догадался застегнуть вокруг шейки, достала инструмент — и правда целёхонький. Положив себе на колени, как больного ребёнка, погладила пальцами деку, убедившись, что на ней не осталось никаких следов поломки.

Когда, вернув Дерозе в футляр, она подняла взгляд на Герберта, то чувствовала, как глаза жгут холодные слёзы.

Всё-таки достучалась…

— Я не знал, где должно быть это, — добавил некромант, протягивая ей подставку. — Мэт сказал, её вставляют под струны. Даже если так, сам я делать это побоялся.

Мэт, значит…

Ева взяла у него из рук кусок кленового дерева, обточенный до маленькой детали с плавными изгибами изящных завитков. Посмотрела на вырезанное в центре сердечко, словно выражавшее взаимные чувства инструмента к хозяйке.

Отложив подставку на покрывало, рядом с планшетом, встала.

И, спрыгнув с кровати, кинулась Герберту на шею.

— Спасибо! — стискивая его в судорожных объятиях, выпалила она. — Боже, спасибо тебе! Я… ты не представляешь, что это… как это для меня…

Герберт отпихнул её так резко и бесцеремонно, словно опасался ножа в спину.

— Боги, уймись! Я просто ускорил то, что и так произошло бы. — Сердито и чопорно он оправил воротник рубашки, смятый её руками. — Надеюсь, при дворе ты не будешь давать своим эмоциям столь вульгарный выход?

Ева посмотрела на его лицо, холодность которого немного не вязалась с лёгким румянцем на вечно бледных щеках. Мирно кивнув, вновь повернулась к Дерозе.

— Можно мне в зал, где мы тренируемся? — сунув подставку в карман штанов и вновь застегнув липучки вокруг грифа, она лихорадочно двинула молнии, застёгивая футляр. — И мне будет нужен стул! Или кресло. Поможешь? Мне очень нужно поиграть! — скороговоркой добавила она, предугадывая ответный скептицизм. — Я так соскучилась, и давно не занималась, и в первый раз держу инструмент в руках после поломки, и… Хотя ладно, ты можешь просто выйти, я буду здесь, — снова добавила она, подумав и передумав. — Там акустика лучше, было бы совсем как в концертном зале, но, может, в комнате на первый раз будет даже…

— Иди в зал, — произнёс некромант устало. — Когда придёшь, кресло будет там.

Совершенно ошалело моргнул, когда ликующая Ева, закинув футляр за спину, в пробеге чмокнула его в щёку — и проводил девушку взглядом, когда она побежала по хорошо знакомому пути.

Свет вспыхнул, когда она вошла, окутав её полутьмой. Кресло и правда ждало посреди зала — то самое, в котором Герберт когда-то дожидался её пробуждения после ванны. Футляр лёг рядом: опустевший, наконец отпустивший своего драгоценного обитателя для того, чего тот так долго ждал. Смычок — такой настоящий, такой тёплый в своей лаковой деревянной шелковистости — в пальцы. Дерозе, когда Ева отрегулировала высоту шпиля, занял законное место между коленками, которые не дрожали лишь потому, что посмертное волнение несколько отличалось от прижизненного.

Приладить на место подставку, привести в порядок ослабшие струны и подтянуть строй — убедившись, что звучание осталось прежним — много времени не заняло.

По привычке отерев о штаны не потеющие ладони, Ева вскинула смычок.

Холодные руки, слишком долго не касавшиеся инструмента, слушались неохотно, но это было неважно. Как будто раньше не выходила на сцену с ледяными от волнения руками. Важным было лишь до боли знакомое ощущение струн под подушечками пальцев, чутко и нежно отзывающихся в ответ. Смычок гладит виолончель, пальцы скользят из одной позиции в другую, звуки взмывают к сводам зала, и вот ты уже не играешь, не извлекаешь ноты — существуешь музыкой, живёшь ею. И ты — уже не ты, а звуки, рождаемые под твоим смычком, продолжение инструмента, простое вместилище души, из которой льются облекшиеся в мелодию чувства; льются в виолончель через тело, руки, пальцы, а оттуда — в воздух, в небо, в мир…

Она играла. Одну вещь за другой, всё, что могла вспомнить, не обращая внимания на срывы, лишь изредка переигрывая совсем неудавшиеся места. Мешая Рахманинова с Coldplay, Шуберта с One Republic, Элгара с Apocalyptica — всё, что учила, всё, что играла на концертах или в переходе, куда они с однокурсниками время от времени заныривали подзаработать. Музыка накрывала её с головой, превращая в часть себя, в мелодию и гармонии; вместе с музыкой её душа смеялась, как беспечный ребёнок, рыдала, как покинутая возлюбленная, прощалась с кем-то, признавалась кому-то в любви. Музыка летела по залу волшебной вязью, колдовской песней, чистыми эмоциями, оплетая всё вокруг смычка невидимыми лозами, приковывавшими к месту, лишавшими возможности мыслить; и взгляд полуприкрытых Евиных глаз был устремлён в даль, ведомую ей одной, на губах стыла лёгкая, призрачная улыбка, точно в музыке ей открывалось то, что недоступно было всем остальным — а в лице, будто светящемся изнутри, проступало нереальное, абсолютное счастье.

Счастье того, кто отдавал чему-то всего себя, до дна, до последней капельки, и ничуть не жалел об этом.

Она опустила смычок, лишь когда поняла, что напоена музыкой до дна, что жажда, терзавшая её так долго, наконец утолена. Прикрыв глаза, зачем-то глубоко, полной грудью вдохнула и выдохнула — пусть даже в том не было нужды; вскинув голову, наконец прояснившимся взором, ещё светившимся отблесками пьянящей радости, оглядела зал.

И увидела Герберта.

Он стоял у двери. Прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. С бесстрастным, абсолютно непроницаемым ликом.

И долго он там?..

— Ты слушал, — обвиняюще и сердито сказала Ева.

— Слушал, — подтвердил Герберт.

Он говорил, казалось, тише, чем когда-либо. Лишь акустика зала без труда доносила голос до её ушей.

— Так незаметно вошёл?

— Просто ты не заметила. Кажется, ты бы и падения замка сейчас не заметила, — добавил он — с намёком на улыбку, так странно смягчившей его голос и взгляд.

Рукой со смычком Ева заправила за уши выбившиеся волосы. Пытаясь, но не в силах сердиться.

Она ненавидела, когда её подслушивали. Ненавидела и заниматься при ком-то, и играть то, что не отработано до мелочей. Но на Герберта всерьёз злиться почему-то не могла. Возможно, потому что он всё равно ни черта не понимал — и промахов её не заметил бы. А, может, потому что ей странно и приятно было видеть эту непривычную мягкость в его глазах.

Делавшую их — наконец-то — живыми.

— Повезло тебе, — всё-таки буркнула она. — Не люблю, когда меня подслушивают.

— Да. Мне повезло.

В словах тоже скользнуло нечто непривычное. И очень, очень странное. Будто за звуками пряталось двойное дно.

— И что думаешь? — поколебавшись, всё-таки спросила Ева.

Герберт, помолчав, отвернулся.

— Тебе знать ни к чему.

Вот на это она почти обиделась. И почти расстроилась.

Хотя ладно — без «почти».

— Что, так плохо? — спрятав чувства за колючей небрежностью, бросила она.

Прежде, чем выскользнуть из зала, Герберт тихо рассмеялся. Совсем не насмешливо. Совсем не обидно.

И, наверное, ей лишь послышался отзвук печали и горечи в этом смешке.

— Иногда ты всё-таки такая глупая, — на прощание едва слышно донесла до неё полутьма: оставляя Еву наедине тишиной, Дерозе и недоумением.


ГЛАВА 19 Giocoso

Giocoso — весело, игриво, шутливо (муз.)


Когда на следующий день лиэр Совершенство соизволил пожаловать в замок Рейолей, Ева встречала его у ворот.

Встрече предшествовал длинный день. Который начался с традиционной тренировки, завершившейся немного нетрадиционным образом.

— Неплохо, — сухо подвёл черту Герберт, прогнав её по старым и новым заклинаниям. К усыпляющему они прибавили дезориентирующее и порождавшее галлюцинации, с которыми Ева справлялась уже вполне прилично, а щиты у неё и вовсе вычерчивались почти на автомате. — Что ж, до завтра.

Она недоумённо опустила руку, позволив волшебному смычку исчезнуть:

— До завтра?..

— С Мираклом я поговорю один. Если он захочет тебя видеть, я тебя позову, но не думаю, что придётся. Наши планы будут зависеть от его решения, и о них вполне можно поговорить с утра. Твоя любимая игрушка починена. — Он помолчал — и, отвернувшись, негромко закончил: — Полагаю, других причин коротать вечера в моём обществе у тебя нет.

А ведь правда, провожая глазами его спину, внезапно царапнувшую взгляд своей сутулостью, вдруг поняла Ева. Дерозе цел. Значит, ежевечерние встречи в гостиной окончены.

И встречаться теперь где-то, помимо этого зала, им вроде бы незачем.

Мысль была неожиданной. Ещё более неожиданным было душевное состояние, в которое Ева от неё пришла: смятение и растерянность, даже не позволившая ей злиться на то, что Герберт снова отстраняет её от участия в их общем деле. И Ева думала эту мысль, даже вернувшись в комнату и достав Дерозе — перерыв между тренировкой с Гербертом и уроком у Эльена она решила скоротать за занятиями музыкой. К чему и приступила, пусть даже на краю кровати с виолончелью сидеть было не слишком удобно.

Пытаясь отвлечься от смутного ощущения, что всё это как-то неправильно.

Встреча на тренировке, урок — и всё. А дальше — разбежались по разным углам и занялись своими делами. Как… соседи по коммуналке.

И венценосный сноб снова будет сидеть один, и этим вечером компанию ему составят лишь тараканы в его голове…

— Постарайся выразить свою благодарность не слишком цветасто, — пропел Мэт, проявляясь на кровати подле неё, пока Ева выводила смычком гаммы: недели без инструмента давали о себе знать, и форму требовалось восстанавливать грамотно и обстоятельно. — Предпочитаю одам лаконичность. Концентрат обычно лучше выражает суть.

— К сиропу это не относится. Люблю разбавленный, — не глядя на демона, поморщилась девушка. — Благодарность? Тебе?

— Без меня ты вряд ли получила бы своего любимца в первозданном виде. Твой принц, конечно, парень смышлёный, но с ремонтом виолончелей раньше не сталкивался.

— Он не мой, — машинально откликнулась Ева. Вспомнила кое-что, что подметила ещё вчера. — Так ты правда помог Герберту починить Дерозе. С какой стати?

— По доброте душевной, с чего же ещё?

— Начнём с того, что я сильно сомневаюсь, есть ли у тебя душа. Продолжим тем, что даже если она есть, доброта — последнее, что я стала бы там искать. — Ева старательно переиграла сорванное место: гаммы она легко могла играть одновременно с разговором, но не обращать внимания на расплату в виде периодических фальшивых нот — нет. — У тебя свой шкурный интерес. Признавайся.

— Я же говорил, что нашего малыша требуется подтолкнуть в нужном направлении. Подумал, вдруг это подтолкнёт, — ничуть не смутившись, изрёк демон беззаботно. — Милым личиком его не подкупить, но характером, душой, страстью… той же одержимостью своим делом, которую питает он сам…

Услышанное стоило Еве ещё одной гаммы, резавшей слух возмутительно фальшивыми диезами.

— И с чего ты ведёшь себя как сваха?

— Может, питаю слабость к романтическим мелодрамам.

Ну да. Так она и поверила.

— А, может, хотел бы, чтобы Герберт в меня влюбился, а ты потом сможешь веселиться, наблюдая за его мучениями, пока я буду изображать невесту его брата?

— Как ты можешь мнить меня таким жестоким?!

Краем глаза Ева заметила, как искренне Мэт всплеснул руками — и эта абсолютная, чистейшая, как бриллиант, искренность помогла ей окончательно утвердиться в своей догадке.

— Ну уж нет. Можешь не надеяться. Ни в кого я влюбляться не собираюсь. И Герберт тоже, — под аккомпанемент стремительных арпеджио уверенно добавила она.

Мэт рассмеялся. Тихим, безумным и довольно-таки гаденьким смешком, звеневшим в воздухе, даже когда его обладатель уже пропал, удовлетворённый произведённым эффектом.

— Говори за себя, златовласка, — прокатился в её голове шёпот из пустоты. — И даже тут попадёшь впросак.

Сердито фыркнув, Ева перешла с арпеджио на этюды. Впрочем, те этюды, что она использовала для разыгрывания, были заучены ею до автоматизма, и думать о своём совершенно не мешали.

Возможно, к худшему.

Вот и ещё довод в пользу того, что ежевечерние встречи стоит прекратить. Меньше всего на свете ей хотелось оправдывать ожидания демоноидной кляксы. И тешить её бесплатными представлениями. Разве не этого ты хотела, Ева? Никаких больше посягательств на твою личную территорию. Никакой возможности влипнуть в ту привязанность — пусть даже дружескую, — которой ты так боишься.

Вы оба боитесь.

…ты сама уже думала, что вы похожи, зашептало что-то внутри неё: мерзеньким голоском, до того напоминавшим Мэтовский, что Ева сочла бы это иллюзией, если б не знала, что голос этот точно принадлежит ей самой. И ты, если подумать, в этом плане ничем не лучше него. Просто он боится привязываться к кому-либо, а ты — только к нему.

— Даже если мы подружимся, нам всё равно скоро придётся распрощаться, — скользя смычком по струнам, наполняя комнату жемчужными ниточками бархатистых стремительных пассажей, вяло напомнила Ева. Зачем-то — вслух. Впрочем, она разговаривала сама с собой куда чаще, чем, наверное, это делают нормальные люди: в магазине её бормотания на мотив «Кола или не кола? Вот в чём вопрос» не раз заставляли окружающих как-то подозрительно на неё коситься. — И не потому, что я стану чьей-то там невестой. Лиэр Совершенство в качестве реального жениха меня совершенно не прельщает, а дружбе это в любом случае не мешает. Я хочу домой. И вернусь, как только мне представится возможность.

…что ж, твоя правда. Да и Герберта можно понять. Зачем вообще завязывать отношения, пусть даже только дружеские, если рано или поздно их пресечёт предательство или смерть? Он-то со смертью на «ты», ему ли не знать, что все однажды умрут. И по факту вы оба боитесь одного и того же: боли.

— Но я-то не боюсь подпускать людей к себе, — возразила она. — И дружить. И любить. Не морожусь ото всех окружающих.

…одно и то же, Ева, одно и то же. Только ты измеряешь в рамках месяцев, а он — целой жизни. Ты не желаешь подпускать близко к сердцу одного человека, с которым расстанешься — через месяц или два. Он не желает подпускать близко всех людей, с которыми расстанется — через тридцать или пятьдесят лет.

— Что за бред, — снова фыркнула Ева. — Валар моргулис, всё тлен? По его логике людям вообще не стоит ни влюбляться, ни дружить.

…а по твоей?

Она вспомнила сутулую спину уходящего Герберта — в сутулости которой читалась тихая, бесконечно одинокая обречённость, — и струна взвизгнула под пальцами, сорвав очередной пассаж в невразумительное захлёбывающееся нечто.

Вынудив Еву опустить смычок.

…«полагаю, других причин коротать вечера в моём обществе у тебя нет»…

Да. Если сейчас она бросит венценосного сноба наедине со своими тараканами, если лишит его возможности обрести друга, в котором он нуждается — то будет ничем не лучше него. Бросит не потому, что он ей неприятен, ибо неприятным (будь с собой честна, Ева) она его давно уже не считала: вредным, нелюдимым, травмированным — но не неприятным. Бросит из страха или нежелания оправдывать чьи-то ожидания, до которых ей не должно быть никакого дела.

Это действительно неправильно. А Ева не любила, когда что-то было неправильно. Особенно — когда люди поступали неправильно.

Особенно когда неправильно поступала она сама.

Какое-то время она сидела, думая над тем, что поможет ей поступить правильно. Затем, осенённая одной мыслью, улыбнулась.

Следующий час она занималась со спокойной душой. И к моменту, когда пришёл Эльен, уже сидела за планшетом, готовясь к операции под кодовым названием «Спасти рядового Герберта» (ну или «растопить некроманта Герберта» — хотя бы потому, что наследник престола вряд ли служил бы рядовым).

Вернее, готовясь к подготовительной фазе.

— Эльен, — завидев призрака, Ева сходу молитвенно сложила ладошки, — не сочтите, что я отлыниваю от занятий, но у меня тут возникла одна идея, на воплощение которой мне понадобится время. И ваша помощь.

Тот непонимающе замер. Впрочем, ненадолго.

— Уверен, лиоретта, — секунду спустя отозвался Эльен, чуть улыбнувшись, — лишь неоспоримо важные дела могли бы заставить столь трудолюбивое и прилежное создание, как вы, попросить меня… отменить наш урок? Как я понимаю.

— Да. Именно. — Она заговорщицки приложила палец к губам. — И не говорите Герберту. Это сюрприз. Для него.

— Для него?

Ева вкратце изложила план. И, как и полагала, получила в ответ радость, заискрившуюся в светлых призрачных глазах, и заверения, что ей предоставят всё необходимое в нужное время. Включая, естественно, и само время. В конце концов, у Эльена в операции «растопить некроманта Герберта» был свой личный интерес, а в своё время милый призрак сам подводил Еву к мысли об эмоциональном кочегаре.

А ведь именно им она сейчас и работает. Кочегаром. Тем, кем когда-то решительно отказалась быть.

Чёрт.

Ева старалась не думать об этом, пока проводила подготовку к операции. И когда, завершив её, спустилась в сад, чтобы переброситься словечком с лиэром Совершенство, если тот всё же решит заявиться — раз уж Герберт не желал её присутствия на встрече. Ибо, что бы некромант там себе ни думал, Ева не собиралась вступать даже в фиктивные отношения с человеком, которого совершенно не знает.

Она успела дважды обойти сад и вдоволь погулять туда-сюда у ворот, когда те сами собой распахнулись, пропуская гостя.

— А, лиоретта! — увидев её, Миракл поклонился; в голосе его скользнуло нечто, похожее на приятное удивление. — Решили отобрать у Эльена его работу?

— Решила познакомиться поближе со своим женихом, — присев в реверансе, откликнулась Ева, глядя, как створки ворот медленно смыкаются за его спиной. Подтверждать, что она действительно сговорилась с Эльеном, чтобы тот не выполнил свои прямые обязанности и не вышел встречать дорогого гостя, она не стала. — Раз вы здесь, полагаю, вопрос нашей помолвки уже решён.

Приблизившись, Миракл галантно подал ей руку:

— Лишь если вы того хотите.

— Неужели? — максимально саркастично пропела Ева, позволив подхватить себя под локоток.

— Я понимаю, что вы зависите от Уэрта. Даже если он не отдаёт вам приказов, не в ваших интересах… портить с ним отношения. Но поверьте, я не хочу использовать вас вопреки вашему желанию. Не хочу и не буду.

Она лишь хмыкнула, вышагивая рядом с ним по дороге к замку, освещая их общий путь смычком.

— Что означает ваше имя, лиэр?

Если Миракл и удивился вопросу, который ей давно хотелось задать, то ничем этого не выдал.

— Кажется, «удивительный».

— Тоже претенциозно, — оценила Ева. — Но всё же не так, как наш перевод.

— В вашем мире есть подобное имя?

— Слово. Оно переводится как «чудо». Вам подходит, кстати.

— Судя по вашему тону, это не комплимент.

— Вам решать.

Тот рассмеялся — явно скорее забавляющийся, чем задетый.

— Любопытный у вас Дар, лиоретта, — произнёс Миракл, глядя на сияющий смычок. — А где же обещанный Лоурэн огненный меч?

— Лежит в моей спальне. Гном из Потусторонья сделал его для меня.

— Так ваши прелестные цепкие ручки даже до гномов дотянулись? Однако, — в голосе лиэра Совершенство скользнуло даже одобрение. — Не совсем то, чего я ожидал. С другой стороны, неожиданности — это прекрасно.

— Тогда, полагаю, предложение Уэрта должно было привести вас в восторг.

Её спутник чуть шевельнул кистью, поудобнее перехватывая её руку.

— Скажите, — неожиданно — и неожиданно серьёзно — произнёс Миракл, пока они медленно поднимались по широкой дороге к замку, — Уэрт всё ещё хочет призвать Жнеца?

Надо же. Значит, о гениальном плане Герберта осведомлены не только они с королевой.

— А, так вы об этом знаете.

— Знаю. И очень этому не рад.

— Боитесь, что в таком случае возникнут проблемы с конкурентом?

— Боюсь, что в таком случае у меня больше не будет брата, — в словах скользнула внезапная печаль. — А Уэрт остаётся мне братом, несмотря ни на что.

Ева покосилась на его лицо, на котором плясали тенями лазурные отсветы волшебной воды. Очень задумчивое. Очень сумрачное.

Очень подобающее случаю — как, впрочем, и ответ.

— Какая забота. Только вот почему у меня ощущение, что вы всегда играете роль?

— Я игрок по натуре. Но не сейчас. — Внезапно остановившись, Миракл встал перед ней, преграждая путь. — Раз уж нам предстоит… стать довольно близкими людьми, лиоретта, давайте договоримся. Я откровенен с вами — в пределах того, что вам нужно знать. Вы откровенны со мной.

Без смущения встретив его прямой взгляд, держа смычок между ними на манер свечи, Ева с сомнением осведомилась:

— С чего это?

— Лучший способ заставить человека избавиться от маски — это снять свою. Учитывая, какое дело мы собираемся провернуть совместными усилиями, маски неуместны.

— Но это дело само по себе сплошная маска. Которую мы будем носить для всех окружающих, кроме нескольких избранных персон. Не думаете же вы, что я в самом деле собираюсь за вас замуж?

— Равно как я не собираюсь связывать жизнь с незнакомкой, которую пока имел счастье видеть всего дважды. Не могу сказать, что не верю в любовь с первого взгляда, но меня она пока обходила стороной, и при всех ваших неоспоримых достоинствах исключением вы не являетесь. Однако мы будет действовать заодно, а вопрос доверия к тем, кто по тем или иным обстоятельствам находится со мной рядом, для меня стоит довольно остро. — Придерживая её за локоть, Миракл мягко и неотрывно вглядывался в её лицо. — Я должен вам доверять.

— А могу ли я доверять вам? — справедливо возразила Ева, оценив, как тонко он избегает темы её немножко неживого состояния. — К тому же, кажется, вы вообще не особо склонны к доверию. Даже к тем, кто никогда бы вас не предал.

Игра теней не скрыла, как на этих словах помрачнело его лицо.

— Уэрт предал меня. Я знаю это. — Резким, каким-то танцевальным в своём изяществе поворотом вернувшись на место подле неё, Миракл вновь повёл девушку к замку. — Если он солгал вам, что не делал этого — значит, он ещё больший трус, чем я думал.

Перед следующим вопросом Ева поколебалась. Очень серьёзно поколебалась. Потому что, по-хорошему, вопрос этот ей следовало задавать Герберту, в словах которого она может быть хоть немножко уверена.

С другой стороны, всегда полезно выслушать версии обеих сторон. И если уж они заговорили о доверии…

— Скажите, лиэр, что между вами произошло? Между вами и Гербертом? Раз мы… решили быть откровенными.

Какое-то время ответное молчание нарушал лишь звук их шагов, приглушённых тлеющей листвой.

— Из-за него погиб мой отец, — наконец откликнулся Миракл.

Ева, в глубине души уже нафантазировавшая себе трагическую (и, если подумать, удручающе банальную) историю с неподеленной девушкой, крепче сжала дрогнувший в пальцах смычок.

— Мне жаль, — искренне произнесла она миг спустя. — А подробнее?

— Мой отец был старшим братом Айрес. — Миракл завёл рассказ так спокойно, будто решил поведать некий интересный исторический случай. Не знай Ева семейное древо Тибелей, уточнение было бы в тему, но прерывать повествование нетерпеливым «я знаю» она не решилась. — Покойный король, наш с Уэртом дед, выбрал наследницей престола её. Мой отец стал Советником по экономике.

— Его это уязвило, полагаю.

— Не стану отрицать. С другой стороны, в начале правления Айрес все сходились на том, что она и правда достойна трона больше других. Поэтому мой отец не стал плести заговоры. Решил лучше воспитать сына так, чтобы из того в своё время вышел достойный король. — В паузе ударами метронома прошуршали три мерных шага: Ева невольно подстроилась под его походку, так, что шаги их звучали в унисон. — Когда нам с Уэртом было по шестнадцать лет, отец вскрыл одно очень неприятное дело. Преступление, в котором были замешаны многие из самых верхов… воровство колоссальных масштабов, тянувшее за собой серию убийств. Которое замалчивалось самой королевой. Но отец не мог молчать. Он хотел предать дело огласке, хотел, чтобы полетели головы тех, кто не должен был стоять у власти.

— А они бы полетели? — восхищаясь честностью покойного Советника (и поражаясь его наивности — по крайней мере по меркам привычных ей реалий), поинтересовалась Ева.

— Тогда Айрес ещё не относилась к возмущениям в народе так, как сейчас. Тогда она скорее предпочла бы замять скандал, покарав хотя бы часть виновных, чем упекать в тюрьмы возмущённую толпу. Хотя тайные аресты недовольных ею начались как раз в те годы… потому я и испугался. — Миракл отстранённо смотрел на замок, медленно наползавший на них чёрными стенами, размеченными клеточками светлых окон. — Отец собрал все необходимые доказательства. Документы, которые держал в тайнике, очень надёжно спрятанном. Но я случайно его нашёл. Я, шестнадцатилетний дурак, осознавший, против кого мой отец собирается выступить, и испугавшийся за него. Веривший, что есть на свете один человек, которому я могу доверять, как самому себе. — Ева ощутила, как напряглась рука, лежавшая под её рукой. — Я рассказал Уэрту о тайнике. О том, что в нём обнаружил. Просто не знал, что мне делать. Хотел посоветоваться — поговорить мне с отцом или молчать, уговорить отказаться от своей затеи или помочь ему… А на следующий день отец не вернулся домой с монетного двора. Больше я его не видел. По официальной версии его похитили враги короны, но когда я заглянул в тайник, тот оказался пуст. Документы пропали вместе с отцом. — Он выдал это просто, буднично, как и всё до того. — Вместе с проблемами для Айрес.

Будничность придала рассказу особенно гнетущее впечатление. Куда большее, чем если бы он цедил слова сквозь зубы. Или мужественно сдерживал прорывавшиеся в голосе слёзы. Впрочем, Миракл Тибель не походил на человека, который позволяет кому-то видеть свои слёзы: такие, как он, идут по жизни смеясь.

Даже когда под ногами битые стёкла.

— И вы уверены, что именно Уэрт выдал ваш секрет? — наконец вымолвила Ева. — Ваш отец мог сам рассказать кому-то. К нему могли приставить шпиона.

— Я прочёл это в его глазах при следующей встрече. Вину. Что бы он теперь ни говорил. И когда я спросил, он ли это, он не ответил, — Миракл говорил мягко, без гнева, явно погасшего давным-давно. — Этого в качестве ответа мне вполне хватило.

Переступая порог замка, проходя в гостеприимно приоткрывшиеся двери, Ева помедлила с продолжением разговора. Думая и вспоминая.

Нет. Не похож Герберт на предателя. Не похож. И про то, что вины за ним нет, он говорил слишком уверенно для виновного человека.

Но прежде, чем помимо эмоционального кочегара поработать ещё и адвокатом, ей как минимум нужно выслушать версию обвиняемого.

— Вы поэтому хотите свергнуть Айрес? — решив пока не развивать тему, произнесла она, выпуская из пальцев ненужный больше смычок. — Из-за отца?

— Не только. Не в первую очередь, — после секундных раздумий поправился Миракл, пока они пересекали освещённый замковый холл. — Я не отрицаю, что когда-то она была прекрасным правителем. Без неё Керфи сейчас не был бы страной, с которой считаются. Но теперь Айрес делает то, что нельзя оправдать самыми великими устремлениями. И я даже не о войне, которой она так жаждет. — На сей раз улыбка юноши вышла пугающе кривой. — Если бы вы побывали в подвалах столичной тюрьмы, вы бы сами всё поняли. Впрочем, лучше вам там не бывать.

— А вы туда наведывались?

— Нет, к счастью. Но туда наведывались те, с кем я знаком. И там, полагаю, закончил свои дни мой отец, — это Миракл тоже произнёс пугающе спокойно. — В подвалах Кмитсверской Королевской тюрьмы работает Охрана Народного Покоя. Так их называют официально.

— А неофициально?

— Просто Охрана. С большой буквы. Или, как их прозвали в народе, Упокоители. Они забирают всех, кто тайно исчезает среди ночи. Или дня. Тех, кто затевает заговоры против короны. Или просто высказывает крамольные мысли. Необязательно публично. — Миракл неторопливо поднимался по ступенькам, подлаживаясь под темп её шагов. — Надеюсь, мы с вами избежим визита в их вотчину… особенно вы.

— В моём нынешнем состоянии мне трудно причинить боль, — вспомнив встречу с «коршунами», пожала плечами Ева. — Тех, кто захочет меня пытать, ждёт неприятный сюрприз.

— В подвалах Кмитсверской тюрьмы распоряжается не только Охрана. Там часто бывают и учёные… маги, целители, некроманты. Очень заинтересованные в продвижении магической науки. Очень преданные нашей доброй королеве. Очень благодарные ей за то, что им предоставляют такой прекрасный материал для опытов… включая те, что предусматривают, к примеру, вскрытие заживо. Полагаю, ваша персона их заинтересовала бы куда больше моей.

Пусть Ева никогда не видела лабораторию для магических опытов на людях, но в подкинутой воображением картинке она не сильно отличалась от анатомического театра. Особенно количеством разложенных на столах очень острых и очень жутких инструментов.

И крови.

— Это… недопустимо, — сформулировала Ева: не содрогнувшись лишь потому, что сейчас от представленного её не могло пронять холодом.

— Зато за правление Айрес отрасли целительной и боевой магии продвинулись вперёд дальше, чем за минувший до неё век. Как и некромантии. Жаль только, дети, которым в школах уже преподают открытия, сделанные в тех подвалах, не подозревают о цене, которая за ними стоит. — Твёрдая рука уверенно поддержала её, когда Ева чуть запнулась о следующую ступеньку. — Я понимаю, что двигает Айрес. Она искренне желает блага своему королевству. Своему народу — той его части, что предана ей. Но у всего должен быть предел, и величие страны не должно строиться на костях её граждан. Чужих, впрочем, тоже. Айрес в какой-то миг об этом забыла… или, может, никогда не забывала — просто сдерживалась до момента.

Когда пауза затянулась, на очередном повороте лестничного пролёта Миракл заглянул в её лицо; Ева не знала, что он там увидел, но это явно поведало о мрачности её мыслей яснее всяких слов.

— Прошу прощения, — мягко произнёс он. — Я ушёл от темы слишком далеко, а прогулка в этих далях способна испортить настроение кому угодно. — Отвернувшись, он помолчал пару секунд, явно отматывая нить разговора к относительно светлому моменту. — Возвращаясь к Уэрту… я всё же надеюсь, что ему хватит ума умерить гордыню. Отказаться от своей безумной затеи.

— А вы бы на его месте отказались? — тихо заметила Ева.

К её удивлению, Миракл кивнул.

— Я не лучший пример для подражания. Но хотя бы в борьбе с гордыней могу таковым послужить.

— Так вы гордец?

— Был таковым… на арене. Одно время. Затем повзрослел и понял, в чём главное удовольствие игры. В самой игре. Уэрт в кабинете, верно? — Миракл сам уверенно свернул на нужный этаж, увлекая Еву за собой. — Как только я перестал думать о кубках и начал просто наслаждаться тем, что делаю, кубки сами посыпались мне в руки. Всегда нужно помнить об этом… зачем ты делаешь то, что делаешь. Не ради славы, не ради наград — ради удовольствия. И только люди, которые любят то, что делают, могут добиться чего-то настоящего. Быть по-настоящему счастливыми.

Ева кивнула, немножко даже удивлённая резонансом их мыслей.

— И игра в короля, стало быть, вам тоже нравится, — наконец поняв о Миракле Тибеле кое-что очень важное, подытожила она.

— Меньше, чем арена. Цена ошибки слишком высока. И проигрыш будет равен чьей-то смерти, причём моя меня волнует далеко не в первую очередь. Но да, мне это нравится.

— Не слишком ли легкомысленный подход к правлению?

— Хороший правитель обязан быть игроком, лиоретта. Всё правление — те же шахматы. — На миг Ева удивилась, что в Керфи есть шахматы, но затем сообразила, что магический переводчик наверняка просто обозначил таким образом похожую местную игру. — Сплошные комбинации, ходы, чтение противника. Просчитать последствия каждого решения, каждого поступка и противодействий, которые он встретит. Только противником при благополучных обстоятельствах являются не те, кого нужно убить или низвергнуть, а те, с кем нужно договориться. А ещё бедность, болезни, необразованность, произвол и прочие неприятные явления.

— А приз за победу — власть?

— Власть — всегда бремя. Те, кто считает её призом, лишь недалёкие алчные глупцы. И трон — не трофей, потому что настоящая игра начинается в момент, когда ты на него садишься. — Отпуская её руку подле дверей кабинета Герберта, Миракл вновь чуть улыбнулся. — Нет, призом будут люди, которые всплакнут о своём короле, когда я умру. А ещё свобода и довольство людей под моей властью. Тем, в какой стране они живут. Тем, как они живут.

Ева вновь кивнула. На сей раз задумчиво.

Человек, для которого власть — не желанный приз, а бремя. Который привык достигать того, чего хочет — но не любыми доступными средствами; который играет без легкомыслия, который осознаёт всю ответственность своей задачи и желает выполнить её наилучшим образом…

Что ж, главное, чтобы слова его в итоге не разошлись с делом.

— И каков вердикт? — следя за её лицом, спросил Миракл весело.

Ева вопросительно вскинула брови.

— Вы хотели познакомиться со мной поближе. Узнать получше. — В углах губ лиэра Совершенство вновь проявилась улыбка. — Теперь вы знаете капельку больше.

— Но ещё слишком мало, чтобы можно было всерьёз судить.

— Разве не этим вы сейчас занимаетесь? — заметил он с пугающей проницательностью. — Мне порой приходилось выносить суждение о человеке по куда более кратким разговорам. И куда менее информативным. Рискните.

Некоторое время Ева молчала, созерцая его гладкое и очень симпатичное лицо: они оба спокойно выдерживали чужой взгляд.

— Я думаю, из вас может выйти хороший король, лиэр, — наконец негромко и честно ответила она.

В ответ Миракл, прижав руку к сердцу, слегка поклонился: словно артист, благодарящий за аплодисменты.

— Приятно слышать.

Он снова улыбался. Но эта улыбка, в отличие от тех, что она видела на его губах в прошлый раз, казалась вполне искренней.

Ева следила, как брат Герберта берётся за дверную ручку.

Колеблясь.

— И какое же суждение после двух разговоров вы вынесли обо мне? — всё-таки уточнила она.

Когда Миракл оглянулся, в ореховых глазах плескалась лукавинка; и Ева поняла, что он ждал вопроса.

— Я думаю, из вас может выйти хорошая королева, лиоретта.

Шире улыбнувшись тому, что проявилось в её лице, Миракл попрощался учтивым наклоном головы.

— А вот теперь ты опоздал, — ещё услышала Ева голос Герберта, прежде чем дверь в кабинет закрылась, оставляя братьев наедине.


ГЛАВА 20 Con calore

Con calore — с жаром, тепло (муз.)


Долго встреча не продлилась. Вскоре Миракл с Гербертом уже покидали комнату.

Вид Евы, уютно устроившейся на широком каменном подоконнике, обняв руками колени, явно привёл обоих в некоторое замешательство.

— Только не говори, что пыталась подслушивать, — изрёк некромант.

— Нет, — мирно откликнулась она. — Просто ждала, пока вы закончите.

Братья переглянулись — и Ева впервые поняла, что, не считая контрастной разницы окраса, они очень похожи.

— Иди, — глядя на Миракла, произнёс Герберт. — Увидимся. — Дождался, пока брат с привычной улыбкой откланяется им обоим — и, когда тот отошёл по коридору достаточно далеко, шагнул к окну. — Ну и зачем ты отобрала у Эльена его прямые обязанности?

— Хотела пообщаться с человеком, чью невесту мне предстоит разыгрывать, зачем же ещё? — Ева спустила ноги с подоконника, сев на краю. — Раз уж ты не желал моего присутствия на встрече, решила встретиться сама. До неё.

— И о чём вы говорили?

— Да так, о разном, — уклончиво ответила она, подметив невыразительность его голоса, за которой Герберт явно старательно скрывал что-то ещё. — А на чём договорились вы?

— Миракл согласен разыграть «весь этот фарс», если согласишься ты. А ещё испросил у меня возможность приходить сюда. Хочет узнать тебя получше.

— Я надеюсь, за этой формулировкой не кроется ничего, что обычно за ней скрывают?

— Кто знает, — откликнулся Герберт с той же невыразительностью. — Но будет странно, если счастливая пара станет вести себя, словно незнакомцы. Вы должны привыкнуть друг к другу, прежде чем разыгрывать обручённых. Во всяком случае, Миракл обосновал свою просьбу так, и я с ним согласен.

Ева поболтала ногами в воздухе, искренне надеясь, что обоснование было правдивым.

— Тебе не кажется, что это всё-таки как-то… неправильно? — спросила она с лёгким сомнением. — Мы подгоняем происходящее под пророчество. Что ни говори, вряд ли Лоурэн подразумевала это.

— Как только пророчество становится известным, знание о нём уже меняет всё. А мы сейчас восстанавливаем то, что разрушила Айрес, — уверенно ответил некромант. — Полагаю, твоё убийство перечеркнуло естественный ход событий, если он и предусматривался. При других обстоятельствах Миракл вполне мог оказаться первым, кого бы ты встретила в Керфи. Лес, в котором тебя выкинула прореха, неподалёку от его особняка. Он приютил бы тебя в своём доме вместо меня. — Герберт помолчал. — Полагаю, при таком раскладе вы бы быстро с ним поладили.

Глядя в его лицо, по которому разливалось почти мертвенное спокойствие, Ева решительно спрыгнула на пол:

— Вообще-то я ждала тебя.

— Зачем? Что-то случилось?

В вопросе прозвучало настороженное недоумение. Которое окончательно убедило Еву в том, что она всё делает правильно.

Ему действительно даже в голову не могло прийти, что он может быть ей нужен. Зачем-то помимо уроков, дел, помощи, меркантильных интересов. И если сейчас ему сказать «давай посидим, поболтаем» — он не поймёт. И не сможет.

Впрочем, Ева этого и не планировала.

— Понимаешь, дома я привыкла смотреть… движущиеся картинки. Вместе с сестрой. А тут пробовала смотреть их одна, но поняла, что в одиночестве мне это делать очень неуютно. — Снизу вверх глядя в льдистые глаза, Ева молитвенно сложила ладошки, надеясь, что голос её звучит достаточно жалобно. — Ты побудешь со мной?

Ошалелость, промелькнувшая в его взгляде, стала лучшей наградой её актёрскому мастерству.

— Это поддержит здоровье моей психики, — очень серьёзно добавила Ева. — А со здоровой психикой моё обучение… и всё остальное… будет куда продуктивнее. Сам понимаешь. — Она прижала сомкнутые ладони к губам. — Ну пожалуйста, ты мне очень этим поможешь!

Следующие секунды она наблюдала за спектром сменяющихся эмоций в его лице, пробивших отстранённость, за которой он так старался закрыться. Недоверие, сменившее ошалелость. Подозрение. Затем что-то, похожее на понимание.

Затем что-то, похожее на печаль.

Герберт разомкнул губы, глотнул воздуха для ответа — и не ответил. Опустив взгляд с её ресниц на её щёки, вновь собрался что-то сказать — и не сказал.

Прикрыв глаза, он выдохнул так, будто собрался прыгать в пропасть.

— Ладно, — после долгих колебаний произнёс Герберт. И по интонации Ева поняла: сперва он собирался ответить совсем не это. — Побуду.

Без лишних слов ухватив его за руку, она торжествующе повлекла некроманта в комнату.

— Ложись рядом, — велела она, закрыв дверь и завалившись на аккуратно застеленную кровать, в изножье которой уже ждал планшет. — Ну или садись, но так, чтобы видеть экран. Хотя лежать удобнее.

Герберт посмотрел на неё. На постель. На планшет, вспыхнувший пёстрым глянцем экрана, пока Ева химичила сразу с двумя плеерами.

Затем на низкий столик, который Эльен услужливо поставил рядом с кроватью. Где ждало то, что Ева просила у призрака ещё днём — а вечером, пока братья вели приватную беседу, велела принести в свою спальню.

— Это что? — изучая большую глиняную кружку и керамическую миску, вкусное содержимое в которую навалили с горкой, осведомился некромант.

— Чай. То есть фейр, который ваш местный чай. И печенье. — Лёжа на животе, Ева безмятежно болтала согнутыми в коленях ногами. — Эльен сделал, я его попросила.

— Я знаю, что это. Зачем оно здесь?

— На время просмотра обязательно нужен чай. И печенье, — назидательно возвестила девушка. — Без этого совсем не то.

— Есть нужно в столовой, а не в постели.

— В том-то и кайф печенья в постели. То есть… удовольствие. — Она нетерпеливо повернула голову. — Послушай, считай это моим священным ритуалом. Боги аниме требуют, чтобы просмотр сопровождался поеданием и распиванием чего-нибудь вкусного. Поскольку я есть не могу, придётся это делать тебе.

— Боги аниме?

— Так называется то, что мы будем смотреть. Вид движущихся картинок. Аниме.

— У них есть боги?..

— И богини. Они могут показаться милыми, но на самом деле очень грозные. А ещё у них часто кошачьи уши и лисьи хвосты. — Ева непререкаемо указала на покрывало рядом с собой, туда, где Герберт без труда смог бы дотянуться до чая. — Иди уже сюда!

Он опустился на кровать так, точно под ним было стекло. И, естественно, сел, не лёг. А Ева понадеялась, что не ошиблась с выбором. Вещи в современном антураже сходу Герберт вряд ли оценит; «Игра Престолов» ему наверняка зашла бы, но на планшете у Евы был только последний сезон, от которого она уже то и дело плевалась ядом, и в отрыве от предыдущих он вряд ли будет понятен. Зато Ева ещё не встречала человека, которому не понравился бы «Ходячий замок», и уповала, что некромант не станет первым исключением.

В конце концов, не зря же она убила сегодня почти весь день, решая проблему с языковым барьером.

— Не пугайся, когда услышишь там мой голос, — на всякий случай предупредила Ева. — Придётся смотреть в моей озвучке, чтобы тебе было понятно. Надеюсь, ты мне простишь огрехи, я не профессиональный переводчик.

— Я рад, что ты считаешь меня дикарём, способным испугаться говорящего предмета, но в нашем отсталом магическом мире есть артефакты, запоминающие и воспроизводящие голоса. Не говоря уже о том, что ты далеко не первая пришелица из иномирья, а рассказывать о «чудесах» вашего мира твои предшественники не скупились, — заметил Герберт едко. — Что ещё за озвучка?

Тем лучше. Значит, поезда, самолёты, трамваи и бомбы на экране его тоже не удивят. И пусть за сегодня Ева посмотрит «Замок» уже второй раз (первый случился, пока она записывала перевод, зачитывая на диктофон мелькающие на экране субтитры — смотреть аниме в озвучке Ева не любила), но эту вещь она могла пересматривать бесконечно.

То, что эту самую вещь она давно уже знала наизусть, её не останавливало.

— Ты ведь не знаешь нашего языка. Я записала перевод на керфианский. Он будет звучать вместе с картинками. — Хвала планшету, который позволял включать два плеера одновременно. Ну и переводческой магии, которая позволила её речи в записи звучать на керфианском: прежде, чем записывать всё целиком, Ева сделала маленький кусочек начала, который протестировала на Эльене. — Только лучше не прерываться и не ставить на паузу, потому что синхронизировать всё это дело очень сложно… Готов? И печенье возьми!

Дождавшись его кивка, она щёлкнула на кнопку «play» в одном проигрывателе, чтобы тут же развернуть другой.

Паузы не понадобилось. Они ни разу не прервались. И этот просмотр вышел для Евы самым, наверное, странным из всех. Во-первых — из-за собственного голоса, звучавшего из динамиков. Во-вторых — из-за нервного чувства, которое всегда испытываешь, показывая кому-то любимый фильм: когда пытаешься посмотреть на хорошо знакомую вещь глазами того, кто сидит рядом, в процессе вдруг находя в ней миллион гипотетических недостатков и боясь, что её не оценят.

В-третьих — из-за самого факта, что она смотрит «Ходячий замок» на планшете в настоящем иномирном замке, пока рядом с ней на постели сидит и ест печенье принц-некромант.

Герберт не произнёс ни слова до самых финальных титров. И не смеялся, когда смеялась она. Но улыбку, которую Ева пару раз замечала на его лице, когда на него смотрела — обычную, тёплую, ни капли саркастичную, — она сочла хорошим признаком. Как и то, что к концу просмотра кружка почти опустела, а печенья в миске стало значительно меньше.

— Какая… милая сказочка, — прокомментировал Мэт под аккомпанемент чудесного музыкального завершения от Хисайси Дзёэ. Демон материализовался где-то на середине мультика, сделав просмотр ещё более странным; хорошо хоть не сыпал комментариями и попкорн не прихватил — просто завис над кроватью позади них, устроившись в воздухе по-турецки. — Правда, этот Кальцифер такой глупый. Влюблённых голубков обмануть проще простого, так что на его месте…

— Сгинь, — посоветовала Ева.

— Да с радостью, — на удивление безропотно отозвался тот, истаивая в прозрачность. Правда, безропотность компенсировалась в высшей степени скабрезной улыбкой. — Не буду вам мешать.

Ева сердито провела подушечкой пальца по тачпаду док-станции. Тот откликнулся не сразу: сказывалось то, что её руки были куда холоднее обычного.

— Должен признать, ваши представления о магии весьма правдоподобны. В большинстве случаев. Хотя демонов вы явно идеализируете, — небрежно изрёк некромант, когда Ева дважды щёлкнула на красный крестик в углу экрана. Рассеянно потянулся за очередным печеньем. — Этот Хаул такой фигляр… Чем-то напоминает Миракла.

— А, по-моему, тебя, — хмыкнула Ева, с облегчением наблюдая, как он жуёт, явно размышляя над увиденным. — Местами.

— Разве только внешне, — глотнув чаю, непреклонно откликнулся Герберт. — В начале. Немножко. — Касаясь губами кружки, он как-то странно усмехнулся; и главной странностью было ребячество, которое Ева не привыкла видеть в его лице. — Но Софи точно вылитая ты.

— Да? — протянула она в искреннем удивлении.

— Такая же угрожающая доброта ко всему вокруг. — Сделав последний глоток, Герберт почти поморщился. — И обезоруживающее нахальство.

Глядя, как старательно он разыгрывает недовольство её персоной, Ева невольно рассмеялась.

— Так тебе понравилось?

Некромант аккуратно отставил пустую кружку на стол.

— Хорошая сказка. — Похвала вышла сдержанной, но — Ева поняла по голосу — вполне искренней. — Айрес тоже не мешало бы её посмотреть. — Выпрямившись, Герберт уставился куда-то в угол комнаты. — Хотя не думаю, что даже такая хорошая сказка заставила бы её передумать. И не развязывать войну.

Думая над тем, чем лучше поддержать разговор, Ева наблюдала, как его застывший было взгляд оживает, скользя по знакомым предметам. Вновь замирает, дойдя до футляра с Дерозе.

— Знаешь… в нашем мире ведь тоже есть музыка, — изрёк Герберт. — И места, где ей обучают. Академия Музыкальных Чар, к примеру.

Закрыв планшет на манер ноутбука, Ева заинтересованно села рядом с ним:

— Академия Музыкальных Чар?..

— Королевская Академия Музыкальных Чар и Боевых Искусств. Там учат людей с таким даром, как у тебя. Это в столице Лигитрина, и там же есть и обычная консерватория… для простых музыкантов. — Его тон был почти небрежным, будто он сообщал что-то совершенно неважное. — Туда в своё время поступил мой дядя. Думаю, ты тоже могла бы там учиться. Если бы захотела.

Куда же в волшебном мире без магической академии… Правда, этот жанр Ева как раз не особо жаловала. Может, потому что в её родном колледже директор был очень милым, но пожилым мужчиной лет эдак за шестьдесят, так что Еве никогда и в голову не пришло бы делать объектом своих романтических грёз брутального ректора. Но в музыкальном обрамлении идея академии звучала довольно интересно. Даже привлекательно.

По крайней мере, побывать в этой Академии Ева определённо не отказалась бы.

— Твой дядя? — вдруг осознала она. — Кейлус?

— Да. Он сочиняет музыку. На досуге.

Информация была неожиданной. Впрочем, на отношение Евы к дражайшему лиэру Кейлусу она никак не повлияла. Гитлер в своё время тоже писал акварели — довольно посредственные.

— И он учился в консерватории? Не в магической академии?

— Он некромант и лишён стихийного Дара. В Академию путь ему был закрыт. Да он и не особо стремился.

— Так он тоже некромант?

— Слабенький. Очень. И способностями своими почти не пользуется.

Ева вспомнила мальчишку, которого несколько дней поймала в саду. Поймала, чтобы отпустить.

Нервно сцепила ладони.

— Но, Герберт… если Кейлус учился там, рядом с музыкальной Академией… вдруг он знает о том гипнозе, которым пользуюсь я?

Судя по тому, как посмотрел на неё Герберт, он прекрасно понял, к чему она ведёт. И мысль не была для него в новинку.

Это немного успокаивало.

— Даже если он поймёт, что на мальчишку наложили блок, он не станет рисковать его жизнью, пытаясь его взломать, — интонацию окрасило терпение, и на сей раз — не обидное: это было не терпение, замешанное на раздражении от чужой глупости, а терпение, с каким утешают испуганных детей. — Если всё-таки рискнёт, скорее всего, мы узнаем о скоропостижной кончине его секретаря. Не факт, что даже тогда он что-то выяснит, но мы будем начеку. — Некромант вновь отвернулся, уставившись не то в угол, не то на футляр. — Впрочем, мы и так начеку.

Ева кивнула. Как ни странно, действительно вполне успокоенная; в конце концов, в ментальных блоках и мотивах своего дядюшки Герберт точно разбирался получше неё.

— Сыграешь как-нибудь мне?

Вопрос прозвучал так тихо, что Ева с трудом его расслышала. И, даже расслышав, не сразу решилась поверить в то, что расслышала. А особенно в то, как это было произнесено.

Чтобы Гербеуэрт тир Рейоль кого-то просил…

— Мне понравилось… то, что играла твоя сестра. То, что играла ты. — Герберт смотрел в сторону так старательно, будто за его спиной она снова разоблачалась для очередной процедуры в ванной. — Как играла.

Ева видела его руки, лежавшие на коленях. Напрягшиеся так, что пястные кости прочертили тыльную сторону ладони тремя чёткими выступающими линиями, сходившимися и пропадавшими ближе к запястью.

И сама не понимала, почему его слова — несравнимые в своей простоте с иными цветастыми комплиментами и хвалебными одами, что она выслушивала за свою музыкальную жизнь — заставили её так смутиться.

— Сыграю. Обязательно. — Опомнившись, что она и сама сжимает одну ладонь другой почти до синяков, Ева заставила себя ослабить пальцы. — А ты… посмотришь со мной завтра ещё что-нибудь? Только если тебе понравилось, конечно.

— Да. Конечно. — Герберт сидел вполоборота, но ей всё равно видно было, как он облизнул и сжал губы. — Ева…

— Да?

Он всё-таки повернулся. И посмотрел так, что ей стало не по себе. Нет, не страшно — просто очень захотелось в свою очередь отвести глаза.

Потому что Еве не нравилось то, что она почувствовала под этим взглядом.

— Я… знаю, что со мной нелегко. — Он заговорил так мягко, так деликатно, будто касаясь дыханием огонька умирающей свечи, что ей почему-то вдруг захотелось плакать. — Я делал и говорил тебе то, что не должен был говорить и делать. Я несносен порой, я не умею вести себя, как обычный…нормальный… человек. Я так долго был один, что забыл, что такое дружба, близость… всё остальное. Но я попытаюсь вспомнить. Если ты правда этого хочешь.

Она долго думала, что на это ответить. Это была опасная территория, на которую она, откровенно говоря, не собиралась заходить. Делать и говорить о том, что делаешь — совершенно разные вещи.

В данном случае первое было проще второго.

— Я просто не хочу, чтобы всё сводилось исключительно к общему делу. У нас, — наконец сказала она. — И я давно тебя простила. За всё. Если честно, на тебя вообще трудно обижаться… если узнать получше.

Он склонил голову. Всматриваясь в её глаза так, словно на дне зрачков надеялся различить тот ответ, которого — Ева вдруг поняла — не знала даже она сама.

Ответ, чего же она всё-таки от него хочет.

— Спасибо, — в свою очередь сказал он. — За всё.

Они смотрели друг на друга. Впервые — без улыбки, без ёрничанья, без попытки переглядеть, что-то доказать, в чём-то убедить. Смотрели, пока Герберт вновь не отвернулся.

На сей раз — чтобы встать.

— Тебе нужно принять ванну, — почти устало произнёс он, медленно выпрямляясь, опершись на столбик кровати: видимо, успел слегка отсидеть ноги. — Я отдам распоряжения. Приходи… чуть позже.

Когда он вышел, Ева зачем-то взяла в руки пустую кружку. Повертела в пальцах, глядя, как на дне весело перекатываются капли голубого напитка.

Что ж, операция проведена успешно. Возможно, даже слишком. Впрочем, с чего она так смутилась? Герберт не сделал и не сказал ничего, что выходило бы за рамки крепнущей симпатии. Исключительно дружеской, разумеется. Как и она.

И, наверное, Еве лишь послышалось за звуком затворяющейся двери, сопроводившей его уход, судорожное бормочущее «боги, что я творю».


* * *

Когда Тим открыл глаза, первым, что он увидел, был Кейлус, дремавший в кресле подле постели.

Впрочем, когда юноша привстал на локте, тот немедленно приподнял тяжёлые, пушившиеся длинными ресницами веки.

— Лежи, — велел Кейлус с интонацией, заставившей Тима немедленно подчиниться. Потёр костяшками пальцев глаза, затем, уже кончиками — виски. — Как же ты меня напугал.

Тим мутным взглядом оглядел собственным спальню, пытаясь вспомнить, как сюда попал и что этому предшествовало.

— Что… произошло?

— Ты ничего не помнишь? — морщась (за время сна тело успело затечь), Кейлус сел поудобнее. — Ты выходил из гостиной. Потом схватился за голову и упал. У тебя было… что-то вроде припадка. — В его глазах Тим видел воспоминания, всколыхнувшиеся в памяти на этих словах, и эти воспоминания явно были не самыми приятными. — В конце концов ты затих и просто уснул. Пролежал почти сутки. Целитель сказал, физически ты здоров. Никаких следов яда, болезни или проклятий. — Мужчина подался вперёд, пристально вглядываясь в его бледное лицо. — Что случилось?

Перед глазами Тима наконец всплыл дверной порог. Последнее, что он видел, прежде чем упасть. А в ушах…

— Я… что-то вспомнил. — Он облизнул пересохшие губы, чувствуя мерзкий медный привкус во рту. — Когда ты сочинял. Мелодию… похожую.

Под недоумённым взглядом Кейлуса он судорожно сдвинул брови, пытаясь вспомнить больше, но в затылке тут же всплеснулась боль. Словно предупреждая: нет, Тиммир Лейд, даже не пытайся.

Не то будет куда хуже, чем сейчас.

— Не могу… вспомнить. — Он невольно прижал ладонь к месту, где жгуче пульсировала кровь. Тут же опустил: слабость давала о себе знать, реагируя дрожью даже на такое простое движение. — Я где-то слышал её, но не помню, где. И сейчас… тоже… больно.

— И ты потерял сознание от этого?

Тим кивнул. Почти плача — в равной степени от боли и осознания, насколько глупо всё это звучит.

Последнее, чего он ожидал, так это того, что лицо Кейлуса вдруг разгладит странное удовлетворение, точно он получил ответ на давно терзавший его вопрос.

— Мелодия, — медленно повторил он. — Музыка. — Он коротко выдохнул. Затем рассмеялся. — Ну конечно.

Тим слушал, как смех переходит в хохот. Не понимая, что послужило причиной подобного веселья, но подозревая, что его бессвязный бред сообщил нечто очень важное.

И лишь затем вспомнил, что в Лигитрине, в юности приютившем Кейлуса на самый, наверное, счастливый год его жизни, располагалась не только знаменитая на весь мир консерватория.

— Тебя загипнотизировали, — весело пояснил Кейлус наконец, подтверждая догадку. В мужском голосе ещё звучали отзвуки смеха. — И поставили блок. Неумелый, отсюда и такие последствия. Хотя, полагаю, если бы не удачное стечение обстоятельств, первый припадок случился бы куда позже. — Он рывком поднялся на ноги. — Ты точно не помнишь ничего подозрительного в саду Рейолей?

Тим покачал головой. Уже зная, что это, даже будучи правдой — во всяком случае, правдой, известной ему, — ничего не доказывает.

— Вы думаете, это… сделала она? — он следил, как Кейлус в явно приятном возбуждении меряет шагами комнату, сжимая сцепленные руки за спиной.

— Девчонка может владеть Даром, несвойственным для наших мест. Но хорошо знакомым мне. — В словах скользнуло предвкушение. — Гипноз — одна из основных разновидностей музыкальной магии. А с помощью гипноза легко можно поставить блок.

— Я… мог видеть её? Столкнуться с ней? А потом меня просто заставили об этом забыть?

— Да. — Замерев подле кровати так же резко, как до того поднялся, Кейлус уставился в стену, интересную разве что отсутствием на ней чего-либо интересного. Даже узоров на однотонных обоях. — Мог.

Тим следил за его лицом. И знал, о чём он думает. О том, что взломать блок в его голове — единственный способ заполучить действительно достоверную информацию. О том, какую цену чаще всего платят за попытку взломать ментальный блок. Может, и о том, готов ли он её заплатить.

Что ж, свой ответ на последний вопрос Тиммир Лейд знал совершенно точно.

— Кейл, — тихо проговорил он, — если это поможет найти её…

Кейлус опустился на край его постели, и выражение его лица заставило слова затихнуть в горле.

— Даже не думай. — Ладонь, пахнущая острой горечью лекарств, легла на его волосы; губы, пахнущие (так знакомо) сладкой прохладой пряных леденцов, легко коснулись его виска. — Не такой ценой. — Тонкие нервные пальцы музыканта в рассеянной задумчивости скользнули сквозь русые кудри Тима, спутанные после долгого болезненного сна. — У меня будет новое поручение для охотников за головами… пусть ищут в Шейне и его окрестностях кого-то, кто обращался к лекарю с жалобой на странные провалы в памяти. Или на травмы, полученные невесть каким образом. Или на припадки, подобные тому, что случился с тобой.

— Думаешь, она могла повстречаться с кем-то ещё? — спросил Тим со странной смесью облегчения и покорности тому, что в таком случае идти придётся по сложному пути.

— Весьма вероятно. И если девчонка разбрасывается неумелыми блоками, рано или поздно блок должен дать о себе знать. Даже без катализатора. Спровоцировать приступ.

— А если охотники никого не найдут?

— Тогда будем действовать наугад. Но я думаю, что найдут. В конце концов, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. — Кейлус улыбнулся, и висок Тима обжёг тихий и очень недобрый смешок. — А я достаточно хорошо знаю иномирных девочек, чтобы помнить, как они любят искать себе приключения.


ГЛАВА 21 Sul tasto

Sul tasto — буквально «на грифе»: указание исполнителю на струнном инструменте играть у грифа для извлечения более мягкого, прикрытого звука (муз.)


— А что всё-таки ты собираешься делать с драконом? — поинтересовалась Ева двумя вечерними посиделками позже, пока они, завершив просмотр «Унесённых призраками», пили фейр под Неоконченную симфонию Шуберта.

Вчера им пришлось заряжать планшет, потому что энергия и в батарейке, и в портативном аккумуляторе окончательно и бесповоротно закончилась. И Ева очень нервничала по этому поводу, но всё прошло вполне благополучно. Правда, вначале она пластиковой карточкой долго отковыривала у планшета крышку и сам аккумулятор, а затем Герберту пришлось довольно долго сидеть, удерживая электрическое поле вокруг прижатой к клеммам стальной проволочки; но Ева на пару с Дерозе скрасили его ожидание небольшим концертом, так что в итоге оба остались не в обиде. А наградой их усилиям послужила «Золушка» (фильм, который Ева нежно любила хотя бы за голубые глаза бывшего Робба Старка, сцену бала, которую она могла пересматривать бесконечно, и сногсшибательное платье, всегда заставлявшее её завистливо вздыхать). Герберт, правда, в пух и прах раскритиковал принца: мол, правитель из него аховый, раз предпочёл союзу с сильным государством брак по любви, тем самым обрекая страну на большие проблемы. Ибо «вера в добро разобраться с врагами и нищетой не поможет».

В ответ Ева добродушно посоветовала ему не бурчать. На что получила тоже вполне добродушное хмыканье.

Тогда же Герберт и вручил ей вторую кружку. Вчера, когда они устроились перед планшетом. Просто достал из пустоты полнёхонькую чашку, буднично пояснив, что это иллюзия. И поскольку от него принимать подобное подношение Ева не боялась, то наконец узнала, что фейр очень похож на зелёный чай с мелиссой — и очень даже вкусный.

Что ни говори, иллюзия у Герберта вышла чертовски правдоподобной. И вкусом, и запахом, и даже тем, как глиняные стенки чашки грели Евины холодные руки.

— Мы его убьём, — просто ответил некромант. — Думаю, где-то через неделю, как будешь готова.

Ева, не слишком воодушевлённая этим планом, уставилась на него.

— Убьём?..

— О чём это?

Казалось, её вопроса Герберт не услышал: подперев подбородок рукой, он смотрел на экран планшета, где метались цветные столбики эквалайзера. И лежал рядом (теперь, на третий вечер, уже лежал), даже как-то мечтательно полуприкрыв глаза, внимая светлой побочной партии.

— Симфония? — Ева сама призадумалась над ответом. С «Неоконченной» всё было не так просто. — А тебе как кажется?

Некромант обвёл пальцем край почти опустевшей кружки. И слушал, пока свет лиричной мелодии в конце экспозиции не уступил место вступительной теме-эпиграфу — гнетущей, мрачной и торжественной, как тяжёлая поступь судьбы, — чтобы затем, высоко над тревожным волнением скрипок, повторно запел главную партию печальный гобой.

— Человек и рок, — сказал он затем. — Любовь и смерть. Мечта и реальность. Их противопоставление. Их борьба. — Губы Герберта дрогнули в невесёлой усмешке. — Думаю, во всех случаях в конце победит не первое.

— Ты прав, — вспоминая минорный финал, признала Ева. Осмыслила всё, что он сказал, в применении к музыке, и даже как-то горделиво добавила: — Во всём, пожалуй.

За два вечера, которые по обоюдному желанию они завершали «музыкальной паузой», Ева уже успела установить — в глубине души венценосный сноб на удивление тонкий музыкальный ценитель, не пасовавший ни перед сложными хитросплетениями полифонии Баха, ни перед дерзкими гармониями позднего Бетховена. И что Рахманинова (и не только его, как сейчас он снова доказал) он действительно понимает.

И её игру оценил явно не потому, что к виолончели прилагалось её симпатичное личико.

— И как, по-твоему, мы убьём дракона? — всё-таки спросила Ева, терзаемая любопытством и не самыми хорошими предчувствиями.

— Отправимся в его логово. Вместе с Мираклом, мы уже обо всём договорились. Постараемся, чтобы финальный удар нанесла ты, но в крайнем случае, полагаю, пророчество не обидится, если он падёт от наших рук. Учитывая все обстоятельства. — Указательный палец некроманта рассеянно стучал по глине в такт музыке. — Затем я погружу его в стазис. В нужный момент подниму, и мы разыграем нападение на столицу и твою героическую победу. Всё просто.

На словах всё и правда звучало просто. Но поскольку Эльен успел поведать Еве кое-что о здешних драконах, она сильно сомневалась, что на практике всё выйдет именно так.

Тот самый дракон, которого ей предстояло победить, был одним из немногих представителей своего вида, ещё обитавших в Керфи. Он гнездился в заброшенном замке не столь далеко от Шейна (пара часов конным ходом), на пустынных землях, куда забредали разве что глупые заблудшие коровы да овцы — и откуда уже не возвращались. Сотню лет назад огнедышащая зверюга весьма досаждала людям периодическими налётами на города и деревни; когда же те всерьёз взялись за истребление его сородичей, дракон разумно счёл, что лучше поумерить свой пыл. С тех пор он и засел в замке, предпочитая поддерживать с людьми нечто вроде вооружённого нейтралитета. И поскольку он был одним из старейших и, соответственно, сильнейших, люди не горели особым желанием с ним воевать — все предыдущие попытки выкурить гигантскую ящерицу из её каменного гнезда заканчивались плачевно.

То есть горой рыцарей средней степени прожарки, законсервированных в собственных доспехах.

— Ты уверен, что в пророчестве всё же речь идёт о драконе? Эльен говорил, тот дракон сидит у себя в замке и никого особо не трогает… только скотом с пастбищ подкармливается. И то не слишком наглея.

— Не знаю больше ни одного претендента на роль страшного смертоносного чудища, обитающего на Шейнских землях и способного «явиться» до конца года.

— И ты думаешь, у нас троих получится его победить? — признавая правоту некроманта, хмуро заметила Ева. — Сам говорил, ни тебе, ни твоему отцу приструнить его не удавалось.

— Получится, — изрёк Герберт с обезоруживающей уверенностью. — В конце концов, иного выбора у нас нет. А в последний раз, когда мы с отцом отправились в те проклятые развалины, я был далеко не так силён, как сейчас. — Он сделал ещё один глоток. — И мы всё равно ушли оттуда живыми.

— Зачем вы вообще туда пошли? Если дракон не так уж досаждает… пока, по крайней мере…

— Дело принципа. И отец хотел устроить мне испытание. — Герберт отсутствующим взглядом смотрел в пространство, явно вспоминая дела давно минувших дней. — Мы даже солдат с собой брать не стали… во всяком случае, не в замок. Не хотели расплачиваться их жизнями. А дракона вполне можно победить даже в одиночку.

Ева вспомнила тот разговор с Эльеном, из которого узнала много интересного о своём чешуйчатом противнике. И драконах вообще.

«А они правда собирают себе огромную сокровищницу? — полюбопытствовала она, разглядывая гравюры в книге, которую призрак услужливо ей приволок. — В наших сказках драконы всегда спят на грудах золота…»

«В этом вы не ошиблись, — подтвердил её любезный учитель. — Как и во многом другом».

Ева изучила взглядом легендарное создание, запечатлённое на пожелтевшей странице. Четыре лапы, крылья, чешуя, цепочка шипов на спине и длинный хвост: типичный дракон, неотличимый от типичных человеческих представлений.

«Никогда не понимала, зачем им золото и драгоценности. Они же всё равно не могут их тратить».

«О, это весьма любопытный вопрос. И… поэтичный. — Эльен улыбнулся интересу в её глазах. — Видите ли, на самом деле драконы — величайшие ценители красоты в нашем мире. Как и гномы. Говорят, для них золото и камни поют, и в их блеске и мерцании они слышат мелодии, недоступные нам. Песня золота услаждает им слух… и золото они собирают, чтобы песня эта всегда звучала в их обители».

«И правда поэтично, — оценила удивлённая Ева. — Надо же… никогда не думала об этом в таком ключе».

«Люди в вашем мире многое поняли о магии и магических существах. На удивление многое. — В голосе призрака слышалось поощрительное ободрение, которым он не скупился делиться с ней с первого дня их знакомства. — Но кое-что можно понять и познать, лишь столкнувшись с этим».

Слушая трагический надрыв скрипок в разработке, Ева подумала, что дракон-эстет — не то существо, которое ей хотелось бы вульгарно и примитивно убить. Если честно, ей вообще никого убивать не хотелось, уж тем более подобное существо.

Особенно если вспомнить о наличии у этого существа громадных зубов, острых когтей и пламени, в сочетании с предыдущими двумя пунктами вполне способном превратить Еву в относительно аппетитный бифштекс.

— Герберт, ты не думал, что с драконом можно… договориться? Эльен рассказывал, они у вас вполне разумные. Пусть в людей и не превращаются.

— Сомневаюсь, что дракон согласится услужливо умереть на глазах у обитателей Айдена.

— Ему не обязательно умирать. Мы можем предложить ему устроить точно такой же спектакль, только с его участием. — Ева пожалела, что на планшете у неё не завалялось её обожаемого «Сердца дракона»: для наглядной демонстрации, что за договор способен заключить ушлый дракон с не менее ушлым рыцарем. — Смотри… Столица ведь стоит на берегу озера, правильно? Оно огромное, и в него впадает река. Я могу «победить» дракона так, чтобы он упал в озеро и вроде как утонул. Искать его на дне никто не будет, там очень глубоко, а он проплывёт под водой и…

— И куда денется потом? — с видом, воплощавшим собой почти кристаллизующуюся концентрацию скептицизма, уточнил Герберт.

— Попросим его покинуть свой замок. И улететь в горы. Думаю, если альтернативой будет смерть, он неохотно, но согласи…

— Не говори чепухи. Убить будет проще.

Тон некроманта ясно намекнул, что на сей раз возражения не принимаются. Впрочем, порой Ева вполне осознанно предпочитала не понимать намёков.

— Может, для начала хотя бы попробуем…

— И слышать не хочу. — Под величественное оркестровое тутти Герберт резко сел; остатки фейра в его чашке чуть не выплеснулись на покрывало. — Драконы — не те существа, с которыми можно договориться. Поверь. И я помню о твоей угрожающей доброте ко всему вокруг, и о страхе, который ты не можешь не испытывать при мысли о столкновении с подобным… существом. Но мы с Мираклом сможем тебя защитить. Ты и сама себя защитишь, надеюсь — не зря же я так гонял тебя с магическими щитами.

Прекрасно различив сердитость, которую он честно попытался спрятать за мягкостью, Ева поняла: на сей раз спорить действительно бесполезно. И это отнюдь не отменяло того, что ей ни капельки не хотелось решать проблему таким путём.

Хм…

— А щиты защитят меня от дракона? — прикидывая кое-что, уточнила она.

— Сквозь щиты не пробьётся ни его пламя, ни его пасть. До поры до времени, — не слишком утешительно добавил некромант. — Нагрузка на щит при атаке дракона будет колоссальной, твои силы быстро закончатся. Так что сражение лучше не затягивать. — Допив фейр под репризу, вновь разливающую в воздухе нежные переливы побочной партии, Герберт отставил пустую кружку. — Завтра у меня встреча с Айрес. Надеюсь, без меня ты времени зря терять не будешь.

— Да. Конечно. — Ева прикинула ещё кое-что. — И когда ты примерно вернёшься?

К чести Герберта, он оказался достаточно проницательным, чтобы не обмануться её абсолютно невинным тоном.

— С чего такой интерес?

— Просто хочу рассчитывать время. Мне же надо подготовить для просмотра что-нибудь ещё. — Ева посмотрела на него большим и очень честными глазами. — И можешь… оставить мне какой-нибудь артефакт, чтобы я могла связаться с тобой на расстоянии? Пока тебя не будет? Вдруг ещё один шпион твоего дядюшки пожалует, — добавила она настолько непринуждённо, насколько позволили актёрские способности. — Не хочу разбираться с ним без тебя.

— В прошлый раз тебя это не остановило. И время моего возвращения тебя не слишком интересовало.

— Это было до того, как мы… поладили.

Такой довод Герберту крыть было нечем. И когда подозрение в его взгляде растаяло, Ева ощутила лёгкий укол совести.

Ох, не хотелось ей манипулировать им после всего, чего она добилась с таким трудом. Не хотелось.

Но когда ей фактически не оставляют другого выхода…

— Ладно. Будет тебе артефакт. А вернусь я, полагаю, около шести. — Дослушав завершающие аккорды первой части симфонии, Герберт посмотрел на кружку в её руках. — Допила?

Ева с лёгким сожалением проследила, как исчезает из пальцев иллюзия обожжённой глины. Приятный прохладный привкус во рту — послевкусие фейра — пропал вместе с ней.

Если бы только они могли выпить